<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink">
 <description>
  <title-info>
   <genre>screenplays</genre>
   <author>
    <first-name>Юлий</first-name>
    <middle-name>Теодорович</middle-name>
    <last-name>Дунский</last-name>
   </author>
   <author>
    <first-name>Валерий</first-name>
    <middle-name>Семенович</middle-name>
    <last-name>Фрид</last-name>
   </author>
   <author>
    <first-name>Александр</first-name>
    <middle-name>Наумович</middle-name>
    <last-name>Митта</last-name>
   </author>
   <book-title>Гори, гори, моя звезда...</book-title>
   <keywords>Табаков, революция, беспредел</keywords>
   <date></date>
   <lang>ru</lang>
  </title-info>
  <document-info>
   <author>
    <nickname>ANSI</nickname>
   </author>
   <program-used>ABBYY FineReader 11, FictionBook Editor Release 2.6.6</program-used>
   <date value="2013-10-28">130274344154490000</date>
   <src-ocr>ANSI</src-ocr>
   <id>{2CD5668E-A5EE-4A00-8A78-E22E49BCABF3}</id>
   <version>1.0</version>
   <history>
    <p>1.0 — скан, ОЦР, вёрстка, первичная вычитка</p>
   </history>
  </document-info>
  <publish-info>
   <book-name>Ю.Дунский, В.Фрид "Экипаж" (сборник)</book-name>
   <publisher>Вече</publisher>
   <city>Москва</city>
   <year>2013</year>
   <isbn>978-5-4444-0293-1</isbn>
   <sequence name="Народный роман"/>
  </publish-info>
  <custom-info info-type="ББК">84(2Рос- Рус)6 Д83</custom-info>
  <custom-info info-type="УДК">821.161.1-311.3</custom-info>
 </description>
 <body>
  <section>
   <title>
    <p>Пролог</p>
   </title>
   <p>На холме за местечком стоял монастырь. Монахи бросили его, утекли кто куда. Окна были побиты, а двери сняты с петель и унесены. Теперь тут никто не жил.</p>
   <p>Но странное дело: от одной из монастырских труб вдруг полез в ночное небо жгут дыма. А когда этот черный жгут хорошо вырос и мазанул размочаленным хвостом по самой луне, тогда в степи показались тихие, неслышные всадники.</p>
   <p>С четырех сторон скакали они к монастырю — по шляху по тропкам и прямиком по белому от лунного света ковылю.</p>
   <p>Всадники съехались у порушенных монастырских ворот, слились в один черный ком, и этот ком покатился вниз с холма по разбитой степной дороге.</p>
   <p>Тишина кончилась. Конники гикали, свистели, палили в воздух из обрезов. Вот они скрылись в лощине, где спало местечко, и спустя немного над крышами заметалось петушьими гребешками пламя. Это горели крестьянские хаты.</p>
   <p>В ДВАДЦАТОМ ГОДУ ПО ЮГУ РОССИИ ГУЛЯЛИ БАНДЫ. ОДНА ТАКАЯ БАНДА ДОНИМАЛ А МЕСТЕЧКО КРОПИВНИЦЫ., НИКТО НЕ ЗНАЛ, ОТКУДА ОНА БЕРЕТСЯ, КУДА УХОДИТ ПОСЛЕ НАЛЕТА. ВПРОЧЕМ, НАШ РАССКАЗ БУДЕТ СОВСЕМ ПРО ДРУГОЕ…</p>
   <p>Пасмурным утром по столбовой дороге двигалась военная часть. Впереди на рослом сухопаром жеребце ехал полковник, за ним конники в черных лохматых папахах, потом пехота, а позади — артиллерия и обоз.</p>
   <p>В ТЕ ЖЕ ДНИ ОТСТАВШИЙ ОТ СВОИХ БЕЛЫЙ ПОЛК ПРОБИВАЛСЯ В КРЫМ, К БАРОНУ ВРАНГЕЛЮ. ПУТЬ ЕГО ЛЕЖАЛ ПО КРАСНЫМ ТЫЛАМ, ЧЕРЕЗ МЕСТЕЧКО КРОПИВНИЦЫ. НО И НЕ ПРО ЭТО БУДЕТ НАШ РАССКАЗ…</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>Действие первое</p>
   </title>
   <p>В местечке Кропивницы шумела, суетилась ярмарка. Постная, конечно, ярмарка, не то что в мирное время.</p>
   <p>На дверях кирпичной лавчонки дегтем было написано: «Карасину нема и не ждите», мануфактурная лавка была заколочена, в бакалейной гулял по пустым прилавкам ветер.</p>
   <p>На майдан въехала бричка с рогожной халабудой. Пегая костистая лошадь плохо слушалась вожжей, потому что возница был городской человек и она его не уважала.</p>
   <p>Вертя головой во все стороны, приезжий с интересом оглядывал базар. Только тыква имелась тут в изобилии. Ею торговали и в шорном, и в скобяном ряду. Повсюду высились штабеля, пирамиды, горы щекастых тыкв. Этот нетребовательный овощ урождался при всех режимах — его будто и не касались революция, интервенция, Гражданская война.</p>
   <p>Еще были на ярмарке синенькие, беленькие и красненькие — так назывались по-местному баклажаны, кабачки и помидоры.</p>
   <p>Покупатели слонялись между рядами, но не покупали: такого добра у самих было богато. А чего у них не было, того и на ярмарке не было.</p>
   <p>С развлечениями тоже обстояло плоховато.</p>
   <p>Карусель не крутилась уже третий год, деревянные лошадки порастеряли за это время свои хвосты и головы. А в бывшем тире торговали опять-таки тыквой.</p>
   <p>И совсем уж бедным был конный ряд: четыре негодящих клячи и жеребенок с замаранным хвостом. Возле них вертелась девочка-заморыш лет шестнадцати в разбитых мужских сапогах.</p>
   <p>Задевая чужих волов, стукаясь о чьи-то оглобли, бричка с халабудой выкатилась на середину площади. Городской человек достал из-под козел медный охотничий рог, приставил к губам, надулся и затрубил.</p>
   <p>Все головы враз повернулись к нему. А приезжий встал на козлы, откашлялся и заговорил. Фигурой он был мал и тщедушен, но голос у него оказался позычней охотничьего рога.</p>
   <p>— Товарищи! — загудел он, легко перекрыв ярмарочный шум. — Революционный Всенародный Театр-Эксперимент начинает бесплатное представление!</p>
   <p>Смотрите и слушайте «Юлий Цезарь», трагедия Вильяма Шекспира в обработке Владимира Искремаса!</p>
   <p>Он оглядел толпу — усатых хлеборобов, злых на скудные времена теток, черноногих ребятишек — и сказал, как приговорил:</p>
   <p>— Вы римляне. Ваш император Юлий Цезарь убит. Убит революционерами… Но у тирана остались друзья. И вот один из них, Антоний, над телом Цезаря говорит речь. Антоний — это я.</p>
   <p>Артист скрылся на секунду в халабуде, а когда появился снова, то на нем уже был длинный белый балахон.</p>
   <p>Неподалеку, между тиром и каруселью, стояло дощатое зданьице — не то балаган, не то театр — под вывеской «АНТРЕПРИЗА г-на ПАЩЕНКО». Оттуда вышел тучный молодой мужчина в шапочке «здрасьте-прощайте», сделанной из морской травы.</p>
   <p>— А ну, ходи сюда, — закричал он, стараясь перекрыть набатный голос артиста. — Все ходи до меня! Иллюзион! Синематографическая лента «Драма на пляже»!</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Все видели, как в праздник Луперкалий</v>
     <v>Я трижды подносил ему корону,</v>
     <v>И трижды он ее отверг… —</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>гремел приезжий артист.</p>
   <p>Иллюзионщик тоже перешел на стихи: — Дамочки на пляже в одном неглиже! Кто не увидит, сам себя обидит!</p>
   <p>Он схватил палку с гвоздем на конце и при ее помощи повесил на стенку фанерную картину, изображающую даму в купальном костюме и шляпе с перьями. Рядом он повесил вторую картину, потом третью — и все они были такие же интересные.</p>
   <p>Римляне, не дослушав Антония, потянулись через базарную площадь к иллюзиону.</p>
   <p>— Вот пакость-то! — говорили они, конфузливо косясь на афиши. — Ну-ну, пойдем поглядим…</p>
   <p>Артист умолк на полуслове. В растерянности он стянул с головы лавровый венок и закричал по-детски беспомощно:</p>
   <p>— Товарищи! Как же вам не стыдно!.. Куда вы? — Голос его утратил всякую зычность и дрожал от обиды и удивления. — Ведь если бы я жонглировал помидорками, вы бы стояли и глазели, разинув рот… Разве не так?.. А когда настоящее искусство — вам неинтересно!.. Почему?</p>
   <p>К этому времени около брички осталась только одна слушательница — похожая на утенка девчушка, в больших сапогах — та самая, что крутилась раньше у лошадей.</p>
   <p>Жидким, но непрерывным потоком селяне уже текли в двери иллюзиона. Торжествуя свою мерзкую победу, иллюзионщик помахал конкуренту травяной шапочкой. Но в этот момент начались новые и неожиданные события.</p>
   <p>Словно дождь по крыше, зацокали копыта, ударили гулкие выстрелы.</p>
   <p>— Банда! Банда! — закричал народ, и все, кто был на площади, бросились врассыпную.</p>
   <p>С пушечным громом, будто ярмарка отстреливалась от наступающего врага, захлопывались ставни лавчонок, подпрыгивая, катились по земле тыквы.</p>
   <p>На майдан вынеслись остервенелые всадники. Они палили во все стороны из куцых обрезов, орали, свистели.</p>
   <p>Бараньи шапки у всех были надвинуты низко-низко, лица до самых глаз укутаны то ли шарфами, то ли рушниками.</p>
   <p>Пролетая мимо карусели, самый веселый из бандитов махнул шашкой и срубил голову деревянной лошадке.</p>
   <p>На обезлюдевшей базарной площади скалились желтыми зубами расколотые тыквы. Визжали, тычась друг в друга, перепуганные мешки с поросятами.</p>
   <p>Иллюзионщик, шмыгая между рядами, спасался бегством.</p>
   <p>А в другую сторону мчался, нахлестывая лошадку, артист, и римская его тога хлопала на ветру, как белый флаг.</p>
   <p>Третья сила, сказавшая последнее слово в споре двух искусств, проскакала табуном кентавров через площадь и оставила за собой жгуты пыли, эхо пальбы да труп единственного представителя Советской власти на ярмарке — пожилого милиционера.</p>
   <p>Повозка с халабудой остановилась, въехав на боковую улочку Здесь было тихо и безопасно. Артист стянул с себя тогу и вдруг обнаружил, что возле брички стоит и не мигая смотрит на него все та же девчушка в больших сапогах.</p>
   <p>— Опять ты! — улыбнулся артист. Он был польщен. — Тебе понравилось? Ты любишь театр?</p>
   <p>— Дядичко, — сказала девчушка, — я бачу, у вас коняка, як була у моего батька… Може, это она и есть?</p>
   <p>Артист обиделся и огорчился.</p>
   <p>— Ничего подобного! Я ее купил у цыгана.</p>
   <p>— А мени сдается — это наш Лыско. Отдайте его, будьте ласковы. — И девчушка нежно позвала: — Лыско! Лыско!</p>
   <p>Лошадь и ухом не повела.</p>
   <p>— Вот видишь, — сказал артист с облегчением. — Никакой это не Лыско. Его зовут Пегаш. Но я его называю Пегас… Н-но, Пегас!.. Н-но!.. Н-но, Пегаш!</p>
   <p>Но лошадь не отзывалась и на эти клички.</p>
   <p>Артист сердито хлестнул ее вожжами по пегим ребрам. Такое обращение Пегас понимал, и бричка медленно покатилась по заросшей лопухами улочке.</p>
   <p>Тяжелое медное солнце скатилось уже к самым крышам.</p>
   <p>Ведя под уздцы совсем приморившегося Пегаса, артист переходил от дома к дому, а девчушка в сапогах уныло и упорно следовала за ним.</p>
   <p>В конце проулка, где уже начинались огороды, стояла хибара с выбитыми окнами и гостеприимно распахнутой дверью. Перед ней приезжий и остановился.</p>
   <p>— Хозяин! — крикнул он зычно. — Кто хозяин? — Поскольку никто не отозвался, артист сам ответил: — Я хозяин!</p>
   <p>Он вошел в хибару, огляделся и остался доволен своим новым жильем. Пол не был загажен, из мебели имелись стол и лавка, а крыша просвечивала только в двух-трех местах.</p>
   <p>Приезжий снова вышел на улицу, начал распрягать Пегаса и вдруг вспомнил про свою преследовательницу Ну конечно! Она была тут как тут. Стояла шагах в десяти и угрюмо наблюдала за действиями артиста.</p>
   <p>Тот забеспокоился.</p>
   <p>— Уходи сейчас же! — сказал он суровым голосом. — Кыш!</p>
   <p>Девчушка отодвинулась на шаг.</p>
   <p>— Отдайте Лыска, то и уйду.</p>
   <p>…Уже давно вместо солнца над крышами повисла луна. Искремас сидел в хибаре у окошка и с ненавистью глядел на девчушку» столбиком торчащую посреди улицы. Обоим хотелось спать.</p>
   <p>Девушка зевнула. Зевнул и Искремас. Внезапно в его глазах, совсем уже слипавшихся, зажегся свет какой-то идеи.</p>
   <p>— Ты что, всю ночь собираешься тут стоять? Но это же дико!.. Ну, давай, так: утром пойдем в ревком. Они разберутся, чья это лошадь. А пока заключим перемирие… Заходи в дом и спокойно спи до утра. По рукам?</p>
   <p>— Ни, — сказала девчушка, подумав.</p>
   <p>— Но тебе холодно! Тебе хочется спать!.. Я ведь вижу.</p>
   <p>— Ни. Не пийду до хаты… Вы щось со мной зробите.</p>
   <p>— Что? Что зроблю?</p>
   <p>— Будто не знаете… Юбку на голову, тай годи… Была девка, стала баба.</p>
   <p>Искремас даже задохнулся от возмущения.</p>
   <p>— Ведь ты ребенок! — выкрикнул он, когда к нему вернулся дар речи. — Откуда у тебя такие мысли?..</p>
   <p>Он отбежал от окна, но тут же возвратился.</p>
   <p>— Стоишь? Ну и стой на здоровье…</p>
   <p>И он уселся за стол спиной к окну.</p>
   <p>При свете керосиновой лампы была видна только спина Искремаса, но эта спина так понятно двигалась, что девушка могла угадать каждое действие своего врага.</p>
   <p>Вот он постукал о стол, лупя крутое яичко… Вот он запихал его в рот — видимо, целиком, потому что когда он повернулся и спросил: «У тебя, случайно, соли нету?» — щека у него была оттопырена, а голос как бы закупорен.</p>
   <p>Не получив ответа, артист снова нагнулся к столу и повозился, разворачивая что-то.</p>
   <p>Потом вытер жирные пальцы о волосы и опять спросил:</p>
   <p>— Хоть ножик-то у тебя найдется? Сало порезать.</p>
   <p>— Нема.</p>
   <p>— Эх ты… Ну ладно. Заходи, сала поедим.</p>
   <p>Девушка не ответила, но подошла ближе к окну.</p>
   <p>Артист стал рвать сало зубами. Шмат был, наверное, очень большой и тугой: голова Искремаса моталась из стороны в сторону, даже лопатки шевелились.</p>
   <p>Девушка не выдержала и двинулась к открытой двери.</p>
   <p>Надо сказать, что никакого сала у Искремаса не было. И он давно забыл, каковы на вкус крутые яйца. Он сидел за пустым столом и делал вид, что ужинает: кусал несуществующее сало, заедал воображаемым хлебом. При этом он посматривал уголком глаза на дверь.</p>
   <p>Как только девушка переступила порог хибары, Искремас метнулся к двери и проворно задвинул щеколду.</p>
   <p>— Ага! Попалась! — закричал он, радуясь успеху своей затеи.</p>
   <p>Пленница рванулась назад, но было уже поздно. Она отчаянно замолотила кулачками по спине Искремаса, как заяц по барабану. Однако отпихнуть артиста от двери ей не удалось. Он был сильнее.</p>
   <p>Поняв, что бой проигран, девчушка печально утерла нос рукавом и села на лавку. Она поглядела на голый стол, и глаза у нее стали вдвое больше от удивления.</p>
   <p>— А дэ ж? — спросила она испуганно.</p>
   <p>— Нету! — засмеялся Искремас. — И не было. Просто я тебе показал, как умный человек может перехитрить глупого!</p>
   <p>— Нема сала… Ничого нема, — прошептала девчушка. И вдруг заплакала злыми, безнадежными слезами.</p>
   <p>Искремас смутился.</p>
   <p>— Девочка, перестань! Ну перестань! — Он забегал по комнате, натыкаясь на стол и лавку. — Ах я скотина! Ах я дурак! Ну прости меня… Слушай, не плачь, у меня есть еда! Должна быть. Вчера, во всяком случае, что-то было…</p>
   <p>Говоря это, артист выгребал из своего саквояжа разные предметы: лохматую бороду, корону, шерстяной носок и наконец то, что искал, — краюху хлеба и пол-луковицы.</p>
   <p>— На, на, на!</p>
   <p>Девушка взяла хлеб и стала жевать, не переставая плакать. А Искремас суетился вокруг нее:</p>
   <p>— Не плачь! Ты же подавишься! И не торопись. Как тебя зовут?</p>
   <p>— Крыся!</p>
   <p>— Крыся? Странно… Это что же, прозвище?</p>
   <p>— Ни, прозвище у меня Котляренко. А зовут Христина.</p>
   <p>— При чем же тут Крыся?</p>
   <p>— Я ж вам русским языком кажу!.. — Крыся действительно старалась говорить с Искремасом по-русски. Для этого она, как могла, коверкала украинский язык, разбавляя его русскими словами. — Я ж вам русским языком кажу… У меня хозяева были поляки. Они меня Крысей звали. По-нашему Христя, а по-ихнему Крыся… Хорошие такие хозяева — только они меня прогнали. Я ихнее дитя убила.</p>
   <p>— Убила? — с ужасом переспросил артист.</p>
   <p>— Та не до смерти!.. Уронила с рук, шишку набила.</p>
   <p>— Понятно… А родители твои где?</p>
   <p>— Вмерли от тифу. Уже год, як вмерли.</p>
   <p>— М-да… Невесело. Ну что же, Крыся, будем знакомы. Моя фамилия Искремас.</p>
   <p>— То нехристианское имя.</p>
   <p>— Конечно нет! Это псевдоним. Искусство революции массам. Сокращенно — Иск-ре-мас. Поняла?</p>
   <p>— Не… Та мени все равно.</p>
   <p>— Тем лучше. Так вот, Крыся, ты умная девочка и должна уяснить себе: это лошадь не твоя. Это моя лошадь.</p>
   <p>— Ни.</p>
   <p>— Ну как хочешь… Кретинка!</p>
   <p>Кроме горницы в хибаре был чулан. Там Искремас постелил на полу попону, а вместо подушки пристроил свой сак.</p>
   <p>— Тут ты будешь спать, — объяснил он Крысе.</p>
   <p>Потом пощупал сак — не слишком ли жестко — и извлек из него два альбома. Один альбом был толстый, другой — тонкий. На обложке тонкого был нарисован рукой Искремаса лавровый венок, а на толстом — череп и скрещенные кости.</p>
   <p>— Знаешь, что это такое? Рецензии. — Искремас помахал тощим альбомом. — Вот тут меня хвалят, а тут… Тут всякая чушь. Писали злобные идиоты…</p>
   <p>Толстый альбом с черепом артист швырнул в угол, а тоненький небрежно протянул девушке:</p>
   <p>— На. Можешь почитать.</p>
   <p>— А навищо?</p>
   <p>— Как хочешь. — Искремас обиделся. — Тогда ложись и спи. И даю честное слово, что никто тебя не тронет. — Он вышел, прикрыв за собой дверь, и сказал уже из комнаты: — Но и ты дай мне слово, что не убежишь. Ведь должны мы верить друг другу?</p>
   <p>— А як же, — донеслось из чулана.</p>
   <p>Искремас подумал, потом взял табуретку и, старясь не шуметь, просунул одну из ее ножек в дверную ручку. Теперь дверку нельзя было открыть изнутри.</p>
   <p>Крыся лежала, сжавшись в комочек, и настороженно прислушивалась к непонятному шороху. Потом встала, неслышно подкатила к двери кадку, на кадку взгромоздила какой-то ящик и для надежности подперла дверь ухватом.</p>
   <empty-line/>
   <p>Утром Искремас проснулся от пения птиц. Он вскочил с лавки, прошлепал босиком к окну и тоже запел хриплым утренним баритоном:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Я раджа, индусов верный покровитель.</v>
     <v>Правлю страной, как пра…</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>И вдруг глаза у него широко раскрылись, а рот захлопнулся.</p>
   <p>В пейзаже, который он видел из окна, чего-то недоставало. И он только сейчас понял, чего именно. Коновязь была на месте, бричка с халабудой тоже — а вот Пегас исчез без следа.</p>
   <p>В гневе и обиде артист кинулся к чулану. Табуретка была не потревожена. Отшвырнув ее, Искремас толкнул дверь. Она не открывалась. Искремас толкнул сильнее: отъехала со скрипом Крысина баррикада, и артист протиснулся в чулан.</p>
   <p>Крыся спала на попоне. К груди она крепко, как ребеночка, прижимала зазубренный топор — видно, нашла его среди хлама.</p>
   <p>Искремас сумел оценить горький юмор ситуации и даже улыбнулся. Он взял из Крысиных рук топор и стал трясти девушку за плечо:</p>
   <p>— Крыся! Крыся!.. Вставай!</p>
   <p>Она открыла глаза и увидела над собой топор.</p>
   <p>— Ой, дядечка, не убивайте!</p>
   <p>— Крыся, проснись, — сказал Искремас печально. — Нашу лошадь украли.</p>
   <empty-line/>
   <p>Искремас умывался на улице возле осиротевшей коновязи. Крыся поливала ему из жестяной кружки. К артисту уже вернулось хорошее настроение.</p>
   <p>— А может, и к лучшему, что этого Росинанта увели, — говорил он, отфыркиваясь. — Побуду месячишко в ваших краях. — Он на секунду опечалился. — Конечно, хотелось бы к началу сезона быть в Москве… Но не судьба. Поставлю что-нибудь здесь… В конце концов, не важно, в какой печке горит огонь. Важно, какой огонь!.. Ты будешь умываться?</p>
   <p>Крыся грустно мотнула головой.</p>
   <p>— Как хочешь. У нас свобода совести. — Он утерся холщовым полотенчиком, сунул его в карман и вздохнул. — Ладно. Настал печальный миг разлуки. Прощай, Крыся, прощай навек.</p>
   <p>Девушка сморщила лоб в напряженном раздумье.</p>
   <p>— Дядечка, — сказала она вдруг. — Можно я при вас останусь?</p>
   <p>— Как это «при мне»?</p>
   <p>— Да так. Замисть дочки… Буду вам стирать, варить. А вы меня будете жалеть. Может, и покушать дасьте, если у вас останется.</p>
   <p>Лицо у нее жалобно скривилось, губы и нос запрыгали. Искремас очень растерялся.</p>
   <p>— Нет, нет, нет, это исключено… Я бы рад, честное слово, но подумай сама — куда я тебя возьму?.. У меня ни кола ни двора…</p>
   <p>— Возьмите! — повторила Крыся настойчиво и даже уцепилась за руку Искремаса, чтобы он не убежал. — Вы одни пропадете… Бо вы малахольные…</p>
   <p>Полностью одетый и побритый, артист шагал по зеленой, в садочках, улице. Рядом семенила повеселевшая Крыся. То и дело она забегала вперед, но тут же возвращалась — будто собачонка, которая боится потерять хозяина.</p>
   <p>Над плетнями, как лысые головы, торчали на кольях выставленные для просушки горшки. Проходя мимо, Искремас щелкал их по лбу.</p>
   <p>Из одного садика — с вывороченным и поваленным плетнем — доносился крик:</p>
   <p>— Да что же ты делаешь? Идол косоглазый!.. Краску-то зачем переводишь? Люди, глядите на него!</p>
   <p>Искремас остановился поглядеть и послушать.</p>
   <p>В саду, у надломленной яблони, стояла, скрестив руки на толстой груди, баба и ругала своего мужика. Тот действительно занимался очень странным делом — красил зеленые неспелые яблоки в красный цвет.</p>
   <p>На скамеечке перед ним стояли банки с краской, он макал кисть и красил. На яблоках возникали яркие полоски — оранжевые, красные, малиновые. И покрашенные яблоки выглядывали из листвы, словно краешки маленьких радуг.</p>
   <p>— Человече! — не выдержал Искремас. — Что это вы делаете?</p>
   <p>Упрямо сжав скулы и не отвечая, хозяин продолжал свою непонятную работу. А баба выкрикивала:</p>
   <p>— Лучше снял бы яблоки — поросеночку!..</p>
   <p>Искремас поглядел на покореженный ствол, на корни, торчащие наружу.</p>
   <p>— Да, погибла яблонька, погибла… Кто ж это ее?</p>
   <p>— Банда, вот кто!.. Бомбами кидались, — крикнула баба и потянула мужа за рукав. — Да брось ты, дурень!</p>
   <p>Хозяин зыркнул на нее своими дикими, косоватыми глазами, продолжая водить кистью.</p>
   <p>Подперев пальцем подбородок, Искремас смотрел, как зеленые яблоки одно за другим становятся красными.</p>
   <p>— Крыся! Ты знаешь, кто это?</p>
   <p>— Спантелеченный? — догадалась Крыся. — Ненормальный?</p>
   <p>— Это человек красивой души! — строю поправил Искремас. — Но ты не видишь, потому что тебя никто не научил смотреть. Этим яблокам людская злоба отказала в счастье созревания. А он их пожалел — и вот они созрели под его кистью…</p>
   <p>Он снова повернулся к хозяину яблони:</p>
   <p>— Вы садовник?</p>
   <p>— Маляр.</p>
   <p>— Маляр?.. Скажите, а вывески на базаре — это не наша работа?</p>
   <p>Маляр кивнул.</p>
   <p>— Вот и отлично! Вы для меня просто клад… — Он представился: — Владимир Искремас. Проездом в Москву я решил основать здесь Революционно-экспериментальный театр. Я уже и место присмотрел. А вы мне поможете писать декорации…</p>
   <empty-line/>
   <p>Зрители в иллюзионе ждали сеанса и лузгали семечки. Чуть не у каждого на коленях лежал большой, как колесо, подсолнух. Искремас с Крысей пристроились в заднем ряду.</p>
   <p>Экраном служила латаная простыня, а рядом с проекционным аппаратом был укреплен дамский велосипед и на табуретке стояла облупленная шарманка.</p>
   <p>Иллюзионщик запер дверь на крючок, оседлал велосипед и принялся ногами крутить педали, одной рукой — ручку аппарата, а другой — шарманку. Зажужжала динамо-машина (ее приводил в действие ремень, идущий от велосипедного колеса), застрекотал проекционный аппарат, и на экране появилось название ленты: «Драма на пляже».</p>
   <p>Шарманка загнусила «Половецкие пляски» из оперы «Князь Игорь». Под эту музыку возникли море, пляж, а на пляже счастливое семейство — муж, жена и их дитя в соломенной шляпке.</p>
   <p>Жена под хохот зрителей сбросила с себя платье и осталась в купальном костюме с непозволительно короткой, чуть не выше колен, юбочкой. Муж тоже разделся и тоже оказался в купальном костюме.</p>
   <p>— Городская дама, а ни стыда, ни срама… — прокомментировал иллюзионщик. — Дивитесь на москаля — бегает, зад заголя!</p>
   <p>Зрители еще похохотали. Искремас с омерзением отвернулся от экрана.</p>
   <p>Между тем драма на пляже развивалась. Муж куда-то удалился, поцеловав на прощание жену и дочку, а из моря тут же вылез некто с усиками и в полосатом, как тигр, купальнике.</p>
   <p>— А вот московский франт-элегант, — объяснил иллюзионщик. — На ходу подметки режет, завлекает женский пол!</p>
   <p>Надо сказать, что иллюзионщик добывал хлеб свой в поте лица своего. Он выкрикивал комментарий, не переставая работать руками и ногами.</p>
   <p>А на экране легкомысленная дамочка уже вовсю кокетничала с усатым-полосатым. Вот они, взявшись за руки, скрылись в кустах.</p>
   <p>— Ось воно як по-городскому! — поддавал жару иллюзионщик. — Мужик из дому, а жинка к другому!</p>
   <p>Зрители прямо-таки зашлись от хохота. Не смеялись только Искремас и Крыся. Артист в ярости скрежетал зубами, а Крыся, сцепив у подбородка худые ручки, не отрывала от экрана зачарованных глаз.</p>
   <p>— Не смей смотреть! — прошипел Искремас. — Это же галиматья!</p>
   <p>— Та ну вас! — отмахнулась Крыся. — Я вже пять разов смотрела. Сейчас так жалко будет… Ой! Ой! — И она заплакала.</p>
   <p>— Не смей! Не смей плакать! — приказывал Искремас.</p>
   <p>Но события на экране действительно приняли печальный оборот. Дитя, оставленное без присмотра, уронило в море свой мячик, побежало за ним, споткнулось… и вот уже на пустынных волнах качается лишь детская соломенная шляпка.</p>
   <p>— Эх, интеллигенция! — злорадно комментировал иллюзионщик. — Пардон-мерси! А родное дитя, будто кутенка, утопили!</p>
   <p>Тем временем преступная мать вернулась из кустов, увидела на волнах детскую шляпку и, все поняв, стала в отчаянии ломать руки.</p>
   <p>Крыся зарыдала в голос.</p>
   <p>— Ой, лышенько! — завздыхали в темноте и другие зрительницы.</p>
   <p>Лента кончилась. Публика, громко топая, двинулась к выходу. Остались сидеть только Искремас и Крыся.</p>
   <p>Иллюзионщик утер взмокший лоб и улыбнулся Искремасу.</p>
   <p>— Что, коллега, не одобряете? — сказал он нормальным петербургским голосом. — Ей-богу, зря. Народ меня ценит. Они мне хлеба, я им — зрелищ…</p>
   <p>Больше Искремас не мог терпеть.</p>
   <p>— Это возмутительно! — завопил он. — Люди истосковались по искусству, а вы их пичкаете черт знает чем! Убирайтесь отсюда вон! Здесь будет проживать Вильям Шекспир!</p>
   <p>— Позвольте! По какому праву? — окрысился иллюзионщик.</p>
   <p>— По какому праву? — процедил Искремас сквозь сжатые зубы. Теперь он (конечно, бессознательно) играл уже другую роль: не Христа, изгоняющего торговцев из храма, а чекиста, которому этих торговцев поручено арестовать. — По какому праву?.. Я эмиссар революционного театра. То, чем вы тут занимались, — профанация искусства, а следовательно, скрытая контрреволюция!..</p>
   <p>И, зловеще прищурившись, он сунул руку в карман — не то за мандатом, не то за наганом.</p>
   <p>Зрители, задержавшиеся было в дверях, чтобы послушать скандал, при грозных словах «мандат» и «реквизировать» сразу улетучились.</p>
   <p>— Если мандат, тогда — пожалуйста, — потерянно сказал иллюзионщик и стал свинчивать свою механику. — Но уверяю вас, я тоже, в меру своих сил, сеял разумное, доброе и вообще…</p>
   <p>— Вам помочь? — неловко спросил Искремас. Ему уже стало жалко побежденного.</p>
   <p>Но иллюзионщик испуганно замотал головой, вывел на улицу свой дамский велосипед, взгромоздил на горб аппарат, динамо, шарманку и поехал, вихляя, с базарной площади.</p>
   <p>Искремас окинул антрепризу господина Пащенко хозяйским взглядом.</p>
   <p>— Крыся! — сказал он и обнял девчушку за худенькие плечи. — Я видел, ты плакала, когда смотрела на экран. Но ведь это была дрянь, подделка… И вообще белиберда!.. А я открою для тебя дверь в настоящее искусство. В новый, удивительный мир!</p>
   <empty-line/>
   <p>На оглоблях брички сушились рубахи и подштанники Искремаса. Выплеснув мыльную воду, Крыся прислонила корыто к стенке, взяла топор и принялась щепить полешко — на растопку.</p>
   <p>Искремас беседовал в халупе с маляром — тем самым, что красил яблоки. Артист был в свежей белой сорочке и по-домашнему босиком.</p>
   <p>— Сейчас, когда нету керосина, соли, спичек — когда вообще ничего нет, кроме сыпного тифа, — говорил Искремас, перегнувшись через стол к гостю, — обыватель испугался революции, попятился… А я, как и в первый день, скажу ей: да святится имя твое!</p>
   <p>Маляр слушал, застенчиво улыбаясь, а странные его глаза глядели и на Искремаса и куда-то еще.</p>
   <p>— Она дала мне внутреннюю свободу. То искусство, о котором я мечтал всю жизнь, стало теперь возможным… Даже необходимым!</p>
   <p>Вошла Крыся, села в уголку и стала штопать носок артиста.</p>
   <p>— Я выведу театр на простор площадей. Уличные толпы будут моими статистами, а может быть, и моими героями! Традиционный театр — лавка старьевщика… Весь этот хлам не нужен революции!</p>
   <p>— За царем лучше було, — отозвалась Крыся из своего угла.</p>
   <p>— Что ты мелешь, дура? — подскочил на месте Искремас. — Кто тебя научил?</p>
   <p>— Хозяева говорили.</p>
   <p>Искремас успокоился.</p>
   <p>— А, хозяева… Что ж, по-своему они правы. Им, хозяевам, при царе действительно жилось лучше. А теперь нам живется лучше, потому что теперь мы хозяева… Кстати, у нас гость. Почему ты его не угощаешь?</p>
   <p>— Нема ничого, — с вызовом сказала Крыся.</p>
   <p>— Как это — нема? А картошка! Я видел, ты чистила.</p>
   <p>— Нема никакой картопли.</p>
   <p>— Здравствуйте! Он же сам нам принес. Целый мешок!</p>
   <p>Маляр сидел и миролюбиво улыбался.</p>
   <p>Искремас вскочил из-за стола и полез смотреть в печку. При этом он говорил гостю:</p>
   <p>— Поразительное существо! Упрямая, злая и глупа, как морская свинка. Представляете, она даже не может запомнить, как меня зовут! Ну-ка отвечай — как меня зовут?</p>
   <p>— Якиман, — неуверенно сказала Крыся.</p>
   <p>— Искремас! Искремас!.. А вот и картошка. Зачем же ты лгала?</p>
   <p>— А всех кормить, так сами с голоду подохнем.</p>
   <p>— Замолчи! — Он поставил перед маляром дымящийся чугунок. — Вот. Прошу вас… И ты, Крыся, поешь.</p>
   <p>Сам Искремас есть не стал. Он вообще ел очень редко; всегда находились какие-нибудь более важные дела. Сейчас, например, комкая в пальцах подбородок, он наблюдал за Крысей:</p>
   <p>— Глядите на эту личинку, — сказал он маляру. — Ведь я из нее сделаю актрису. Хорошую актрису… Потому что, как сказал бы френолог, у нее есть шишка искусства!.. Есть, есть. — Он повернулся к маляру. — Да, так вот… Этот ваш городок — пустыня, которая ждет дождя. И мой спектакль будет таким дождем. Ливнем! Я поставлю нечто вроде мистерии о Жанне д’Арк…</p>
   <p>Маляр робко кашлянул. Вообще-то, он был прекрасный собеседник — то есть ничего не говорил, а только слушал. Но тут и он не выдержал.</p>
   <p>— Не пойдут, — сказал он грустно.</p>
   <p>Искремас ужасно огорчился — у него даже губы задрожали. Он побарабанил пальцами по столу, тряхнул головой, отгоняя сомнения, и сказал наконец:</p>
   <p>— А я вам говорю, пойдут! Валом повалят!</p>
   <empty-line/>
   <p>По улицам местечка двигалась необычная процессия. Шестеро мальчишек волокли за оглобли бричку Искремаса. На бричке был воздвигнут черный деревянный крест, а к этому кресту была привязана Крыся — в дерюжном балахоне и с распущенными волосами.</p>
   <p>За повозкой шли мальчишки поменьше, в черных рясах с капюшонами, с факелами в руках.</p>
   <p>Возглавлял процессию Искремас, в белой сутане с нашитыми черными крестами. Размахивая горящим факелом, он выкликал:</p>
   <p>— Добрые горожане! Идите за мной!.. Мы будем сжигать самозванку и колдунью… Она виновна в том, что она умнее нас и смелее нас, честнее нас! На костер ее за это, на костер! Погреемся у веселого огня, добрые горожане!</p>
   <p>К тому моменту, когда бричка выехала на базарную площадь, за нею уже тянулась большая толпа.</p>
   <p>— Религию позволили? — спрашивали друг у друга любопытные.</p>
   <p>— Ага… А вон тот, горластый, — это новый батюшка.</p>
   <p>— Пип?</p>
   <p>— Який, к бису, пип! То комэдия.</p>
   <p>— Ничего не комедия. Ворожейку споймали, зараз палить будут!..</p>
   <p>У дверей антрепризы переминался с ноги на ногу маляр, в берете с пером и с алебардой. Алебарду он держал, как маховую кисть.</p>
   <p>Крысю вместе с крестом сняли с повозки и внесли в театр. Давя друг друга, зрители ринулись следом.</p>
   <empty-line/>
   <p>Рукописная табличка «Председатель ревкома» была прибита к стенке большим гвоздем. На этом же гвозде висел маузер в деревянной кобуре.</p>
   <p>Стены ревкома были расписаны агитфресками: мужики попирали толстобрюхих мироедов, рабочие ковали мечи.</p>
   <p>(История сохранила нам рассказы о красочных уличных шествиях двадцатых годов в Витебске, разрисованном революционными художниками. Поверим же тому, что на стенах уездного ревкома теснились фигуры, какие, наверное, нарисовал бы Питер Брейгель Мужицкий, живи он в двадцатые годы двадцатого века.)</p>
   <p>Посреди комнаты на табуретке сидел посетитель и уныло разглядывал расписные стены.</p>
   <p>А председатель, молодой и степенный, втолковывал ему:</p>
   <p>— Гражданин Щапов, эта банда у нас, как бельмо на глазу, или, понятней сказать, как чирей на заднем месте. И вы обязаны нам помочь!</p>
   <p>— Но я же ни сном ни духом!..</p>
   <p>— Как бывший буржуй, — продолжал председатель, не слушая, — вы свободно можете знать, где они ховаются, кто их вожак…</p>
   <p>— И как здоровье персидского шаха, — желчно добавил Щапов.</p>
   <p>— Шо вы этим хочете сказать?</p>
   <p>— А то, что я про банду ничего не знаю и знать не хочу!.. Не верите — расстреляйте меня! — Он рванул на груди ветхую манишку. — И жену стреляйте! И детей!</p>
   <p>Председатель досадливо поморщился:</p>
   <p>— Это вы предлагаете большую глупость. Зачем же нам стрелять ваших деток? Идите себе.</p>
   <p>Поклонившись, Щапов пошел к дверям.</p>
   <p>Ревкомовский писарь, который все это время скрипел пером, не поднимая головы, теперь встал. Был он не старше председателя, чернобров и смугл лицом. Одернув гимнастерку, он вышел из-за стола и загородил дорогу бывшему буржую.</p>
   <p>— Не торопись, — сказал он негромко. — Это тебе был официальный допрос. А теперь давай говорить по душам. Отвечай, буржуйская морда, где банда? Кто у них атаман?</p>
   <p>Он защемил между пальцами мясистый нос Щапова и крутанул.</p>
   <p>— Охрим! — сердито закричал председатель. — Опять? А ну, брось!</p>
   <p>Писарь отпустил буржуйский нос. Щапов пулей выскочил за дверь. И сразу же в комнату просунулась взволнованная физиономия иллюзионщика.</p>
   <p>— Товарищи! Разрешите обратиться!</p>
   <p>— Почекайте трохи, — недовольно сказал председатель, и дверь закрылась. А предревкома снова повернулся к Охриму: — Шо ты за мучитель? — покачал он головой. — Это же стыд! Это позор!</p>
   <p>— А это не стыд, что мы ту клятую банду ловим, ловим за хвост, а ухватить не можем?!</p>
   <p>Дверь опять отворилась. На пороге топтался иллюзионщик.</p>
   <p>— Товарищи! Разрешите все-таки обратиться!</p>
   <p>— Ну, шо там у вас? — вздохнул председатель.</p>
   <p>— Товарищи, пожар! Горит театр, товарищи!</p>
   <p>Когда председатель, Охрим и запыхавшийся иллюзионщик прибежали на базарную площадь, над театром клубился сизый дым, а очумелые зрители спасались от огня через окна и двери.</p>
   <p>Председатель прибавил ходу. Прорезав толпу, он подбежал к театру, но попасть внутрь не смог. В дверях билась и верещала Крыся — закопченная, дымящаяся. Она рвалась на улицу, но перекладина креста, к которому Крыся была привязана, не проходила в дверь.</p>
   <p>Сзади суетился Искремас. Он еще раз приналег, и ему удалось выпихнуть крест, а вместе с ним и Крысю наружу. Сам же Искремас нырнул обратно в дым.</p>
   <p>Председатель отвязал тлеющую Крысю от креста и накинул на нее свою шинель.</p>
   <p>В это время из дверей выбежал Искремас, волоча за собой театральный занавес.</p>
   <p>— Первый блин комом! — закричал он и обвел собравшихся радостными глазами. — Но все равно, это было грандиозно!</p>
   <p>— Шо вы этим хочете сказать?! — строго спросил председатель.</p>
   <p>— Товарищ председатель? — всунулся в разговор иллюзионщик. — Отберите у него мандат!</p>
   <p>— Мандат! Никакого мандата ему не давали. — Председатель повернулся к Искремасу: — Значит, театр заняли самочинно, да еще и людей пожгли? Ось, дивчину осмолил, як порося!..</p>
   <p>На крыше театра маляр и Охрим, с ведрами в руках, деятельно тушили пожар. А Искремас прижимал к груди занавес, словно спасенное в бою знамя, и объяснял председателю ревкома:</p>
   <p>— Поймите, я хотел расшевелить обывателей… Даже напугать их… Но не бенгальским же огнем!.. Настоящему искусству нужен огонь, который бушует, который жжет! А кулиса загорелась случайно.</p>
   <p>— Вот и вышло, что ваша идэя глупая и вредная для народа, — сказал председатель наставительно. — Почему вы не пришли посоветоваться? Мы бы вас научили, шо в театре можно, а шо нельзя.</p>
   <p>Искремас затрясся от злобы.</p>
   <p>— Ну, знаете… Если каждый дурак начнет меня учить…</p>
   <p>— Шо вы этим хочете сказать?</p>
   <p>— Что вы дурак.</p>
   <p>Собравшиеся вокруг зеваки ахнули, Крыся охнула, но председатель и бровью не повел.</p>
   <p>— Понятно, — сказал он и поманил рукой двух здоровенных парней. — А ну-ка, возьмите этого гражданина под арест.</p>
   <p>— Да кто вы такой? — заорал Искремас. — Как ваша фамилия?</p>
   <p>— Я-то знаю, кто я такой, — усмехнулся председатель. — А кто вы такой, это еще надо прояснить… Тут приезжал один артист, раввин… Не, не раввин. Брамин. Индийские фокусы показывал… Такой пройдисвит! Две керосиновые лампы с театра увез… Со стеклами.</p>
   <p>— Не чепляйтесь до него! — закричала Крыся и стала отпихивать председателя подальше от Искремаса. — Вин божевильный, нерозумный… Чи вы не бачите?.. Дядько Якиман, пийдемо до дому!</p>
   <p>— Обожди, Крыся! — сказал Искремас. Сощурившись, он глядел на председателя. — Все, что я делаю, я делаю для революции. И предан ей не меньше, чем вы. А меня под арест?.. Дудки! Ничего у вас не выйдет. Я свободен, как ветер. Я здесь проездом!..</p>
   <p>— А я так думаю, шо вы у нас погостюете. — возразил председатель и кивнул хлопцам.</p>
   <p>Двое активистов повели Искремаса в тюрьму Он шел, то и дело пожимая плечами» с горькой и недоуменной улыбкой на губах.</p>
   <p>А председатель шагал в другую сторону. За ним бежал иллюзионщик и на бегу приставал:</p>
   <p>— Тысячу раз извиняюсь, могу я занять помещение?</p>
   <empty-line/>
   <p>Сегодня председатель Сердюк проводил в ревкоме разъяснительную работу среди нацменьшинств. Те держались двумя кучками: у правой стенки — цыгане, у левой — пожилые евреи.</p>
   <p>— Товарищи трудящиеся цыгане, — степенно говорил председатель. — Вы должны в корне изменить свое отношение к лошадям… — Он повернулся налево. — А вы, товарищи трудящиеся евреи, должны в корне изменить…</p>
   <p>Речь председателя прервал вбежавший в комнату писарь Охрим. Нагнувшись к уху председателя, он тихо и торопливо сказал:</p>
   <p>— Товарищ Сердюк, плохие дела. Белые…</p>
   <p>— Белые? Ты шо, пьяный?.. Банда!</p>
   <p>— Какая там банда… Говорят вам, белые!.. К городу подходит белый полк. Не знаю, откуда взялись, но только идут с царским знаменем, в погонах, и есть у них артиллерия…</p>
   <empty-line/>
   <p>В подвале, который служил тюрьмой, содержался один арестант — Искремас. Съежившись в кулачок, накрывшись с головой пиджачишком, он спал на нарах.</p>
   <p>Дубовая дверь с грохотом распахнулась и снова захлопнулась, пропустив в подвал предревкома и его писаря. Искремас вскочил со своих нар, будто его взрывом подбросило:</p>
   <p>— Меня с утра не поили, не кормили!.. Что это такое? Где я нахожусь?.. В белой контрразведке?!</p>
   <p>— Объясняю, — неторопливо ответил председатель, — в настоящий момент вы действительно находитесь в белой контрразведке… И мы тоже.</p>
   <p>Только сейчас Искремас заметил, что оба ревкомовца без оружия и даже без поясов, а левая рука у председателя обмотана бурой от крови тряпкой.</p>
   <p>— То есть как? — спросил артист упавшим голосом. — Что случилось?</p>
   <p>Писарь Охрим не выдержал и улыбнулся.</p>
   <p>— Белые в городе, — объяснил он.</p>
   <p>Дверь распахнулась. На пороге стоял солдат, на плечах у него были погоны, а на фуражке — овальная кокарда.</p>
   <p>— Который тут артист? А ну, выходи!..</p>
   <p>У Искремаса на лбу заблестели бисеринки холодного пота. Он попробовал улыбнуться — ничего не получилось.</p>
   <p>— Значит, меня первого, — сказал он ревкомовцам. — Прощайте, товарищи! Если останетесь живы, напишите Луначарскому, что…</p>
   <p>— Давай, давай! Шевелись!</p>
   <p>И дверь за Искремасом захлопнулась.</p>
   <empty-line/>
   <p>Штаб белого полка вселился в комнаты ревкома. Саперными лопатками солдаты соскребали со стен агитживопись, нагнанные в большом количестве бабы мыли полы. У тех и у других работа шла неспоро. Солдатики отвлекались, чтобы похлопать мойщиц по вздыбленным задам. Бабы отмахивались мокрыми тряпками.</p>
   <p>Табличка «Председатель ревкома» исчезла, а на гвозде вместо маузера висела сабля с офицерским темляком.</p>
   <p>Под саблей сидел молодой веселый штабс-капитан и беседовал с Искремасом.</p>
   <p>— Искремас? — удивлялся он. — Смешная фамилия. Что-нибудь французское?</p>
   <p>— М-м… Не совсем, — выдавил из себя Искремас. Он сидел напряженно и неудобно, не касаясь лопатками спинки стула.</p>
   <p>— Так вот, господин артист, открою вам военную тайну: мы идем в Крым, к генералу Врангелю. Здесь мы только на биваке. Но! Штабс-капитан строго постучал пальцем о край стола. — Но в городе пускай думают, что мы тут прочно и надолго! Нормальная жизнь, процветание искусств, торговли и ремесел… Посему обращаюсь к вам с покорной просьбой: устройте для нас гала-представление…</p>
   <p>Искремас тоскливо смотрел на него. Сердце подсказывало, что с этим веселым штабс-капитаном шутки плохи. Тем не менее он сказал:</p>
   <p>— Я не могу.</p>
   <p>— Почему? — нахмурился штабс-капитан. — Это даже невежливо. Я ваш ангел-спаситель. Я вас выпустил из каталажки.</p>
   <p>— Видите ли… Э-э… Простите, как ваше имя-отчество?</p>
   <p>— Мое имя-отчество — господин штабс-капитан, — строго сказал офицер.</p>
   <p>— Э-э… господин штабс-капитан, мой театр — это парэкселянс, театр Шекспира… Я не могу в короткий срок…</p>
   <p>— Помилуйте, маэстро! Какой Шекспир? — Штабс-капитан опять развеселился. — Кто его будет смотреть? Вы да я?.. Слепите на скорую руку дивертисментик — куплеты, еврейские рассказики, дансапаш… Наши дамы вам помогут.</p>
   <p>Сквозь открытую дверь Искремасу видны были равнодушные бабьи зады, серые затылки солдат, скребущих стену. Никому не было дела до того, что сейчас артист подпишет себе смертный приговор.</p>
   <p>— Все равно не могу, — сказал Искремас и поднялся со стула. — Это против моих убеждений.</p>
   <p>— Так вы у нас идейный? — протянул штабс-капитан и, зажмурив один глаз, поглядел на Искремаса, будто целился. — Господи, ты слышишь? У актеров тоже убеждения… Что за страна!.. Адвокаты — Мараты, землемеры — Робеспьеры. Каждый провизор — Гарибальди!..</p>
   <p>Его тираду прервал неожиданный и громкий шум. Четверо солдат под руководством унтера пытались втащить в комнату огромный, обитый железом сундук. Поскольку сундук в дверь никак не проходил, исполнительные солдаты стали выбивать дверную раму прикладами.</p>
   <p>— Куда? — заорал штабс-капитан. — С ума посходили?</p>
   <p>— До вас, васбродья, — сказал унтер. Унтер был калмык.</p>
   <p>— Ты, Чингис-хан! Это же архив! Тащи его в подвал.</p>
   <p>Накричав на унтера, штабс-капитан снова занялся Искремасом.</p>
   <p>— Так вот, господин Карл Моор. Стало быть, мы вам плохи. А что вы будете делать без нас? — Он показал подбородком на моющих полы баб. — Все на четвереньки станете, как вот эти Каллипиги! Станете на четвереньки и будете играть в обезьян!</p>
   <p>Офицер помолчал, а потом сказал весело, как в самом начале разговора:</p>
   <p>— Счастье ваше, что вы напали на человека мягкого, терпимого… Вот поймали мы двух местных комиссаров. Я и с ними по-человечески. Другой бы пристрелил на месте — а я нет! Я их буду судить. По закону. И повешу — тоже по закону… Короче говоря, засуньте свои убеждения в задницу! Идите и готовьте спектакль!..</p>
   <empty-line/>
   <p>Иллюзионщик снова был изгнан из храма искусства. На сцене под аккомпанемент пианино две дамы мелодекламировали:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Три юных пажа покидали</v>
     <v>Навеки свой берег родной.</v>
     <v>В глазах у них слезы блистали,</v>
     <v>И горек был ветер морской…</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>На дамах были трико, испанские трусы и бархатные береты. Одна из дам, кроме того, была вооружена алебардой. Это шла репетиция.</p>
   <p>В первом ряду, сгорбившись, упираясь кулаками в колени, сидел Искремас. За его спиной стояла Крыся с солдатским котелком в руках.</p>
   <p>— «Люблю золотистые косы!» — выкрикнула одна дама и оперлась на алебарду.</p>
   <p>А вторая, указав пальцем, пояснила:</p>
   <p>— Так первый, вздыхая, сказал…</p>
   <p>— «Пойду умирать под утесы, где плещет играющий вал!» — закончила дама с алебардой и вздохнула так глубоко, что на ней что-то лопнуло, видимо, лифчик. Дама схватилась за плечо и спросила у пианистки: — Поленька, у вас найдется иголка?</p>
   <p>— Владимир Павлович, у нас катастрофа! — сконфуженно сказала Искремасу вторая дама. И оба пажа скрылись за пианино — производить починку.</p>
   <p>— Дядько Якиман, поишьте, — сказала Крыся и поставила котелок на скамейку рядом с Искремасом.</p>
   <p>— Я не испугался их угроз, — невпопад ответил артист. Он думал про другое. — Ну что ж, они бы меня расстреляли. Подумаешь!.. Но я артист. Я должен ежедневно упражняться в ремесле, как скрипач!.. И даже не в этом дело. Понимаешь, они мои враги!.. И я должен сражаться с ними. Всегда, в любых условиях. Ведь я же могу в самый пошлый фарс вложить иносказание, некий скрытый смысл. Ведь, правда, Крыся?</p>
   <p>— Вы поишьте.</p>
   <p>— Отстань!.. Я тебе скажу больше: театр — это мое оружие! И я просто не имел права бросать его. Вместо меня сюда пришла бы какая-нибудь мразь и поставила бы… Не знаю, что… «Жизнь за царя»!..</p>
   <p>Искремас со злобой поглядел на сцену.</p>
   <p>Дамы уже успели вернуться и теперь декламировали, принимая разные позы:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>А третий любил, королеву.</v>
     <v>Он молча пошел умирать.</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>Не выдержав, артист вскочил и замахал руками:</p>
   <p>— Не то! Не то! Не то!.. Сделаем по-другому! — Он взбежал на сцену и стал объяснять огорченным дамам: — Поймите, сейчас война! Сейчас все прекрасно знают, как и почему люди идут умирать!.. А эти голубые сопли никому не нужны!</p>
   <p>— Я исполняла это в Ростове, в офицерском собрании, — жалобно сказала дама с алебардой. — Меня на руках носили!</p>
   <p>— Кто вас носил? Иван Поддубный? — желчно спросил Искремас. Он подбежал к пианино и сыграл мелодию «Пажей» на какой-то свой манер: в лихорадочном темпе, бесстыдно-весело.</p>
   <p>— Вы будете петь и двигаться вот так! Пошлость мы доведем до абсолюта.</p>
   <p>Он показал как, и дамы испуганно ахнули:</p>
   <p>— Но ведь это выйдет шансонетка!</p>
   <p>— Выйдет именно то, что нужно! В этой белиберде появится зловещий юмор!.. Прошу!</p>
   <p>Искремас оседлал алебарду, как деревянную лошадку, и поскакал вокруг сцены, непристойно оттопырив зад. Дамы скакали за ним, вскидывали ноги и пели:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Три юных пажа покидали</v>
     <v>Навеки свой берег родной!</v>
     <v>В глазах у них слезы блистали…</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>Крыся смотрела на эту вакханалию с нескрываемым омерзением.</p>
   <p>— Пане режиссер! — негромко позвали из зала. — Можно вас на минуту?</p>
   <p>Искремас оглянулся и похолодел: между скамейками стоял ревкомовский писарь, тот самый, которого штабс-капитан собирался повесить по закону. Был Охрим в своих галифе и хромовых сапогах, только на плечи накинул рыжую домотканую свитку. Свитка эта была вся мокрая: на дворе шел дождь.</p>
   <p>— Вы ко мне, това… э-э… сударь? — спросил Искремас дрогнувшим голосом. И вслед дамам: — Продолжайте.</p>
   <p>По дороге на сцену Охрим забрал из Крысиных рук котелок с обедом. Девчушка пискнула протестующе, но Искремас замахал на нее руками, приказывая молчать.</p>
   <p>Рядом со сценой был чуланчик — то ли гримерная, то ли комната режиссера. Туда и завел Искремас писаря.</p>
   <p>— Они вас отпустили?!</p>
   <p>— Они отпустят! — усмехнулся Охрим и пригладил ладонью мокрые волосы. — Утекли мы с председателем.</p>
   <p>Рассказывая, он выуживал из котелка картофельные блины-дранцы и с нагулянным в тюрьме аппетитом поедал их.</p>
   <p>— Вы можете на меня положиться!.. — сказал Искремас с жаром.</p>
   <p>Писарь снисходительно улыбнулся:</p>
   <p>— Я тут у вас дождь пересижу.</p>
   <p>Искремас заволновался:</p>
   <p>— Конечно! Конечно!</p>
   <p>За дощатой стенкой затопотали сапоги, забрякали шпоры, раздались офицерские голоса:</p>
   <p>— Анюта, Маргарита Власьевна! Какое зрелище очам!</p>
   <p>— Ор-ригинально! Ор-ригинально!</p>
   <p>Искремас с тоской огляделся: запасного выхода в чулане не было, окон — тоже.</p>
   <p>— А где ваш деспот и тиран?</p>
   <p>Дамский голос ответил:</p>
   <p>— Уединился вон туда…</p>
   <p>— С хористочкой?.. Сейчас мы нарушим ихний тет-а-тет!</p>
   <p>За стенкой засмеялись, заговорили все вместе, так что слов было не разобрать.</p>
   <p>Охрим неторопливо отцепил от пояса фляжку-манерку. Из ее горлышка почему-то торчал фитиль. Писарь чиркнул спичкой, и фитиль, потрескивая, задымил голубым дымком.</p>
   <p>— Что это? — прошептал Искремас.</p>
   <p>Охрим ответил, не понизив голоса:</p>
   <p>— Бомба, самоделочка… Были фабричные, да кончились.</p>
   <p>Он поставил бомбу на пол у своих ног, достал кисет и стал сворачивать цигарку.</p>
   <p>— Теперь пускай заводят, — сказал он. — В случае чего, тикайте через зал…</p>
   <p>Искремас стиснул между коленями обе ладони — чтоб не дрожали. Офицеры за стенкой по-прежнему любезничали с дамами.</p>
   <p>Цигарка была готова. Охрим взял с пола бомбу и прикурил от тлеющего фитиля, который уменьшился уже почти вдвое. Искремас, чтоб не глядеть, отвернулся. А писарь поставил бомбу на место, взял со столика коробку с гримом и уважительно понюхал.</p>
   <p>— Товарищ режиссер, — сказал он, смущаясь. — Вот можете вы определить человека — годится он в артисты или нет?</p>
   <p>— А почему это вас интересует? — спросил Искремас по-прежнему шепотом.</p>
   <p>Писарь застеснялся еще больше.</p>
   <p>— Вообще-то, ведь я учитель… И театр для меня — мечта… Как вам выразить? Звезда на небе жизни. А вот храбрости не хватает…</p>
   <p>За перегородкой сказали:</p>
   <p>— Господа, дождик поутих.</p>
   <p>Снова застучали сапоги: это офицеры уходили.</p>
   <p>Охрим прислушался, сказал:</p>
   <p>— Ну, добре. За театр мы после поговорим.</p>
   <p>— Конечно, конечно, — поспешно согласился Искремас. Ему очень хотелось, чтобы опасный гость ушел, но попросить об этом было стыдно.</p>
   <p>Охрим поплевал на пальцы и притушил фитилек своей самодельной бомбы. Искремас тоже поплевал и потискал в пальцах потухший фитиль — для верности. Усмехнувшись, писарь встал.</p>
   <p>Вместе с Искремасом он вышел на сцену, где обе артистки галопировали под музыку верхом на алебарде.</p>
   <p>Писарь неторопливо прошел через зал и скрылся за дверью. А Искремас стоял и смотрел на скачущих дам.</p>
   <p>— Знаете что, — сказал он внезапно. — Это не годится… Делайте, как было раньше.</p>
   <p>Не прощаясь, он направился к выходу.</p>
   <p>Крыся стояла в дверях и с интересом глядела на улицу.</p>
   <p>— Я передумал, Крыся, — сообщил ей артист. — Пускай эти дурочки делают по-своему… Женщину нельзя унижать. Нельзя ее показывать в смешном и жалком виде. Женщина должна быть всегда прекрасна… Понимаешь?</p>
   <p>— Чего ж тут не понять? — сказала Крыся злобно. — Они для вас прекрасные, потому что городские.</p>
   <p>Искремас только руками развел.</p>
   <p>— Ладно. Пошли!</p>
   <p>— Ни! — Крыся схватила его за рукав. — Стойте тут.</p>
   <p>Артист в недоумении огляделся. На базарной площади было тихо и пусто. Только на углу, возле аптеки, стоял фаэтон, запряженный парой. На козлах возвышался бородатый солдат. Два офицера весело спорили рядом — наверное, о том, кому первому садиться в этот фаэтон.</p>
   <p>Оглушительно грохнул взрыв. Комья земли и щепки забарабанили в стену театра.</p>
   <p>Искремас зажмурился, а когда открыл глаза, лошади с ошалелым ржанием неслись по площади — но уже без фаэтона. Только обломанное дышло колотилось об землю.</p>
   <p>— Це той, чернобривый, что с вами балакал, — радостно доложила Крыся. — Вин туды шось пидсунул.</p>
   <p>Схватив Крысю за руку, Искремас быстро зашагал в сторону от взрыва.</p>
   <p>— Тш-ш! — шипел он на ходу. — А если тебя услышат? Тогда мы пропали!..</p>
   <p>— Ох!.. Ых!.. Ах!.. — стонал Искремас. По его искаженному лицу струился пот, волосы мокрыми перьями прилипли ко лбу.</p>
   <p>Он лежал на лавке, а голый маляр, сутулый и волосатый, как огромная обезьяна, лупил его веником по спине.</p>
   <p>Искремас привстал, сунул голову в шайку с холодной водой, а когда вынырнул — на лице его было счастливое и просветленное выражение.</p>
   <p>— Баня — это русский языческий храм!.. Ванна очищает только тело, а баня очищает и душу!</p>
   <p>Теперь уже маляр возлежал на лавке, а Искремас неумело сек его веником.</p>
   <p>— И как оно нам нужно — это очищение! — говорил он, сопровождая каждое слово ударом веника. — Компромиссы… Трусость… Сделки с совестью…</p>
   <p>И вдруг он умолк, увидев в двух шагах от себя улыбающуюся рожу иллюзионщика. Тот стоял голый, но в своей несуразной шапочке и, словно круглый щит, держал перед собой шайку — правда, пониже, чем держат щит.</p>
   <p>— Привет от соседней музы! — хихикнул он, и сразу волшебство бани кончилось для Искремаса.</p>
   <p>— Как сюда попал этот субъект? — гневно спросил артист.</p>
   <p>— Федор Николаевич! Владимир Павлович! — жалобно заблеял иллюзионщик. — Я же знаю — вы после бани будете есть раков… Так я принес первачу! Не свекловичного, а хлебного…</p>
   <p>Искремас подумал, а потом сказал:</p>
   <p>— Черт с вами. Оставайтесь.</p>
   <p>— Мерси! — поклонился иллюзионщик. — В эти трудные времена мы, интеллигенция… Мы должны, так сказать, консолидироваться!</p>
   <p>Он снял свою шапочку, макнул в холодную воду и снова надел, объяснив:</p>
   <p>— Париться я зверь. А вот макушка не выносит.</p>
   <p>Искремас опять пришел в хорошее настроение.</p>
   <p>— Федор Николаевич! — крикнул он. — Наконец-то этот проходимец в наших руках. Хватайте его!</p>
   <p>Иллюзионщик радостно завизжал, а Искремас схватил шайку и плеснул воды на каменку.</p>
   <p>Шипучий пар окутал всех и все.</p>
   <p>Посреди стола громоздились раки — красные, будто они тоже напарились в бане. А рядом стоял штоф с керосинного цвета жидкостью. Послышались шум шагов, смех и голос иллюзионщика:</p>
   <p>— Петр Великий говаривал: год не пей, два не пей, а после бани укради да выпей!</p>
   <p>Открылась дверь, Искремас первым вошел в комнату.</p>
   <p>— Вот именно! После бани даже нищие…</p>
   <p>Слово «пьют» Искремас сказать не успел, потому что замер на пороге в изумлении.</p>
   <p>Стены этой обыкновенной селянской хаты были увешаны картинами — диковинными, яркими, тревожными… Более того, одну стену — ту, что была против двери, — художник расписал прямо по штукатурке. Он нарисовал радугу, до которой, словно по крутому холму, шел пахарь за своей лошадью, а над сохою алело знамя с серпом и молотом.</p>
   <p>— Вы? — спросил Искремас резко.</p>
   <p>Маляр виновато кивнул.</p>
   <p>— Бог ты мой, — сказал артист и больше ничего не сказал. Он переходил от одной картины к другой, удивляясь и радуясь.</p>
   <p>Георгий-Победоносец — какой-то странный, со звездой на лбу и в гимнастерке с бранденбурами — поражал копьем зеленый поезд, который извивался, как дракон… Немцы в своих колючих касках расстреливали яблоню, и дерево кричало от боли круглыми красными ртами яблок… Почти на всех картинах были радуги, яблоки, мужчины с квадратными ладонями и грустные широкоплечие женщины.</p>
   <p>Искремас смотрел, а иллюзионщик уже плотоядно суетился у стола и выкликал:</p>
   <p>— Ай да раки! Прямо крокодилы! Ихтиозавры! К оружию, сограждане!</p>
   <p>Искремас повернулся к хозяину, который глядел на него опасливо и печально.</p>
   <p>— А я-то думал, что вы маляр… что я возвышу вас до своего театра.</p>
   <p>И маляр (но мы теперь будем называть его художником), всегда такой медленный и застенчивый в движениях, вдруг засуетился, забегал по комнате и стал переворачивать висящие на стенах картины. Все они были написаны на старой клеенке, и, как оказалось, с обеих сторон.</p>
   <p>— А почему с двух сторон? Для экономии? — догадался Искремас. — Федя, Федя, бить вас некому!.. Это же варварство. В один прекрасный день человечество протрет глаза, и тогда эти картины будут висеть в Лувре!.. В Дрездене! В Прадо!.. Да что там! На Красной площади устроят вашу выставку!</p>
   <p>На громкий голос Искремаса из кухни высунулись жена художника и помогавшая ей Крыся. Хозяин сдвинул брови и махнул тяжелой рукой:</p>
   <p>— Геть! Не надо вам это слушать.</p>
   <p>Женщины снова скрылись.</p>
   <p>— Володя! — сказал иллюзионщик. — Бросьте хреновину пороть… Таких картин на любом базаре…</p>
   <p>— Ничтожество!.. — завопил Искремас и затопал ногами. — Меня и вас люди будут вспоминать только потому, что мы были знакомы с этим гением!</p>
   <p>— Капустки принести, — прошептал художник хрипло и вышел в сени.</p>
   <p>Он набирал капусту в тарелку, а руки его дрожали от радости и волнения.</p>
   <p>На кухне сидели жена художника и Крыся.</p>
   <p>— Вот так и мучаюсь, — жаловалась жена художника. — Чтоб его косые очи полопались!.. Погубил он себя и меня молодую. — Она смахнула слезу. — А этот, шебутной, он кто тебе?</p>
   <p>— Так… Вотчим, — сказала Крыся, вздохнув. — Тэж дурный.</p>
   <p>— Пристает? — полюбопытствовала жена художника.</p>
   <p>— Та ни. Я ж вам кажу — совсем дурный.</p>
   <p>Крыся достала из-за пазухи помятую открытку.</p>
   <p>— Ось шо я у его найшла… Хвотография, мабудь, его жинка.</p>
   <p>Собственно, это была не фотография, а репродукция с известного портрета актрисы Ермоловой.</p>
   <p>Наискось, по шлейфу юбки, было написано: «Вл. Павл, с пожеланием найти себя».</p>
   <p>— А чтоб их всех болячка задавила! — махнула рукой жена художника и налила из бутылочки в два стакана. — Давай, сиротка… Не все ж им, кобелям, хлестать!..</p>
   <empty-line/>
   <p>Ночь была светлая-светлая от луны и от звезд. На белую дорогу черными шпалами легли тени тополей. Ковыльная степь плескалась и поблескивала, как озеро.</p>
   <p>Над степью, над хатками, над тополями одинокий мужской голос пел:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Гори, гори, моя звезда —</v>
     <v>Звезда любви приветная.</v>
     <v>Ты у меня одна заветная,</v>
     <v>Другой не будет никогда.</v>
    </stanza>
    <stanza>
     <v>Звезда надежды благодатная,</v>
     <v>Звезда моих счастливых дней,</v>
     <v>Ты будешь точно незакатная</v>
     <v>В душе измученной моей.</v>
    </stanza>
    <stanza>
     <v>Твоих лучей волшебной силою</v>
     <v>Вся жизнь моя озарена.</v>
     <v>Умру ли я — ты над могилою</v>
     <v>Гори, сияй, моя звезда!..</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>— «Умр-р-ру ли я — ты над могилою, — взревели пьяными голосами иллюзионщик и художник Федя, подпевая Искремасу, — гор-ри, сияй, моя звезда!..»</p>
   <p>Стол, будто поле сражения, был усеян красными рачьими латами. Штоф наполовину опустел.</p>
   <p>— Ах, друзья, как же это все прекрасно! — Искремас разговаривал, дирижируя огромной рачьей клешней. — Три художника, три товарища по искусству!.. Пашка, ты прохвост, но тоже сопричастен… Потому что сидишь за одним столом с нами.</p>
   <p>— Подумаешь, гении! — обиделся иллюзионщик. Он захмелел и от этого стал самоуверен и сварлив. — А я вам скажу, что синематограф — это, может быть, тоже искусство! И даже искусство будущего!</p>
   <p>И он с хрустом раскусил рачий панцирь. Раков иллюзионщик ел по-хозяйски, не брезгуя и брюшком. От этого лицо у него украсилось зелеными усами, как у футуриста.</p>
   <p>— Никогда! — отрезал Искремас. — Никогда не заменят твои дергунчики пластического величия живого тела!.. Магия духовного контакта, пуповина прямого общения со зрителем — вот что такое театр!.. А что такое твой иллюзион? Машинерия, пошлость и убогая немота!</p>
   <p>Искремас вскочил. Дергаясь, как в пляске святого Витта, он пробежался по комнате, обнаружил и прочитал воображаемое письмо, горестно заломил руки, схватил со стола большого рака, поднес к виску, застрелился и упал. На все это ему потребовалось три секунды.</p>
   <p>— Вот что такое синематограф! — повторил он, поднимаясь с пола.</p>
   <p>На кухне, под свисающими с потолка гирляндами лука, плясала захмелевшая жена художника — кружилась беззвучно на месте, помахивала платочком.</p>
   <p>А Крыся сидела за столом, грустно разглядывая портрет Ермоловой. Потом взяла вилку и выколола великой актрисе оба глаза.</p>
   <p>Художник, вертя в пальцах пустой стакан, смотрел на Искремаса с умиленной улыбкой. Артист подошел к нему, обнял за плечи.</p>
   <p>— Феденька! — сказал он нежно. — Вернутся хорошие времена, и я в этом Богом забытом городишке поставлю великий спектакль! Спектакль-откровение! Спектакль-динамит! Нам будут завидовать Москва и Петроград!.. А ты мне напишешь декорации, распишешь занавес, разукрасишь зал… И каждому зрителю мы будем дарить на память твою картину. Маленькую!.. Пускай унесет ее домой и приобщит к истинной красоте своих детей или старых родителей!.. А Пашку мы тоже возьмем к себе. Он будет продавать билеты.</p>
   <p>— Почему это билеты? — возмутился иллюзионщик. — Чем я хуже вас?</p>
   <p>Искремас сочувственно вздохнул:</p>
   <p>— Я тебе объясню… Погляди на эту картину. — Артист показал на вспахивающего радугу крестьянина. — В ней звенит душа художника… А где твоя душа?.. Меня и Федю движут по жизни высокие идеи. А тебя движут по жизни твои кривые ножки. — И Искремас снова уселся за стол.</p>
   <p>Иллюзионщик посмотрел на него с высокомерной улыбкой:</p>
   <p>— Нет, братики, ошиблись! У меня тоже есть идея…</p>
   <p>— Какая же? — поинтересовался Искремас.</p>
   <p>— Выжить! — отчеканил иллюзионщик.</p>
   <p>В сенях послышались шум, скрип кожи и звяканье железа. Чужой голос сказал:</p>
   <p>— Не убейтесь, вашбродь… Тут приступочка.</p>
   <p>Разговор о жизни оборвался на полуслове. Иллюзионщик вдруг задергался, зашипел по-гусиному и стал тыкать пальцем в красного пахаря на стене. Искремас понял. Он вскочил и прислонился к стенке, загораживая собой крамольную картину. Но его спины хватило только на пол-лошади. Тогда иллюзионщик и художник тоже стали к стене, рядом с артистом.</p>
   <p>В комнату вошел знакомый Искремасу штабс-капитан. Его сопровождал вахмистр — с перебитым носом и тусклыми, как пули, глазами.</p>
   <p>— А, господин Станиславский! — улыбнулся штабс-капитан. — Приятный сюрприз. А я слышу — голоса, веселье… Дай, думаю, зайду погляжу, что там за пир во время чумы.</p>
   <p>Искремас, маляр и иллюзионщик молчали.</p>
   <p>— Да, вы садитесь, господа, — разрешил штабс-капитан. — В ногах правды нет. И я, с вашего разрешения, присяду… Ну, что вы стоите? Садитесь!</p>
   <p>Ни один из троих не тронулся с места.</p>
   <p>— Ах вон оно что, — нахмурился штабс-капитан. — Хотите, чтобы я поскорее покинул вас?.. А я как раз расположен посидеть, поболтать. — Он опустился на стул и вдруг гаркнул: — Сесть!!!</p>
   <p>Глаза у него сузились, губы напряглись и побелели.</p>
   <p>И тогда иллюзионщик не выдержал. Жалко оглянувшись на товарищей, словно бы извинившись перед ними, он даже не сел, а как-то сполз по стене на лавку.</p>
   <p>А в просвете между художником и Искремасом стали видны серп, молот и летящее красное знамя.</p>
   <p>— Так, так, так, — сказал штабс-капитан задумчиво. — А ну, отойдите. Дайте полюбоваться.</p>
   <p>Художник и Искремас молча сели на свои места.</p>
   <p>Офицер долго рассматривал красного пахаря, потом другие картины, потом сказал:</p>
   <p>— Знакомая рука… Значит, это ты ревком расписывал?.. Сукины дети! Хочешь с вами по-человечески, так нет. Каждый норовит лягнуть копытом… — Он повернулся к вахмистру: — Вахрамеев! Сведи-ка его в холодную!</p>
   <p>Вахмистр с сожалением поглядел на штоф с самогонкой, на закуску и тяжело, как лошадь, вздохнул.</p>
   <p>— Веди, веди! — поторопил его офицер.</p>
   <p>Вахмистр буркнул что-то, наверное «Слушаюсь!", и повел художника из комнаты.</p>
   <p>Искремас с иллюзионщиком сидели, не поднимая глаз. Штабс-капитан налил себе самогонки.</p>
   <p>— Посидит денек-другой — поумнеет! — сказал он и раздраженно подвинул штоф к Искремасу. — Прошу!</p>
   <p>Дрожащей рукой Искремас налил себе и иллюзионщику.</p>
   <empty-line/>
   <p>…Вахмистр вел художника через сад.</p>
   <p>Оли шли в молчании, задевая головами отяжелевшие ветки яблонь. Прямо над садом покачивалась белая луна. Где-то совсем недалеко играла гармошка, солдатские каблуки трамбовали землю. Там плясали полечку-кадриль. Повизгивали девки, которых щипали кавалеры. Всем было хорошо — одному вахмистру плохо. Он с ненавистью поглядел на сутулую спину художника.</p>
   <p>Сзади, сквозь беспорядочное кружево ветвей, маяком светило окошко хаты. А впереди лежала длинная скучная дорога, по которой надо было идти.</p>
   <p>— Вертайся, — буркнул вахмистр.</p>
   <p>В глазах у художника мелькнула робкая надежда. Он повернулся и зашагал обратно.</p>
   <p>— Стой, — приказал вахмистр негромко. Художник остановился, посмотрел на угрюмую морду с перебитым носом и понял, что пришел его смертный час.</p>
   <p>Вахмистр снял с плеча карабин, показал стволом:</p>
   <p>— Туды.</p>
   <p>Художник печально стал к высокой яблоне. Потом вздохнул и одернул, оправил на себе рубаху, будто его должны были фотографировать. Вахмистр внимательно прицелился и выстрелил.</p>
   <p>Художника шатнуло, большое его тело ударилось о ствол дерева и медленно съехало на землю. А с веток, потревоженных ударом, посыпались на художника звонкие спелые яблоки…</p>
   <empty-line/>
   <p>— Но кто был действительно неподражаем, — говорил штабс-капитан, — так это Бравич! Согласны?</p>
   <p>Искремас напряженно вслушивался, но не в эти слова.</p>
   <p>— Вы слышали выстрел? — спросил он вдруг.</p>
   <p>— Ну слышал, — сказал офицер, обиженный невниманием собеседника. — Выстрел, как выстрел…</p>
   <p>Иллюзионщик нервно привстал, снова сел. Выстрел встревожил и его. Из кухни выглянули испуганные лица Крыси и жены художника. Наступило тяжелое молчание.</p>
   <p>Потом дверь со скрипом открылась, и в комнату вошел вахмистр. В одной руке он держал карабин, в другой надкусанное яблоко.</p>
   <p>— Убег, — мрачно сказал он.</p>
   <p>— Как это «убег»? — вскинулся штабс-капитан. — Что ты врешь?</p>
   <p>— Ну, далеко-то не убег, — усмехнулся Вахрамеев и взял со стола стакан. — Разрешите, вашбродь?</p>
   <p>Жена художника затряслась, завыла и побежала вон из хаты.</p>
   <p>Искремас, все еще боясь поверить, переводил глаза с вахмистра на офицера.</p>
   <p>Иллюзионщик, человек более сообразительный, застегнул свой куцый пиджачишко и стал бочком подбираться к выходу.</p>
   <p>А штабс-капитан сокрушенно улыбнулся и развел руками, как бы приглашая всех в свидетели своего бессилия перед этих хамом, которого теперь не оторвешь от самогонки.</p>
   <p>— Ну что ты будешь делать? Никакой дисциплины! Да, осерчало казачество, осерчало…</p>
   <p>— Так точно, вашбродь. — И вахмистр налил себе вторую.</p>
   <p>— Стихия! — объяснил штабс-капитан. Дух, выпущенный революцией из бутылки — и посему к бутылке стремящийся.</p>
   <p>Но Искремас не слушал. Ужас, горе, гнев — все чувства, переполнявшие его, — вдруг вырвались наружу отчаянным криком:</p>
   <p>— Убийцы… Это был художник, а вы его убили!</p>
   <p>Искремас задыхался и тряс кулаками перед носом офицера. Вахмистр потянулся было за своим карабином, но штабс-капитан нажал ему на плечо, и он остался сидеть на месте.</p>
   <p>— А при чем тут я? — поинтересовался штабс-капитан.</p>
   <p>— Вы хуже его! Он тупая скотина, он идет, куда его гонят!.. А у вас была свобода выбора! И вы выбрали… Вы интеллигентный негодяй — самое подлое, что может быть на свете!..</p>
   <p>Тут к Искремасу кинулась Крыся. Она упала на колени и, цепко обхватив его, закричала:</p>
   <p>— Дядечка! Миленький! Не ругайтесь с ними! Они вас убьють!</p>
   <p>И сразу же, как будто вторя Крысе, за окном в саду запричитала вдова художника: видно, нашла под яблоней своего мужа.</p>
   <p>— Ой, родненький, ой, золотенький!.. Ой, что ж ты натворил!.. Ой, куда ж я теперь без тебя!..</p>
   <p>Схватив Крысю за шиворот, вахмистр доволок ее по полу и вышвырнул из комнаты. А штабс-капитан сказал Искремасу сдавленным голосом:</p>
   <p>— Так, так… Ну, поговорите еще.</p>
   <p>— Что ты на меня оскалился? — заорал артист: — Я тебя не боюсь! Я тебя ненавижу!.. Что, убьешь меня? Это ты умеешь. Убей меня, его убей!..</p>
   <p>Он показал на иллюзионщика. Тот в панике замахал руками:</p>
   <p>— Меня прошу не путать!.. Моя лояльность не вызывает… А ты с ума сошел! Ты что, не видишь?.. Господин офицер опечален! Он сожалеет!</p>
   <p>Но штабс-капитан не сожалел. Заикаясь от лютой злобы, он сказал. Искремасу:</p>
   <p>— Ты кончил?.. Тогда слушай, шут гороховый! Ты у меня сыграешь такую роль, какая тебе и не снилась. Не Ромео и не Джульетту… Ты у меня кукушку сыграешь! Знаешь, что такое кукушка?!</p>
   <empty-line/>
   <p>На круглом венском стуле лежали револьвер и носовой платок. Стул стоял в углу подвала — просторного и мрачного, с серыми сводами. В трех других углах на трех таких же стульях сидели три офицера. Глаза у каждого были завязаны, каждый держал в руке револьвер.</p>
   <p>В центре подвала стоял Искремас, поникший и растерянный..</p>
   <p>— Ты кукушка, а мы охотники, — втолковывал ему штабс-капитан. — Ты будешь куковать, а мы стрелять на твой голос. У каждого в барабане три патрона. Уцелеешь — твое собачье счастье.</p>
   <p>— Нэ уцелеет, — веско сказал из своего угла офицер в белой черкеске.</p>
   <p>Штабс-капитан дошел к свободному стулу, завязал себе глаза платком и поднял револьвер.</p>
   <p>— Господа, начинаем.</p>
   <p>Искремас стоял посередине, не решаясь пошевельнуться. Четыре смерти смотрели на него пустыми зрачками револьверных дул.</p>
   <p>— Ты нам игру не порти! — сердито крикнул штабс-капитан. — Ты кукушка, значит, кукуй!.. Будешь молчать, сниму повязку и ухлопаю, как цуцика.</p>
   <p>— Ку-ку! — хрипло сказал Искремас.</p>
   <p>— Бу! Бу! Бу! Бу! — ответили с четырех сторон револьверы. Эхо прогремело пушечным залпом и раскрошилось о своды подвала.</p>
   <p>Искремас стоял, закусив руку, чтобы не закричать от отчаяния.</p>
   <p>— Жив? Подай голос! — скомандовал штабс-капитан.</p>
   <p>Искремас осторожно, на цыпочках переместился в сторону, крикнул «Ку-ку!» и упал на четвереньки. Снова гаркнули револьверы. Пуля чиркнула по полу рядом с артистом, обдав его лицо кирпичной пылью. Искремас вскочил на ноги. Один из офицеров прислушался и сказал:</p>
   <p>— А ведь жива наша кукушечка!</p>
   <p>— Кукушка, кукушка! — крикнул другой, совсем молоденький. — Прокукуй, сколько тебе осталось жить!</p>
   <p>Искремас огляделся в смертной тоске. Спрятаться было некуда.</p>
   <p>— Давай! — сказал офицер в черкеске. — Последний раз». Ман-олям, теперь не промахнусь!</p>
   <p>Устав бояться, устав прятаться, устав радоваться тому, что еще жив, Искремас вышел на середину подвала. Он стоял, бессильно уронив руки, и молчал.</p>
   <p>— Ну! — рявкнул штабс-капитан. — Считаю до трех. Раз… два…</p>
   <p>— Стреляйте! — сказал Искремас и даже не тронулся с места.</p>
   <p>Грохнули выстрелы. Снова пуля выбила кирпичные брызги — на этот раз из стены. Офицеры сняли с глаз повязки.</p>
   <p>— Живой! — удивился офицер в черкеске.</p>
   <p>Штабс-капитан коротко хохотнул:</p>
   <p>— Что, господин артист? Радуетесь чудесному избавлению? — Он с презрением смотрел на серое, бескровное лицо Искремаса. — Это была шутка!.. Мы стреляли холостыми. На тебя, дерьмо, хорошей пули жалко!</p>
   <p>Искремас весь обмяк. Он хотел что-то сказать, но не смог и сел на пол, зарыв лицо в колени.</p>
   <p>— Позвольте, господа! — сказал офицер в черкеске и обвел всех красивыми коричневыми глазами. — Почему он говорит «холостыми»? Я стрелял боевыми!</p>
   <p>И сразу все офицеры заволновались, загалдели:</p>
   <p>— Вы слышали? Князь стрелял боевыми!..</p>
   <p>— Ты же в меня мог попасть! Я сидел напротив!</p>
   <p>— Он всех мог перестрелять… Князь, ведь тебе русским языком объясняли!..</p>
   <p>— Я нэ понял…</p>
   <p>— Он не понял!.. Болван, ишак кавказский!..</p>
   <p>Князь оскалил белые, большие, как клавиши, зубы.</p>
   <p>— Какой, ты сказал, ишак?.. Я когда такое слово слышу, знаешь, как делаю? Правой рукой за корень языка беру, левой рукой в грудь упираюсь… — Князь показал, как он это собирается сделать. — И горло, сан-оль, к черту выдираю!..</p>
   <p>— Тише вы, тише, господа! — урезонивал спорящих штабс-капитан.</p>
   <p>— А с этим что делать? — спросил молоденький офицер про Искремаса.</p>
   <p>— С этим?.. Ну, скажите там — пускай его выпорют как Сидорову козу и отпустят с богом!..</p>
   <empty-line/>
   <p>У крыльца бывшего ревкома, а теперь белого штаба стояли на часах два окаменелых казака. Дверь распахнулась, и оттуда лицом в пыль выкинули Искремаса.</p>
   <p>Он полежал секунду, потом с трудом поднялся и пошел, еле передвигая ноги. Рубаха на его спине намокла рыжими полосами…</p>
   <p>…На экране иллюзиона опять, уже в который раз, резвились у моря будущая утопленница и ее родители.</p>
   <p>— Как хороши, как свежи были розы! — проникновенно говорил иллюзионщик. — И Русь цвела, не зная власти хама комиссара…</p>
   <p>В темноте зала мерцали погоны, офицерские жены грустно прижимались к своим мужьям.</p>
   <p>— Кто из нас не предавался знойному вихрю страсти… Но сердцем — сердцем мы были чисты!</p>
   <empty-line/>
   <p>По базарной площади ветер гонял сухие кукурузные листья. Тощие собаки безнадежно рылись в мусоре у мясного ряда.</p>
   <p>Сгорбившись от боли, через площадь шел Искремас. Возле дверей своего театра он остановился. Изнутри доносились катаральные хрипы шарманки, скорбный голос иллюзионщика говорил:</p>
   <p>— Дитя погибло в пучине моря… Но те, кто жив остался, — лучше ль их судьба?.. Отца и мать большевики замучили в чрезвычайке… Так пусть же белый рыцарь отомстит за всех!..</p>
   <p>Искремас послушал немного и побрел дальше.</p>
   <p>…Он пришел к дому художника. Только самого дома уже не было — его сожгли дотла. Черные разваленные стены еще дымились.</p>
   <p>У забора лежали грудой хозяйские пожитки: кой-какая одежка, сковороды и кастрюли, треснутое зеркало, узел с постелью. Вдова художника сидела на этом узле, загородив лицо ладонями, и плакала. А на деревьях в саду, как злые обезьяны, суетились мальчишки, торопясь дограбить беспризорное хозяйство.</p>
   <p>Другие ребятишки мотались по двору, лили друг на друга и на белую козу краски из разноцветных банок, колотили палками в ржавое ведро.</p>
   <p>Двое тянули в разные стороны обгорелую картину. Ни один не хотел уступить, пока клеенка не лопнула с противным треском.</p>
   <p>А еще трое мальчишек запускали змея. Он был сделан тоже из картины.</p>
   <p>Задрав небритый подбородок, Искремас печально глядел, как возносилась к облакам душа художника.</p>
   <p>Змей летел, покачиваясь, виляя мочальным хвостом. На желтой промасленной бумаге художник изобразил самого себя и свою жену. Женщина держала на руках барашка — наверное, вместо ребеночка, которого не дал Бог.</p>
   <p>Дома, люди, деревья внизу были маленькие-маленькие. А змей большой — в полнеба.</p>
   <p>За городом виден был монастырь — тот самый, из труб которого валил когда-то черный дым, собирая банду для налета. За монастырем лежали поля, а за ними — зеленой подковой — роща. И если бы поближе приглядеться, в этой роще можно было б увидеть пушки-трехдюймовки, оседланных коней, красные верха кубанок. Здесь прятался, дожидаясь темноты, красноармейский отряд.</p>
   <p>Чубастый командир рассматривал в бинокль местечко Кропивницы. Рядом с ним стоял председатель ревкома и, как всегда обстоятельно, объяснял:</p>
   <p>— В девять часов офицеры сядут вечерять. Все врозь, по квартирам… Тут вы и вдарите. И мы, гражданская оборона, тоже вдарим…</p>
   <empty-line/>
   <p>Искремас лежал на лавке животом вниз. К его голой спине Крыся прикладывала какую-то примочку. Артист дрожал, как от озноба.</p>
   <p>— А вот мы плечико помажем, — журчала Крыся. — А вот мы спиночку помажем…</p>
   <p>Где-то далеко бабахнул пушечный выстрел, за ним — второй.</p>
   <p>— Что это? — вскинулся Искремас.</p>
   <p>— Да так… Красные город берут, — сказала Крыся. — Они со вчера в роще ховались.</p>
   <p>— Откуда ты знаешь?</p>
   <p>— Бабы казалы. На базаре.</p>
   <p>Снова грохнули орудия. Где-то совсем близко заквакал пулемет.</p>
   <p>— Дай мне рубаху… Я пойду к ним, я попрошу винтовку…</p>
   <p>Артист попытался приподняться, но снова рухнул на лавку.</p>
   <p>— Ой, куда ж вы хворый пийдете? — испуганно сказала Крыся.</p>
   <p>— Конечно, никуда не пойду, — прошептал Искремас.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>Интермедия</p>
   </title>
   <p>Искремасу наконец отдали театр в полное его распоряжение. Шла очередная репетиция.</p>
   <p>Перед Искремасом стояли голый до пояса Охрим и еще трое парней — рослых и мускулистых. У каждого на широкой кожаной перевязи висел меч.</p>
   <p>— Деревянные мечи? — возмущался Искремас. — Никогда в жизни!</p>
   <p>Он схватил один из мечей и с некоторой натугой поломал его о колено.</p>
   <p>— Пускай в кузнице откуют настоящие, тяжелые. Из черного железа!..</p>
   <p>Кузница, по счастью, помещалась тут же на сцене. Двое цыган-кузнецов, с белыми улыбками в черных бородах, вытянули из горна раскаленную оранжевую ленту.</p>
   <p>Искремас стукнул по ней несколько раз, молотом — и мягкое, послушное железо стало мечом. Тяжело дыша Искремас опустил молот.</p>
   <p>— Вот так и делайте…</p>
   <p>Он вернулся к Охриму, огляделся — и чуть не заплакал от злости.</p>
   <p>— Где статисты? — закричал он. — Мне нужны статисты!</p>
   <p>— Нема, — развел руками Охрим.</p>
   <p>— Так придумайте что-нибудь! Напрягите мозги! Это вам не бомбы бросать!</p>
   <p>Режиссер затопал ногами, как злой ребенок, и вдруг успокоился.</p>
   <p>— Хорошо!.. Сделаем условно.</p>
   <p>В глубине сцены, оказывается, стоял частокол, и на каждую жердь был надет законченной горшок. Искремас огрызком мела стал рисовать на этих горшках круглые глазницы и смеющиеся рты. Получилось что-то вроде черепов.</p>
   <p>Утирая взмокший лоб, Искремас вышел на авансцену. В первом ряду сидел, положив на колени свой маузер, председатель ревкома.</p>
   <p>— Если бы вы знали, сколько нервов приходится тратить на каждую мелочь! — пожаловался Сердюку режиссер.</p>
   <p>Предревкома сочувственно улыбнулся:</p>
   <p>— Дорогой мой, я прекрасно понимаю, шо вы этим хочете сказать. Вы отрываете, куски своего сердца и бросаете их в топку искусства. Простите меня за трюизм — но это все та же шагреневая кожа!</p>
   <p>Искремаса уже ждали Охрим и трое парней с мечами в руках. На этот раз мечи были тяжелые, железные.</p>
   <p>— Сейчас, вы увидите интермедию, — сказал режиссер председателю и осекся. — А почему три меча? Где четвертый?</p>
   <p>— Железа не хватило, — объяснил Охрим.</p>
   <p>— Вот так всегда! — завопил Искремас. — Черт знает что! Отменяю репетицию!.. Или нет, погодите…</p>
   <p>Он подкинул один из мечей в воздух и поймал его за рукоять.</p>
   <p>— Так даже интересней… Вы будете меняться мечами. Перекидывать их друг другу через мою голову.</p>
   <p>За стеной театра что-то загрохотало, забухало.</p>
   <p>— Что это за шум? — сморщился Искремас. — Прекратите!</p>
   <p>— Ради бога, не сердитесь, — понизив голос, попросил предревкома. — Это скоро кончится… Это мы отбиваем город у белых.</p>
   <empty-line/>
   <p>Бой шел уже у белого штаба. Наши залегли за низеньким каменным заборчиком и оттуда вели огонь. Председатель ревкома был у пулемета за первого номера. Он стрелял по своей бывшей резиденции, а сам горестно бормотал:</p>
   <p>— Ох, беда, сколько стекол побьем… А потом ремонт… Где возьмешь те стекла?..</p>
   <p>Из слухового окошка высунулся по пояс штабс-капитан, тот самый, что играл с Искремасом в кукушку. Он швырнул ручную гранату, вложив в бросок всю свою силу, и граната взорвалась совсем близко от пулемета предревкома.</p>
   <p>Сердюк ошалело потряс головой, протер запорошенные землей глаза и увидел, что штабс-капитан готовится кинуть вторую гранату.</p>
   <p>Председатель задрал кверху рыльце «максима» и дал по фронтону косую очередь. Граната выпала из рук офицера и взорвалась без пользы на мостовой, а сам он безжизненно повис на фронтоне, словно мишень в тире, перевернувшаяся после удачного выстрела.</p>
   <p>Перестрелка усилилась. Белые держались крепко, не давали нашим цепям подняться в атаку. И тогда с боковой улочки красные выкатили трехдюймовку, развернули хоботом к штабу, закрепили и жахнули прямой наводкой.</p>
   <p>Угол флигеля будто откусило — только каменные крошки посыпались.</p>
   <p>Председатель сморщился, как от зубной боли, прижал гашетку «максима» и дал по штабу длинную очередь.</p>
   <p>— Это мы отбиваем город у белых, — сказал председатель.</p>
   <p>— Ну да, конечно, — вспомнил Искремас. — Я тоже хочу, дайте мне винтовку!</p>
   <p>— Нет, нет, нет, — решительно возразил предревкома. — Ни в коем случае. Ваше поле боя здесь!</p>
   <p>Искремас смирился.</p>
   <p>— Хорошо. Тогда продолжаем. Итак, вы увидите интермедию… Может быть, это сон Жанны д'Арк, может быть, ее тревожные мысли… Артисты, станьте по местам!</p>
   <p>Парни с мечами встали по углам сцены, а Искремас вышел на середину, ведя за руку Крысю — красивую, в длинном, стекающем на пол белом платье.</p>
   <p>— Ты помнишь смысл этого куска? — спросил он у Кры-си. — Жанна одна против всех. Она окружена врагами и даже не знает, кто они… Сначала я покажу сам.</p>
   <p>Один из парней завязал ему глаза черной повязкой, ремнем стянул руки за спиной.</p>
   <p>— Начали! — скомандовал Искремас.</p>
   <p>Почтительно наклонившись вперед, предревкома наблюдал за репетицией. На сцене происходило странное повторение игры в кукушку.</p>
   <p>Искремас, слепой и беспомощный, метался, ища выхода, но всюду его встречали острия мечей. Враги глумились над ним, осыпали ударами со всех сторон. Если он приближался к безоружному, кто-нибудь из трех остальных перекидывал тому свой меч, чтобы и он мог уколоть Искремаса. А кругом скалились белыми ртами черные глиняные черепа.</p>
   <p>— Не верю! — раздалось вдруг из зала. Искремас остановился и сорвал с глаз повязку.</p>
   <p>Рядом с председателем сидел седой человек с интеллигентным лошадиным лицом.</p>
   <p>— Не верю! — повторил он, снял пенсне и выпятил брезгливую нижнюю губу.</p>
   <p>Искремас топнул ногой:</p>
   <p>— Константин Сергеевич! Не хотите верить — не верьте! Но не мешайте!</p>
   <p>Он прикрыл лицо ладонями, отвернулся; потом, успокоившись, сказал:</p>
   <p>— Я ищу… И я понял одно: только то искусство настоящее, за которое заплачено кровью!..</p>
   <p>Седой человек смутился и исчез. Искремас подобрал с дола черную повязку, но в этот момент послышалось шуршание и сцену скрыл спустившийся с полтолка занавес. Он был размалеван празднично, радовал и веселил глаз. Художник Федя стоял рядом, счастливо улыбаясь.</p>
   <p>Из-под занавеса на авансцену выбрался Искремас.</p>
   <p>— Федя! Что это такое?</p>
   <p>— Задник.</p>
   <p>— А почему он спереди?</p>
   <p>— Так. Чтоб виднее.</p>
   <p>— Бред какой-то! Немедленно повесь его на место!</p>
   <p>И задник сразу оказался в глубине сцены.</p>
   <p>— Товарищ Сердюк, извините меня за накладку, — сказал Искремас и хлопнул в ладоши. — Продолжаем!.. Друзья, у вас неблагополучно с пластикой… Помните, что в те времена люди были сильными и грациозными, как животные!.. Начали!</p>
   <p>И жестокая игра возобновилась. Удары все чаще сыпались на Искремаса, все отчаянней были его попытки вырваться из кольца врагов.</p>
   <p>Напрасно Крыся, ломая руки, кричала:</p>
   <p>— Не чепляйтесь до его! Вин нерозумный, убогий!..</p>
   <p>Куда бы ни кидался Искремас, черные железные клювы мечей настигали, терзали его. И вдруг, остановившись посредине помоста, Искремас разорвал свои путы, сдернул с глаз повязку и огромным прыжком настиг одного из тех, кто так жестоко унижал его.</p>
   <p>Искремас вцепился ему в горло скрюченными пальцами, вместе с ним рухнул на пол, но сразу же вскочил, взмахнул руками, будто крыльями, и захохотал, радуясь победе.</p>
   <p>А у его ног остался лежать мертвый штабс-капитан в своем табачного цвета кителе с золотыми погонами.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>Действие второе</p>
   </title>
   <p>Нет, никто не отдал театр Искремасу в полное его распоряжение В антрепризе господина Пащенко по-прежнему гнездился иллюзионщик.</p>
   <p>Под звуки «Половецких плясок» дама на экране разделась и осталась в купальном костюме. Супруг последовал ее примеру.</p>
   <p>— Рабочий в шахте, крестьянин в поле, а буржуй-кровосос на Черном море! — комментировал в темноте иллюзионщик. — Вот он, его благородие, а с ним и его отродие!..</p>
   <p>Зрителями были предревкома, писарь Охрим и трое бойцов-чоновцев. Товарищ Сердюк глядел на экран, слушал и одобрительно кивал головой. Лоб у него был забинтован — видно, царапнуло белой пулей.</p>
   <p>Из моря вылез отрицательный герой в полосатом купальнике.</p>
   <p>— Полюбуйтесь, товарищи, на заморского франта! Его в Россию прислала Антанта, — объявил иллюзионщик.</p>
   <p>Председатель хохотнул и хлопнул Охрима по коленке.</p>
   <p>— Это хорошо, — похвалил он. — Это в самую точку.</p>
   <p>Полосатый франт увел даму в кусты.</p>
   <p>— Вот какие безобразия творит всемирная буржуазия! — послышался очередной комментарий.</p>
   <p>Дверь антрепризы приоткрылась, и вместе с лучом света внутрь проник Искремас. Садиться он не стал, а скромно прижался к стенке.</p>
   <p>На экране уже бушевали волны, скорбела безутешная мать.</p>
   <p>— Вот так и мы утопим вскоре барона Врангеля в Черном море! — бодро провозгласил иллюзионщик» и лента кончилась.</p>
   <p>— Ну, это ты перегнул, — сказал товарищ Сердюк. — Это все ж таки дите утопло. При чем тут Врангель?.. А в остальном я не против. Работай, агитируй.</p>
   <p>Искремас вопросительно кашлянул. На него оглянулись.</p>
   <p>— Товарищ председатель, — сказал артист и попробовал улыбнуться. — А я к вам со старой просьбой. Нельзя ли мне занять это помещение? Я б его использовал по прямому назначению.</p>
   <p>Искремас не пытался состязаться с иллюзионщиком и говорить стихами: просто ему казалось, что солидные слова «помещение», «назначение» будут понятны и милы председателю. Но артист ошибся и на этот раз.</p>
   <p>— Неверно вы рассуждаете, — обиделся предревкома. — У товарища искусство для сегодняшнего момента. Оно и веселит и против контры гневает.</p>
   <p>Иллюзионщик победно посмотрел на Искремаса и даже подмигнул ему. Вот этого делать не следовало.</p>
   <p>— Да он для любого момента! — трясясь от ярости, закричал артист. — Он при белых…</p>
   <p>Иллюзионщик вжал голову в плечи, а Искремас осекся на полуслове.</p>
   <p>— Шо вы этим хочете сказать? — настороженно спросил председатель.</p>
   <p>— Он сам знает что. А я больше не скажу ни слова.</p>
   <p>— А все ж таки?</p>
   <p>Искремас молчал, Молчал и иллюзионщик. Ответил за них Охрим.</p>
   <p>— Известно что, — весело сказал писарь. — Сотрудничал с белыми.</p>
   <p>— Он тоже сотрудничал! — взвизгнул иллюзионщик.</p>
   <p>— Ты на товарища Искремаса не клепай! — рявкнул Охрим. — Он при белых подпольщиков прятал. Лично меня… А ты им крутил свою шарманку. С контрреволюционным объяснением!</p>
   <p>Иллюзионщик был слабый человек.</p>
   <p>— Под силой угрозы, — залепетал он, топя себя окончательно. — Под страхом… Не имея в виду… Вова, скажи им!..</p>
   <p>— Это верно, он попал в трудную ситуацию, — начал было Искремас. Но Сердюк его не слушал. С обидой и презрением он смотрел на иллюзионщика.</p>
   <p>— Так ты перевертень?.. Филиппов! Гавриш!.. Арестуйте его.</p>
   <p>Два бойца подошли к иллюзионщику. Один похлопал его по карманам, провел ладонями по бокам, ища оружие.</p>
   <p>— Ого! — сказал он озадаченно. — Тут что-то есть.</p>
   <p>— Погляди, — распорядился председатель.</p>
   <p>Иллюзионщика повели в гримерную. Искремасу стало не по себе. Его грызли не то жалость, не то стыд.</p>
   <p>— Собственно, это было чисто словесно. Может быть, он действительно не хотел…</p>
   <p>Боец, обыскивавший иллюзионщика, вышел из гримерной, неся в руках какую-то засаленную матерчатую кишку.</p>
   <p>— Вот, — сказал он и тряхнул. Из кишки полезли царские золотые десятки. — И документов у него полна пазуха — на разные лица…</p>
   <p>Председатель мрачнел все больше и больше.</p>
   <p>— В трибунал его!.. Как спекулянта и контрика.</p>
   <p>Из гримерной на коленях выполз иллюзионщик.</p>
   <p>Спущенные при обыске штаны волочились за ним, словно кандалы. Он дополз до рампы и простер руки к председателю, в зрительный зал…</p>
   <p>По базарной площади носились ошалелые от собственного шума мальчишки. Один крутил ободранную — медные потроха наружу — шарманку, другие гоняли колеса от велосипеда и круглые жестяные коробки из-под пленки. Много радости было и от самой пленки: ее можно было разматывать на бегу трещать ею и, конечно, поджигать. В воздухе плавал вонючий белый дым.</p>
   <p>Искремас стоял в дверях театра и с ужасом смотрел на эту тризну по иллюзионщику. Потом сунул руки в карманы и зашагал через площадь быстро и решительно, как будто его ждало неотложное дело. С соседней улицы доносился вой плакальщиц: кого-то хоронили. Искремас свернул в другую сторону.</p>
   <p>…Крыся накрывала на стол. Вокруг керосиновой лампы вились ночные бабочки.</p>
   <p>Дверь халупы распахнулась, и вошла женщина — рослая, цветущая, сияющая медным румянцем, как самовар.</p>
   <p>— Здравствуйте вам, — робко сказала она Крысе. Из-за ее спины показался пьяненький Искремас.</p>
   <p>— Крыся, познакомься с моей знакомой. И прости меня за плеоназм… Это очень милая и добрая женщина…</p>
   <p>Он поставил на стол бутылку самогона. Женщина застенчиво хихикнула. Искремас погрозил Крысе пальцем:</p>
   <p>— Не смотри на меня так… Ну, пьяный… Ну, скотина.</p>
   <p>Женщина опять хихикнула, а он печально улыбнулся Крысе.</p>
   <p>— Не надо, чтоб ты это видела… Дай нам, детка, что-нибудь поесть — а сама уйди к соседям.</p>
   <p>Крыся молча подвинула к нему чугунок с кашей и отошла к печке.</p>
   <p>Решившись, женщина присела на скамью.</p>
   <p>— Чего же нам не хватает? — вслух размышлял Искремас. — Огурца! Классическая триада: актер, водка и соленый огурец… Крысечка, есть у нас огурцы?</p>
   <p>— Есть, — сказала Крыся, схватила с печки ухват и стукнула Искремаса по макушке.</p>
   <p>— Что?.. Зачем?!</p>
   <p>Крыся стукнула его еще раз. Окончательно застеснявшись, гостья встала и попятилась к дверям. Уже из-за порога она попрощалась:</p>
   <p>— Бывайте здоровы.</p>
   <p>— Зачем ты меня бьешь? — сказал Искремас. — Ты жестокая девочка, я это понял еще тогда… — Он подпер кулаками свои небритые щеки. — Как это ужасно!.. Я погубил человека. Понимаю — революция сурова, она не терпит грязи, а он был грязный человек… И все-таки это ужасно.</p>
   <p>— Та вы его не за революцию сгубили, — беспощадно сказала Крыся. — Вы с им той амбар не поделили… Скильки места на Земле — а вам двоим тесно было!..</p>
   <p>— Правильно, — кивнул Искремас. — Правильно, добивай меня. Ну что я сделал за свою жизнь?.. Шумел, обещал — я талантливый, я потрясу мир… А если взять и заглянуть самому себе в глаза? Почему ничего не получается?.. Да… Гений и злодейство — две вещи несовместные.</p>
   <p>Он побрел к окну и взял с подоконника альбомы с рецензиями.</p>
   <p>— К черту… К черту… И хулу, и хвалу.</p>
   <p>Хулу Искремас решительно бросил в печку, а тощенький альбом с лавровым венком повертел в руках и положил обратно на подоконник.</p>
   <p>Крыся смотрела на него с ненавистью и болью.</p>
   <p>— Вы хочете, чтоб я вас пожалела… А много вы меня жалеете? — закричала она. — Живу при вам замисть собачонки… Вы ж не видите кругом, вы слепый, як крот!.. Ну и оставайтесь сами. Водите сюды ту страхолюду… А я не можу. Я уйду куда-нибудь.</p>
   <p>— Правильно, — опять согласился Искремас. Он глядел на керосиновую лампу. По бумажному абажуру ползла ночная бабочка. — Эта бабочка похожа на рыжие усы, — сказал вдруг артист. Он взял бабочку, на секунду приложил к верхней губе, а потом отпустил. — Все правильно, Крыся. Кроме одного… Уйду я. А ты останешься здесь. Это все будет твое…</p>
   <p>Он встал, забрал со стола бутылку и шаткими ногами пошел к двери.</p>
   <empty-line/>
   <p>…Было воскресенье, базарный день. Предревкома с писарем. Охримом пришли, по обыкновению, поглядеть, как идет торговля, не нарушаются ли советские порядки.</p>
   <p>Торговцы и покупатели уважительно здоровались с начальством. Те отвечали, но рассеянно, потому что говорили между собой о важных делах.</p>
   <p>— Да… Остались мы вовсе без культуры, — вздыхал Сердюк, глядя на заколоченную досками дверь театра. — Найти бы мастера, карусель наладить…</p>
   <p>Охрим неприязненно покосился на председателя, но ничего не ответил.</p>
   <p>Краснощекий мясник, мимо которого они проходили, воткнул свою секиру в колоду и поздоровался:</p>
   <p>— Доброго здоровьичка, товарищ Сердюк!</p>
   <p>Кивнув в ответ, Сердюк продолжал свой разговор с Охримом:</p>
   <p>— Но это дело десятое… А нетерпящая наша задача — с бандой надо кончать.</p>
   <p>— Это я давно слышу, — с некоторой досадой сказал писарь. — Только где она, та банда?</p>
   <p>Сердюк пожевал губами, прежде чем ответить.</p>
   <p>— Сдается мне, что мы не там шукали… Мы все гадаем, откуда она прилетает, а может, она ниоткуда не прилетает… Может, эта банда своя, городская.</p>
   <p>Охрим даже рассмеялся:</p>
   <p>— Тю на вас!.. Тут и людей таких нема. Для банды нужны рубаки!</p>
   <p>— О! Сам городской голова, а с ним пан писарь! — приветствовал проходящих старичок провизор с крыльца своей аптеки.</p>
   <p>Сердюк без улыбки кивнул, ему и повернулся к Охриму:</p>
   <p>— Много ты знаешь… Може, этот престарелый — он тоже в банде.</p>
   <p>— Если у вас такие думки, — медленно сказал Охрим. — Так чего ждать?.. Подозрительных всех под замок. Накормим их селедкой, а водички не дадим. Враз дознаемся, кто у нас бандиты!</p>
   <p>— Ой, Охриме, Охриме, — вздохнул председатель. — При такой методе мы и окажемся главные бандиты — ты да я.</p>
   <p>— Я, может, и окажусь, — усмехнулся Охрим. — Но вы никогда. Вы ведь у нас святой человек.</p>
   <p>Председатель не улыбнулся в ответ.</p>
   <p>— Ты, говорят, тоже святой. В монастырь чего-то ходишь. Это зачем?</p>
   <p>— А, брешут люди, — отмахнулся Охрим.</p>
   <empty-line/>
   <p>Из города в монастырь редко кто ходил, ездил. Даже колея на дороге заросла травой.</p>
   <p>Охрим неторопливо вошел в монастырские ворота. Вошел и остановился, услышав писклявые голоса. Нахмурившись, писарь отправился посмотреть, кто шумит.</p>
   <p>Прямо против ворот стояла церковь — вернее, полцеркви, потому что передней стенки не было, все высадило еще в восемнадцатом году, когда по монастырю палили из пушек не то белые, не то красные.</p>
   <p>Обогнув эту церковь, Охрим увидел, что на монастырском дворе среди почетных могил копошатся ребятишки. На плоской, черного мрамора могильной плите лежал человек. В руках его, скрещенных на груди, торчала свечка.</p>
   <p>— Со святыми упокой!.. Со святыми упокой! — хором кричали окружившие могилу мальчишки и подпрыгивали в такт.</p>
   <p>А две девочки стояли в сторонке и плакали.</p>
   <p>— Это грех! Я мамке скажу! — всхлипывала одна. — Вас о тюрьму посадят!..</p>
   <p>— Вы что творите? — спросил Охрим грозно.</p>
   <p>Панихида оборвалась, а девочки затараторили, объясняя:</p>
   <p>— Они его хоронить будут, а он живой!.. Только пьяный!..</p>
   <p>Теперь Охрим разглядел, что в руках у покойника не свечка, а обглоданный кукурузный початок. Узнал он и самого покойника — это был Искремас. Артист тихо лежал на холодном черном мраморе — только похрапывал.</p>
   <p>— Геть отсюда, враженята! — закричал Охрим страшным голосом и сделал вид, что расстегивает ремень. Ребятишки прыснули кто куда. Некоторое время писарь с жалостью смотрел на втянутые небритые щеки Искремаса, на его изжеванный бродячей жизнью костюмишко. Потом присел на край могильной плиты и тряхнул спящего за плечо:</p>
   <p>— Владимир Павлович! Владимир Павлович!</p>
   <p>— Дети, дайте мне спать… Идите в школу, — пробормотал артист, не открывая глаз.</p>
   <p>— Побудка! — сказал Охрим, взял Искремаса за плечи и посадил рядом с собой. Искремас тяжело, как Вий, поднял веки, но не удивился и не обрадовался.</p>
   <p>— Охрим, — сообщил он равнодушно, — мне надо опохмелиться. У вас нет?</p>
   <p>Писарь поглядел на его трясущиеся от пьяного озноба руки и жестко сказал:</p>
   <p>— Найдем. Вставайте.</p>
   <p>…За воротами монастыря был родник. Заботливые монахи когда-то загнали его в железную трубу: день и ночь из этой трубы без пользы лилась студеная вода. Теперь она наконец пригодилась. Держа Искремаса за шиворот, Охрим совал его голову под ледяную струю.</p>
   <p>— Как вам не сты… Это бесчелове… — выкрикивал Искремас, захлебываясь.</p>
   <p>А Охрим объяснял ему:</p>
   <p>— У вас такая великая профессия… Сколько ж можно переживать, сколько можно водку пить?..</p>
   <p>…Охрим и Искремас сидели на церковном крыльце и грелись под солнышком.</p>
   <p>— Я ведь к вам сердцем прилип, — хмуро говорил Охрим. — Я ж для вас стараюсь!</p>
   <p>— Интересно, как там Крыся живет? — спросил вдруг Искремас.</p>
   <p>— Живет, — передернул плечами Охрим. — Что ей сделается? Вы лучше мне скажите: неужели у вас к театру даже охоты не осталось?</p>
   <p>— Охота есть, — вяло сказал Искремас. — Сил нет… И возможностей нету… Ну, я, ну, вы — что мы можем вдвоем?</p>
   <p>— Театр нам отдадут с милой душой. Мне только слово сказать…</p>
   <p>— Нет! — решительно мотнул головой артист. — В этот проклятый амбар я не вернусь.</p>
   <p>Охрим разозлился:</p>
   <p>— Я ж говорю — нет у вас охоты!.. А знаете, как в старину на Туретчине было? Если есть, скажем, оружейник хороший или коваль, а ковать не хочет, занимается бездельем — ему напрочь руку рубят!.. Чтоб не позорил свой талант.</p>
   <p>Искремас не слушал — думал о чем-то, сощурясь, тиская в кулаке небритый подбородок. Потом встал и отошел, пятясь, от крыльца.</p>
   <p>— Вот где надо бы ставить «Жанну», — печально сказал он.</p>
   <p>— Где? — не понял писарь.</p>
   <p>— Прямо здесь. Глядите, Охрим! Эта церковь без передней стенки — это же великолепная сцена!.. В притворах и в ризнице поместить реквизит, сделать гримерную… А публика здесь, во дворе… А? Как вам?</p>
   <p>— Да нет, — досадливо сморщился Охрим. — Тут нельзя. Это место плохое.</p>
   <p>Сопротивление Охрима только придало Искремасу энергии.</p>
   <p>— Что вы! Это прекрасное место! — закричал он. — Вы ничего не понимаете… Тут все работает на эпоху — черная колокольня, развалины… А пол в церкви! Мечи и шпоры будут звенеть по каменным плитам!..</p>
   <p>Он схватил писаря за плечи и пристально посмотрел ему в глаза.</p>
   <p>— Охрим! Если вы не понимаете, какой спектакль здесь можно поставить, — значит, никогда вам не стать артистом. Никогда!</p>
   <p>Охрим молча смотрел в землю. Он усмехнулся каким-то своим мыслям и покачал головой:</p>
   <p>— Интересно… Добре, давайте ставить здесь.</p>
   <empty-line/>
   <p>У ворот монастыря была приклеена афиша:</p>
   <p>«СЕГОДНЯ РЕВОЛЮЦИОННЫЙ</p>
   <p>ТЕАТР-ЭКСПЕРИМЕНТ ПОКАЖЕТ</p>
   <p>ТРАГЕДИЮ-КАРНАВАЛ</p>
   <p>«БЕССМЕРТИЕ ЖАННЫ Д’АРК».</p>
   <p>ТЕКСТ И ПОСТАНОВКА</p>
   <p>ВЛАДИМИРА ИСКРЕМАСА».</p>
   <p>Разрушенную церковь Искремас превратил, как и собирался, в портал сцены. А на дворе были расставлены скамейки для публики.</p>
   <p>Посреди сцены высилась странная трехъярусная конструкция. Пандусы, расходясь веером, соединяли все три яруса — чтобы актеры могли работать на любом этаже декорации.</p>
   <p>Искремас и его артисты еще подбивали, подтесывали доски этого сооружения.</p>
   <p>Все артисты были очень молоды — не старше семнадцати лет. Они смотрели на Искремаса со страхом и восторгом.</p>
   <p>— Мы начнем с деревенского карнавала… С праздника! — объяснял он с полным ртом гвоздей. — Война, страдания, смерть — все это будет потом. А пока — радость, радость без границ!</p>
   <p>И вдруг Искремас увидел, что на скамейку прямо против сцены усаживаются первые зрители: Крыся и с нею двое хлопцев, одинаково тщедушных и лопоухих.</p>
   <p>— Кого я вижу! — обрадовался Искремас. — Пришла поглядеть?</p>
   <p>— А чего мне тут глядеть, — дерзко сказала Крыся. — Вы до мене не касайтесь. У нас теперь дорожки разные.</p>
   <p>Искремас усмехнулся:</p>
   <p>— Вот даже как? И как же ты собираешься жить без меня?</p>
   <p>— Да уж не пропаду. Замуж пийду. За хорошего человека.</p>
   <p>— Кто тебя возьмет? — возмутился Искремас.</p>
   <p>— А хоть кто, — сказала Крыся, таинственно улыбнувшись, и оглянулась на своих задрипанных кавалеров. — Захочу — Юрко, захочу — Иван.</p>
   <p>Хлопчики смущенно потупились.</p>
   <p>— Глупости! — крикнул Искремас. — Марш на сцену!.. И эти двое — тоже!..</p>
   <p>…Репетиция была в разгаре — последняя репетиция перед спектаклем. Уже висел занавес, а из-за него доносился гул: публика рассаживалась на скамейках. Маленький оркестрик из трех музыкантов играл под сурдинку тихо-тихо — чтобы только задать актерам ритм.</p>
   <p>Искремас вел по своей ступенчатой декорации пестрый хоровод уже загримированных и одетых актеров. Лицо его сияло. Сегодня все получалось, все обещало удачу, и Искремас был по-настоящему счастлив.</p>
   <p>— Веселее! Веселее! — командовал он шепотом. — Но только т-ш-ш!.. Тихо… Это же репетиция!..</p>
   <p>— Охрим! — позвали из глубины сцены. Возле трона сто-ял человек — однорукий, с пустым рукавом, заправленным под поясок.</p>
   <p>Писарь подошел и недовольно спросил:</p>
   <p>— Ты зачем здесь?</p>
   <p>— Надо. Тебе на уме вытребеньки, а в городе новость… Анощенку заарестовали!</p>
   <p>— Брешешь! Я бы первый знал — от Сердюка!</p>
   <p>— А если он тебе с умыслом не сказал? А если за Анощенкой тебя возьмут?</p>
   <p>Охрим сдвинул брови, вспоминая и прикидывая.</p>
   <p>— Може, и так…</p>
   <p>Он еще помолчал, потом содрал с лица приклеенные усы и бородку.</p>
   <p>— Он думает, я у него в ладошке… А знаешь, как мой дядя медведя поймал? Он медведя держит, а медведь — его.</p>
   <p>Искремас уже возился у занавеса, расправляя тяжелые складки. Эта работа была приятна ему; он понюхал мягкую пыльную ткань и даже, зажмурившись от удовольствия, словно котенок, потерся о занавес щекой. Потом заглянул в дырочку.</p>
   <p>Публика понемногу заполняла места на скамейках. В первом ряду разместилось городское начальство во главе с товарищем Сердюком. А у их ног, прямо на земле, по-турецки сидели ребятишки.</p>
   <p>Артист улыбнулся сам себе, отошел от занавеса и направился в ризницу, где теперь была гримерная.</p>
   <p>Там перед печкой стоял на коленях Охрим и бросал в топку все, что попадало под руку, — стружки, разломанную табуретку, какие-то тряпки. Искремас удивился:</p>
   <p>— Что это вы?</p>
   <p>— Так. Озяб.</p>
   <p>— А почему не в гриме?</p>
   <p>— Успеется, — буркнул Охрим. — Эх, паскудство… Хочешь делать, что нравится, — так не дают!.. Хочешь жить, как хочется, — тоже не дают!</p>
   <p>— Кто кому? — не понял Искремас.</p>
   <p>— А!.. Никто никому.</p>
   <empty-line/>
   <p>Из церковной трубы лез в небо густой черный дым. Этот дым хорошо было видно из местечка.</p>
   <p>…Увидев знакомый сигнал, мясник воткнул в колоду свою секиру и достал из-под прилавка обрез.</p>
   <p>…Старичок-аптекарь открыл дверцу высоких столовых часов. Там стояла винтовка-драгунка. Аптекарь сунул ее под халат и выбежал на улицу.</p>
   <empty-line/>
   <p>Охрим по-прежнему топил печку.</p>
   <p>— Тьфу, тьфу, не сглазить, — радостно говорил Искремас, — но ведь спектакль действительно хорош. Отличный спектакль!</p>
   <p>Он тоже стал подкидывать в топку щепочки.</p>
   <p>— Удивительно приятное занятие — кормить огонь, — пробормотал он. — А товарищу Сердюку мы нос утрем!</p>
   <p>— Утрем, — подтвердил Охрим.</p>
   <p>Из собачьей конуры двое мужиков вытащили пулемет «кольт» — поджарый, на тонких паучьих ножках.</p>
   <p>…Возле своей хаты рыжебородый мужик поспешно садился на лошадь. За плечом у него торчала двустволка.</p>
   <p>…Вскачь неслась по немощеной улице телега. На ней сидели три молодых парня, и у каждого было по винтовке.</p>
   <p>…Со всех сторон торопились к монастырю всадники и повозки.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Пора начинать! — сказал Искремас, поднявшись от печки и отряхивая с коленок пыль. — Охрим, быстренько одевайтесь!</p>
   <p>— Погодите, — ответил писарь. — Народу больше соберем. — Он вежливо, но твердо взял Искремаса за локоть. — Владимир Павлович! Ответьте мне как хорошему другу на один вопрос. Что вам такого золотого дала красная власть?</p>
   <p>Искремас оторопело поглядел на Охрима, не понимая, шутит он или нет. На всякий случай артист ответил всерьез:</p>
   <p>— Все дала. Это моя власть.</p>
   <p>— А по-моему, не ваша.</p>
   <p>— Ну, знаете, Охрим!.. Если бы я сам не видел, как вы дрались против белых, я бы подумал…</p>
   <p>Охрим не дал ему договорить:</p>
   <p>— Да что вы заладили — красные, белые… Есть и другие цвета. Зеленый, например. Про зеленых слыхали?</p>
   <p>— Ну конечно. Это бандиты.</p>
   <p>— Это те, кто против белых и против красных. Против буржуев и против комиссаров!.. При зеленой власти всем будет воля — и вам тоже. Пожалуйста — играйте, ставьте что хотите!</p>
   <p>Рука Охрима жестко держала локоть Искремаса. Со сцены доносился непонятный шум. Артисту становилось все больше не по себе.</p>
   <p>— Ну, поскольку это спор теоретический, — сказал он медленно, — я могу ответить: зеленых я знаю, они обыкновенные бандиты… И, стало быть, искусство при них тоже будет бандитское… А теперь отпустите мою руку.</p>
   <p>Он попробовал выдернуть локоть, но безуспешно. В гримерную заглянул однорукий.</p>
   <p>— Батько, — сказал он Охриму, — люди пришли.</p>
   <p>Отпустив Искремаса, Охрим быстрым шагом вышел из гримерной. Искремас кинулся за ним — и оторопел. Сцена была заполнена вооруженными людьми. Кто был с винтовкой, кто с дробовиком, кто с обрезом.</p>
   <p>Артисты — в кольчугах, с копьями и мечами — испуганно жались к стенке. Крыся, в белом платье Жанны д’Арк, двинулась было к Искремасу, но ее отогнали.</p>
   <p>— А этих куда девать? — спросил однорукий.</p>
   <p>— Запри их в ризницу. — И Охрим повернулся к Искремасу: — Владимир Павлович, не будет сегодня спектакля. То есть будет, но другой, для вас неподходящий… Тут собралась вся красная головка. И так получилось, что надо с ними кончать.</p>
   <p>Еще дюжина бандитов появилась из задней двери. Они выволокли к рампе пулемет «Кольт».</p>
   <p>— Хоронитесь куда-нибудь, — приказал Искремасу Охрим. — А то ведь пришибут в суматохе… Хлопчики, пулемет становьте повыше. И кто с гранатами — подходи сюда!</p>
   <p>— Не смейте! — закричал Искремас. — Тут дети, женщины!</p>
   <p>— Тьфу ты, пропасть, — ругнулся Охрим. — Говорят вам, геть отсюда! Тикайте!.. Петро, тяни ту веревку, подымай занавес.</p>
   <p>Занавес толчками полез наверх.</p>
   <p>Зрители ахнули, увидев наставленные на них винтовки и обрезы. Дико закричали бабы. Кто-то захлопал было — подумал, что началось представление, — но тут же осекся.</p>
   <p>— Браты! Други! Пришел час свободы! — звучным голосом сказал Охрим. — Кто встанет с места, тому пулю в лоб!.. Сердюк, бросай оружие!</p>
   <p>Сжимая окостенелые пальцы, Искремас стоял у кулис. Его триумф, его праздник снова обернулся позором и несчастьем. И вдруг артиста осенило.</p>
   <p>Схватив плотницкий топор, он стал рубить веревки, державшие занавес.</p>
   <p>— Товарищи! — кричал он прерывающимся голосом. — Не бойтесь их. Не бойтесь!.. Нас больше!..</p>
   <p>Последний удар топора — и тяжелый занавес рухнул вниз, а Искремас, подхваченный веревочной петлей, взлетел высоко над сценой.</p>
   <p>Занавес накрыл собою пулемет, столпившихся на сцене людей и декорацию.</p>
   <p>Под тяжелым пологом заметались бандиты. Вся эта бесформенная груда вздрагивала и хрипела, словно издыхающее чудище. Трещали, ломаясь, деревянные ребра, ослепший пулемет выплюнул огненную очередь и подавился.</p>
   <p>В одном месте крепкая ткань затрещала, пропоротая ножом. Из дыры в занавесе показался Охрим. В руке у нет был наган.</p>
   <p>— На ж тебе, черная душа! — выдохнул он.</p>
   <p>Ударил выстрел, и Искремас полетел вниз на взбугрившийся холмом занавес.</p>
   <p>Он скатился по этому холму к самой рампе, прижал скрюченные пальцы к груди, а когда откинул руку — на белой рубашке против сердца расползлось красное пятно.</p>
   <p>Председатель ревкома нашел Охрима мушкой маузера, выстрелил два раза, и писарь, дернувшись, затих.</p>
   <p>— Сдавайтесь, злыдни! — заорал Сердюк во всю глотку и кинулся на сцену. За ним побежали бойцы-чоновцы и те из зрителей, что были посмелее.</p>
   <p>Захлопали выстрелы, но, собственно, бой был уже выигран. Бандитов вытаскивали из-под занавеса, словно раков, запутавшихся в неводе.</p>
   <p>А в стороне билась, кричала над телом Искремаса Крыся.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>Эпилог</p>
   </title>
   <p>Мертвый Искремас лежал в ризнице на покрытом красным сукном столе. Рядом сидела застывшая от горя Крыся. Из-за окна доносились стук молотка, жиканье рубанка: это делали гроб для Искремаса.</p>
   <p>Тут же поблизости, возле пожарной помпы, умывались кавалеристы. Голые до пояса, здоровенные, они смеялись, плескали друг на друга водой, фыркали, как их лошади. А в струе, бившей из помпы, дрожали маленькие радуги — будто на картинах покойного маляра.</p>
   <p>Стругая гробовую доску, боец-чоновец рассказывал собравшимся вокруг слушателям:</p>
   <p>— Тогда он как скажет им словами: умрите, гады! И вся банда полегла, будто шашкой порубанные… А наши воодушевились свыше всякой меры, полезли один на десятерых. Но у них от его голоса уже и дух вон, трясение в жилах — бери голой рукой, как бабу!.. Вот какой был артист!</p>
   <p>Через окно Крыся слышала этот рассказ. Девушка заплакала сперва тихонько, потом громче, громче, потом стала биться головой о край стола. В безнадежном отчаянье она выкрикивала снова и снова:</p>
   <p>— Я не буду жить!.. Я не буду больше жить!..</p>
   <p>Вдруг Искремас зашевелился и приподнялся на локте.</p>
   <p>— Крыся, — сказал он тихо и жалобно. — Перестань… Ну, перестань, я не могу этого слышать!..</p>
   <p>Девушка задохнулась криком и рухнула на пол как подкошенная. Искремас слез со стола, взял Крысю на руки и стал осторожно дуть ей в лицо. Девушка открыла глаза, но тут же в ужасе снова закрыла.</p>
   <p>— Крыся! — уже раздраженно сказал Искремас. — Не дури!</p>
   <p>— Вы немертвый?</p>
   <p>— Но ты поверила.</p>
   <p>— Так вас не вбили?</p>
   <p>— Но все поверили!</p>
   <p>— А это? — тронула она красное пятно на его рубашке.</p>
   <p>— Вишня, — вздохнул Искремас. — Раздавленная вишня.</p>
   <p>Но Крыся все равно не могла понять.</p>
   <p>— Вы ж были весь холодный!</p>
   <p>— Да, правда, — сказал артист с некоторым даже удивлением. — Я представил себе, что я мертв. Я так ярко представил себе… — Он не стал досказывать, а схватил Крысю за руку. — Крыся! Какой это был день!.. Спектакль-то получился! Все, о чем я мечтал, — зрители на сцене, жизнь врывается в действие. И такая блистательная смерть под занавес!..</p>
   <p>В этот момент за дверью раздались громкие мужские шаги.</p>
   <p>В панике Искремас взобрался на свой смертный одр, вытянулся и закрыл глаза.</p>
   <p>В комнату вошел председатель ревкома.</p>
   <p>Товарищ Сердюк подошел к Крысе, неуклюжей ласковой рукой погладил ее по волосам.</p>
   <p>— Эх, дивчинка, дивчинка… Плохие дела, — покачал головой председатель. — Мало, мало я его уважал… А не погибни он, лежать бы нам штабелем, с голыми пятками. Вот действительный факт, что искусство может творить чудо. — Он грустно посмотрел на Крысю и добавил: — Замечательный был артист! И мы его будем хоронить с почестью.</p>
   <p>Он опять вздохнул, опять погладил девушку по голове и вышел.</p>
   <p>— Крыся! — застонал Искремас, как только за Сердюком затворилась дверь. — Я не имею права жить! Своим жалким воскресением я краду у людей чудо. Почему я не умер тогда?.. Теперь я стану посмешищем… Ожил! Анекдот! — Он даже зажмурился от стыда. — Слушай, Крыся, убей меня! Стреляй сюда, тут обозначено… — И он показал на красное пятно против сердца.</p>
   <p>Крысе стало страшно: она подумала, что Искремас сошел с ума.</p>
   <p>— Нет, — горько сказал Искремас. — Ты не понимаешь… Я бы сам убил себя, но…</p>
   <p>Секунду он помолчал, потом сказал будничным голосом:</p>
   <p>— Выход один. Я уеду в другой город, переменю фамилию… Исчезну навсегда.</p>
   <p>Крыся поняла только одно.</p>
   <p>— А меня с собой не возьмете?</p>
   <p>Артист поглядел на ее жалкое личико, на сразу покривившийся рот, обнял и поцеловал в лоб.</p>
   <empty-line/>
   <p>Было утро. Тяжелый белесый туман стлался по земле. В лощинах он лежал плотно, как снег, на полях таял, клубясь; а холмики и курганы возвышались над ним, словно горные вершины над облаками.</p>
   <p>Бричка с халабудой, как улитка, вползала на пригорок. Вместо Пегаса в оглоблях была рыжая кляча. На козлах сидел Искремас. Крыся дремала в халабуде.</p>
   <p>Наверху кляча остановилась перевести дух. Искремас глядел на белый, в зеленых окнах мир, который остался внизу.</p>
   <p>— Посмотри, как красиво, — печально сказал Искремас. — Крыся, ты спишь?</p>
   <p>Из халабуды показалась заспанная Крыся.</p>
   <p>— Владимир Павлович, а куда мы едем?</p>
   <p>— Как это «куда»? Что за глупый вопрос! — Он пожевал губами, подумал. — А в самом деле — куда? Гм… Не знаю… Но это все ерунда! Мир так велик, неужели в нем не найдется места для художника?</p>
   <p>Искремас поцокал на лошадь языком — и бричка медленно тронулась в путь.</p>
   <empty-line/>
   <p>…Теперь дорога тянулась по высокому берегу над речкой. Под белой пеленой тумана воды не было видно.</p>
   <p>— Молочные реки, кисельные берега, — сказал Искремас. — Крыся, вставай! Привал комедиантов.</p>
   <p>Крыся вылезла из халабуды.</p>
   <p>— Я скупаюсь? — сказала она, оглядевшись.</p>
   <p>— Купайся. Только смотри, детка, не простудись.</p>
   <p>— Детка! — закричала Крыся с неожиданной яростью. — Ще хоть раз скажете на меня «детка», то я уйду!.. Уйду совсем!</p>
   <p>— Дет… Крыся, что с тобой? Ты не выспалась?</p>
   <p>— Ну шо вы за человек, — горестно сказала Крыся. — Я ж по вас сохну, я без вас жить не можу, а вы — детка, детка!..</p>
   <p>Крыся тихо заплакала и, цепляясь за кусты, спустилась к реке.</p>
   <p>В полной растерянности Искремас слез с козел.</p>
   <p>— Крыся, милая… Зачем же так?.. Ты очень красивая, я тебя очень люблю. — Обычное красноречие изменило Искремасу. — Но я только испорчу твою жизнь… Сделаю ее такой же бестолковой, как моя!.. Ты молодая, у тебя своя дорога…</p>
   <p>— Вы меня гоните?</p>
   <p>— Да нет же! — замахал руками Искремас. — Ты мне нужна! Как хлеб.</p>
   <p>— А може, у нас еще все будет… — донеслось от воды, скрытой туманом.</p>
   <p>— Конечно! Непременно! Обязательно! — заверил девушку Искремас. Он сел на обочину, на всякий случай спиной к реке.</p>
   <p>— Заяц пиво варит, — донеслось до Искремаса из белой гущи.</p>
   <p>— Что?</p>
   <p>— Когда такий туман, люди кажут: заяц пиво варит, — объяснила невидимая Крыся.</p>
   <p>Артист долго сидел молча, обхватив руками колени, разглядывая дрожащее над полями слоистое марево. Потом заговорил — громко, чтобы слышала Крыся, но все-таки больше для себя:</p>
   <p>— Если подумать, мой спектакль был не так уж и хорош… А мой позор не так уж и велик… Может быть, сегодня кончилось мое детство?.. Я думаю о будущем, но думаю не так, как прежде. Без детских страхов, без головокружительных надежд. А все, что было раньше, — стыдное, жалкое, страшное — это ведь все перемелется… Знаешь, как делают бумагу? В мельницу бросают ветошь, грязные тряпки, всякие обрывки — и выходят чистые белые листы… Садись и пиши!</p>
   <p>По крутому склону к Искремасу поднялась Крыся. Платьице на ней было мокрое, девушка зябко ежилась. Искремас накинул ей на острые плечи свой пиджак и сел на козлы. Крыся пристроилась рядом.</p>
   <p>Бричка с халабудой, скрипя, покатилась по дороге и уехала в белый туман.</p>
  </section>
 </body>
</FictionBook>
