Знаю, может показаться, что вы уже слышали эту историю раньше, но это не так. Некоторые считают, что она началась с добродетельной девственницы, юной честной и искренней девушки, которая получила под дых от жестокой судьбы и вынуждена была спать в золе, пока ее высоконравственные домашние проживали жизнь, предназначавшуюся ей. Чушь.

Это не волшебная сказка. Настоящая история началась даже не с меня, она началась с принца. Сказки рисуют его безликим и безымянным, бесстрастной картонной фигурой, воплощением всего, что должна хотеть хорошая девушка. Ничто из этого и близко не похоже на правду.

Его нарекли Адрианом Джустом, но, после того как ведьма Гаэтана одарила его двусторонним благословением в день имянаречения, никто не звал его иначе, как Очаровательный.

— Очарование, — прошептала она на языке Древних, языке проклятий и магии. Благословение упало с ее губ с каплями крови, поскольку язык Древних остер, как битое стекло, для нежных ртов смертных. — Пусть он будет очарователен. Пусть каждый взгляд находит его лицо и формы совершенными. Пусть каждый мужчина уважает его, а каждая женщина — вожделеет. Пусть всякий, кто ему встретится, любит его и стремится угождать.

Старый король улыбнулся. Кто не желал бы такого подарка своему ребёнку? Только придворная колдунья Райзинда поняла значение благословения Гаэтаны. Она побледнела от смятения и ужаса.

— Сестра, — прошептала Райзинда, — что ты наделала?

— Благословение, — ответила Гаэтана беспечным голосом и вытерла губы перчаткой.

— Скорее проклятье! Ты одарила мальчика уважением, которое ему не нужно будет зарабатывать, желанием, которое он никогда не научится ценить, и любовью, которая никогда не потребует от него взаимности. Он станет тираном!

— Ты чересчур беспокоишься, Райзинда.

Гаэтана сняла окровавленные перчатки, чтобы положить ладонь на лоб маленького принца. Ее руки были тонки и прекрасны, вот только на месте мизинца левой руки торчал обрубок.

— Ты же пожелала ему мудрости. Неужели не веришь, что он ею воспользуется?

Мы так никогда и не узнали, умерила ли подаренная Райзиндой мудрость гордыню принца. Ни один мужчина, ни одна женщина, которые встречали его, не могли ему перечить. Ни один из тех, кто слышал его голос, не мог удержаться от любви к нему. Он достиг зрелого возраста, но оставался мальчишкой. Кутил, распутничал и развлекался как мог.

И мы любили его за это. Мы любили его за состояние, потраченное на лошадей и собак. Любили за девственниц, которых он совратил, и за шлюх, которым раздаривал драгоценности из королевской казны. За соглашения, которые он заключал, стоило ему только попросить иностранных монархов пойти навстречу. За войны, которые он выигрывал, лишь выйдя на поле боя, ведь никто не поднял бы на него меч.

Очаровательный принц был нашим талисманом. Несмотря на сибаритство венценосного отпрыска, его колдовской дар привел наше королевство к величию. Мир простирался по земле, как теплое одеяло зимой. Богатство текло к нам, точно река к морю. Рыбаки и извозчики становились торговцами. Торговцы — принцами.

Вам может показаться лицемерием жаловаться на проклятие, в то время как мой отец из тех торговцев, что сколотили состояние благодаря его покровительству. Это на прибыль от соглашений принца мы купили роскошный особняк на Дворцовой площади, всего в миле от королевской резиденции. Это на прибыль от проклятия принца приобрели женственные платья из шелка и атласа, которые я никогда не носила, и оплатили маленькую армию ученых докторов, которые впустую пытались спасти жизнь моей матери.

Деньги, как и чары принца, могли изменить лишь внешнюю сторону жизни, но не ее суть. Деньги не могли сделать из дочери извозчика леди. Деньги не могли спасти жизнь умирающей жене торговца.

В то лето, когда моя мать умерла, мне было девятнадцать лет, а принцу — двадцать четыре. Страшась власти его проклятия, мать запрещала мне смотреть на него, когда он проезжал мимо нашего дома по пути в город. Но тем летом она была прикована к постели, а все мои друзья только и говорили что о принце.

Даже в девятнадцать я много знала про волшебство. Я думала, что достаточно сильна, чтобы устоять против простого благословения. Я была своевольна и ослушалась матери.

Однажды я присоединилась к толпе на Дворцовой площади, чтобы приветственно махать проезжающему мимо принцу. Я почувствовала мощь его очарования даже до его появления. Воздух вокруг вдруг стал плотным и влажным, с каждым вдохом предвкушение горячило мою кровь. Чары прошлись по моей коже, как склизкое прикосновение, словно пиявки присосались к запястьям, словно змея скользнула по ноге. Тогда я поняла, что столкнулась с силой, превышавшей мою способность сопротивляться. Но было слишком поздно.

Его свита вывернула из-за угла, и я увидела его. Позолоченный солнцем и прекрасный, он восседал на белом жеребце и зажег во мне такой огонь, какого я прежде не знала. Это чувство не было невинным, как греза или девичьи вздохи. Это было вожделение, неотвратимое и всепоглощающее. Кожу покалывало от жажды ощутить его руки на моем теле. Мое девственное лоно наполнилось влагой и жаром желания.

Его глаза встретились с моими, когда он оглядывал толпу — или мне так показалось в том лихорадочном состоянии. Не могу сказать, какого цвета они были, но помню, подумала, что более прекрасных глаз еще не видела. Я всецело любила его, больше, чем какая-либо женщина когда-либо кого-либо. Каждая девушка в толпе чувствовала то же самое.

Мои сила воли и достоинство растворились в страстной мечте заполучить его. Я разделась бы донага и умоляла бы его оттрахать меня на грязной мостовой, если бы только он снова на меня взглянул. Я согласилась бы на любой разврат ради его благословенного проникновения.

Глядя на совершенство принца, я как никогда ощущала собственную невзрачность. Впервые я застыдилась своих вьющихся рыжих волос и ярких веснушек, усыпавших мою кожу. Я сокрушалась о своем тощем девичьем теле и о врожденном искривлении правой ноги, отчего я слегка хромала. Совершенный мужчина заслуживал совершенной женщины, а совершенство было недостижимо для такой, как я.

Он улыбался и бросал в толпу деньги, проезжая мимо, не обращая внимания на пытки, которые я испытывала. На блестящих серебряных монетах был выбит его портрет, такой точный, что девушки носили их на лентах вокруг шеи, чтобы держать Очаровательного поближе к сердцу.

Монеты падали на мостовую с металлическим звуком поломанных колокольчиков, но никто в толпе даже не посмотрел на богатство под ногами. Никто не в силах был отвести глаза от нашего возлюбленного принца. Сила его проклятия перевешивала даже природную жадность.

Задыхаясь, лихорадочно и испуганно я, единственная из всех, оторвалась от его лица и уставилась на булыжники под ногами, пока он не проехал. Когда он скрылся из виду, сила заклятия ослабла достаточно для того, чтобы я могла поискать упавшие монеты. Найдя одну в грязной трещине в камне, я выковыряла ее оттуда и протерла своей красно-коричневой шелковой юбкой.

Его профиль подмигнул мне с серебряной поверхности солнечным бликом. Я поднесла монету к губам и поцеловала щеку металлического двойника. Лизнула ее. Засунула в рот, ощущая за привкусом металла и грязи кожаный аромат его перчатки.

Я повернулась и заторопилась обратно, зажав между губами серебряный портрет принца. Я бесконечно долго закрывала дверь, а желание стучало в моей крови барабанным боем. У меня не хватило терпения подняться в свою спальню и помечтать о нем в уединении. На самом деле я едва успела протиснуться в чуланчик для метел и захлопнуть дверь прежде, чем мои руки подтянули юбки и раздвинули горячие, скользкие складки.

Я провела языком по его изображению на монете, думая о нем. О том, как он смотрит на меня, о его руках на мне. Я представила грандиозное наслаждение от его прикосновений, вкуса его кожи, его члена между моих губ.

Представила острую боль от того, что он взял мою девственность. О, мне говорили, что боль будет незначительной, но в своем лихорадочном, глупом девственном воображении я нарисовала это, как удар сабли, и представила себя мученицей на алтаре его удовольствия. Моя девственная кровь стала кровью моей жизни, и я лежала под ним, умирая от потери невинности, блаженно растворяясь в небытии ради его наслаждения.

Представила, как он склонился ко мне, плача; его горячие слезы капали на мои холодные щеки.

— О, она была так чиста! — восклицал он. — Так нежна и особенна. Она умерла от любви ко мне. Я больше не смогу никого полюбить!

Здесь я вынуждена прерваться и сказать, что вижу, как подрагивают ваши губы. Пожалуйста, не бойтесь рассмеяться. Мое чувство собственного достоинства не настолько ослепило меня, чтобы я не видела смехотворности тех юношеских мечтаний.

На чем я остановилась? Ах да, взяв мою девственную кровь, а с ней и жизнь, принц больше не сможет никого полюбить. Он проведет остаток дней, вспоминая мое лицо и желая моих прикосновений. Ни одна дама, принцесса или королева никогда не затронет его сердца так, как я. Он проживет жизнь, скорбя по мне, Эмбер, дочери извозчика.

Как ни прискорбно это осознавать, но должна сказать вам, что такие мелодраматические мысли подарили мне первый вкус женского удовольствия. Я застыла и кончила с такой силой, что опустилась на пол. Я схватила ртом воздух, но ощутила лишь холод серебряной монеты, застрявшей в горле.

Я запаниковала и попыталась, кашляя и давясь, избавиться от серебряной помехи с оттиском лица принца. Перед моими глазами промелькнула смерть, и в этом сценарии я была не благородной невинной жертвой, а глупой девчонкой, которая скрючилась на полу в чуланчике для метел с задранными юбками и руками, разящими похотью. Что нехватка воздуха! Я чуть не умерла от позора.

Одурманенная, я с трудом выбралась из чуланчика. Перед глазами плыли черные пятна, и вместе с биением сердца я слышала хрипящий свист от бесплодных попыток вдохнуть.

Все слуги были наверху у постели моей больной матери. Не в силах ни дышать, ни говорить я попыталась подняться по лестнице за помощью, но ноги меня не держали. Я споткнулась, пошатнулась, как пьянчуга, и привалилась к отполированным дубовым перилам у подножия лестницы.

Монета вылетела из моего горла, словно пуля, и проскакала по плитам пола с металлическим звоном, а потом укатилась в тень. Изможденная и задыхающаяся, я осела на лестницу и постаралась не думать о том, как близка была к смерти и посмертному унижению.

Через минуту после того, как мне удалось спокойно вдохнуть, на лестничной площадке послышались шаги, а вслед за ними и скрипучий, задыхающийся голос матери:

— Эмбер! Что с тобой случилось?

Я подняла взгляд на маму, ее бледная кожа резко выделялась на фоне поблекших редеющих рыжих волос. Она опиралась на крепкое плечо одного из наших лакеев.

Я разрыдалась. Никогда не умела плакать красиво. Вскоре мои веки опухли и покраснели, я вытирала сопли и слюни с лица манжетами.

— О! — выла я. — Это ужасно! Я люблю его!

Мама ничего не сказала. Она прошептала лакею, чтобы он отвел ее в комнату, а мне приказала идти следом. Когда слуга усадил ее на стул у камина и вышел из спальни, она устремила свои усталые, затуманившиеся глаза на меня и сказала:

— Ты вышла посмотреть на принца.

— Да! — ревела я, растирая мокрые щеки уже влажными манжетами. — Я не должна была, но теперь я люблю его, а он даже не знает обо мне! Он никогда не будет моим. Я хочу умереть!

— Не будь идиоткой, ты просто попала под действие заклинания. — Она жестом поманила меня и вгляделась в мои глаза. — У проклятия принца зубы, как у миноги. Оно впивается во все, к чему он прикасается. Сила чар просачивается наружу каждый раз, когда кто-то произносит его имя или видит его портрет.

Мама задрожала и повернула голову взглянуть на холодный камин. Летом рядом с ним не было растопки.

— Зажги огонь и внимательно слушай.

Прищурив глаза, я посмотрела на пустой камин, и в нем, на радость мне, заплясало пламя. В соседних странах, вроде Золотой Земли, женщин сжигали и за меньшее, но в Земле Морей к колдуньям относились терпимо. Мне не было нужды скрывать свои способности, как и моя мать не скрывала свои.

Мама была очень мудрой женщиной. До того как болезнь подкосила ее, в наш дом съезжались люди со всех уголков Города Монархов, робко выпрашивая совета, благословения или заклятия. За нашими спинами те же люди шептались, что только благодаря моей матери отец превратился из скромного извозчика в богатого торговца.

При этом я и хотела бы сказать, что мама была выше этого сверхъестественного вмешательства, но не могу не признать, что замечала признаки использования магии. Лошади отца никогда не несли, повозки никогда не ломались. Зерно в дороге никогда не гнило, а фрукты не портились. При нем был компас, что всегда указывал на честных людей.

— Очень хорошо. — Мама улыбнулась, глядя в огонь, пылающий в пустом камине. — А теперь скажи мне, что рассеивает иллюзии и противостоит всем проклятиям?

Она говорила сдержанно и медленно, словно с ребенком. Любой дурак скажет, что свет полной луны показывает истину, рассеивает иллюзии и защищает всех, кто стоит под ним, от вреда чар. Вот почему ведьмы творят самые опасные заклинания в полнолуние, а все твари, сокрытые под человечьими личинами, вынуждены принимать истинный вид в те ночи, когда сияет луна.

Свет огня в камине или свечи может противостоять ее эффекту, даже когда она полна на три четверти, но нет заклинания, которое сумело бы победить полную. Полнолуние нейтрализует даже мощь проклятия принца, и он знает об этом. По слухам в полнолуния принц запирается в покоях, чтобы никто не смотрел на него иначе, чем с полным обожанием.

— Но эффект полной луны действует лишь до рассвета, — проскулила я. — Что проку быть свободной от него ночью, если с первыми лучами солнца я проснусь желая его?

— Ш-ш-ш. — Мама слабой рукой погладила меня по волосам, таким же рыжим, как и ее до болезни. Она залезла под воротник своей длинной ночной рубашки и достала кулон, который всегда носила на длинной цепочке на шее. Кулон сиял тем же мягким светом, что и луна туманной ночью.

— Лунный свет, запертый в фиале. Это ослабит проклятье.

Я неохотно взяла у нее кулон, надела и спрятала его под корсетом и сорочкой. Стоило фиалу с лунным светом коснуться моей кожи, влечение к принцу и глупые фантазии отступили. Несмотря на задетую гордость, я чувствовала себя почти как прежде, только более мудрой и осторожной.

— Это защитит меня?

— Кулон и еще кое-что.

В дверях спальни вновь появился лакей. В левой руке он нес ворох бинтов и деревянную колоду для рубки мяса. В правой — мясницкий нож.

— Нет, — покачала я головой, — ты не можешь. Магия крови вне закона. Амулет и зелья и без того хорошо защитят меня.

— Проклятье принца слишком сильно для таких временных мер, и, боюсь, со временем станет еще сильнее. — Мама жестом приказала лакею положить колоду и нож на украшенный арабесками чайный столик черного дерева у кушетки. — Я должна знать, что ты будешь в безопасности от его чар. Я должна убедиться до того, как умру.

— Не говори так. Ты не умрешь.

— Не обманывай себя, Эмбер. У тебя достаточно магии и здравого смысла, чтобы разглядеть на мне покров смерти. — Мама указала на нож. Когда она снова заговорила, в ее голосе не было никаких эмоций. — Выбор и перемены требуют жертвы. Нагрей его.

Могла ли я ослушаться ее дважды за день? Я заставила лезвие вспыхнуть и раскалила его чуть ли не до бела. Сжав левую руку в кулак, я положила мизинец на колоду, вдохнула, но не решилась действовать.

— Давай! — велела мама, и ее голос звенел от магии.

Моя правая рука сжала нож и отняла мизинец сразу над суставом. Я закричала от боли и от вида окровавленного пальца на нашей кухонной разделочной колоде.

Считаете, что мама поступила жестоко и наказала меня? Не качайте головой, я прочла это в ваших глазах. Вы вспоминаете все истории, которые слышали про злое колдовство, о том, как ведьмы приносят в жертву кровь и кости — и свои, и чужие. Но все было не так. Не совсем.

Она хотела защитить меня. Она хотела спрятать мой палец куда-нибудь подальше. Пока часть моего тела будет вне досягаемости проклятия, я, пусть и с трудом, смогу сопротивляться принцу. Перевязав мою рану, мама вложила отрезанный палец мне в правую руку.

— Спрячь его хорошенько.

Есть множество историй о разных колдунах и волшебниках, что решили спрятать свое сердце в дупле дерева или в гнезде горгоны высоко в горах, думая, что никто никогда его не найдет. Нам известно, чем это закончилось. И вы знаете, что я никогда не любила рисковать.

Кто-то скажет, что мой следующий поступок был магией крови или чем похуже. Кто-то скажет, что в тот день я принесла в жертву свою душу. Но я сделала то, что сделала, чтобы спастись. Это не было великим злом, лишь незначительным грешком. И разве Мудрейшие не говорят, что иногда меньшее зло может принести большую пользу?

Я предложила свой отрезанный палец огню и произнесла Клятву ведьм:

— Плоть за силу. Кровь за знание. Кость за стойкость. Возьми мое подношение и служи мне, как я служу тебе.

Моя мать ахнула, но не сказала ни слова, чтобы остановить меня.

Ни силы, ни знаний, ни стойкости нельзя получить без страданий. Пока моя отрезанная плоть сгорала, я ощущала каждый язык пламени. Я ощущала огонь каждое мгновение, пока мое подношение превращалось в пепел. Я плакала и кричала, колотила по полу, пока не искусала губы в кровь. Наконец боль утихла, хотя вонь горящего мяса так и не выветрилась из воздуха. Даже сейчас спальня слабо отдает моей жуткой сделкой с огнем.

Мама плакала из-за того, что я наложила на себя чары, но когда я встретила ее взгляд, кивнула, соглашаясь с моим решением.

— Я не могу упрекнуть тебя за то, что ты предпочла жизнь ведьмы. Материнская любовь сделала меня эгоистичной. Я бы хотела, чтобы ты прожила долгую, пусть и недобродетельную, жизнь, нежели короткую, но целомудренную.

Той ночью моя мать сильно ослабела. Я умоляла ее забрать кулон, но она не взяла его.

— Я умираю, Эмбер. Этого не остановить. Мне будет легче уйти, зная, что мой единственный ребенок в безопасности, чем прожить несколько лишних дней, волнуясь, что проклятие снова настигнет тебя.

Несколько недель спустя она умерла. В то утро, когда мы с отцом обнаружили в постели ее холодное тело, все огни в городе погасли. Я не хотела верить, что это произошло из-за меня. Не хотела верить, что огню настолько понравился вкус моей плоти, что он даровал моим эмоциям такую силу, но три дня, пока мы не развеяли прах мамы, согреться можно было только у ее погребального костра. Три ночи город освещала лишь луна. По слухам, принц каждый вечер запирался в своих темных покоях и никому не показывался на глаза.

Огонь вернулся, когда мы развеяли прах матери по ветру. Но к тому времени я была готова. Я примирилась со своим горем и решила чтить память о маме, держась подальше от магии принца.

Я выходила из дома через черный ход и никогда больше не бывала на Дворцовой аллее. Я избегала любых изображений принца: от статуй на рынке у Торговой площади до профиля на серебряных монетах. Я разменяла все деньги на медь и никогда не жаловалась на тяжесть своего кошелька. Лучше блуждать по узким улочкам с кошельком, полным меди, свободной женщиной, чем расхаживать перед дворцом с серебром рабыней чужих желаний.

Я делала все, чтобы избегать принца, и, возможно, прожила бы всю жизнь, не увидев его снова. Долго и счастливо. Без него. Но у судьбы и самого принца были на меня другие планы.

После смерти матери дела отца пошатнулись. Он плохо спал и не мог сосредоточиться. Повозки начали ломаться. Зерно плесневело прежде, чем он находил покупателей. Он попытался продавать предметы роскоши и ткани из Золотой Земли, но, несмотря на успехи в прошлом, вкус у него так и не появился — он приобрел несколько партий товара сомнительного качества.

Мои родители поженились почти за двадцать лет до моего рождения и прожили ещё двадцать после. Они были до того близки, что по утрам после смерти матери отец не мог открыть глаз, не ощущая боли от ее отсутствия.

Я не удивилась, когда спустя девять месяцев с того дня, как она умерла, отец вернулся из очередной своей поездки с возом второсортных шелков и новой женой. И не рассердилась. Он был из тех, кому необходимы жена, стабильность, любовь и внимание. Необходим кто-то, кто напомнит ему позавтракать утром и отведет в постель ночью.

Когда я увидела экипаж, тянущийся за его повозкой, то очень воодушевилась. Но потом он сказал мне, что она прекрасная обедневшая аристократка из Золотой Земли. Назвал ее нежным цветочком, нуждающимся в заботе. Рассказал, что у его новой жены две дочери моего возраста, и пообещал, что мы станем лучшими подругами.

Экипаж остановился, и отец согнал полдюжины лакеев придержать лошадей, поставить лесенку и открыть дверцу, чтобы он мог помочь своей новой жене выйти. Сперва из темного салона показалась ее рука. Тонкая и напудренная, сияющая от филигранных колец и браслетов. Ногти покрывал розовый лак. Камни в многочисленных драгоценностях красиво сверкали на солнце, но я знала, что это простые стекляшки.

Затем появилась нога моей мачехи. Она носила туфли из безвкусного розового атласа с потертыми носами, украшенные тусклыми фальшивыми самоцветами, на таком высоком деревянном каблуке, что на нем можно было без труда пройти лишь из одного конца спальни в другой. Не хочу показаться жестокой, но на самом деле я поняла, что она шлюха, даже до того как увидела ее лицо.

Под маской из пудры и краски она казалась довольно симпатичной, с маленькой черной мушкой в форме ласточки, прикрепленной над уголком вишнево-красного рта. Но эта хрупкая красота была результатом постоянной заботы и внимания. Кожу не портили морщинки или веснушки, потому что мачеха береглась от солнца. Брови у нее были высокими и изящными, но лишь благодаря щипчикам, а стройная фигура свидетельствовала о постоянных диетах.

Если же для истинной красоты чего-то и недоставало, она восполняла это хитростью и обаянием. В ее карих глазах сияли целеустремленность и ум, которые даже вызывали уважение. Я поняла, почему отец счел ее красивой.

Увидев меня, она остановилась, и я не могла ее винить. Я знала, как выгляжу: невыразительное лицо, рыжие волосы и веснушчатая кожа, сердитые черные глаза, горящие как угли. Ее взгляд метнулся к факелам по обе стороны двери, наверняка отметив, как огонь тянется ко мне, хотя ветер дует в другом направлении.

Ее лицо под слоем краски напряглось. Рука, поднявшаяся было меня поприветствовать, нерешительно опустилась. В тот момент мачеха поняла, что рассказы отца о невинной, послушной дочери — такие же фантазии как и то, что она аристократка, а две неприветливые шлюхи (моложе ее едва ли на десять лет), выглядывающие из экипажа позади нее — ее дочери.

— Матушка! — приветствовала я ее, взяв за плечи и поцеловав в напудренную щеку. Мои губы побелели от смеси свинца и жира, но удивленное выражение ее лица того стоило. Я вытерла рот манжетой бархатного рукава, пока отец не видел.

— Пойдемте внутрь, позвольте, я покажу вам и моим новым сестрам наш дом. Уверена, мы будем очень счастливы вместе!

Женщины с помощью отца забрались по лестнице и с трудом протиснулись в двери, цепляясь за все вокруг поношенными атласными юбками на кринолинах. Я показала им будуар моей матери, где все еще ощущался слабый запах горелой плоти, и усадила новую «матушку» на синий кожаный мамин стул.

— Я знал, что вы четверо поладите, — сказал отец из дверного проема, сияя улыбкой. Я не видела его таким счастливым с тех пор, как мама заболела. — Я оставлю вас, леди, познакомиться поближе и присмотрю пока за разгрузкой последней партии своей прекрасной ткани.

Губы моей новоявленной мачехи приоткрылись, но дверь уже захлопнулась. Думаю, она собиралась попросить его остаться.

Я улыбнулась, довольная, как паук — столько мух разом попались в мои сети. Прищурившись, я глянула на камин, и пламя взметнулось к дымоходу, на коврик полетели искры. Затем вспыхнули свечи.

— Пожалуйста, не трогай нас! — взмолилась одна из моих новых сводных сестер. Несмотря на затасканный атлас и напудренные волосы она вдруг показалась мне молодой и испуганной. Девушка была тонкокостной и, хотя на круглых щеках цвел румянец, выглядела не особо здоровой, а косметика скрывала опухшие и потускневшие, словно от бессонницы, глаза.

— Мы не знали, — сказала другая. — Не знали, что дочь господина извозчика ведунья.

— Ведьма, — поправила я, показав зубы в широкой улыбке.

— Даже если бы и знали, — произнесла мачеха уверенным и чистым голосом, — мы не позволили бы ему покинуть Золотую Землю без нас. Видишь ли, Сильвия — оборотень.

— Майнетт, не рассказывай! — прошипела та.

— Не беспокойся, Сильви, здесь это не преступление. — Майнетт повернулась ко мне. — Они собирали дрова для ее костра, когда мы сбежали из Города Королей под защиту твоего отца. Понимаешь?

Чтоб ее, но я действительно понимала. При всей мнимо-показной широте взглядов наши северные соседи совершенно не принимали волшебства. Они устраивали сожжения ведьм так же, как другие страны — летние ярмарки. Сильвия не была ведьмой. Она не могла контролировать свою сущность, но ее соотечественников мало заботили такие различия.

— Как это произошло? — спросила я.

Сильвия отвела взгляд, но тощая — Дульсибелла — ответила:

— Один богач с востока купил ее на неделю. Нам следовало бы сразу догадаться, кто он на самом деле — по сросшимся бровям — но он платил золотом. Он влюбился в Сильви, вообразил, что она жаждет спасения от такой жизни, и хотел увезти ее с собой. А когда она отказала ему, укусил и заразил своим проклятием.

— А когда я снова ответила ему отказом, рассказал констеблю, что я оборотень, — закончила Сильви, тихо плача в свой мятый носовой платок. Она взглянула на меня, ее милое личико пошло бело-розовыми полосами от слез и поплывшей косметики. — Ты же ведьма. Можешь мне помочь?

Я подошла к ней и подняла ее подбородок, чтобы заглянуть в покрасневшие синие глаза.

— Я могла бы выжечь его, но это не столько лечение, сколько наказание. Когда огонь угаснет, он заберет не только суть оборотня. Я знаю одно зелье, чтобы сдерживать проклятье, но ты не сможешь забеременеть, пока будешь его принимать.

Сильви улыбнулась мне и опять стала почти красавицей.

— Сестренка, с моей работой твое зелье станет благословением. Так ты поможешь?

— Скажи «да», — умасливала Майнетт. — Скажи «да», и мы оставим твоего отца и твой дом, как только Сильви будет готова ехать.

— Оставите? — переспросила я. — Но моему отцу нужна жена. Мудрейшие говорят, что пастушьи псы произошли от волков, и никто не убережет добро от вора лучше, чем сам вор. Вы знаете, каким легковерным может быть мой отец, ведь сами одурачили его. Кто присмотрит за ним лучше тех, кому известны его слабости?

Новоявленная мачеха открыла было рот, чтобы возразить, но огонь гневно вспыхнул и помешал ей. Она клацнула зубами и позволила мне договорить.

— На приготовление и настой зелья для Сильвии понадобится месяц. Ценой за мою помощь, дорогая мачеха, станет ваше согласие остаться.

— Но я заметила, как ты скривилась, увидев нас. Тебе не по душе куртизанки.

Я рассмеялась, и каждый огонек в комнате заплясал от радости при этом звуке.

— Ты ошиблась во мне, сестренка. Шлюхи моему делу только на пользу. Ведьма, которая чурается шлюх и куртизанок, останется нищей. Нет. Я не люблю лгунов и изменников. Я не люблю мошенников и лицемеров.

— Теперь, когда между нами все ясно, я ничего не имею против. Моему отцу нужна жена, и пока ты заботишься о нем и не наставляешь ему рога с другими, мы поладим, как он и мечтал.

Как я и предсказывала, мы хорошо поладили. Майнетт была преданной и внимательной женой моему отцу, а моим новым сестрам роль послушных дочерей удавалась куда лучше, чем мне. Я отдала им все шелковые и атласные платья, которые накупил для меня отец, а сама вернулась к удобным полотняным и шерстяным, что носила до того, как он решил одеть меня, как леди. Сильви и Дульси устраивали вечеринки и часами вышивали в гостиной носовые платки и прочие девичьи штучки, пока я корпела у кухонного очага, совершенствуя свои зелья и оттачивая ремесло.

Я знала, что соседи шепчутся, будто новая мать и сестры сделали из меня служанку, но меня никогда не волновало, что думают остальные. Мне нравились полотно и шерсть, и поэтому я их носила. Я любила перед сном слушать шепот огня в кухонной печи и потому спала у очага.

По правде, эти три года до смерти отца прошли весьма счастливо. Хотя мы со сводными сестрами и мачехой и совершенно отличались, наши характеры хорошо дополняли друг друга. Майнетт обладала практичностью и проницательностью, но в то же время разбиралась в причудах человеческой природы. Она всегда знала, что сказать, чтобы очаровать или утешить. Дульси, несмотря на внешнюю хрупкость, была живой и веселой. Она отличалась безупречным вкусом в искусстве и могла разговорить даже камень. В тихой, исполненной достоинства Сильви чувствовались какая-то печаль и спокойствие. Ее присутствие умиротворяло, хотя иногда она бывала излишне прямолинейна.

Не знаю, какая была польза от меня, разве что волшебство. Меня часто сбивают с толку иррациональные проявления человеческой природы, и мне не раз говорили, что чувство юмора у меня такое же кривое, как моя правая нога. Я редко бываю спокойной или тихой и всё время работаю и вожусь с зельями. Я делала сонные настойки для Дульси, чтобы наладить ее беспокойный сон, и смешивала косметику и духи для Майнетт, помогая в ее погоне за красотой. Каждый месяц я готовила микстуру, которая сдерживала в Сильви оборотня.

Должно быть, моя забота заставила новую семью привязаться ко мне, несмотря на колючий характер. Майнетт, Дульси и Сильви, может, и приехали в наш дом обманом, но оказались честны в своих привязанностях и поступках. У меня никогда не было сестер, а друзей ведьме завести непросто, но в этой троице я обрела и то и другое. И всегда буду благодарна за это.

Однажды лошадь отца понесла на горной дороге, и повозка разбилась о камни. Когда его возчики принесли эту весть, мои сестры-подруги были со мной. На третий день после его смерти они устроили похороны в соответствии с обычаями Земли Морей. Огонь не хотел разгораться, и они готовили мне из сырых фруктов и овощей.

Именно Сильви и Дульси помогли мне справиться с похоронами отца. А Майнетт успокаивала меня, как делала мама, когда я плакала.

— Твой отец снова с ней, — утешала она. — Не стоит так сильно оплакивать его, ведь ты знаешь, что он счастлив.

Возможно, Майнетт и не говорила ничего особенного, но именно это мне нужно было услышать. Я встала со стула и вытерла глаза. Снаружи послышались крики соседей — их свечи и кухонные очаги вновь ожили.

Мое облегчение было недолгим. Следующий день начался для меня с бухгалтерских книг отца. Все оказалось хуже, чем я ожидала. Дело прогорело. Нам пришлось продать повозки и лошадей, чтобы хотя бы расплатиться с долгами. В конце концов мне удалось удержать дом и мебель, но только распустив всех слуг.

— Но на что мы будем жить? — вздохнула я, пряча лицо в мятых страницах бухгалтерских книг.

— Ты слишком волнуешься, — сказала Майнетт. Она сидела на синем мамином стуле, полируя ногти. — У нас есть дом на главной дороге во дворец, и в нем живут три шлюхи. Достаточно лишь вывесить за окно подвязку, и к концу недели мы будем пировать.

— Я не могу просить вас об этом, — покачала я головой.

— Ты и не просишь, я сама предлагаю. Не думай, что нам с девочками не нравилась эта игра в респектабельность, но в душе мы трое — шлюхи. Мы выбрали эту работу, и нам по душе ее привилегии. Плохо лишь, что всегда нужен управляющий, который будет заниматься домом и расходными книгами, но у тебя это и так хорошо получается, к тому же, ты можешь предложить защиту.

— Защиту?

— Я всегда смотрю в оба. Иллюзия, которой ты маскируешь отсутствующий палец, безупречна, но люди в городе знают, что у тебя есть сила. Они видят, что огонь горит ярче, когда ты рядом. Никто не захочет с тобой ссориться. И разве ты не задавалась вопросом, почему кредиторы отца столь благоразумны?

Я потрясенно покачала головой. Я и понятия не имела. Я думала, что хорошо скрываю свою темную силу, но, очевидно, нет. Это объясняет, почему угас спрос на мои зелья. Люди меня боялись.

— Не тревожься. — Майнетт потрепала меня по плечу. — Через четыре дня мы будем пировать. Предоставь все мне.

Верная своему обещанию, к концу недели Майнетт устроила нам пир. Она назвала наше скромное жилище «Домом рассвета» в духе Золотой Земли и пустила слух, что вдова мастера извозчика и «девственные» падчерицы переживают трудные времена и нуждаются в помощи. Нашлось немало добросердечных богатых мужчин, готовых «помочь». Зная о моем отвращении к серебряным монетам, Майнетт поставила условие: «Дом рассвета» принимает помощь только золотом или драгоценными камнями.

Через три месяца после смерти отца все долги были погашены, а дом стал пользоваться популярностью среди торговцев и знати. Поначалу у нас случались небольшие проблемы с мужчинами, которые думали, что могут обращаться с моими сестрами грубо, раз в доме нет управляющего. Но они скоро узнали, что ведьмы в своей мести изобретательны и упорны.

Каждый раз в конце недели мы устраивали банкет лишь для нас четверых. Пили, смеялись и шутили, что завоюем весь мир, объединив свои таланты. Или, по крайней мере, весь город.

Майнетт подняла бокал.

— За нас, сестры. За трех лучших куртизанок и самую могущественную ведьму Города Монархов!

— Мы разбогатеем прежде, чем закончится год, — пропела Дульси. — Великий герцог сегодня сделал мне одно предложение.

— Это еще что. — Сильви бросила на стол посреди грязных блюд и пустых винных бутылок конверт из беленого пергамента. Фантом моего мизинца запульсировал, словно вновь загорелся.

Отпечатанный на иссиня-черной печати профиль притягивал мой взгляд, хоть я и пыталась отвести глаза. Я опустила веки и постаралась говорить спокойно:

— Что это такое?

Сильви слишком радовалась, чтобы заметить мое смятение.

— Это письмо от принца.

— Принца?

Я почувствовала одновременно слабость, испуг и волнение. Профиль на восковой печати принадлежал ему.

— Сильви, — пожурила Майнетт, — где твои мозги? Ты же знаешь, что Эмбер на дух не переносит принца. А теперь сломай печать, пока бедная девочка не упала в обморок.

Я рассказала им о том, как впервые увидела принца, и мы вдоволь посмеялись над тем, как я тогда дала жару.

— Девственницы иногда делают такие глупости, — задумчиво произнесла Майнетт. — Мне стоит поблагодарить лестничные перила, что у них в свое время оказалось больше рассудительности, чем у тебя.

Теперь я уже могла над этим шутить, потому что больше не была девственницей. С тех пор как я увидела принца, я сменила трех любовников. Они были из тех мужчин, что мне всегда нравились: высокие, с крепкими от работы мускулами и мягкими добрыми лицами. Все сорвиголовы, любители рисковать и безрассудные храбрецы. Потому, наверное, и осмелились провести ночь с ведьмой.

Они были весьма умелыми, мои любовники. Заботливыми и внимательными к деталям. Наслаждались и моим телом, и ощущением власти доставлять удовольствие женщине, которую боялись другие мужчины. Я обожала их, каждого по-своему, но как ни печально, не хотела ни одного другого мужчину так, как тогда принца. Как хотела его до сих пор.

Я ненавидела его за это. Ненавидела его и дурацкие чары, которые мгновенно победили меня и лишили возможности влюбиться по-настоящему. Если бы мне хватило сил встретиться с ним во второй раз, я приказала бы огню сжечь его дотла, и к черту последствия. Но ведь сумей я устоять перед ним, то и не ненавидела бы его так сильно.

— О чем говорится в письме?

Сильвия выдернула из конверта плотный лист кремовой бумаги и протянула мне через стол.

— Это ты нам расскажи, о чем там. Мы не умеем читать даже на родном языке, что и говорить о твоем.

Не считайте моих сестер невеждами за то, чему они никогда не учились. В Золотой Земле грамотность волновала лишь духовенство и знать. Проститутка, обнаружившая умение читать, могла с таким же успехом признаться в колдовстве. Соседи сожгут ее вместе с книгами и будут уверять, что спасали ее душу.

Я не хотела прикасаться к письму принца, но моя рука потянулась за ним прежде, чем я успела попросить Сильви подержать его для меня. По рукам пробежала дрожь. Поднеся бумагу поближе к лицу, чтобы разобрать изящный, витиеватый почерк, я вдохнула запах кожи и соломы — запах принца. Я представила, как он возвращается с долгой верховой прогулки и подписывает письмо, которое составил для него секретарь.

— Что там написано? — спросила Дульси, сверкнув глазами.

Смущенная тем, как быстро замечталась, я поспешно проглядела письмо.

— Он… он хочет приехать. Хочет снять весь дом для себя и своих дружков на три дня через неделю.

Сильви улыбнулась в своей безмятежной манере, Дульси восхищенно взвизгнула. И лишь Майнетт сохраняла спокойствие.

— Мы не можем отказать принцу, — задумчиво протянула она. — Это плохо для дела. Если аристократы узнают, что мы отказали Адриану Джусту, то отвергнут нас, а за ними последуют торговцы.

Услышав его имя, я затрепетала от волнения. Мне самой захотелось произнести его, почувствовать на своем языке и губах.

— Не называйте его по имени! — прошипела я. — Чертовы чары становятся сильнее с каждым годом.

Дульси искоса посмотрела на меня. Для нее, как и для всех остальных, сила заклятия ни капли не изменилась. Я была единственной, кто трепетал от одного лишь имени принца, кого завораживало изображение его лица, кто просыпался среди ночи, желая его. Возможно, чары принца так сильно действовали на мои желания из-за моей магии. Возможно, я так мучилась в наказание за непокорность.

— Мы не можем подпустить его к Эмбер, — сказала Майнетт.

— Но кто защитит нас и позаботится о книгах, если она уедет?

— Я могу спать в летней кухне, — предложила я. — Буду держаться подальше от гостей.

— Что если спутники принца станут распускать руки? — спросила Дульси.

— Держите огонь зажженным. Если кто-то из придворных начнет хамить, прошепчите его имя свече или очагу, и пламя с ним разберется.

— Ты и такое можешь? — Сильви нагнулась над столом и взглянула на меня по-новому. — Я не думала, что ты настолько сильна.

Я пожала плечами:

— Сила с возрастом растет.

— Как и чары принца, — заметила Майнетт.

Я закрыла глаза. Мне не хотелось думать, что у нас с ним есть что-то общее. Я вообще не хотела думать о нем.

О предстоящем визите принца со свитой в наш дом ходили совершенно нелепые слухи. Поговаривали, что моя мачеха и сводные сестры украли мою магию, чтобы очаровать и поработить принца, что Майнетт и ее «дочери» запретили мне заходить в собственный дом, и что моя приемная семья заставляла меня втирать в волосы золу, чтобы никто из знати не разглядел их цвет и не влюбился в меня.

Понятия не имею, откуда взялся подобный вздор. Я никогда не была красавицей или даже хорошенькой, но, видимо, так долго сторонилась людей, что соседи просто забыли. На самом деле я пачкала волосы пеплом по собственной воле, после первого визита принца.

Он тогда взял в постель Дульси. Хотя луна и не была полной, он закрывал ставни, укрываясь от лунного света, и всю ночь жег свечи. Мало кто ждет подвоха от пламени свечи или огня очага, но каждая искра, что вспыхивала в Городе Монархов, подчинялась моим желаниям. А иначе откуда, по-вашему, я всегда знаю, что говорят обо мне соседи?

За час до рассвета меня разбудило настойчивое потрескивание огня.

— Что такое?

Я скормила пламени связку сосновых веточек, чтобы оно могло говорить потрескивающим звуком горящей смолы.

В печи возникло изображение принца и Дульси, лежащих на кровати.

— У меня есть к тебе вопрос.

В треске пламени голос принца был низким и скрипучим.

— Все что угодно, ваше высочество, — выдохнула Дульси. Ее обычно яркие глаза затуманились от страсти и благоговения.

— В этом доме когда-то жила одна девушка. С рыжими волосами и черными глазами.

Я молилась, чтобы Дульси удалось солгать ему, но никто не мог противиться принцу. Она лишь на мгновение заколебалась перед тем, как ответить:

— У моей сводной сестры Эмбер рыжие волосы и очень темные карие глаза.

— Эмбер, — произнес он. Я закрыла глаза и затрепетала при мысли о моем имени на его губах. — Она работает, как и ты с «сестрой»? Пришлешь ее ко мне?

Если я когда-либо сомневалась, что Дульси моя сестра, или не верила, что она любит меня, словно родную по крови, я получила все доказательства в ее ответе. Она сопротивлялась принцу изо всех сил.

— Я не могу прислать ее к вам, ваше высочество. Она не продается. Если вам нужна рыжая, я знаю одну очень умелую шлюху с шевелюрой цвета штормового рассвета, — ответила она дрожащим голосом.

— Нет. — Принц покачал головой. — Я хочу Эмбер. Я видел ее лишь раз, пять лет назад. Она смотрела, как я еду по улице. Она не была красивой, я не потому ее заметил. Когда я выхожу на улицы, каждое лицо в толпе поворачивается вслед, как цветок за солнцем. Но она отвела взгляд.

Он отвернулся, уставившись в закрытое окно, возможно, вспоминая день, когда увидел меня.

— С тех пор я хочу ее. Я искал ее на улицах, искал вспышку рыжих волос или холодный взгляд тех темных глаз. Я получаю все, чего хочу, но не ее.

— Я… — Дульси попыталась отказать ему во второй раз, но слова застряли в горле, когда принц погладил ее по щеке.

— Пообещай, что пришлешь ее ко мне. Пообещай, что не будешь знать покоя, пока она не придет ко мне в спальню.

В его словах чувствовалась огромная сила, даже большая, чем в его проклятии. Подозреваю, что из него вышел бы великий волшебник, если бы варварское благословение Гаэтаны не направило его врожденные способности в очарование. С магией и мудростью он мог бы стать величайшим королем в истории нашего маленького королевства. Вместо этого он был эгоистичным, опасным мужчиной, с голосом, которому никто не мог сопротивляться.

— Да, ваше высочество, — монотонно протянула Дульси. — Обещаю, что пришлю ее к вам. Я не буду знать покоя, пока она не придет в вашу спальню.

Я чертыхнулась. Огонь в страхе от моего гнева замерцал. Изображение исчезло. Что за идиот! Как он мог быть так жесток, чтобы заставить сестру пообещать такое? Его сила придаст словам буквальное значение. Дульси не сможет вздохнуть спокойно, пока я не отправлюсь к принцу. И если я этого не сделаю, то она умрет от бессонницы.

Сестры пришли завтракать на кухню на рассвете. Майнетт и Сильви были веселы и болтали, как сороки. Дульси плохо спала и в лучших условиях, а этим утром и вовсе вышла с синяками под глазами.

Я расставила на столе еду: мясо, яйца, чай и тосты.

— М-м-м! Эмбер, это идеально, — пропела Сильви. — Не так вкусно, как хороший завтрак в Золотой Земле, но во всей Земле Морей нет кухарки лучше тебя.

Сильви считала, что это комплимент. Правда. Хотя земляки и собирались сжечь ее у позорного столба из-за недуга, она все еще считала (как и все жители ее родины), что в мире нет ничего более прекрасного, чем искусство, язык, пища и культура Золотой Земли. Думаю, я чувствовала бы то же самое, если бы была вынуждена оставить свою страну. Мне повезло, что Земля Морей никогда не была настолько отсталой, чтобы преследовать своих граждан за ликантропию или другое невольное проявление магии.

— Как проходит королевский визит? — поинтересовалась я.

— Не спрашивай меня, — ответила Майнетт, — потому что я буду болтать только о принце. Он так очарователен…

— И красив! — перебила Сильви.

Я взглянула на Дульси, но она ничего не сказала. Ее лицо было бледным, почти зеленоватым, словно она заболела.

— … но если подумать, — продолжила Сильви весело щебетать о принце, — интересно, откуда у него такое милое личико. Я видела старого Джастиниана. У него нос, как ястребиный клюв, а глаза, так глубоко посажены, что глазницы кажутся пустыми.

— А эти темные волосы? — пожаловалась Майнетт. — Король всегда выглядит так, словно забыл побриться.

— Как и его жена! — захихикала Сильви. — Но это неудивительно. Она ведь дальняя родственница, верно?

Обе повернулись ко мне, уроженке Земли Морей, чтобы разрешить вопрос.

— Королева — троюродная сестра короля.

— Вот видите! — Сильви жадно отхлебнула чая и торопливо проглотила. — У его родителей ястребиные носы, низкие лбы и слишком много растительности на щеках, но принц… О, он золотоволосый красавец, само совершенство.

Я прожила всю жизнь в городе Монархов. Какая же я дура, что не подумала об этом прежде.

— Это проклятие! Проклятие заставляет его казаться красивее, чтобы еще больше нравиться людям.

Майнетт содрогнулась, словно очнулась от грез про принца.

— Эмбер, тебя это, похоже, совсем не расстраивает.

— Да, — улыбнулась я.

— Когда мы только приехали, и ты отвела нас в спальню, то улыбалась так же жутко. Расскажи нам, о чем ты думаешь.

— Я только что поняла, как разбить чары, которые принц наложил на Дульси, и как убедиться, что он никогда меня не увидит.

— Ты знаешь об этом? — всхлипнула Дульси. — Я так старалась ничего тебе не говорить, но я все время слышу в своей голове: «Ты должна прислать ее ко мне». Я думала, что сойду с ума!

— Не волнуйся, Дульси, — сказала я, пытаясь говорить так же ласково, как Майнетт, впрочем, без особого успеха. С моих губ слова слетели как приказ. — Проклятие сильно, и принц знает, как им пользоваться. Он прав, я должна прийти к нему.

— Нет! Не должна. Как только он получит тебя, он тебя не отпустит. Есть что-то безумное в нем, в том, как он тебя желает. Когда он произнес твое имя, я его почти почувствовала — словно удар плетью.

— Чтобы разрушить чары, нужно следовать лишь букве обещания. Я войду в его спальню, а он и не узнает, что я была там.

— Как? — спросила Майнетт.

Я открыла рот, чтобы рассказать о придуманной хитрости, объяснить сестрам, что могу скрыться под иллюзией, и принц никогда не узнает меня. Но вспомнила, каким он умеет быть убедительным.

— Вы должны простить меня за скрытность. Я и так уже сказала слишком много.

От моих слов Дульси все же разрыдалась. Независимо от того, насколько мы четверо были преданы друг другу, принц мог в любой момент толкнуть нас на предательство. Я встала из-за стола и вернулась в летнюю кухню.

В тот день я стала Золушкой.

Я приготовила чернила из куриной крови и древесного угля и нарисовала символы на своих руках, а затем на девяносто девяти кусочках бумаги написала девяносто девять раз слова заклинания. И скормила бумагу огню. Когда пепел остыл, я принялась втирать его в волосы, кожу и одежду, пока он не перебил мой запах и не превратил волосы из рыжих в серые.

Секрет хорошей иллюзии в том, чтобы не менять слишком много, потому что магия никого и ни во что не обращает. Она создает лишь видимость.

Вы можете превратить крупного человека в маленького, но его следы не останутся прежними. Он все так же будет биться головой о дверные проемы, а сидя, занимать большую часть скамьи.

Когда я навела чары и взглянула в свое старое медное зеркало, оттуда на меня смотрела Золушка. Симпатичная кукла с большими синими глазами и пшеничными кудряшками. У нее были все пальцы, и она не хромала. Лицо не портили ни веснушки, ни мое холодное выражение, ни хитрая улыбка. Но вспыльчивый нрав мне придется скрывать самой. Магия не меняет сущность.

В довершение обмана я вплела в свою иллюзию небольшое заклинание забвения. Оно было простым и едва уловимым и призывало забыть Эмбер-ведьму. Дуновение старой памяти, чтобы любой, кто не очень хорошо меня знает, считал, будто дочь извозчика всегда была красивой и приятной, милой и доброй. Заклинание не подействует на моих близких, но достаточно размоет воспоминания обо мне в умах случайных знакомых и любопытных соседей.

Я подхватила ведро с растопкой и углем и поднялась наверх, в спальню принца. Я почти подошла к двери, когда вспомнила, что забыла спрятать фиал с лунным светом под корсет и рубашку. Солнечный свет подавлял его, но кулон мог бы выдать мою иллюзию в темноте или слабом свете свечей.

Принц растянулся на одеялах, обнаженный и прекрасный. Он спал, так что я могла рассмотреть его. Фиал с лунным светом сдерживал большую часть проклятия, но не мог унять естественной жажды, что охватила меня при виде столь превосходного нагого мужчины.

Сильви говорила, что он блондин, но мне его волосы показались очень темными, и я пожалела, что он не светловолос, потому что больше люблю брюнетов. Я не хотела, чтобы принц мне хоть чем-то понравился. Должно быть, сила его Очарования заставляла меня искать в нем привлекательные черты.

Я попыталась нащупать границу чар. Оглядела его тело поверх одеяла. Он был выше и крупнее, чем казался: широкие плечи и гладкая золотистая кожа, редкие темные волосы на груди. Совершенные мускулы: не слишком много, не слишком мало. Его член, длинный и толстый, пресыщено и мирно лежал на крепком бедре. Я представила, каков он во всем великолепии, и задрожала при мысли о том, как принимаю его в свое тело.

Принц пошевелился. Я заторопилась к камину и поспешила зажечь огонь. Мне давненько не доводилось разжигать пламя без помощи магии, и эта задача отняла у меня в два раза больше времени, чем обычно.

Обернувшись, я обнаружила, что принц проснулся и смотрит на меня. Он нимало не смущался своей наготы, даже несмотря на то что его член уже стоял по стойке смирно.

— Я не видел тебя прежде.

Я удивилась, что он заговорил со мной. Знать редко снисходила до разговора с прислугой, а он был самым знатным человеком в стране, не считая его отца.

Я опустила глаза в притворном смущении и сделала неуклюжий реверанс.

— Простите, что побеспокоила, ваше высочество. Пожалуйста, простите меня. Я уйду, чтобы вы могли спать дальше.

Он лениво окинул меня взглядом, словно ему понравился вид Золушки.

— Тебе не нужно уходить. — Его слова источали соблазн — формой, звучанием, тоном. Принц весь был искушением.

Неосознанно я шагнула к нему. Я намеревалась выбежать за дверь, но вместо этого ноги понесли меня к кровати. Он поймал меня за руку и усадил на постель рядом с собой.

— А ты миленькая.

— Ваше высочество мне льстит.

Он притянул мое лицо к себе и поцеловал. Я не знала, что делать, к тому же мне понравился вкус его губ. Раньше я думала, что мужчина, которому нет нужды добиваться женщины, будет небрежен, целуясь, но принц был осторожен, словно нерешительный поклонник. Его губы нежно касались моих. Ласкали, исследовали, совращали. Я почувствовала щетину на его щеке, хотя не видела даже тени бороды на его лице.

Его язык прошелся по моим губам. Я открыла бы их для него, но он отстранился.

— У тебя вкус пепла.

Он вытер рот тыльной стороной руки, и почему-то меня это задело.

Если бы он высказался о моем лице или фигуре, я бы не обратила внимания, ведь они были лишь иллюзией, а не частью меня. Но я проводила дни и ночи у огня, слушая его нашептывания, творя волшебство с его светом. От меня всегда пахло дымом и пеплом и, наверное, на вкус я была такой же.

— Простите, что разочаровала вас, ваше высочество.

Я начала отступать, собираясь подобрать ведро и удрать со всех ног.

Его рука потянулась ко мне, как будто сама по себе.

— Не уходи.

Мой отсутствующий палец жгло, словно я вернулась в спальню матери и смотрела, как он горит.

— Подойди, позволь мне коснуться тебя.

Его проклятие, точно змея, кольцами обвило мои лодыжки. Чары щекотали мою кожу, как если бы по рукам бегала стая многоножек. Я хотела стряхнуть их, сжечь, но не могла ничего предпринять, чтобы освободиться, не выдав себя при этом.

Он принял мое замешательство за страх и попытался успокоить меня.

— Я не пытаюсь залезть тебе под юбку, — прошептал он.

Я мельком глянула на его член — толстый и полувставший, он выдавал его ложь без обиняков. Принцу хватило такта смутиться, и он натянул на себя край покрывала.

Недостающий палец пылал, отдавая болью по всей руке. Я сжала руку в кулак и покачала головой.

— Моя госпожа побьет меня, ваше высочество, если я не выполню свою работу.

— Тогда ты должна идти. — Он открыл шкатулку на ночном столике и достал оттуда серебряную монету. — На счастье. — И бросил мне эту дрянь, вынуждая поймать ее, прежде чем она попадет мне в лицо.

Ладонь зачесалась, мне казалось, я чувствую, как монета корчится в кулаке, словно червяк. Я хотела швырнуть ее обратно ему в лицо, но вместо этого низко поклонилась и поблагодарила его, а затем выбежала из комнаты.

Когда я вернулась на кухню, Дульси спала, положив голову на стол. Сильви сидела рядом и гладила ее по волосам.

— Ты сделала это, — сказала она, услышав мои шаги за спиной. Она повернулась ко мне, и, когда увидела Золушку, на ее лице отразилось замешательство. — Кто ты?

Если сказать ей правду, то принц позже может вытянуть из нее ответ. Хоть мне очень не хотелось этого делать, я улыбнулась Сильви и солгала:

— Я здесь по велению твоей сестры, ведьмы, чтобы защитить вас.

— Ты тоже ведьма?

Я постаралась придать голосу мягкость, но признание в колдовстве всегда пугает.

— Да.

Лицо Сильви ожесточилось.

— Я ходила в летнюю кухню, чтобы отыскать ее, но нашла лишь кровь на полу. Чего ей стоила твоя помощь?

— Не жизни, конечности или крови. Успокойся, девочка. Она вернется, когда это будет безопасно.

Сильви отступила и позволила мне пройти, хоть из ее горла и вырвалось низкое рычание, когда я проходила мимо. Я выбралась из дома и выбросила монету принца в переулок.

Я все еще бодрствовала, когда кухонный огонь замерцал той ночью, потому что трудно заснуть в чужом обличье. Я накормила огонь смолистыми ветками, и он опять показал спальню принца в нашем доме.

С ним были Сильви и Дульси. Обе полностью одетые, так что собрание больше походило на допрос, чем на свидание. Сестры сидели бок о бок на кровати принца, с пустыми бессмысленным выражением глаз от силы его Очарования. Принц мерил шагами комнату, как беспокойное животное в клетке.

— Она не пришла ко мне. — Он повернулся к Дульси. — Ты пообещала, что не будешь знать покоя, пока она не придет ко мне, а вместо этого легла спать.

— Должно быть, она приходила, — сказала Дульси ровным голосом.

— Я ждал и наблюдал. Как я мог ее не заметить?

Проклятье! Теперь им не выкрутиться. Дульси сопротивлялась сколько могла, но наконец заговорила, с паузами и через стиснутые зубы:

— Наша сестра — ведьма.

— Ты хотела сказать ведунья, — поправил принц. — Мы здесь, в Земле Морей, почитаем ведуний, не ведьм. Вы, жители Золотой Земли, слишком невежественны, чтобы понять разницу.

Сильви покачала головой, ощетинившись из-за оскорбления.

— Нет, она самая настоящая ведьма. Она отрезала собственный палец и заключила Магический Договор с духами огня. Она пишет свои заклинания кровью. Когда лорд Кампус подбил мне глаз, она наслала на него крыс и ворон, чтобы выгнать из города. И она хранит маленькую куколку, похожую на него, чтобы втыкать в нее булавки или поджигать каждый раз, когда захочет развлечься.

— Она злая?

— А что значит злая? Она смотрела, как вороны гонят Кампуса из города, и смеялась при виде ран, когда они клевали его. Но она сделала это, чтобы защитить меня. Когда Майнетт вышла замуж за ее отца, мы хотели его одурачить. А она заключила с нами сделку, чтобы мы присмотрели за ним. Она нам помогла. Мы теперь сестры, и я не сомневаюсь, что она нас любит.

— Любит? — Голос принца выдал интерес, которого я от него не ожидала. — Как?

— Да, любит, хотя это ей и нелегко дается.

Принц отвернулся от моих сестер и от огня. Я не видела его выражения. Он какое-то время помолчал, глубоко погруженный в свои мысли, и наконец целомудренно поцеловал каждую в лоб.

— Вы обе умнички. — Он положил серебряную монету в руку Сильви и стиснул ее пальцы. — Можете идти.

Сестры вышли из комнаты, а принц сидел в тишине, и, тем не менее, я подбрасывала ветки в огонь и наблюдала за ним. Я не знала, чего он хотел от меня или зачем. Я не могла найти ни одной причины, почему его волновало, способна ли я любить, кроме одной, о которой не хотелось даже думать.

Большинство ведьм идет по более темной дорожке, чем я. Они жертвуют плотью и кровью ради силы; они меняют эмоции на знания. Некоторые даже убивают своих детей. Сомнительная репутация колдовства совершенно заслужена. Было бы безопаснее считать, что все ведьмы не способны любить, чем рискнуть жизнью и сердцем и влюбиться в женщину, которая предпочитает силу всему остальному.

Каждый любовник, который у меня когда-либо был, сперва шел к моим сестрам, чтобы расспросить обо мне. Спрашивали, добра я или жестока, способна прощать или мстительна, ласкова или безжалостна. Спрашивали, насколько я привязана к силе. И лишь уверившись в моей природе, поклонники осмеливались обратиться ко мне.

Принц, несмотря на всю силу его ужасного проклятия, походил на них, когда расспрашивал Сильви и Дульси.

Мысль, что он хочет меня не только как шлюху, смягчила мое сердце. И это пугало.

В последующие недели принц стал покровителем нашего дома. Он устраивал вечеринки для придворных и близких друзей. Ел, пил и спал под нашей крышей. От его щедрости наши кошельки трещали. Стараниями сопровождавшей принца знати фальшивые побрякушки моих сестёр превратились в настоящие драгоценности.

Вельможи забрасывали подарками моих сестёр в напрасных попытках подкупить новых фавориток принца, чтобы они нашептывали ему советы.

Майнетт наняла больше слуг и выкупила наш экипаж. Принц прислал ей четверку чистокровных лошадей и целую команду кучеров, грумов и конюхов, чтобы ухаживать за ними. Неожиданно наш дом оказался полон незнакомцев.

Я соорудила в летней кухне гнездо из одеял и старых перин и вырезала чертову дюжину цыплят, чтобы расписать снаружи стены и дверь отталкивающими заклинаниями. Я чувствовала себя изгоем, проводя в укрытии ночь за ночью. Днями напролёт я скрывалась под личиной Золушки. Даже сестры не узнавали меня, хотя изо всех сил старались угодить, потому что считали Золушку сестрой-ведьмой, которая помогает Эмбер.

Я ела досыта и чувствовала себя комфортно, но одиноко, хотя все кругом были со мной добры. Во мне начала расти ненависть к Золушке, ее милым глазам и золотым волосам. Я ненавидела любезность, с которой соседи заговаривали с ней, и тот новый мир, которого мне не хватало. Лишь надев эту маску, я по-настоящему узнала истинную цену моего волшебства.

Первое полнолуние случилось через две недели после того, как принц впервые постучал в нашу дверь. Той ночью он не поехал к нам, а остался во дворце за тремя запертыми дверями. Я всегда смеялась над его страхом показать своё истинное лицо, но, перевоплотившись в Золушку, поняла его осторожность.

В полнолуние сохранить иллюзию не помогут ни свечи, ни свет камина, ни какое-либо заклинание, известное человеку или животному. Любой, кто увидит меня от заката до рассвета, обнаружит мое истинное лицо: рыжие волосы, веснушки и холодные черные глаза. Кривую ногу и отсутствующий палец. Признает во мне ведьму. И, что хуже всего, поймет — я та девушка, которую ищут слуги принца.

Когда его фокус с Дульси не помог привести меня к нему, принц использовал средство гораздо сильнее простого волшебства. Он послал по соседям своих стражников с бархатными кошельками, набитыми серебряными монетами. Если бы я не замела свои следы так тщательно, перекрутив и смазав воспоминания соседей обо мне, их жадность и желание понравиться принцу полностью сокрушили бы боязнь перед моей местью. Я бы пропала.

После двух недель путанных, сбивчивых, неопределенных соседских воспоминаний и непреклонных утверждений, что дочь покойного извозчика была вовсе не рыжеволосой ведьмой, а милой Золушкой с золотыми кудрями, поиски приостановили. Стражники не переставали справляться обо мне, но выглядели неуверенными в моем существовании, и еще меньше в том, что поиск увенчается успехом. Я подслушала одного из них, когда он делился с горничной опасениями, будто принц понемногу сходит с ума.

Сомнения и замешательство стражников работали на меня, потому что они не слишком присматривались ко мне или кому-либо из слуг. А иначе заметили бы, что моя правая нога оставляет подволакивающийся кривоватый след, когда я иду по пропитавшейся дождем грязи из летней кухни на заднем дворе к черному ходу. Возможно, обратили бы внимание на непослушные рыжие локоны, присыпанные пеплом, которые иногда выбивались из-под капюшона плаща, когда я снимала его и развешивала на стене у очага, чтобы просушить. Да и присматриваясь, любой мог увидеть, что в отпечатке моей левой руки не достает одного пальца.

Видимо, я стала небрежна за недели, пока люди принца обыскивали окрестности и так и не нашли меня. А, может быть, под защитой иллюзии выросла моя самоуверенность, или глупость. Вне зависимости от причины, ошибка, которую я допустила в самую первую ночь полнолуния, вероятно, легко стоила бы мне свободы, если бы кто-то из охраны принца увидел меня тогда.

Около полуночи мне послышалась возня в нашей маленькой конюшне. Я вызвала на ладони язычок пламени и вышла на разведку. Открыв дверь, я увидела мужчину в ливрее принца, который всячески старался успокоить паникующую лошадь. Кобыла вырвалась из его рук и помчалась к открытой теперь двери конюшни. Прямо на меня.

Я сомкнула кулак вокруг ведьмина огня. Он исчез с облачком дыма и слабым запахом паленой кожи.

— Закрой дверь, идиотка!

Я заскочила внутрь и потянула дверь, закрывая ее за собой. Увидев меня, кобыла встала на дыбы, от испуга её глаза готовы были вылезти из орбит. Она забила копытами у моей головы. Я отшатнулась и постаралась сохранить равновесие, чтобы не упасть лошади под ноги.

Крепкая рука оттолкнула меня от опасности. Я упал на колени у двери стойла. Перед глазами поплыли звезды.

Конюх шагнул к испуганной лошади и ухватил ее за уздечку. Потянув вниз, он заставил животное опуститься на все четыре ноги, и приблизил лицо к лошадиной морде. Мужчина шептал и успокаивал кобылу, дыша в ее раздувающиеся ноздри.

— Ш-ш-ш, девочка. Все хорошо. Все хорошо.

Его низкий голос звучал так нежно, и я почти пожалела, что он говорил не со мной. Через некоторое время лошадь успокоилась, и конюх повел ее обратно в стойло.

Он казался спокойным, пока не повернулся и не шагнул ко мне.

— Ты что, ничего не знаешь о лошадях? Ты могла погибнуть! — Он не повышал голоса, но я уловила в его словах гнев.

— Прости. — Я потерла ушибленную бровь. В глазах на мгновение потемнело. — Я услышала возню и подумала, что могу помочь.

— Помочь? Ты вошла в мою конюшню, воняя пеплом и засохшей кровью, и бросилась под копыта паникующей лошади. Ты не в своем уме?

Запоздало я вспомнила про полнолуние и посмотрела на свои руки. Они были полностью покрыты чернилами, которые я сделала из крови и золы. Я больше не была Золушкой, а предстала безумной ведьмой, пойманной ночью под полной луной.

Я попыталась подняться и убежать, но волна головокружения наказала меня за резкое движение. Сознание снова померкло, а когда вернулось, я лежала на соломенном тюфяке. Моя голова покоилась на коленях конюха, пока он оттирал пепел с моего лица и рук. Добравшись до отрезанного пальца, он на мгновение остановился, но зрелище его явно не смутило. Он продолжал с нежной решительностью.

— Маленькая дурочка, — бормотал он, работая и не зная, что я очнулась. — Тебе следует лучше знать, как обращаться с паникующими животными. Я бы научил тебя, будь ты моей.

Его голос был кроток, но я слышала в нем напряженное беспокойство. Руки мужчины, касавшиеся моих, были нежны. От него пахло соломой, кожей седел и лошадьми. В этом не было ничего неприятного. Прикосновение его рук тоже нельзя было назвать неприятным. На самом деле, оно было прекрасно.

Я вздохнула. Вздохнула, как глупая девственница, грезящая об идеальном мужчине. Даже сейчас я все еще не могу поверить, что выкинула такое. От стыда я хотела провалиться сквозь землю.

Конюх склонился к моему лицу и пристально вгляделся в него. Его нельзя было назвать красивым или хорошо сложенным, но он мне понравился. Внешность конюха отличало вытянутое лицо и искривленный нос, который, вероятно, был еще более выдающимся до того, как его сломали. Мужчина был смуглым, его кожа не отливала золотом, словно поцелованная солнцем, а, скорее, от природы имела оливковый оттенок, который со временем потемнел от загара и многих часов, проведенных на солнце. Большие, черные и добрые глаза были так глубоко посажены, что придавали ему, если не присматриваться, ограниченный вид.

Темные волнистые волосы ниспадали бесформенными прядями, местами слишком длинными, местами слишком короткими. Челка выглядела так, словно он отрезал ее охотничьим ножом, чтобы волосы не лезли в глаза. Возможно, брился он так же. Его щеки чернели от двухдневной щетины.

— Госпожа, ты в порядке?

— Вполне, — ответила я, изо всех сил пытаясь встать. Тело выдало мою ложь: я зашаталась.

Он усадил меня обратно на солому и сел рядом.

— Ты не в порядке. Может, у тебя треснул череп. Я должен привести хирурга.

— Нет. — Я попыталась покачать головой, но движение вызвало головокружение. — Просто позволь мне пойти и лечь. До завтра я поправлюсь.

— Поправишься? Для лечения треснувшего черепа нужно нечто большее, чем повязка и народные средства.

Я подумала о хирурге, его стальных ножах, и начала бороться сильнее.

— Не нужно хирурга!

— Легче, — он заговорил мягко, как когда успокаивал паникующую лошадь. — Очень хорошо. Я не буду звать хирурга, но тебе нельзя сегодня спать. Удары по голове очень коварны. Ты можешь не проснуться.

Он сжал мою левую руку своими ладонями. Если его и посетила мысль о моем недостающем пальце, то вслух ничего сказано не было.

— Не молчи. Расскажи что-нибудь о себе.

— Зачем?

— Если мозг начнет опухать, речь станет нечленораздельной, и это покажет мне, насколько серьезно ты пострадала.

— Отлично! — Я попыталась говорить с раздражением, но он взял мою руку в свои, и это вызвало приятные ощущения. — О чем же мне рассказать?

— Начни со своего имени.

— Эмбер.

Я прокляла себя, едва услышала свой голос. Стоило назваться по-другому, но у меня не было наготове подходящего имени. Я никогда не давала Золушке имени. Когда люди говорили с нею, они обращались «госпожа», когда говорили о ней, звали ее «лушка». Я слыхала, что в других странах это слово было именем, но на нашем языке означало просто «она» или «ее».

К счастью, мое имя, кажется, ни о чем ему не говорило.

— Добрый вечер, Эмбер. Я — Риан.

Риан. Звучало как производное от Адриан. Большинство матерей в городе Монархов по крайней мере одного сына называли в честь принца, и каждый третий Адриан Джуст звал себя Йен или Риан в бесплодных попытках отличаться от других.

— Привет, Риан. А фамилия у тебя есть?

— Ничего примечательного.

Ах. Он — просто конюх Адриан Джуст. Как заурядно. Не то чтобы мне было чем похвастать. Я была Эмбер, дочерью извозчика, а теперь я — Эмбер ведьма. Когда речь зашла об именах, оказалось, что нас называли без особого воображения, не перебирая вариантов.

— Так ты грум принца, да?

— Я объезжаю лошадей и натаскиваю гончих во дворце… — он оборвал себя и поджал губы. — Ты выводишь меня на разговор, в то время как должна говорить сама. Если не хочешь рассказывать о себе, тогда поведай мне какую-нибудь историю.

Риан провел большим пальцем по моей руке, и я почти тотчас же сдалась. Поведала ему историю, услышанную от ведьмы-травницы, живущей за городом. Она повествует о начинающей ведьме, которая скрывала свой лесной коттедж под иллюзией таким образом, что любого человека, оказавшегося рядом, охватывало чувство, будто перед ним вдруг возник домик мечты.

Ведьма с удовольствием колдовала, пока двое жадных детей не наткнулись на ее поляну. Она разорили родителей своей невероятной прожорливостью и теперь блуждали по лесу в поисках мелких зверьков и крупных насекомых, чтобы удовлетворить ненасытный аппетит.

Когда маленькие обжоры увидели дом ведьмы, он показался им сделанным из леденцов и пирогов, ведь они думали только о еде. Собиравшая тем временем травы ведьма вернулась, и обнаружила двух маленьких монстров, вгрызавшихся в ставни, как пара бешеных белок. Она оттащила их от дома и показала истину, скрытую чарами.

Ведьма предложила излечить их от противоестественного голода, но они сбежали в лес, чтобы наверняка избежать такой судьбы. Сбежали, но вернулись в полнолуние, когда лунный свет защищал их от волшебства. Они разрубили ведьму на куски, приготовили в ее же собственной печи и съели.

Риан рассмеялся.

— Кажется, я слышал несколько иную версию этой истории. С другим злодеем и более счастливым концом.

— О, но здесь тоже счастливый конец, — ответила я, улыбаясь, несмотря на болевшую голову.

— Неужели?

— Да. Жадных детей потом съели медведи.

Он поднял бровь:

— Какое облегчение.

— Ты смеешься надо мной?

— Ничуть. Я тобой любуюсь.

Возможно, я томилась от одиночества сильнее, чем считала, потому что засмотрелась на губы Риана, пока он говорил, и подумала, какие они на вкус. Я знаю, что глупо было растаять перед первым же мужчиной, проявившим ко мне доброе отношение, но ничего не могла с этим поделать. Скорее всего, я ушиблась сильнее, чем думала.

Резкий щипок над запястьем вернул меня в реальность.

— Ой! Зачем ты это сделал?

— Ты засыпала.

— Нет. Я просто задумалась.

— О чем?

Я покраснела. Черт возьми, я покраснела! Я не краснела с тех пор, как была ребенком, но покраснела от мысли, что кажусь ему привлекательной. И правильно, в такой ситуации это естественно. Я была грязной, контуженной, покрытой кроваво-пепельными остатками заклинаний, превращавших меня в Золушку. Он оказался первым интересным мужчиной, который обратил на меня внимание за долгие месяцы. Только во мне не было ничего привлекательного. Он думал, что спас мне жизнь.

— Н-ни о чем.

Он встретил мой взгляд и улыбнулся. Мне нравилась его улыбчивость. Он поднес мою руку к губам и медленно поцеловал ладонь, задержав губы на моей коже достаточно долго, чтобы я не сомневалась в значении этого поцелуя или объяснила его простой добротой. Я закрыла глаза, смакуя тепло губ мужчины.

— Ай! — Я отдернула руку и уставилась на отпечаток его зубов на ладони. — Ты меня укусил!

— Ты засыпала, Эмбер.

— Нет. Ты поцеловал мою руку. Я смаковала ощущение.

— Да неужто?

Я выпятила подбородок.

— Вот именно!

— Даже несмотря на то, что я грубый, злобный мужик, воспользовавшийся состоянием девушки, у которой, возможно, проломлен череп?

Я рассмеялась.

— Как раз потому, что ты грубый, злобный мужик. Очарование и совершенство переоценивают.

— В таком случае…

Он поцеловал меня. Не мягко, как следовало, учитывая мое положение. Он поцеловал меня настойчиво, и мне это понравилось.

Когда он попытался оторваться от моих губ, я открыла рот и соблазнила его на более глубокий поцелуй. Ушиб на моей голове пульсировал в такт участившемуся пульсу. Меня это сейчас мало волновало.

Мои веки затрепетали и закрылись, когда он поцеловал меня еще глубже.

— Ай!

Риан укусил меня за губу. Я сурово зыркнула на него, а он, пытаясь сохранить серьезное выражение лица, сказал:

— Снова закрыла глаза!

— Люди, когда целуются, закрывают глаза!

— Предпочитаю, чтобы мои были открытыми.

Я с отвращением покачала головой:

— Ты наслаждаешься видом веснушек вблизи?

— Мне они нравятся. Они покрывают твое лицо и шею. Интересно, как далеко тянутся твои веснушки.

Я развязала узел на лифе:

— Могу показать.

Он придержал мою руку:

— К утру ты вся была бы искусана. Ты похожа на женщину, которая закрывает глаза, когда кончает.

— Я…

Он накрыл мои губы пальцем:

— Не говори, прав я или нет. Я буду всю ночь думать над твоим ответом.

— Мне казалось, мы собираемся вместе бодрствовать всю ночь.

— Не совсем так.

Он прижал мою руку к переду своих штанов. Его член был тверд, как стальной прут, и горяч, несмотря на ткань между моей ладонью и его кожей. Я проследила его толщину вниз к яичкам и снова к округлой вершине.

Присвистнула:

— Жеребцы должны стыдливо опускать головы, когда ты идешь по конному двору.

— Ты мне льстишь.

— Не слишком. Тебе повезло, я люблю вызов.

Он застонал.

— В тебе совсем нет милосердия?

— Я не знаю, что это такое.

— Как насчет терпения?

— Временами.

— Тогда, пожалуйста, потерпи, пока не поправишься. Я не прощу себе, если причиню тебе боль. Я вернусь другой ночью и…

— И сможешь исследовать все мои веснушки так близко, как только захочешь.

— Ты жестока. Неделя. Рана на твоей голове будет заживать около недели.

— Я ведьма, Риан. Моя голова будет в порядке через час после восхода солнца, даже если для этого мне придется ободрать каждого найденного в курятнике цыпленка.

Мой новый поклонник выглядел смущенным. Немногие любят напоминание о том, что сила ведьм берется из пролитой крови и расчлененной плоти, хотя это ни что иное, как правда.

Я встретила его взгляд.

— Если мимолетное упоминание о моих чарах волнует тебя, то ты забеспокоишься ещё больше, когда узнаешь меня лучше. Я буду говорить без обиняков, и если тебе не понравятся мои слова, завтра ты не должен возвращаться.

— Нет. — Он так яростно замотал головой, словно даже мысль о том, чтобы не вернуться, возмущала его. — Ничто не удержит меня от тебя.

— Ведуньи могут творить чудеса, основываясь на энергии чистой души и благородных намерениях, но мы ведьмы не так добры. Я краду силу, Риан. Я краду жизнь. Каждое насекомое, раздавленное моей пяткой, каждый цыпленок, которого я режу для обеденного стола, каждая жизнь, которую я беру, становятся топливом для огня, которому я служу. Для огня, который служит мне.

— Ты убивала кого-нибудь крупнее курицы для своей магии?

— Редко козу или свинью.

И однажды назойливую собаку, но я не упомянула об этом. Риан любил собак почти так же, как лошадей. А я не хотела, чтобы у него сложилось обо мне неправильное представление.

— Пока ты не убиваешь людей, меня не волнует, откуда берется твоя сила, и что еще ты для этого делаешь. Я волнуюсь лишь о том, чтобы увидеть тебя завтра.

Я шумно выдохнула, потому что долго сдерживала дыхание.

— Тогда после восхода луны, — предложила я не желая, чтобы он видел меня под личиной Золушки.

— Как прикажешь.

Риан простился со мной до восхода солнца. Через час он должен был возвращаться на королевскую конюшню.

— Тебя побьют? — спросила я, наблюдая, как он седлает кобылу, которая ударила меня. Под его рукой она была спокойной — в самом его присутствии было что-то успокаивающее.

Он рассмеялся.

— Меня? — Он придал лицу серьезное выражение. — Даже если меня действительно побьют, я посчитаю боль от ударов плетью достойной платой за удовольствие от твоего общества.

— И если от удара плетью останутся следы, то это будет абсолютно заслуженно. — Улыбнувшись, я протянула ему руку, чтобы показать небольшие отметины, оставленные им, когда Риан ущипнул меня, чтобы не дать уснуть. — Смотри, что ты сделал.

Возможно, он попытался показаться смущенным, но все, что у него вышло — кривая усмешка.

— Ты будешь думать обо мне сегодня. Каждый раз, когда взглянешь на свою ладонь или руку, вспомнишь меня. Когда же кто-либо из слуг увидит тебя, они заметят следы, оставленные мною на твоей шее, и поймут, что у тебя есть любовник.

Прежде чем я успела ответить, он вскочил на лошадь и поскакал к задним воротам.

— Сегодня ночью, — крикнул он, обернувшись через плечо и подмигнув мне.

— Сегодня ночью, — прошептала я.

Даже промелькни день в мгновение ока, сумерки наступили бы недостаточно быстро. Набраться терпения в течение дня было трудно. Когда солнце наконец село, я нагрела бадью воды, чтобы принять ванну. Я вымыла каждую крупицу пепла из волос и расчесывала их до тех пор, пока они не засияли так же ярко, как огонь. Я смыла каждое пятнышко кровавых чернил с рук и пальцев и подрезала обгрызенные ногти.

Я чувствовала себя влюбленной дурочкой, когда надевала для Риана свое любимое платье, но не стала ничего менять. Оно не было прекрасным или причудливым, как те наряды для леди, которые покупал мне отец. Это было простое платье из тонкой розовой шерсти, ниспадавшее почти до земли и скрывавшее мою кривую ногу. Сорочку, которую я надела под него, обрамляли шелковые ленты того же цвета. Сильви когда-то сказала, что этот цвет делает меня мягче. Веснушки кажутся не такими выразительными, а глаза — менее холодными.

Я даже собиралась припудрить лицо, дабы скрыть веснушки, и закапать в глаза белладонну, чтобы они выглядели прозрачными и полными любви, как делали мои сестры. Признаться, забавное получилось бы зрелище: неуклюжая рыжая калека в своем лучшем шерстяном платье с мертвецки бледным от пудры лицом. И в довершение — расширенными, как у идиотки, зрачками. Я предпочла отказаться от косметики.

С Рианом мы встретились у конюшни. Я услышала, как он на лошади въезжает во двор, и, когда увидела его в лунном свете, решила, что не зря прихорашивалась. Он побрился и расчесал волосы. Риан все еще выглядел немного неряшливо, но мне это даже нравилось.

Он приветствовал меня без показной вежливости и нервной осторожности, которыми часто отличаются первые несколько свиданий, а вместо этого обхватил мои щеки и поцеловал так, словно мы были воссоединившимися любовниками. Я вздохнула и прижалась к нему, мое тело и желания были податливыми, как теплый воск. Риан мог взять меня тогда, не говоря ни слова, но вместо этого он прервал поцелуй и взглянул мне в глаза.

— Ты прекрасна.

Слова прозвучали так искренне, что я почти поверила.

Я несогласно замотала головой, но он положил руки мне на талию и усадил меня на лошадь. Мгновение спустя сам он тоже вскочил в седло и устроился позади меня. Я оказалась в кольце рук, потому что он потянулся вперед за поводьями. Все слова разлетелись из моей головы, словно стая кур, спасающихся от ястреба, и я не знала, как взять себя в руки. Я могла думать лишь о его крепких бедрах прижатых к моим, и о горячей мускулистой груди за моей спиной.

Он отвез меня в городскую таверну, где во внутреннем дворике всегда играла музыка, сопровождаемая танцами. Актеры разыгрывали сюжет народной сказки, а мы смеялись и потешались над ними. То была история о высокомерной принцессе, которая так презирала работу, что умерла, уколовшись о веретено, когда ее жених принц отвез девушку на летнюю ярмарку, устроенную для его крестьян. Тем не менее, сказка заканчивалась хорошо, потому что у ленивой принцессы была незаконнорожденная сестра, работавшая горничной у семи братьев из лесу. Она была красива, как и принцесса, но не так надменна. Принц женился на незаконнорожденной сестре, и они жили долго и счастливо, пока не умерли.

Когда мы покинули таверну, то притворились, что захмелели и должны держаться друг за друга. Мы вернулись на Дворцовую площадь, ведя лошадь Риана под уздцы за собой. Я посчитала, что это ударившее в голову вино заставило меня повалить Риана в груду соломы у стойла его лошади вместо того, чтобы отвести в мою постель. На самом же деле я просто не могла ждать. Приятные удовольствия вечера тщетно оттягивали неизбежное. Все, чего я хотела с тех пор, как он поцеловал меня — это чувствовать своими руками обнаженное тело мужчины.

Вскоре мне посчастливилось осуществить это желание. Я лежала голая на покрывале из нашей сорванной одежды, а он, абсолютно обнаженный, стоял надо мной. Риан был высоким, его тело выглядело поджарым и стройным. Каждый его дюйм говорил о работе. Бедра и лодыжки были мускулистыми от верховой езды, руки — сильными от управления поводьями. Живот — плоским и стройным от сидения в седле. Пальцы — огрубевшими и сильными от веревок и уздечек.

Он улыбнулся, заметив, как я смотрю на него. Его глаза заблестели, а на губах играла шаловливая улыбка.

— Я должен признаться, — прошептал Риан, накрывая мое тело своим.

Я попыталась удержать выражение лица нейтральным, но фраза «я должен признаться» — не то, что вы хотите услышать от человека, которого собираетесь трахнуть.

— Говори.

Он прижал губы к моему уху и прошептал:

— Это не вино.

— Прости?

— Я не выпил этой ночью ни глотка вина. Я опьянен тобой.

— Ты льстишь мне, — упрекнула я.

— Нет, я говорю правду.

Он поцеловал меня, и я забыла про разговоры. Он целовал мои щеки и губы, шею и глаза. Целовал локтевые сгибы и местечки под коленками. Целовал каждый потайной уголочек моего тела.

Не хочу показаться неделикатной, рассказывая об этом, ведь есть предел деталей, которые вы можете открыть даже самым близким друзьям. Если скажете слишком мало — покажетесь скромницей, скажете слишком много — друзья навсегда будут считать вас человеком специфических вкусов. Чистая правда. Дульси однажды рассказала мне интимные детали ночи, проведенной с великим герцогом. С тех пор меня воротит от моркови. А ведь я обожала морковь.

Должна поспешно заверить, что мы с Рианом не делали ничего, что отвратит вас от любимых фруктов и овощей. Моя нерешительность основана на беспокойстве, что вы посчитаете меня хвастунишкой, если я расскажу все без утайки. Поэтому, с вашего позволения, я зайду издалека и опишу наши с Рианом ночи в самой деликатной манере, какой только смогу.

Попробую начать так: я слышала, в пантеоне божеств республики, раскинувшейся на побережье моря Срединных земель, есть богиня, которая властвует над физической любовью. Женщины и мужчины спят со жрецами и жрицами и так прикасаются к божественному. Любовные ласки — их святое причастие, которому они отдаются душой и телом. Угождая партнеру, они ублажают богиню.

Вот как это было у нас с Рианом. Он боготворил меня, он благословлял меня. Он брал мое тело одновременно с глубоким почтением и голодом. Я целиком подчинялась ему, он отдавал меня себе, полностью. Вместе мы прикоснулись к божественному.

Нет? Слишком неопределенно и воздушно? Очень хорошо, буду грубой. Он лизал и сосал меня, пока я не выкрикнула его имя. Мы трахались, пока у меня не потемнело в глазах. Он жестко драл меня и мне это нравилось.

Я не думала, что мои чувства к нему можно назвать любовью, не сразу, ведь мы проводили вместе лишь несколько ночей в месяц. Все знают, что у слуг не так много свободного времени. Дворец не был исключением.

Принц ревностно следил за конюшнями и лошадьми, поэтому Риан тяжело трудился во дворце дни напролет. Он мог уйти лишь в полнолуние, когда принц запирался в покоях во дворце, чтобы спрятать свое истинное лицо от мира.

— Принц не должен заставлять своих слуг так тяжело работать, — пожаловалась я однажды, когда мы лежали в моей постели.

— Он их не заставляет, — ответил Риан, пытаясь хоть чем-то оправдать принца.

— Нет, за него это делает его проклятие. Он просит тебя работать от рассвета до заката, а ты рад стараться, потому что проклятие заставляет тебя любить его невзирая ни на что — включая тебя самого!

— Ты ошибаешься. — Риан перекатился на меня и прижал к кровати. В его глазах полыхал гнев и, возможно, более слабая женщина испугалась бы, но я встретила его взгляд и ждала объяснений. Казалось, это его успокоило.

— Я ненавижу принца, — прошептал он. — Мне ненавистно, что все любят его, хотя никто его не знает. Я ненавижу поля ложных улыбок, расцветающие по его следу. Я ненавижу придворных и лакеев, которые таскаются за ним, отчаянно ища его расположения вне зависимости от того, как он холоден с ними.

Гнев в глазах Риана исчез и его пристальный взгляд стал рассеянным, поскольку мыслями он был далеко.

— Не правильно, что один человек безгранично владеет таким всеобщим незаслуженным обожанием, когда он этого совсем не просил. Его проклятие не распространяется на животных. Конюшня и псарня — его спасение.

Я почувствовала, что хмурюсь.

— О, бедный, бедный принц. Как, должно быть, ужасно быть любимым каждым и получать все, что захочешь.

— Ты жестока. Не думаешь, что жизнь в окружении подхалимов похожа на ад? Словно обитание в кукольном домике. Не имеет значения, как хороши твои приятели, они бездушный фарфор. Скоро тебе захочется тепла, мягкости и хотя бы одного живого человека рядом. Захочется услышать слова и желания кого-нибудь, кроме тебя самого.

Он замолчал и поглядел мне в глаза, словно ждал ответа. Словно ожидал, что я соглашусь с ним. Стоит заметить, что Риан перешел от ненависти к принцу к его защите на одном дыхании. Если бы я ответила, то пожаловалась бы, что Риан, кажется, слишком заботится о том, что я думаю о принце.

Я задалась вопросом, что сделает мой конюх, если принц найдет и захватит меня. Мне хотелось бы думать, что он будет за меня бороться, но мое циничное сердце знало, что он бросит меня так легко, как уступает свое время и симпатии. Никто не мог сопротивляться проклятию принца. Никто, кроме меня.

И я не была уверена, как долго продержится мое сопротивление.

— Эмбер? — Голос Риана ворвался в мои невесёлые мысли. Его рука нежно провела по моей щеке. — Ты помрачнела. Что тебя беспокоит?

Я не открыла Риану своих мыслей, вместо этого просто поцеловала. Я обвила руками его шею и прижала голову мужчины ближе к своей. Больше той ночью мы не разговаривали, и с тех пор я никогда не жаловалась, что он проводит слишком много времени во дворце.

К тому времени, когда луна уменьшилась и выросла снова, я решила — хорошо, что мы с Рианом встретились в полнолуние, когда принц запирался в своих покоях во дворце. Я не знала, как объяснила бы ему маскировку и ее причины. И чем больше я привязывалась к конюху, тем больше боялась, что он обнаружит Золушку.

Я не боялась, что он отвергнет меня из-за того, что я ношу фальшивое лицо или обманываю всех при свете дня, нет, мои тревоги были гораздо более мелкими. Золушка слыла красавицей, а я нет. У нее были золотые волосы и приятные формы, все пальцы и обе ровные ноги. Я не уделяла много внимания своей внешности, но не могу отрицать, что боялась: мой любовник может полюбить лицо и тело Золушки сильнее, чем мое.

Тогда я придумала новую ложь. Я скрыла свою тоску по Риану и притворилась, что мне хватает встречаться с ним лишь несколько ночей в месяц. Его работа и мои мелкие хлопоты заставляли нас скрепя сердце довольствоваться тем скудным временем, которое мы проводили вместе.

Кроме того, нельзя ли сказать, что наши встречи были тем слаще, чем короче? Мы провели почти полгода блаженных украденных ночей, прежде чем я все разрушила.

— Ох, мастер Риан, я не думала, что вы так нетерпеливы.

Руки Риана не прекращали задирать мои юбки.

— Лишь с тобой. — Он спрятал лицо у изгиба моей шеи и легонько прикусил зубами кожу. — Я годами ждал тебя.

— Ты преувеличиваешь. Мы не виделись всего лишь четыре недели.

— М-м-м. — Он прижал меня к стене летней кухни и вошел одним точным, чудесным толчком. — Мне плевать, что говорит календарь, разлука была слишком долгой.

Я согласилась с ним, но не могла этого принять. Мне нравились мои предыдущие любовники, но не так, как он. Я скучала по Риану, когда мы не были вместе. И я скучала не только по его рукам или размеру члена.

Я скучала по нему самому.

Скучала по его остроумию и рокоту низкого голоса. Скучала по запаху его кожи и утешительному теплу мужского тела рядом по ночам. Скучала по нежному шепоту, которым он уговаривал лошадей, и по уверенности, с которой он обнимал меня, когда мы шли по улице.

Он не придавал особого значения моему чародейству. И сам не прибегал к магическим штучкам, чтобы понравиться ведьме. Для него мое волшебство было всего лишь обычным женским искусством, вроде плетения кружев или акушерства, что имело с ним мало общего. Риан никогда не расспрашивал меня о заклинаниях или чарах, даже когда я сама предлагала. Он не боялся меня разозлить.

По правде говоря, он даже любил меня злить. Говорил что-нибудь возмутительное и улыбался, пока мои щеки не начинали пылать, и я не вступала с ним в спор. Молол всякую чушь, пока я не начинала кричать и обзывать его, а тогда целовал меня, вдыхая горячее дыхание, удерживая руками мои сопротивляющееся тело.

Мне хотелось злиться на него, но чтобы утихомирить разожженные страсти был лишь один способ. Он толкал меня к кровати или тянул в темный дверной проем, либо мы шли по залитой лунным светом улице, а я отыгрывалась на его теле, облизывая его или скача на нем, пока Риан не содрогался и не выкрикивал мое имя. Он был не единственным в нашей паре, кому нравилось доводить любовника до потери контроля.

— Ты думаешь обо мне? — спросил он, когда мы насладились друг другом. — Думаешь обо мне, когда я не с тобой?

Я не ответила, но устроилась уютнее в его объятиях.

— Я думаю о тебе, — прошептал он. — Я просыпаюсь среди ночи, а мой петушок так тверд, что мне больно. Просыпаюсь с твоим именем на губах.

— Я тоже просыпаюсь, желая тебя.

Это не было ложью, лишь слегка приукрашенной правдой. В свое время я мучилась во сне: мне снились руки любовника, касающиеся моей кожи. Такие сны приходили ко мне с того дня, когда я впервые увидела принца. И приходят до сих пор.

Время от времени у принца было лицо Риана, но целовался он соблазнительно и нежно. Руки, которые блуждали во сне по моему телу, были огрубевшими от работы руками Риана. Однако его прикосновения всегда отдавали мерзким налётом проклятия принца.

Иногда я получала удовольствие от этих сновидений. Я дрожала во сне от жаркого, влажного привкуса магии принца на моих губах и ощущения члена Риана, наполняющего меня. Просыпаясь, я чувствовала себя предательницей и плакала, ненавидя принца. Плакала, ненавидя себя.

— Я хочу проводить с тобой каждую ночь, Эмбер.

Слова Риана отвлекли меня от мрачных размышлений.

— Это означает, что ты бросишь работу во дворце и переедешь жить ко мне?

— Нет. В летней кухне я жить не хочу. Ты должна переехать во дворец и жить со мной.

— Потому что во дворце для конюхов предоставляют шикарные апартаменты и радушно приветствуют их родственников и жен?

— Они могут отвести тебе комнату. Я прослежу за этим.

— Не имеет значения, какие поблажки могут предоставить твои хозяева. У меня здесь есть обязанности.

— Какие обязанности? — спросил Риан. — Я никогда не видел, чтобы ты входила в большой дом. Никогда не видел, чтобы другие слуги приходили поговорить с тобой. Словно они вообще тебя не видят.

— С колдовством сложно.

Он покачал головой, словно мог таким образом избавиться от мыслей о моей магии.

— Ты слишком много говоришь о колдовстве. Оно не выходит у тебя из головы. Ты каждое свое действие поясняешь словами «я ведьма», словно в этом вся ты. А мне хоть раз хотелось бы услышать, как ты называешь себя моей!

Я раньше не видела его таким ревнивым. Внезапно мне вспомнились все случаи, когда мы шли по улице, и он неизменно обнимал меня за плечи. Я всегда считала, что он хотел показать, будто не боится любить ведьму. Однако его послание несло более глубокий смысл. Он хотел сказать мне, что я принадлежу ему; хотел сказать всему миру: «Она моя».

Он взял меня за руки и заглянул в глаза.

— Я люблю тебя и хочу на тебе жениться. Разве ты не любишь меня?

От разговоров о браке я запаниковала. Представила, как стою перед судьёй и клянусь любить и почитать Риана до самой смерти. Я солгала бы в первый же день совместной жизни, поскольку точно знала, что даже чтить его буду, лишь пока держусь подальше от принца.

Проклятие принца постоянно притягивало меня. Даже колдовство на отрезанном пальце и фиал с лунным светом на шее с трудом помогали ему сопротивляться. Я боролась, чтобы сохранить самообладание при звуке его имени. Я не могла коснуться серебряной монеты без желания провести языком по его профилю.

— Конечно, я люблю тебя, — сказала я Риану, — по-своему.

— По-своему? — Он почти кричал. — Что значит «по-своему»? Ты либо любишь, либо нет. И если любишь, то только меня одного. По-другому не бывает!

— Риан, я…

Он схватил меня за плечи и уставился в глаза.

— Любовь — это огонь, Эмбер. Присматривай за ним, или он сожжет тебя. Поддерживай его, или он угаснет, а ты останешься в холоде.

Мне не понравился гнев в его глазах. Это был не тот гнев, который я могла утихомирить ласковыми словами или бешеным быстрым сексом. Я боялась, что Риан покинет меня, и не могла отпустить его.

— Я поражена и смущена! Я никогда не думала о браке. Немногие мужчины осмелились бы предложить ведьме замужество. Возможно, в связи с этим твое предложение и стало чем-то неожиданным для меня.

— А к чему ты думала мы идем? Ты считала, что мне довольно будет видеть тебя три ночи в месяц и шесть при голубой луне [1]? Я хочу тебя каждую ночь, Эмбер. В моей постели и в моей жизни. Я не соглашусь на что-то меньшее.

— Мне нужно время, чтобы привыкнуть к этому, Риан, — взмолилась я, одновременно бешено просчитывая варианты. — Дай мне срок до следующего месяца. А тогда приходи ко мне как к своей невесте.

Это была отчаянная попытка достижения невозможной цели. Как бы мне удалось всего за месяц найти способ избавиться от притяжения к принцу, если в течение последних пяти лет я даже не смогла найти средство, чтобы его ослабить? Я лишь оттягивала неизбежное.

Как и ожидала, я потерпела неудачу в своем лихорадочном марафоне длиною в месяц, пытаясь отыскать средство от проклятия принца. Я каждый день часами колдовала у очага. Изучила каждую найденную книгу, каждый свиток. Я мало ела, спала еще меньше. Однако месяц прошел. Луна уменьшилась и истаяла, а я так и не нашла ничего подходящего.

Всё дело в том, что ведьмы, как снежинки: холодные и непохожие друг на друга. Нет двух ведьм, которые произносили бы одно и то же заклинание в одинаковой манере. То, что работает у одной, не будет работать у другой. И то, что наколдует одна, другая не сможет уничтожить.

Я не могла найти ничего, что гарантировало бы мне свободу от проклятия, которое Гаэтана наложила на принца. А пока я не уверена, что в состоянии сопротивляться принцу, не могу обещать себя Риану.

Ведуньи говорят, что обещание ведьмы остро, как меч, и крепко, как железные цепи. И они не лгут, но я хотела сдержать данное Риану обещание не только из страха перед судьбой и знания, что ждет ведьму, которая его нарушит. Вся правда в том, что я предпочла бы умереть, чем предать его.

— Ничего личного, — сказала мне Сильви, проглатывая свою ежемесячную настойку, — но я соскучилась по Эмбер.

— Я не обиделась, — сказала я, улыбаясь под личиной Золушки. — Уверена, она тоже скучает по тебе.

— Фу! — Сильви проглотила последние капли. — И микстура по ее рецепту не такая противная как твоя.

Я чуть не рассмеялась. Зелье было тем же самым, что я всегда готовила для Сильви. Тем, на которое она всегда жаловалась. Разница между ними была лишь в ее воображении. Как говорят ведуньи: «В воспоминаниях все слаще».

— Твоя сестра не говорила мне, где у тебя шрам, — сказала я Сильви.

На самом деле, Сильви никогда не рассказывала об этом, но мне всегда было любопытно. Каждый, кто заразился ликантропией, носил шрам от укуса, обратившего его. Любая рана, которую несчастные получали после заражения, заживала, словно ее никогда и не было. А метку от укуса оборотня, обрекшего их на такую жизнь, жертвы будут носить всегда.

— Мой шрам? — Сильви сдвинула брови, словно в замешательстве, что, как я знала, было притворством. — Что ты имеешь в виду?

— Ну же, — подстрекала я, обретя уверенность под маской незнакомки. — У каждого оборотня есть метка. И если ты покажешь мне, где твоя, я попытаюсь обойтись без некоторых самых горьких компонентов в твоей настойке.

Ненависть к гадкой микстуре боролась в Сильви с природной скрытностью. Она потерла бедро левой рукой.

— Здесь. — Она коснулась внутренней поверхности бедра сквозь юбки.

— Странное место. Большинство меток остаются на ладонях, руках или ногах ближе к стопам. Иногда на шее. На что она похожа?

— М-м, на отметки от зубов. Два ряда воспаленных, красных, кривых углублений.

— Оборотень был в человечьем обличье, когда укусил тебя за бедро?

Сильви покачала головой.

— Я знаю, о чем ты думаешь, но я любила его! Когда он признался мне, что является монстром, я возненавидела его за обман. Он поклялся, что все не так плохо, и укусил меня, чтобы это доказать.

Я не хотела превращаться в чудовище и пошла к священнику, чтобы он благословил и излечил меня. Священник сказал, что превращение в оборотня — наказание за моё распутство, а единственное лекарство от этого — костер. Он запер меня в подвале и пошел за констеблем.

— И тогда ты сбежала из Города Королей?

Сильви смотрела на сложенные руки, и я возненавидела моё холодное любопытство за то, что огорчила ее.

— Я позволила Майнетт и Дульси думать, что меня предал Рауль, мой возлюбленный, а не моя собственная глупость. Я, возможно, сбежала бы с ним и позволила Майнетт и Дульси остаться в Городе Королей, но не смогла простить его.

А когда мы только прибыли сюда, я побоялась сказать об этом Эмбер. У нее такой острый язык, и она умеет читать. Хотя она всегда была добра к нам, и никогда не болтала о наших интересах, я не хотела, заглянув ей в глаза увидеть, что она считает меня дурой, влюбившейся в человека, которого едва знала. Думаю, было бы того хуже, произнеси она это вслух.

Я неловко обняла Сильви и погладила ее по спине.

— Ну, ну. Эмбер не сочла бы тебя дурой. Каждая женщина знает, как трудно принимать решения, если замешано сердце.

Я лгала. До встречи с Рианом я действительно посчитала бы Сильви дурой. Теперь же я сочла ее храброй.

— Я скучаю по Эмбер, — пробормотала Сильви, утирая слёзы. — Как думаешь, когда она вернётся?

— Могу предположить, что когда принц устанет от твоих услуг и услуг твоих сестер.

— О, если бы это было правдой. Он устал от нас ещё в начале. Он не дотронулся тут ни до одной женщины со своей первой ночи с Дульси.

— Он же здесь почти каждую ночь, когда луна не полна. Чем он занимается?

— Он живет, как монах! Не играет на деньги и не занимается сексом. Просто сидит в наших лучших комнатах и таращится из окна на задний двор. Клянусь, к этому времени он, должно быть, выучил вид из окна наизусть. Там ведь только огородик, конюшня и летняя кухня.

Я содрогнулась, подумав, сколько раз встречалась там с Рианом в лунном свете. Единственное мое спасение было в том, что в полнолуние принц оставался во дворце под замком. Мне не было нужды бояться, что он видел нас, но осознание того, что он часто бывал в доме, заставило меня занервничать.

— Он становится отшельником, — заметила Сильви. — Придворные и близкие друзья волнуются за него. Его кузен, великий герцог, планирует устроить бал в честь принца, чтобы подбодрить его.

— Я слышала, дворяне и торговцы, которые часто посещают этот дом, жалуются на балы и приемы, куда их тянут жены. Думаю, мужчины туда идут неохотно.

— Это будет бал куртизанок, — доверительно сообщила Сильви. — Его Сиятельство хочет пригласить всех куртизанок и дам лёгкого поведения, чтобы принц выбрал себе любовницу.

— Ты беспокоишься? Если принц выберет себе любовницу, мы можем потерять его заказы.

— Пф-ф! Если уж на то пошло, мы никогда и не хотели тех заказов. Просто если бы отказали ему, то потеряли бы все дело. Странно, но я не уверена, что принц мне нравится. Когда я рядом с ним, то могу думать лишь о том, как он прекрасен и великолепен, и что бы сделать, чтобы понравиться ему. Только стоит ему уехать, я вспоминаю, как он угрюм и капризен. Он приказывает, но никогда не просит. Кажется, он презирает нас за то, что мы обожаем его, хотя мы ничего не можем с этим поделать.

Я вспомнила ту ночь, когда приходила в комнату принца, чтобы разжечь огонь. Вспомнила, как его рука потянулась ко мне, когда он попросил меня не уходить. Вспомнила нежные, легкие прикосновения его губ к моим. Он не казался угрюмым или презрительным. Под отвратительным гнетом своего проклятия он казался… одиноким.

Я тут же уничтожила эту мысль. Мне не хотелось симпатизировать принцу. Я не хотела задаваться вопросом, почему он сделал наш дом хижиной отшельника. Однако вопросы сами вертелись у меня в голове, пока я шла через задний двор к летней кухне.

Я обернулась, чтобы найти окна комнаты принца. Из всех лился свет. Занавески на третьем окне разошлись, и я увидела человека, нерешительно выглядывающего во двор из-за колышущихся штор сквозь витражные стекла.

Меня посетила идея. Позже я пожалею об этом так, как никогда ни о чем не жалела в жизни, за исключением случая, когда ослушалась матери и пошла на Дворцовую площадь посмотреть на принца. Тогда же мне показалось, что это надежда на освобождение от моей зависимости, вызванной проклятием принца.

Что, если ключ к разрушению проклятия состоит в том, чтобы я сама переспала с принцем? Что, если он носит какую-нибудь волшебную безделушку, и я смогу ее украсть, чтобы разрушить силу проклятия? Что, если я воспользуюсь прядью его волос для создания отворотного зелья? Что, если надежда на мою будущую свободу и счастье с Рианом не в побеге от принца, а в том, чтобы бросить ему вызов и раскрыть его секреты?

Я исчерпала все возможные варианты. Поэтому решила рискнуть. И так, из лучших побуждений, я предрешила свою судьбу.

Ведуньи говорят, что дорога в ад вымощена благими намерениями. Еще они рассказывают историю о кошках и любопытстве. И хоть их слова крутились у меня в голове всю ночь, я все равно встала задолго до рассвета и прокралась в комнату принца. Чтобы оправдать свое вторжение, я взяла ведро растопки и угля, но на самом деле собиралась шпионить за ним.

На сей раз, войдя в его дверь, я чуть не забыла спрятать фиал с лунным светом и торопливо запихнула его в вырез, где он оказался в вырезе между рубашкой и корсажем.

Принц спал в своей кровати. Если судить по обнаженным плечам, под одеялами он был голым. Он не пошевелился, когда я прокралась в комнату. Не пошевелился, когда на цыпочках прошла к стулу у окна. На полу возле стула стояли пустые винные бутылки, а на столике рядом небрежно валялись книги — по крайней мере пять или шесть.

Эта стопка стоила целого состояния! Каждая книга переписана и переплетена вручную. Копии создавали монахи, которые слепли от такой работы прежде, чем в их тонзурах появлялся хотя бы один седой волос.

Тут были книга сказок и одна со стихами. Книга о магии и колдовстве. Я пролистала ее, но то оказался перевод труда из Золотой Земли, очень пристрастный к ведьмам. Две книги были о математике, и одна — о постройке мостов и других подобных сооружений. А под ними я обнаружила тонкий том без названия или картинки на обложке, до середины исписанный уверенным почерком. Я стала листать его, пока на одной из страниц разворота не наткнулась на рисунок: выполненный карандашом и очерченный чернилами портрет. На другую сторону разворота занимал сплошной текст. Рисунок был очень хорош: невзрачная молодая женщина в простой одежде, но я понимала, почему он именно ее выбрал для наброска. В ее темных глазах и острых чертах было что-то притягательное.

Я задумалась, знаю ли ее. Она казалась смутно знакомой. Мне понадобилось несколько минут, чтобы угадать в этом лице свое собственное. Не такое, как сейчас, но такое, каким оно было пять лет назад: более мягкое и исполненное надежд.

Неудивительно, что я не признала себя в рисунке принца — ведь я много месяцев носила маску Золушки. А тогда я не вела себя столь неприветливо, и во взгляде моем не было ни следа ожесточенности.

Я обратила внимание на текст рядом с рисунком. Там было написано:

«Я получаю все, что пожелаю, кроме нее. Я велю ей прийти ко мне, но она не приходит. От этого я хочу ее лишь сильнее.

Когда я найду ее, то добьюсь и заставлю полюбить меня, потому что меня никогда еще не любил кто-то, способный сопротивляться моему проклятию. Полагаю, она может отказать мне. Она может осудить мои замыслы и дать отпор моим заигрываниям. Она может даже возненавидеть меня.

Меня никогда не ненавидели. Ее ненависть устроила бы меня почти так же, как и любовь. Возможно, даже больше. Как жаль, что любовь и ненависть — противоположности. Было бы прекрасно получить от нее и то, и другое, почувствовать огонь ее страсти во всех возможных формах.

Ночь за ночью я представляю ее, обнаженную в моей постели, льнущую ко мне, злящуюся на меня. Борющуюся со мной, соблазняющую меня. Она та битва, которую я должен выиграть, женщина, которой обязан добиться. Я хочу быть с ней и грубым, и нежным. Я хочу каждый день совращать ее и каждую ночь завоевывать.

Кто-то скажет, что это безумие, вот так хотеть женщину, но я думаю, что это любовь. Не равнодушная, переменчивая любовь, которую воспевают поэты — любовь, что рождает нежность, а убивает жестокость. Нет, эта любовь — что-то более чудесное, как любовь к Богу, и мстительному, и милостивому. Она так же вечна, как море. Так же прекрасна. Так же опасна. Так же таинственна.

Она единственная женщина, которая когда-либо мне отказывала. И все же я хо…»

Он был сумасшедшим — одержимым, психом. «И все же, я хо… И все же, я хотел ее». Когда я закрыла книгу, мое сердце билось быстрее, чем когда я ее подняла. Я почувствовала, как щеки залил румянец и кровь забурлила от пульсации желания.

Моя реакция была вызвана не проклятием принца, а его навязчивыми словами. Слова со временем свиваются в заклинание. Они вызывают в наших умах картины, воспламеняющие наши чресла и волнующие души. И хоть я не любила принца, хоть боялась его, но не могла избавиться от жарких образов, которые его слова разожгли в моем воображении.

Принц пошевелился во сне, но не проснулся, лишь сонно и хрипло прошептал: «Эмбер».

Я вздрогнула от звука его голоса и со звоном опрокинула ногой пустые винные бутылки. Его глаза открылись, и он повторил более твердо:

— Эмбер.

Я ожидала жжения от прикосновения фиала с лунным светом к моей коже, но он оказался в ловушке между корсажем и рубашкой. Я не могла воспользоваться его силой. Нервы левой руки завопили от боли в горящем пальце, но этого было недостаточно, чтобы остановить мои ноги. Я пошла к нему.

Он оказался темнее, чем я запомнила. Каштановые волосы были почти черными. Кожа, обласканная солнцем, — почти смуглой. Когда я приблизилась, он сидел в постели все еще полусонный, одеяла сползли с мускулистой груди.

Принц потянул меня на себя и поцеловал. На сей раз он не жаловался, что у моих губ вкус пепла. На сей раз в его поцелуе совсем не чувствовалось нерешительности. Он напал на мой рот, принудив мои губы раздвинуться, и терзал меня своим языком, пока я не застонала и не заерзала на нем.

— Ты — это она, — шептал он, лаская губами мою шею. — У тебя другое лицо, но ты отзываешься на ее имя.

Его близость подавляла, ему было невозможно противостоять — словно мои кошмары ожили. Я попыталась сопротивляться, думая о Риане, но, как и в кошмарах, воспоминания о нем наложились на мое восприятие принца. Он был прекрасен, но нежные на вид руки казались мне грубыми и мозолистыми, как у Риана. От него пахло соломой, лошадьми и кожей так же, как и от моего Риана. Проклятье принца сплело из воспоминаний о моем любимом петлю вокруг моей воли. Я боролась, как преступник на виселице, понапрасну крутясь, чтобы глотнуть напоследок свободы, прежде чем кара настигнет меня.

Я боролась с ним, но вскоре мои предательские руки перестали отталкивать его и начали стаскивать одеяла, чтобы обнажить больше его тела для моих голодных прикосновений. Он спустил с меня рубашку и корсаж, чтобы обнажить груди — но, увы, недостаточно, чтобы высвободить фиал с лунным светом — и, накрыв их руками и губами, начал посасывать, пока я не застонала и не прижала его голову сильнее. Его слова на бумаге были искусны, но манера соблазнять — хищной, не оставляющей времени на нежность.

Он спешно задрал мои юбки, так что те сбились вокруг талии. Разорвал центральный шов на моих свободных панталонах и погрузил в меня пальцы. Я была уже влажной и жаждала его прикосновений. От проникновения я застонала и завращала бедрами, чтобы вобрать его глубже. Длинные, сильные пальцы погружались в меня и выходили обратно, торопливо, но уверенно приближая к разрядке. Я закричала и задергалась, когда меня прошило наслаждение.

Меня еще трясло, когда он убрал руку, схватил меня за плечи и подмял под себя. Он вошел в меня без предупреждения. Ощущение не было болезненным, но не было и приятным. Я снова кончила и возненавидела себя за это.

Его движения были грубыми, голодными и неустанными. Он так яростно трахал меня, что должен бы был быстро кончить. Но он все продолжал. Отчаянно и неослабевающе, он так жадно набросился на меня и задал такой зверский темп, что все мысли будто разлетелись.

Не знаю, как долго я извивалась под ним, слушая тяжелые удары дубовой спинки об оштукатуренную стену. Мое тело мне не принадлежало. Оно дрожало и стонало по его команде. Волна за волной он посылал удовольствие по моим протестующим нервам.

Если то, как мы занимались любовью с Рианом можно сравнить с божественным актом, то это походило на богохульство. А охваченное похотью существо было демоном, который высасывал мою душу с каждым вздохом, с которым я отзывалась на его прикосновения.

Риан! Подумав о нем, я заплакала. Я не хотела его предавать. Меня корчило от унижения и отвращения, оттого что я так легко прыгнула в постель к другому. По лицу покатились горячие слезы, оставляя черные следы на простынях.

Наконец спаривающийся со мной монстр пришел к разрядке. Он выкрикнул мое имя и кончил в меня. Его горячее семя обожгло меня, как тавро. А возможно, это был просто стыд, разъедающий меня, как кислота, потому что я предала человека, которого любила.

Любила? А любила ли я Риана? Внезапно я поразилась, как не поняла этого раньше: я любила Риана не «по-своему», а во всех отношениях. От этой мысли мне захотелось разрыдаться. Что хорошего в том, чтобы отдать кому-то свое сердце, если тело так охотно меня предает?

Почувствовав нежное касание на своей щеке, я открыла глаза и обнаружила, что принц смотрит на меня. Его темные глаза были прекрасны, как ночное небо, а на красивом лице отражалось беспокойство.

— Почему ты плачешь?

Я покачала головой:

— Я должна была скормить огню свое сердце вместо пальца. Если бы я сделала это, то не предала бы доверие хорошего человека.

— Эмбер. — Он осторожно положил ладонь на мою щеку. — Ты не…

— Это не я лежала только что под тобой и кричала от наслаждения, пока ты меня трахал? Не я только что раздвинула ноги для другого мужчины? — Я оттолкнула его и вскочила с постели. — Ты трахнул меня так, словно имел на это право. Но у тебя нет таких прав. Я люблю Риана. Ты сделал мое тело предателем, но мое сердце и душа принадлежат ему!

Я развернулась и бросилась к двери.

— Эмбер! — Он потянулся, чтобы схватить меня, но моя кожа обожгла его, когда он ее коснулся. Приглушенно охнув, он разжал пальцы. — Подожди!

Его проклятье звало меня обратно, но гнев придал сил там, где верность и любовь подвели. Я вырвалась из комнаты и сбежала по лестнице. За спиной послышались тяжелые шаги — принц погнался за мной. Он кричал, приказывая мне остановиться и послушать, но я отгородилась от его слов. Мне удалось оторваться от него, добежав до коридора для прислуги. У принца не было свечи, а я знала дом как свои пять пальцев. Я спряталась в погребе и оставалась там три дня до самого полнолуния, пока не уверилась, что принц вернулся в замок.

Перепачканная и всё в той же одежде, в которой убегала от принца, я вышла в полночь в первое же полнолуние. Риан сидел у стены летней кухни с мехом вина на коленях и обеспокоенным выражением лица. Едва увидев его, я расплакалась.

Он притянул меня в объятья и зашептал низким, спокойным голосом, который я слышала, когда он утихомиривал паникующих лошадей:

— Любимая, где ты была? Я так волновался за тебя.

Он целовал мои грязные щеки и гладил спутанные волосы.

— Не надо. — Мне было противно, что он дарит мне нежность, когда я заслуживаю презрения. — Мы не должны больше видеться. Я не знала об этом, но я бессердечна. Я предала тебя, Риан, и не могу поручиться, что не сделаю этого снова.

Он сжал мои щеки руками и всмотрелся в мои глаза.

— Я люблю тебя. Ты не предавала мою любовь, ты доказала, что тоже любишь меня.

Я покачала головой, хоть он и пытался успокоить меня. Он не понимал.

— Нет, Риан. Найди себе женщину, которой сможешь доверять. Ту, у которой будут все пальцы и которая не станет пугать твоих лошадей. Я отдала слишком много себя. Слишком много, но недостаточно.

Я вырвалась из его рук и убежала в ночь. Не слишком быстро, потому что искалеченная нога не позволяла, но, годами скрываясь от принца, я выучила все глухие переулки. Хотя Риан и пытался меня догнать, но вскоре потерял в городском лабиринте.

Две недели я бродила по Темному лесу на востоке от города. Однажды ночью я нашла кольцо языческих камней, развела костер и много часов просидела там с ножом в руках, пытаясь понять, какую часть себя должна отсечь, чтобы сопротивляться принцу и все же продолжать любить Риана. Но и любовь, и предательство таились в одном — в моем сердце.

Незадолго до рассвета огонь разбудил меня посланием. Я подбрасывала сухие листья и маленькие веточки, пока в языках пламени не появилась картинка. Гостиная нашего дома на Дворцовой площади. Майнетт сидела на синем кожаном стуле. Сильви и Дульси — рядом, на золотом бархатном диване. Взгляды у всех троих были бессмысленными, и вскоре я поняла почему. В комнате вместе с ними находился принц — и на его лице застыло решительное выражение.

— Я хочу, чтобы ваша сестра перестала избегать меня. Где бы я ни смотрел, я не могу ее отыскать.

— Нельзя найти ведьму, если она того не захочет, — пробормотала Дульси.

— Да, но я могу заставить ее прийти ко мне. Поклянитесь, что приведете ее. Поклянитесь, что приведете ее ко мне во дворец. Он защищен магией ведуний. Ее колдовские заклинания не сработают в его стенах. Я узнаю ее, когда увижу. Я заставлю ее остаться и выслушать меня.

Сестры попытались возразить, но принц взмахом руки заставил их замолчать.

— Поклянитесь, что приведете ее или заплатите своими жизнями в случае неудачи. И расскажите ей о клятве сразу же, как только увидите.

За городом в своем каменном круге я стиснула зубы и возненавидела его за то, что он использовал все, что мне дорого, против меня. Прежде я никогда не понимала, что заставляло других ведьм отказываться от своих семей и друзей или жертвовать ими, но теперь поняла. Любовь сделала меня слабой и, хуже того, подвергла дорогих мне людей излишней опасности.

Если бы я не любила Риана, то не сбежала бы за город от стыда и вины за измену. Если бы я не любила своих сестёр, то принц не смог бы использовать их, чтобы заставить меня вернуться.

Мои сестры неохотно повторили его слова. Я знала, что должна возвращаться.

Грязная и потрепанная, я ввалилась в кухонную дверь на рассвете. Там была Дульси, которая тщетно пыталась разжечь огонь под чайником. Я подмигнула очагу, и пламя тут же ожило для меня, как и всегда.

Дульси удивленно вскрикнула и, развернувшись, уставилась на меня.

— Это правда ты, Эмбер? Ты вернулась?

— Да.

— Я должна сказать тебе…

Покачав головой, я заставила Дульси замолчать.

— Не нужно, я знаю. Ты должна привести меня к нему.

— Как ты?..

— А разве я не всегда в курсе? Ты не должна беспокоиться об этом, потому что он вырвал у вас клятву неумело — он не определил срок, что значит, ты можешь выполнить обещанное, когда пожелаешь, даже если это случится через десять лет.

— Ох. Я так волновалась. — Дульси присела, пока я заливала чайные листья горячей водой. — Я не хотела снова предавать тебя.

— Ты никогда меня не предавала. — Я принесла к столу заварной чайник и наши чашки. — Проклятие принца сильно. Чтобы сопротивляться ему, есть не так много способов.

Дульси кивнула, но осталась все такой же грустной и напряженной. Под глазами залегли тени, а обычно розовощекое лицо выглядело изможденным. Я забеспокоилась.

— Выглядишь ужасно. Ты заболела?

Дульси распахнула глаза, а ее щеки запылали от гнева.

— Не знаю, почему я скучала по тебе, Эмбер. У тебя совсем нет такта. Я не ужасно выгляжу, просто плохо спала. Из-за тупой воющей соседской собаки и переживаний о принце я всю прошлую неделю не смыкала глаз.

Хотя немногие заподозрили бы в куртизанке такую трепетность, но у Дульси было очень плохо со сном. Я как-то слышала историю о принцессе, которая спала на ста перинах, но просыпалась из-за единственного камешка, закатившегося под нижний матрац. Ее слуги так устали от постоянных жалоб, что однажды ночью столкнули ее с этой горы матрацев, и она сломала шею и умерла. У Дульси было что-то похожее, но в куда более мягкой форме. Мы старались помочь ей, как могли.

Сильви, Майнетт и я сделали все возможное, чтобы Дульси не просыпалась каждые несколько часов по ночам. Сильви хитростью убедила мэра Города Монархов запретить шумные повозки и лоточников на Дворцовой площади. Майнетт проследила, чтобы у Дульси была самая тихая комната в доме. В прошлом году, когда одна наша соседка отказалась утихомирить свою лающую собаку, я убила животное, чтобы заткнуть его.

— Я не должна злиться на тебя, — покачала головой Дульси. — Это верно, я жутко выгляжу. Но раз ты вернулась, как думаешь, сможешь сходить к соседям, как в прошлый раз, и уговорить их отослать собаку?

— Конечно. — Я улыбнулась и налила ей чаю. — Тебе стоит пойти наверх и отдохнуть. Все будет просто отлично. Обещаю.

Допив чай, приготовила ванну, погрузилась в душистую пену и оттерла с тела грязь скитаний. Теперь я не утруждала себя маской Золушки, потому что принц знал правду, а скрывалась я именно от него.

Круглощекая, пузатая и дружелюбная со всеми, хозяйка соседнего дома была веселушкой, но когда открыла кухонную дверь и обнаружила на крыльце меня, ее румяное лицо побелело.

— Ведьма! — пораженно пискнула она. — М-м, в смысле, госпожа Эмбер! Как приятно снова видеть вас после столь долгого отсутствия. Чем могу помочь?

— Моя сестра говорит, что ваша собака мешает ей спать.

Хозяйка отчаянно замотала головой.

— О нет, у нас нет собаки. После того, что случилось с предыдущей… Мы тоже слышали ночью вой. Мы подумали, что, может, это ваша семья завела собаку.

Я покачала головой и поблагодарила ее, прежде чем идти опрашивать остальных соседей. Большую часть утра я справлялась о собаке-призраке, но так и не нашла никаких ключей. Все слышали вой в прошлые ночи, но никто не знал, кто завел собаку или как она выглядит.

Я вернулась на кухню подавленной и обнаружила, что там полно слуг. Наш уклад не походил на общепринятый в этом районе: наши слуги работали с полудня до полуночи и не жили в этих стенах. Что, впрочем, не отличалось от прочих домов с сомнительной репутацией. В лучших местах, где продают блуд, клиенты платят за сохранение тайн столько же, сколько за секс. Мало кому из состоятельных мужчин и женщин понравится, если их постельные утехи станут предметом обсуждения, а слуги, которые сутками крутятся поблизости, — неисправимые сплетники.

Когда я вошла в кухонную дверь, повар и его помощники, дворецкий, лакей, горничная и посудомойщик — все бросили работать и изумленно вылупились на меня. Они слышали о рыжеволосой ведьме. Обо мне сплетничали соседи, а лакеи принца предлагали деньги за сведения о том, где я прячусь.

Я уставилась на них.

— Вам нечем заняться?

Все отвернулись, даже повар.

— Ты, — ткнула я в него пальцем. — Собери мне завтрак и пришли его в главную гостиную.

Вы думаете, что я обращалась со слугами грубо. Но попробуйте вынести неуверенные, испуганные взгляды полудюжины глаз и скажите, как оно вам. За две недели до этого, когда я носила личину Золушки, эти люди обращались со мной любезно и доброжелательно. Сейчас же они дрожали и поспешно убирались с моего пути, словно боялись, что моя тень падет на них и заберет их удачу. Я оскорбилась.

В гостиной я нашла Сильви и Майнетт — они играли за чайным столиком в шахматы. Обычно Сильви в таких матчах не уступала Майнетт, но сегодня ужасно проигрывала и казалась рассеянной и обеспокоенной.

— Эмбер! — Сильви подпрыгнула и, подхватив свои серебристые бархатные юбки, бросилась обнимать меня. — Мы так волновались, когда ты ушла и с таким облегчением вздохнули, когда Дульси сказала, что ты вернулась. Она спит наверху. Должно быть, твое возвращение ее успокоило.

— Я подмешала снотворное ей в чай.

— Как хорошо, что ты вернулась, — рассмеялась Майнетт. — Я знаю, ты найдешь способ расстроить планы принца. — Она замолчала и посмотрела на шахматную доску. — И, думаю, он тоже это знает.

Майнетт нечасто позволяла эмоциям отражаться на своем лице, потому что такое проявление чувств в конечном итоге приводит к морщинам. Но теперь ее крашеные черные брови задумчиво нахмурились. Он подобрала юбки напудренной рукой и подошла к синему кожаному стулу моей матери. Мы с Сильви молчали, зная, что это должна быть важная мысль, раз Майнетт рисковала морщинами ради нее.

— Интересно, не потому ли принц не оставляет тебя в покое, что ты бросаешь ему вызов? — спросила она наконец.

— Хочешь сказать, это моя вина?

— Нет, нет. Я просто хочу заметить, что он — мужчина, которому невозможно отказать. Прожив так всю жизнь, любая душа возжаждала бы непредвзятого мнения.

Я вспомнила, что принц написал обо мне. «Я велю ей прийти ко мне, но она не приходит. От этого я хочу ее лишь сильнее».

— Ты права, Майнетт. Он хочет меня, потому что я могу сказать «нет».

— Идем дальше. Распространяется ли его проклятье на животных?

— Нет, лишь на людей.

— И все же он проводит свои дни, возясь с животными на конюшне или на псарне. Любая женщина, которая увидит его лицо, с радостью раздвинет для него ноги, а он при этом платит шлюхам. Принц желает искренности, моя дорогая. Даже переча ему, ты реагируешь так, как он хочет.

— Что за сумасшедшая идея! Я думала, мужчины любят, когда им в постели льстят.

— Большинство, но не все, — вставила Сильви. — Мужчин могут возбуждать странные вещи. Однажды у меня был очень приличный джентльмен из Земли Туманов, который умолял шлепать его по заднице и называть гадким мальчишкой. А Дульси когда-нибудь рассказывала о ночи, которую она провела с великим герцогом и кабачком?

— О, Сильви. — Я спрятала лицо в ладонях. — Пожалуйста, не надо. Я люблю кабачки.

Накрашенные розовые губы Сильви изогнулись в лукавой усмешке.

— Как и великий герцог.

При виде моих покрасневших щек сестры взорвались хохотом. Им всегда нравилось меня шокировать. Как же я соскучилась! Когда смущение прошло, я тоже рассмеялась.

Жалобный вой с улицы прервал наше веселье.

Майнетт помрачнела:

— Снова та собака. Клянусь, если мне придется вытерпеть еще хоть одну ночь, слушая этот вой, я найму охотника, чтобы он ее выследил и убил.

Я взглянула на Сильви. Ее лицо под румянами, казалось, побледнело и осунулось. Руки лежали на коленях, но она скрутила носовой платок жгутом и натянула между сжатыми кулаками.

Я не могла видеть ее в таком состоянии. С улицы донеслось новое завывание, и Сильви вздрогнула от этого звука.

— Ты должна пригласить его войти, — сказала я ей, — прежде чем кто-нибудь причинит ему боль.

— Кого его? — спросила Майнетт. — Пса?

— Оборотня.

Сильви расплакалась и выбежала из комнаты — я услышала низкий скрип открывающейся передней двери и стук деревянных каблучков по парадной лестнице.

Майнетт окинула меня взглядом, приподняв брови.

— У тебя, сестренка, дар доводить людей до слез.

— А у тебя дар возвращать им хорошее расположение духа. Ты знаешь, что Сильви любила его?

— Я подозревала об этом. Я была с констеблем, когда священник приехал, чтобы доложить о ней как об оборотне. Я знаю, что Рауль не предавал ее.

— Ты никогда не говорила ей, что знаешь?

— Иногда нужно немножко солгать, чтобы сохранить свою гордость. — Она пригвоздила меня жестким взглядом. — А иногда необходима большая ложь, чтобы спасти свою душу.

Теперь Майнетт говорила не о Сильви.

— Думаешь, ложь убережет меня от принца?

— Все это время ты сопротивлялась ему, и это заставило его желать тебя. Но если бы ты кивала и улыбалась ему, соглашаясь с каждой его прихотью и желанием, то ничем бы не отличалась от остальных. Вскоре он бы устал от тебя.

— Хочешь сказать, я должна раздвигать перед ним ноги, даже при том, что люблю другого?

Я не хотела говорить это и разозлилась, когда мое сердце ёкнуло при мысли, что появился предлог поддаться чарам принца.

— Ты уже это сделала, сестренка. — Майнетт остановилась. Мы услышали, как по лестнице поднимаются две пары ног. Она улыбнулась. — Ты сможешь быть со своим любимым, только избавившись от принца. Считай это не изменой, а благородной жертвой.

Она ласково положила руку мне на плечо.

— На следующей неделе в новолуние пройдет бал куртизанок. Позволь нам нарядить тебя и отвезти во дворец. Это освободит нас от обещания, которое принц у нас вырвал, и я думаю, что его одержимость тобой и дня не продлится, если ты будешь в его присутствии такой же пустышкой, как все остальные.

— Где Сильви? — спросила Дульси, размешивая ложку меда в своем утреннем чае. — Обычно она первая из нас нарушает диету.

— Она заперлась в своей спальне с любовником, — ответила Майнетт.

— Сильви завела любовника? — Дульси вытаращила глаза.

У моих сестер было что-то вроде личного кода для описания тех, с кем они трахались. Мужчины или женщины, которые платили, были «джентльменами» или «леди», но лишь те, кого сестры выбирали для удовольствия, были «любовниками».

— Но Сильви годами не заводила любовников. С тех пор как мы покинули Золотую Землю.

— После Рауля, — согласилась Майнетт. — И теперь он ее любовник.

— Не говори, что она его простила! Он собирался смотреть, как ее сожгут на костре.

Майнетт понадобилось несколько минут, чтобы объяснить Дульси ситуацию. Я обрадовалась, поняв, что она также не знала всего, как и я. Я не хотела думать, что сестры не доверяли мне свои тайны.

— Если он никогда не хотел ей вреда, я рада, что они воссоединились, — заключила Дульси.

Я нахмурилась:

— Вы двое такие всепрощающие.

— Мнение ведьмы, — рассмеялась Майнетт. — Вы никогда никого не прощаете.

— Я умею прощать.

— О? Тогда полагаю, ты перестала втыкать булавки в маленькую куклу, которую сделала после того, как Лорд Кампос подбил Сильви глаз?

Майнетт слишком хорошо меня знала. Колдовская кукла была для меня как для ребенка любимая игрушка. Я всегда держала ее при себе. Я тыкала ее булавками или поджигала каждый раз, когда скучала или злилась.

С тех пор как столкнулся со мной, Лорд Кампос превратился в развалину, но мне этого было недостаточно. Я намеревалась всю оставшуюся жизнь заставлять его страдать за то, что он ударил мою сестру. Можете считать меня жестокой, но я не чувствовала ни малейшего раскаяния.

— Вы забыли, что Рауль специально превратил Сильви в оборотня? — спросила я.

— Он рожден оборотнем, — возразила Майнетт. Хотя все цивилизованные люди рассматривают ликантропию как несчастье, на востоке есть племена, считающие это благословением, меткой богов. — Он, наверное, считал, что оказывает ей честь. И потом, он сделал это из любви к ней.

— Его намерения не отменяют ни последствий, ни того, что он предопределил ее судьбу.

— Верно, — согласилась Майнетт, — но Сильви простит его, потому что любит.

Я хотела возразить, но никто не разбирался в человеческой природе лучше Майнетт.

— Ты так считаешь?

— Конечно, она его любит, — ответила Майнетт. — Пять лет она предавалась меланхолии, грустно улыбаясь и тоскливо вздыхая. Уверена, Сильви решит, что лучше простить, чем прожить еще пять лет без него.

Я подумала о Риане: простит ли он меня за то, что я предала его с принцем, когда я признаюсь ему в этом? Он любил меня. Захотел бы он вернуть меня или решил бы, что проще обо мне забыть? Впервые с тех пор, как я сбежала из постели принца, я позволила себе надеяться, что все может закончиться хорошо.

Быстро приближались безлунные ночи, а с ними и бал куртизанок. Майнетт закрыла «Дом рассвета» для всех клиентов, чтобы подготовиться, и это было только к лучшему. Сильви отошла от дел и поразила нас, выйдя замуж за своего потерянного любовника на следующий же день после их воссоединения.

Рауль оказался молчаливым, высоким и костлявым мужчиной со светлыми волосами и диким взглядом. Разговаривая, он словно выплевывал короткие фразы, будто не мог переносить вид или вкус слов. Казалось, он чувствовал себя не в своей тарелке от людской болтовни и городского шума и ощетинивался, слыша стук колес по мостовой и эхо голосов, отражавшихся от стен и потолков.

Я вообще не могла понять, за что Сильви его любит, пока не увидела, как он на нее смотрит: словно она солнце, луна, и звезды, спустившиеся с небес и обретшие плоть. Рауль улыбался, когда она улыбалась, а когда грустила — делал все, чтобы ее развеселить.

Я хотела относиться к нему холодно, но его любила Сильви. Что за сестрой бы я была, ненавидя человека, который делает ее счастливой? Я не смогла возненавидеть его даже тогда, когда Сильви сказала нам, что собирается уехать с ним.

— Рауль не терпит города, — пояснила она. — Он рожден для жизни в другом месте.

— Месте, где люди не охотятся на волков? Я не верю, что такое существует.

— Мы найдем его, — твердо произнесла Сильви, затем смягчилась — я останусь, чтобы помочь тебе приготовиться к балу. Как только это дельце с принцем завершится, ты должна показаться своему любовнику. Как его зовут?

— Риан, — ответила я, ненавидя тоскливые нотки, прозвучавшие в моем голосе.

— Его назвали в честь принца? — прекрасные черты Сильви омрачились. — Как ужасно, что твой любовник должен носить столь ненавистное имя.

— Я не думаю об этом. Риан — это мой Риан, а принц просто незнакомец.

Я понимала, что лгу. Принц незнакомцем не был, вовсе нет. Я слишком хорошо его знала — не только потому, что мы обменялись секретами, но и потому, что были очень похожи. Длительное отчуждение ради магии помогало легко представить, как одиноко он, должно быть, чувствовал себя каждый день, сталкиваясь с фальшивыми улыбками и обожанием, вызванным чарами.

Я ненавидела его желание заполучить меня настолько же, насколько понимала. Риан был прав, когда несколько месяцев назад рассуждал о том, до чего это, вероятно, жестокая судьба — быть в окружении людей, которые любят тебя, практически ничего о тебе не зная. Принц хотел лишь того, что другие получали как данность. Друга. Любовницу.

Он выбрал неверный путь, чтобы достичь желаемого. И не ту женщину. Угрозы и высокомерие принца совершенно не внушали мне любовь, но ему за всю жизнь ни разу не приходилось ничего просить. Стоило ли удивляться, что решив добиться женщины, которая сопротивляется его чарам, он напортачил?

— Что ж, — продолжила Сильви, расплываясь в улыбке, — я хотела бы познакомиться с твоим Рианом, прежде чем уехать, но только если он достаточно хорош для тебя.

— Если я достаточно хороша для него, — поправила я. — И если он простит мне, что я его предала.

Я почувствовала, что по щекам струятся слезы, и отвернулась от Сильви, чтобы скрыть их.

— Эмбер, ты плачешь! — Сильви обняла меня и погладила по спине. — Ты не должна терять надежду. Судя по всему, что ты рассказывала мне о Риане, я уверена, он все поймет и простит тебя, если только ты сама себя простишь.

Простить себя. Интересно, смогу ли я когда-нибудь. Со временем я смогу простить слабость, которая подтолкнула меня уступить принцу и раздвинуть для него ноги тем утром в спальне. Я никогда не предполагала, что предам Риана. Однако план пойти к принцу был преднамеренным предательством. Даже если бы это и помогло мне избавиться от проклятия принца, все равно предательство было осознанным. И этого я простить не могла.

Я позволила сестрам одеть меня для бала куртизанок, для ночи, когда я уступлю принцу. Я поднялась из ванны голой, как новорожденная, и они преобразили меня от пальцев ног до диадемы на голове, используя не магию, а лишь свою изобретательность. Иногда изобретательность куда действеннее.

Сильви начесала и уложила мои волосы. Майнетт намазала мне лицо, руки и зону декольте белилами, чтобы скрыть веснушки, а потом напудрила всю меня белой пудрой. Дульси обернула вокруг моей шеи ожерелья из бриллиантов, жемчуга и стекла.

Она потянула за цепочку моего талисмана с лунным светом:

— Уверена, что хочешь надеть это?

— Я никогда его не сниму.

Дульси добавила еще нитку стеклянных бус, чтобы прикрыть фиал, и улыбнулась, удовлетворенная своей работой.

Затем Сильви выдала мне пару белых шелковых чулок с красными лентами-подвязками, а Майнетт приготовила пару туфель из белого атласа, усыпанных по всей длине стеклянными кристаллами в оловянных оправах.

— В свете свечей они будут выглядеть бриллиантами. — Майнетт держала обувь, чтобы я могла ее рассмотреть. — А вот самое главное. — Она перевернула правую туфлю, показывая внутренний изгиб, который сгладит кривизну моей ноги. Снаружи обе туфли выглядели одинаково.

Умница Майнетт приготовила также пару кружевных перчаток. К левой был приделан деревянный палец, чтобы скрыть мой недостающий мизинец. Он был прекрасно вырезан и окрашен, так что смотрелся сквозь кружево как напудренная кожа.

— Как мило!

— Я заказала его у плотника, — пояснила Майнетт. — Полагаю, он это делал не впервые. А сейчас давай принесем твою одежду.

Одевая, сестры сначала облачили меня в льняную сорочку, такую же тонкую, как обещания лжеца. Поверх сорочки меня затянули в легчайшие фижмы, за ними последовали льняная нижняя юбка и верхняя юбка из тончайшего атласа очень светлого прелестнейшего розового цвета, какой мне когда-либо приходилось видеть.

— Такую ткань называют последним румянцем, — заметила Майнетт. Она рассказала о прекрасном цвете, который добывают из ягоды, растущей в Высокозвучье. Ягода эта — коварный яд. Даже с тщательной подготовкой при перемешивании краски в чанах красильщики сходят с ума. Вот почему часто можно услышать, как жители Золотой Земли говорят о ком-нибудь: «безумен, как красильщик с красными пальцами». Они также говорят: «богат, как красильщик с красными пальцами», ведь окрашенная последним румянцем ткань довольно дорога.

Затем на меня надели корсет из китового уса и плотной саржи, верхнюю юбку и лиф из белой шелковой парчи с золотыми и розовыми узорами в популярном на родине моих сестер стиле. Корсет сделал мою талию тонкой, как ножка бокала, и поднял грудь куда-то под подбородок, заманчиво выставив ее, как свежие булочки на витрине пекаря.

Сильви и Майнетт закрепили подол верхней юбки по бокам стеклянными брошками, гармонирующими с кристаллами на туфлях. Сильви принесла легкий маленький воротничок из накрахмаленного розового шелка, тоже окрашенного последним румянцем, и приколола его к плечам еще двумя брошками. Воротник обрамил мое лицо и шею, но совершенно не прикрыл напудренную зону декольте, сильно открытую низким вырезом лифа.

— Ослабьте шнуровку, тогда я смогу подтянуть лиф повыше, — недовольно произнесла я. — Иначе видны мои соски.

— Их помадой надо подвести, моя дорогая. — Майнетт протянула небольшой тюбик из стекла и золота. — Последний румянец — розовый, как и твоя юбка. Щеки и губы тоже подкрась. Этот цвет распаляет мужскую страсть.

— Это же яд! — запротестовала я.

— Лишь отчасти, — отозвалась Сильви. — Для красоты. Как белладонна. Ты ведь слышала про шлюхино средство?

— Это как магический договор?

— Ты всегда думаешь о колдовстве, — рассмеялась Дульси. — Шлюхино средство вот. — Она продемонстрировала тюбик и пояснила: — Щепотка, чтобы ты стала красавицей, две чайные ложки, чтобы он заснул, а одна чашка решит твои проблемы и заставит его вдову рыдать.

— А я-то думала, что ведьмы жестоки! — рассмеялась я.

— Мы все делаем то, что должны для выживания. — Майнетт повернула мою голову за подбородок. — Не закрывай глаза, дорогая, пока я не закапаю белладонну.

После того как она закапала капли мне в глаза, свет свечей показался очень ярким, но, к счастью, сестры закончили все приготовления, и оставалось лишь взглянуть на свое отражение. Дульси сняла шарф с зеркала в серебряной оправе.

Я не знала смотревшую на меня женщину. Ее волосы напудрили до цвета очень бледной розы и уложили на макушке мягкими волнами. Лицо тоже было бледным, за исключением ясных черных глаз, красного штриха помады поверх губ и кругов фальшивого розового девичьего румянца на щеках. Ее напудренная до белизны грудь с выглядывающими верхушками подкрашенных сосков обличала лживое девичество, а белые шелковые юбки, спадающие по фижмам от тонкой талии, словно заставляли ее плыть над землей, как привидение.

Я выглядела как призрак, как неживая женщина, окутанная белым туманом.

— Ты прекрасна! — воскликнула Дульси.

— Без обид, сестренка, — сказала Сильви, — но я и не ожидала, что под твоими шерстяными балахонами и маской из пепла скрывается такая красота.

Я посмотрела в зеркало на свое белое лицо. Мне оно совсем не казалось красивым.

Войдя в бальный зал, мы вызвали оживление. Присутствующие женщины — шлюхи с открытыми лицами, боевая раскраска не в счет, и леди в масках, чтобы сохранить анонимность — разоделись в посредственные копии нарядов Золотой Земли, но ни одна полностью не справилась с сочетанием утонченности и помпезности, которая отличала высокий стиль Золотой Земли от безвкусной подделки. Должно быть, мы казались тремя бледными призраками, плывущими в облаках кружев и шелка, окруженными туманными завитками напудренных локонов. Вероятно, мы были прекрасны, поскольку мужчины побежали к нам навстречу, а женщины противно зашептались.

— Моя милая маленькая капусточка! Мои дорогие тыковки!

Я узнала джентльмена Дульси — великого герцога. Несмотря на то, что настоящей войны у нас не случалось с рождения принца, его кузен носил темно-синюю военную форму, украшенную красными лентами и золотыми медалями. Он воздел руки, словно подзывая нас подойти ближе.

— Кажется, великий герцог чрезмерно любит овощи, — шепнула я Дульси, прикрываясь шелковым веером.

— Эмбер! Что за грязные мыслишки. «Моя маленькая капусточка» — это нежное прозвище в Золотой Земле, — шепнула в ответ Дульси с выражением святой невинности на лице, но мгновение спустя прыснула.

— Кто эта душечка? — спросил великий герцог, наклонив ко мне голову.

— Наша сестра, Ваше Сиятельство. Та, которую принц просил привести.

Я открыла рот, чтобы поприветствовать его, но Дульси прощебетала:

— Она немая.

Я сжала челюсти.

Когда великий герцог отвернулся, приветствуя проходившего мимо знакомого, я схватила Дульси за плечо и прошипела:

— Почему ты сказала, что я немая?

— Это услуга, сестренка. Они всегда говорят лишь о себе, теперь тебе нет необходимости притворяться, что ты слушаешь, чтобы не ответить невпопад.

— О, спасибо.

Великий герцог повернулся к нам и предложил Дульси руку.

— Потанцуй со мной.

Она взяла его под руку, и он повел ее в угол зала.

— Танцы же в другой стороне.

— Потанцуй со мной снаружи, где темнее, — попросил он.

— Я едва успела взглянуть на бал.

— Ты не пожалеешь, — улыбнулся великий герцог.

Дульси послала нам воздушный поцелуй и позволила себя увести.

Через несколько минут нас с Майнетт окружила растущая толпа кавалеров. Многие говорили со мной, рассказывали о своей отваге. Когда я улыбалась, они раздувались от гордости, словно короли. Когда я моргала своими темными, подведенными глазами, их дыхание учащалось.

Они отпускали льстивые комплименты, отмечая совершенство моей кожи и изящество форм. Говорили, что красота, подобная моей, должна быть защищена от жизненных неурядиц. Один предложил мне экипаж, обещая, что мои ноги больше никогда не ступят на мостовую. Другой предложил дом со слугами, чтобы мне больше никогда не пришлось делить жилище ни с кем, кроме человека, который любит мою красоту так же, как цветок любит солнце. Третий, видно не такой богатый, как остальные, предложил свое сердце на серебряном блюде и привязанность навеки.

Бедный дурачок. Я едва не подловила его. Он мог оставить свою привязанность себе, но его сердце точно понравилось бы огню! Я улыбнулась, а он вздохнул, думая, что я благоволю к нему.

— Здесь что-то горит? — спросил один из кавалеров. В воздухе запахло дымом.

Я без оглядки погрузилась в мысли о том, какую выгоду может принести сердце, отданное добровольно. Я снова посмотрела на мужчин, задаваясь вопросом, каких еще лживых обещаний они мне наплетут. Они затихли и принялись отступать, кланяясь на ходу.

Риан стоял посреди исчезающей толпы, глядя на меня темными голодными глазами. Я моргнула, и он развеялся, как сон. Как ночной кошмар. Мужчина, стоявший передо мной был слишком совершенен для моего Риана. Его темные волосы лежали аккуратными прядями, а лицо сияло гладко выбритой кожей. Его ястребиный нос никогда не ломали. И он был одет как принц.

Это был принц, в образе моего любимого. Увидев его, я наконец поняла, как сильно и по-настоящему люблю Риана. Проклятие королевского отпрыска делало его идеальным в глазах смотрящего. И чтобы принц стал идеальным в моих глазах, колдовство представило его более холеной версией моего отсутствующего любимого.

— Эмбер, — назвал он мое имя. Я услышала его отзвук в своем сердце. Он протянул ко мне руку, и мое тело двинулось навстречу, хотя душа и разум отчаянно сопротивлялись. Фантом недостающего пальца жег, словно раскаленные угли. Я посмотрела вниз на левую руку. Деревянный палец в перчатке почернел и обуглился.

Принц взял меня за правую руку и повел танцевать. Танцевать я не умела, но мое тело двигалось с ним в такт идеально и без оплошностей. В танце наступил момент, когда он должен был передать мою руку другому партнеру, но принц меня не отпустил. Он держал меня в объятиях, поедая взглядом, пока мы двигались в едином порыве.

Он очертил мое лицо пальцем, и тот побелел от краски и пудры.

— Такой ты мне не нравишься, — сказал принц. Это были его первые слова после моего имени.

— Мне сказали, что я красивая. Я думала, мужчины любят красоту.

— Это не красота, это свинцовые белила и всевозможные ухищрения.

— Что же нравится тебе? Только скажи, и я постараюсь доставить тебе удовольствие.

От моих слов он скривился.

— Мне не нравятся твои напудренные локоны и эта притворная уступчивость. Мне нравятся твои рыжие волосы и сила, горящая в твоих глазах, когда ты отводишь от меня взгляд. Мне нравишься настоящая ты, такая как есть. Всегда нравилась.

Его руки блуждали по моему телу, пока он выводил меня на освещенную лампами террасу, выходящую в сады. Он набросился на меня, как изголодавшийся на пиршество, целуя, даже прежде чем мы успели выйти из бального зала, стирая мои белила и пудру своими твердыми губами и жесткими щеками.

Он толкнул меня к увитой плющом наружной стене бального зала. В моих волосах запутались листья, и я заинтересовалась, было ли щекочущее ощущение на моих ногах вызвано насекомыми, обитающими в плюще, или эффектом магического очарования принца. Он непрерывно исследовал руками мое тело: лицо, шею, плечи, руки. За руками последовали губы, он словно не замечал приторного вкуса свинца на моей коже.

— Когда ты пропала, я так волновался, — пробормотал он. — Я люблю тебя.

— Любовь! — Я почти кричала. На смену стыду от того, что я нравилась принцу, пришел гнев. Мне больше не было нужды держать это в себе и выглядеть послушной дурочкой. Я не могла позволить его проклятию управлять моими эмоциями. — Что ты знаешь о любви? Я здесь только потому, что ты угрожал жизни моих сестер. Какое это имеет отношение к любви?

— Я не это имел в виду. Они не обязаны были этого делать.

— Ты хотел лишь создать такую видимость для меня. — Я ударила его. — Ты использовал свое проклятие, чтобы заставить меня переспать с тобой. И тебя не волновало, что я в отчаянии, потому что предала человека, которого по-настоящему люблю. Разве это любовь? Больше похоже на жестокость.

— Эмбер, успокойся. Послушай. — Он попытался утихомирить меня, говоря мягко и нежно придерживая за плечи, но я его оттолкнула. При всей моей ненависти к нему, тело все еще трепетало от его прикосновений. Мне нужно было уйти.

Я пошла по ступенькам террасы к темнеющим садам. Он поймал меня, когда я почти достигла границы света, и схватил за плечи.

— Эмбер, подожди. Послушай. Я должен тебе кое-что рассказать.

Я не собиралась снова его слушать. Мой гнев вспыхнул огнем в воздухе вокруг меня, и принц отшатнулся, держась за щеку, словно обжег ее. Его лицо выглядело как и прежде, все еще сохраняя омерзительно идеальную версию черт лица Риана.

— Иди к черту. — Я развернулась и побежала во тьму.

Как только я вышла из-под ореола ламп, мой кулон начал сверкать лунным светом. Услышав позади себя шаги принца, я обернулась и закричала оттого, что открылось мне в лучах маленького фиала.

Передо мной стоял Риан — мой Риан, со сломанным носом и спутанными волосами — одетый в бархатный мундир и бриджи принца, со свежим ожогом на щеке и полным сожаления взглядом.

— Нет. — Я покачала головой и отпрянула от него. — В какую игру ты играешь со мной?

— Никаких игр. Я люблю тебя. Пожалуйста, вернись. Я хочу, чтобы ты любила меня, именно меня, а не того человека, каким я кажусь под воздействием чар. Мне не следовало прикасаться к тебе тогда в спальне, но ты мне снилась. Я произнес твое имя, и вот ты появилась, скрытая слабой иллюзией.

Месяц без тебя был слишком долгим. Я не смог себя сдержать. Я хотел тебя и взял, невзирая на то, что ты меня не узнала. Дважды я пытался признаться тебе, но ты каждый раз убегала.

— Ты обманул меня. — Мне стало дурно от мысли обо всех моих страданиях, пережитых за последний месяц. Я изменила своему любимому… со своим любимым. Какой же маленькой дурочкой я была. Что за безумная ирония судьбы: мужчина, которого я любила, и мужчина, которого ненавидела, оказались одним человеком.

— Я никогда не лгал тебе. Ни разу. Со дня нашей встречи ты знала, что меня зовут Адриан Джуст. Знала, что я живу во дворце, знала, что я провожу дни напролет с собаками и лошадьми.

— Ты лгал умалчивая.

— Я годами искал тебя, рыжеволосую девушку в красно-коричневых шелках. Темноглазую и безымянную. Ты словно испарилась. Я не мог вынести мысли, что потеряю тебя снова.

— Теперь тебе придется.

Он потянулся ко мне, я выставила руку вперед.

— Эльтус.

Я произнесла «стой» на языке Древних, языке проклятий и магии. Выговорить это слово — словно лизнуть бритву. Я смотрела на замершую фигуру любимого, а по моему подбородку стекала кровь. Глаза Риана следили за мной, но его тело не сдвинулась ни на йоту. А его рука все еще тянулась, чтобы меня коснуться.

— Я не стану очередной победой твоего проклятия, — прошептала я. — Заклинание исчезнет, когда высохнет моя кровь.

Я поцеловала его в щеку. Мои губы оставили на ней кровавый отпечаток. Кровь высохла, как раз когда я отвернулась.

Я побежала через сады, но высокие каблуки туфель, которые мне дала Майнетт, утопали в сырой земле. Я сбросила их с ног и ощутила себя гораздо лучше. По дороге к главным дворцовым воротам я наткнулась на фонтан и смыла с губ кровь, прежде чем идти дальше.

Завидев меня, подбежал страж ворот.

— Госпожа, где ваша карета?

— Возможно, превратилась в тыкву, — рассмеялась я.

Страж посмотрел на меня так, словно счел сумасшедшей. Я улыбнулась, подтверждая его догадку: мой язык все еще кровоточил, а зубы были красными от крови.

Он отступил. Я прошла мимо него через ворота и скрылась в ночи.

Вы подумаете, что я бессердечна или глупа, раз оставила сестер без защиты от принца, хотя он уже дважды угрожал им, требуя меня привести. Поверьте, я знала об их уязвимости, но не сомневалась, что будет и третья попытка. Если вам нужно что-то вроде морали в моей истории, то вот: некоторые ситуации именно таковы, какими кажутся. Да, я покинула город, но, не убегая от принца — мне нужно было время и расстояние, чтобы создать заклинание мести.

Я пошла в Темный лес и двинулась на восток. На этот раз я подготовилась лучше: вернулась домой и соскребла всю краску с лица, сменила роскошный наряд на добротный шерстяной и взяла со своей подушки три темных волоска Риана — принца.

Через три дня пути я снова разбила лагерь в кольце языческих камней и развела костер. В свете пламени сшила куколку из мешковины, набила ее пеплом и поместила внутрь волоски принца, прежде чем ее зашить.

Я попыталась поймать зайца или другое некрупное животное, чтобы усилить свое заклинание, но, привыкнув к гулу городских улиц и толпе, оказалась слишком шумной и неуклюжей, чтобы поймать хотя бы мышь. Раз уж с мелкой живностью не вышло, я сжала нож в кулаке и использовала для заклятия собственную кровь.

Возможно, я слишком старательно воссоздала лицо Риана, потому что, закончив куклу, могла лишь сидеть с ней в руках и рыдать. Мне удалось передать его сломанный нос, кривую усмешку и даже тени под глубоко посаженными глазами.

Вспомнился и ожог, который я оставила на щеке принца, пререкаясь с ним в саду. Даже сейчас, когда я собиралась его проклясть, мысль, что придется причинить ему боль, была ненавистной. Я погладила куклу по щеке, такой же теплой и шершавой, как небритая щека Риана.

Пропало расстояние между нами. Кончиками пальцев я чувствовала его лицо, кровоточившей ладонью ощущала его дыхание. Лежа во дворце в своей постели, Риан произнес мое имя хриплым от сна и желания голосом. Слово прозвучало так близко, словно мы с ним лежали на моей узкой кровати, разделяя одну подушку.

Он шептал так же, как много ночей назад в летней кухне, когда мы впервые неистово любили друг друга и после, липкие, голые и пресыщенные, отдыхали в перекрученных простынях. Тот же шепот однажды пробудил меня для поцелуев и заставил принять любимого, хотя я все еще наполовину спала.

Воспоминания напали на меня, пленили и победили. Мое тело вновь пережило грубую настойчивость его сильных рук в темноте. Я задрожала, вспомнив свой неуверенный, полусонный, лихорадочный ответ. И возненавидела Адриана вновь, припомнив, как меня словно кислотой жгло, когда я просыпалась от кошмаров, в которых мой любовник и принц были одним человеком.

От охватившего меня гнева воспоминания об удовольствии померкли. Я разжала ладони и уронила куклу в грязь. Словно издалека мне послышался крик Риана: «Нет! Пожалуйста!» Голос звучал сломлено и отчаянно, как у игрока, рискнувшего всем и проигравшего.

В словах слышалась боль, которая нашла отклик и в моей душе. Какова бы ни была моя ненависть и обида на принца, я не могла утопить свою любовь, задушить ее или заморить голодом. Для меня любовь не была огнем. Это было что-то за пределами магии, неподвластное моему контролю.

Если бы я меньше любила Риана или сильнее ненавидела принца, возможно, нашла бы силы, чтобы отомстить бывшему возлюбленному как подобает ведьме. Однако дело обстояло так, что я тосковала, плакала и волновалась о нем, о человеке, которого замучила бы, доставь мне это удовольствие.

Пожалев какое-то время себя и свое мягкое сердце, я извлекла колдовскую куклу из грязи. Не позволяя взгляду задержаться на ней, пока распарывала швы, я прочитывала в обратном порядке каждое слово, которое произносила, создавая игрушку.

После того, как кукла была распорота, спать мне оставалось едва ли час. Перед рассветом огонь вспыхнул и затрещал, чтобы разбудить меня, как уже случалось дважды. Из страха, что увижу принца, который грозит сестрам какой-нибудь новой карой, в попытке вернуть меня, я не сразу открыла глаза. Затем потерла веки, прогоняя сон, и уставилась на желтый огонек.

— Что это?

Пламя замерцало и показало изображение гостиной «Дома рассвета» на Дворцовой площади и принца лицом к лицу с моими сестрами. Несмотря на совершенство, которое проклятие придавало его чертам, он выглядел неопрятным и измотанным, словно вовсе не спал. Позади него в комнату набилось полдюжины солдат.

— Нет уж, — сказала Майнетт. — Мы покончили с тобой и не станем помогать в ее поисках.

— Она однажды возвращалась, чтобы спасти вас.

— Ей не придется спасать нас снова.

Риан вперился взглядом в Майнетт. Даже нечеткое изображение в пламени костра передавало силу чар, запылавших в воздухе вокруг него. Дульси и Сильви сжали ладони Майнетт, и все трое отрицательно покачали головами.

Возможно, принц был столь же потрясен вновь открывшейся способностью моих сестер противостоять его чарам, как и я. Он замолчал и несколько минут рассматривал их в тишине, прежде чем подытожить:

— Она дала вам какое-то заклинание, чтобы противостоять мне.

— Мы сами сделали это, — сказала Дульси с ноткой гордости в дрожащем голосе.

Помолчав еще минуту, Риан пожал плечами.

— Очень хорошо. Тогда вам остается сделать только одно. — Он кивнул солдату справа с деревянной коробкой.

Солдат опустился на колени и открыл коробку, чтобы показать обувь, в которой я была на балу. Белый атлас был запятнан грязью и травой, а многие стеклышки выпали из оловянных оправ.

Солдат поднял правый туфелек, сделанный для моей искривленной ноги.

— Каждая из вас примерит его, — сказал он, — чтобы доказать, что ваш облик не иллюзия.

О, мой Риан был умен. Он знал, что как бы я ни изменила внешность, изменить формы своего тела я не в состоянии. Не имеет значения, какое лицо я надену, туфелька скроена под мою и только мою ногу. Останься я в городе, он точно нашел бы меня.

Майнетт сбросила домашнюю туфлю, и солдат отпрянул. На ее ноге не хватало мизинца, а повязка, которую она наложила, пропиталась сочащейся кровью. Сильви и Дульси сняли туфельки, чтобы показать такие же увечья.

— Вы сделали это из-за меня? — спросил Риан.

— Мы сделали это ради нее, — сказала Сильви. — Я и не ждала, что вы поймете.

Риан запустил пальцы в свои спутанные волосы.

— Я понимаю, сам бы сделал для нее что угодно.

— Что угодно, кроме как отпустить ее, — ухмыльнулась Дульси.

— Да, — решительно поджал губы Риан. — Все кроме этого.

После того, как мои сестры по очереди перемерили туфлю, изображение в пламени исчезло, а я еще долго сидела в тишине, слушая треск огня и звуки ночного леса.* * *

Войдя в бальный зал, мы вызвали оживление. Присутствующие женщины — шлюхи с открытыми лицами, боевая раскраска не в счет, и леди в масках, чтобы сохранить анонимность — разоделись в посредственные копии нарядов Золотой Земли, но ни одна полностью не справилась с сочетанием утонченности и помпезности, которая отличала высокий стиль Золотой Земли от безвкусной подделки. Должно быть, мы казались тремя бледными призраками.

— Без обид, сестренка, — сказала Сильви, — но я и не ожидала, что под твоими шерстяными балахонами и маской из пепла скрывается такая красота.

Я посмотрела в зеркало на свое белое лицо. Мне оно совсем не казалось красивым.

Через несколько дней я наткнулась на дом в лесной чаще. В своих странствиях я проходила мимо уединенных хижин и хибарок, где жили отшельники и безумцы, которые не могли оставаться рядом с другими людьми. Но этот дом не был хибаркой, хижиной или лачугой. Это был трехэтажный особняк с мраморным фасадом — точная копия нашего дома на Дворцовой площади, только этот размещался среди многовековых деревьев и куманики Темного леса.

Здание было не просто двойником, оно представляло собой наш дом именно таким, как мне бы больше всего понравилось. В окне гостиной я увидела Майнетт, Сильви и Дульси, играющих в карты за украшенным арабесками чайным столиком черного дерева, стоящим у диванчика. И если бы я обошла дом вокруг и заглянула в мерцающие витражные стекла хозяйской спальни, то увидела бы тень человека, задумчиво осматривающего задний двор.

Все это иллюзия.

Вскоре из-за двери дома показалась женщина. Она была красива, изящна, высока и стройна. Совершенна во всех смыслах. Обрубок утраченного пальца запылал, и я закрыла глаза.

— Это очень грубо с твоей стороны, — сказала я ведьме.

— О, — ее голос был мелодичен, как отдаленный звук церковных колоколов. Затем она добавила: — Извини. — И на этот раз ее голос звучал слабо и устало, как у пожилого человека.

Я открыла глаза и увидела перед опрятным домиком сгорбленную старушку. Щеки ее были перепачканы, а в длинных белых волосах застряли веточки. Она была ведьмой Земли. Как я скормила свой палец языкам пламени, так она отдала свой земле, чтобы его пожрали черви.

— Прошло много времени с тех пор, как меня навещал кто-то кроме суеверных крестьян. Заходи и выпей чашку чая.

— Это не визит вежливости, — сказала я, ныряя под низкий дверной косяк. — Я оказалась в твоем доме случайно.

— О нет, — заявила ведьма, наполняя заварочный чайник водой из большой бочки. — Боюсь, это абсолютно невозможно. Единственный способ найти мой дом — искать его. Ты отправилась на поиски, чтобы исправить какую-то вопиющую несправедливость? Ты тоскуешь о чем-то, чего не можешь иметь?

Я подумала о Риане и о том, как хотела его, но не принца, хотя эти двое были единым целым.

— Ты Гаэтана.

— Вот это да! — Старушка захихикала, словно девчонка, и прикрыла рот левой рукой. — Должно быть, ты здесь из-за принца, — она замолчала и взглянула на чайник. — Не возражаешь?

Она поставила чайник на плиту, а я вызвала огонь, чтобы нагреть его. Вода вскипела в мгновение ока.

— Какое полезное умение, — вздохнула Гаэтана, заливая водой чайные листья. — Я никогда не жалею о том, что связана обещанием с землей, разве только когда хочу чашечку чая.

— Как ты узнала, что я здесь из-за принца?

— Твоя искривленная нога подсказала. Когда я в последний раз проверяла свое магическое зеркало, солдаты принца сновали по всему городу, заставляя людей примерять туфельку калеки.

Она разлила чай, который пах розами, а на вкус был как грязь. Я вежливо улыбалась, потягивая его.

— Ты можешь отменить его проклятие?

— О небеса, нет! Мне такое и в голову не приходило.

— Он страдает! — я почти выкрикнула эти слова.

— Не так сильно, как будет страдать весь остальной мир, если он освободится от проклятия.

— В смысле?

Гаэтана склонилась над столом и почти прошептала:

— Ты наверняка почувствовала его силу? Если бы не мое благословение, он стал бы великим волшебником.

— Стал бы, — я и не пыталась скрыть язвительность в голосе, — если бы не твое проклятие.

— Что случилось бы с Землей Морей, займи ее трон король-чародей? Он возглавил бы армию и создал империю.

— А чем плоха империя?

— Когда он был малышом, воздух вокруг него звенел от неизбежности предначертанного судьбой. Она шептала, что он станет величайшим королем в истории нашей земли. Он стал бы нашей погибелью. После смерти короля империя рухнула бы, а все его враги растащили бы ее по кусочкам, как стервятники коровью тушу.

Все несчастья, причиненные принцу — это лишь малый грех в сравнении с величайшим благом спасения королевства.

— Почему же ты создала проклятие, заставляющее людей его любить?

— Завоеватели и императоры требуют обожания. Они хотят, чтобы каждая женщина их желала, а каждый мужчина уважал. Хотят, чтобы толпы горожан воспевали их имена. Все это я и дала ему. Теперь нет нужды поднимать меч, чтобы это завоевать.

Благодаря мне человек, который провел бы жизнь в погоне за любовью и уважением, захватывая земли и сея страх, научился ненавидеть вынужденное обожание незнакомцев. Он не желает завоевывать земли или слушать приветствия толпы. Для счастья ему нужен кто-то, способный увидеть его настоящего. Кто-то, кто полюбит принца таким, как он есть. — Она замолчала и улыбнулась мне. Пересохшие губы разошлись и обнажили кривые пожелтевшие зубы. — Ты важнее империи, дорогая. Стоило бы гордиться.

— Гордиться, потому что сумасшедший принц одержим мной и играет в свои жестокие игры?

— Пф-ф! — Старуха отмахнулась от моих слов скрюченной рукой. — Он любит тебя. Он обманул тебя не из жестокости, а чтобы увериться, что ты ответишь на его любовь.

Я уставилась в мутный осадок своего чая.

— Ты не знаешь, какие муки вины я перенесла, когда думала, что предала моего Риана.

— А сейчас тебя мучает гнев. Однако ни вина, ни гнев не уменьшили твоей любви к нему. — Она потянулась через стол и накрыла мою руку своей скрюченной рукой. — Да ладно. Разве не проще и куда как приятнее простить мужчину, которого любишь, и провести вместе всю жизнь, чем разочароваться в нем и пытаться прожить без него?

Я подумала о Сильви и ее давно потерянном любовнике. О том, как она предпочла простить, а не провести еще один день без него. В отличие от нее, мне хотелось быть верной своему гневу. Не хотелось думать, что любовь может сделать меня такой слабой.

— Мне нелегко прощать.

— Конечно, нет, ты же ведьма. Ты считаешь, что должна муками воздать за боль.

— Скажи, ты сделаешь его маленькую куклу, как сделала для лорда Кампуса? Будешь пытать его призрачной болью, холодом и огнем?

Я отвернулась, мое лицо пылало от стыда. А беспощадная Гаэтана продолжала:

— Или накажешь принца, а вместе с ним и себя, отказавшись от его общества и отвергнув любовь?

Ее скрюченная рука сжимала мою, словно тиски, пока я не забеспокоилась, что она может сломать мне кости.

— Как ты накажешь мужчину, если твое сердце бьется в его груди? Как причинишь боль своему возлюбленному, не причинив ее и себе?

Я вырвала руку и посмотрела в свою чашку. Мне не хотелось думать над вопросами Гаэтаны, потому что стоило начать, и я наверняка решила бы простить Риану обман. Я сбежала от него, но бросать его не хотела.

— Ты вернешься к нему, — прошептала ведьма. — Ты не смотришь на меня, но я вижу это в твоих глазах.

— Я могу простить Риану обман, но не собираюсь провести всю жизнь в борьбе с его проклятием. Я требую, чтобы ты его освободила.

Гаэтана сложила руки на впалой груди.

— Нет.

Я положила руку тыльной стороной на стол. Над ладонью взметнулся язычок пламени.

— Ты на все отвечаешь угрозами? Я не сниму благословения, но это не значит, что ты не можешь его изменить. Несмотря на твое недавнее поведение, ты кажешься умной девочкой. На сей раз используй вместо магии свою голову. Попробуй огонь заменить светом.

Мое зрение затуманилось, веки опустились, а усталость нахлынула на меня как штормовая волна. Мне стало трудно контролировать свои действия, язычок пламени на ладони обжег меня прежде, чем Гаэтана потушила его кухонным полотенцем.

— Ты отравила мой чай.

Старушка улыбнулась, а ее черты стали приобретать иллюзорную красоту.

— Моя девочка, ты уже говорила это прежде. Нам, ведьмам, не стоит доверять. — Она положила изящную руку на мою склоняющуюся голову. — Удачи тебе.

Я проснулась в своей кровати. Меня встречала летняя кухня в городе Монархов. Было темно, но лунный свет из фиала мягко ложился на мою грудь. Снаружи раздались шаги, дверь распахнулась, и внезапно меня ослепили яркие лучи фонаря.

Я прищурилась, чтобы рассмотреть человека, державшего фонарь. В дверном проеме стоял принц. Его идеальный образ притягивал меня, иссушал мою волю, успокаивал растерянность.

Оторвав взгляд от его лица, я посмотрела на огонь в фонаре, и он погас, покоряясь моей воле. Проклятие принца исчезло в лунном свете фиала. Он снова стал моим Рианом.

Он поставил фонарь на пол и подошел ко мне. На его щеке я заметила свежий розовый шрам.

— Эмбер. — Он стал на колени и обнял меня.

У меня не хватило ни храбрости, ни сил, чтобы его оттолкнуть.

Кончиками пальцев я легко коснулась обожженной щеки Риана:

— Я сделала тебе больно.

— Не больше, чем я тебе. — Он поцеловал мои губы, щеку, висок и бровь. — Ты вернулась, — прошептал он мне на ухо. У меня не хватило духа признаться, что мое возвращение отнюдь не результат моих действий. — Ты любишь меня. Ты должна меня простить.

Я оттолкнула его.

— Да, я люблю тебя, но ненавижу твое проклятие. И ничего не могу сделать, чтобы освободить тебя от него.

— Мы что-нибудь придумаем, — прорычал Риан. — Не исчезай снова. Я без тебя словно сошел с ума. Вел себя отвратительно. Твои сестры лишили себя пальцев ног, чтобы не поддаться мне. А горожане устали от просьб примерить твою проклятую туфлю.

— В твоем нездоровом поведении нет моей вины.

— Конечно, есть, — ухмыльнулся он. — Спроси любого прохожего, и тебе скажут, что их принц убит горем, потому что не может найти женщину, которая похитила его сердце на балу.

Мои щеки запылали от гнева.

— Конечно, они так скажут, они все одурели от твоего проклятия! Они хотят видеть в тебе лучшее и поверят любой лжи, которую ты им скормишь.

— Но ты в это не поверишь. — Темные глаза Риана неотрывно следили за мной, и я вспомнила все те разы, когда он сердил меня в качестве прелюдии. — Ты всегда прямо говоришь все, что думаешь обо мне. Ты относишься ко мне как к человеку, а не золотому идолу, которого должны умиротворять постоянные улыбки и обожание. Не удивительно, что я схожу от тебя с ума.

Когда он наклонился поцеловать меня, его дыхание на моей щеке было таким же учащенным и жарким, как мое. Я открыла губы ему навстречу, он придавил меня к кровати своим тяжелым телом. Горячие руки Риана дарили мне чудесные ощущения. Я была не против продолжить, но изо всех сил пыталась взять контроль на себя. Мы сражались, раздевая друг друга, одновременно лаская и сдерживая. Когда мы оба оказались голыми, я оседлала его и приняла в свое тело.

Он направлял меня руками, безжалостно, точно и безошибочно. Я кончила слишком быстро и не один раз, дрожа от откровенного обожания в каждом его прикосновении, пока не пресытилась и меня не стало клонить ко сну. Риан улыбался, наблюдая, как я изо всех сил пытаюсь держать глаза открытыми. Он был доволен собой, как любой мужчина, который считает, что стал хозяином положения.

Я улыбнулась ему в ответ, и он, казалось, этому обрадовался. Я склонилась к нему и целовала до тех пор, пока нам обоим не перестало хватать воздуха. И скакала на нем, пока он не выкрикнул мое имя и не излился в меня.

После этого мы лежали среди скрученных простыней и разбросанной одежды, лишь мой фиал освещал нас. Лежа в полной тишине, мы растягивали удовольствие, покуда могли. Никто не хотел признаваться, что ничего не изменилось.

Наконец он прошептал:

— Прости меня. Скажи, что я должен сделать, чтобы вернуть твое доверие и привязанность, и я это сделаю, только не оставляй меня снова.

— Можешь сбросить свое проклятие?

— Можем встречаться под луной или в темноте. — Он провел по серебряной цепочке на моей шее. — Я должен был раздеть тебя в тот день, когда ты пришла в мою комнату. Этот лунный свет показал бы тебе мое истинное лицо и избавил меня от недель без тебя.

Я посмотрела на кулон — единственное напоминание о матери, которое у меня осталось, не считая моих веснушек и рыжих волос. Я не снимала его с тех пор, как она его надела мне на шею, с тех пор, как она отдала последние крупицы своей угасающей силы, чтобы спасти меня от принца. А сейчас я оказалась в постели с человеком, от которого она старалась меня защитить.

Меня стал мучить вопрос, не предала ли я все то, что она сделала для меня, но вовремя вспомнила, что она сказала мне в тот день в спальне. «Я должна знать, что ты будешь спасена от его проклятия». Она не сказала «спасена от принца». Она сказала «спасена от его проклятия».

Я взвесила маленький фиал с лунным светом в руке. «Выбор и перемены требуют жертвы», — прошептал голос матери в моей голове. Затем ее голос изменился, стал тверже, старше. Голосом Гаэтаны. «На сей раз используй вместо магии свою голову. Попробуй огонь заменить светом».

Мои руки не решались снять серебряную цепочку с шеи. Я так долго носила фиал, он словно стал частью меня. Мне вспомнилось ощущение от ножа на пальце. Лучше снять кулон быстро. Я стянула его через голову и надела Риану одним поспешным движением.

Когда фиал коснулся его кожи, по моим рукам прошла магическая дрожь. Мне показалось, что я слышу отдаленный смех, мелодичный, как колокольный звон.

— Проклятие словно изменилось. — Риан посмотрел на кулон. — Ты излечила меня?

— Надеюсь. — Я глубоко вздохнула и вызвала огонь в лампе.

И чуть не закричала от гнева, когда черты лица Риана смешались в моем сознании с их более совершенной версией.

— Я больше не чувствую тяжести проклятия. Оно ушло. — Его низкий голос был полон удивления. — Ты меня спасла.

— Нет, проклятие не ушло. Оно все еще скрывает твои черты, оно все еще… — Я замолчала. Собиралась сказать, что проклятие все еще обжигает фантом моего отрубленного пальца, и все еще борется с моей волей, но этого не было.

Оказавшись на шее Риана, фиал с лунным светом не снял чары полностью, так же как никогда полностью не защищал меня от проклятия принца. Это были лишь полумеры. Их оказалось достаточно. Хотя проклятие все еще скрывало его истинное лицо, оно больше не сковывало моей воли и не заставляло мой ум поддаваться похоти.

— Так что?.. — Риан обнял меня за плечи.

— Этого достаточно. Лунный свет ослабил твое проклятие настолько, чтобы я могла сопротивляться ему. Хотя, боюсь, для тех, у кого есть все пальцы на руках и ногах, оно все еще будет достаточно сильным.

Риан радостно вскрикнул.

— И хорошо, что часть проклятия осталась. Понадобится немного сверхъестественного очарования, чтобы убедить отца и Совет позволить мне жениться на женщине из народа.

Казалось, мое сердце ухнуло вниз.

— Риан, понадобится божественное вмешательство, чтобы убедить их позволить тебе жениться на ведьме. Я нарушала закон, я практикую черную магию. Осмелься я когда-нибудь отказать кому-либо, наделенному властью и богатством, в покупке защиты от моих заклинаний, меня бы повесили.

Я остановилась и глубоко вдохнула. Мне пришлось выдавливать из себя слова, но я любила Риана и не могла оставить это невысказанным.

— Мы не можем пожениться.

— Мы поженимся, — свирепо заявил он. — Я от тебя не откажусь.

— Я не сказала, что ты должен от меня отказаться. — Я поцеловала его жесткие, сердитые губы. — Ты думаешь обо мне лучше, чем я есть на самом деле. Мне не нужна свадьба, чтобы любить тебя, трахать тебя и засыпать с тобой по ночам. Найди какую-нибудь скучную знатную девственницу благородного происхождения и сделай с ней наследников. Позволь мне быть твоей любовницей. Мы будем считать твой брак жертвоприношением. Твой брак сохранит нашу любовь от тех, кто мог бы ей навредить.

Он потянулся и взял мою левую руку, чтобы поцеловать обрубок мизинца.

— Такое же жертвоприношение, как это? Ты принесла жертву, когда заключила Магический Договор для защиты, но стала истинной ведьмой. Я не пожертвую своей свободой и не хочу быть ничьим мужем, только твоим.

Я помолчала несколько минут. Все, кто знали истинную силу моей магии, кроме Риана и сестер, боялись меня. Однажды Риан станет королем, и женитьба на ведьме принесет ему только врагов. Ему нужна милая и добрая жена, симпатичная и покладистая. Нужна женщина вроде Золушки.

— Я как раз знаю девушку, на которой принцу стоит жениться.

— Я сказал тебе, — он почти кричал, — я женюсь только на тебе.

Я подняла руки вверх:

— Выслушай меня.

Без чернил и пепла, которые закрепили бы заклинание, надеть личину Золушки оказалось не просто. Иллюзия раздражала мою кожу и развеялась под взглядом Риана, но идея была достаточно ясна. Он расплылся в широкой улыбке.

— Смиришься, если придется видеть это милое личико каждый день твоей жизни?

— Я вытерплю этот унылый фасад, если смогу каждую ночь видеть твои веснушки и темные глаза. — Он поцеловал меня. — Знаю, ты не поверишь моим словам, но ты красавица.

Он был прав. Я не поверила, но он верил, и я любила его за это.

Принц женился на своей Золушке, устроив пышную церемонию в королевском соборе. Улицы заполнила ликующая толпа — все жители Земли Морей любили своего принца. И если теперь они любили его немного меньше, чем обычно, то едва ли это заметили.

Они дрались, собирая монеты, которые он разбрасывал, когда ехал со своей невестой по улицам. Они выкрикивали его имя. Выкрикивали поздравления его скромной красавице-невесте. Говорили друг другу, что их прекрасный принц — действительно хороший человек, ведь взял в жены простую девушку по любви, а не принцессу или дворянку ради богатства.

Сомневаюсь, что они были бы так же добры, если бы знали, что принц женился на ведьме.

Мои сестры успокоились не так легко, как народ. Потеря пальцев ног не добавила им любви к Риану и наделила способностью сопротивляться его очарованию. Ему пришлось на коленях вымаливать у них прощение. Пальцы были им очень дороги.

Хотя Риан так и не стал им нравиться, в конечном итоге сестры увидели, как он любит меня, и простили его. Полагаю, этому поспособствовало и то, что он убедил отца сделать их герцогинями. Всем известно, что герцогини куда великодушнее шлюх.

Леди Майнетт и леди Дульси остались в «Доме рассвета». Они потратили часть своего нового состояния на уроки чтения. Едва научившись разбирать буквы, Майнетт накупила книг и превратила будуар в библиотеку. Ее коллекция может соперничать даже с королевским собранием.

Дульси стала покровительницей искусств и берет под свое крыло всех творцов. Поэтому красоту и великодушие леди Дульсибеллы воспевают по всей стране: в скульптурах, картинах, балладах и стихах.

У Скорбящей матери возле кладбища ее лицо, как и у Морской леди на фреске Мирелли в большом зале гильдии торговцев. Когда вы в следующий раз пойдете на Рыночную площадь и увидите статую богини Весны, если сможете оторвать взгляд от ее прелестей и посмотрите на обнаженные ноги, то заметите, что на правой не хватает мизинца.

Салон «Дом рассвета» теперь известное место, где собираются интеллектуалы, художники и знаменитости. Они разглагольствуют о философии и придумывают забавные истории, развлекая друг друга. Одна из таких — сатирическая «Золушка» Майнетт.

Честно говоря, не знаю, как она выбралась за пределы «Дома рассвета» и разошлась по земле. Дульси и я веселились и хохотали над небылицами, которые Майнетт соткала из сплетен и домыслов соседей. То был глупый рассказ о тупой, но симпатичной, перепачканной в золе девушке, ее ужасных сводных сестрах и о принце, который полюбил ее за застенчивость и изящные ножки. Шутка, понимаете?

Я приказала бардам прекратить разносить эту историю, но они подумали, что я просто скромничаю, и все равно продолжили ее рассказывать. В следующее полнолуние я сотворю заклинание, которое поразит немотой любого барда, вздумавшего пропеть запретный рассказ. Думаете, я жестока, но мне не нравится, когда на моих сестер вот так клевещут.

Вы, кажется, удивлены, что я все еще занимаюсь своим искусством, не знаю почему. Ведь я постоянно повторяла вам: я ведьма. Вы что же, считали, я брошу колдовать, став женой? Несмотря на все, что я вам рассказала, вы так меня и не поняли.

Меньше чем через год после свадьбы моя первая и любимая жертва, лорд Кампос, не выдержал напасти и повесился. Я не оплакивала его, но очень скучала по забавам, которые проделывала с маленькой колдовской куклой, сделанной по его подобию.

Его земли, примыкающие к Темному лесу, отошли короне. Когда старый король умер и на трон взошел Риан, он подарил бывшие владения лорда Кампоса Сильви и Раулю. Моя сестра и ее муж теперь счастливо играют в леди и лорда, выращивая целый выводок острозубых детишек.

Мне с материнством не так повезло, как Сильви. Я произвела на свет двух мертворожденных малышей, прежде чем дала жизнь слабенькой девочке с искривленной ногой. Мы назвали ее Снежка и очень любили. Вскоре после ее рождения некоторые лорды и советники стали жаловаться на ее недостатки: пол, бледность, кривую ногу и слабое здоровье, — и убеждать меня снова рискнуть жизнью и сердцем и подарить королю сына.

Я наслала на них импотенцию. Недовольство прекратилось, хотя теперь на меня смотрят со страхом.

Не прошло и пяти лет с рождения Снежки, как все жалобы остались в прошлом. Ее нога все так же искривлена, но она переросла хвори и превратилась в девочку с бледной кожей и огромными глазами. Ее волосы черны, словно вороново крыло, как и у Риана. А кожа — как и моя под веснушками — белее снега. Она красива, и люди любят ее за это.

Они не знают, что Снежка вдобавок умна, владеет магией и чуток лукава. Она унаследовала мягкий характер своего отца и мое понимание справедливости. Когда мы умрем, она станет великой королевой, я уверена.

Даже будучи королем, Риан мало заботится о правлении. Он охотнее проводит время со мной и нашей дочерью или с лошадьми и собаками, а государственными делами занимаюсь я. Как и в «Доме рассвета», устанавливаю законы, веду бухгалтерские книги и поддерживаю мир. Поощряю торговлю и караю врагов.

Работа в борделе оказалась хорошей школой. Земли под моим руководством процветали. Купцы богатели, крестьяне толстели, улицы наполняли торговцы и люди искусства.

Я хорошая королева, но, несмотря на все, что сделала, некоторые враги шепчутся за спиной, что я злая. Поговаривают, что у меня есть волшебное зеркало, которое позволяет шпионить за всеми, кто против меня. Несчастные прикрывают свои зеркала, когда говорят об измене, но совершенно не подозревают огни свечей или домашнего очага.

Не отрицаю, у меня есть коллекция колдовских кукол и булавок, чтобы развлекаться с ними. Но это не делает меня злой. Я не вижу зла в том, чтобы защищать своего мужа, свою семью и своих людей. В конце концов, порой мелкие грешки могут послужить для большой пользы.

Вот вы и узнали самую полную и правдивую историю Золушки и Очаровательного принца. Все закончилось хорошо, но вы, кажется, этим недовольны?

Почему нет?

А, поняла. Вы хотите, чтобы хороших наградили, а злодеев наказали. Чтобы принц был благородным, а его принцесса — доброй.

Бедняжки. Я предупреждала, что это не волшебная сказка.

Голубая луна (англ. BlueMoon) — термин, применяемый в астрономии для определения второго полнолуния в течение одного календарного месяца. Это довольно редкое событие, наблюдаемое в среднем каждые 2,7154 года, в разных странах и разные времена называлось по-своему. Название обусловлено не сменой цвета Луны, а идиоматическим выражением «Once in a Blue Moon», заимствованным из английского языка. Оно переводится как «Однажды при голубой луне» и эквивалентно русскому выражению «После дождичка в четверг» (то есть крайне редко, либо никогда). Само полнолуние имеет обычный, пепельно-серый цвет; появление у Луны голубого оттенка является крайне редким явлением, обусловленным оптическим эффектом.