Писатель Павел Вишнев живет сейчас в Нижнем Тагиле Свердловской области. Редакция связалась с ним. «Подобные письма получаю и я, — сказал Павел Павлович, — этим же интересуются С. Шанцев (Новосибирск), Б. Гавриленко (Комсомольск-на-Амуре), С. Панова (Асбест), В. Гамаева (Уфа) и многие другие. Собственно, читательские письма и побудили меня продолжить работу. Со времени выхода в 1953 году «Юнги» переиздавались в Куйбышеве, Архангельске, Свердловске, Москве».
Предлагаем читателям отрывок из второй книги. Отважный Гурий Захаров уже боевой юнга… В горниле войны он узнает необходимую для жизни истину: превыше всех ценностей на свете человеческая доброта…
Гурька спустился в моторное отделение и заступил на вахту. Двигатели ровно гудели. Все было в полном порядке.
Вдруг ему показалось, что механизмы остановились, хотя в то же время он отчетливо видел, как они двигались, продолжая работать.
Два сильных взрыва ударили за кормой катера. Рвались глубинные бомбы. Катер поворачивал то в одну, то в другую сторону, сбавляя ход, а потом несся на максимальной скорости.
К моторам кубарем скатился мичман Прохоров.
— Немцы! — крикнул он. — Немецкая подводная лодка здесь. Наверное, стояла на позиции.
— Лодку видели?
— Капитан-лейтенант и вахтенный видели перископ.
— Может, потопили?
— Не знаю, Захаров. Вряд ли. Всего скорей, ушла или лежит и ждет, когда мы уберемся отсюда.
Сверху поступила команда остановить моторы и соблюдать тишину.
— Товарищ мичман, разрешите взглянуть?
Прохоров поколебался немного, потом ответил:
— Давай. Только тихо.
Гурька поднялся на палубу. У изготовленных к бою пушек и пулеметов стояли матросы. На бомбосбрасывателе лежали глубинные бомбы. Все застыли в напряженном ожидании. Шум от Гурькиных шагов заставил повернуться к нему. Один из матросов погрозил кулаком и сделал знак, чтобы он стоял на месте и не двигался: акустик слушает море. Где-то на глубине затаилась немецкая субмарина.
Гурька замер.
Все, кто в это время был наверху, зорко следили за морем, всматривались, не появится ли масляное пятно — верный признак повреждения лодки. Одно небольшое пятно было замечено, но у командира катера оно вызвало сомнение, точно ли это пятно образовалось маслом, вытекшим из немецкой субмарины. Здесь только что прошел большой караван транспортов, и после него подобных масляных пятен, наверное, осталось немало.
Все остальное произошло так же неожиданно, как и первая встреча с подводной лодкой.
Гурька продолжал нести вахту, когда прозвучал сигнал боевой тревоги. Катер снова начал часто менять ход. Наверху раздались выстрелы из орудий.
Как Гурька на этот раз оказался на палубе и стал подавать заряжающему снаряды, он плохо затем себе представлял.
…Немецкая подводная лодка была снова обнаружена в надводном положении недалеко от места, где караулил ее катер. Глубинной бомбой повредило ее корпус. Некоторое время немцы пытались спастись от гибели или сдачи в плен. Затопленным оказался только один отсек. Потом при попытке уйти на большую глубину корпус лодки сдал еще в нескольких местах. Фашисты подвсплыли, чтобы уменьшить давление воды на корпус лодки, и пытались уйти. Это им не удалось, и они вынуждены были дать последний бой в надводном положении.
Немцы первыми выстрелили. Потом началась дуэль, в немногие минуты и даже секунды которой решается исход боя. Убило матроса, подававшего снаряды. Гурька даже не замечал, что топчется в его крови: убрать погибшего артиллериста не было времени. Все внимание юнги было сосредоточено на одном — не задерживать снаряды. Получалось у него это не очень четко, и заряжающий рычал на Гурьку. Но того так захватила лихорадка боя, что он все пропускал мимо ушей. Слышал только грохот выстрелов, а в сознании жило единственное:
— Быстрей! Быстрей! Быстрей!
В этом походе на встречи с противником особенно везло. Караван привлекал его, и немцы буквально лезли со всех сторон. И сейчас появились катера врага.
Капитан-лейтенант Шустов решил идти на сближение.
Немцы шли в пеленговом строю, но теперь их линия начала прогибаться, постепенно образуя клин. Катер Шустова оказался в его створе. Константин Сергеевич знал, что «прорезание строя» превращает морское сражение в свалку, но преимущество всегда у того, кто прорезает строй.
«Что же, тем лучше! — подумал он. — Своим перекрестным огнем они наделают больше вреда себе».
Он держал курс в самый угол клина.
— За всех замученных родных и близких, по гитлеровским гадам огонь!
В грохоте выстрелов, в треске пулеметов и реве моторов почти совершенно терялся человеческий голос. Всюду разноцветные нити трасс, свист пуль. Дистанция до немцев сократилась до сотни метров. Справа виднелась корма немецкого катера, потопленного артиллеристами командира дивизиона.
Рулевой, прикусив губу, держал курс прямо на один из катеров неприятеля. Носовое орудие посылало в его борт один снаряд за другим. Огневые точки противника замолкли, надстройка на палубе была разрушена. Длинная очередь пуль досталась и нам. Сбавив ход, капитан-лейтенант стал искать катер командира дивизиона, потерянный в горячке боя. Перестрелка шла в нескольких местах. В одном направлении — море трасс. Скорей туда!
— Право руля! Держать на трассы!
Рулевой как-то неестественно висел на компасе и медленно вращал штурвал. По его подбородку стекала струйка крови. Кое-как оттащили матроса от руля. За штурвал встал сам командир группы. Шустов, чтобы отогнать немцев, упрямо двигался на них. Снаряды носового орудия с ближней дистанции сначала разбили автоматическую пушку, а затем снесли рубку на следующем катере противника.
Казалось, все слилось кругом в сплошное море огня. Немецкий катер рос прямо на глазах. Шустов отчетливо видел пробоины в его борту и распростертые на палубе тела. С силой еще раз рявкнуло носовое орудие, сверкнули вспышки разрыва, рвануло воздух, и от немецкого катера полетели щепки.
Погиб пулеметчик. Шустов бросился к пулемету и сквозь прицел увидел форштевень другого катера, хищно вспарывавший море, которое пенилось белыми усами. Он нажал гашетку и дал длинную очередь. Шустову что-то кричали, но он ничего не слышал. Тогда матрос поднял руку с отделенными двумя пальцами и показал вперед. Командир катера по движению губ матроса понял: «Новые».
— Отлично!
Он решил принять бой на контркурсах. Вот, наконец-то, катер командира дивизиона. Он поможет. Один снаряд немцев попал в рубку. И в это время из нее выскочил радист с радостной вестью: на помощь идут эсминцы. Прямо по носу встали новые всплески.
Мотористы не спускали глаз с машинного телеграфа. Увеличивая число оборотов мотора, они до упора подняли «ручку газа», выжимая все возможные и, казалось, невозможные «лошадиные силы». Моторы ревели, и катер как будто летел над водой. Снарядом пробило палубу, и он разорвался в подводной части машинного отсека. Хлынула вода. Гурька и другие мотористы бросились заделывать пробоину пробковыми матами. Воду откачивали кто чем мог. Казалось, еще минута-другая, и наступит конец. Осколки снаряда перебили машинный телеграф. Решили маневрировать по звонкам. Два длинных — «средний вперед», один — «полный», три длинных — «стоп».
Кто-то крикнул:
— Пожар на корме!
«На корме!? — похолодел Гурька. — Там глубинные бомбы. Если они начнут рваться, то все полетит к черту!»
Деревянный настил кормы покрылся трепещущими языками пламени. Они подкрадывались к бомбосбрасывателям, лизали раскаленный металл. В густом дыму Гурька едва нащупал рычаг бомбосбрасывателя. Потянул, но огонь уже успел сделать свое дело — рычаг не действовал, может, его заклинило осколком? Сбросить бомбы за борт, не дать соприкоснуться с ними огню — единственное спасение корабля и всего экипажа.
Гурька откинул заднюю решетку бомбосбрасывателя и вытолкнул рукой первую бомбу, затем вторую, третью… Стараясь не дышать, он снова шагнул в огонь. Совсем рядом, у борта, плескались волны. Сделай два-три шага, прыгни за борт, и не будет удушья, обжигающего тело пламени. Ты спасешься, но погибнут другие. Второй бомбосбрасыватель действовал исправно. Задыхаясь в горячем дыму, он все нажимал и нажимал на рычаг, пока и вторая серия не оказалась за бортом. Все это он делал, ничего не замечая вокруг, не чувствуя боли ожогов. Внимание было поглощено бомбами, которые могли взорваться в любую секунду. Он слышал какие-то голоса, но не придавал им значения и продолжал выкатывать одну бомбу за другой. Вот и последняя. А дальше ничего не стало для Гурьки: ни выстрелов, ни моря. Он потерял сознание.
…В себя Гурька приходил постепенно. Глаза его смотрели, но сознание еще не вернулось. Он даже не отдавал себе отчета, что видит потолок. Где-то внутри его, в голове что-то медленно проворачивалось, словно в машине после команды «Провернуть моторы!» И вот провернулось, он осознал, что лежит в палате, а вокруг него много коек и какие-то неразборчивые слова. Кто-то бредил.
Ясность звуков пришла позднее. Тогда он услышал стоны, тяжелый кашель. Сколько лежал так, не знает. Хотел подняться и не мог. Сознание опять покинуло его. Когда он очнулся, увидел над собой склонившуюся девушку в белом. Она смотрела на него улыбающимися глазами. Почувствовав, что сейчас снова упадет в пропасть, Гурька закрыл глаза и, чтобы миновать страшного падения, внутренне притих и затаился. Боли не было. Был страх перед невидимой, но несомненно существующей рядом пропастью.
Потом страх прошел, он снова открыл глаза. Девушки рядом не было. Она стояла около другой койки и смотрела на градусник. И чем больше Гурька всматривался в нее, тем больше убеждался, что видел ее раньше, но где, так до конца вспомнить и не смог. Незаметно уснул. Проснулся вечером. Под потолком горела лампочка, на окнах спущена светомаскировка. Девушка сидела возле небольшого столика и что-то писала. Гурька вгляделся в ее черты и наконец узнал:
— Фая!
Ему казалось, что он крикнул во весь голос, а на самом деле прозвучал только чуть слышный стон. Он хотел поднять левую руку, чтобы обратить на себя внимание девушки, но сумел лишь едва пошевелить пальцами. Она подошла к нему, наклонилась. Гурька почувствовал легкое дыхание. И снова все исчезло.
Утром его разбудили кашель и стоны. Палата просыпалась. Кто-то ворчал, кто-то ругался. Фая разносила градусники, давала таблетки и порошки, делала уколы. Кто-то пошутил:
— Спасибо, сестричка, в старую дырку попала.
Фая увидела открытые Гурькины глаза и сразу поспешила к нему:
— Очнулся?
— Ага.
— Ты лежи спокойно. Не пытайся вставать. Доктор не велел.
Гурька хотел сказать «хорошо», но получилось только едва уловимое шипенье.
— И не разговаривай. Не надо. Я тут все время рядом буду. Если понадоблюсь, толкни ногой вот этот колокольчик.
— Ты не расстраивайся, — говорила Фая, поправляя на нем одеяло. — Лежи спокойно. Пить хочешь?
Гурька качнул ресницами. Она принесла в белой глиняной кружке воды, подняла его голову и напоила. Кажется, вода никогда не была такой вкусной.
— Я пойду раздавать лекарство, а потом подойду. Умою. Накормлю.
Она отошла к другим раненым, а он все время смотрел на нее, повернув голову набок. Левую руку он чувствовал пс боли. Правая лежала как бы мертвой.
Фая пришла к нему с водой и ватой и стала обтирать лицо. Насухо вытерла полотенцем. Потом принялась кормить гречневой кашей, единственной из всех каш, которую Гурька любил раньше, но которая теперь показалась невкусной. Он не смог ей есть. Запил двумя глотками компота. Теперь ему все время хотелось пить.
К концу завтрака так устал, что лоб покрылся потом. Она вытерла его концом полотенца и ушла кормить другого больного.
В ту ночь он уже не мог уснуть…
Левая рука заживала быстрее, а правая только начинала двигаться. Манило на улицу. Там, в скале, было отвоевано у камня еще помещение для новых тяжелораненых, поступавших в дни больших потерь. Они могли рассказать о самых последних боях. И Гурьку тянуло туда, но выходить из госпиталя ему не разрешали.
Рана в правом плече упорно не заживала. При каждом обходе лица врачей становились все озабоченней. Они вертели его правую руку, кажется, ожившую, выздоравливающую, кололи ее иглой, потом говорили: «Хорошо, молодой человек» — и уходили.
Фая всегда называла его, как и остальных, не по имени, а «больной». Однажды она пришла и сказала:
— Больной, надо готовиться к операции.
— Да я давно готов. Кромсайте!
— Не надо волноваться, больной.
— Я и не волнуюсь. С чего ты взяла? Когда на стол?
— Завтра в девять.
Гурька, конечно, побаивался новой операции, а больше всего того, как бы врачи не оттяпали ему правую руку.
Фая пришла за полчаса до операции и сделала ему укол морфия. Настроение у него улучшилось, и он совсем бодро отправился в операционную. При местной анестезии ему еще раз почистили рану. После этого дела пошли на поправку быстрее. Врачи заставляли больше тренировать руку, делать разные движения, шевелить пальцами. Фая массировала, а иногда просто гладила ее, и ему это было приятней массажа.
Наконец наступил день выписки. Последний осмотр, подготовка документов — все это казалось бесконечно долгим, хотя он понимал, что какая-то частица его уже определенно останется здесь. Поэтому расставанье с госпиталем было и радостным и печальным. Фая тоже ходила печальная. Между ней и Гурькой не произошло никакого объяснения. Гурька не решился сказать ей то, что в шутку за него сказал его сосед. Тот однажды прямо заявил Фае:
— Захаров-то, сестренка, влюбился в тебя. Сам признался.
— Что ты врешь? — застеснялся Гурька. — Ничего я тебе не говорил.
А Фая при этом даже не смутилась. Она посмотрела на него с укором, словно хотела этим взглядом сказать: «Чего же ты оправдываешься, дурачок гы этакий?»
У выхода его ждал мичман Прохоров, приехавший за ним на посыльном катере. Катер ушел заправляться, и пришлось ждать.
На пирсе группа матросов сидела кто на чем: на чугунном кнехте, на чемодане, на бухте каната. Все окружили старшину второй статьи, который рассказывал о своем краткосрочном отпуске. Прослужил моряк здесь, в Заполярье, с довоенного времени, более семи лет и за все это время ни разу не был дома. А тут совершил геройский подвиг, получил правительственную награду на грудь, а от командира части пять суток краткосрочного отпуска. И рад моряк этой, второй, награде не меньше правительственной, потому что сердце у него истосковалось по родным и хочется ему взглянуть на них хоть одним глазком.
Между тем артиллерист рассказывал:
— Кореши наказали, кому что привезти. Денег надавали. А друг говорит, зайди ты к моей девочке
— У нас так-то один женился, — сказал кто-то из слушателей.
— Друг мой и фотографию успел в Москву послать. Как же, говорю, я явлюсь к ней, к Любе твоей? Москвичку Любой зовут. А ты, отвечает, скажи, что ты это я.
А мы с ним даже не похожи. Ну, думаю, была не была, а друг раз просит…
Артиллерист стал шарить по карманам, что-то искать, к нему сразу протянулось несколько рук с папиросами и кисетами, но он все эти угощения отстранил и достал из кармана свой кисет, как видно, тоже присланный какой-нибудь дивчиной в подарок храброму воину, и угостил всех крепким самосадом, выращенным матерью на грядках в собственном огороде. Кое-кто того самосада не выдержал, закашлялся так, что и не остановиться. А потом, когда все успокоились, артиллерист продолжил:
— Признала меня Люба за друга. Не сразу, правда, сначала усомнилась, вроде, мол, не совсем схож с фотографией. А карточка-то не очень четкой получилась. Так в общем… Бушлат, бескозырка, тельняшка — это вышло, и белое пятно с тенями вместо носа, рта и глаз. Друг-то знал, какой снимок послал. Кто-нибудь из корешей его снимал.
— У нас на Украине шуткуют: припер самопер — к мордоляпу, — сказал матрос со штатом связиста на рукаве. — Разумиете, шо це таке? Приехав велосипедист к фотографу. Кто снимал твоею друга — и есть мордоляп.
— Люба какова?
— Тут, братец, прямо словом не описать и кистью не нарисовать. Дурак же ты, думаю про друга своего. Правда, она свою карточку ему еще не послала. Я пожил в Москве день, с матерью Любы познакомился. Очень хорошая женщина. На заводе работает токарем. А отец Любы погиб на фронте. Вот и живут они вдвоем. Мы с Любой в кино сходили… Да времени-то у меня в обрез. Надо же домой съездить. Своих повидать.
— Там тоже теща с блинами ждала.
— Чего не было, ребята, того не было. Забрали меня на флот совсем юнцом.
— Зато теперь ты маху не дал!..
— Вот тут я и растерялся. Сколько сейчас девчат свободных в деревне! А парней — я один. Пойду с одной, а сам думаю, почему я пошел с ней? Вот та, другая, тоже с меня глаз не спускала. На следующий день с той пойду. И так весь отпуск…
— Не зачепився?
— Не успел. К тому же все это время о Любе думал.
…И вдруг Гурька увидел шагающего по пирсу Петушка. Да, это был он, Петя Агишин. Гурька бросился обнимать и трясти своего однокашника. Агишин гоже получил назначение на Северный флот, но сразу куда-то пропал, и Гурька не знал, где он воюет, что с ним.
— Я в бригаде торпедных катеров, — сообщил Петушок, рассматривая Захарова. — А ты?
— На «охотнике». Вон командир нашей моторной группы мичман Прохоров.
— Много фитилей он тебе поставил?
— Пока ни одного. Нет, в самом деле мичман хороший.
— Награды имеешь?
Гурька хотел сказать, что его представили к награде, но Петушок, не дожидаясь ответа, расстегнул бушлат, и на его груди блеснул новенький орден Отечественной войны второй степени.
— Транспорт с фашистами торпедировали. В Финляндию их везли, егерей из горной дивизии «Эдельвейс». Теперь ими камбалы закусывают.
Гурька рассказал о своем последнем походе, и снова обнимал и тряс Петю, пока не почувствовал боли в правом плече. Выписали его, чтобы освободить место для тяжелобольного, а до полного излечения дело не дошло.
— Что с тобой? — спросил Агишин. — Ты ранен?
— Зацепило немного.
И Гурька рассказал о гибели Коли Лизунова, об уехавшем на юг, под Сталинград, Лупало.
— Я письмо получил с Соловков. От лейтенанта Соколова.
— Ну?!. Покажи.
Петя достал из внутреннего кармана бушлата письмо и отдал его Гурьке.
На вырванном из школьной тетради листке Соколов писал:
«Здравствуй, дорогой Петя!
Хорошо, что не забываешь о своей школе. Спасибо за письмо. Мы тут готовим новое пополнение флоту. Ребята все с освобожденной территории, очень обиженные фашистами и поэтому злые на них. Кое-кто уже воевал с немцами и имеет за это награды.
Пишут мне ребята с других флотов. Жора Челноков сообщает с Балтики, как воюет с гитлеровцами, осадившими Ленинград. Ваня Таранин, который воюет на Черном море, награжден орденом Красной Звезды. В общем, вести от юнг отовсюду идут хорошие, и мы гордимся вами, нашими воспитанниками. По этим письмам у нас создан уголок боевой славы. Почти каждое ваше письмо публикуем в нашей многотиражке «Товсь!». Юнги читают их с огромным интересом.
Пиши нам о своих боевых делах, о жизни морской, о товарищах.
Семь футов тебе под килем!
Гурька вернул письмо с некоторым смущением. Как же так получилось, что он до сих пор ни разу не написал на Соловки? И тут же дал слово, что, как только вернется на базу, сразу же сядет за письмо.
…И наконец настал для Гурьки самый торжественный день в его жизни. Вручение награды! Накануне старательно, как никогда, погладил брюки, надраил пуговицы и бляху на ремне, уговорил Обрывкина подправить волосы на затылке, а то они начинали уже завиваться в косичку. Попросил у мичмана безопасную бритву и еще раз побрился.
Награды вручал сам командующий флотом, похожий на испанца и помогавший воевать испанским республиканцам во время гражданской войны. О нем по флоту ходили легенды. Одну из них мичман Прохоров и рассказал тут же Захарову.
— Возвращается как-то зимой наш командующий из штаба поздно ночью домой. И встречается он с матросом. У командующего глаз наметан, сразу видит человека. Время всяких увольнений прошло, а этот идет и, по всему видно, из увольнения. «Что так припозднился, браток? — спрашивает. — Куда идешь?» «Из увольнения иду, — отвечает матрос. — Девушку встретил!..» В темноте-то он не видит, с кем разговаривает. «Да ведь ты опоздал, — говорит адмирал. — Времени второй час». Матрос выругался и сказал, что у него нет часов, чтобы наблюдать время. Тогда командующий снял свои часы с руки и подал матросу. «На, — говорит, — да в следующий раз, пожалуйста, не опаздывай». Матрос удивился, посмотрел как следует, с кем разговаривал, и только адмиральский погон увидел на уходящем, и тогда обо всем догадался. Его бы следовало под трибунал за это или уж на гауптвахту-то обязательно, а ему часы… Может, адмирал свою молодость вспомнил. Кто его знает…
Этот рассказ о командующем Гурьке очень понравился. Вообще, чем больше он присматривался к тем, кто окружал его, с кем он теперь жил и воевал вместе, тем больше убеждался: моряки не простой народ, а особенный. У них свое, высокое, благородное понимание жизненных правил. И от сознания того, что он живет с ними, на душе у Гурьки было хорошо, свежо и солнечно. И сам себе он казался лучше, сильнее.
А когда назвали его фамилию, пригласили на сцену, он растерялся. Мичман дотронулся до его плеча и сказал коротко:
— Что же ты? Иди.
И он поднялся и, путаясь в ногах сидящих в ряду, выбрался и пошел по проходу. От волнения и от какого-то непонятного ему шума Гурька едва разобрал слова члена военного совета, читавшего Указ: «…За мужество и отвагу, проявленные в боях с врагами Родины, наградить орденом Красного Знамени…» И, только когда командующий коснулся его груди, Гурька понял, что неожиданно возникший шум — это аплодисменты всего зала. Они накатывались на него огромным валом и, казалось, могли оглушить или лишить сознания.
Всем другим награды вручались в руки, а Гурьке командующий решил прикрепить орден сам. И люди в зале, каждый из которых — пример для подражания, асе это время хлопали в ладони, хлопали дружно и при этом все радостно улыбались.
Командующий прикрепил орден, по-отечески обнял Гурьку и, чуточку картавя, сказал:
— И впредь будь, дорогой, таким же храбрым. Спасибо тебе, юнга Захаров.
Гурьку очень смущал этот большой, уважаемый всем флотом человек, и ему пришлось сделать некоторое усилие, чтобы собраться и ответить по-уставному:
— Служу Советскому Союзу!
Аплодисменты в зале стали еще громче.
— Врачи тебя хорошо вылечили? — спросил командующий. — Рука не болит?
— Никак нет, не болит, товарищ адмирал.
И то, что командующий флотом знал об его ранении, Гэдзьку особенно удивило. Под началом адмирала десятки тысяч людей, и разве можно всех запомнить, знать, что у кого болит? А вот его, юнгу Гурьяна Захарова, адмирал держит где-то в уголке своей памяти, хоть немного, а все же думает о нем и сейчас по-отечески обнимает.
Тут что-то сверкнуло перед глазами, и Гурька понял, что его сфотографировали вместе с командующим флотом.
Потом снимок появится во флотской газете, и Гурька всю жизнь будет хранить его.