КОРОЛЬ вступил в Париж.

Под гром оваций он въехал в свою столицу. На улице Бравых Молодцов перед отелем Бове он остановился, развернул коня и несколько раз поприветствовал тех, кто собрался на балконах, ведь среди них были люди, с которыми его связывали самые искренние и теплые чувства: мать — королева Анна Австрийская, и кардинал Мазарини, крестный отец и наставник.

Проехала королева.

Молодая королева Мария-Терезия, испанская инфанта, которую Франция получила на Фазаньем острове как залог мира.

На колеснице, похожей на древнеримскую, она казалась совсем миниатюрной, но сверкала, как звезда, и возбужденная толпа встретила ее бурным ликованием.

Кареты Марии-Терезии и ее свиты замыкали блистательный и внушительный королевский кортеж.

С верхних этажей отеля Бове шумный поток довольных гостей устремился к пышно украшенным залам, куда слуги начали подавать угощение. Толпа гостей, первых лиц королевства, неспешно спускалась с этажа на этаж. Их лица светились радостью, а приветствия встречным знакомым и восхищенные, радостные восклицания сливались в неясный гул.

У подножия лестницы мадам де Бове, хозяйка дома, которую за глаза все по-прежнему называли Кривая Като, казалось, кого-то ждала. Когда на лестничной площадке появилась скромная компания пуатевенок вместе с Анжеликой, она громко произнесла своим хриплым голосом:

— Ну как? Нагляделись в свое удовольствие?

Раскрасневшись от возбуждения, они поблагодарили хозяйку дома.

— Прекрасно. Вон пирожные, идите угощайтесь.

Она сложила свой огромный веер и легонько ударила им Анжелику по плечу.

— А вы, красавица, пойдемте со мной.

Недоумевая, Анжелика последовала за госпожой де Бове через полные гостей залы. Наконец они очутились в маленьком пустом будуаре.

— Уф! — вздохнула хозяйка, обмахиваясь веером. — Не так-то просто найти здесь укромный уголок.

Она внимательно изучала Анжелику. Мадам де Бове была сильно накрашена и богато одета, но она держалась с простотой и добродушием, которые говорили о привычке жить рядом с вельможами и быть им полезной, заботясь об их комфорте.

— Полагаю, мы друг друга поймем, — заявила она через минуту, закончив разглядывать Анжелику. — Красавица моя, что вы скажете о просторном замке под Парижем, с дворецким, выездными лакеями, слугами и служанками, шестью каретами, конюшнями и о ста тысячах ливров ренты?

— И все это предлагают мне? — рассмеялась Анжелика.

— Вам.

— И кто же?

— Тот, кто желает вам блага.

— Сомневаюсь в этом. Но все же?

Собеседница наклонилась к ней с заговорщическим видом.

— Один богатый господин умирает от любви к вашим прекрасным глазам.

— Выслушайте меня, мадам, — произнесла Анжелика, прилагая все усилия, чтобы сохранить серьезный вид и не обидеть почтенную даму, — я в высшей степени признательна этому господину, кем бы он ни был, но боюсь, что моей наивностью хотят воспользоваться, делая столь по-королевски щедрое предложение. Этот господин плохо знает меня, полагая, что своими волшебными посулами сможет убедить меня ему принадлежать.

— Вы живете в Париже в таком достатке, что можете позволить себе пренебречь подобным предложением? Разрешите я напомню, что все ваше имущество опечатано и вы продали свои экипажи.

Ее единственный глаз, похожий на глаз маленькой хищной птицы, сверлил Анжелику.

— Вижу, вы хорошо осведомлены, мадам, но определенно я пока еще не намерена продавать свое тело.

— А кто вам об этом говорит, глупышка? — с внезапным раздражением процедила сквозь зубы Като.

— Мне показалось…

— Вот еще! Вы можете завести любовника, а можете и не заводить. Живите монашкой, если вам так угодно. Вас просят только об одном — принять это предложение.

— Но… что взамен? — спросила удивленная Анжелика.

Мадам де Бове подошла к ней еще ближе, положила веер и фамильярно взяла ее за обе руки.

— Ну, это совсем просто, — произнесла она урезонивающим тоном доброй бабушки. — Вы устраиваетесь в чудесном замке, выезжаете ко двору, бываете в Сен-Жермене[4], в Фонтенбло[5]. Не правда ли, вы с удовольствием будете участвовать в придворных праздниках, вам понравятся ухаживания, комплименты? Конечно, если хотите, вы можете по-прежнему называть себя мадам де Пейрак… Но, вероятно, вы подумаете о том, чтобы поменять имя. Например, мадам де Сансе… Так мило… Все будут любоваться вами и говорить: «Вот прекрасная мадам де Сансе». Хм… Заманчиво, не так ли?

— Но, в конце концов, — потеряла терпение Анжелика, — вы считаете, что я настолько глупа, что поверю, будто некий дворянин собирается осыпать меня богатством, ничего не требуя взамен?

— Тем не менее почти так дело и обстоит. Вас просят заниматься только своими нарядами, драгоценностями и думать о развлечениях. Неужели это так сложно для прелестной молодой особы? Вы понимаете, — настаивала она, чуть наклоняясь к Анжелике, — вы понимаете, о чем я?

Анжелика глядела в лицо собеседницы, которая старалась держаться дружелюбно, располагающе, но черная повязка на глазу, пусть даже атласная, придавала ее лицу вульгарное выражение и делала ее похожей на разбойницу.

— Вы меня понимаете? Не нужно больше ни о чем заботиться! Забудьте!

«От меня хотят, чтобы я забыла Жоффрея, — сказала себе Анжелика, — забыла, что я его жена, отказалась защищать его, стерла всякое воспоминание о нем, вычеркнула из своей жизни. Требуют, чтобы я замолчала, чтобы забыла…»

Перед ее мысленным взором возник ларец с ядом. Все из-за этой истории, она была сейчас почти уверена в этом, все началось из-за нее. Кому выгодно ее молчание? Людям, занимающим самые высокие государственные должности: господину Фуке, принцу Конде, — всем тем, чья измена, старательно забытая, столько лет покоится в сундучке из сандала.

Анжелика покачала головой, сохраняя полное хладнокровие.

— Сожалею, мадам, видимо, я не слишком умна, потому что решительно не понимаю, о чем вы говорите.

— А вы подумайте хорошенько, будьте паинькой, а потом сообщите мне свой ответ. Смотрите только, чтобы не было слишком поздно. Нескольких дней на размышление вам хватит, не правда ли? Милочка, не лучше ли принять предложение…

Она наклонилась к Анжелике и прошептала ей почти в самое ухо:

— …чем расстаться с жизнью?

— КАК вы полагаете, мэтр Дегре, с какой целью неизвестный господин предлагает мне замок и сто тысяч ливров ежегодной ренты?

— Черт возьми, — ответил адвокат, — с той же целью, с какой я сам предложил бы вам сто тысяч ливров.

Анжелика взглянула на Дегре, не понимая, что он имеет в виду, и вдруг покраснела под дерзким взглядом молодого человека. Прежде ей и в голову не приходило пристально разглядывать своего адвоката. С некоторым волнением она осознала, что под поношенной одеждой скрывается сильное, хорошо сложенное тело. Крупный нос и неровные зубы — конечно, не красавец, но у него довольно выразительное лицо. Мэтр Фалло как-то заметил, что уважаемым магистратом Дегре сможет стать только благодаря таланту и эрудиции. Он редко общался со своими коллегами, но зато шлялся по кабакам не меньше, чем в университетские годы. Именно поэтому ему, бывало, поручали дела, требующие расследований в местах столь подозрительных, что туда не рискнули бы ступить благопристойные господа из квартала Сен-Ландри из опасения погубить там свою душу.

— Нет-нет, — сказала Анжелика. — Это наверняка не то, о чем вы подумали. Я попробую поставить вопрос иначе: почему меня дважды пытались убить, ведь это еще более надежный способ принудить меня к молчанию?

Адвокат сразу помрачнел.

— Что же, именно этого я и опасался, — заявил он.

И, оставив прежнюю непринужденную позу, в которой он сидел на краю стола в маленьком кабинете прокурора Фалло, он с серьезным видом уселся напротив Анжелики.

— Мадам, — продолжал он, — возможно, я не тот представитель закона, который внушает вам доверие. Однако в данном случае я полагаю, что ваш уважаемый зять не так уж ошибся, рекомендовав вам обратиться ко мне, поскольку дело вашего мужа требует скорее навыков частного сыска, которыми волею судеб я и владею, чем скрупулезных знаний законодательства и тонкостей судебного делопроизводства. Но, откровенно говоря, у меня будет шанс распутать эту интригу, только если вы сообщите мне все, о чем вам известно, чтобы я мог ясно видеть картину. Короче говоря, есть вопрос, который мне не терпится вам задать…

Он поднялся, выглянул за дверь удостовериться, что их никто не подслушивает, отдернул занавеску, скрывавшую полки с папками, и, наконец, вернувшись к молодой женщине, вполголоса спросил:

— Что известно вам или вашему мужу, что могло бы испугать одного из влиятельнейших лиц королевства? Я имею в виду месье Фуке.

У Анжелики побелели даже губы. Она в полной растерянности уставилась на адвоката.

— Значит, я прав, вы что-то скрываете, — произнес Дегре. — Я как раз поджидаю известий от шпиона, которого подослал к Мазарини. А другой шпион навел меня на след некого слуги по имени Клеман Тоннель, который в свое время пристроился у принца Конде…

— И был дворецким у нас в Тулузе.

— Вот именно. Этот человек к тому же связан с месье Фуке и на самом деле работает только на него, время от времени получая, видимо, посредством шантажа, солидное вознаграждение от своего бывшего хозяина — принца Конде. Теперь следующий вопрос: кто передал вам роскошное предложение насчет замка и ренты?

— Мадам де Бове.

— Кривая Като!.. Тогда сомнений нет, в деле замешан Фуке. Он щедро платит старой мегере, чтобы выведать у нее все дворцовые тайны. Раньше она была на довольстве у Мазарини, но он оказался скупее суперинтенданта финансов. Добавлю, что я напал на след еще одного знатного вельможи, который поклялся погубить вас и вашего мужа.

— И кто же он?

— Месье, брат короля.

Анжелика воскликнула:

— Вы с ума сошли!

Молодой человек с недовольным видом поморщился.

— Думаете, я швырнул на ветер ваши полторы тысячи ливров? Может быть, я и похож на шута, мадам, но раз сведения, которые я добываю, стоят так дорого, то именно потому, что они достоверны. Ловушку в Лувре подстроил брат короля, это он пытался вас убить. Я выяснил это от наемника, напавшего на вашу служанку Марго, и мне понадобилось оплатить не меньше десяти пинт вина в «Красном петухе», чтобы вытянуть из него такое признание.

Анжелика провела рукой по лицу. Срывающимся голосом молодая женщина пересказала Дегре поразительный эпизод, свидетельницей которого она случайно оказалась в замке Плесси-Бельер много лет тому назад.

— Известно ли вам, как сложилась судьба вашего родственника, маркиза дю Плесси?

— Нет, не известно. Может быть, он в Париже или в армии.

— Фронда уже в прошлом, — задумчиво проговорил адвокат. — Но угли до сих пор тлеют, и достаточно одной искры, чтобы вновь раздуть пламя. Видимо, не так мало тех, кто все еще боится, как бы в один прекрасный день не всплыли неопровержимые свидетельства их былой измены.

Резким движением он смахнул со стола ворох бумаг и гусиных перьев.

— Итак, что мы имеем. Мадемуазель Анжелика де Сансе, то есть вы, подозревается в том, что ей известна некая опасная тайна. Принц или месье Фуке поручают своему слуге Клеману шпионить за вами, что он и проделывает долгие годы. Наконец, он убеждается в том, что подозрения не были беспочвенными: именно из-за вас исчез ларец, и его секрет известен только вам и вашему мужу. Тут наш слуга идет к Фуке и продает сведения за звонкую монету. И с этого момента ваша гибель — дело решенное. Все, кто живет на деньги суперинтенданта, все, кто боится их лишиться или оказаться в немилости, тайно объединяются против сеньора из Тулузы, ведь тот однажды может предстать перед королем и заявить: вот что мне известно! В Италии против вас, вероятно, использовали бы яд или кинжал. Но все знают, что граф де Пейрак к яду невосприимчив. Кроме того, французы предпочитают придавать подобного рода делам видимость законности. Нелепое обвинение, выдвинутое монсеньором де Фонтенаком, пришлось как нельзя кстати. Опасного дворянина попросту арестовывают под предлогом того, что он якобы занимается колдовством. Короля с легкостью вводят в заблуждение, разжигая в его душе зависть к чрезмерному богатству тулузского сеньора. И вот пожалуйста! За графом де Пейраком захлопнулись ворота Бастилии. Все смогли вздохнуть спокойно.

— Ну уж нет! — с яростью воскликнула Анжелика. — Я им не позволю спокойно вздохнуть. Я сделаю все возможное и невозможное, чтобы справедливость восторжествовала. И я сама расскажу королю, почему у нас столько врагов.

— Тс-с! — мгновенно перебил ее Дегре. — Не надо так горячиться. В ваших руках — бочонок с порохом, берегитесь! Если он взорвется, вас первую разнесет на куски. Кто поручится, что король или даже сам Мазарини не осведомлены обо всей этой истории?

— Но позвольте, — возразила Анжелика, — ведь именно они должны были пасть жертвами того заговора. Изменники собирались убить кардинала, а если получится, то и короля вместе с его маленьким братом.

— Понимаю, мадам, все понимаю, — произнес адвокат. И извиняющимся тоном продолжил:

— Я понимаю логику ваших рассуждений, мадам. Но интриги высшего света — это настоящее змеиное гнездо. Пытаясь разобраться в их хитросплетениях, мы рискуем расстаться с жизнью. Очень может быть, что Мазарини получил донесения через свою шпионскую сеть, которую он блестяще умеет раскидывать. Но с какой стати Мазарини должно волновать прошлое, если он оказался на вершине славы! Сегодня кардинал обсуждает с испанцами возвращение принца Конде. Не слишком подходящий момент, чтобы записывать еще одно старое преступление Конде в черный список, который только что с таким усердием вычищали! Господин кардинал предпочел остаться глухим. Хотят арестовать этого дворянина из Тулузы — на здоровье, пусть арестуют! Отличная идея. Король охотно следует советам господина кардинала, тем паче что богатство вашего супруга испортило ему настроение. Поставить свою подпись под приказом об аресте без суда и следствия и о заключении в Бастилию — просто детская игра для него…

— А брат короля?

— Брат короля? Ну, его и подавно не волнует, что когда он был еще ребенком, месье Фуке собирался его прикончить. Для Месье важно только настоящее, а сегодня его содержит именно месье Фуке. Осыпает его золотом, подыскивает фаворитов. Маленького Месье мать и брат никогда не баловали. Вот он и трясется, как бы кто не скомпрометировал его покровителя. Короче говоря, дело устроилось бы как нельзя лучше, не вмешайся в него вы. Все надеялись, что, лишившись поддержки мужа, вы исчезнете… тихо и незаметно… неважно куда. Это никого не интересует. Да и кому известна участь жен, чьи мужья оказались в немилости? У них хватает такта просто исчезнуть. Быть может, они уходят в монастырь. Быть может, меняют имя. И только вы не пожелали следовать заведенному порядку. Вы заявляете, что будете взывать к правосудию!.. Неслыханная дерзость, не правда ли? Тогда вас дважды попытались убить. И, в поисках выхода из тупика, Фуке сыграл роль демона-искусителя…

У Анжелики вырвался глубокий вздох.

— Что же делать, — прошептала она. — Куда ни взглянуть — кругом враги, всюду злобные, завистливые, ревнивые и недоверчивые взгляды, в которых сквозит угроза.

— Послушайте, может быть, пока ничего не потеряно, — сказал Дегре. — Фуке предлагает вам достойный способ выпутаться из этой истории. Состояния мужа вам не вернут, но, по крайней мере, вы не будете знать нужды. Чего еще вам нужно?

— Мне нужен мой муж! — подскочив от злости, воскликнула Анжелика.

Адвокат с иронией взглянул на нее.

— В самом деле, вы удивительное создание.

— А вы, вы — трус! Да вы просто трясетесь от страха, как и все остальные.

— Сказать по чести, для всех этих высокопоставленных особ жизнь несчастного клерка не стоит ломаного гроша.

— Ну и берегите ее, свою жалкую жизнь ценой в шесть су! Берегите ее, чтобы защищать бакалейщиков от обворовывающих их приказчиков или разгребать дрязги алчных наследников. Я не нуждаюсь больше в ваших услугах!

Он молча поднялся и медленно развернул какой-то исписанный лист бумаги.

— Вот перечень моих расходов. Взгляните, я ничего не присвоил.

— Мне безразлично, вор вы или честный человек.

— Тогда еще один совет.

— Я не нуждаюсь впредь в ваших советах. Я обращусь к моему зятю.

— Ваш зять отнюдь не горит желанием взяться за это дело. Он приютил вас и порекомендовал вам меня затем, чтобы, если все обойдется, приписать заслугу себе. А если нет, то он умоет руки, оправдываясь тем, что находится на службе у короля. Вот почему я повторяю вам: постарайтесь встретиться с королем.

Он низко поклонился, надел потрепанную фетровую шляпу и направился к двери, но тут же вернулся.

— Если я вам понадоблюсь, пошлите за мной в таверну «Три молотка», я бываю там каждый вечер.

Едва он вышел, Анжелике сразу же захотелось расплакаться. Она осталась совсем одна. Она чувствовала, как над головой со всех сторон собираются грозовые тучи: амбиции его преосвященства де Фонтенака, страхи Фуке и Конде, безразличие кардинала, а совсем рядом — настороженное выжидание зятя и сестры, готовых при малейшем признаке опасности выгнать ее из своего дома.

В передней Анжелика наткнулась на Ортанс, затянувшую белый передник на тощих боках. Дом пропитался ароматами земляничного и абрикосового варенья. Хорошие хозяйки всегда готовят его в сентябре. В доме прокурора такое важное и нелегкое дело вершилось среди огромных медных тазов и гор колотого сахара, обильно орошаемых слезами Барбы. Три дня все в доме шло кувырком.

Ортанс несла драгоценную сахарную голову, когда прямо ей под ноги из кухни выскочил Флоримон, яростно потрясая своей серебряной погремушкой с тремя колокольчиками и двумя хрусталиками.

Этого было достаточно, чтобы разразилась гроза.

— Мало того, что нас стеснили, мало того, что нас скомпрометировали, — взвизгнула Ортанс, — но я уже не могу заниматься делами в собственном доме, меня толкают, от этого звона вообще оглохнуть можно! У меня ужасная мигрень! А пока я погибаю от хлопот по дому, мадам изволит принимать адвоката или бегает по городу, делая вид, что пытается вызволить своего кошмарного мужа, о богатстве которого она так сожалеет.

— Не стоит так громко кричать, — сказала Анжелика. — Давай лучше я помогу тебе с вареньем. Я знаю отличные южные рецепты.

Ортанс, сжимая в руках сахарную голову, выпрямилась с величественным видом, под стать трагической актрисе.

— Никогда, — гневно воскликнула она, — я никогда не допущу, чтобы ты хоть пальцем коснулась пищи, которую я готовлю для своих детей и супруга! Я ни на минуту не забываю о том, что твой муж — приспешник дьявола, колдун, что он умеет делать яды. Очень может быть, что теперь и ты с ним заодно. Гастон переменился с тех пор, как ты здесь появилась.

— Твой муж? Да я на него даже не смотрю.

— Зато он смотрит на тебя куда больше, чем это позволяют приличия. Ты должна отдавать себе отчет в том, что твое присутствие здесь слишком затянулось. Ты говорила об одной ночи…

— Поверь мне, я делаю все возможное, чтобы разобраться в происходящем.

— Твои хлопоты приведут к тому, что ты привлечешь к себе внимание и тебя тоже арестуют.

— Честно говоря, порой я даже спрашиваю себя, а не лучше ли в тюрьме. По крайней мере, у меня было бы бесплатное жилье и я была бы избавлена от скандалов.

— Ты не соображаешь, о чем говоришь, милочка, — с насмешкой возразила Ортанс, — за это придется платить по десять су в день, и их потребуют как раз у меня, твоей единственной парижской родственницы.

— Не так уж разорительно. Куда меньше, чем я даю тебе. Не считая тех туалетов и драгоценностей, которые я тебе подарила.

— А с двумя детьми выйдет по тридцать су в день.

Анжелика устало вздохнула.

— Пойдем, Флоримон, — сказала она малышу. — Видишь, тетя Ортанс устала от тебя. Пары варенья затуманили ей голову, она заговаривается.

Ребенок поспешил к матери, звеня своей блестящей погремушкой. Тут уж Ортанс окончательно взбеленилась.

— Ничего себе погремушка! — завопила она. — У моих детей никогда не было ничего похожего. Жалуешься, что у тебя нет денег, а сама только что купила сыну дорогую игрушку.

— Но ему так ее хотелось. Да и не такая уж она дорогая. У ребенка сапожника точно такая же.

— Все знают, что простолюдины не умеют экономить. Они балуют детей, но не дают им никакого образования. Перед тем как покупать бесполезные вещи, вспомнила бы, что ты нищая, а у меня нет ни малейшего желания содержать тебя.

— Я и не прошу, — оборвала ее Анжелика. — Как только вернется Андижос, я перееду в гостиницу.

Ортанс пожала плечами и с презрительной жалостью рассмеялась.

— Решительно, ты еще глупее, чем я думала. Ты не имеешь понятия ни о законах, ни о том, как они исполняются. Он ничего тебе не привезет, твой маркиз д'Андижос.

Мрачное предсказание Ортанс сбылось почти сразу же.

Маркиз д'Андижос, едва появившись на пороге в сопровождении верного Куасси-Ба, тут же сообщил Анжелике, что все имущество в Тулузе опечатано. Ему удалось привезти только тысячу ливров, которые под большим секретом одолжили два крупных арендатора арестованного графа. Большая часть украшений Анжелики, золотая и серебряная посуда и почти все ценные вещи, имевшиеся в Отеле Веселой Науки, в том числе золотые и серебряные слитки, конфискованы и переданы в казну тулузского наместника, а частью увезены в Монпелье[6].

Андижос, казалось, испытывал замешательство. Обычные словоохотливость и добродушие оставили его, он то и дело украдкой озирался по сторонам. Кроме всего прочего, маркиз рассказал, что после ареста графа де Пейрака в Тулузе начались волнения. Ходили слухи, что во всем виноват архиепископ, и возле его дворца поднялся настоящий бунт. К Андижосу пришли капитулы и, ни много ни мало, просили его поднять восстание против власти короля. Маркизу с большим трудом удалось вырваться из Тулузы и уехать в Париж.

— Что же вы намерены теперь делать? — спросила Анжелика.

— Какое-то время побуду в Париже. Увы, мои средства, как и ваши, ограничены. Я продал старую ферму и голубятню. Может быть, мне удастся купить какую-нибудь должность при дворе…

В его акценте, прежде таком задорном, появилось что-то жалкое, словно приспущенное знамя. Анжелика почувствовала разочарование: это слишком походило на трусливую уловку.

«Ох уж эти южане! — подумала она. — Торжественные клятвы, звонкий смех! А когда приходит беда, фейерверк гаснет».

— Не хотелось бы компрометировать вас, — вслух произнесла она. — Благодарю за все ваши услуги, мессир д'Андижос. Желаю удачи при дворе.

Он молча поцеловал ей руку и с некоторым смущением удалился.

В прихожей прокурорского дома Анжелика разглядывала крашеную деревянную дверь. Сколько слуг графа де Пейрака вышли через нее, опустив от стыда глаза, но с чувством облегчения покидая свою хозяйку, оказавшуюся в немилости!

Куасси-Ба сидел на корточках подле ее ног. Она провела рукой по его волосам, и лицо великана озарилось детской улыбкой.

Тысяча ливров — это уже кое-что. Всю следующую ночь Анжелика строила планы отъезда из дома сестры, оставаться в котором стало для нее уже невыносимым. С собой она возьмет маленькую служанку из Беарна и Куасси-Ба. Им нужно будет найти какое-нибудь скромное жилье в Париже. Кроме того, у нее еще оставались кое-какие драгоценности и платье из золотой парчи. Сколько можно выручить за эти вещи?

Ребенок у нее в животе начинал уже шевелиться, но она почти не обращала на него внимания и не испытывала тех чувств, что во время первой беременности Флоримоном. Когда прошел первый порыв радости, она осознала, что появление второго малыша в такой момент будет едва ли не катастрофой. Но, в конце концов, не было смысла строить планы на будущее, нужно было собрать все свое мужество в настоящем.

Следующий день принес ей слабую надежду. Мадемуазель де Монпансье прислала пажа в великолепной светло-желтой ливрее, вышитой золотом и украшенной черным бархатом. Такой наряд впечатлил даже Ортанс.

Великая Мадемуазель пригласила Анжелику прийти в Лувр после полудня. Паж уточнил, что отныне Мадемуазель живет именно там, а не в Тюильри.

В назначенный час Анжелика, сгорая от нетерпения, перешла мост Нотр-Дам — к огромному разочарованию Куасси-Ба, который рассчитывал, что они пойдут по Новому мосту. Но Анжелике совсем не хотелось, чтобы к ней приставали торговцы и попрошайки.

Она собралась было одолжить у сестры кресло на колесиках, чтобы не погубить своего последнего роскошного туалета. Но, увидев холодное выражение ее лица, передумала.

В этот раз на Анжелике было двухцветное платье — оливковое с бледно-зеленым, не по сезону легкое. По улицам и набережным разгуливал влажный ветер, и она куталась в шелковую накидку сливового цвета.

Наконец они добрались до громады дворца, на крышах и куполах которого украшенные гербами дымовые трубы тянулись к облачному небу.

Анжелика прошла через внутренний двор и, поднявшись по огромной мраморной лестнице, оказалась у дверей апартаментов, которые, как ей сообщили, отныне принадлежали Мадемуазель. Когда она вновь увидела эти бесконечные коридоры, зловещие, несмотря на позолоченные кессонные потолки, расписанные цветами панели и драгоценные гобелены, она не смогла не содрогнуться от страха. Слишком много теней пряталось в укромных уголках, словно специально созданных для засады и нападения. В старом королевском дворце на каждом шагу вырастали призраки кровавой и страшной истории, хотя придворные молодого монарха и пытались привнести туда хотя бы немного веселья.

Месье де Префонтен сообщил Анжелике, что Мадемуазель находится в Большой галерее, у своего художника, и предложил проводить ее туда.

Он с серьезным видом шел рядом с молодой дамой. Это был не первой молодости мужчина, осторожный и осмотрительный. Великая Мадемуазель так ценила его советы, что королева-мать дважды отправляла беднягу в изгнание, чтобы досадить ей.

Анжелика, хотя и была погружена в свои собственные заботы, все же старалась поддерживать разговор и спросила его, каковы планы принцессы. Не собирается ли она вскоре переехать в Люксембургский дворец, как это предполагалось ранее?

Господин де Префонтен вздохнул. Мадемуазель пришла в голову мысль отдать приказ о ремонте своих апартаментов в Люксембургском дворце, хотя они и без того очень красивы и почти новые. Временно она поселилась в Лувре, не выдержав соседства во дворце Тюильри с Месье. С другой стороны, ведутся разговоры о свадьбе Месье и Генриетты Английской и о том, что молодая пара будет жить в Пале-Рояль, и потому Мадемуазель надеется вернуться в Тюильри.

«Лично я, мадам, — заключил господин де Префонтен, — не скрою от вас своего мнения по этому поводу: будь то Люксембургский дворец или Тюильри — это в любом случае лучше, чем Лувр».

И он доверительно склонился к ней:

— Что вы хотите, ведь мои дед и отец были протестантами. И меня почти до десяти лет воспитывали в традиции кальвинизма. Ничего не поделаешь — ни один гугенот не будет чувствовать себя в своей тарелке, проходя по коридорам Лувра. Конечно, много воды утекло с той страшной ночи, но иногда мне чудится, что на плитах алеет кровь, пролитая в день святого Варфоломея. Дед подробно рассказывал мне о той трагедии. Ему тогда было двадцать четыре года, и он чудом избежал гибели при избиении протестантов… Взгляните. Из этого окна король Карл IX стрелял из аркебузы по своим дворянам-гугенотам, которые пытались спастись, переплыв через Сену и добравшись до Пре-о-Клерк. Мой дед помнил Карла IX, бородатого великана, кричавшего в ярости: «Бей! Бей! Не щади никого!» Всю ночь в Лувре лилась кровь. Из всех окон выбрасывали трупы, во всех закоулках резали людей. Вы не гугенотка?

— Нет, месье.

— Тогда не знаю, зачем я вам рассказываю все это, — задумчиво произнес господин де Префонтен. — Сам я католик, но детские впечатления трудно изгнать из памяти. С тех пор как я поселился в Лувре, я плохо сплю по ночам. Я просыпаюсь, вскакиваю, мне слышится крик в коридоре: «Бей! Бей!» Меня преследует топот вельмож-протестантов, бегущих от своих убийц… Если вас интересует мое мнение, мадам, то я задаюсь вопросом, не водятся ли в Лувре призраки… кровавые призраки.

— Вам хорошо бы принять отвар успокаивающих трав, господин де Префонтен, — посоветовала Анжелика. Ей стало слишком не по себе от этих мрачных историй. Попытка убить ее, когда она чудом спаслась, но которая стоила Марго жизни, была еще слишком свежа в ее памяти, чтобы она могла спокойно воспринимать рассказанные господином де Префонтеном слова как игру больного воображения.

Убийство, насилие, измена — самые гнусные преступления притаились в недрах огромного дворца.

Вскоре Анжелика обнаружила, что находится в каком-то подвале под Большой галереей. Со времен Генриха IV эта часть Лувра предназначалась для художников и некоторых ремесленников.

Скульпторы, живописцы, часовщики, парфюмеры, гранильщики драгоценных камней, оружейники, выковывавшие стальные шпаги, самые искусные золотильщики, специалисты по насечке золотых и серебряных узоров, мастера, изготавливавшие музыкальные инструменты, научные приборы и гобелены, книгопечатники жили там со своими семьями за счет короля. За тяжелыми дверями лакированного дерева слышались удары молота по наковальне, щелканье станков, на которых ткали гобелены и «турецкие» ковры, глухой стук прессов в типографии.

Живописец, которому герцогиня де Монпансье заказала свой портрет, был родом из Голландии; высокий, с ясными голубыми глазами на розовом, как ветчина, лице и с русой бородой. Скромный и талантливый художник, Ван Оссель противостоял капризам придворных дам с помощью своего несокрушимого спокойствия и плохого знания французского языка. И хотя чаще всего вельможи обращались к нему на «ты», как это было принято в отношении слуг и ремесленников, он все же умел отстоять право на собственное мнение.

Так, он потребовал от Мадемуазель, чтобы одна ее грудь на портрете была обнажена, и это было правильное решение, ибо грудь была самой красивой частью тела этой женщины, противящейся брачным узам. А поскольку эта картина предположительно предназначалась очередному претенденту на руку герцогини, трудно не согласиться, что белоснежная, округлая и такая соблазнительная выпуклость будет удачным дополнением к ее приданому и великолепной родословной.

Мадемуазель, облаченная в темно-синий бархат с живописно изломанными складками, в жемчугах и драгоценностях, с розой в руках, улыбнулась Анжелике.

— Минуту, душенька, сейчас я буду в вашем распоряжении. Ван Оссель, может быть, хватит мучить меня?

Художник что-то пробурчал в бороду и для вида добавил на холсте к обнаженной груди, предмету своих особых стараний, несколько светлых мазков.

Пока горничная помогала Мадемуазель одеться, художник отдал кисти мальчику, должно быть своему сыну и подмастерью. Он внимательно оглядел Анжелику и сопровождающего ее Куасси-Ба. Наконец, он снял фетровую шляпу и низко поклонился.

— Мадам, не угодно ли вам, чтобы я написал ваш портрет? О, это было бы так красиво! Женщина, от которой исходит свет, и черный, как сажа, мавр. Солнце и ночь…

Анжелика с улыбкой отклонила предложение. Для этого был неподходящий момент. Но, может, когда-нибудь…

Она представила себе огромную картину, которую повесит в отеле квартала Сен-Поль, когда победительницей вернется туда с Жоффреем. Эта мысль придала молодой женщине мужества.

Когда они по галерее возвращались в апартаменты Мадемуазель, та взяла Анжелику под руку и несколько резко, со свойственной ей прямотой, перешла к делу:

— Дружочек, я так надеялась, что узнаю новости, позволяющие сообщить вам добрую весть, подтвердить, что арест вашего мужа — всего лишь недоразумение, вызванное наветами какого-то недоброжелательного придворного, старающегося выслужиться перед королем, или его оклеветал из мести один из просителей, которому граф де Пейрак отказал… Но теперь я начинаю опасаться, что дело гораздо сложнее и затянется на неопределенное время.

— Ваше Высочество, умоляю, расскажите, что вам удалось выяснить?

— Пойдемте ко мне, подальше от любопытных ушей.

Когда они уселись рядом на удобном канапе, Мадемуазель продолжила:

— По правде говоря, мне известно немного. Если не принимать во внимание обычные дворцовые сплетни, должна признаться, что меня больше всего беспокоит именно скудность полученных сведений. Люди ничего не знают или предпочитают ничего не знать.

После некоторого колебания она еще тише добавила:

— Вашего мужа обвиняют в колдовстве.

Чтобы не огорчать герцогиню, принимающую в ней такое искреннее участие, Анжелика воздержалась от признания, что это ей уже известно.

— Это само по себе не так страшно, — продолжала мадемуазель де Монпансье, — все можно было бы уладить, если бы ваш муж предстал в качестве обвиняемого перед церковным судом, как того требует предъявленное ему обвинение. Не скрою, церковники порой раздражают меня и кажутся чрезмерно властолюбивыми, однако нельзя отказать им в том, что в вопросах правосудия они держатся достойно и разумно. Но серьезные опасения вызывает то обстоятельство, что, вопреки характеру обвинения, имеющего прямое отношение к церкви, дело вашего мужа передано в светский суд. И тут я не строю иллюзий. Если начнется слушание, в чем я не уверена, все будет зависеть только от состава суда.

— Ваше Высочество, вы хотите сказать, что на светском суде судьи пойдут на такой риск и проявят пристрастность?

— Смотря по тому, кто будет назначен.

— И кто их назначает?

— Король.

Взглянув на перепуганное лицо молодой женщины, герцогиня приподнялась и, погладив по плечу собеседницу, принялась ее успокаивать. Все будет хорошо, она уверена. Нужно только разобраться… Нельзя без веских оснований бросить в одиночную камеру столь знатного дворянина, каким является граф де Пейрак. Она обстоятельно расспросила архиепископа Парижского, кардинала де Гонди[7], бывшего участника Фронды, не слишком расположенного к его преосвященству архиепископу Тулузскому, де Фонтенаку.

От этого кардинала, которого никак нельзя заподозрить в снисходительности к своему влиятельному сопернику из Лангедока, герцогиня выяснила, что, по всей видимости, архиепископ Тулузский первым предъявил графу обвинение в колдовстве, но позже под действием каких-то неведомых сил отказался от своего иска в пользу королевского суда.

— Тулузский архиепископ на самом деле не хотел заходить так далеко, он лично не верит в колдовство, во всяком случае, в отношении вашего мужа, и удовлетворился бы тем, чтобы церковный суд или парламент Тулузы вынесли графу порицание. Но у него «отняли» обвиняемого, прислав заранее заготовленный королевский указ об аресте.

Затем Мадемуазель рассказала, что благодаря своим связям она окончательно убедилась в том, что передаче дела Жоффрея де Пейрака в тулузский парламент воспрепятствовал некий могущественный вельможа.

— Я услышала это из уст самого мессира де Массно, почтенного члена лангедокского парламента, которого только что по какому-то странному поводу вызвали в Париж, и он спрашивает себя, не связано ли это с делом вашего мужа.

— Массно? — в задумчивости переспросила Анжелика.

В ее памяти молнией вспыхнула картина воспоминаний: краснолицый господин в бантах на пыльной дороге в Сальсинь, размахивающий тростью и выкрикивающий угрозы дерзкому графу де Пейраку: «Я поставлю в известность монсеньора герцога Орлеанского, наместника Лангедока… и Королевский совет!»

— О Господи! — прошептала она. — Это же враг моего мужа…

— Я лично беседовала с этим магистратом, — сказала герцогиня де Монпансье. — Хотя по происхождению он не дворянин, мне он показался откровенным и достойным человеком. Он опасается, что его назначат судьей на процессе графа де Пейрака как раз из-за ссоры, о которой всем известно. Он говорит, что взаимные оскорбления, которые могут вырваться на знойной дороге, не имеют отношения к делам правосудия и ему будет крайне неприятно, если его вынудят участвовать в заказном процессе.

Из всего сказанного Анжелика извлекла только одно слово: «процесс». Мадемуазель де Монпансье скорчила гримасу, отнюдь не украсившую ее.

— Значит, все-таки возможность проведения процесса рассматривается? Адвокат, к которому я обращалась, считает, что начать процесс было бы уже достижением, особенно если дело будет передано на рассмотрение парижского парламента. Об этом свидетельствует и присутствие Массно, он ведь тоже член парламента.

— Видите ли, девочка моя, я и сама искушена в крючкотворстве законников и тоже хорошо знаю, что из себя представляют судейские. Можете поверить мне на слово, суд ничем не поможет вашему мужу, потому что все эти парламентарии чем-то обязаны Фуке, нынешнему суперинтенданту финансов, и подчинятся его приказам, тем более что он — бывший председатель парижского парламента.

Анжелика вздрогнула. Фуке! Несмотря на ореол таинственности, все-таки промелькнула белка, украшающая герб автора этой интриги.

— Почему вы говорите о Фуке? — неуверенно спросила она. — Клянусь, мой муж не сделал ничего, что могло бы вызвать такую ненависть с его стороны. Он даже никогда его не видел!

Мадемуазель вновь покачала головой и продолжила:

— Лично у меня нет шпионов, которые следили бы за Фуке. Впрочем, это не в моих правилах, зато он этим известен. Еще мой покойный отец уверял, что в этом королевстве нельзя чувствовать себя в безопасности, не имея шпионов, которые повсюду роятся, как мухи, — заметила Мадемуазель, довольная этим сравнением. — Иначе ничего не добиться. Очень досадно с точки зрения интересов дела вашего мужа, но в окружении суперинтенданта у меня нет доверенных людей — ни мужчин, ни женщин. Но, насколько я поняла со слов Месье, которого, как видно, тоже содержит суперинтендант, ваш муж и вы знаете какую-то тайну, связанную с Фуке.

У Анжелики замерло сердце. Быть может, стоит во всем открыться высокой покровительнице? Искушение было велико, но она вовремя вспомнила, что герцогиня не отличается ни деликатностью, ни умением хранить секреты. Лучше подождать и посоветоваться с Дегре.

Молодая женщина вздохнула и, не глядя в глаза своей собеседнице, проговорила:

— Что могу я знать об этом могущественном вельможе, я даже никогда не была ему представлена. Припоминаю, что, когда я была ребенком, ходили в Пуату слухи о каком-то заговоре знатных особ, в котором были замешаны господин Фуке, принц Конде и другие высокопоставленные лица. А вскоре после этого началась Фронда. Даже эти слова было рискованно говорить Великой Мадемуазель. Но та не заметила недомолвки и рассказала, что ее отец тоже всю жизнь участвовал в заговорах.

— В этом заключался его самый главный порок. Кроме того, он был слишком добрым и мягким человеком, чтобы взять в свои руки бразды правления королевством. Зато он был непревзойденным мастером ведения интриги. Он тоже мог оказаться в лагере Фуке, в тот момент почти никому не известной личности. Но отец был богат, а Фуке еще только начинал свое восхождение по карьерной лестнице. Никто не может сказать, будто мой отец участвовал в заговорах из корыстных побуждений.

— А мой муж разбогател, не участвуя ни в каких заговорах, — со слабой улыбкой произнесла Анжелика. — Наверное, это и кажется подозрительным…

Мадемуазель не стала возражать против такой версии. Она добавила, что, по мнению двора, пренебрежение к придворной куртуазности — большой порок. Но, тем не менее, это не может служить основанием для приказа о заключении в тюрьму, подписанного самим королем.

— Вашему мужу наверняка что-то известно, — с уверенностью заключила она. — В любом случае помочь вам может только король. Да, у вас немного возможностей для маневрирования. Король прошел у Мазарини школу флорентийской и венецианской политики. Он может с улыбкой на устах и даже со слезами на глазах — ведь Людовик очень эмоционален — готовить кинжал, которым заколют его друга.

Увидев, как Анжелика побледнела, покровительница обняла ее за плечи и жизнерадостно произнесла:

— Ну, полноте, я, как водится, пошутила. Не стоит меня принимать всерьез. В этом королевстве никто больше не принимает меня всерьез. Итак, довольно разговоров, перейдем к делу: вы хотите встретиться с королем?

И когда Анжелика, измученная внезапными переходами от согревающей надежды к ледяному отчаянию, бросилась в ноги Великой Мадемуазель, обе дамы разрыдались.

После того как они успокоились, мадемуазель де Монпансье предупредила, что время для роковой встречи уже назначено: король примет мадам де Пейрак через два часа.

Вместо того чтобы разволноваться еще сильнее, Анжелика внезапно почувствовала, что ее охватило странное спокойствие. Сегодня все будет решено.

У нее не было времени возвращаться в квартал Сен-Ландри, и она попросила у Мадемуазель разрешения воспользоваться ее пудрой и румянами, чтобы привести себя в порядок. Мадемуазель предоставила в распоряжение графини де Пейрак одну из своих горничных.

Глядя в зеркало туалетного столика, Анжелика спрашивала себя, настолько ли она еще привлекательна, чтобы добиться расположения короля. Она немного раздалась в талии, а лицо потеряло детскую округлость. Молодая женщина осунулась, побледнела, под глазами залегли темные круги. Придирчиво вглядевшись в собственное отражение, Анжелика призналась себе, что, в конце концов, удлинившийся овал лица и глаза, казавшиеся больше из-за окружившей их синевы, ей даже идут. У нее теперь трогательный, волнующий вид, не лишенный обаяния.

Анжелика слегка подкрасилась, приклеила к виску черную бархатную мушку и позволила горничной подправить себе прическу.

Она снова посмотрела на свое отражение — зеленые глаза сверкали, как у кошки в ночи. И она прошептала:

— Это больше не я! Но все же эта женщина очень красива. О, король не сможет остаться безразличным! Но увы! Боюсь, я не смогу выказать должного смирения. Господи, помоги мне быть смиренной перед ним!

АНЖЕЛИКА сделала глубокий реверанс и выпрямилась. Сердце ее колотилось. Перед ней стоял король. Он подошел неслышно, его высокие лакированные деревянные каблуки утопали в толстом шерстяном ковре.

Анжелика заметила, что дверь маленького кабинета снова закрылась и она осталась наедине с монархом. Молодая графиня почувствовала смущение, почти что впала в панику. Она никогда не видела короля без сопровождения многочисленной свиты, и оттого он никогда не казался ей по-настоящему живым и реальным человеком, а воспринимался скорее как актер на сцене.

Сейчас же Анжелика ясно ощущала присутствие мужчины, довольно крупного, но хорошо сложенного, от которого веяло тонким ароматом ириса — ирисовой пудрой он, в соответствии с модой, присыпал густые каштановые волосы. И этот мужчина был королем.

Она осмелилась поднять глаза. Людовик XIV имел серьезный и бесстрастный вид. Казалось, он пытается вспомнить имя посетительницы, хотя оно только что было названо Великой Мадемуазель. Анжелика чувствовала, как холод взгляда короля парализует ее.

Она не знала, что Людовик XIV, не унаследовав простоты своего отца, короля Людовика XIII, унаследовал его застенчивость. Он страстно любил пышность и блеск и изо всех сил старался побороть чувство неполноценности, столь не соответствующее величию его титула. Хотя король был уже женат и не прочь поухаживать за дамами, он все же не мог встречаться с женщиной, особенно если она была красавицей, не испытывая при этом смущения.

А Анжелика, бесспорно, была красива. Особенно хороши были, хоть она об этом и не подозревала, ее гордая осанка и особое выражение взгляда — одновременно и скромное, и смелое, которое могло бы показаться наглым и вызывающим, если бы в то же время не говорило о ее невинности и искренности, присущих юности. Когда молодая женщина улыбалась, ее лицо преображалось, яснее выражая симпатию, которую она испытывала к окружающим ее людям, да и к жизни вообще.

Но сейчас Анжелика не улыбалась. Она принуждена была ждать, пока король заговорит, и по мере того, как его молчание затягивалось, тишина буквально сжимала ей горло.

Наконец король решился и начал разговор, немного покривив душой:

— Мадам, я вас не узнал. Где чудесное золотое платье, которое было на вас в Сен-Жан-де-Люзе?

— Сир, мне в самом деле неловко, что приходится предстать перед вами в столь простом и далеко не новом туалете. Но у меня больше ничего не осталось. Вашему Величеству должно быть хорошо известно, что на все мое имущество наложен арест.

Лицо короля приняло ледяное выражение, которое сразу же сменилось улыбкой.

— Вы решили сразу же перейти к делу, и это правильно. Вы напоминаете мне, что у короля каждая минута на счету и что у него нет времени на болтовню. Но вы чересчур суровы, мадам.

Бледные щеки молодой женщины слегка порозовели, и она смущенно улыбнулась.

— Я вовсе не хотела напоминать вам об обременяющих вас многочисленных обязанностях, сир. Я лишь прямо ответила на ваш вопрос. Мне не хотелось бы, чтобы Ваше Величество сочли мою небрежность причиной того, что я осмелилась появиться перед вами в поношенном платье и с более чем скромными украшениями.

— Я не отдавал приказа о наложении ареста на ваше личное имущество. Более того, я лично распорядился оставить мадам де Пейрак на свободе и никак ее не притеснять.

— Я бесконечно признательна Вашему Величеству за внимание, проявленное ко мне, — произнесла с поклоном Анжелика. — Но личного имущества у меня нет, и, поскольку я спешила в Париж с намерением узнать, что случилось с моим супругом, я захватила с собой лишь необходимые вещи и немного драгоценностей. Но я здесь не для того, чтобы жаловаться на свое бедственное положение, сир. Моя единственная забота — судьба моего мужа.

И она умолкла, сжимая губы, чтобы из нее не вырвался поток вопросов: «За что вы арестовали его? В чем вы его обвиняете? Когда вы мне его вернете?»

Людовик XIV глядел на нее с нескрываемым любопытством.

— Мадам, правильно ли я вас понял, что вы, такая красавица, действительно влюблены в своего хромоногого супруга?

Презрительный тон монарха поразил Анжелику в самое сердце, словно удар кинжала. Она испытала страшную боль. В ее глазах вспыхнуло негодование.

— Как можете вы говорить такое? — с жаром воскликнула она. — Ведь вы слышали его, сир! Вы слышали Золотой голос королевства!

— Действительно, перед обаянием его голоса трудно устоять.

Он подошел ближе и вкрадчиво произнес:

— Совершенно ясно, что ваш муж имеет власть околдовывать всех женщин, даже самых холодных. Мне говорили, что этот господин так гордился своим искусством, что в своем тщеславии дошел до того, что принялся ему обучать в школе, назвав ее «Суд любви», где царило самое постыдное распутство.

«Не более постыдное, чем то, что царит у вас в Лувре», — едва не вырвалось у Анжелики.

Она удержала себя в руках.

— Вашему Величеству превратно передали смысл этих светских собраний. Мой муж хотел возродить у себя в Отеле Веселой Науки средневековые традиции провансальских трубадуров, которые культивировали галантность по отношению к дамам. Конечно, там велись и легкомысленные беседы, ведь речь шла о любви, но благопристойность всегда была соблюдена.

— И вы не испытывали ревности, глядя на то, как столь любимый вами муж предается разврату?

— Я никогда не замечала, чтобы он предавался разврату в том смысле, который вкладываете в это слово вы, сир. Традиции трубадуров учат хранить верность одной-единственной даме, будь то законная супруга или возлюбленная. А его избранницей была я.

— Однако вы долго не могли смириться с подобным выбором. Почему отвращение, которое вы испытывали поначалу, внезапно превратилось в страстную любовь?

— Вижу, Ваше Величество интересуются и самыми интимными деталями жизни подданных, — на этот раз Анжелике не удалось скрыть иронические нотки в голосе.

Все в ней клокотало от бешенства, с ее губ готовы были сорваться хлесткие слова, упреки вроде «А что, в отчетах, которые вам приносят каждое утро шпионы, говорится, сколько раз за ночь знатные особы вашего королевства занимаются любовью?»

Ей стоило неимоверных усилий сдержаться, и она опустила голову, чтобы выражение лица не выдало ее чувств.

— Вы не ответили на мой вопрос, мадам, — ледяным тоном произнес король.

Анжелика провела ладонью по лбу.

— Почему я полюбила этого человека? — прошептала она. — Несомненно, потому, что он обладает всеми качествами, необходимыми для того, чтобы женщина была счастлива стать рабыней подобного мужчины.

— Так вы признаете, что ваш муж вас околдовал?

— Сир, уже пять лет мы живем под одной крышей. Я готова поклясться на Библии, что он не маг и не колдун.

— Вам известно, что его обвиняют именно в колдовстве?

Она молча кивнула.

— Речь не только о странном воздействии, которое он оказывает на женщин, но и о подозрительном происхождении его огромного состояния. Говорят, он узнал секрет трансмутации[8], заключив договор с дьяволом.

— Сир, пусть мой супруг предстанет перед судом, и он без труда докажет, что пострадал из-за ложных идей алхимиков, упорно придерживающихся средневековых взглядов, которые в наши дни приносят скорее вред, чем пользу.

Король немного оттаял.

— Признайте, мадам, что ни вы, ни я — не знатоки алхимии. Однако вынужден заметить, что сделанные вами объяснения по поводу дьявольских ухищрений господина де Пейрака несколько туманны и нуждаются в уточнении.

Анжелика сдержала вздох облегчения.

— Я счастлива, сир, услышать от вас слова, исполненные такого милосердия и сострадания!

Король слегка улыбнулся, хотя его лицо одновременно выражало и недовольство.

— Не надо слишком спешить. Я всего лишь сказал, что хотел бы поподробнее разобраться в этой истории с транмутацией.

— Я знаю точно, сир, что никакой трансмутации никогда не происходило. Просто мой муж использовал метод растворения в расплавленном свинце мельчайших частичек золота, содержащегося в определенных горных породах, и именно этому методу он обязан своим богатством[9].

— Если бы его действия были честными и открытыми, он должен был бы сообщить о своем открытии КОРОЛЮ, однако же он ни единым словом не обмолвился о нем.

— Сир, я свидетельница тому, что он, ничего не скрывая, демонстрировал этот метод нескольким вельможам, а также доверенному лицу архиепископа Тулузского. Но метод применим только к определенным горным породам, называемым «невидимыми золотыми жилами Пиренеев», а владеют им только иностранные мастера. Так что он не мог поделиться каким-нибудь кабалистическим заклинанием, а только особым знанием, основанным на новейших исследованиях земных недр и требующим значительных затрат.

— Понятно: он решил оставить секрет при себе, обогащаясь и имея предлог принимать у себя иностранцев — испанцев, немцев, англичан и еретиков из Швейцарии. Так ему было легче готовить в Лангедоке бунт.

— Мой муж никогда не устраивал заговоров против Вашего Величества.

— По меньшей мере, он демонстративно выказывал высокомерие и независимость. Согласитесь, мадам, что если дворянин ничего не просит от короля, это само по себе странно. Но если он хвастается, что не нуждается в своем сюзерене, то это уже переходит всякие границы.

Анжелика чувствовала, что ее трясет. Она приняла смиренный вид и рассказала, что Жоффрей — особенный человек, которого физическое увечье отдалило от других людей его круга, и он стал делать все возможное, чтобы взять реванш с помощью философии и науки.

— Ваш муж хотел создать государство в государстве, — твердо произнес король. — Имеет к этому отношение религия или нет, колдун он или нет, но он пытался установить свою власть с помощью денег. С момента его ареста в Тулузе неспокойно, да и по всему Лангедоку не прекращаются волнения. Не думайте, мадам, что я подписал указ об аресте, не имея на то оснований более веских, нежели обвинение вашего мужа в колдовстве, хотя оно и само по себе достаточно серьезно. Но гораздо важнее то, ради чего это колдовство затевалось. И у меня достаточно доказательств измены графа.

— Изменники повсюду видят измену, — медленно проговорила Анжелика, и ее зеленые глаза заискрились от негодования, — и если Ваше Величество назовет мне имена тех, кто так оклеветал графа де Пейрака, я не сомневаюсь, что найду среди них лиц, которые в самом недавнем прошлом на самом деле посягали на власть и даже на жизнь Вашего Величества.

Хотя Людовик XIV остался бесстрастным, лицо его помрачнело.

— Вы берете на себя большую смелость, мадам, осуждать тех, кому я должен доверять. Дикие и злобные звери, если они укрощены и сидят на цепи, полезнее для меня, чем живущий в отдалении от двора гордый и свободный вассал, который того и гляди сделается моим соперником. Так пусть же судьба вашего мужа послужит уроком тем, кто вздумает слишком высоко поднимать голову. Вскоре мы увидим, сумеет ли он своим золотым голосом обворожить судей и явится ли дьявол к нему на помощь. Моя задача — ограждать народ от пагубного влияния тех вельмож, которые хотят быть хозяевами тел и душ поданных, да и самого короля!

«Мне нужно упасть в слезах к его ногам», — подумала Анжелика.

Но она не смогла сделать этого. Она перестала воспринимать человека, которого она перед собой видела, как короля. Перед Анжеликой стоял всего-навсего молодой человек, ее ровесник — двадцати двух лет, — и ей отчаянно захотелось вцепиться в его кружевной воротник и потрясти его, как грушевое дерево.

— Так вот каково правосудие короля, — произнесла она срывающимся голосом, который показался ей чужим. — Вас окружают напудренные убийцы, украшенные плюмажами бандиты, лгуны, расточающие вам самую низкую лесть. Фуке, Конде, разные Конти, Лонгвилли, Бофоры… А человек, которого я люблю, не способен на предательство. Он сумел преодолеть самые страшные несчастья, он пополнял королевскую казну золотом, которое добывал благодаря своему таланту, ценой невероятных усилий и неутомимых трудов, и он ничего ни у кого не просил. И именно этого ему не могут простить…

— В самом деле, именно этого ему не могут простить, — как эхо повторил король.

Он подошел к Анжелике и схватил ее за руку с силой, которая выдавала кипевшую в нем ярость, никак не отражавшуюся на его спокойном лице.

— Мадам, вы сейчас свободно уйдете из этой комнаты, хотя я мог бы арестовать вас. Вспоминайте об этом в будущем, когда вам придет в голову сомневаться в великодушии короля. Но берегитесь! Я не желаю больше слышать о вас, иначе я буду безжалостен. Ваш муж — мой вассал. Да свершится королевское правосудие. Прощайте, мадам!

«ВСЕ пропало!.. Это моя вина! Я погубила Жоффрея», — повторяла Анжелика. В растерянности она бежала по коридорам Лувра. Найти Куасси-Ба!.. Повидаться с Великой Мадемуазель! В эту минуту, охваченная ужасом, она, как никогда, нуждалась в дружеской поддержке, но ждать помощи было неоткуда. Встречные казались слепыми и глухими, как будто это были не живые люди, а выходцы из другого мира.

Наступала ночь, и приближалась буря: ветер бил в оконные стекла, колебал пламя свечей, свистел под дверями и раздувал гардины.

Колоннады и маскароны, величественные сумрачные лестницы, позолоченные стенные панели, переходы и галереи, наборные полы, зеркала, картины на стенах… Анжелика блуждала по Лувру, как по темному лесу, как по запутанному лабиринту, из которого нет выхода.

В поисках Куасси-Ба она спустилась вниз и оказалась в каком-то дворике. Но ливень и потоки воды из водосточных труб заставили ее отпрянуть назад.

Под лестницей, согреваясь у жаровни, пережидала непогоду труппа итальянских комедиантов, которые вечером должны были выступать перед королем. Красноватые блики от пылающих углей ложились на пестрые костюмы Арлекинов, на их черные маски, на белые одежды Панталоне и его клоунов.

Вернувшись на второй этаж, Анжелика увидела наконец знакомое лицо. Это был Бриенн. Он сообщил, что видел господина де Префонтена у юной принцессы Генриетты Английской; вероятно, он сможет подсказать ей, где искать Мадемуазель де Монпансье.

В салоне принцессы Генриетты, залитом веселым теплым светом восковых свечей, шла крупная игра в карты. Анжелика заметила Андижоса, Пегилена, д'Юмьера и де Гиша. Они были целиком поглощены игрой или, может быть, просто притворялись, что не замечают вошедшую.

Господин де Префонтен, потягивавший ликер у камина, сообщил ей, что мадемуазель де Монпансье направилась в покои Анны Австрийской, чтобы сыграть в карты с молодой королевой. Ее Величество Мария-Терезия устала; она застенчива, плохо знает французский язык и не любит проводить время в обществе молодых придворных, своими насмешками не щадящих даже королеву. Каждый вечер Мадемуазель навещает ее с тем, чтобы составить партию в карты. Мадемуазель, прибавил Префонтен, очень добра; но, поскольку молодая королева ложится спать довольно рано, весьма вероятно, что Мадемуазель вскоре зайдет к своей кузине Генриетте. В любом случае она пошлет за господином де Префонтеном, так как перед тем, как лечь спать, она всякий раз проверяет вместе с ним свои счета.

Анжелика решила дождаться герцогиню, а пока подошла к столу, на котором слуги выставили холодные закуски и сладости. Она всегда стеснялась своего отличного аппетита, который не покидал ее даже в самых тяжелых жизненных ситуациях. Господин де Префонтен подбодрил ее, так что Анжелика, решившись сесть за стол, подкрепилась крылышком цыпленка, двумя яйцами в желе, разными печеньями и вареньем. Затем она попросила у слуги кувшин с водой, чтобы ополоснуть пальцы, присоединилась к группе игроков и взяла карты. У Анжелики было с собой немного денег. Вскоре удача улыбнулась ей и она начала выигрывать. Это ее обрадовало. В конце концов, нынешний день будет не таким ужасным, если ей удастся подправить свое финансовое положение. Анжелика сосредоточилась на игре. Столбики экю перед ней постепенно вырастали. Один из сидевших рядом придворных — он проигрывал — полушутя сказал:

— Удивляться не приходится, ведь это маленькая колдунья.

Анжелика твердой рукой сгребла его ставку, и лишь спустя несколько мгновений до нее дошел смысл намека. Итак, слух о том, что Жоффрей в опале, начал распространяться. Шептались, что он обвинен в колдовстве. Но Анжелика упорно продолжала сидеть за столом.

«Не брошу игры, пока не начну проигрывать. О! Если бы мне удалось разорить их всех и выиграть столько денег, чтобы подкупить судей!»

В тот момент, когда она снова открыла трех тузов, чья-то рука скользнула, обняв ее за талию, и ущипнула.

— Зачем вы вернулись в Лувр? — прошептал ей на ухо маркиз де Вард.

— Уж точно не для того, чтобы увидеть вас, — ответила Анжелика, не глядя на него.

И резким движением сбросила его руку.

Он взял карты и машинально стал их раскладывать, продолжая говорить шепотом:

— Вы с ума сошли! Вам так хочется, чтобы вас убили?

— Мои желания вас никоим образом не касаются.

Он раскрыл карты, остался в проигрыше и снова сделал ставку.

— Послушайте меня, время еще есть. Идите за мной. Я приставлю к вам швейцарцев, и они проводят вас до дома.

На этот раз она повернулась к нему с нескрываемым презрением.

— Вашей защите, господин де Вард, я не доверяю, и вам известно почему.

Он раскрыл карты — снова не слишком удачный расклад.

— Я, должно быть, лишился рассудка, если беспокоюсь за вас.

Пару мгновений он колебался, затем проворчал с выражением досады на лице:

— Вы принуждаете меня играть смешную роль. Но, поскольку других способов образумить вас нет, я прошу вас подумать о сыне. Немедленно уходите из Лувра, и главное — постарайтесь избежать встречи с братом короля!

— Я не встану из-за стола, пока вы здесь, — очень спокойно ответила Анжелика.

Дворянин сжал кулаки, но тут же встал из-за ломберного стола.

— Прекрасно, я ухожу. И вам советую побыстрее сделать то же самое. Речь идет о вашей жизни.

Она видела, как он, раскланиваясь направо и налево, прошел по залу и скрылся за дверью.

Анжелика встревожилась. Страх, словно холодная змея, скользнул в ее сердце. Может, Вард сам готовит ей ловушку? Он на все способен. Но в голосе циничного дворянина слышались необычные нотки. Призыв подумать о Флоримоне вдруг разрешил ее сомнения. Она представила себе прелестного малыша в красном чепчике, неуверенно шагающего в длинном вышитом платьице, сжимая в руке серебряную погремушку… Кто позаботится о нем, если с ней что-то случится?..

Молодая женщина отложила карты и ссыпала в кошелек золотые монеты. Она выиграла пятнадцать сотен ливров. Анжелика взяла свой плащ, висевший на спинке кресла, и попрощалась с принцессой Генриеттой, которая ответила ей довольно безразличным кивком головы.

Молодая женщина с сожалением оставила теплый и хорошо освещенный салон.

Сквозняк захлопнул за ней дверь. Ветер колыхал пламя свечей, и казалось, что они мечутся в панике. Затем все затихло, порыв ветра пронесся дальше, и в пустой галерее все замерло.

Спросив дорогу у швейцарского гвардейца, охранявшего апартаменты принцессы Генриетты, Анжелика быстро пошла вперед, кутаясь в плащ. Она старалась побороть страх, но в каждом закоулке ей мерещилось что-то подозрительное. Подойдя к повороту галереи, она замедлила шаг. Непреодолимый ужас парализовал ее.

«Они здесь», — подумала Анжелика.

Никого не было видно, но на полу метнулась тень. На этот раз сомнений не было: за ней следят…

Анжелика остановилась. Что-то отделилось от стены, и перед ней вырос силуэт мужчины, завернутого в темный плащ, с надвинутой на глаза шляпой. Медленно двигаясь, он встал у нее на пути. Прикусив губу, чтобы сдержать крик, Анжелика стремительно развернулась и поспешила назад.

Бросив взгляд через плечо, она увидела, что их стало уже трое и они шли за ней по пятам. Анжелика ускорила шаг. Но ее догоняли. Тогда она бросилась бежать изо всех сил.

Ей не нужно было оборачиваться, чтобы понять, преследуют ли они ее. Позади слышался приглушенный топот. Они бежали на цыпочках. Это была погоня без единого звука, нереальная, словно ночной кошмар, бег по огромному пустому замку.

Неожиданно Анжелика заметила справа приоткрытую дверь. Она только что завернула за угол, и преследователи пока не могли ее видеть.

Она юркнула в комнату, затворила за собой дверь и задвинула щеколду. Замерев у дверного косяка, она стояла ни жива ни мертва и слушала шаги преследователей, их прерывистое дыхание. Затем все стихло.

Пошатываясь от волнения, Анжелика оперлась на кровать. В комнате никого не было, но, судя по всему, кто-то должен был вскоре прийти. Постель была расстелена. Пылающий в камине огонь освещал комнату, на ночном столике у изголовья горела маленькая масляная лампа. Анжелика, прижав руки к груди, перевела дыхание.

«Нужно немедленно выбираться из этого осиного гнезда», — подумала она.

С ее стороны было довольно наивно полагать, что, сумев уцелеть после первого покушения в коридорах Лувра, она и второй раз ускользнет невредимой.

Конечно, Великая Мадемуазель, приглашая ее в Лувр, не ведала, какая опасность грозила Анжелике. Анжелика была уверена, что и сам король не знает, что творится в его собственном дворце. Но в Лувре ощущалось незримое присутствие Фуке. Дрожа от страха, что секрет, которым владеет графиня де Пейрак, лишит его огромного состояния, суперинтендант обратился к самому знатному из своих должников — Филиппу Орлеанскому — и заставил забеспокоиться тех, кого он подкармливал, не переставая при этом льстить королю. Арест графа де Пейрака был лишь первым действием трагедии, столь тщательно продуманной Фуке. Исчезновение Анжелики стало бы ее финалом. Только мертвые всегда молчат.

Анжелика стиснула зубы. Больше всего ей хотелось выжить. Она не позволит им себя убить.

Она оглядела комнату в поисках выхода, через который можно было бы ускользнуть, не привлекая внимания.

И внезапно глаза молодой женщины расширились от ужаса.

Обивка стены перед ней колыхнулась. Анжелика услышала, как в замке со скрипом поворачивается ключ. Очень медленно отворилась потайная дверь, и в комнату вошли трое ее преследователей.

Она без труда узнала того, кто вошел первым. Месье, брат короля.

Он скинул свой плащ и расправил кружевное жабо. Месье не сводил с Анжелики глаз, а красные губы маленького рта изогнулись в холодной улыбке.

— Отлично! — воскликнул он. — Лань оказалась в ловушке. Но какая погоня! Мадам, у вас такие легкие ножки, что вы можете гордиться собой.

Анжелика призвала на помощь все свое хладнокровие и, хотя ноги у нее подкашивались, присела в реверансе.

— Так это вы испугали меня, монсеньор? А я подумала, что за мной гонятся бродяги или воры с Нового моста, которые проникли во дворец, замыслив недоброе.

— О, мне уже случалось изображать ночью разбойника с Нового моста, — самодовольно отозвался Месье, — и никто лучше меня не сможет срезать кошелек или проткнуть брюхо какому-нибудь буржуа. Не правда ли, мой милый?

Он повернулся к одному из спутников. Тот приподнял шляпу и оказался шевалье де Лорреном[10]. Не говоря ни слова, Лоррен приблизился и обнажил шпагу, лезвие которой поймало красный отблеск огня.

Анжелика внимательно поглядела на третьего, который держался немного в стороне.

— Клеман Тоннель, — сказала она наконец, — а что делаете здесь вы, друг мой?

Мужчина отвесил низкий поклон.

— Я служу монсеньору, — ответил он.

И прибавил, покоряясь силе привычки:

— Да простит меня госпожа графиня.

— Я вас охотно прощаю, — произнесла Анжелика, стараясь справиться с внезапно охватившим ее нервным смехом. — Но почему у вас в руке пистолет?

Дворецкий бросил смущенный взгляд на свою руку, но все же приблизился к кровати, на которую по-прежнему опиралась Анжелика.

Филипп Орлеанский выдвинул ящичек маленького круглого столика у изголовья кровати и вынул оттуда склянку, наполовину заполненную темной жидкостью.

— Мадам, — торжественно провозгласил он, — вы сейчас умрете.

— В самом деле? — спросила Анжелика.

Она смотрела на троих мужчин, стоявших перед ней. Ее сознание будто расщепилось надвое. Одна Анжелика мысленно исступленно заламывала руки и кричала: «Смилуйтесь! Я не хочу умирать!» Другая хладнокровно наблюдала: «Какой у них смешной вид. Все это — просто злая шутка. Они ведут себя так, словно играют в комедии».

Брат короля продолжал:

— Видите, мадам, как мы вас уважаем. Мы обставим вашу гибель всеми эффектами удачного спектакля. Несколько лет назад одна знатная дама из Оверни, которая, возможно, походила на вас, была убита с вдохновившим нас изяществом. Сейчас вы сможете выбрать, какой смертью умереть, как и та бедняжка, которой подобную возможность подарил муж — впрочем, позднее осужденный.

Анжелика слушала их, пытаясь унять внутреннее смятение, и готова была поклясться, что она уже слышала эту историю — вся Франция говорила о ней. В то же время в ней росла уверенность, что все это — ночной кошмар, приснившийся под впечатлением дурного спектакля, и она сейчас проснется.

Итак, нападающие действовали по всем правилам театрального искусства, разыгрывая трагикомедию по своему вкусу; вся Франция тогда бредила театром — от носильщика до церковного прелата, и убийцы вообразили, что сумели вжиться в роль. Неужели, наслаждаясь собственными напыщенными монологами, они пойдут до конца?..

Они просто сумасшедшие. Однако сейчас неподходящее время лечить их от безумия. К тому же — увы! — весьма прозаическое присутствие дворецкого означало, что Анжелика не грезит, ведь Клеман Тоннель получал деньги за послушное исполнение приказов и намерен получить еще. К тому же все они находятся в столь возбужденном состоянии, что ей не удастся убедить их отказаться от своей затеи.

Сделав над собой огромное усилие, Анжелика попыталась превратить в своего союзника того из заговорщиков, кто обладал большей властью и был более податлив.

— Монсеньор, — сказала она, глядя Филиппу Орлеанскому прямо в глаза, — я так уважала вас в Сен-Жан-де-Люзе. Вы вели себя как истинный принц крови, оказывая брату помощь, которая была для него столь ценной. Вспомните же, кто вы…

Молодой человек вздрогнул, захваченный врасплох напоминанием о том, что он — единственный брат короля. Шевалье де Лоррен тут же вмешался.

— Не позволяйте запутать себя лестью, монсеньор. Ведь именно вам подобная нерешительность обойдется дороже всего.

В эту секунду Анжелику словно бичом обожгло, и она поняла, что ее исчезновение более всего выгодно именно шевалье де Лоррену. Он навязывал такое решение брату короля изо всех сил. Но это была только одна из множества мыслей, вихрем пронесшихся в ее голове в это мгновение. Она больше не могла последовательно мыслить.

— Давайте же покончим с этим, — настаивал шевалье.

— Мадам, вы вели себя с нами непочтительно, — произнес Месье, и его губы нетерпеливо искривились. — Вы умрете, но мы будем великодушны. Вы можете сами выбрать свою смерть: яд, сталь или свинец.

Порыв ветра со страшной силой ударил в дверь, и пламя в лампе заплясало. Анжелика с надеждой оглянулась.

— Э! Никто не придет к вам на помощь, никто не придет! — усмехнулся брат короля. — Эта постель станет вашим смертным ложем, мадам. Она приготовлена для вас.

— Но что же я вам такого сделала? — вскричала Анжелика, капли пота выступили у нее на висках. — Вы говорите о моей смерти так, словно это естественно, необходимо. Позвольте мне не согласиться с вами. Самый отъявленный злодей имеет право знать, за что его осуждают, и защищать себя.

— Самая искусная защита не изменит приговора, мадам.

— Но если я должна умереть, то скажите мне, по крайней мере, почему! — с пылом воскликнула Анжелика.

Она старалась любой ценой оттянуть время.

Молодой принц бросил вопрошающий взгляд на своего фаворита.

— В конечном счете, через несколько минут вы умрете, так что я не вижу причины, по которой мы должны проявить бесчеловечность без всякой пользы для себя, — сказал он. — Мадам, вы знаете гораздо больше, чем хотите показать. Ведь для вас совершенно ясно, по чьему приказу мы здесь находимся.

— КОРОЛЯ? — вскричала Анжелика с притворным почтением.

Филипп Орлеанский пожал узкими плечами.

— Короля едва хватает на то, чтобы бросать в тюрьму людей, зависть к кому в нем возбуждают. Нет, мадам, речь не идет о Его Величестве.

— Но чьи же еще приказы станет исполнять брат короля?

Принц вздрогнул.

— Я считаю, что ваши речи слишком дерзки, мадам. Вы оскорбляете меня!

— А я считаю, что ваша семья слишком обидчива! — ответила Анжелика, чья ярость пересилила страх. — Даже когда вас чествуют или вам льстят — вы обижаетесь, потому что тот, кто принимает вас у себя, кажется вам более богатым. Когда вас одаривают подарками — это еще одно оскорбление! Когда вас приветствуют недостаточно глубоким поклоном — заносчивость! Когда другие не прозябают в нищете и не побираются, когда они не разоряют королевство, в отличие от вашего вельможного курятника — оскорбительное высокомерие! Когда платят налоги до последнего гроша — вызов!.. Все вы — просто мелочные людишки, вот кто! Вы, ваш брат король, ваша мать и все ваши родственники-предатели: Конде, Монпансье, Суассоны, Гизы, Лоррены, Вандомы[11]…

Она остановилась перевести дыхание.

Привстав на высоких каблуках, как драчливый молодой петух, Филипп Орлеанский бросил полный негодования взгляд на своего фаворита.

— Вы когда-нибудь слышали, чтобы королевскую семью так оскорбляли?

Шевалье де Лоррен скривил губы в жестокой улыбке.

— Оскорбления не убивают, монсеньор. Довольно, мадам, настало время покончить с этим.

— Я хочу знать, почему я должна умереть, — настаивала Анжелика.

И быстро добавила, решив любой ценой выиграть еще несколько минут:

— Это из-за господина Фуке?

Брат короля не смог удержаться от довольной улыбки.

— Неужели к вам вернулась память? Так вы, стало быть, знаете, почему господин Фуке столь дорожит вашим молчанием?

— Я знаю лишь одно. Много лет назад я сорвала заговор об отравлении, направленный против вас, Месье, а также против короля и кардинала. И теперь я горько сожалею о том, что план, тщательно разработанный господином Фуке и принцем Конде, не удался.

— Значит, вы признаетесь?

— Мне не в чем признаваться. Предательство этого слуги позволило вам узнать то, о чем знала только я и что доверила лишь своему мужу. Когда-то я спасла вам жизнь, монсеньор, и вот как вы меня благодарите!

На женоподобном лице молодого человека промелькнула тень сомнения. Эгоизм делал Филиппа чувствительным ко всему, что касалось его самого.

— Прошлое осталось в прошлом, — произнес Филипп Орлеанский неуверенно. — С тех пор господин Фуке оказал мне немало благодеяний. И будет справедливо помочь ему избежать нависшей над ним опасности. Право слово, мадам, вы раните мне сердце, но уже слишком поздно. Почему вы не захотели принять то разумное предложение, которое господин Фуке сделал вам через мадам де Бове?

— Я поняла его так, что мне придется предоставить мужа его печальной участи.

— Безусловно. Графа де Пейрака могут заставить молчать только тюремные стены. Но женщина ради роскоши и поклонников быстро забывает то, что ей следует забыть. В любом случае, уже поздно. Ну же, мадам.

— А если я скажу вам, где находится ларец, — предложила Анжелика, хватая принца за плечи. — У вас в руках, месье, у вас одного будет та власть, которой покорится сам господин Фуке, а еще доказательства предательства тех вельмож, которые смотрят на вас свысока, не принимают вас всерьез…

В глазах молодого принца сверкнул огонек, и он облизнул губы.

Но шевалье де Лоррен тут же схватил его и привлек к себе, словно желая уберечь от пагубного влияния Анжелики.

— Берегитесь, монсеньор. Не позволяйте этой женщине искушать вас. Давая лживые обещания, она пытается ускользнуть от нас и оттянуть смерть. Пусть лучше унесет свою тайну в могилу. Если же тайна эта окажется у вас, вы, безусловно, станете более могущественным, но дни ваши будут сочтены.

Филипп Орлеанский размышлял, прильнув к груди своего фаворита, радуясь тому, что находится под чьей-то защитой.

— Вы правы, как всегда, моя бесценная любовь, — вздохнул он. — Итак, выполним наш долг. Выбирайте, мадам: яд, шпага или пистолет?

— И выбирайте быстрее! — угрожающе отрезал шевалье де Лоррен. — Или же мы выберем за вас.

Промелькнувшая было надежда растаяла, и теперь Анжелику охватил ужас — выхода не было.

Перед ней стояли трое мужчин. Стоит пошевелиться — и ее поразит шпага шевалье де Лоррена или пистолет Клемана. Рядом не было шнура, чтобы звонком позвать прислугу. Снаружи не слышалось ни единого звука. Только дрова потрескивали в очаге, только стук капель по стеклу нарушал убийственную тишину. Они набросятся на нее через несколько мгновений. Анжелика, не отрываясь, смотрела на оружие. От пистолета или шпаги смерть неизбежна. Может быть, яд не убьет ее? Вот уже год, как она каждый день принимает маленькую дозу яда, который готовил для нее Жоффрей.

Она протянула руку, стараясь, чтобы та не дрожала.

— Давайте! — прошептала она.

Поднеся бокал к губам, она заметила на дне осадок с металлическим отливом и, пока пила, старалась не взбалтывать жидкость. У яда был едкий жгучий вкус.

— А теперь оставьте меня одну, — сказала она, ставя стакан на столик.

Анжелика не чувствовала никакой боли. «Несомненно, — размышляла она, — та пища, которую я съела у принцессы Генриетты, пока защищает стенки моего желудка от разрушающего действия яда…» Она не теряла надежды ускользнуть от своих мучителей и избежать страшной смерти.

Она упала на колени перед принцем.

— Монсеньор, сжальтесь над моей душой. Пришлите мне священника. Я умираю. У меня уже нет сил, чтобы подняться. Сейчас вы видите, что я не убегу от вас. Не дайте мне умереть без исповеди. Бог покарает вас, если вы бесчестно лишите меня последнего причастия.

Она отчаянно закричала:

— Священника! Священника! Господь покарает вас!

Анжелика увидела, что побледневший Клеман Тоннель отвернулся и перекрестился.

— Она права, — произнес дрожащим голосом принц. — То же самое было в истории с дамой из Оверни… Мы ничего не выиграем, если лишим ее христианского утешения. Мадам, успокойтесь. Я предвидел вашу просьбу и сейчас пришлю к вам исповедника, он ждет в соседней комнате.

— Господа, уйдите, — умоляла Анжелика нарочито слабым голосом и хватаясь рукой за живот, словно ее нестерпимо мучили спазмы. — Я хочу только мира моей душе. Но я чувствую, что если хоть кто-нибудь из вас останется здесь, я не сумею простить своих врагов. Ах! Как больно! Господи, помилуй меня!

И она с ужасным криком откинулась назад.

Филипп Орлеанский потянул за собой шевалье де Лоррена.

— Уходим! Быстро! Ей осталось всего несколько минут.

Дворецкий вышел из комнаты еще раньше.

Как только дверь за ними закрылась, Анжелика одним прыжком оказалась у окна. Когда ей удалось поднять тяжелую раму, поток дождя хлынул ей в лицо, а сама она наклонилась над темной бездной. Молодая женщина ничего не могла разглядеть, и нельзя было понять, на каком расстоянии от земли находится ее окно, но Анжелика без колебаний взобралась на подоконник.

Падение показалось Анжелике нескончаемым. Наконец она жестко приземлилась во что-то вроде сточной канавы, что, несомненно, спасло ее от переломов. Резкая боль в лодыжке испугала ее, но это оказался всего лишь вывих.

Анжелика сделала несколько шагов вдоль стены, потом спешно засунула себе в горло прядь волос, и ей удалось несколько раз вызвать у себя рвоту.

Она понятия не имела, где находится. Идя вдоль стены, Анжелика с ужасом поняла, что попала в маленький внутренний дворик, заваленный мусором и нечистотами, и здесь, на дне, ее могли поймать, как в ловушке.

К счастью, она внезапно нащупала дверь, толкнула ее, и та подалась. Внутри было темно и сыро. Пахнуло вином и подвальной сыростью. Должно быть, она оказалась в служебных помещениях Лувра, рядом с винными погребами.

Анжелика решила подняться на этаж выше. Она бросится за помощью к первому же встречному стражнику… Но тогда король арестует ее и бросит в тюрьму. Ах! Как же выбраться из этой мышеловки?

Добравшись до галереи, куда выходили двери покоев, она облегченно вздохнула. Всего в нескольких шагах, у двери в апартаменты принцессы Генриетты, стоял на посту швейцарский гвардеец, у которого она недавно спрашивала дорогу. И в тот же миг у нее вырвался вопль ужаса: в другом конце коридора показались шевалье де Лоррен и Филипп Орлеанский со шпагами в руках. Им был известен единственный выход из дворика, откуда сбежала их жертва, и они решили перерезать ей путь.

Оттолкнув часового, Анжелика ворвалась внутрь салона и бросилась к ногам принцессы Генриетты.

— Сжальтесь, мадам, сжальтесь, меня хотят убить!

Даже пушечный выстрел не мог сильнее потрясти блистательное общество.

Все игроки вскочили, ошеломленно глядя на растрепанную, вымокшую до нитки молодую женщину в грязном изорванном платье, что упала на пол посреди них.

Ее силы были на исходе. Анжелика затравленным взглядом смотрела на присутствовавших в салоне придворных, среди которых она узнала Андижоса и Пегилена де Лозена.

— Господа, помогите мне! — умоляла она. — Меня только что хотели отравить. Они преследуют меня, чтобы меня прикончить.

— Но где они, кто ваши убийцы, бедняжка? — мягко спросила Генриетта Английская.

— Там!

Анжелика, не в силах больше произнести ни слова, указала на дверь.

Все обернулись к двери.

Месье, брат короля, и его фаворит шевалье де Лоррен показались на пороге. Оба вложили шпаги обратно в ножны и приняли сокрушенный вид.

— Моя бедная Генриетта, — произнес Филипп Орлеанский, маленькими шажками приближаясь к кузине, — я так расстроен случившимся. Эта несчастная сошла с ума.

— Я не безумна. Я говорю вам, что они хотят убить меня.

— Милая, вы ошибаетесь, — попыталась успокоить ее принцесса. — Тот, кого вы называете убийцей, — герцог Орлеанский. Посмотрите же хорошенько.

— Я слишком хорошо разглядела его! — закричала Анжелика. — И я вовек не забуду этого лица. Говорю вам, он хотел отравить меня. Господин де Префонтен, вы честный человек, принесите мне какое-нибудь лекарство или молока, я не знаю, чтобы я могла справиться с действием этого ужасного яда. Умоляю вас… Господин де Префонтен!

Заикающийся, ошеломленный бедняга поспешил к ящичку с лекарствами, протянул молодой женщине коробку с пилюлями, и она торопливо проглотила несколько штук.

Всеобщее смятение достигло апогея.

Месье, недовольно сжимая маленький рот, попытался еще раз воззвать к собравшимся.

— Уверяю вас, друзья мои, эта женщина потеряла рассудок. Вы все знаете, что ее муж заключен в Бастилию по обвинению в страшном преступлении — колдовстве! А несчастная, зачарованная этим нечестивцем, хочет убедить всех в его невиновности, что абсурдно. Напрасно Его Величество пытался сегодня, во время аудиенции, ее образумить, проявив к бедняжке безграничную доброту.

— О да! Доброта короля! Доброта короля!.. — вышла из себя Анжелика.

Она вот-вот начнет заговариваться… Тогда ей конец!

Анжелика уронила лицо в ладони и попыталась успокоиться.

Она слышала голос Месье, похожий на голос простодушного подростка.

— У графини вдруг случился настоящий припадок одержимости. Она одержима дьяволом! Король сразу вызвал настоятеля монастыря августинцев, чтобы успокоить ее душу молитвами. Но ей удалось сбежать. Чтобы предотвратить скандал, Его Величество поручил не гвардейцам, а мне найти графиню де Пейрак и задержать ее до прихода монахов. Мне жаль, Генриетта, что она испортила вам вечер. Думаю, будет наиболее разумно, если вы удалитесь в соседнюю комнату и там продолжите игру, а я останусь здесь с ней и исполню приказ брата.

Анжелика, словно в тумане, глядела, как рассеивается толпа, как придворные дамы и кавалеры покидают залу.

Слова Месье произвели на них сильное впечатление, кроме того, они боялись не угодить брату короля.

Анжелика протянула руки, пытаясь схватиться за подол платья принцессы, но даже на это у нее не хватило сил.

— Мадам, — сказала она беззвучным голосом, — неужели вы оставите меня на смерть?

Принцесса замерла в нерешительности и с тревогой взглянула на своего кузена.

— Как, Генриетта? — запротестовал тот с болью в голосе. — Вы сомневаетесь во мне? Сомневаетесь, несмотря на то что мы обещали доверять друг другу и вскоре священные узы соединят нас?

Генриетта опустила белокурую головку.

— Доверьтесь монсеньору, мой друг, — обратилась она к Анжелике. — Уверена, он желает вам только добра.

И быстро удалилась.

Анжелика, в исступлении, онемев от ужаса и все еще стоя на коленях, повернулась к двери, за которой так быстро исчезали придворные. Она заметила, что Бернар д'Андижос и Пегилен де Лозен, бледные как смерть, так и не решились покинуть салон.

— Ну же, господа, — прикрикнул на них герцог Орлеанский, — мой приказ в равной степени касается и вас. Или мне стоит сообщить королю, что вы больше верите бреду сумасшедшей, чем словам его родного брата?

Мужчины склонили головы и медленно вышли.

И это последнее предательство внезапно пробудило в Анжелике силы бороться.

— Трусы! Трусы! О, трусы! — вскричала она, вскакивая с колен, и кинулась к креслу, чтобы спрятаться за ним.

Она в последний момент уклонилась от удара шпагой, который нанес шевалье де Лоррен, но следующий выпад ранил ее в плечо, и брызнула кровь.

— Андижос, Пегилен, ко мне, гасконцы! — вырвался у нее нечеловеческий вопль. — Спасите меня от северян!

Дверь внезапно распахнулась.

Лозен и маркиз д'Андижос с обнаженными шпагами ворвались в салон. Они стояли за дверью, держа ее приоткрытой, и теперь уже не сомневались в страшных намерениях брата короля и его фаворита.

Андижос одним ударом выбил шпагу у Филиппа Орлеанского, поранив его запястье. Лозен скрестил шпагу с шевалье де Лорреном.

Андижос схватил Анжелику за руку.

— Бежим, быстро!

Он потащил ее в коридор и столкнулся с Клеманом Тоннелем. Тот не успел выхватить свой спрятанный под плащом пистолет. Первым же ударом Андижос вонзил клинок ему в горло. Клеман Тоннель рухнул, истекая кровью.

Маркиз и Анжелика со всех ног бросились бежать.

До них донесся голос Месье, кричавшего гвардейцам:

— Стража! Стража! Схватить их!

Сзади послышался топот и бряцание железа — гвардейцы, вооруженные алебардами, бросились в погоню.

— К Большой галерее! — выдохнул Андижос. — В Тюильри… К конюшне, на коня! Прочь из города… Тогда мы спасены…

Несмотря на дородность, выносливости гасконцу было не занимать, но у Анжелики больше не оставалось сил. Страшно болела лодыжка, горело раненое плечо.

— Я сейчас упаду, — задыхаясь, проговорила она, — я сейчас упаду.

В это время они пробегали мимо одной из широких лестниц, ведущих в сад.

— Спускайтесь вниз, — скомандовал Андижос, — и спрячьтесь получше. Я постараюсь завести их как можно дальше, к конюшням.

Анжелика мчалась вниз по каменной лестнице, едва касаясь ступеней. Внезапно ударивший в глаза свет от жаровни заставил ее отпрянуть. И в то же мгновение она упала.

Арлекин, Коломбина и Пьеро подняли ее, отнесли в свое убежище и как могли, спрятали от преследователей. Перед глазами Анжелики долго мелькали красные и зеленые ромбы их пестрых одежд, после чего она погрузилась в глубокий обморок.

МЯГКИЙ зеленый свет нежно окутывал Анжелику, которая только что открыла глаза. Она в Монтелу, на тенистом берегу реки, а солнечный свет становится зеленым, пронизывая пышные кроны деревьев.

Послышался голос брата, Гонтрана:

«Нет, мне никогда не удастся подобрать краски, чтобы получить такую зелень. Конечно, если смешать каламин с персидским кобальтом, выходит близкий цвет, но это густой, непрозрачный зеленый. Совсем не то, что изумрудный цвет пронизанной светом листвы над рекой…»

Голос Гонтрана звучал как-то странно — низко и хрипло, но с той же угрюмой интонацией, с какой брат всегда говорил о красках или о картинах. Сколько раз он с досадой бормотал, разглядывая глаза Анжелики: «Это цвет листвы, я никогда не смогу подобрать его».

Но тут Анжелика вздрогнула от резкой боли в животе и, оказавшись в реальном мире, вспомнила, что произошло что-то ужасное.

«О Господи, — подумала она, — мой ребеночек погиб!»

Конечно, он погиб! Он не мог вынести такого кошмара. Он умер, когда она выпрыгнула из окна в черную пропасть. Или когда бежала по галереям Лувра… От той безумной погони до сих пор кружилась голова, дрожали руки и горели ноги; отчаянно, до боли в груди колотилось сердце.

Собравшись с силами, она подняла руку и положила ее на живот. В ответ на прикосновение ребенок зашевелился.

«Он еще со мной, он жив! Какой храбрый спутник мне достался!» — с гордостью и нежностью подумала она.

Ребенок барахтался в ней, как лягушонок. Под рукой она почувствовала круглую головку. Ясность мысли возвращалась к ней с каждой минутой, и она поняла, что лежит в огромной кровати с витыми стойками и через зеленую саржевую ткань полога проникает тот самый свет, который перенес ее на берег реки в Монтелу.

Но это не дом Ортанс на улице Ада. Где же она находится?

Анжелика не могла вспомнить ничего определенного; у нее лишь осталось ощущение, что позади колышется смутная масса теней, но она не могла толком восстановить ужасные события вчерашнего вечера. Черный яд, блеснувшие, словно молния, лезвия шпаг, страх и липкая грязь.

Снова послышался голос Гонтрана.

— Никогда, никогда не подобрать мне этот прозрачный зеленый цвет воды, в которой отражаются листья.

На этот раз Анжелика едва сдержала крик. Она сошла с ума, это точно! Или тяжело больна?..

Она села и раздвинула полог.

Открывшаяся картина окончательно убедила графиню в том, что рассудок оставил ее.

Перед ней, на возвышении вроде помоста, лежала белокурая розовотелая полуобнаженная богиня, держа в руках плетеную соломенную корзину, из которой на бархатные подушки ниспадали лозы роскошного золотого винограда. Маленький Купидон, пухлый и совсем голый, в цветочном венке, криво сидящем на его светлых волосах, с большим воодушевлением щипал сочные ягоды. Внезапно божок расчихался. Богиня с беспокойством поглядела на него и произнесла несколько слов на незнакомом Анжелике языке — надо полагать, на языке обитателей Олимпа.

В комнате произошло какое-то движение. Бородатый гигант, одетый в простую одежду ремесленника, подошел к Эросу, взял его на руки и завернул в шерстяной плащ.

В ту же секунду Анжелика увидела мольберт художника Ван Осселя, возле которого стоял подмастерье в кожаном фартуке с палитрами, казавшимися смесью пестрых ярких пятен.

Подмастерье, немного склонив голову набок, разглядывал незаконченную картину своего хозяина. Бледный дневной свет падал на его лицо. Это был крепкий парень среднего роста, неприметный на вид, в рубахе из грубого холста, с распахнутым воротом, открывавшим его загорелую шею. Небрежно подстриженные каштановые волосы достигали плеч, а из-под взлохмаченной челки сверкали темные глаза. Но Анжелика узнала бы из тысячи эти пухлые губы, дерзко вздернутый нос и тяжеловатый подбородок, придававший своему обладателю добродушный вид, унаследованный от отца, барона Армана.

Она позвала:

— Гонтран!

— Дама проснулась! — воскликнула богиня.

И тут же все эти люди, а также пятеро или шестеро детей, бросились к ее кровати.

Подмастерье был ошеломлен. Он с изумлением глядел на улыбавшуюся ему Анжелику. Внезапно он густо покраснел, схватил ее руку своими выпачканными в красках руками и прошептал:

— Сестра!

Пышнотелая богиня, оказавшаяся не кем иным, как женой художника Ван Осселя, крикнула дочери, чтобы та принесла из кухни гоголь-моголь.

— Я рад, — проговорил голландец, — я рад, что помог не просто даме, попавшей в беду, а сестре моего товарища.

— Но как же я сюда попала? — спросила Анжелика.

Своим спокойным голосом голландец рассказал, как накануне вечером их разбудил громкий стук в дверь. При свете свечи они увидели итальянских комедиантов в пестрых атласных костюмах, на руках у которых лежала в обмороке истекающая кровью полумертвая женщина; они по-итальянски страстно просили помочь несчастной, которую преследуют убийцы. И услышали в ответ спокойное голландское «Добро пожаловать».

Бедняжку приняли, перевязали ее раны и позаботились о ней. Здесь она в безопасности. Да и кто станет разыскивать знатную даму среди художников Лувра? Утром подмастерью, жившему в другом конце города, рассказали о раненой женщине, присутствие которой необходимо скрывать. И больше ни одна душа не знает…

Теперь Гонтран и Анжелика смотрели друг на друга с некоторым смущением.

Сколько лет прошло с тех пор, как они расстались в Пуатье? Анжелика вспомнила картину: удаляющиеся силуэты Раймона и Гонтрана, скачущих вверх по крутой улице. Может быть, и Гонтран вспоминает старую карету, в которой теснились три покрытые дорожной пылью девочки?

— В последний раз, когда я видел тебя, — сказал он, — ты была вместе с Ортанс и Мадлон; вы ехали в монастырь урсулинок в Пуатье.

— Да. Мадлон умерла, ты знаешь?

— Знаю.

— А ты помнишь, Гонтран, как ты писал портрет старого Гийома?

— Старый Гийом умер.

— Знаю.

— Тот портрет все еще у меня. Но я написал по памяти другой, лучше прежнего… Я тебе покажу.

Он сидел на краешке постели, опустив на свой кожаный фартук загрубевшие руки. Они были сплошь покрыты красными и синими пятнами из-за воздействия химических веществ, которыми он пользовался для получения красок, и мозолями — он с утра до вечера толок пестиком в ступке свинцовый сурик, охру, оранжевый свинцовый глет и смешивал их с маслом или соляным спиртом[12].

— Как ты докатился до того, чтобы заняться ремеслом? — спросила Анжелика с ноткой жалости в голосе.

Тонкий нос Гонтрана — нос Сансе — сморщился, лоб нахмурился.

— Дура! — не задумываясь, заявил он. — Если, как ты выражаешься, докатился, так потому, что сам этого хотел. Ну да! Латынь я знаю в совершенстве, ведь иезуиты из кожи вон лезли, стараясь сделать из меня истинного дворянина, достойного продолжателя нашего рода, потому как Жослен сбежал в Америку, а Раймон вступил в их славное братство. Но у меня были собственные планы. Я поссорился с отцом — тот хотел, чтобы я пошел в армию и служил королю. Он пригрозил, что иначе я не получу от него ни единого су. И тогда я ушел пешком, словно нищий, и сделался учеником художника в Париже. Сейчас я заканчиваю учебу, а потом я пойду путешествовать по Франции, из города в город, чтобы узнать все секреты мастерства художников и граверов. Я буду зарабатывать на жизнь, нанимаясь подмастерьем к живописцам, или стану писать портреты богатых горожан. А потом куплю звание цехового мастера. Я стану великим художником, Анжелика, я верю в это! И кто знает, быть может, мне даже закажут расписывать потолки в Лувре…

— Тогда нарисуй там преисподнюю, вечное пламя и кривляющихся чертей!

— Нет, я написал бы голубое небо, облака, тронутые солнечным светом, и среди них — короля во всем его величии.

— Короля во всем его величии… — тихим и усталым голосом повторила Анжелика.

Она закрыла глаза и внезапно почувствовала себя намного старше этого молодого мужчины, хотя по возрасту старше был он — в отличие от сестры, Гонтран сумел сохранить свои детские мечтания. Конечно, ему довелось испытать голод, холод, унижения, но он не прекращал стремиться к осуществлению своей мечты.

— Что же ты не спросишь, почему я здесь? — произнесла она.

— Я не осмеливаюсь, — смущенно ответил тот. — Я знаю, что тебя насильно выдали замуж за ужасного и опасного человека. Отец ликовал, этот брак приводил его в восторг, но мы, мы все жалели тебя, бедняжка Анжелика. Ты была действительно очень несчастна с ним?

— Нет. Но сейчас я несчастна.

Она колебалась, не решаясь рассказать обо всем. Зачем тревожить этого мальчика, безразличного ко всему, что не касалось его любимой работы? Сколько раз за все эти годы он вспоминал о младшей сестренке Анжелике? Нечасто, это уж точно, и то лишь в те моменты, когда его охватывало разочарование из-за невозможности передать зеленый цвет листвы. Он никогда ни в ком не нуждался, даже когда жил дома в тесном семейном кругу.

— В Париже я остановилась у Ортанс, — продолжила она, пытаясь разбудить в его сердце бродяги родственные чувства.

— У Ортанс? У этой фурии? Когда я приехал, то хотел было повидаться с ней, но какой она крик подняла! Она чуть не умерла от позора, увидев, что я заявился к ней в грубых башмаках. Вопила, что я даже перестал носить шпагу! Что ничем больше не отличаюсь от простых ремесленников! И это правда. Ты можешь себе представить, что я надену шпагу вместе с кожаным фартуком? И если мне, дворянину, нравится рисовать, неужели ты думаешь, что подобные предрассудки меня остановят? Да мне на них плевать!

— Я думаю, мы все по натуре бунтовщики, — вздохнула Анжелика.

И она нежно взяла мозолистую руку брата.

— Ты, должно быть, пережил немало бед?

— Не больше, чем если бы я служил в армии, носил шпагу, по уши погряз в долгах, а ростовщики сдирали бы с меня последние штаны. Я знаю, сколько зарабатываю. Не жду, чтобы какой-то вельможа по случайной прихоти отвалил мне пенсию. Мой мастер не может меня обмануть — ведь меня защищает гильдия. А когда дела совсем плохи, я совершаю набег на Тампль[13] и прошу у нашего брата-иезуита несколько экю.

— Так Раймон в Париже? — воскликнула Анжелика.

— Да. Живет в Тампле, хотя он бенефициант не знаю уж скольких монастырей, и я даже не удивлюсь, если он духовник каких-нибудь знатных особ при дворе.

Анжелика задумалась. Помощь Раймона была бы ей сейчас как нельзя кстати. Священник, который, может быть, проникнется ее бедой, ведь они принадлежат к одной семье…

Хотя воспоминания об опасностях, которых ей едва удалось избежать, были еще свежи и невзирая на запрет короля, Анжелика не собиралась сдаваться. Но теперь она поняла, что ей следует быть крайне осторожной.

— Гонтран, — решительно произнесла она, — проводи меня до таверны «Три молотка».

Гонтрана не удивила ее просьба. Разве Анжелика не всегда была чудачкой? Он необычайно ясно вспомнил ее девочкой — маленькую загадочную дикарку, босоногой, исцарапанной колючим кустарником, возвращающейся после долгой прогулки по полям, о которой она ничего не рассказывала…

Ван Оссель посоветовал дождаться ночи или, по крайней мере, вечерних сумерек. Ван Оссель долгие годы работал в Лувре, и господа, чьи портреты он писал, порассказали ему немало о драмах и интригах, постоянно происходивших во дворце, так что по этой части он вчуже приобрел богатый опыт.

Маридье одолжила Анжелике одну из своих крестьянских юбок с корсажем из простого, дешевого сукна того бежевого оттенка, который называли «цветом засохшей розы». Она повязала Анжелике голову черным атласным платком, какие носили в ту пору простолюдинки. Анжелику забавляло, что юбка оказалась короче юбок знатных дам и била ее по щиколоткам.

ИЗ таверны, чья огромная кованая вывеска с изображением трех молотков нависала прямо над головами прохожих, неслось громоподобное пение.

Анжелика с Гонтраном сошли вниз по ступенькам и оказались в душном зале, насквозь пропахшем табачным дымом и затхлым соусом. Через открытую дверь в глубине зала виднелась кухня, в которой над раскаленными углями медленно вращались вертела с плотно насаженными на них птичьими тушками.

Молодые люди уселись за стоящим в отдалении столом возле окна, и Гонтран заказал вина.

— Выбери вино получше, — сказала Анжелика, через силу улыбаясь, — я заплачу.

И она показала брату свой кошелек, который не выпускала из рук, ведь в нем лежали выигранные в карты 1500 ливров.

Гонтран ответил, что он не знаток и обычно его вполне устраивает столовое вино из виноградников, растущих на парижских холмах. Вот по воскресеньям, действительно, он позволяет себе выпить более прославленных вин из Бордо и Бургундии и отправляется для этого в пригород, потому что там вино еще не обложено ввозной пошлиной и стоит не так дорого, как в Париже. Его пьют в пригородных кабачках, поэтому оно зовется «кабацким». Такие воскресные прогулки были единственным развлечением Гонтрана.

Анжелика спросила, отправляется ли он на эти прогулки в компании. Гонтран ответил, что друзей у него нет, зато ему нравится сидеть в увитой зеленью беседке и разглядывать лица ремесленников и их домочадцев. Он считает, что по своей натуре люди — создания добрые и симпатичные.

— Тебе везет, — прошептала Анжелика, внезапно ощутив во рту горечь яда. Она не чувствовала недомогания, но очень устала и была не в духе.

Поплотнее закутавшись в накидку из грубой шерсти, которую ей дала Маридье, Анжелика с нескрываемым интересом наблюдала за происходящим в столичном кабаке — такое зрелище было ей внове, и от любопытства у нее даже загорелись глаза.

Хотя на вошедших сразу давила тяжесть спертого воздуха, непринужденное и открытое общение между завсегдатаями сильно ослабляло это ощущение.

Дворянин заходил сюда, чтобы покурить и освободиться ненадолго от этикета королевских приемных, буржуа с наслаждением набивал брюхо вдали от бдительного ока своей сварливой половины, мушкетер играл в кости, ремесленник пропивал жалованье и, пусть на несколько часов, забывал обо всех повседневных заботах.

В «Трех молотках», таверне, расположенной неподалеку от Пале-Рояль, на площади Славной горы, собиралось много комедиантов; на некоторых лицах еще виднелись следы грубого театрального грима, кое-кто не успел снять накладные носы… Комедианты появлялись ближе к ночи, чтобы «прополоскать кишки» и промочить глотки, осипшие после громких декламаций на сцене. Мимы-итальянцы в пестрых лохмотьях, ярмарочные актеры, а иногда и подозрительные цыгане с горящими как уголь глазами присоединялись к обычным завсегдатаям из числа жителей квартала.

Той ночью старик итальянец с белоснежной бородой в пояс, лицо которого было скрыто под красной бархатной маской, показывал честной компании смешную обезьянку. Присмотревшись к кому-нибудь из посетителей, она забавно передразнивала, как человек курит трубку, надевает свою шляпу или подносит стакан ко рту.

Зрители хохотали до упаду.

Гонтран не отрывал глаз от старика.

— Взгляни, какое роскошное сочетание: красная маска и белая как снег борода!

Но Анжелика с нарастающей тревогой спрашивала себя, сколько им еще придется ждать.

Наконец дверь в очередной раз отворилась и на пороге показался огромный датский дог Дегре.

Вместе с адвокатом вошел мужчина в просторном сером плаще. Анжелика с удивлением узнала в нем юного Сербало, прятавшего свое бледное лицо за низко надвинутой на глаза шляпой и поднятым воротником плаща.

Она попросила Гонтрана подойти к вошедшим и незаметно проводить их к своему столику.

— О Господи, мадам, — выдохнул адвокат, проскользнув на скамью рядом с Анжеликой, — с самого утра я раз десять успел представить себе, что вам перерезали горло, раз двадцать — что вас утопили, и по меньшей мере сотню раз, как вас закопали в землю.

— Было бы довольно и одного раза, мэтр, — смеясь, ответила она.

И невольно поймала себя на том, что почувствовала некоторое удовольствие от того, что Дегре за нее беспокоится.

— Стало быть, вы боитесь потерять клиентку, хоть она не слишком щедро платит, да к тому же подвергает вас бесчисленным опасностям? — спросила Анжелика.

Он скорчил несчастную физиономию.

— Сентиментальность — это болезнь, от которой нелегко выздороветь. А когда она сопровождается жаждой приключений, можно не сомневаться — ничего хорошего тебя не ждет. Короче говоря, чем больше ваше дело усложняется, тем больше оно меня увлекает. Как ваша рана?

— Вам уже и об этом известно?

— Такова работа адвоката и сыщика. Но, честно говоря, присутствующий здесь господин оказался для меня бесценным источником сведений.

Сербало, с восковым лицом и воспаленными от бессонной ночи глазами, рассказал, чем закончилась вчерашняя трагедия в Лувре, в которую он волей случая оказался замешан.

В ту ночь он нес караул у конюшен Тюильри, когда вдруг из сада выскочил запыхавшийся человек без парика — видно, он его только что потерял. Это был Бернар д'Андижос. Его преследовали, и он пронесся по Большой галерее, переполошив весь Лувр и Тюильри грохотом деревянных каблуков. Из комнат и покоев дворцов высовывались испуганные лица придворных, а когда часовые попытались его остановить, он их просто отшвырнул.

В страшной спешке вскочив на коня, маркиз наскоро бросил Сербало: мадам де Пейрак только что чуть не убили, а он сам, Андижос, дрался с герцогом Орлеанским. Через несколько мгновений он уже во весь опор скакал прочь из города, крикнув, что отправляется поднимать против короля Лангедок.

— Да… Бедный маркиз д'Андижос! — вырвалось у Анжелики. — Где уж ему поднимать Лангедок против короля?

— Хм! Вы думаете, он этого не сделает[14]? — спросил Сербало.

И многозначительно поднял палец:

— Мадам, вы совсем не поняли гасконскую душу! У гасконца смех легко переходит в ярость, и никогда нельзя предугадать, чем все кончится. Когда он в ярости, то сам черт ему не брат!

— И то правда, гасконцам я обязана жизнью. А вы не знаете, что с Лозеном?

— Он в Бастилии.

— О Боже, — вздохнула Анжелика, — только бы его не забыли там лет на сорок!

— Он не позволит забыть о себе, можете не сомневаться. А еще я видел, как двое слуг несли труп вашего бывшего дворецкого.

— Дьявол возьми его душу!

— Наконец, поскольку у меня уже не было сомнений, что вы погибли, я отправился к вашему зятю, прокурору Фалло де Сансе, и застал у него вашего адвоката, господина Дегре. Вместе с ним мы пошли в Шатле и осмотрели там все тела утопленников и убитых, которые были найдены в Париже нынче утром. Отвратительное занятие, скажу я вам, меня до сих пор тошнит. И вот теперь я здесь! Мадам, что вы будете делать? Вам нужно как можно скорее бежать.

Анжелика посмотрела на свои руки, неподвижно лежащие на столе рядом с большим бокалом рубиново-красного темного вина, к которому она даже не притронулась. Какими бледными, маленькими и хрупкими они ей показались, когда она невольно сравнила их с сильными руками сидящих рядом мужчин.

Дегре, завсегдатай таверны, положил на стол перед собой роговую табакерку и натер немного табаку, чтобы набить свою трубку.

Анжелика почувствовала себя совсем одинокой и беспомощной.

Гонтран вдруг сказал:

— Если я правильно понял, ты замешана в подозрительной истории и рискуешь расстаться с жизнью. Ну да я не удивлен — это вполне в твоем духе.

— Господин де Пейрак находится в Бастилии по обвинению в колдовстве, — объяснил Дегре.

— Я не удивлен, — повторил Гонтран — Но ты еще можешь выпутаться. Если у тебя нет денег, я одолжу. Я скопил небольшую сумму на путешествие по Франции, да и Раймон, наш брат-иезуит, уверен, тоже поможет. Собирай пожитки и уезжай в Пуатье в общей карете. Оттуда ты сможешь попасть в Монтелу, а у нас дома тебе нечего бояться!

На мгновение Анжелика почувствовала себя под надежной защитой Монтелу, в тишине болот и лесов. Флоримон играл бы с индюками у подъемного моста…

— А как же Жоффрей? — произнесла она. — Кто за него будет бороться? Кто добьется справедливости?

Наступило тягостное молчание, и лишь за одним из столиков во все горло орали пьянчуги да нетерпеливо стучали ножами по тарелкам, требуя ужина, посетители. Появление Корбасона, хозяина и повара таверны, который, высоко подняв на вытянутых руках, нес на подносе зажаренного гуся с аппетитной корочкой, сразу всех угомонило. Шум в зале поутих, и среди удовлетворенного чавканья было слышно, как кидают кости четверо игроков.

Дегре невозмутимо продолжал набивать свою голландскую трубку с длинным мундштуком.

— Ты действительно так дорожишь своим мужем? — спросил Гонтран.

Анжелика сжала зубы.

— Одна унция его мозга дороже, чем ваши три головы, вместе взятые, — без обиняков заявила она. — Я знаю, что так говорить смешно, но, хотя он мой муж, к тому же хромой и изуродованный, я его люблю.

Она судорожно вздрогнула, всхлипнув без слез.

— Но я сама его погубила. Из-за той грязной истории с ядом. А вчера на аудиенции у короля я подписала ему приговор, я…

Внезапно взгляд ее остановился, а лицо исказилось от ужаса: напротив, за квадратом окна появилось страшное видение: лицо, будто из кошмарного сна, прикрытое длинными грязными прядями волос, с каким-то лиловым наростом на мертвенно-бледной щеке. Один глаз был закрыт черной повязкой, а другой горел, как у волка. Ужасный призрак смотрел прямо на Анжелику и смеялся.

— В чем дело? — спросил Гонтран, который сидел спиной к окну и ничего не видел.

Дегре проследил за испуганным взглядом молодой женщины и внезапно метнулся к двери, свистом подзывая пса.

Физиономия за окном исчезла. Через несколько мгновений адвокат вернулся с пустыми руками.

— Исчез, как крыса в норе.

— Вы знаете, кто этот несчастный? — спросил Сербало.

— Я всех их знаю. Это Весельчак, известный негодяй, король воров-карманников с Нового моста, один из самых опасных главарей бандитских шаек в Париже.

— И хватает же ему наглости заявиться сюда, чтобы подглядывать, как ужинают порядочные горожане!

— Скорее всего, в зале находится его сообщник, которому он хотел подать знак.

— Но он смотрел на меня, — сказала Анжелика, стуча зубами от страха.

— Да что вы! Не бойтесь. Здесь неподалеку улица Трюандери и предместье Сен-Дени. Там главное сборище нищего сброда и место, где обретается их король — Великий Кесарь.

С этими словами он обнял Анжелику за талию и решительным движением привлек ее к себе. Она почувствовала жар и силу этой мужской руки. Нервное напряжение постепенно прошло. Не стыдясь, она прижалась к Дегре. Какое имеет значение, что он — всего лишь простолюдин, нищий адвокат! Ведь еще чуть-чуть, и она сама станет всеми гонимой беззащитной парией, без крыши над головой и, может быть, даже без имени!

— Черт возьми, — весело проговорил Дегре, — мы пришли в кабак не затем, чтобы вести такие мрачные разговоры. Давайте поедим, а потом обсудим наши планы. Эй! Корбасон, чертов повар, хочешь уморить нас голодом?

Хозяин тут же поспешил к столику.

— Чем ты можешь угостить троих вельмож, которые весь день питались исключительно переживаниями, и молодую хрупкую даму, чей аппетит стоило бы разбудить?

Корбасон потер рукой подбородок и с воодушевлением произнес:

— Ну, господа, вам я предложу большой кусок говяжьего филе с кровью, фаршированный огурцами и корнишонами, трех цыплят, запеченных в золе, и миску пирожков в масле. А даме что-нибудь более легкое, не так ли? Вареная телятина, салат, костный мозг, яблочное желе, засахаренная груша и вафли. И под конец — ложечку драже с фенхелем, и я уверен, что на ее лилейных щечках распустятся розы.

— Корбасон, ты самый незаменимый и самый любезный человек на всем белом свете. Когда я в следующий раз зайду в церковь, то помолюсь за тебя перед святым Оноре[15]. Да ты вообще настоящий кудесник, создатель не только соусов, но и вдохновенных речей.

Но впервые в жизни Анжелике не хотелось есть. Она едва прикоснулась к кулинарным творениям мэтра Корбасона.

Ее организм боролся с остатками яда, который она проглотила прошлой ночью. Казалось, прошла не одна сотня лет после того ужасного случая. Недомогание, духота в прокуренном зале лишили ее последних сил, и она неудержимо стала засыпать. Закрыв глаза, она сказала себе, что Анжелика де Пейрак умерла.

Когда она проснулась, зал таверны уже наполнился туманным утренним светом.

Анжелика пошевелилась и обнаружила, что ее щека упиралась в какую-то твердую подушку, которой оказалось не что иное, как колени адвоката Дегре, который, прикрыв глаза, с мечтательным видом продолжал курить.

Анжелика поднялась с его колен настолько торопливо, что из-за резкого движения даже сморщилась от боли.

— Ах, простите меня… — пробормотала она. — Я… должно быть, вам было ужасно неудобно.

— Как вам спалось? — спросил он, растягивая слова, и в его голосе усталость смешивалась с нотами легкого опьянения. Стоявший перед ним кувшин был почти пуст.

Развалившись на скамьях или даже на плиточном полу, похрапывали несколько вчерашних посетителей. Сербало и Гонтран тоже спали, положив локти на стол.

Молодая женщина взглянула на окно. Ей смутно помнилось, что накануне она была чем-то сильно напугана, но теперь за окном было просто серое дождливое утро и по стеклу бежали струйки воды.

Из небольшого соседнего помещения слышался голос Корбасона, отдававшего какие-то распоряжения, грохот бочек, катившихся по каменным плитам пола.

Дверь распахнулась под ударом ноги, и вошел мужчина в сдвинутой на затылок шляпе. В руке он держал колокольчик, а под плащом виднелась вылинявшая рубашка бледно-голубого цвета, вышитая мелкими лилиями и эмблемой святого Христофора[16].

— Хозяин, вино из Пикардии. Будешь брать?

— Ты вовремя, приятель. Мне как раз подвезли с Гревской площади шесть бочонков луарского вина. Три красного и три белого. У меня каждый день уходят по два бочонка.

Сербало, внезапно проснувшись, вскочил на ноги и выхватил шпагу:

— Черт побери, люди, слушайте! Я иду воевать с королем!

— Сербало, замолчите, — взмолилась перепуганная Анжелика.

Он бросил на нее подозрительный взгляд не до конца проснувшегося пьяницы.

— Думаете, я отступлюсь? Мадам, вы не знаете гасконцев. Я объявляю королю войну! За мной! Война королю! Мятежники Лангедока, вперед!

Размахивая шпагой, он направился к выходу и, споткнувшись на ступеньках, вышел на улицу.

Спящие, не откликнувшись на его призыв, продолжали храпеть, а хозяин таверны и разносчик, стоя на коленях перед бочонками, громко цокали языками, пробуя вино, перед тем как начать торговаться. Свежий пьянящий аромат, исходивший от вина, перебил запах табачного дыма, перегара и прогорклых соусов.

Гонтран протер глаза.

— Господи, — сказал он, зевая во весь рот, — так я славно не ужинал с незапамятных времен, а точнее — с последней пирушки братства евангелиста Луки, которую, увы, устраивают один раз в год. Никак звонят к заутрене?

— Вполне возможно, — ответил Дегре.

Гонтран встал и потянулся.

— Анжелика, мне пора, не то мастер на меня рассердится. Послушай, тебе нужно пойти в Тампль с мэтром Дегре и поискать там Раймона. Сегодня вечером я отправлюсь к Ортанс, так что наша милая сестренка получит возможность излить на меня желчь. Как бы то ни было, я тебе повторяю: уезжай из Парижа. Ну да что с тебя возьмешь, ты упрямее всех ослиц нашего отца…

— А ты упрямее всех его мулов, — парировала она.

Они вышли из таверны все вместе, а собака, отзывавшаяся на кличку Сорбонна, побежала за ними. Посреди улицы струился ручей грязной воды. После дождя воздух был влажным, и легкий ветерок со скрипом раскачивал железные вывески над лавками.

— Прямо из моря! Даже створки еще не раскрылись! — выкрикивала миловидная торговка устрицами.

— А вот что вас разбудит! Глоток солнечного тепла! — кричал торговец водкой.

Гонтран остановил его и залпом опустошил чарку. Вытерев губы рукавом, он расплатился, потом, приподняв шляпу, попрощался с адвокатом и сестрой и исчез в толпе, ничем не отличаясь от других ремесленников, которые в этот час как раз отправлялись на работу.

«Оба мы хороши! — подумала Анжелика, глядя вслед его удалявшейся спине. — Достойные наследнички рода де Сансе!»

Испытывая некоторую неловкость из-за поведения брата, она взглянула на Дегре.

— Гонтран всегда был немного чудаковатым, — сказала она. — Он мог бы стать офицером, как все молодые люди из благородных семей, но брат любит только смешивать свои краски. Мать рассказывала, что когда она носила его, то как-то целую неделю перекрашивала в черный одежду для всей семьи по случаю траура по моим деду и бабушке. Может, поэтому так все и вышло?

Дегре улыбнулся.

— Давайте лучше поищем вашего брата-иезуита, четвертого представителя этого странного семейства.

— О! Раймон — выдающаяся личность!

— Надеюсь, так как это было бы удачей для вас, мадам.

— Не нужно больше называть меня мадам, — произнесла Анжелика. — Мэтр Дегре, взгляните на меня.

Она подняла к нему свое трогательное личико, бледное как воск. От усталости ее зеленые глаза посветлели и приняли совершенно необыкновенный оттенок нежной весенней листвы.

— Король сказал мне: «Я не желаю больше ничего о вас слышать». Вы понимаете, что означает этот приказ? Мадам де Пейрак больше нет. Я должна исчезнуть. Меня нет больше. Понимаете?

— Одно я понимаю точно — вы больны. Вы сегодня повторите то, что сказали мне накануне?

— А что я сказала накануне?

— Что у вас нет ко мне никакого доверия.

— Сейчас мне некому доверять, кроме вас.

— Тогда пойдемте. Я отведу вас в одно место, где о вас позаботятся. Вы не можете появиться перед грозным иезуитом в таком виде, вам необходимо восстановить все свои силы.

Он взял ее за руку и повел сквозь суетливую толпу утреннего Парижа.

НА улице стоял оглушительный шум. Со всех сторон одновременно раздавались громкие крики яростно толкавшихся торговцев.

Анжелике с трудом удавалось беречь раненое плечо в этой давке, и она то и дело стискивала зубы, чтобы сдержать готовый сорваться у нее стон.

На улице Святого Николая Дегре остановился у огромной вывески с изображением медного таза на ярко-синем фоне. Из окон второго этажа клубился пар.

Анжелика поняла, что здесь свои услуги предлагает цирюльник, владеющий парильней, и уже сама мысль о том, что она сможет погрузиться в чан с горячей водой, доставила ей невыразимое блаженство.

Мэтр Жорж, хозяин заведения, попросил вошедших Анжелику и Дегре присесть и подождать его несколько минут. Он размашистыми движениями брил мушкетера, одновременно разглагольствуя о том, сколько неприятностей, несомненно, доставляет храброму воину мирная жизнь.

Наконец, сдав «храброго воина» своему помощнику с наказом вымыть ему голову — что было не таким уж и легким делом, — мэтр Жорж, вытирая бритву о передник, с услужливой улыбкой поспешил к Анжелике:

— Хе-хе! Я уже вижу, в чем тут дело. Очередная жертва любовной болезни. Значит, неисправимый волокита, ты хочешь, чтобы я немного освежил крошку перед тем, как ты ее используешь? Разумная предосторожность. Доверься мне, милашка. Для начала — хорошая ванна. Что бы там ни говорили господа медики, она уж точно не навредит! Потом поставим три банки, чтобы оттянуть дурную кровь, а затем наложим компресс из целебных трав на этот храм Венеры. Тогда мэтр Дегре сможет совершить обряд служения сладострастной богине, не опасаясь за последствия.

— Дело не в этом, — очень спокойно ответствовал адвокат. — Юная дама ранена, и я бы хотел, чтобы вы облегчили боль. А потом приготовьте для нее ванну.

Анжелика, которую, несмотря на ее нынешнюю бледность, речи цирюльника вогнали в краску, страшно смутилась при мысли, что ей придется раздеться перед двумя мужчинами. Графине всегда прислуживали женщины, а так как она никогда не болела, то к услугам врачей ей прибегать не приходилось, а уж тем более — к услугам какого-то ничтожного цирюльника-хирурга[17].

Но не успела она возразить, как Дегре естественным жестом, исполненным ловкости мужчины, знающего все хитрости женской одежды, расстегнул корсаж и распустил шнурок на рубашке, позволив ей соскользнуть с плеч до талии.

Мэтр Жорж наклонился и осторожно снял пропитанную мазью и корпией повязку, которую Маридье наложила на длинный порез, оставленный шпагой шевалье де Лоррена.

— Хм, хм, — пробормотал цирюльник, — вижу, в чем тут дело. Галантный кавалер посчитал, что с него требуют слишком большую сумму и расплатился, как говорится, железной монетой. Ты разве не знаешь, малютка, что пока они не возьмутся за кошелек, чтобы расплатиться, их шпаги лучше держать под кроватью?

— А что вы скажете о ране? — столь же флегматично спросил Дегре, в то время как Анжелика сгорала от стыда.

— Хм, хм. Не хорошо, не плохо. Вижу, что какой-то невежа аптекарь врачевал ее и намазал рану весьма подозрительным снадобьем. Мы его сейчас уберем и заменим восстанавливающей и смягчающей мазью.

И он направился за коробочкой, стоявшей на полке.

ПРИБЛИЖАЯСЬ к высоким зубчатым стенам, окружающим Тампль — замок со множеством готических башен, над которыми возвышался мрачный донжон тамплиеров, — Анжелика не подозревала, что вступает в самый безопасный из парижских кварталов, в такое место, где человек может чувствовать себя свободно и спать спокойно.

Эта неприступная крепость когда-то принадлежала воинствующему монашескому ордену тамплиеров, или, как их еще называли, храмовников, а затем была передана рыцарям Мальтийского ордена. Рыцари пользовались старинными привилегиями, которые вынуждены были уважать даже короли: они не платили налогов, и на территорию замка не имела права вступать ни полиция, ни другие представители властей, так что несостоятельные должники, приговоренные к лишению свободы, находили за стенами Тампля надежное убежище. Из поколения в поколение хозяевами Тампля были незаконнорожденные отпрыски королей. Нынешний Великий приор герцог Вандомский[18] по прямой линии происходил от короля Генриха IV и самой знаменитой из его любовниц, Габриэль д'Эстре.

Анжелика, которая не знала об особом юридическом статусе этого мирка, расположенного в самом центре Парижа и вместе с тем изолированного от большого города, идя по подъемному мосту, испытывала какое-то тягостное предчувствие, но по ту сторону сводчатых ворот на нее снизошло удивительное спокойствие.

Тампль давным-давно утратил свое военное значение. Сейчас он, так сказать, вышел в отставку и жил мирной жизнью, предоставляя своим счастливым обитателям все преимущества жизни одновременно и уединенной, и светской. Подходя к аристократическому кварталу, Анжелика заметила перед прекрасными дворцами де Гиза, де Буффлера[19] и де Буабудрана несколько карет.

Орден иезуитов владел удобным домом, расположенным у подножия массивной башни Цезаря; здесь жили и предавались благочестивым размышлениям главным образом те члены братства, что служили духовниками у знатных придворных.

В прихожей молодая женщина и адвокат натолкнулись на смуглого, как испанец, священника, который показался Анжелике знакомым. Это был исповедник молодой королевы Марии-Терезии, которого она привезла из Бидассоа вместе с двумя карликами, главной камер-фрейлиной Молиной и фрейлиной Филиппой.

Дегре попросил семинариста, открывшего им дверь, известить его преподобие де Сансе о том, что пришел адвокат, намеренный говорить с ним о графе де Пейраке.

— Если ваш брат ничего не знает об этом деле, то иезуитам остается только закрыть свою лавочку, — заявил адвокат Анжелике, пока они ждали в тесной приемной. — Я часто думал, что, если бы я, паче чаяния, мог заняться реорганизацией работы полиции, то орден иезуитов послужил бы мне образцом.

Тем временем к ним быстрым шагом приблизился отец де Сансе. Он узнал Анжелику с первого взгляда.

— Дорогая сестра! — воскликнул Раймон.

И, подойдя к ней, он по-братски обнял Анжелику.

— Ах, Раймон! — прошептала она, ободренная таким теплым приемом.

Он знаком пригласил их садиться.

— Каково сейчас положение по этому прискорбному делу?

Ответил Дегре, так как Анжелика не могла собраться с мыслями от радости встречи с братом, от стольких волнений, выпавших на ее долю за последние трое суток, и от энергичного лечения, которому подверг ее мэтр Жорж.

Дегре деловым тоном немногословно обрисовал ситуацию. Граф де Пейрак в Бастилии по обвинению — тайному — в колдовстве. Ситуация осложняется тем, что он вызвал неудовольствие короля и навлек на себя подозрения весьма влиятельных персон.

— Знаю, знаю, — пробормотал иезуит.

Он не сообщил, кто так хорошо информировал его, но, бросив на Дегре испытующий взгляд, внезапно спросил:

— Каково ваше мнение, мэтр, о том, что нам следует предпринять для спасения моего несчастного зятя?

— Думаю, в данном случае лучшее — враг хорошего. Граф де Пейрак, несомненно, оказался жертвой дворцовых интриг, о которых не подозревает сам король, но за которыми стоит некое влиятельное лицо. Я не называю имен.

— И правильно поступаете, — обронил отец де Сансе, а перед глазами Анжелики мелькнуло изображение белки с ненавистного герба Фуке. «Чего я только не достигну»[20].

— Было бы пустым делом пытаться переиграть тех, на чьей стороне деньги и власть. Мадам де Пейрак трижды едва не погибла — на ее жизнь покушались. Это достаточно убедительный опыт. Давайте поговорим о том, какие карты у нас на руках. Мессира де Пейрака обвиняют в колдовстве. Хорошо, тогда пусть его судят церковным судом. И тут, преподобный отец, ваша помощь была бы бесценной, ибо не стану скрывать: влияния такого малоизвестного адвоката, как я, явно недостаточно.

— Мне кажется, вы прекрасно разбираетесь в сфере канонического права.

— Ну, дипломов у меня столько, что хоть стену обклеивай, — впервые за весь разговор Дегре изменил своим изысканным манерам.

Раймон улыбнулся, и Анжелика изумилась тому, как быстро мужчины нашли общий язык.

— Для того чтобы я мог официально действовать в пользу графа де Пейрака, необходимо, чтобы его сначала привлекли к суду и предоставили адвоката. Полагаю, что первоначально никто этого делать не собирался. Но многократные обращения госпожи де Пейрак к влиятельным лицам при дворе пробудили в самодержце совесть. Теперь я не сомневаюсь, что судебный процесс все же состоится. Вам же, преподобный отец, предстоит добиться той единственно приемлемой его формы, которая позволила бы избежать недобросовестных действий и подлогов со стороны господ из суда по гражданским делам.

— Вижу, мэтр, вы не строите иллюзий по поводу своей корпорации.

— Я вообще не строю иллюзий по поводу кого бы то ни было, преподобный отец.

— И правильно делаете, — одобрил Раймон де Сансе.

После чего он пообещал увидеться с некими лицами, чьих имен он не назвал, и сообщить адвокату и сестре о своих действиях.

— Полагаю, ты остановилась у Ортанс?

— Да, — вздохнула Анжелика.

— Кстати, — вмешался Дегре, — мне тут в голову пришла одна мысль. Не могли бы вы, преподобный отец, используя ваши связи, подыскать своей сестре и моей клиентке скромное жилье в Тампле? Нельзя забывать о том, что ее жизни все еще угрожает опасность, а в Тампль никто не осмелится проникнуть с преступными замыслами. Всем известно, что герцог Вандомский, Великий приор Мальтийского ордена[21], не пускает за ограду бродяг, и вступается за тех, кто ищет здесь убежища. Покушение на чью-либо жизнь, совершенное на территории, которая находится под его юрисдикцией, вызовет такую огласку, какой всякий постарается избежать. Наконец, мадам де Пейрак могла бы воспользоваться чужим именем, чтобы замести следы. Добавлю еще, что она могла бы здесь передохнуть, в чем она сильно нуждается по состоянию здоровья.

— Ваш план представляется мне в высшей степени разумным, — одобрил Раймон. После минутного размышления он вышел из комнаты и вернулся с листком бумаги, на котором был написан адрес: Госпожа Кордо, вдова, содержательница меблированных комнат на площади Тампль.

— Жилище это скромное, если не сказать бедное. Зато в твоем распоряжении будет большое помещение, и ты сможешь столоваться у хозяйки, вдовы Кордо, которой поручено следить за домом и сдавать в нем три-четыре комнаты. Знаю, ты привыкла к роскоши, но думаю, это самое подходящее место для того, чтобы затаиться, что, как справедливо заметил мэтр Дегре, тебе совершенно необходимо.

— Хорошо, Раймон, — благоразумно согласилась Анжелика и нашла в себе достаточно сил, чтобы с большим чувством добавить: — Благодарю тебя за то, что ты веришь в невиновность моего мужа и помогаешь бороться с несправедливостью, жертвой которой он стал.

Лицо иезуита сделалось суровым.

— Анжелика, мне не хотелось бы огорчать тебя — твое душевное состояние, равно как и внешний вид, внушают мне жалость. Но не думай, что я хотя бы отчасти оправдываю тот скандальный образ жизни, который вел твой супруг и в который он вовлек тебя. Нынче ты за это жестоко расплачиваешься. Но естественно, что я помогаю своему близкому родственнику.

Молодая женщина открыла было рот, чтобы возразить, но вовремя одумалась. Определенно, она научилась смирению.

Но удержать язык за зубами до конца беседы ей все же не удалось. Когда Раймон проводил их до прихожей, он известил Анжелику, что самая младшая их сестра, Мари-Аньес, сделалась, благодаря его протекции, фрейлиной королевы — должность, занять которую стремятся столь многие.

— В добрый час! — воскликнула Анжелика. — Мари-Аньес в Лувре! Не сомневаюсь, тут-то ее развитие пойдет быстро и всесторонне.

— Воспитанием фрейлин занимается госпожа де Навай. Это очаровательная дама, при этом мудрая и осмотрительная. Мне довелось беседовать с духовником королевы, и он рассказал, как высоко Ее Величество ценит прекрасное воспитание фрейлин.

— Ты что, правда такой наивный?

— Наши настоятели не прощают подобного недостатка.

— Ну, тогда не будь лицемером, — заключила Анжелика.

Раймон продолжал все так же приветливо улыбаться.

— Я вижу, дорогая сестра, что ты ничуть не изменилась. Желаю тебе найти покой в доме, адрес которого я тебе дал. Иди, я буду молиться за тебя.

— Воистину, иезуиты — замечательные люди, — объявил Дегре чуть позже. — И почему только я не иезуит?

Он продолжал философствовать на эту тему, пока они не добрались до квартала Сен-Ландри.

Ортанс встретила сестру и адвоката с откровенной враждебностью.

— Великолепно! Великолепно! — прошипела она, с трудом сдерживая злость. — Итак, после каждой вылазки ты возвращаешься во все более жалком виде. Разумеется, всякий раз в сопровождении мужчины.

— Ортанс, это же мэтр Дегре!

Ортанс повернулась к адвокату спиной: она терпеть его не могла из-за его невзрачной одежды и репутации распутника.

— Гастон! — позвала она. — Полюбуйтесь на свою свояченицу. Надеюсь, вы к ней охладеете навсегда!

Появился мэтр Фалло де Сансе, весьма недовольный тем, что жена оторвала его от дел, но при виде Анжелики он раскрыл рот от изумления.

— Бедное дитя! В каком вы состоянии!..

Тут раздался звонок и Барба объявила о приходе Гонтрана. Ортанс окончательно вышла из себя и разразилась проклятиями.

— Господи, за что Ты наградил меня такой сестрицей и таким братом? И кто теперь поверит, что я из старинной дворянской семьи? Сестра возвращается в тряпье! Брат опускается все ниже и ниже, теперь он уже грубый рабочий, к которому дворяне и буржуа могут обращаться на «ты» и которого они могут бить палками!.. Не только мерзкого хромого колдуна нужно было кинуть в Бастилию, но и вас обоих с ним за компанию!

Не обращая внимания на эти вопли, Анжелика позвала маленькую служанку из Беарна, чтобы попросить ее помочь собрать вещи.

Ортанс прервалась, чтобы набрать воздуху.

— Можешь звать ее сколько угодно! Она ушла.

— Как так — ушла?

— А так — какова хозяйка, такова и служанка! Вчера к ней явился какой-то детина с жутким акцентом, с ним она и ушла.

Анжелику словно холодной водой окатили, ведь она чувствовала свою ответственность за девчушку, которую увезла из ее родного края. Она повернулась к Барбе:

— Барба, нельзя было позволять ей уйти.

— А я-то почем знала, мадам? — захныкала здоровая девица. — В девчонку словно бес вселился. И она поклялась на распятии, что парень, который за ней пришел, — ее брат.

— Ну конечно! Брат на гасконский лад. Там говорят «брат из моего края» — это значит, что они из одной провинции. Ладно, ничего не поделаешь! Зато теперь не придется платить ей жалованье…

В тот же вечер Анжелика со своим маленьким сыном переехала в скромный домик вдовы Кордо на площади Тампля.

Так называлась рыночная площадь, где теснились торговцы птицей, рыбой, парным мясом, чесноком, медом и салатом, причем любой имел право, заплатив бальи[22] небольшую сумму, получить на рынке место и назначать за свой товар какую ему угодно цену, не платя пошлин и не отчитываясь перед властями или гильдией. На площади всегда толкалось много народа. Вдова Кордо была пожилой женщиной, скорее крестьянкой, чем горожанкой. Она пряла шерсть перед очагом, где тускло мерцал огонь, и выглядела как сущая ведьма.

Но комната оказалась чистой, в ней приятно пахло свежевыстиранным бельем, кровать была удобной, а каменный пол покрывал толстый слой соломы, чтобы холод не так чувствовался — все же наступала зима.

Госпожа Кордо предоставила Анжелике колыбельку для Флоримона, запас дров и котелок с кипятком.

Когда Дегре и Гонтран ушли, молодая женщина накормила малыша, а затем стала укладывать его. Флоримон хныкал, требуя Барбу и своих маленьких кузенов. Чтобы успокоить его, Анжелика принялась напевать его любимую песенку «Зеленая мельница». Рана почти не болела, а заботы о малыше отвлекли ее от тяжелых мыслей. Хотя за последние годы она привыкла, что ее обслуживает множество слуг, детство ее было достаточно суровым, так что Анжелика не слишком переживала из-за исчезновения последней служанки.

Кроме того, воспитавшие ее монахини приучили ее к тяжелой работе на тот случай, если «небеса ниспошлют испытания».

А когда ребенок уснул и она сама улеглась на простыне из грубой, но чистой ткани, а под окнами прошел ночной сторож, покрикивая: «Десять часов. Ворота закрыты. Добрые люди Тампля, спите спокойно…», Анжелику вдруг охватило чувство умиротворения и облегчения.

Ворота Тампля закрыты. И когда в большом городе начинается жутковатая ночная жизнь, с ее шумом в тавернах, притаившимися в переулках бандитами, убийцами и взломщиками, немногочисленные жители Тампля мирно засыпают под защитой высоких зубчатых стен. Мошенники, подделывающие драгоценности, неплатежеспособные должники и подпольные типографщики мирно смыкают очи, уверенные в том, что завтра наступит доброе утро. Со стороны отеля Великого приора доносятся звуки клавесина, со стороны часовни и колокольни — молитвы на латыни. Несколько рыцарей Мальтийского ордена, в черных плащах с белым крестом, возвращаются в свои кельи.

Шел дождь. Анжелика безмятежно заснула.

Она записалась у бальи под непримечательным именем госпожи Мартен. Никто ее ни о чем не расспрашивал. В первые дни ее жизнь наполнилась новыми и достаточно приятными впечатлениями оттого, что она стала вести размеренную жизнь простой горожанки, ничем не отличавшейся от своих соседей. Все заботы молодой матери сводились к уходу за ребенком. У мадам Кордо, которая жила вместе с пятнадцатилетним сыном, работавшим в городе подмастерьем, кроме Анжелики, столовался старый разорившийся торговец, скрывавшийся в Тампле от кредиторов.

— Главная беда моей жизни, — постоянно повторял он, — это то, что отец с матерью дурно воспитали меня. Да, мадам, они привили мне честность. А это самый большой порок, когда занимаешься торговлей.

Флоримона осыпали комплиментами, и Анжелика очень им гордилась. Она ловила каждый лучик солнца, чтобы вывести сына на прогулку вдоль рыночных навесов, и все торговки сравнивали его с младенцем Иисусом в яслях.

Один из ювелиров, чья лавочка располагалась как раз напротив дома Анжелики, подарил малышу крестик, усыпанный красными камешками, фальшивыми рубинами. Анжелика растрогалась, вешая сыну на шею этот скромный подарок. Где, интересно, тот бриллиант в шесть каратов, который мэтр[23] Флоримон едва не проглотил в Сен-Жан-де-Люзе в день свадьбы короля?

Среди ремесленников всех мастей, что обосновались в пределах стен Тампля, стремясь избавиться от мелочных требований гильдий, были и изготовители бижутерии; а поскольку ювелирам Парижа запрещалось продавать поддельные драгоценности, простолюдинки могли купить разноцветные стекляшки, доставлявшие им столько радости, лишь здесь, в Тампле. Румяные, веселые гризетки, как их называли из-за бедной одежды темного, преимущественно серого цвета[24], приходили сюда со всех концов Парижа.

Анжелика, которую так восхищали разноцветные наряды придворных, была удручена однообразной одеждой простых парижан. Многие продолжали одеваться по моде прошлого века. Ей самой пришлось поменять свои последние юбки из шелка и тафты на добротное коричневое шерстяное платье. Для Флоримона она купила рубашку того же цвета и пальтишко с капюшоном.

Во время своих прогулок Анжелика старалась держаться подальше от роскошных дворцов, где жила знать или богачи, решившие поселиться в Тампле кто из каприза, а кто из экономии. Она побаивалась, что ее могут узнать посетители, чьи кареты с грохотом въезжали в ворота Тампля, но главное — Анжелика боялась пробудить в себе сожаление об утраченном. С какой стороны ни посмотри, решительный разрыв с прежней жизнью — это лучший выход для нее. Да и в самом деле, разве не была она женой бедного, всеми позабытого заключенного?..

КАК-то раз, спускаясь по лестнице с Флоримоном на руках, Анжелика столкнулась с женщиной, жившей в соседней комнате, и лицо дамы показалось ей знакомым. Госпожа Кордо рассказывала Анжелике, что комнату снимает молодая вдова, очень бедная, но держащаяся особняком; она даже предпочитает приплачивать несколько денье к скромной сумме за свой пансион, чтобы еду ей приносили прямо в комнаты. Анжелика мельком увидела очаровательное лицо этой брюнетки с темными глазами, которые, впрочем, та быстро опустила. И хотя Анжелика была уверена, что уже встречала где-то свою нынешнюю соседку, имени ее она вспомнить не сумела.

Вернувшись с прогулки — из-за дождя она не слишком затянулась, — Анжелика снова столкнулась с молодой вдовой; казалось, та ее поджидала.

— Простите, вы — мадам де Пейрак? — спросила она.

Смущенная и даже несколько обеспокоенная, Анжелика знаком пригласила даму войти.

— Мы вместе ехали в карете моей подруги Атенаис де Тонне-Шарант в день торжественного въезда короля в Париж. Я — мадам Скаррон.

И тут Анжелика вспомнила ее. Красивая и скромная молодая особа, чья бедность уже тогда была заметна настолько, что попутчики даже немного стыдились ее. Брат Атенаис тогда зло назвал ее «мадам Скаррон-калека».

Ортанс не упускала случая отметить, какими блестящими связями она смогла обзавестись благодаря своему уму, и во время торжественного въезда короля она многое разузнала о мадам Скаррон, сопровождавшей их в тот день и беседовавшей с ними у окна отеля Бове.

Ортанс поделилась с Анжеликой сплетнями об одном из самых выдающихся людей их родной провинции — вельможе из родовитого семейства д'Обинье, который приходился Франсуазе родственником.

Девичья фамилия Франсуазы Скаррон была д'Обинье. Ортанс вновь не смогла удержаться от обычных для нее комментариев: как такая привлекательная и изысканная молодая особа могла совершить ошибку, выйдя замуж за Скаррона — прекрасного поэта, но происходящего из простой, хотя и уважаемой семьи, если подобный брак означал отказ от преимуществ, связанных со знатным происхождением Франсуазы. Сплетники отмечали, что у девушки, вероятно, не оставалось выбора — она, по сути, была бесприданницей и, следовательно, не могла рассчитывать на выгодную партию. И перспективе остаться незамужней и заживо похоронить себя в скромном монастыре — единственной возможности, открывавшейся перед небогатыми девицами из дворянских семей, она предпочла предложение Скаррона. Франсуаза выбрала замужество, несмотря на то что Скаррон уже долгие годы был калекой.

Это был один из тех редких случаев, когда Анжелика и Ортанс, ожидая торжественный въезд короля в Париж, беседовали в тишине прокурорского дома в квартале Сен-Ландри, вспоминая одну из многих легенд родной провинции, за которыми они когда-то коротали вечера в Монтелу.

Агриппа д'Обинье[25], живший некогда на границе болот, возле Майзе, со своим незабываемым обликом кондотьера, романтического благородного разбойника, еще при жизни стал легендой среди своих земляков. Кроме того, он был лучшим другом и соратником короля Генриха IV, которому так и не смог простить перехода в католическую веру и которого нещадно бичевал в великолепных поэмах, расходившихся по всему королевству. Он вернулся в свои земли, где был полновластным властелином, и начал печатать там свои произведения, запасать оружие и ждать союзников-англичан, с помощью которых он рассчитывал отвоевать королевство, чтобы распространить Реформацию по всей Франции.

Главным несчастьем в жизни этого вельможи стал его единственный сын, Констан — редкий негодяй, бросавшийся отцовскими деньгами направо и налево, увязший в долгах, за которые его собирались арестовать, вор и, как поговаривали, убийца своей первой жены и ее любовника. Воспитанный в традициях протестантизма, он без малейших угрызений совести переменил веру, чтобы перейти на сторону короля. Он не погнушался даже предать отца за большие деньги и подстрекал к восстанию его солдат. Потом изгнал отца из его же собственных владений — Майзе и окрестностей — и присвоил себе все его состояние.

Преследуемый королевским отрядом, Агриппа д'Обинье бежал из Франции и нашел пристанище в протестантской Женеве, с почестями принявшей его.

Франсуаза ничуть не изменилась с тех последних дней августа, когда Анжелика повстречала ее на великолепном празднике. Анжелика заметила, что она по-прежнему носила недорогие драпированные платья, изящно обрисовывающие ее фигуру. Наряд дополнял безукоризненно белый воротничок, и вид у нее был трогательно благопристойный.

Даже при нынешних печальных обстоятельствах Анжелика обрадовалась возможности поговорить с уроженкой Пуату. Она усадила ее у очага и предложила полакомиться с ней и с Флоримоном вафельными трубочками.

НЕЗАМЕТНО подкрался декабрь. Сначала — ледяные туманы, четыре недели ежевечерних молитв и служб в соседней церкви… А потом — Рождество.

Анжелика с испугом призналась себе, что год почти уже подошел к концу, а судьба Жоффрея де Пейрака все еще не решена. В Иль-де-Франсе смена времен года ощущалась острее, чем на юге страны, где солнце было постоянным спутником жителей. Здесь Рождество было мистерией света, пробивавшегося сквозь мглу дней и холод. А тот, кто не мог согреться теплотой Рождества в кругу семьи, еще острее ощущал свое одиночество.

За две недели до Рождества начал кружиться снег. Город принарядился к празднику. В церквях поставили рождественский вертеп, где, как положено, младенец Иисус лежал между коровой и ослом, и они согревали его своим дыханием.

По грязным от зимней слякоти улицам с песнопениями тянулись процессии несущих хоругви монахов, принадлежащих к разным орденам.

Августинцы из Отель-Дьё, верные своей рождественской традиции, принялись выпекать оладьи, поливали их лимонным соком, и дети, наполнив ими тазы, продавали их по всему Парижу. Оладьи августинцев было разрешено есть во время поста. Вырученные деньги шли на рождественские подарки неимущим больным.

Как раз в это время жизнь Анжелики неожиданно наполнилась бурными событиями. Затянутая в водоворот ужасного процесса, она едва замечала, что наступили благословенные часы Рождества и первые дни нового года.

Началось все с того, что однажды утром Дегре появился в Тампле, чтобы сообщить сведения о назначении судей, которые ему удалось раздобыть.

— Прежде чем определиться с выбором, каждую кандидатуру пристально рассматривали. Не нужно строить иллюзий: выбирали не тех, кто служит букве закона, а тех, кто лично предан королю. Кроме того, старательно были отведены те судьи, которые хотя и верны монарху, но имеют репутацию людей мужественных и в принципиальных случаях могут не поддаться давлению со стороны короля. Среди них — прежде всего один из самых знаменитых на сегодняшний день адвокатов мэтр Галлеман, положение которого весьма прочно, потому что во времена Фронды он открыто встал на сторону королевской власти, хотя вполне мог угодить за это в тюрьму. Но он из тех людей, которые не боятся никого, и его неожиданные выпады не раз заставляли содрогнуться Дворец правосудия. Я очень надеялся, что его включат в число судей, но, увы, выбраны только те, в ком абсолютно уверены.

— После всего, что я узнала за последнее время, иного не следовало ожидать, — мужественно сказала Анжелика. — Удалось ли вам выяснить имена кого-нибудь из уже назначенных судей?

— Прежде всего канцлер Сегье, он лично будет вести допрос для проформы и для того, чтобы придать процессу побольше огласки.

— Канцлер Сегье! Я даже не смела мечтать об этом!

— Не стоит тешить себя пустыми надеждами, — отвечал адвокат. — Канцлер Сегье расплачивается за свою престижную должность утратой независимости. Я также слышал, будто бы он навещал заключенного и встреча была бурной. Граф отказался приносить присягу на том основании, что специальный суд не правомочен судить члена парламента одной из провинций, и только верховная палата парижского парламента имеет такое право.

— Но не вы ли утверждали, что парламентский суд нежелателен по той причине, что его магистраты находятся на коротком поводке месье Фуке?

— Именно, мадам, и я пытался убедить в этом вашего супруга. Не знаю, то ли моя записка не была им получена, или же гордость помешала ему принять совет, но я сообщаю вам, каков был его ответ канцлеру.

— Что же теперь будет? — с тревогой спросила молодая женщина.

— Полагаю, король в свойственной ему манере пренебрежет законом и вашего мужа все равно будет судить королевский суд, а если потребуется — «как немого».

— Как это понимать?

Адвокат разъяснил, что так поступают, если обвиняемого судят как отсутствующего во время процесса, «из-за неявки в суд», и это ухудшит дело, потому что во Франции подсудимый априори рассматривается как виновный, тогда как, например, в Англии прокурор обязан в письменном виде привести доказательства вины подсудимого, в противном случае тот должен быть освобожден в течение двадцати четырех часов.

— Известно ли имя прокурора?

— Их двое. Один — главный королевский прокурор Дени Талон. А другой, как я предвидел, ваш зять Фалло де Сансе. Правда, сославшись на родственные узы, он сначала сделал вид, будто отказывается от назначения, но его уговорили — либо Талон, либо кто-то еще, во всяком случае, теперь в кулуарах Дворца правосудия говорят, что он поступил весьма предусмотрительно, пожертвовав своим семейным долгом ради верности королю, которому обязан всем.

Анжелика смолчала, хотя ее лицо исказилось гримасой ярости. Но она пересилила себя и попросила адвоката продолжить рассказ.

— Назначен также Массно, член тулузского парламента.

— Конечно, и он позаботится о том, чтобы выполнить любой приказ короля, а заодно и отомстить дерзкому дворянину…

— Не знаю, мадам, быть может, вы и правы, тем более что король лично его назначил. Мне рассказывали, недавно у него состоялась беседа с Великой Мадемуазель насчет вашего мужа, из которой следовало, что он отнюдь не держит зла на мессира де Пейрака и будто бы очень сожалеет о своем назначении.

Анжелика вдруг вспомнила.

— В самом деле, герцогиня де Монпансье говорила мне что-то в этом духе. Но по зрелому размышлению, такое благосклонное отношение кажется мне маловероятным, потому что — увы! — я сама слышала, как Массно оскорблял моего мужа, а он отвечал ему тем же.

— Вне всякого сомнения, именно поэтому король его и назначил. Кроме Массно, он лично назначил королевского прокурора Талона. Остальных выбирали Сегье или сам Талон.

— А кто еще будет?

— Будет председатель суда. Мне называли Месмона, но это, по-моему, маловероятно. Он совсем старик, уже одной ногой в могиле. Сомневаюсь, что он благополучно справится с председательством на процессе, который обещает быть очень бурным. Не исключено, что его и выбрали именно потому, что он так немощен. У него репутация человека честного и порядочного. Если Месмон найдет в себе силы, чтобы вести процесс, то он будет одним из тех, у кого мы можем надеяться получить поддержку.

После некоторой паузы Дегре продолжил:

— Будет еще Бурье, секретарь Королевского совета: среди судейских у него репутация фальсификатора, и некий Дельма — личность довольно темная. Надо полагать, его назначили потому, что он приходится дядей Кольберу[35], которому покровительствует Мазарини. Хотя может быть, его выбрали как гугенота, ведь король хочет придать своему правосудию видимость объективности, продемонстрировать, что во Франции светское правосудие вершат и представители протестантской религии…

— Думаю, — ответила Анжелика, — этот протестант сильно удивится, когда узнает, что ему придется выступать судьей на процессе о колдовстве, разбирать обвинения в сговоре с дьяволом и в одержимости бесом. Но скорее всего, нам пойдет на пользу, если хоть один из судей окажется человеком здравомыслящим, свободным от предрассудков?

— Несомненно, — отозвался адвокат, с озабоченным видом кивая головой. — Да, вот еще по поводу экзорцизма и одержимости дьяволом. Скажите, известен ли вам монах по имени Конан Беше и монахиня, которая до пострига звалась Карменситой де Мерекур?

— Еще бы мне их не знать! — воскликнула Анжелика. — Монах Беше — полусумасшедший алхимик, который поклялся вырвать у моего мужа секрет философского камня. А Карменсита де Мерекур — не женщина, а вулкан. Она… бывшая любовница Жоффрея, которая не простила ему разрыва. Но какое отношение они имеют к процессу?

— По некоторым сведениям, под руководством Беше над подсудимым будто бы была проведена процедура изгнания дьявола и в ней принимала участие эта дама. Все очень запутанно. Протокол процедуры только недавно приобщен к делу, и складывается впечатление, что ему придается чрезвычайно важное значение.

— Вы его не читали?

— Я не читал ни одного документа из огромного досье, которое рьяно составляет советник Бурье. Думаю, он не остановится перед возможностью использовать свои способности по фальсификации бумаг.

— Но в конце концов, процесс вот-вот начнется, и вы, как адвокат обвиняемого, имеете право знать детали всех обвинительных заключений, не так ли?

— Увы, нет. И мне уже раз десять заявляли, что вашему мужу будет отказано в адвокатской защите. Так что пока я занят в основном тем, что добиваюсь получения этого отказа в письменной форме.

— Но это просто бред какой-то!

— Отнюдь нет! В соответствии с буквой закона, отказать в услугах адвоката можно только подсудимому, который обвиняется в преступлении против Его Величества. Поскольку в нашем деле такое обвинение предъявить трудно, то, если я добьюсь письменного отказа в предоставлении адвоката, я тем самым получу доказательство нарушения судебной процедуры, и это сразу укрепит мои позиции. В конечном счете, таким довольно сложным маневром я имею шанс добиться, чтобы меня назначили адвокатом.

Когда на следующее утро Дегре вернулся, у него на лице впервые было написано удовлетворение, и у Анжелики радостно забилось сердце.

— Я выиграл! — с ликованием воскликнул он. — Канцлер Сегье только что назначил меня защитником господина Ширака, обвиняемого в колдовстве. Победа одержана благодаря тому, что я разбираюсь в судебной казуистике. Эти высокопоставленные лакеи из судебного ведомства, при всем их раболепном стремлении к слепому исполнению указаний свыше, все же осознали, что нельзя грубо попирать собственные принципы. Короче говоря, они были вынуждены предоставить подсудимому право на адвокатскую защиту. Но считаю своим долгом предупредить вас, мадам, что, пока еще не поздно, вы можете передать дело вашего мужа более известному адвокату, чем я.

Взволнованная Анжелика медлила с ответом. Она подошла к окну и выглянула на улицу.

Площадь была почти безлюдна и словно дремала под покровом снега. Одна лишь мадам Скаррон, кутаясь в свою поношенную накидку, спешила на мессу в часовню великого приора. Под серым небом глухо звонил маленький колокол.

У порога клубком свернулась Сорбонна, в ожидании хозяина лениво поигрывая с собственным хвостом.

Анжелика искоса взглянула на адвоката, который напустил на себя солидный, чопорный вид.

— Нет, по чести сказать, я не знаю более опытного адвоката, которому бы могла доверить ведение такого жизненно важного для меня дела, — сказала она. — Вы соответствуете всем необходимым требованиям. Фалло, мой зять, был прав, когда рекомендовал вас, сказав при этом: «Во-первых, он очень знающий и толковый адвокат, а во-вторых, он недорого берет за услуги, что немаловажно».

— Благодарю за лестный отзыв обо мне, мадам, — отвечал Дегре, нисколько не задетый за живое последними ее словами.

Молодая женщина машинально чертила пальцем узор на запотевшем оконном стекле. «Когда мы с Жоффреем вернемся в Тулузу, — подумалось ей, — вспомню ли я адвоката Дегре? Может, когда-нибудь вспомню, как он водил меня в парилку, и это покажется мне невероятным!..»

Внезапно ее лицо преобразилось, она обернулась к адвокату:

— Если я правильно вас поняла, теперь вы сможете ежедневно видеться с моим мужем. Не проведете ли вы к нему меня?

Но Дегре отговорил ее от попыток нарушить строгие правила изоляции, в которых содержится заключенный. Он не был уверен, что даже ему разрешат свидание со своим подзащитным, но он-то, во всяком случае, намерен побороться за это право, прибегнув к поддержке адвокатской корпорации, насчитывающей в общей сложности шестьдесят пять членов, не считая парламентских адвокатов, членов Королевского совета, судебных палат и высшего податного суда — весьма скромной организации, в которой состоит он сам. Дегре объяснил, что благодаря последнему обстоятельству у него, пожалуй, больше шансов на успех, чем у адвоката с именем, которого влиятельные лица королевства могут опасаться. Сейчас настал момент действовать очень быстро, потому что право на защиту графа де Пейрака удалось отвоевать, перехитрив королевскую юстицию, и не исключено, что досье с обвинительными заключениями ему передадут лишь перед самым процессом, причем, вероятно, не целиком.

— Мне известно, что во время подобных процессов документы зачастую составляются на разрозненных листах бумаги, и при этом канцлер, кардинал Мазарини или сам король в любой момент могут затребовать их для ознакомления, даже изъять или добавить новые. Конечно, такое допускается лишь в порядке исключения, но, учитывая необычный характер дела…

Несмотря на малоутешительные последние слова адвоката, в тот вечер, варя Флоримону кашу, Анжелика тихо напевала и даже нашла вполне удобоваримым неизменное китовое мясо, которое подавала мамаша Кордо. В тот день в Тампль пришли дети из Отель-Дьё. Она купила у них несколько превосходных оладий, и после сытного ужина будущее представилось ей в почти радужном свете.

Ее оптимизм был вознагражден. На следующий вечер Дегре принес две потрясающие новости: ему выдали для ознакомления часть обвинительных документов и он получил разрешение на свидание с заключенным.

Услышав известие, Анжелика бросилась на шею Дегре, обняла его и пылко расцеловала. Но, почувствовав на мгновение его крепкое объятие, она тотчас же в смущении отпрянула и, вытирая выступившие на глазах слезы, пробормотала, что от радости совсем потеряла голову.

Дегре деликатно сделал вид, будто ничего особенного не произошло.

Он сообщил, что свидание с заключенным в Бастилии назначено на полдень следующего дня. Пока они увидятся только в присутствии коменданта крепости, но он надеется, что впоследствии ему удастся побеседовать с графом де Пейраком без посторонних.

— Я пойду с вами, — решительно заявила Анжелика. — Буду ждать около крепости. Я знаю, что все равно не смогу спокойно сидеть здесь взаперти.

Затем адвокат рассказал об обвинительных актах, с которыми он имел возможность ознакомиться. Из потертой бархатной сумки Дегре извлек несколько листков, на которые он выписал главные пункты обвинения.

— Основное обвинение — колдовство и черная магия. Якобы граф занимался приготовлением ядов и одурманивающих зелий. Уличен в таких колдовских занятиях, как предсказание будущего и снятие сглаза, знает о способах защиты от яда. С помощью колдовства овладел искусством зачаровывать людей, слывущих вполне здравомыслящими, и насылать на них «дьявольскую и нелепую одержимость», а на кого-то наслал «призыв дьявольский и нелепый», иными словами, навел порчу… Изучил также действие порошков и растений, чтобы влюблять в себя женщин, и все в том же духе. Обвинение утверждает, что одна из его… бывших любовниц скончалась, а после эксгумации трупа во рту у покойницы был обнаружен талисман с портретом графа де Пейрака…

— Какое-то собрание абсурда! — в изумлении воскликнула Анжелика. — Вы же не станете уверять, что почтенные судьи будут обсуждать все это во время процесса?

— По всей вероятности, так оно и будет, а что до меня, то я скорее доволен: чем больше белиберды будет в обвинительном акте, тем легче его опровергнуть. Дальнейшие обвинения касаются преступных занятий алхимией, поиска сокровищ, превращения металлов в золото и — не упадите в обморок! — «еретические притязания на сотворение жизни». Мадам, не объясните ли вы мне, что бы это могло означать?

Анжелика растерянно помолчала, а затем положила руку на живот, где шевелился ее второй ребенок.

— Думаете, они на это намекают? — со смехом спросила она.

Адвокат пожал плечами, выражая свои сомнения и, вместе с тем, недоумение. Он принялся зачитывать дальше:

— «…Посредством колдовства увеличил свое состояние, не гнушаясь также превращением простых металлов в золото, и тому подобным…» А здесь, в конце, вот что: «Требовал предоставления прав, ему не подобающих. Открыто похвалялся независимостью от короля и принцев. Принимал в своем доме подозрительных еретиков-иностранцев, читал запрещенные иностранные книги». Далее, — с некоторым колебанием продолжал Дегре, — перехожу к документу, который кажется мне самым странным и беспокоит меня больше всего. Речь об акте, который был составлен после проведенной тремя духовными лицами процедуры изгнания беса из вашего мужа. Они утверждают, что граф неопровержимо уличен в одержимости и сговоре с дьяволом.

— Но это невозможно! — воскликнула Анжелика, чувствуя, как холодный пот выступает у нее на висках. — Кто эти лица духовного звания?

— Один из них — монах Беше, о котором мы с вами говорили накануне. Не знаю, удалось ли ему проникнуть в Бастилию в качестве представителя консисторского суда или каким-то иным образом, но доподлинно известно, что обряд изгнания беса был произведен и свидетели показали, что все реакции графа несомненно доказывают его связи с сатаной.

— Это невозможно! — повторила Анжелика. — Но вы-то, по крайней мере, не верите?

— Мадам, я — вольнодумец. Я не верю ни в Бога, ни в дьявола.

— Замолчите! — перекрестившись, быстро проговорила Анжелика.

Она подхватила на руки Флоримона и прижала его к себе.

— Ангел мой, ты слышишь, что он такое говорит? — прошептала она. — Все просто сошли с ума.

После недолгого молчания Дегре подошел к Анжелике и продолжил разговор:

— Успокойтесь, тут, бесспорно, кроется нечто подозрительное, и очень важно вовремя обнаружить, что именно. Но вновь повторю, этот документ вызывает у меня сильное беспокойство, потому что именно он может произвести на судей решающее впечатление. Изгнание беса было проведено в соответствии с процедурой, утвержденной римским консисторским судом. Реакции полностью изобличают обвиняемого. Я отметил, в частности, реакцию на дьявольскую скверну, а также способность напускать порчу на людей…

— Объясните мне, что это значит?

— По поводу дьявольской скверны свидетели указали, что обвиняемый реагировал на прикосновение к отдельным точкам на его теле серебряного штифта, из которого предварительно изгнали злых духов. В течение процедуры он то и дело страшно кричал. «Воистину адские крики», хотя обычное легкое прикосновение этим безобидным инструментом не вызывает у человека никаких болевых ощущений. Для проверки способности напускать порчу в камеру заключенного привели некую особу, которая проявила все до единого признаки одержимости.

— Если это была Карменсита, я более чем уверена, что роль одержимой она сыграла с блеском, — саркастически произнесла Анжелика.

— Вероятно, речь идет именно об этой монахине, хотя в документе ее имя не упоминается. В любом случае, я повторяю, здесь что-то не так, где-то прячется ложь. Но, поскольку легко предвидеть, что во время суда на этот документ к месту и не к месту будут ссылаться, я должен найти способ во что бы то ни стало опровергнуть его. Увы, пока я не вижу повода потребовать, чтобы этот документ был изъят как незаконный.

— Может быть, муж объяснит вам, в чем тут дело.

— Будем надеяться, — вздохнул Дегре.

В СВОЕМ девственном белоснежном уборе огромная Бастилия выглядела еще более зловещей и мрачной, чем обычно. От плоских крыш башен к низкому, нависшему небу поднимались серые струйки дыма. Видимо, топили у коменданта и в караульных помещениях, и Анжелика представила себе, как в студеных одиночках «забытые» заключенные лежат, съежившись от холода, на сырых соломенных тюфяках.

Дегре оставил Анжелику ждать своего возвращения в маленькой таверне Сент-Антуанского предместья, хозяин которой, а в особенности его дочь, казалось, были старыми приятелями адвоката.

Устроившись у окна, Анжелика со своего наблюдательного поста могла, оставаясь незамеченной, обозревать все происходящее на улице. Ей было прекрасно видно, как стражники ближайшего бастиона, стоящие на карауле у пушек, согревают дыханием ладони и притоптывают от холода. Время от времени кто-нибудь из товарищей окликал их сверху, с зубца стены, и в морозном воздухе звонко раздавались голоса.

Дегре привел ее в один из тех уголков Парижа, с которыми его прочно связывали воспоминания детства, студенческой юности или куда его приводили обычные профессиональные заботы. Отсюда было недалеко до центра города, все еще охваченного шумным оживлением, которое не стихало и несколько часов после заката: в зимнюю пору короткого дня, что ни говори, мало кому из парижан с заходом солнца хотелось отправляться в постель.

Можно было пойти в театры или посидеть в тавернах, развлечься в кругу друзей, что-то купить у припозднившихся уличных торговцев с их разнообразным товаром. А уже через несколько часов и в Париже наступит полная опасностей ночь, время бандитов и бродяг.

Таверна находилась на улице Контрэскарп[36], проложенной вдоль крепостного рва, окружавшего Бастилию. Несмотря на мороз, от воды поднимался затхлый запах. Всадники и торговцы, въезжавшие в город через ворота Сент-Антуан, останавливались, чтобы заплатить пошлину. В течение какого-то времени внимание Анжелики занимал табор цыган — их еще называли египтянами. Женщины ехали верхом на тощих клячах, прижимая к себе детей с темными, дикими глазами. Надменные мужчины из табора, вооруженные рапирами и щеголявшие в шляпах с перьями, долго препирались со сборщиком въездной пошлины. В конце концов, несколько цыган принялись плясать перед ним со своими обезьянками, а пока тот отвлекся, весь табор проскользнул мимо и с победой очутился в столице.

Сразу вслед за цыганами появились скороходы и карета, пассажиров которой Анжелика узнала в лицо: мадам Фуке и ее дочь. Она вспомнила, что суперинтендант жил поблизости и устраивал блестящие приемы.

«Я хочу, — подумала Анжелика, — хочу всем сердцем, чтобы он получил по заслугам за свои злодеяния». Да он уже и поселился неподалеку от Бастилии.

Наконец Анжелика увидела Дегре, который преодолел подъемный мост и теперь направлялся к таверне. Неведомо откуда у нее возникло дурное предчувствие, от которого тревожно забилось сердце. Походка и выражение лица адвоката показались молодой женщине странными. Он выдавил из себя жалкое подобие улыбки, а затем заговорил с Анжеликой, но как-то чересчур быстро и тоном, который показался ей нарочито оживленным. Сообщил, что ему без особого труда удалось повидаться с мессиром де Пейраком и комендант крепости даже оставил их на несколько минут наедине. Граф дал свое согласие на то, чтобы Дегре был его защитником в суде.

Сначала де Пейрак отказывался от адвокатской защиты, утверждая, что, взяв адвоката, он тем самым как бы признал юрисдикцию королевского суда, а не суда парламентского, как он того требовал. Он хотел защищаться сам, но после короткой беседы с Дегре принял его помощь.

— Поразительно, что мой муж, с его недоверием, так легко уступил, — изумилась Анжелика. — Я-то ожидала, что вам придется выдержать настоящую битву. Знаете, когда он хочет настоять на своем, то всегда найдет блестящие логические аргументы!

Адвокат поморщился, словно от головной боли, и попросил у дочери хозяина пинту пива.

Наконец он произнес:

— Ваш муж уступил, как только увидел ваш почерк.

— Он читал письмо? Он обрадовался тому, что я написала?

— Я ему прочитал.

— Почему? Он…

Она осеклась и одними губами, почти беззвучно, прошептала:

— Вы хотите сказать, он не в состоянии прочитать письмо самостоятельно? Он болен? Говорите! Я имею право знать.

Не сознавая, что она делает, Анжелика схватила молодого человека за руку и впилась в нее ногтями.

Он подождал, пока дочь хозяина, которая принесла ему пива, отойдет подальше.

— Мужайтесь, — произнес он с искренним сочувствием, — да, лучше, чтобы вы все знали. Комендант не стал скрывать от меня, что графа де Пейрака во время допроса подвергли пытке.

Анжелика побелела как полотно.

— Что они с ним сделали? Совсем искалечили его?

— Нет. Но пытка испанским сапогом и дыба сильно ослабили его, и пока он не встает. Но это еще не самое страшное. Воспользовавшись отсутствием коменданта, он рассказал мне о проведенной над ним процедуре экзорцизма, которую исполнял монах Беше. По словам графа, монах использовал не штифт, а длинную иглу. Когда он глубоко вонзал ее в тело, граф от боли не мог сдержать крика, что было неверно истолковано свидетелями. Что касается одержимой монахини, граф ее даже не узнал, потому что находился в полубессознательном состоянии.

— Он страдает? Он впал в отчаяние?

— Нет, он держится очень мужественно даже после того, как его тело истерзано пытками и ему пришлось выдержать около тридцати допросов.

После некоторого колебания Дегре добавил:

— Сказать откровенно? В первый момент, увидев его, я был просто потрясен. Я не мог вообразить вас женой этого человека. Но стоило мне перемолвиться с ним парой фраз и встретить взгляд его горящих глаз, как я почувствовал… Обаяние, которое от него исходит… И я понял истинную и тайную причину, по которой его бросили в тюрьму.

Дегре понизил голос, словно не решаясь поделиться своим открытием.

«…Потому что его таланты, сама его личность делают его независимой властью… Вот почему хотят, чтобы он исчез… И… вы тоже».

— О! Жоффрей… моя любовь, — прошептала Анжелика, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не разрыдаться.

— Теперь появилась хоть какая-то ясность, — произнес преподобный отец де Сансе, выслушав рассказ адвоката о том, что ему удалось узнать за последнее время. — Вы полагаете, мэтр Дегре, что прокурор ограничится обвинением в колдовстве, основывая его на протоколе, составленном монахом Беше?

— Я в этом уверен, потому что попытки обвинить графа в измене королю признаны необоснованными. За неимением лучшего вернулись к первоначальному обвинению: граф — колдун, судить которого намерен светский суд.

— Отлично. Итак, во-первых, необходимо убедить судей в том, что те работы на рудниках, которые производил мой зять, не являются колдовством, а для этого следует получить свидетельские показания работавших там людей. Во-вторых, нужно доказать неправомочность процедуры экзорцизма, на которую собирается опираться обвинение.

— Мы имели бы шанс выиграть процесс, если бы удалось убедить судей, а все они люди глубоко верующие, в том, что процедура экзорцизма была проведена с нарушениями установленных правил.

— Мы поможем вам доказать это.

ДЕНЬ едва занимался, когда Анжелика и монахиня перешли Мост Менял и оказались на острове Сите. Было холодно. Вниз по течению Сены плыли большие льдины, и старые сваи деревянного моста угрожающе поскрипывали под их ударами.

Снег выбелил крыши, украсил кружевом карнизы домов и превратил в ветку цветущей вишни шпиль Сен Шапель, возвышающийся над массивными зданиями Дворца правосудия.

Не будь на ней монашеского одеяния, Анжелика охотно купила бы стопку фруктовой водки у разносчика. Этот красноносый человек торопился предложить горячительный напиток своим товарищам — ремесленникам, бедным клеркам, подмастерьям, всем, кому нужно вставать первыми, чтобы пораньше открыть лавочку, мастерскую или контору.

Массивные часы на угловой башне пробили шесть раз. Башенные часы, великолепный циферблат которых — золотые лилии на лазурном фоне — был обновлен Генрихом III, все еще оставались непривычной деталью городского пейзажа. Они считались одной из достопримечательностей Дворца правосудия. Разноцветные фаянсовые фигурки на них: голубь, символизирующий Святой Дух, и осененные его крыльями Любовь и Справедливость — сверкали в тусклом утреннем свете красной, белой и голубой эмалью.

Анжелика и ее спутница прошли по улице Барильри, зашли за ограду, пересекли просторный двор и поднялись по лестнице. Их встретил магистрат, в котором Анжелика с удивлением узнала адвоката Дегре. Он даже вызвал в ней некоторую робость своей просторной черной мантией, белоснежными брыжами и белым париком с тщательно завитыми локонами под квадратной шапочкой; он нес новую сумку для бумаг, распухшую от документов. Дегре сказал, что только что посетил заключенного в Консьержери, тюрьме при Дворце правосудия.

— Он знает, что я буду в зале? — спросила Анжелика.

— Нет! Это может слишком его взволновать. А вы?.. Вы даете мне слово, что не потеряете самообладания?

— Даю.

— Он… Он сильно покалечен, — произнес Дегре дрогнувшим голосом. — Его страшно пытали. Но столь явные беззаконные действия следователей могут произвести впечатление на судей. Вы будете держаться, что бы ни случилось?

Дыхание у нее перехватило, и она смогла лишь утвердительно кивнуть.

МАССНО продолжил допрос, заявив, что, помимо трансмутации неблагородных металлов в золото, совершение каковых действий и сам обвиняемый признает, хотя и утверждает при этом, что подобный процесс носит естественный характер и отнюдь не требует помощи дьявола, многочисленные свидетели показали, что граф наделен некоей властью очаровывать людей, особенно молодых женщин. Кроме того, они подтвердили, что на нечестивых и порочных собраниях, устраиваемых им, дамы всегда составляли значительное большинство, что представляет собой «несомненный знак вмешательства сатаны, ибо на шабашах число женщин всегда превосходит число мужчин».

Пейрак хранил молчание, погруженный в свои мысли, так что Массно потерял терпение:

— Что вы можете ответить на этот вопрос, четко сформулированный на основании судебных дел, проведенных служителями церкви? Он, кажется, смутил вас?

Жоффрей вздрогнул, словно его разбудили.

— Раз уж вы настаиваете, господин председатель, то я сделаю два замечания. Во-первых, я сомневаюсь в вашем глубоком знании судебных дел, проведенных католической церковью, ибо их подробности не могут быть разглашены за пределами церковного суда; во-вторых, ваша искушенность по части шабашей заставляет подозревать, что вы получили сведения о них из личного опыта, то есть вам хотя бы однажды довелось присутствовать на сатанинском шабаше; что же до меня, то я ни разу в жизни, хоть она и богата на приключения, сатаны не встречал.

Председатель буквально подскочил после такой речи, которую счел личным оскорблением. Долгое время он не мог произнести ни слова, затем с угрожающим спокойствием проговорил:

— Обвиняемый, я мог бы воспользоваться этим обстоятельством и прекратить выслушивать ваши ответы, судить вас как «немого» и, кроме того, отказать вам в праве на помощь со стороны адвоката. Но я не желаю, чтобы в глазах наших недоброжелателей вы выглядели как жертва каких-то темных интриг. Вот почему я поручаю другим судьям вести допрос, и я надеюсь, вы не отобьете у них охоту выслушивать вас. Вам слово, господин протестантский советник!

КОГДА Анжелика открыла глаза, ей показалось, что она видит какой-то страшный сон: на кафедре появился монах Беше.

Беше принес клятву над распятием, которое ему протянул другой монах.

Затем глухим, прерывистым голосом он принялся рассказывать, как его дьявольским образом обманул великий маг Жоффрей де Пейрак, который при нем получил из расплавленного камня чистое золото, использовав для этого философский камень, привезенный, по-видимому, из Киммерийской Страны Вечной Ночи[50], которую, кстати, граф любезно описал ему как девственную ледяную землю, где день и ночь гремит гром, где дуют страшные ветры, вслед за которым обрушивается град, а одна из гор беспрерывно извергает на вечные льды раскаленную лаву, но, несмотря на чудовищный жар, льды не тают.

— Вот эта последняя подробность — типичный бред сумасшедшего, — заметил граф де Пейрак.

— Не прерывайте свидетеля, — приказал председатель.

Монах продолжал витийствовать. Он заявил, что граф изготовил при нем слиток золота в два с лишним фунта весом, которое позже было апробировано специалистами и признано настоящим.

— Вы забыли упомянуть о том, что это золото я подарил его преосвященству архиепископу Тулузскому для благотворительных целей, — снова подал реплику подсудимый.

— Да, — подтвердил зловещим голосом монах. — Это золото выдержало тридцать три попытки изгнать из него нечистую силу, но, тем не менее, маг сохранил над ним власть и, когда захочет, сможет вызвать гром и молнию и заставить золото исчезнуть. Его преосвященство архиепископ Тулузский сам был свидетелем подобного ужасающего события, и оно его потрясло. Маг хвастался и рассказывал о «гремучем золоте». А еще он утверждает, что способен таким же образом превратить в золото и ртуть. Впрочем, все эти факты зафиксированы в докладной записке, которая находится у вас.

Массно попытался разрядить атмосферу.

— Слушая вас, отец мой, можно подумать, что подсудимый настолько могуществен, что может обрушить этот огромный Дворец правосудия, подобно тому, как некогда поступил Самсон, разрушив колонну, опору языческого храма, где его держали в плену.

Анжелика почувствовала некоторую симпатию к этому члену тулузского парламента.

Беше, вытаращив глаза, торопливо перекрестился.

— О, не искушайте мага! Он наверняка столь же силен, как Самсон.

Снова послышался насмешливый голос графа:

— Обладай я и впрямь таким могуществом, какое приписывает мне этот монах-палач, я употребил бы его не на то, чтобы посредством колдовства стереть с лица земли Беше и ему подобных, а прежде всего постарался бы сокрушить волшебными заклинаниями величайшую из твердынь мира — человеческую глупость и легковерие. Декарт был не прав, когда говорил, что ум человека не может постичь бесконечности — ведь людская глупость воистину безгранична.

— Подсудимый, не забывайте, что мы собрались здесь не для того, чтобы рассуждать на философские темы, и ваши увертки не помогут.

— Ну что же, продолжим слушать этого достойного представителя средневековой науки, — насмешливо бросил де Пейрак.

Судья Бурье задал вопрос:

— Отец Беше, вы присутствовали при изготовлении золота с помощью алхимии, и вы известный ученый, так вот, какую, по-вашему, цель преследовал подсудимый, продавая свою душу сатане? Богатство? Женщины? Что еще?

Тщедушный Беше выпрямился во весь свой рост, и Анжелике почудилось, что это ангел ада взмахнул крыльями. Она быстро осенила себя крестным знамением, и этот жест повторили все монахини в ряду, буквально завороженные происходящим.

Беше произнес пропадающим голосом:

— Да, мне известны его цели. Богатство и любовь? Нет! Власть, заговор против короля? Тем более нет! Он хотел сравняться могуществом с самим Господом! Я уверен, он может создавать жизнь, и бросает вызов самому Создателю.

— Отец, — почтительно вопросил протестант Дельма, — располагаете ли вы доказательствами этого невероятного деяния, о котором вы нам поведали?

— Я видел сам, что называется, собственными глазами, как из его лаборатории выходили гомункулы, а также гномы, химеры и драконы. Также и многие крестьяне, и я могу назвать их имена, видели, как эти существа бродили вокруг грозовыми ночами, как они выходили из лаборатории, которая однажды была почти полностью уничтожена взрывом вещества, которое граф называет «гремучим золотом», а я — неустойчивым, или дьявольским, золотом.

Весь зал в ужасе затаил дыхание. Одна из монахинь упала в обморок, и ее вынесли на свежий воздух.

Председатель в торжественном тоне обратился к свидетелю. Он еще раз заявил, что желает знать всю правду, но поскольку он назначен судьей в процессе о колдовстве, столь необычном, что ему приходится иметь дело даже с созданием живых существ, что он всегда считал не более чем сказкой, он просит свидетеля собраться с мыслями и тщательно взвешивать свои слова.

Кроме того, он спросил у Беше, обращаясь к нему как к знатоку герметических наук и автору книг, одобренных Церковью, каким образом возможно создание живых существ и, главное, известны ли ему прецеденты сотворения искусственной жизни.

Монах вновь выпрямился и даже как будто стал выше ростом. На секунду показалось даже, что он взмывает в воздух в своей просторной серой шерстяной сутане, словно зловещая птица.

Он вдохновенно вскричал:

— На эту тему написаны знаменитые книги, мимо которых нельзя пройти. Еще Парацельс[51] в своем труде De Natura Rerum, то есть «О природе вещей»[52], утверждал, что пигмеи, фавны, нимфы и сатиры — порождения химии! Другие авторы рассказывают, что гомункулов, или маленьких человечков величиной не более большого пальца руки, можно найти в детской моче. Вначале гомункул невидим, и его кормят вином и розовой водой: о своем истинном рождении он возвещает негромким криком. Лишь могущественные маги способны творить заклинания, вызывающие к жизни подобные дьявольские создания, и присутствующий здесь граф де Пейрак — один из самых могущественных магов, ибо он сам утверждал, что для трансмутации золота ему даже не нужен философский камень. По меньшей мере, он владеет семенем Жизни и благородных Металлов, которое он разыскал, по его же словам, на другом краю земли.

Судья Бурье в возбуждении вскочил и злорадно спросил:

— Что вы можете ответить на подобное обвинение?

Пейрак нетерпеливо пожал плечами и устало сказал:

— Как прикажете опровергать видения человека, который столь явно демонстрирует все признаки безумия?

— Подсудимый, вы не имеете права уходить от вопросов, задаваемых обвинением, — спокойно вмешался Массно. — Признаете ли вы, что, как говорит этот священник, «дали жизнь» вышеназванным чудовищным созданиям?

— Ясное дело нет, и даже будь такое возможно, не вижу, чем подобная деятельность могла бы меня заинтересовать.

— Однако вы признаете, что жизнь можно создать искусственным путем?

— Кто знает, месье? Наука еще не сказала своего последнего слова, а разве природа не удивляет нас до сих пор невероятными феноменами? Во время путешествия по Востоку я видел, как некоторые рыбы превращаются в тритонов. Я даже привез несколько таких рыб в Тулузу, но здесь превращения ни разу не случилось из-за различия в климате[53].

— Итак, — голос Массно звучал драматическим тремоло, — вы считаете, что Творец не имеет отношения к созданию живых существ?

— Этого, месье, я никогда не говорил, — спокойно ответил граф. — У меня есть свои убеждения, но при этом я верю, что Господь — создатель всего сущего. Я только не понимаю, отчего вы запрещаете Ему предусматривать определенные условия, при которых растение превращается в животное или головастик в лягушку. В любом случае лично я никогда не «создавал» существ, которые вы зовете гомункулами.

Тогда Конан Беше вытащил из складок своей просторной сутаны небольшой сосуд и протянул его председателю.

Судьи передавали сосуд из рук в руки. Анжелика со своего места не могла разглядеть, что в нем, но она видела, что большая часть судей осенила себя крестным знамением, и расслышала, как один из них подозвал клерка и велел ему принести из часовни святой воды.

На лицах всех членов суда застыло выражение ужаса. Судья Бурье непрестанно потирал ладони, и непонятно было, то ли он так выражал свое удовлетворение, то ли он хотел стереть следы прикосновения к нечестивому предмету.

Один лишь Пейрак глядел в сторону и не выказывал к происходящему никакого интереса.

Наконец сосуд оказался перед председателем Массно. Тот вооружился громадными круглыми очками в черепаховой оправе, чтобы получше его рассмотреть, и наконец нарушил всеобщее молчание:

— Эта разновидность чудовища больше всего напоминает мне высохшую ящерицу, — произнес он разочарованно.

— Двух таких высохших гомункулов, которые, надо думать, требовались для составления колдовских зелий, я отыскал с риском для жизни в алхимической лаборатории графа, — скромно пояснил Беше.

Массно обратился к подсудимому:

— Узнаете ли вы этого… этот предмет? Стражник, отнесите сосуд обвиняемому!

Гигант стражник, которого подозвал председатель, содрогнулся. Он колебался, мялся, наконец решительно схватил сосуд, но выронил его из рук, да так неудачно, что тот разбился.

Толпа разочарованно ахнула, но тут же подалась вперед в надежде разглядеть содержимое сосуда.

Однако перед первым рядом немедленно вырос ряд стражников и оттеснил любопытных.

В конце концов один из стражников выступил вперед, подцепил острием алебарды этот трудноопределимый объект и поднес его к самому носу графа де Пейрака.

— Это, несомненно, один из тритонов, которых я привез из Китая, — спокойно сказал тот. — Они, должно быть, сбежали из аквариума в лаборатории, где у меня стоял перегонный куб, чтобы вода, в которой они жили, всегда оставалась теплой. Бедные крошки!..

Анжелике показалось, что из всего объяснения насчет экзотических ящериц внимание собравшихся привлекло единственное слово — «аламбик», то есть перегонный куб, после которого по залу вновь прокатился вздох ужаса.

— Итак, вот один из последних вопросов обвинения, — снова заговорил Массно. — Подсудимый, узнаете ли вы этот список? Здесь перечислены еретические и алхимические книги, к которым вы особенно часто обращались, обнаруженные на одной из полок вашей библиотеки. Среди этих книг я вижу De Natura Kerum Парацельса, причем раздел, посвященный дьявольскому созданию чудовищных существ, таких, как гомункул, о которых поведал нам святой отец Беше, отчеркнут красной тушью, и вашей рукой туда внесено несколько слов.

Граф ответил хриплым от усталости голосом:

— Верно. Я помню, что подчеркнул кое-какие изложенные в книге нелепости.

— Кроме этого, список содержит и другие книги, которые, хотя и не имеют отношения к алхимии, тем не менее запрещены. Цитирую: «Французская любовь становится итальянской», «Любовные интриги при французском дворе» и так далее. Напечатаны они в Гааге и Льеже, где, как всем известно, скрываются самые опасные изгнанные из королевства сочинители памфлетов и газетных статей. Их произведения тайно привозят на территорию Франции, и приобретающие такие издания соучаствуют в их вине. Замечу также, что в списке наличествуют имена таких авторов, как Галилей и Коперник, учения которых осуждены Церковью.

— Полагаю, список вам передал некий дворецкий по имени Клеман, долгие годы живший в моем доме шпион, труды которого оплачивал какой-то вельможа, уже не знаю, кто именно. Список точен. Но замечу, господа, что лишь два мотива могут двигать библиофилом, добавляющим еще одну книгу к своей библиотеке. Либо он стремится иметь у себя свидетельство достижений человеческого разума, и тогда он приобретает работы Коперника и Галилея, либо он желает, взяв за точку отсчета бездну человеческой глупости, оценить успехи, достигнутые наукой со времен Средневековья, и постараться понять, какой путь науке еще предстоит пройти. Вот в последнем случае он и приобретает измышления Парацельса или Конана Беше. Поверьте, господа, чтение таких произведений — само по себе суровое наказание.

— Вы не согласны с осуждением Римской церковью нечестивых теорий Коперника и Галилея?

— Да, так как в этом случае Церковь явно ошиблась. Но это не значит, что я расхожусь с Церковью по другим вопросам. Я, конечно, предпочел бы лучше довериться ей и ее знаниям об экзорцизме и колдовстве, нежели быть вовлеченным в процесс, погрязший в изощренном словоблудии…

Председатель сделал театральный жест, словно показывая, что невозможно вести разговор со столь недобросовестным обвиняемым. Он посовещался с заседателями и объявил, что допрос окончен и можно приступить к выслушиванию свидетелей обвинения.

По его знаку двое стражников вышли, и тотчас за маленькой дверью, той самой, через которую вошли судьи, послышался шум.

В зал судебного заседания вошли два священника в белых сутанах, затем четыре монахини и, наконец, двое францисканцев в сутанах бурого цвета.

Группа выстроилась шеренгой перед судейским столом.

Председатель Массно поднялся.

— Господа, мы переходим к наиболее деликатной части процесса. Мы, созванные королем, защитником Церкви Господней, чтобы вершить суд о колдовстве, должны были найти свидетелей, которые, согласно установленной Римом процедуре, привели бы бесспорные доказательства того, что господин де Пейрак заключил сделку с дьяволом. Главным образом по третьему пункту процедуры, гласящему…

Он склонился над текстом.

— …гласящему, что человек, заключивший договор с дьяволом, и традиционно называемый «истинным одержимым», обладает «сверхъестественными физическими способностями и властью над душами и телами других людей», мы обнаружили следующие факты…

Несмотря на то что в зале царил холод, Массно незаметно промокнул лоб и продолжал:

— …до нас дошли жалобы настоятельницы женского монастыря Святого Леандра в Оверни. Она заявляет, что одна из ее послушниц, недавно присоединившаяся к сестрам и которая до недавнего времени исполняла все требования устава обители, начала выказывать признаки одержимости, в которой она обвиняет графа де Пейрака. Она не скрывает, что он когда-то вовлек ее в греховный разврат и что именно раскаяние и сожаление о своих грехах привело ее в монастырь. Но и там она не обрела покоя, ибо человек этот продолжал искушать ее на расстоянии и, несомненно, околдовал ее. Спустя некоторое время она принесла в капитул букет роз, уверяя, что его перебросил через стену монастыря некто, чей силуэт напоминал графа де Пейрака, но кто на самом деле был демоном, поскольку в тот момент времени указанный дворянин находился в Тулузе. Букет же стал причиной странного поведения сестер, которых охватило необычайное и постыдное исступление. Придя в себя, они рассказали о хромом дьяволе, один вид которого вызывал в них нечеловеческий восторг и разжигал в их телах неугасимый огонь. Послушница же, ставшая причиной беспорядков, естественно, почти не выходила из состояния транса. Встревоженная настоятельница монастыря Святого Леандра обратилась к своим начальникам. Как раз в это время был возбужден процесс против господина Пейрака, и кардинал-архиепископ Парижский передал мне документы по этому делу. Перед вами монахини из этого монастыря, которым мы можем задавать вопросы.

Перегнувшись через пюпитр, Массно с почтением обратился к одной из склонившихся монахинь:

— Сестра Карменсита де Мерекур, узнаете ли вы в этом человеке того, кто преследовал вас на расстоянии и кто навел на вас «чары дьявольские и непристойные»?

Послышалось взволнованное контральто:

— Я узнаю моего единственного властелина!

Ошеломленная Анжелика различила чувственное разрумянившееся лицо прекрасной испанки, хотя оно и было скрыто вуалью.

Массно откашлялся и с заметным усилием произнес:

— Но сестра моя, разве вы принесли монашеский обет не для того, чтобы служить одному лишь Господу?

— Я хотела бежать от моего искусителя. Тщетно. Его образ преследует меня даже во время богослужения.

— А вы, сестра Луиза де Ренфон, узнаете ли вы того, кто являлся вам в видениях во время поражавших вас приступов безумия?

Юный дрожащий голос отвечал:

— Да, я… мне кажется. Но у того, кого я видела, были рога…

Взрыв хохота сотряс зал. Какой-то клерк крикнул:

— Ха! Очень может быть, что ему их и наставили, пока он сидел в Бастилии!

Анжелика покраснела от ярости и унижения. Спутница взяла ее за руку, напоминая о необходимости сохранять хладнокровие, и это прикосновение успокоило молодую женщину.

Массно обратился к аббатисе:

— Преподобная мать, хотя присутствие на судебном заседании для вас крайне тяжело, я вынужден просить вас подтвердить перед судом ваше заявление!

Пожилая монахиня, казавшаяся ничуть не взволнованной, хотя и возмущенной, не заставила себя упрашивать и твердо произнесла:

— То, что последние месяцы происходит в монастыре, настоятельницей которого я являюсь вот уже тридцать лет, совершенно позорно. Нужно пожить в обители, господа, чтобы увидеть, на какие невероятные козни способен демон, когда у него появляется возможность явиться через посредство колдуна. Не стану скрывать, сколь тягостен для меня долг, который я должна сегодня выполнить, мне больно оттого, что перед светским судом я вынуждена рассказывать о делах, столь оскорбительных для Церкви, но его высокопреосвященство кардинал-архиепископ Парижский велел мне сделать это. Однако я прошу, чтобы меня выслушали без посторонних свидетелей.

К великой радости аббатисы и к огромному разочарованию зала, председатель удовлетворил ее просьбу.

Судебные заседатели, а за ними настоятельница с остальными монахинями удалились в заднюю комнатку, обычно служившую канцелярией суда.

Осталась лишь Карменсита под присмотром четырех монахинь и двух швейцарских гвардейцев.

АДВОКАТА они нашли во дворе Дворца правосудия, в маленькой распивочной, принадлежавшей зятю и старшей дочери палача.

Дегре, в съехавшем набок парике, был взвинчен до крайности.

— Вы видели, как они выгнали меня, воспользовавшись отсутствием судей!.. Уверяю вас, если бы я там был, я бы заставил эту сумасшедшую выплюнуть кусок мыла, который она засунула себе в рот! Ну ничего. Ахинея, которую несли эти два последних свидетеля, еще сослужит службу моей защитительной речи… Если бы отец Кирше так не запаздывал, я бы не волновался. Дамы, давайте устроимся за этим столиком у огня. Я заказал юной палачке яйца и сосиски. Палачка, красотка моя, ты хотя бы не добавила в свою стряпню крови, стекающей из голов казненных?

— Нет, месье, — изящно парировала молодая женщина, — она идет только в суп для бедняков.

Анжелика, опершись локтями на столик, закрыла лицо руками. Дегре бросал на нее растерянные взгляды, подумав было, что она плачет, когда вдруг заметил, что ее трясет от нервного смеха.

— Ох уж эта Карменсита! — бормотала она с блестящими от слез глазами. — Ну и комедиантка! В жизни не видела ничего смешнее. Вы думаете, она специально старалась, чтобы получилось так смешно?

— Кто разберет этих женщин! — пробурчал адвокат.

За соседним столиком какой-то пожилой клерк толковал своим коллегам:

— Если эта монашенка ломала комедию, что же, это хорошая игра. В молодости я присутствовал на процессе аббата Грандена[54], которого сожгли за то, что он околдовал монахинь Луденского монастыря. Там все было в точности так же. В зале не хватало плащей, чтобы прикрыть всех прекрасных девиц, которые раздевались, стоило им завидеть Грандена. Ахнуть не успеешь! В общем, считайте, что сегодня вы еще ничего не видели. На процессе по Луденскому делу были монахини, которые совершенно голыми ложились на пол и…

Он наклонился к собеседникам, чтобы шепотом досказать самые скабрезные подробности.

ДЕГРЕ встал, поклонился судьям, поблагодарил от имени своего подзащитного короля за его милосердие и затем поднялся по двум ступенькам на небольшую кафедру, с которой он должен был говорить.

Он держался так прямо, так степенно, что Анжелика с трудом узнавала в одетом в черное мужчине того долговязого мальчишку, который всюду совал любопытный нос и, ссутулившись под поношенным плащом, бродил по улицам Парижа, свистом подзывая собаку.

Пожилой низкорослый секретарь суда Клопо протянул ему бумаги по делу, преклонив колени, как то предписывал обычай.

Адвокат поглядел на судей, потом на публику. Казалось, он кого-то искал в толпе. Может быть, такое впечатление создавалось из-за желтого света свечей, но Анжелике показалось, что он бледен как смерть.

Однако когда Дегре заговорил, его голос был чистым и спокойным.

— Господа, после того как столько сил и стараний было приложено как обвинением, так и судьями, и мы смогли убедиться в том, что ваше знание закона может сравниться лишь с глубиной вашей эрудиции и знания классических языков, усилий и стараний, повторим и подчеркнем это, преследующих лишь ОДНУ-ЕДИНСТВЕННУЮ ЦЕЛЬ — пролить свет королевского правосудия и вывести ИСТИНУ из мрака, подобно тому как Моисей иссек воду из скалы; после того как, можно сказать, вы низвели на землю свет всех звезд для освещения настоящего процесса, после стольких пророческих греческих и латинских цитат, произнесенных господами королевскими судьями, как же мне, никому не известному адвокату, для которого это первое большое дело, отыскать еще несколько слабых лучей, которые смогли бы добраться до истины, таящейся в глубине бездонного колодца самых ужасных обвинений? Истина эта кажется мне — увы! — столь недосягаемой и открывать ее столь опасно, что меня охватывает трепет, и я почти желаю, чтобы этот робкий свет погас и оставил меня в успокоительной тьме неведения, в какой я пребывал до сих пор. Но слишком поздно! Я увидел истину, и я должен ее возвестить. Я обязан воззвать к вам: остерегайтесь, господа! Остерегайтесь, делая сейчас выбор, ибо вы будете нести за него ответственность перед будущими столетиями! Пусть не случится так, что из-за вашей ошибки дети наших детей не стали бы говорить о нашем веке словами: «То было время лицемеров и невежд, ибо благородного дворянина обвинили в колдовстве лишь по той причине, что он был выдающимся ученым».

В ПРЕДРАССВЕТНЫЙ час порывы ветра кружили огромные снежные хлопья. Увязая в толстом снежном ковре, присутствовавшие на процессе покидали Дворец правосудия. В дверцах карет от ветра раскачивались фонари.

Карменсита де Мерекур, как безумная, цеплялась за платье судьи, который спешил поскорей уйти отсюда. Исходя криком, она обвиняла себя в том, что убила свою единственную любовь.

Машинально продолжая идти сквозь толпу, притихшую при виде столь возмутительного зрелища, Анжелика не узнала Карменситу в этой полуобнаженной — несмотря на пронизывающий холод — женщине, чей голос перекрывал завывание снежной бури:

— Арестуйте меня… Он невиновен! Я солгала! Я хотела отомстить за то, что он полюбил другую! Он любил другую, он разлюбил меня!

Потребовался добрый десяток человек, чтобы оторвать ее от воротника председателя Массно, в который она вцепилась мертвой хваткой.

Анжелика одиноко и потерянно брела по темным парижским улицам. Когда она выходила из Дворца правосудия, людской водоворот оттеснил ее от монахини.

Бездумно возвращаясь в Тампль, молодая женщина хотела только одного: забиться в свою комнатушку и склониться над колыбелькой Флоримона.

Долго ли она так блуждала по городу?.. Париж словно вымер — в такую отвратительную погоду даже самые отъявленные бандиты предпочитали отсиживаться в своих убежищах, и даже в тавернах было тихо: ночь близилась к концу, и пьяные гуляки, не собиравшиеся или не добравшиеся домой, уже храпели под столами или поверяли свои беды сонным девицам. Снег укрыл город угрюмой тишиной.

Дойдя до укрепленных стен Тампля, Анжелика вспомнила, что ворота, должно быть, заперты. Но тут она услышала хриплый бой башенных часов храма Богоматери Назаретской и насчитала пять глухих ударов. Бальи откроет ворота через час. Она перешла через подъемный мост и, съежившись от холода, спряталась под сводом потерны. Хлопья снега падали на нее, таяли и струйками стекали по лицу. К счастью, монашеское платье из грубой шерсти с его многочисленными нижними юбками, колпак и капюшон надежно спасали ее от холода. Только ноги уже закоченели.

Ребенок шевелился внутри нее. С внезапной яростью она сжала живот руками: почему это дитя так хочет жить теперь, когда Жоффрей должен умереть?..

Тут струящаяся завеса снега раздвинулась и под своды потерны, тяжело дыша, прыгнуло какое-то чудище.

Когда мгновенный испуг прошел, Анжелика узнала Сорбонну.

Собака положила передние лапы ей на плечи и шершавым языком принялась лизать ее лицо. Анжелика погладила Сорбонну, пытаясь разглядеть во мраке снежной бури знакомый силуэт. Сорбонна — это Дегре. Дегре придет и принесет с собой надежду. Наверное, у него уже есть новый план, и он скажет ей, что нужно еще сделать, чтобы спасти Жоффрея.

Она услышала стук башмаков по деревянному мосту. Он осторожно приблизился.

— Вы здесь? — прошептал он.

— Да.

Она не видела его, но Дегре стоял так близко, что, когда он заговорил, Анжелика уловила в его дыхании запах табака, и этот запах до боли напомнил ей о поцелуях Жоффрея.

— Когда я выходил из Дворца правосудия, меня пытались арестовать, но Сорбонна задушила одного из полицейских. К счастью, мне удалось скрыться. Собака взяла ваш след и привела меня сюда. Теперь вы должны исчезнуть. Вы меня поняли? У вас больше нет имени, вы ничего больше не предпринимаете, вообще ничего. Иначе однажды утром вас найдут в Сене, как и отца Кирше, а ваш сын станет круглым сиротой. Что до меня, то я предвидел ужасную развязку и подготовился к ней. У ворот Сен-Мартен меня ждет лошадь. Через несколько часов я уже буду далеко отсюда.

Анжелика вцепилась в насквозь промокший камзол адвоката. Зубы ее стучали.

— Вы ведь не уедете?.. Не бросите меня?

Он накрыл руками маленькие кулачки молодой женщины и разжал ее пальцы.

— Я все поставил на карту ради вас, и я потерял все, кроме своей шкуры.

— Скажите… Скажите, могу ли я сделать хоть что-нибудь для мужа?

— Все, что вы можете для него сделать…

После небольшого колебания он быстро произнес:

— Найдите палача. Заплатите ему тридцать экю, чтобы он удавил его до… до костра. Тогда он не будет страдать. Держите, вот тридцать экю.

Она почувствовала, как он сунул ей в руку кошелек. Затем повернулся и ушел, не говоря больше ни слова.

Собака не сразу решилась следовать за хозяином. Она вернулась к Анжелике и поглядела на нее добрыми глазами, в которых светилась дружба. Дегре свистнул; Сорбонна подняла уши и бросилась к нему, исчезнув в ночи.

МЭТР Обен, палач, жил в доме на площади Позорного столба, на территории рыбного рынка — именно там, где ему и полагалось, потому что место проживания парижских палачей оговаривалось в документах об их назначении на должность с незапамятных времен. Палачу принадлежали все лавки на рынке, и он сдавал их в аренду мелким торговцам. Кроме того, он обладал «правом изъятия» — правом забирать с каждого прилавка столько овощей, зерна, сколько мог унести в руках, а кроме того, по одной речной и морской рыбине и пару соломенной обуви.

Если торговки рыбой были королевами рынка, то палач был местным сеньором, внушающим одновременно ужас и презрение.

Именно к нему в сопровождении юного Веревки-на-шее с наступлением ночи отправилась Анжелика. Даже в столь поздний час жизнь на рынке била ключом. Пройдя по Горшечной и Сырной улицам, Анжелика вступила в этот особый квартал. Ее сразу же оглушили пронзительные зазывающие крики местных торговок, знаменитых на весь Париж и красными лицами, и цветистым языком. На рынке они были привилегированным классом. В кучах мусора, в текущих по улицам грязных ручьях грызлись собаки; дорогу то и дело преграждали телеги с сеном и дровами. И над всем этим плыл поднимавшийся с рыбных прилавков запах гнили, какой бывает на морском берегу после отлива.

К нему примешивалась тошнотворная вонь с расположенного поблизости кладбища Невинных и из тех ужасных оссуариев, где вот уже пять столетий копились бренные останки парижан. Зловонную смесь разбавляли резкие запахи мяса и сыра.

Посередине площади высился позорный столб. Он представлял собой узкую двухэтажную восьмигранную башню с остроконечной крышей. Через высокие стрельчатые окна второго этажа виднелось огромное железное колесо, расположенное в центре башни.

Сегодня туда посадили вора. Его голова и руки высовывались через отверстия, проделанные вокруг колеса. Время от времени ученик палача принимался его вращать. Тогда посиневшее от стужи лицо вора и его свисающие руки по очереди показывались в окнах, напоминая фигурку в каких-то чудовищных механических часах. Зеваки, собравшиеся у столба, потешались над гримасами бедняги.

— Это Хвастун, самый известный карманник рынка, — передавали они друг другу.

— Ну! Теперь его каждый узнает!

— Пускай только появится в торговых рядах, торговцы и служанки вмиг заголосят: «Хватайтесь за кошельки!»

«ЖЕНА да последует за своим мужем», — сказала себе Анжелика, когда взошла заря и небо над колокольнями города окрасилось в нежные чистые цвета.

А значит, она пойдет. Она последует за ним до конца. Только придется быть осторожной, чтобы не выдать себя: ведь ее могут арестовать. А что, если он заметит ее, узнает в толпе?

Со спящим Флоримоном на руках она спустилась и постучала в дверь комнатки вдовы Кордо, которая уже разжигала огонь в печи.

— Матушка Кордо, можно я оставлю его у вас на пару часов?

Старуха, словно печальная ведьма, взглянула на нее:

— Положите его на мою кровать, я за ним присмотрю. И верно, это будет справедливо, бедный мой ягненочек! Палач занимается отцом, палачиха займется сыном. Идите, девочка моя, и помолитесь Богоматери Утешительнице скорбящих послать вам силы все вынести.

С порога она окликнула Анжелику:

— А на рынок не заходите, пообедаете со мной, как вернетесь.

Анжелика с трудом заставила себя ответить, что не надо на нее готовить, ей не хочется есть. Старуха покачала косматой головой и ушла, что-то бормоча себе под нос.

Как во сне, Анжелика вышла из ворот Тампля и пошла на Гревскую площадь.

Туман над Сеной только начал рассеиваться, и сквозь него проступали очертания величественной городской ратуши, выходящей на широкую площадь. Было еще очень холодно, но чистое небо обещало солнечный день.

На другом конце площади возвышался крест на каменном цоколе, а на установленной рядом виселице качалось тело повешенного.

Уже стал собираться народ, и пришедшие толпились вокруг виселицы.

— Это мавр, — слышались голоса.

— Да нет, это другой. Его вздернули еще ночью. Вот привезут на телеге колдуна, то-то он на него полюбуется.

— Но у него лицо совсем черное.

— А потому что его повесили, вообще-то у него рожа синяя. Ты же слышал песню?

Кто-то напел:

Анжелика зажала рот рукой, чтобы не закричать. В безобразном трупе с черным, распухшим лицом и вывалившимся языком она узнала саксонца Фрица Хауэра. Уличный мальчишка поглядел на нее и расхохотался:

— А эта баба уже в обморок падает! Что же с ней станется, когда будут поджаривать колдуна?

— Говорят, женщины на него летели, как мухи на мед.

— А то! Он же был богаче короля!

— А все свое золото он делал с помощью дьявола!

Анжелику била дрожь, и она поплотнее запахнула плащ.

Толстый колбасник, стоявший на пороге своей лавки, добродушно обратился к ней:

— Вы бы лучше ушли отсюда, дочка. Сейчас здесь начнется такое, на что совсем негоже смотреть женщине, которая вот-вот родит.

Анжелика упрямо покачала головой.

Взглянув на ее бледное лицо и огромные обезумевшие глаза, торговец пожал плечами. Он много лет жил здесь, на площади, и уже насмотрелся на бедняг, бродивших вокруг виселиц и эшафотов.

— Казнь точно состоится здесь? — спросила Анжелика безжизненным голосом.

— Смотря на какую казнь вы пришли поглядеть. Знаю, что сегодня утром в Шатле должны повесить какого-то писаку. А если вы о колдуне — так это здесь, на Гревской площади. Смотрите, костер — вон там.

АНЖЕЛИКА очнулась в лавке колбасника на Гревской площади. «Господи, как мне дурно! — приподнявшись, подумала она. — И почему так темно? Неужели я еще и ослепла?»

Над ней склонилась женщина с подсвечником в руке.

— Ну, вот вам и лучше, малышка! А я уж было засомневалась, жива ли. Приходил лекарь, сделал вам кровопускание. А я-то думаю, вам дурно потому, что скоро начнутся роды.

— Нет-нет, — Анжелика положила руку на живот. — Я жду ребенка только недели через три. Отчего так темно?

— А как же, ведь уже поздно. Только что отзвонили к вечере.

— А костер?

— Все закончилось, — и женщина добавила, понизив голос: — Но длилось долго. Ну и денек сегодня выдался! Тело догорело только к двум часам пополудни. Когда стали рассеивать пепел, началась настоящая драка — все хотели получить хоть щепотку! Даже палача едва на куски не разорвали.

Она помолчала и спросила:

— А вы его знали, этого колдуна?

— Нет, — выдавила из себя Анжелика, — нет! Понятия не имею, что на меня нашло. Просто я никогда в жизни ничего подобного не видала.

— Да. В первый раз это производит ужасное впечатление. Мы-то, торговцы с Гревской площади, столько уже всего перевидали, что нас ничем не проймешь. Даже вроде не хватает чего-то, если на виселице никто не болтается.

— КАК вы его назовете, дочь моя?

— Кантор.

— Кантор! Но это не христианское имя! — Мне наплевать, — ответила Анжелика. — Дайте ребенка.

Она приняла из рук акушерки крохотное существо, еще красное и влажное, которое мужеподобная повитуха, только что встретившая его в этом печальном мире, обернула в лоскут грязной простыни.

Сердце Анжелики было разбито. Истерзанное тело истекало кровью, как и душа. Анжелика умерла вместе с Жоффреем. Зато вместе с маленьким Кантором родилась новая Анжелика, другая женщина, у которой остались лишь слабые следы былой нежности и наивности.

Необузданность и жестокость, таившиеся в непокорной девчушке из Монтелу, выплеснулись черным потоком в брешь, пробитую несчастьями и ужасом.

Она оттолкнула рукой лежавшую рядом хрупкую женщину, которая тихо бредила в жару. Другую соседку, роженицу, у которой с утра не прекращалось кровотечение, Анжелика отпихнула к краю постели, но та стала возмущаться. Запах ее крови, пропитавшей матрас, вызывал головокружение и приступы тошноты. Анжелика потянула на себя второе покрывало. Соседка по кровати снова тихо запротестовала.

«Они обе все равно обречены, — думала молодая мать. — Пусть хоть мы с малышом попробуем согреться и выжить».

Лежа с открытыми глазами в пахнущем разложением сумраке, пока еще не окончательно придя в себя, Анжелика смотрела сквозь драный полог на желтый свет масляных ламп.

«Как странно! — думалось ей. — Умер Жоффрей, а в ад попала Анжелика».

В этой гнусной дыре от густого тошнотворного запаха испражнений и крови темнело в глазах. Словно в ночном кошмаре, отовсюду слышались плач, стоны и жалобы. Пронзительные вопли новорожденных и вовсе не смолкали. Казалось, будто звучит бесконечный псалом — то громче, то тише, то вдруг с новой силой, но уже в другом конце палаты.

От ледяного холода не спасали даже жаровни, установленные на пересечениях коридоров, потому что сквозняки сразу уносили тепло.

Теперь Анжелика понимала, отчего бедняки испытывают ужас перед больницей.

Разве это не преддверие царства смерти?

Разве можно выжить, если повсюду болезни и грязь, если выздоравливающие лежат вперемешку с заразными больными, а хирурги оперируют на грязных столах теми же самыми лезвиями, которыми несколько часов назад брили бороды клиентам в своих цирюльнях?

Близился рассвет. Колокола созывали прихожан на мессу. Анжелика вспомнила о тех, кто умер в Отель-Дьё: в этот утренний час монахини кладут их трупы в ряд перед воротами больницы, вскоре приедет телега и отвезет тела на кладбище Невинных. Может быть, луч зимнего солнца скользнет по готическому фасаду старинного здания больницы, но завернутых в саваны умерших он не оживит.

На острове посреди Сены, снабжавшей Париж водой и в то же время служившей для стока нечистот, Отель-Дьё, окутанный речным туманом, напоминал идущий навстречу заре корабль с проклятым грузом на борту.

НАСТУПИЛА оттепель, и этой ночью в Париже слышится звон капели.

Тает снег на крышах и в желобах. Даже желтая луна кажется мокрой.

В ее медовом свете раскачивается на Гревской площади новый повешенный. Бьют куранты на городской Ратуше, и наступает час молитвы. В своей лавке колбасник с Гревской площади молится вместе с женой и детьми перед маленькой статуей Святой Девы, пристроенной между двумя окороками.

«Помолимся, — говорит он, — чудные дела творились сегодня, женушка. Да будет милостив Господь ко всем этим казненным».

Крысы грызут стены или проворно перебегают грязные улицы под ногами запоздавших прохожих, которые вскрикивают и хватаются за шпаги.

Паре состоятельных горожан, которая, ежась от боязни перед обступившей их темнотой, выходит из театра Бургундский отель, Форфан-Тюльпан услужливо предлагает посветить дорогу. Он проводит их до Королевской площади[73] и получит несколько монет, если только по пути им не встретится какой-нибудь головорез из той же шайки, что и сам Форфан. Тогда вдвоем они ловко освободят парочку от лишнего груза плащей и кошельков, а затем под ручку отправятся к кладбищу Невинных, куда их позвал король нищих — Великий Кесарь.

АНЖЕЛИКА смотрела на Беше через оконное стекло. С крыши на нее капал подтаявший снег, но, стоя в темноте рядом с таверной «Зеленая ограда», она этого совсем не замечала. Монах сидел за столом перед оловянным кувшином, смотрел в одну точку и опрокидывал кружку за кружкой.

Анжелика видела его очень отчетливо, несмотря на толстое оконное стекло. Внутри таверны было не слишком дымно. Монахи и священники, составлявшие большую часть завсегдатаев «Зеленой ограды», обычно не курили, а приходили сюда, чтобы выпить и поиграть в шахматы или в кости.

Анжелика долго бесцельно бродила по ночному заснеженному Парижу, который в это время суток превращался в огромный бандитский притон, арену убийств и преступлений. Случай привел ее к таверне «Зеленая ограда», куда только что зашел ненавистный Беше.

Анжелика сразу оживилась. Нет, она еще не до конца проиграла, кое-что еще нужно довести до конца. Монах Беше должен умереть! Она одна знает почему. Он был символом всего, что Жоффрей презирал всю свою жизнь: воплощением человеческой глупости, нетерпимости и пережитков средневековой софистики, от которых ее муж тщетно пытался защитить науку. Но восторжествовала ограниченность, погрязшая в устаревшей схоластике! А Жоффрей де Пейрак умер.

Перед смертью он крикнул Конану Беше с паперти собора Парижской Богоматери: «Через десять дней я жду тебя на Божьем суде!»

— Зря ты здесь, девка, топчешься в такую ночь. Или ты на мели, платить нечем?

Анжелика обернулась посмотреть, кто к ней обратился, но вокруг было пусто. Неожиданно из-за облака выглянула луна, и Анжелика увидела, что рядом с ней стоит карлик. Он поднял два пальца, как-то по-особенному скрестив их. Она вспомнила, как однажды Куасси-Ба показал ей такой же жест и сказал: «Ты скрещиваешь пальцы вот так, и друзья говорят: все в порядке, ты наш!»

Она машинально повторила жест Куасси-Ба. Лицо карлика сразу же расплылось в широченной улыбке.

— Так ты наша, а то мне показалось… Что-то я тебя не помню, ты у кого? У Родогона-Египтянина, Беззубого Жана, Синего Матроса или, может, у Ворона?

Анжелика ничего не ответила и вновь принялась рассматривать через окно Беше. Карлик одним прыжком вскочил на подоконник. В оконном свете стало видно его грубое лицо и нахлобученную на голову грязную фетровую шляпу. У него были круглые, пухлые руки и совсем крошечные ступни, обутые в детские туфли из мешковины.

— Ну и где твой клиент, с которого ты глаз не спускаешь?

— Вон там, в углу.

— И ты думаешь, этот старый мешок с костями, у которого один глаз посылает к черту другой, прилично заплатит за твои труды?

Анжелика глубоко вздохнула. В ней снова начинала бурлить жизнь. Теперь она знала, что нужно делать.

— Я должна убить этого человека, — сказала она.

Карлик проворно провел рукой по ее талии.

— Да у тебя и ножа-то нет. Чем ты его убьешь?

Лишь теперь Анжелика внимательно рассмотрела странное существо, которое появилось из темноты, точно крыса, точно одно из тех мерзких созданий, что наводняли Париж с наступлением темноты.

Несколько часов она словно лунатик, спотыкаясь, потерянно бродила по улицам Парижа. Что привело ее к «Зеленой ограде»? Ненависть? Охотничий инстинкт?

— Пойдем-ка со мной, маркиза, — неожиданно произнес карлик, спрыгивая на землю. — Пойдем к Невинным. Договоришься там с дружками, они укокошат твоего попа.

Она пошла за ним без малейшего колебания. Он вразвалку шагал впереди.

— Меня зовут Баркароль, — сообщил он чуть погодя, — изящное имя, а? Такое же изящное, как я сам[86]! Хо-хо!

Он издал какое-то улюлюканье, подпрыгнул, слепил из снега и грязи снежок и залепил им в окно дома.

— Удираем, дорогуша. А не то добрые горожане, которым мы помешали дрыхнуть, выплеснут нам на голову содержимое ночного горшка.

Стоило ему это сказать, как ставни распахнулись и Анжелика едва успела отскочить в сторону, чтобы не попасть под душ, о котором предупредил карлик.

Баркароль куда-то сгинул, но Анжелика, по щиколотку в грязи, продолжала идти вперед. Одежда промокла, но она не чувствовала холода.

Легкий свист заставил ее взглянуть в сторону водосточной трубы. Из-за нее вынырнул карлик со словами:

— Прошу прощения, маркиза, за то, что покинул вас, не попрощавшись. Я заходил за другом. Вот — Жанен Деревянный Зад.

За ним показался второй силуэт. Это был не карлик, а калека, жалкий обрубок человека. Безногий, он сидел в некоем подобии большого деревянного таза. В узловатых ручищах он держал по деревянной колодке, которыми отталкивался от земли, чтобы передвигаться по мостовой.

Урод поднял на Анжелику испытующий взгляд. На нее смотрело не лицо, а звериная морда, усеянная гнойниками. Редкие волосы тщательно приглажены на блестящем черепе. Единственной одеждой нищего было нечто похожее на короткий плащ из голубого сукна, петлицы и обшлаги которого были обшиты золотым галуном. Должно быть, когда-то этот плащ принадлежал офицеру. Наряд дополняло безукоризненное жабо, придавая странному персонажу колоритный вид. Внимательно изучив молодую женщину, существо прочистило горло и плюнуло в нее. Анжелика удивленно посмотрела на него и вытерлась пригоршней снега.

— Хорошо, — удовлетворенно заметил безногий, — она понимает, с кем говорит.

— Говорит? Ничего себе разговорчик! — воскликнул Баркароль. И расхохотался своим улюлюкающим смехом. — Хо-хо! Какой я умник!

— Подай мне шляпу, — сказал калека. Он нацепил войлочную шляпу, украшенную пышным пером, и, отталкиваясь своими колодками, отправился в путь.

— Чего ей нужно? — спросил он через некоторое время.

— Чтобы ей помогли убить одного попа.

— Это можно. Она чья?

— Понятия не имею…

Они шли все дальше, и постепенно к ним присоединялись другие призрачные силуэты. Сначала из темных закоулков, подвалов или с берега реки раздавался свист, затем появлялись длиннобородые босые нищие, старухи, будто вылепленные из четок и груды подвязанных бечевкой лохмотьев, слепые… Хромые, поторапливаясь, тащили на плечах костыли, горбуны забыли снять свои фальшивые горбы. В безумную актерскую труппу затесалось и несколько настоящих калек.

Анжелика с трудом понимала их язык, пересыпанный странными словечками. На перекрестке они столкнулись с компанией усатых головорезов. Анжелика сначала приняла их за военных или за патруль, но быстро сообразила, что перед ней — переодетые бандиты.

Она невольно попятилась под волчьими взглядами безобразных разбойников, но, обернувшись, увидела, что окружена.

— Страшно, красотка? — спросил один из бандитов и бесцеремонно обнял ее за талию.

Она скинула его руку и резко ответила:

— Нет!

Он не отстал, и тогда Анжелика отвесила ему пощечину. Поднялся гвалт, и она спросила себя, что же теперь с ней будет? Но ей не было страшно. Ненависть и бунтарство долго зрели в ее душе и сейчас вылились в неистовое желание кусаться, бить, вцепиться ногтями в глаза. Очутившись на самом дне, окруженная хищниками, Анжелика и сама превратилась в такого же дикого зверя.

Порядок навел не кто иной, как странный Жанен Деревянный Зад. Своим властным, замогильным голосом, больше напоминающим грозный звериный рык, калека повергал в дрожь остальных нищих и подавлял их. Всего несколько резких слов — и человек-колода пресек потасовку. Взглянув на пристававшего к ней бродягу, Анжелика заметила, что его щеку пересекли кровавые полосы и он прикрывает рукой глаз. Но остальные хохотали.

— О-го-го! А девка-то здорово тебя разукрасила!

Анжелика с удивлением услышала, что сама смеется. Выходит, смеяться не труднее, чем спуститься в самую бездну ада? А страх… В конце концов, что такое страх? Для нее его больше просто нет. Страх — удел славных парижан, которые дрожат, когда под их окнами вереницы нищих тянутся к кладбищу Невинных на встречу со своим королем, Великим Кесарем.

— Она чья? — спросил кто-то.

— Наша! — прорычал Деревянный Зад. — Я сказал.

Их пропускали вперед. Никто из нищих, даже крепко стоящих на ногах, не пытался обогнать калеку Жанена. Когда дорога пошла в гору, двое бандитов, переодетых солдатами — их называли «бродягами», — поспешили подхватить таз безногого и понесли его наверх.

Запах в этом городском квартале становился все более зловонным и отвратительным: все вокруг обволакивала сладковатая вонь разложения, и запах гниющих в канавах мяса, сыра и овощей. То был квартал Центрального рынка, расположенный по соседству со страшным кладбищем Невинных.

Анжелика никогда здесь не бывала, хотя это мрачное кладбище считалось одним из самых популярных в Париже мест для свиданий. Даже знатные дамы наведывались туда в «книжные магазины» или «бельевые», устроенные в лотках прямо под оссуариями.

Самое обычное зрелище — галантные кавалеры, гуляющие средь бела дня со своими возлюбленными и небрежно откидывающие кончиком трости попавшийся под ноги человеческий череп или человеческие кости, абсолютно не обращая внимания на пение погребальных псалмов.

По установленной традиции, ночью на кладбище никого не арестовывали, и здесь было прибежище мошенников и бродяг, а развратники приходили сюда в поисках подруги для одиозных любовных утех.

— НИЧЕГО не бойся, — сказал Весельчак. Он сидел перед ней на табурете, положив огромные руки на колени. Пламя свечи, стоявшей на полу в красивом серебряном подсвечнике, спорило с робким дневным светом.

Анжелика пошевелилась и поняла, что лежит на какой-то убогой постели, устроенной из множества плащей всевозможных цветов и самых разных тканей. Тут была и роскошная бархатная накидка, расшитая золотом — такие носят молодые дворяне, когда отправляются бренчать на гитаре под окном возлюбленной; а были плащи из грубой бумазеи, удобная одежда для путешественников или торговцев…

— Не бойся ничего… Анжелика, — повторил бандит.

Она подняла на него широко раскрытые глаза. Она не понимала, что происходит: бандит говорил на родном диалекте Пуату!

Мужчина поднес руку к лицу и резким движением сдернул с щеки безобразный нарост. Анжелика не смогла сдержать испуганного крика, но он уже откинул в сторону грязную войлочную шляпу, вместе с ней — седой всклокоченный парик и, наконец, снял черную повязку с глаза.

Теперь Анжелика видела перед собой молодого человека с грубыми чертами лица и короткими вьющимися черными волосами над высоким лбом. Глубоко сидящие карие глаза под густыми бровями смотрели на нее в упор, и в них читалось беспокойство.

Анжелика поднесла руку к горлу: у нее перехватило дыхание. Она бы закричала, но не смогла. Наконец одними губами, как глухой, который не слышит собственного голоса, она произнесла:

— Ни… ко… ля.

Губы мужчины растянулись в улыбке.

— Да, это я. Ты меня узнала?

Она поглядела на бесформенную кучку вещей на полу у табурета: парик, черная повязка…

— Так… это тебя называют Весельчаком?

Он выпрямился и стукнул себя могучим кулаком в грудь так, что она загудела, как барабан.

— Да! Я — Весельчак, знаменитый вор с Нового моста. Я многого добился с тех пор, как мы с тобой виделись в последний раз, что скажешь?

Она смотрела на него, по-прежнему лежа среди поношенных плащей, не в силах даже пошевельнуться. Густой, как дым, туман медленными тяжелыми клубами вваливался в комнату через решетку бойницы, и это усиливало ее уверенность в том, что она бредит. Стоящий перед ней оборванец, этот Геркулес в лохмотьях, с черной бородой, который колотит себя кулаком в грудь — не более чем странное видение. Я — Николя… Я — Весельчак… Она подумала, что снова теряет сознание.

Мужчина рывком встал и принялся ходить взад и вперед по комнате, не спуская с нее глаз.

— В лесах хорошо, пока тепло. Я сперва прибился к контрабандистам, перевозившим соль, а потом набрел на банду в лесах Меркера[88]: бывшие наемные рабочие и крестьяне с севера, бежавшие каторжники. Они были хорошей командой. И я остался с ними. Мы грабили путников на дороге, ведущей из Парижа в Нант. Но в лесах хорошо, когда тепло. А зимой нужно возвращаться в город. Не так-то это просто… Мы были в Туре и в Шатодене, а потом добрались до Парижа. Хуже всего — что за нами по пятам гнались эти охотнички на нищих и мошенников. Тем, кто попадется им в лапы, они сбривают брови и половину бороды и — давай, дружок, поворачивай назад, по домам, в свою сожженную деревню, на свои разоренные поля или в армию! А то еще угодишь в Генеральный госпиталь[89] или, того хуже, в Шатле — это если вдруг в твоем кармане найдут кусок хлеба, который тебе сунула булочница, потому что ей больше нечего было тебе дать! Но я шел осторожно, прятался в безопасных местах: в подвалах домов, в водостоках и канавах, а еще в лодках на льду вдоль Сены от самого Сен-Клу — ведь стояла зима! Оп-ля, с одной лодки на другую! И вот как-то ночью мы все, как крысы, добрались до Парижа…

Она слабым голосом сказала:

— Неужели ты мог пасть так низко?

Он вздрогнул и склонился над ней с перекошенным от гнева лицом:

— А ты?

Анжелика оглядела свое рваное платье. Ее растрепанные, спутанные волосы выбивались из-под чепчика, который она стала носить, подражая городским простолюдинкам.

— Это не одно и то же, — сказала она.

Николя заскрежетал зубами, у него вырвалось злобное рычание:

— Ну уж нет! Теперь… это почти одно и то же. Ты слышишь… девка!

Анжелика смотрела на него со слабой и какой-то далекой улыбкой… Это точно был Николя. Она снова видела, как он стоит на лесной полянке с пригоршней земляники, и на него падает солнечный луч. А на лице у него такое же точно, как сейчас, жестокое и мстительное выражение… Да, в ее памяти понемногу всплывали сцены прошлого. Он так же наклонялся к ней… Тот Николя был более неуклюжим — деревенский пастушок! — но и тогда угадывалось что-то необычное в этом юноше. Анжелика вдруг вспомнила его, протягивающим ей землянику в весеннем лесу с его нежной зеленью. Тогда Николя переполняла животная страсть, и он спрятал руки за спину, чтобы избежать искушения схватить ее, принудить к любви:

— Я хочу тебе сказать… в моей жизни была только ты… А я — неприкаянный, не могу найти себе место, болтаюсь то тут, то там, и сам не знаю, зачем это нужно… Мое место — рядом с тобой.

Недурно сказано для деревенщины. Хотя на самом деле его настоящее место было именно здесь: страшный, наглый главарь парижской банды!.. Место, подходящее для никчемных людей, которые предпочитают не надрываться, а отбирать у других все, что им заблагорассудится… Такая склонность угадывалась в нем еще в те времена, когда он оставлял стадо, чтобы стащить завтрак у других пастушков. А Анжелика была его сообщницей!

Она одним рывком села на постели и в упор посмотрела на него.

— Я запрещаю тебе оскорблять меня. Я никогда не была для тебя девкой. А сейчас дай мне что-нибудь поесть. Я голодна.

В самом деле, внезапный резкий приступ голода доводил ее почти до дурноты.

Эта атака, видимо, обескуражила Николя Весельчака.

— Лежи, — сказал он, — сейчас мы все устроим.

Он схватил железный прут и ударил им по медному гонгу, сверкавшему на стене, словно солнечный диск. Тут же с лестницы послышался стук деревянных башмаков, и в дверь просунулась удивленная физиономия. Николя ткнул пальцем на вошедшего:

— Анжелика, это Хвастун. Один из наших карманников. Он же — тот редкостный болван, который в прошлом месяце попался, да так, что его засадили в позорный столб. Поэтому он у меня пока занимается стряпней, а тем временем покупатели на Центральном рынке подзабудут его рожу. А там мы напялим на него парик — и вперед, ножницы! Берегитесь, кошельки! Что у нас там в котелке, лентяй?

Хвастун шмыгнул носом и вытерся рукавом:

— Свиные ножки с капустой, хозяин.

— Сам ты свинья! — заорал Весельчак. — Разве можно этим угощать даму?

— Не знаю, хозяин…

— Сойдет, — потеряла терпение Анжелика.

Запах еды чуть не довел ее до обморока. До чего же унизителен этот голод, который начинает терзать ее в самые важные и драматические моменты жизни. И чем хуже обстоят дела, тем сильнее голод!

ОН снова взял ее на руки и начал подниматься в башню. Он шел медленно, чтобы не споткнуться, потому что винные пары затуманили его мозг. И эта медлительность делала восхождение едва ли не торжественным.

Анжелика полностью расслабилась в его сильных руках. Ее голова немного кружилась, словно в такт поворотам винтовой лестницы.

Пройдя последний лестничный марш, Николя Весельчак ударом ноги распахнул дверь, ведущую в свою сокровищницу. Он подошел к убогому ложу из кучи плащей, бросил на него Анжелику, точно мешок, и воскликнул:

— Наконец-то мы вдвоем!

Эта грубость и торжествующий мужской смех словно пробудили Анжелику от того оцепенения, в которое она впала после посещения последней таверны. Ее вырвало, после чего она вскочила, бросилась к окну и, сама не зная почему, вцепилась в решетку.

— Ну и что ты имеешь в виду, болван, — вне себя от злости крикнула она, — когда говоришь: «Наконец-то мы вдвоем»?

— Я… ну… я имею в виду, — бормотал окончательно сбитый с толку Николя.

Она обидно расхохоталась.

— Неужели ты вообразил, что станешь моим любовником, ты, Николя Мерло?

Двумя бесшумными шагами он приблизился к ней, его лоб пересекла угрюмая складка.

— Нет, не вообразил, — жестко сказал он, — я в этом уверен.

— Посмотрим.

— Уже видим.

Она не удостоила его даже взглядом. Их лица едва освещал красный огонек костра, разведенного лодочником на берегу у подножия башни. Николя глубоко вздохнул.

— Слушай, — сказал он тихо, но с угрозой, — я объясню тебе еще раз, только потому, что это ты, и постарайся меня понять. Ты не имеешь права отказывать мне. Я дрался за тебя. Я убил того, кого ты просила прикончить. Нас соединил Великий Кесарь. Все воровские законы соблюдены. Ты моя.

— А если я не хочу соблюдать воровские законы?

— Тогда ты умрешь, — и в глубине его глаз вспыхнуло пламя, — от голода или от чего еще. Я тебя уничтожу, ты сделаешь серьезную ошибку, если думаешь, что я на это не способен. Вообще-то, у тебя и выбора больше нет. Ты еще не поняла? — настойчиво повторил он, приложив огромный кулак к виску молодой женщины. — До твоей дурной башки, графинечка, еще не дошло, что сгорело вместе с твоим колдуном-мужем на Гревской площади? Все, что раньше отделяло тебя от меня. Нет больше ни лакея, ни графини! Я — Весельчак, а ты… ты теперь никто. Семья от тебя отказалась. А те, что вон там…

Он протянул руку и показал пальцем на другой берег Сены, на громаду Тюильри и галерей Лувра, где мерцали огоньки.

— …для них тебя больше нет. Вот почему ты принадлежишь миру нищих… Это дом отверженных… Здесь для тебя всегда найдется еда… Мы защитим тебя. Мы отомстим за тебя. Мы поможем тебе. Но никогда не предавай…

Он замолчал, слегка задохнувшись. Анжелика чувствовала его горячее дыхание. Он дотронулся до нее, и жар его страсти вызвал в ней смутную дрожь. Она видела, как он раскрыл объятия, потом снова уронил руки, словно в нерешительности…

И тогда он умоляюще зашептал ей на диалекте Пуату:

— Моя цыпочка, не будь такой злюкой. Чего ты на меня дуешься? Это же совсем просто, разве не так? Мы здесь вдвоем… одни… как в тот раз. Мы хорошо поели, выпили. Чего же еще и делать, как не любить друг друга? Ты же не думаешь, что я поверю, будто ты меня боишься?

Анжелика издала короткий смешок и пожала плечами.

Он продолжал:

— Ну, давай, иди ко мне!.. Вспомни. Эх, если бы ты только осталась в Монтелу, как мы были бы там счастливы! Нам было так хорошо вместе. Мы были созданы друг для друга. С этим ничего не поделаешь… Я знал, что ты будешь моей. Я надеялся. И сейчас это свершилось!

— Нет! — Она упрямо тряхнула головой, откинув назад длинные волосы.

Выйдя из себя, он закричал:

— Берегись. Ведь я могу взять тебя силой, если захочу.

— Только попробуй, я тебе все глаза выцарапаю.

— Я прикажу своим людям держать тебя! — завопил он.

— Трус!

Николя в отчаянии разразился страшными ругательствами.

Но Анжелика почти не слышала его. Прижав лоб к ледяной оконной решетке, словно заключенный, лишенный последней надежды, Анжелика чувствовала, как на нее наваливается страшная усталость. «От тебя все отказались», — сказал он. Как эхо только что произнесенной Николя фразы, звучали другие резкие и холодные как сталь слова: «Я не желаю больше ничего слышать о вас… Вы должны ИСЧЕЗНУТЬ. Ни титула, ни имени — ничего».

Перед глазами возникла Ортанс, гарпией накинувшаяся на нее из темноты со свечой в руке: «Убирайся! Убирайся!»

Он прав, Николя Весельчак, Геркулес с диким, необузданным нравом, который сейчас стоял за ней и сотрясал воздух проклятиями так громко, что дрожали старые камни Нельской башни. Его лохмотья отвратительно пахли городом, но, быть может, если она прижмется к его телу, сольется с ним, она сможет хоть на мгновение ощутить незабываемый аромат Монтелу.

Она вдруг сдалась. Обошла Николя, встала у ложа из плащей и принялась расстегивать корсаж из коричневой саржи. Юбка соскользнула на пол. Оставшись только в нижней рубашке, Анжелика на секунду заколебалась. Ей было очень холодно, но голова пылала. Она быстро скинула рубашку и, обнаженная, растянулась на краденых плащах.

— Иди ко мне, — сказала она спокойно.

Ошеломленный Николя замолчал. Такая покорность показалась ему подозрительной, но все же он недоверчиво приблизился. В свою очередь медленно снял с себя рванье.

Бывший слуга, дрожа, остановился, не смея сделать последний шаг, отделявший его от исполнения самых смелых мечтаний. Горевший на берегу костер отбрасывал на стену его огромную тень.

— Иди сюда, — повторила она, — мне холодно.

Анжелика тоже начинала дрожать — то ли от холода, то ли от желания и одновременно страха, которые она испытывала по отношению к этому огромному мужскому телу.

Он тут же оказался на ней. Он обнял ее так, что кости затрещали, и разразился смехом, приговаривая:

— А! На этот раз все хорошо! Ах, как хорошо! Ты моя. Ты больше не сбежишь от меня. Ты моя. Моя! Моя! Моя! — повторял он в такт движениям своего тела, охваченный любовным безумием.

Чуть позже она услышала, как он удовлетворенно засопел, словно насытившийся пес.

— Анжелика, — прошептал он.

— Ты сделал мне больно, — пожаловалась она.

И заснула, завернувшись в плащ.

Но еще дважды этой ночью он брал ее. Анжелика, скованная тяжелым сном, с трудом пробуждалась, чтобы снова стать добычей этого создания тьмы; он, чертыхаясь, хватал ее и принуждал к любви, испуская низкие, хриплые вскрики, потом падал рядом, бормоча что-то бессвязное.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.