Это были ступени в никуда.

С трудом преодолев последнюю из них, король Владислав IV взошел на крошечную гранитную площадку, настолько отшлифованно скользкую, что, казалось, на ней просто невозможно будет удержаться, и замер. Теперь он почти упирался лицом в стремительно уходящую ввысь узкую стелу, в красновато-коричневых, словно забрызганных кровью, зеркалах которой багряно отражались лучи предзакатного солнца, едва заметные очертания туч и его собственный силуэт.

Король всмотрелся в пурпурно-лиловые прожилки стелы, в причудливые изгибы едва заметных трещин; в гранитную вязь этих, всяк на свой лад искрящихся, слюдяных зернышек, навечно впрессованных в тело скалы…

Он знал, что если несколько минут постоять вот так, напряженно всматриваясь в стелу, все эти линии и изгибы начнут превращаться в химерное сплетение таинственных линий, профилей и знаков, по которым еще древние волхвы полян, словно по линиям божественной ладони, читали судьбы своего племени, его вождей, их грозных и тайных замыслов.

Не зря же Скала Волхвов считалась местом погибельно таинственным, предками освященным и ими же проклятым. Еще во времена Стефана Батория, которого отец Владислава, король Сигизмунд III, с завистливой ненавистью называл «последним язычником польского трона», здесь правила свои обряды какая-то секта лесных мазовецких язычников. Пытались мазовчане предаваться своей ереси и при Сигизмунде, но боголюбивый католик-иезуит приказал всех оставшихся сектантов без лишней огласки изловить и здесь же, у подножия Скалы Волхвов, сжечь.

Однако искоренить эту пошесть ему тоже не удалось. Чтобы отвести от себя преследования, волхвы подобрали сектантов-смертников, готовых пожертвовать собой ради общего дела и святой веры. Они-то и были «изловлены» и преданы огню, после чего королю доложили, что секта истреблена. На самом же деле она отошла в еще более дремучие леса по ту сторону Вислы или же продолжала святотатствовать где-то в предгорьях Карпат.

Впрочем, Владислав IV не думал сейчас ни об отце и ни о волхвах-язычниках. Почти затаив дыхание, он стоял перед «кровоточащей раной земли польской», как именовалась в одной из летописей эта пресыщенная видениями скала, и не ощущал ничего, кроме первородного, почти утробного страха перед ней, перед крутизной подступающего к самым его ногам обрыва; перед… отступничеством, которое он совершил, нарушив запрет епископата, не позволяющий кому бы то ни было из католиков восходить на скалу.

Мельком осмотревшись, он вдруг ощутил головокружение, и к страху перед таинственностью Скалы Волхвов и церковным запретом добавилась обычная, с детства известная Владиславу муторная боязнь всякой высоты.

— Вам помочь, Ваше Величество?! — услышал он резкий, испуганный голос оставшегося внизу личного секретаря и телохранителя князя Ржевусского.

— Нельзя помочь тому, от кого ежечасно ждет помощи вся Польша, — негромко, ничуть не заботясь о том, чтобы слова его долетели до слуха князя, проговорил король.

Широко разбросав руки, словно ухватился за края похожей на лезвие широкого полянского меча, стелы, почти припав к ней челом, он молча уставился в багряную гладь камня. В круговерти представших перед ним вещих теней, Владислав IV четко улавливал дымы походных костров, лавину атакующей конницы, усеянное тысячами изрубленных людей поле битвы; огромное, от горизонта до горизонта, кладбище со множеством высоких каменных крестов…

Весь этот мир из прошлого и будущего непонятно почему возникал перед ним и непонятно куда исчезал, не пробуждая ни мысли, ни хотя бы догадки; не оставляя в душе ничего, кроме все того же, охватившего его на последней ступени «лестницы в никуда», страха.

Наконец все исчезло. Перед ним — обычная холодная поверхность, омертвевшая гладь камня. Еще какое-то время король озадаченно осматривал скалу, понимая, что судьба и в этот раз обманула его, так и не позволив увидеть что-либо из того, что ему предначертано, и познать что-либо из того, что до сих пор было скрыто от него Высшими Силами.

«Коронованный неудачник».

«Коронованное Ничто».

«Тень Стефана Батория… на затоптанном немощными ногами Сигизмунда III троне Речи Посполитой».

«Ржавые шведские ножны для затупленного меча Польши…»

Да, Владислав IV запоминал все эти оскорбительные прозвища и всевозможные определения. Не потому, что желал отомстить каждому произносящему их, хотя и такое не раз случалось: мстил, причем довольно жестоко, потому, что усматривал в них некую глубинную лють, позволявшую использовать ярлыки врагов, как раскаленное железо, которым выжигал собственную нерешительность и никчемность.

«Тень Стефана Батория… на затоптанном немощными ногами Сигизмунда III троне Польши». И это обо мне, Владиславе IV?! Неблагодарные, проклятые Богом твари…»

Самое страшное, чего он мог ожидать от своей судьбы — так это уйти из мира сего осмеянной тенью Великого Батория. Всего лишь жалкой тенью. Не оскорбительность молвы устрашала и угнетала короля, а ее дьявольская несправедливость.

Все началось с отца. За годы своего бездарного правления фанатик-иезуит Сигизмунд III умудрился подорвать все те основы Великой Польши, которые были заложены Баторием; развеять прахом всю ее мощь, свести на нет все мирные договоры и все его реформы.

Это он, Сигизмунд, затеял и проиграл войну за шведский престол; он своей неуместной Брестской унией перессорил поляков с казаками и вообще с большей частью украинцев. Он, вступив в неравный союз с Филиппом II Испанским, нарушил «образцовый мир» с Турцией, с которой, благодаря этому миру, Польша не воевала почти целое столетие.

Это бездарный правитель Сигизмунд уступил значительную часть той территории и той славы, которые Баторий силой оружия вырвал у царя московитов Ивана Грозного и, при посредничестве папы римского, закрепил Запольским миром.

Владислав IV делал отчаянные попытки исправить положение. Но как же трудно осуществлять это, когда тебя считают не только жалкой тенью Стефана Батория, но и не менее жалким последователем Сигизмунда!

— Ваше Величество! — вновь окликнул его секретарь. — В Заречье прибыл коронный канцлер князь Оссолинский.

— Он уже… прибыл? — недоверчиво спросил король, и лишь теперь, как бы очнувшись от видений и раздумий, оглянулся.

Ротмистр Ржевусский стоял на склоне горы, не дойдя всего несколько ступеней до площадки. Поймав на себе взгляд короля, он вдруг опустился на левое колено. Возможно, только для того, чтобы побороть страх перед высотой и почувствовать себя увереннее. Многие чувствуют себя уверенно лишь до тех пор, пока стоят перед королем, причем стоят на коленях. Владиславу это тоже было известно.

— Он уже знает, что я здесь?

— Нет, Ваше Величество.

— И не должен знать этого.

— Конечно. Он ждет вас в Заречье. В замке графа. Вам помочь спуститься?

— Я скажу когда… Велите готовить карету.

Свет луны проникал через открытое окно замка со стороны реки и отражался в другом окне, ведущем в сторону леса.

Оголенные, они лежали под двумя лунами, озаренные их серебристым сиянием и очарованные таинственной, почти космической тишиной этой дивной, наполненной музыкой звезд ночи.

— А ведь на земле таких ночей не бывает. Там они невозможны. — Шелковистые волосы Лили покрыли разгоряченную грудь д’Артаньяна, а вздрагивающая, излучающая нежное тепло рука девушки неспешно блуждала по изгибам его шеи.

— Может, и бывают, баронесса, но только на земле об этом не догадываются.

— И никому еще там, на нашей грешной земле, не светило две луны, а в окна спальни не заглядывало два мира.

— Или же они попросту отучились видеть все это.

— Отучились видеть? Вот оно что… — ощущал он у себя на сердце теплое дыхание девушки. — Вы правы, граф. Конечно же вы правы.

Их широкая квадратная кровать размеренно покачивалась, подвешенная четырьмя цепями к потолку. Д’Артаньяну никогда еще не приходилось блаженствовать в таком ложе, напоминающем то ли огромную колыбель, то ли плывущий посреди ночного океана корабль.

Они не раскачивали этот корабль-колыбель; его мерные движения были подчинены каким-то неземным законам и вызывались к жизни той же волей, которая приводила в движение летевшие по небу звезды, пылающие грозовые тучи, возносила на небосвод луну и солнце.

Замок стоял посреди обрамленного крепостными стенами плато, и из окна его видна была лишь часть огромного, освещенного мерцающим звездным светом неба. Оно раскачивалось вместе с их «кораблем», унося все дальше и дальше в глубины Вселенной, как когда-то уносило челны викингов.

— Об одном лишь молю Бога: чтобы никогда не наступало утро, — полусонно прошептала Лили. — Вы ведь тоже боитесь его? Тоже молите небо, чтобы оно ниспослало нам вечную ночь?

— И вечную вас, Лили.

— Когда вы впервые появились в пансионе маркизы Дельпомас, я с ужасом подумала, что имею дело с обычным обольстителем. Даже не предполагала, что у нас все может сложиться настолько серьезно.

— Видит это небо, с двумя лунами в поднебесье, что до встречи с вами я был именно тем, о ком вы подумали с ужасом.

— Нет, вы действительно коварный обольститель, — бисером рассыпался по лунной дорожке завораживающий смех Лили. И сразу же таинственно заскрежетала стальная дверь сторожевой башни, расположенной рядом с их залом.

— Все спокойно, баронесса?! — донесся голос начальника охраны Отто Кобурга.

— Мы пока еще не в осаде, лейтенант.

— Пока еще нет, — бесстрастно согласился начальник охраны, — хотя в окрестностях замка бродит целая орда врагов.

— Вам не страшно в этом замке, Лили? — спросил д’Артаньян, когда дверь за Кобургом со страшным скрипом закрылась.

— Не скрою, иногда страшно. И в то же время… романтично. Он весь наполнен духами предков Вайнцгардтов. Разве вы не ощущаете этого?

— Кажется, начинаю ощущать…

Д’Артаньян прислушался к тишине зала и к пульсирующему дыханию Вселенной. Она права: весь замок, вся эта ночь находится во власти духов. Они здесь, они присутствуют при их поцелуях, завидуют их нежности.

— Иногда мне кажется, что замок — тоже живое существо, со своей памятью, своей душой.

— Очевидно, так оно и есть.

— В таком случае, он слышит нас.

— Не опасайтесь, замок — наш союзник.

По ту сторону реки, в небольшой полузатопленной рощице, пророчествовала, глядя на лунное небо, неожиданно прозревшая в своем птичьем инстинкте сова. Голос ее, как голос любой провидицы, был проникнут отчаянной тоской одиночества и безнадежности.

Прямо в окно, у которого лежали Шарль и Лили, неслась, рассыпаясь на мелкие созвездия, огромная комета, и двое влюбленных прижались друг к другу в таком мистическом страхе, словно вместе с небесной гостьей должна была догореть если не вся их жизнь, то уж, во всяком случае, их любовь.

— А ведь знаете, именно в этой постели я и была зачата, — неожиданно прошептала Лили.

— Невероятно, — улыбнулся д’Артаньян, осторожно снял голову баронессы со своей груди и, положив рядом с плечом, наклонился над ней.

— Это действительно кажется невероятным, а потому — святая правда.

— Но ведь здесь — не Саксония, насколько я смыслю в существующем переделе мира. Вы же всегда считали себя саксонкой.

— И продолжаю считать. Но так уж сложилось. Мои родители обвенчались в ближайшем городке и первые два года совместной жизни провели здесь, в замке Вайнцгардт. Поэтому-то я и была зачата на нашем Божественном Ложе.

— И мать призналась вам в этом?

— Что вы! Она была слишком нерешительной для того, чтобы откровенничать со мной на подобные темы. А я — слишком маленькой, чтобы провоцировать ее на подобные откровения. Она умерла очень рано.

— Простите, Лили. Мне тоже не следовало… провоцировать вас.

— И все же вам любопытно: откуда я знаю об этом? Каким образом открылась мне сия греховная тайна?

— В общем-то, да.

— Чувствую. Да-да, чувствую. Какое-то предчувствие, какой-то внутренний голос подсказывают, что зачатие мое происходило именно здесь, на этом ложе.

Д’Артаньян сдержанно, снисходительно рассмеялся. Ему так же не хотелось обидеть Лили, как не хотят обидеть неосторожным недоверием расфантазировавшегося ребенка.

— Разве такое невозможно чувствовать? — все же обиделась Лили. — Тем более что они действительно спали на нашем ложе. Это единственная комната, которая была отведена им.

— Тогда — конечно, тогда можно не сомневаться, — вновь едва заметно улыбнулся д’Артаньян. Признавая ее правоту, он не знал теперь, какие же почести отдавать этому ложу.

— Так что мне совершенно не страшно, если то же самое произойдет здесь и со мной. Если я вдруг зачну.

— Но, баронесса!..

— Не пугайтесь, мой храбрый мушкетер. Мой женский, материнский крест никоим образом вас не обременит.

— Но это в самом деле слишком серьезно.

— Я уже все решила для себя и ясно осознаю: мне совершенно не страшно.

— Жизнь не кончается этой ночью, Лили. Вы понимаете меня?

— Возможно, что и понимаю, Шарль, — прижалась к нему девушка, обхватывая руками шею. И в то же мгновение д’Артаньян ощутил жар ее пылающих ног. — И все же вам лучше самому объяснить, почему вы решили выразиться именно так, граф.

— Только потому, что обязан напомнить вам о коротком девичьем веке.

— Наверное, я обязана была удовлетвориться таким ответом. Тем не менее зачем вы сказали это, д’Артаньян?! — почти с горечью воскликнула она. — В такие ночи подобные слова не произносят.

«Вам-то откуда знать? — хотелось поинтересоваться д’Артаньяну. Теперь он понял, что происходит: он слишком взрослый, слишком многоопытен, чтобы ощущать ту же пьянящую сладостность ночи, которую ощущает сейчас баронесса Лили. — Ты слишком трезв и рассудителен для этой ночи, освещенной двумя ослепительными лунами девичьей груди, мушкетер. Непростительно трезв и столь же непростительно рассудителен».

И это было последнее, что, пока еще трезвое и разумное, пришло ему в голову в эту всепоглощающую ночь любви.

Осторожно ступая, ротмистр медленно спускался вниз. Любой неуверенный шаг грозил тем, что остаток пути он мог скатиться, пересчитывая ступени ребрами и позвоночником. Глядя на него, Владислав на минутку представил себе, с каким трудом и страхом придется преодолевать это расстояние ему самому.

Но ведь Стефан Баторий поднимался сюда множество раз. Говорят, что он тайно появлялся у Скалы перед каждым походом, перед тем, как принять любое важное решение. Что влекло его сюда? Вера в магическую силу Скалы Волхвов? Возрождающийся здесь дух великих предков? Провидческая сила гадания на каменных линиях судьбы? Знать бы…

В том-то и дело: Владислав IV потому ни разу и не наведывался сюда, что здесь часто бывал Стефан Баторий. Увековеченный молвой как «тень Батория», он панически побаивался прибегать к чему-либо такому, что позволило бы его недоброжелателям хоть на мгновение заподозрить своего короля в подражании Стефану. Иногда Владиславу казалось: само подозрение в том, что он собирается повторить какой-либо дипломатический шаг Батория, вызывала у некоторых шляхтичей — особенно из рода Замойских [1], мстительную ненависть к нему. Видимо, им не давали покоя лавры опального сандомирского воеводы Зебржидовского, осмелившегося на невиданный по тем временам шаг — объявить, что он не только не подчиняется королю Сигизмунду, но и считает Польшу «королевством, не имеющим короля» [2].

Похоже, что статус «бескоролевья» очень уж понравился всем этим Жолкевским, Острожским, Любомирским, Потоцким, Сапегам…

Чтобы как-то отвлечься от горьких раздумий, король вновь попытался найти успокоение в окрестных пейзажах.

Справа от Скалы Волхвов открывались подступающие к суровым стенам речного каньона, окаймленные лесом и изгибом реки заливные луга, которыми король мог любоваться отсюда, словно с высоты птичьего полета. Слева, за глубоким ущельем, желтела поросшая ельником гряда высоких холмов. А прямо под нижним ярусом скалы, который и стал первой ступенью этой «лестницы, ведущей в никуда», отливало голубизной небольшое озерцо, черпающее силы из трех соединенных друг с другом родничков.

Овал поросшей мхом плиты, лежащей в основе этого яруса, указывал на почти невидимую теперь потайную тропу — единственный путь, который приводил к этому святому месту язычников через густые заросли сосняка и растерзанные, заполненные водой овраги.

Владислав IV еще раз осмотрел окрестности Скалы Волхвов и вдруг поймал себя на том, что совершенно не ощущает боязни высоты. Страх неожиданно прошел, уступив место то ли еще неосознанной и ни на что конкретно не направленной решимости, то ли столь знакомой обреченности. В любом случае, это сразу же приободрило короля.

Стефан Баторий приезжал сюда, — мысленно вернулся он к великому предшественнику, — поднимался на Скалу Волхвов и каждый раз почти около часа простаивал на ней — сначала лицом к Стене Духов, затем — к Пути Предков, как называли ведущую сюда тропу. Что он думал при этом? Какие помыслы овладевали им, какие страсти рождались в его душе? Теперь этого не знал и не мог знать уже никто. Как никто не узнает истинных помыслов, с которыми поднимался сюда он, Владислав IV.

Тем более что лишь немногие поверят в то, что он вообще наведывался к Скале Волхвов. Для всех оставшихся в Варшаве приближенных он отбыл в Краков. Для тех же, кто запомнит, какой крюк решил проделать король, отправляясь в свою краковскую резиденцию, он навестил графа Оржевского в его небольшом замке в Заречье, где граф залечивал рану, полученную в стычке с казаками во время недавнего усмирительного похода на Украину.

Правда, в Заречье томится отозванный уже с пути коронный канцлер Оссолинский. Но уж он-то будет помалкивать.

В конце Пути Предков короля поджидала карета. Но с куда большим нетерпением ждала своего короля раскинувшаяся на все четыре стороны от Скалы Волхвов Польша.

Впрочем, Польша ждала не его. С замиранием сердца и с молитвами, обращенными ко всем сущим на небе богам, она ждала появления нового Батория.

Нового талантливого полководца и мудрого правителя, нового Стефана Батория — вот кого ждала сейчас его истерзанная Польша!

Опустившись перед Стеной Духов на колени, Владислав IV униженно плакал.

Они стояли на вершине холма, и невысокие кроны деревьев, плотно подпираемые густым, еще не опавшим кустарником, скрывали их от глаз испанцев.

— Нам повезло, — самодовольно проговорил полковник д’Орден, не отрываясь от подзорной трубы. — На редкость повезло. Сейчас они откроют огонь по деревеньке и посту наших пехотинцев, а затем, под прикрытием орудий, начнут высаживать десант.

Д’Орден говорил все это таким тоном, словно весь план высадки испанского десанта, как и вообще вся эта совершенно не известная раньше тактика ведения «прибрежной войны», разработаны лично им.

Этот высокий худощавый полковник, которому уже давно перевалило за пятьдесят, впервые познакомился с Сирко и Гяуром еще в те времена, когда возглавлял эскорт, сопровождавший украинских полковников до порта Кале после их переговоров с принцем де Конде; к тому же он немного владел польским. Все это и учел главнокомандующий, решая, кого из офицеров своего штаба следует прикомандировать к корпусу казаков.

— Теперь в этом уже можно не сомневаться, — согласился Сирко, выслушав сказанное д’Орденом в неспешном переводе князя Гяура. — Прекрасная тактика. Любопытная. В принципе, все неплохо придумано.

Полковник произносил эти слова, размышляя вовсе не о том, что происходило сейчас на берегу, у небольшого рыбацкого поселка неподалеку от Дюнкерка. Ему виделся… Крым. Чудились каменистый береговой излом в окрестностях Кафы, песчаные отмели Козлова [3]…

Полковник оторвался от подзорной трубы и осуждающе взглянул на Сирко, давая понять, что совершенно не разделяет его восхищения. Д’Орден не забывал, что перед ним офицеры-наемники, которые за ту же плату могли так же храбро воевать и на стороне испанцев. Разве совсем недавно их собратья не геройствовали на стороне австрийцев?

— Вы согласны с ним? — обратился полковник к Гяуру.

— Доводы слишком убедительны, — указал тот рукой на три дрейфующих у побережья корабля, от каждого из которых уже отчаливали баркасы.

— Можете передать свое восхищение испанскому командору, господа, — почти обиженно ухмыльнулся полковник д’Орден, вновь поднося к глазам подзорную трубу.

— При первом же случае, — вежливо заверил его князь.

Паруса кораблей вспыхивали пунцовым пламенем предзакатной зари, отблески которого озаряли свинцово-зеленую гладь моря. Еще не прозвучало ни одного выстрела, однако грозно враставшие в горизонт абрисы разбросанных по заливу флагманского галеона испанцев фрегата и брига [4] уже самим присутствием своим накаляли штилевую тишь прибрежного моря, порождая тревожные предчувствия у каждого, кто наблюдал сейчас эту картину.

— Сколько орудий может быть на галеоне, полковник? — спросил Сирко у д’Ордена, считая, что тот уже достаточно успокоился, чтобы не ревновать его и Гяура к испанцам. Полковник сам дал определение класса кораблей рейдерной эскадры, и теперь к нему обращались, как к знатоку.

— Думаю, не менее шестидесяти. Судя по тому, что у него четыре мачты.

— Достойный противник.

Словно подтверждая его слова, галеон огласил побережье и поселок на двадцать дворов таким мощным залпом своих орудий, будто сокрушал неприступную крепость. Флагмана сразу же поддержал фрегат. Предоставив ему расправляться с небольшим, наспех возведенным фортом — бревенчатой оградой, земляной насыпью и окопами, фрегат усеял ядрами подступающую к форту окраину поселка, преграждая путь к нему подкреплению и не давая гарнизону возможности отступить.

Бриг в это время медленно приближался к берегу, как бы прикрывая своими бортами несколько баркасов с десантом. Его капитан вел себя так, словно бы и сам собирался высаживать солдат прямо с борта, на мелководье. Этого он, естественно, не сделал, зато прицельно ударил из орудий прямо по форту, поддерживая уже высадившихся на берег пехотинцев жидковатым огненным валом и готовясь, в случае неудачи, первым принять их на борт.

— Пора бросать в бой казаков, — нервно напомнил д’Орден, когда восточнее и западнее форта, гарнизон которого составляла лишь поредевшая рота, начали высаживаться первые десятки «прибрежных корсаров», как теперь их называли во Фламандии [5], — иначе им придется не оборонять форт, а штурмовать его.

Залпы всех трех кораблей слились теперь воедино, и холм, на котором находился форт, словно бы взлетел на воздух. Султаны взрывов уничтожали все, над чем успели потрудиться здесь не только люди, но и природа.

— В этом уже нет необходимости, — спокойно обронил Сирко, попыхивая короткой трубкой с прямым вишневым мундштуком. Прищурившись, он по-ястребиному всматривался в даль, совершенно забыв при этом о подзорной трубе. — Гарнизон успешно отходит к лесу.

— Это бегут всего лишь несколько солдат. Кучка трусов. Остальные сражаются. Им не дадут возможности отойти. Смотрите, над фортом все еще развевается французский флаг!

— Разве что флаг, — невозмутимо согласился Сирко. Даже у Гяура закралось подозрение, что сейчас казачьему полковнику совершенно безразлично, что произойдет с оборонявшимися на этом небольшом приморском взгорье воинами.

— Князь, — кивнул тем временем Сирко в сторону форта. — Два полуэскадрона. Редкой цепью, иначе канониры выкосят вас орудийными залпами. И на татарский манер: «Алла, алла!» Да погромче.

Гяур оглянулся на стоявших позади него ротмистров Улича и Хозара. Те молча повернулись и бросились по склону к своим лошадям. Им не нужно было объяснять, что Сирко имел в виду, требуя атаки «на татарский манер». Когда они с гиком, свистом и улюлюканьем неслись по равнине, каждый с копьем в левой руке и саблей в правой, — на молчаливых, больше привыкших к рыцарским турнирам, нежели к настоящей азиатской сече, испанцев это производило должное впечатление.

Еще через несколько минут две полусотни казаков под их командованием, с разных сторон обогнув лесистую возвышенность, за которой они ждали своего часа, понеслись к побережью, делая вид, что пытаются отсечь испанцев от баркасов. Хотя сил для этого у них было явно недостаточно. Еще одна полусотня — но уже французских драгун — нацелилась прямо на форт, вбирая в себя с десяток оставивших укрепление конных и пеших солдат гарнизона.

Поняв, что на равнине противостоять этим, невесть откуда появившимся и невесть какой армии принадлежащим кавалеристам они не смогут, прибрежные корсары не стали упорствовать и, оставив подступы к форту, во всю прыть понеслись назад, к утесам и скалам, к спасительным баркасам. Уцелевшие солдаты гарнизона выстрелили им вслед из единственного оставшегося орудия. Но ответом им стали мощные залпы галеона и фрегата. В то время как бриг сразу же ударил по кавалеристам, поддержав группу стрелков, оставленных для охраны баркасов.

В азарте атаки некоторые всадники врывались на мелководье и пытались догонять лодки прибрежных корсаров. Их порыв испанцы приветствовали выстрелами и насмешками.

— Уводите своих людей с побережья! — метался Гяур у подножия холма, на котором высился форт. — Улич! Хозар! Вы слышали мой приказ?

— Слышали! Уводим! — послышался ответ Хозара.

— Лейтенант?! — перехватил Гяур за узду лошадь командира французского полуэскадрона. — Вы что, не понимаете, что корабельные орудия растерзают ваших драгун?

— Что вы предлагаете? — горделиво спросил кавалерист. — Позорно бежать от этих трусливых идальго?

— Деликатно спрячьте их за холмы! Этого будет достаточно.

Ядро упало в нескольких метрах от них, вышвырнув из седел сразу троих французов. Взрыв его осыпал головы Гяура и лейтенанта пылью, словно пеплом.

— Вы правы, полковник, — великодушно согласился командир драгун, проследив, как второе ядро вспахало склон возвышенности. — Вся эта суета под стволами орудий совершенно бессмысленна.

Новый, лишь пять лет назад возведенный немецкими мастерами на берегу неприметной речушки, замок графа Оржевского был выстроен по всем канонам прусского фортификационного искусства — с узкими толстостенными бойницами, мрачными крытыми переходами, двухэтажным каменным подземельем и опоясанным галереями внутренним двором. Северная часть этого двора, отгороженная ажурными каменными арками, служила своеобразной ареной, на которой Оржевский, как в старые добрые времена, устраивал рыцарские турниры, которые сам он предпочитал называть «поединками чести».

В большинстве случаев это были обычные тренировочные схватки, в которых не раз принимал участие и сам граф, слывший первоклассным фехтовальщиком и непревзойденным рубакой, но любому другому оружию предпочитавший теперь уже вышедшую из моды боевую секиру. Однако случалось, что специально для гостей он выпускал захваченных в плен воинов — шведов или германцев. Пробовал даже казаков, но те отказывались драться «на потеху ляху», предпочитая быть посаженными на кол, чем поднять руку на единоверного брата-запорожца.

— Обратите внимание, князь, на того воина, что невозмутимо стоит слева от нас. Это германский рыцарь Керлоф. Я специально нанял его, чтобы время от времени вспоминать, как следует держать в руках саблю или секиру.

— Знаменитый гладиатор графа Оржевского, — сдержанно кивнул Оссолинский, не отводя взгляда от огромной фигуры саксонца, облаченного в серебристый панцирь и прикрытого красным прямоугольным щитом. — Слышал о нем, слышал…

— Потомок знатного рыцаря-тевтонца. Сражаясь с ним, я и сам чувствую себя воином князя Витовта на Грюнвальдском поле.

— Только не вспоминайте здесь о Грюнвальдском поле… — с романтической грустинкой в голосе возмутился коронный канцлер. — В памяти его следует возрождать не на турнирных аренах, и совсем по другому поводу.

Холеное, слегка лоснящееся белесое лицо Оссолинского еще только вспахивалось первыми бороздами морщин. Однако этот плуг лет и горечи врезался в его тело основательно. И, судя по всему, безжалостно.

Тем временем воины — саксонец и поляк — сошлись и, вслед за жестами приветствия, обменялись первыми ударами секир. Однако сразу же чувствовалось, что удары были несильными и показательно меланхоличными. Воины понимали, что должны не побеждать, а… развлекать, к тому же они совершенно не ощущали друг к другу ни откровенной вражды, ни скрытого соперничества.

Оссолинский взглянул на спускающийся за квадрат двора небольшой, занавешенный черновато-багряной тучкой, полукруг солнца. Он зря терял время, которое мог посвятить куда более важным делам, нежели созерцание этого «петушиного» боя. Два часа тому граф под большим секретом сообщил ему, что король отправился на поиски Скалы Волхвов, то есть ступил на легендарную «тропу Стефана Батория». Оссолинский тотчас же попросил послать к монарху гонца, который бы уведомил о его, канцлера, прибытии. Однако время шло, а — ни гонца, ни короля.

Двое слуг графа принесли небольшой столик, удачно помещавшийся в специально предназначенной для него нише, в галерее между канцлером и Оржевским, и поставили на него кувшин с вином и поднос с небольшими кусками жареной говядины.

Резко потянувшись к наполненному бокалу, граф вдруг прервал движение и болезненно схватился за левое предплечье. Канцлер уже знал, что, скрытая под широким рукавом куртки рана эта, доставшаяся ему вместе со стрелой ошалевшего от атаки татарина, кровоточила, гноилась и причиняла Оржевскому душевные и физические страдания. Однако все что он мог сделать для старого рубаки, так это — сочувственно взглянуть на него.

— Чертов немец-лекарь твердит, что придется вскрывать эту рану еще раз, — почти простонал граф. — Стрела оказалась то ли отравленной, то ли просто вымоченной бог знает в чем. А полковой лекарь, который вытаскивал ее, не догадался сразу же прижечь рану каленой сталью.

— Если вы не доверяете своему лекарю-иностранцу, советую обратиться к знахарям из ближайшего монастыря.

— Кажется, я уже не доверяю даже своему ангелу-хранителю. А поменять его — не в моей воле.

— В таком случае — за раны, полученные в боях с врагами Польши, а не на тевтонских турнирах-игрищах, — мрачно произнес Оссолинский тот единственный тост, который нашептан был в эти минуты его собственным ангелом-хранителем или кем-то из небесных покровителей воинов. — Будьте же мужественны, граф!

— За раны во имя отчизны, — с ритуальной торжественностью поддержал его Оржевский.

Граф, очевидно, не догадывался, что Оссолинскому уже известно то, что от него, Оржевского, все еще пытались скрывать здесь, в замке, что лекарь побаивается, как бы не пришлось вообще отнимать всю руку, по плечо. А ему это приходилось делать уже не один раз, спасая от верной смерти знатных воинов своей Саксонии.

Выпили. Оссолинский мельком взглянул на бледное лицо графа. Ему не было еще и сорока; для воина, особенно для командира полка, в качестве которого владелец замка выступал во время последнего похода против крымской орды, это самый зрелый возраст. И вдруг — эта нелепая отметина степного скитальца! А ведь граф даже не пытался скрывать, что видит себя в будущем в ипостаси ведущего полководца Речи Посполитой.

Канцлер незаметно, но внимательно присматривался к отчетливым, хотя и немного искаженным татарской кровью кого-то из предков, чертам скуластого лица графа, в котором польского было не больше, чем в его, из прусского сукна и на прусский манер сшитом мундире. Храбрый воин, мечтавший если не о чине коронного, то уж, во всяком случае, о власти польного гетмана и никогда не стыдившийся своих полководческих амбиций, Оржевский и замок свой возводил, хотя и вдалеке от военных дорог, но с расчетом на то, что когда-нибудь он станет резиденцией одного из известнейших аристократов и воителей Польши.

— Я вижу, вас совершенно не интересует этот турнир, — с легкой досадой заметил Оржевский, когда, во второй раз осушив кубки с вином, они принялись за еду. Мясо было полито острой турецкой приправой, и, как показалось Оссолинскому, прежде чем пожарить, повар не поленился основательно повялить его на солнце, как это делают татары. Обжарка лишь придавала видимость того, что перед ними блюдо, приготовленное по-польски.

— Спасибо вам, граф, за эту потеху. Но сейчас мне больше приходится следить за кровавыми турнирами тех польских рыцарей, которые стоят на южных рубежах Речи Посполитой и все еще надеются на решительность короля, а значит, на новые гусарские полки, на артиллерию германских наемников, на большой поход в крымские степи.

«А ведь он явно пытается заручиться моей поддержкой на сейме, — безошибочно определил смысл этого старания канцлера Оржевский. — Оно и понятно. Тем более что спасения от орды ждут все. В своих грабительских походах татары до такой степени обнаглели, что никто из аристократов, ни в какой части Польши и ни за какими замками уже не может чувствовать себя защищенным».

— Эй, вы, — тотчас же обратился к секирникам. — Убирайтесь к черту! Разве это бой? Ничего, кроме стыда. Я приведу сюда пленных и устрою настоящий бой гладиаторов, а вас заставлю просить милостыню по окрестным деревням!

Воины охотно опустили секиры и щиты и, кланяясь, попятились к узкой двери, из которой несколько минут назад появились. Угрозы владельца замка их уже не пугали, они знали, что тот болен, и вскоре ему уже будет не до них и не до турниров.

— Все не так, — раздраженно проворчал граф, болезненно морщась. — Стены не те, турниры не те. Вернулся с этого дьявольского похода, а здесь все не так, как думалось. Все не по духу моему. Господи, скорее бы снова в поход! Эти стены смотрят на меня своими бойницами, как на заживо замурованного узника.

— Обычная ностальгия воина, привыкшего значительную часть своей жизни проводить в боевом седле, — попытался умиротворить его канцлер. — Совсем недавно такие же душевные метания мне пришлось наблюдать у одного отставного адмирала, который чувствует себя на берегу, как выброшенная на берег дырявая шлюпка. Единственное, что я мог сказать ему, — что все мы подвержены штормам жизни и все рано или поздно оказываемся выброшенными на берег.

— Все мы напоминаем себе разбитые челны, — согласился с ним полковник Оржевский. — Еще вина?

— Достаточно, — резко осадил его канцлер. — Увы, наступают такие моменты, когда из божьей благодати винопитие неожиданно превращается в бессмысленное самоистязание.

— Согласен, очевидно, так оно и есть. В любом случае я ненадолго оставлю вас, — проникся настроением гостя Оржевский. — Может, прислать молодую дворянку, местную гетеру? Здесь у меня появилась одна…

— Вас ждет лекарь, — вновь грубовато прервал его коронный канцлер.

— Сто лет не видать бы его, — проворчал граф, обиженно отведя взгляд. К необходимости видеться с доктором добавлялась обида на гостя. Не прошло и часа, как канцлер появился в его замке, а уже ведет себя как хозяин.

«Как канцлер, — уточнил граф, считая нужным напомнить себе, что Оссолинский все же канцлер, а он, Оржевский, — обедневший, вложивший почти все свое состояние в башни этого замка, теперь уже мелкопоместный шляхтич. Первый в жизни и, возможно, последний военных поход, на который он возлагал столько надежд, не принес ему ничего, кроме сатанинской горести поражения, раны и мук. — Не завидуй, а достигай большего — вот, что тебе стоит начертать на своем родовом гербе».

Оставшись в одиночестве, Оссолинский откинулся на спинку кресла и еще какое-то время молчаливо созерцал опустевшую арену, словно ожидал появления новой пары доморощенных гладиаторов Оржевского.

«Значит, король все-таки отправился к Скале Волхвов, — вспомнилось ему. — С чего вдруг? Почувствовал свою близкую кончину? Впал в неверие в свои силы? Или, может, просто потянуло к ритуальным местам Стефана Батория, в надежде, что они приведут его к собственному величию?»

Для Оссолинского не было секретом, что в последнее время Владислав IV то и дело вспоминает о Стефане, а на книжном столике его, вместо Библии, теперь постоянно лежит хроника времен Батория. Коронного канцлера это новое увлечение короля и радовало, и временами настораживало. Совершенно очевидно, что Владиславу давно следовало обратиться к реформам своего кумира, изучить все то, что было задумано им. Но в то же время Оссолинский ясно отдавал себе отчет, что и ситуация не та, и силы короля не те. А главное — король явно упустил годы, отведенные ему Господом и для ратных дел, и для хитроумных дипломатических реверансов.

«Так что же он собирается предпринять сейчас?» — вот вопрос, которым задавался теперь князь Оссолинский. Все более или менее значительное, что предпринималось Владиславом в течение двух последних лет, канцлер воспринимал с припудренной вежливым многотерпением досадой, с какой, собственно, и надлежит воспринимать неудачи короля его коронному канцлеру. Понимал: все не так, все не вовремя, все вопреки сейму. Но что оставалось делать? Откровенно бунтовать против короля? Лишить слабеющего, растерявшегося монарха последней более или менее значимой поддержки при дворе и во всем королевстве? Но тогда это означало бы предать своего покровителя. А он, князь Оссолинский, не из тех, кто предает — будь то в бою или во время схватки в сейме.

Канцлер метнул взгляд влево и увидел, что граф то ли слишком поспешно вернулся, то ли по существу вовсе не уходил.

— Я не лекарь, граф Оржевский, — обронил он, исподлобья рассматривая возникшего перед ним владельца замка. Оссолинский не любил, когда так беспардонно вторгались в его размышления. — Чего вы тянете с визитом к тому, кто в эти дни куда нужнее меня?

— Визит подождет. Как и моя рана. Собственно, с лекарем я уже встретился. Только что я услышал от него, что…

— …Что король тяжело болен? Вы открываете мне это, граф, как великую тайну королевства.

Оссолинскому было уже за пятьдесят. Бледное, худощавое лицо его обрамляли спадающие на плечи густые седые волосы. И только шрам на правой скуле разрушал в нем самой природой созданный образ священника или благочестивого книжника-монаха. Однако при дворе Владислава IV был хорошо известен недоверчиво-пристальный, тяжелый взгляд канцлера, мрачно окрашенный его каким-то особым, ухищренным молчанием. Взгляд, становившийся невыносимым для представшего перед ним человека, словно пытка холодной водой на крещенском морозе.

— Это не тайна, господин канцлер, — скрежеща зубами, разминал свое пылающее огнем предплечье Оржевский. — Как и то, что после гибели сына король остался без наследника. Мы, конечно, не будем разъятривать отцовское горе Владислава, но все же…

— Отцовское горе всей Польши, — тотчас же уточнил канцлер. — И мне это гораздо яснее, чем вам, граф.

Оржевский промолчал. Костер в предплечье разгорался. Убедившись, что граф не намерен отдаваться в его руки, словно в руки палача, доктор сразу же заторопился с поездкой в соседнее имение, к ее вечно болеющей хозяйке. Правда, при этом он заверил, что через час-другой обязательно вернется сюда, но полковнику показалось, что доктор и сам не очень-то настроен встречаться с ним, и делает все возможное, чтобы отсрочить самый важный для них обоих разговор.

Впрочем, общение с канцлером тоже почему-то не складывалось, такой уж, наверное, выдался день. Однако Оржевскому очень хотелось воспользоваться присутствием одного из ближайших к престолу лиц королевства. Да, полковник знал, что является неважным собеседником и слишком заурядным политиком. Но, как влиятельнейший человек своего края — граф, сенатор, полковник, наконец, какой-никакой землевладелец, — он имел право обсуждать проблему наследника трона хоть с канцлером, а хоть с самим королем. И страстно желал воспользоваться такой возможностью.

— Не при вас будь сказано, господин канцлер, — попытался возобновить этот важный для себя разговор сенатор, — однако мыслю, что самое время основать новую династию правителей, более патриотически настроенную, преданную идее «великой Польши от моря до моря»; и вообще, со свежей, истинно польской кровью.

— И вы готовы назвать имя основателя этой новой, патриотической династии? — поинтересовался канцлер со свойственным ему чувством дипломатической иронии.

— Разве такая династия не могла бы быть основана древним княжеским родом Оссолинских?

— Это вопрос, а не утверждение, сенатор.

— Но есть ли сейчас в Варшаве, Кракове или в Торуни еще кто-либо, столь сведущий в государственных делах, как коронный канцлер? Во всяком случае, канцлер сам имеет право определять, какой из претендентов на польский трон наиболее важен для трона.

Оссолинский въедливо, но снисходительно рассмеялся.

— Понимаю, граф: выстроив себе такой тевтонский замок, — обвел он рукой мощные серые стены, — поневоле начнешь подумывать не только о титуле маркграфа, но и зариться на трон.

— Господь с вами! Об этом и речи не было, ваша светлость, — высокомерно возмутился Оржевский, поражаясь беспардонной откровенности канцлера.

— Не волнуйтесь, полковник. О своих беседах с влиятельными людьми Польши я королю не докладываю. Если только в результате их не требует вмешательства Его Величества, — успокоил графа коронный канцлер. — У меня достаточно власти, чтобы самому решить, кто чего стоит и достоин.

— Пока… достаточно, — мстительно уточнил Оржевский. — Увы, канцлеры уходят вместе с королями.

— Именно об этом я и хотел напомнить вам, граф, — принял вызов Оссолинский, — канцлеры действительно уходят вместе с королями. Как правило. В этом проявляется их верность королю и отчизне. Поэтому не пытайтесь превращать свой замок в гнездо заговорщиков. Как разрушать такие гнезда, мы с королем уже знаем, научились.

Оржевский взглянул на канцлера не со страхом, а с искренним удивлением. Ему трудно было понять Оссолинского. Граф знал, сколь искусен канцлер в дипломатии и как осторожно прибегал к резким высказываниям, а еще реже и осторожнее — к демонстрации откровенной вражды. Тогда в чем дело? Что должно было произойти на сей раз, чтобы он решился дерзить владельцу замка, в котором принят с таким гостеприимством?!

— Объяснитесь, пожалуйста, князь Оссолинский, — потребовал полковник таким тоном, словно решил вызвать его на дуэль.

— Это нетрудно, — вдруг услышал полковник позади себя чей-то нахрапистый самоуверенный бас. — Мало того, я сам могу объясниться вместо канцлера. Не скажете ли, досточтимый граф, как звали иезуита, посетившего ваш замок всего за два часа до появления в нем короля?

Оглянувшись, Оржевский увидел приземистого полнолицего господина, одетого в костюм из черного сукна, дополненный обвернутым вокруг шеи черным шарфом. Графу никогда не приходилось видеть этого чиновника ни у себя в замке, ни вообще в Польше. Однако ему достаточно было взглянуть на этого «черного человека», чтобы, вспомнив описания и распространяемые по Варшаве легенды, понять: перед ним и есть тот самый тайный советник канцлера — Коронный Карлик.

— Я не знаю, о каком визите короля идет речь. Но заявляю, что не обязан извещать вас о появлении в своем замке ни короля, ни кого бы то ни было из странствующих нищих или монахов, постучавшихся в ворота моего замка в поисках приюта и подаяния. И вообще, представьтесь.

Коронный Карлик стоял, покачиваясь на носках, и с нескрываемым интересом рассматривал графа. Это был взгляд следователя по особым поручениям, прикидывавшего, сколь долго сможет продержаться на своем спесивом гоноре его очередная жертва.

— Приют и подаяние, говорите? Слезу пустить и высморкаться? Напомню, что у вас, полковник, как и у короля, тоже нет наследника. А замок новый, под старину, в лучших замково-крепостных традициях старой польской шляхты.

— На что вы намекаете? — побагровел Оржевский. — Еще слово, и я прикажу…

— …И вы прикажете своим привратникам немедленно открыть ворота и даже лично спуститесь к ним, поскольку к вашему замку приближается король, вашмосць, граф Оржевский.

— Король?!

— Король, король, вашмосць, — с явной издевкой повторил Коронный Карлик, все еще покачиваясь на носках. Не потому, что хотелось казаться выше, чем ему отведено было Богом. Просто давняя привычка. — Или, может быть, появлению в своих владениях короля вы не рады точно так же, как и появлению моей скромной персоны?

— Если бы я знал, что, как гонец, вы принесли столь важную весть…

— Вы встретили бы меня любезнее? Сомневаюсь. В любом случае, пусть вам не кажется, что на этом наш обмен любезностями закончен.

Как только испанские рейдеры ушли, Сирко, Гяур и д’Орден осмотрели руины укрепления. То, что еще несколько минут назад выглядело грозным фортом, теперь напоминало развороченный снарядами госпиталь.

Раненный в руку комендант форта лейтенант Ружен сидел, привалившись спиной к стене полуразрушенного блокгауза, у северных ворот, и мужественно пытался сдерживать стон. Пока санитар перевязывал ему руку, комендант несколько раз отгонял его от себя, чтобы получить возможность лучше видеть казаков и д’Ордена, а главное, чтобы сами полковники могли лучше рассмотреть его рану.

Судя по всему, во время атаки лейтенант собирался покинуть укрепление, но осколок настиг его в самый неподходящий момент. Зато теперь в глазах полковников он выглядел героем, оставшимся с горсточкой солдат, которые не только не сдались, но даже умудрились отбить рукопашную атаку прибрежных корсаров. Каким-то совершенно невероятным образом, но отбить.

— Но ведь у вас было столько войск, господа! — с возмущением крикнул комендант, когда д’Орден и его спутники приблизились к нему. Смуглое лицо лейтенанта было испачкано замешанной на поту глиной, но от этого казалось еще более благородным.

— Только не преувеличивайте их численность, — упредил его д’Орден.

— Уменьшать тоже не собираюсь, — порывисто парировал комендант. — Почему вы сразу же не подвели их к форту?!

— Вам грустно в этой скорбной компании? — обвел взглядом разбросанные по всему форту, истерзанные взрывами тела солдат князь Гяур. — Хочется, чтобы тел было втрое больше?

— Но, увидев ваше войско, испанцы попросту не решились бы высаживаться.

— Согласен, не решились бы. Потому что в этом не было бы необходимости. Мы стояли бы у форта такой плотной лошадино-людской массой, что ни одно ядро, выпущенное испанскими бомбардирами, не пропало бы зря. Так что смиритесь, лейтенант, смиритесь. Это война. Пользуясь случаем, представлюсь: я — казачий полковник Гяур. Прибыл из Речи Посполитой, точнее, из Украины. Так что мы еще повоюем.

— Если нам позволят повоевать. Куда, черт возьми, девался наш флот? Почему испанские корабли по-прежнему безнаказанно рыщут у наших берегов, нападая, где и когда им вздумается?

— А почему гарнизоны прибрежных фортов и батарей не в состоянии развеять эти волчьи стаи? Ведь должны были бы.

Лейтенант понял, что ему не убедить ни Гяура, ни полковника д’Ордена, и устало махнул рукой.

— Это не война, а черт знает что.

— Об этом мы сейчас и поговорим, — спокойно предложил Сирко, давно осознавший, что воевать с рейдерами таким образом, как уже давно воюют с ними солдаты принца де Конде, бессмысленно.

Они остановили свой выбор на доме старого рыбака, которого в поселке все называли просто Шкипером. Жилище его было возведено прямо в центре селения, на вершине узкой гряды, и по форме своей напоминало шхуну, мостиком которой служил небольшой, сработанный из дуба мезонин. Заброшенная сюда во время шторма, она оказалась без мачт, зато основательно вросла в грунт, сохранилась и, несмотря на недавний бой, отсвечивала на предвесеннем солнце круглыми окнами-иллюминаторами.

Узнав, что там живет некий старый морской волк, Гяур предложил идти к нему и пригласить Шкипера участвовать в их военном совете. Как-никак Шкипер знал море, знал побережье на много миль к востоку и западу от поселка, следовательно, мог кое-что подсказать.

Кардинал Мазарини спал безмятежным сном человека, укладывавшегося с твердой уверенностью, что, пока он предается снам, ничего в этом мире измениться не может. А потому человечество с содроганием должно ждать каждого его пробуждения.

— Ваше высокопреосвященство! Вы слышите меня, ваше высокопреосвященство? Вас просит к себе королева.

Кто бы мог подумать, что его секретарь виконт де Жермен способен вещать поднебесным гласом ангела? Кстати, о какой, собственно, королеве идет речь?

Кардиналу снилась окаймленная высокими соснами бухточка. Точь-в-точь, как та, что на одной из картин в его кабинете, где изображено побережье у мыса Изола-делле-Корренти на южной оконечности Сицилии. В последнее время кардинал почему-то часто бредил этими, с детства знакомыми ему, пейзажами, мысленно уходя от парижских туманов и версальских сплетен.

— Ваша светлость, господин первый министр, — неслышно ступил несколько шагов виконт де Жермен.

— Подите к дьяволу, — сонно пробормотал кардинал, продолжая наслаждаться пейзажами своей умопомрачительно-солнечной Сицилии, с юными девичьими телами у пенной кромки прибоя и ослепительно белыми парусами, испестрившими божественную гладь залива.

— Но… ваше высокопреосвященство. Вас требует к себе королева, — едва удержался виконт, чтобы не прикоснуться к плечу кардинала.

— Так просит или требует? — прервал размеренное похрапывание неожиданно ясный обыденный голос кардинала.

Уточняя это, он все еще видел рядом с собой оголенное, бронзовое от загара тело пастушки, с которой впервые познал упоительную сладость того безгрешного греха, которому, молясь, но не раскаиваясь, время от времени продолжал предаваться до сих пор. И оттого, что ложе его теперь находится в королевских покоях, а не посреди усыпанных сосновыми иглами песчаных дюн, а тело принадлежит королеве Франции, а не пастушке или пропахшей водорослями и рыбацкими сетями юной рыбачке, адамовы забавы эти не стали более изысканными.

— Она ждет вас в своем кабинете, вместе с главнокомандующим принцем де Конде.

— Вот видите, виконт, с принцем де Конде. Они себе мило беседуют, а вы в это время терзаете меня, прости мне, Господи, все ваши обиды, — широко, по-медвежьи зевнул Мазарини, глядя на угасающее пламя камина.

Он уснул, развалившись в кресле, почти касаясь носками ботфортов ажурной каминной оградки. И пламень костра переплавлялся в его сне на летний сицилийский зной.

— Ее Величество не догадывается, что вы изволили уснуть, — примирительно потер пальцами подбородок секретарь.

— А то бы она отослала этого юного наглеца главнокомандующего назад, в войска, ни с чем. Это вы хотите сказать, де Жермен? — Все так же не спеша, с наслаждением потянулся кардинал, ухватившись разомлевшими пальцами за подлокотники. — Я всегда подозревал, что в душе вы тайно ненавидите всю династию Бурбонов. Но не ожидал, что это способно проявляться столь откровенно.

К счастью для себя, де Жермен научился различать инквизиторские шутки кардинала. Это поначалу ему приходилось туго. А теперь от него требовалось лишь принять правила словесной игры и свято придерживаться их.

— Пусть Господь хранит «французского Македонского», как и весь его род, — без особого энтузиазма благословил главнокомандующего де Жермен, которого кардинал Мазарини давно причислил к лику самых отъявленных безбожников Франции.

Тем временем сам кардинал уже забыл о существовании своего секретаря. С сожалением оглянувшись на камин, словно путник, покидающий теплый очаг, чтобы отдать себя осеннему ненастью, он подошел к столу и с минуту осматривал разбросанные в абсолютном беспорядке бумаги, будто что-то мучительно искал.

— Вы могли бы хоть один раз навести порядок в этих бумагах, мой досточтимый виконт? — недовольно проворчал он, и именно в это мгновение взгляд его остановился на свитке, который еще вчера был доставлен гонцом с фронта.

Весь текст этого донесения состоял из перечня совершенно неожиданных успехов армии в сражениях с испанцами. Прочтя вчера послание принца, завершавшееся, как всегда, длинным перечнем всех видов поставок, которыми королевские министры обязаны были в ближайшие сроки обеспечить войска, Мазарини поймал себя на странной мысли: «Если бы все те победные реляции, которые ложились на этот стол в течение хотя бы последних двух лет, соединить в единый текст, получилось бы описание ошеломляющего завоевания принцем де Конде не только Европы, но и всего мира. Тамерлан, Ганнибал, Македонский, шахиншах персов Аббас Великий, с его маниакальной идеей “один мир — один правитель”, предстали бы перед человечеством необученными новобранцами на плацу у пехотных казарм».

Но почему же тогда, проснувшись поутру, он, первый министр Франции, с опаской поглядывает в окно: не видно ли на дворцовой площади обнаглевших испанских идальго?

С этой воинственно мрачной мыслью кардинал и двинулся к двери, ведущей в канцелярию виконта де Жермена и дальше — к покоям, через которые он проникал в канцелярию королевы, минуя вечно многолюдную приемную и не показываясь кому-либо на глаза. Но уже на пороге задержался, вернулся к столу и со мстительной улыбкой сицилийского пирата схватил последнее донесение.

Пусть только — зная, что за бумагу он держит в руках, — принц де Конде в очередной раз посмеет пожаловаться ему на испанский флот, прибрежных корсар и драгун-рейдеров, совершающих дерзкие набеги на тыловые деревушки и склады его армии.

Хозяин встретил их молча. Выслушал, не проронив ни слова, одним только движением руки пригласил в дом, а потом, по лестнице, в мезонин. Так же молча он указал на кресла у стола, на котором, между несколькими бутылками вина, виднелись развернутая карта, квадрант, линейка и миниатюрная бронзовая рында, снятая, очевидно, с последнего корабля, на котором плавал.

Хотя комната больше напоминала штурманскую каюту, нежели жилье рыбака, Шкипер почему-то был одет в черный камзол, белую сорочку с мудреными кружевными оборками на рукавах и короткие черные панталоны. В этом одеянии он больше был похож на университетского профессора, нежели на моряка, о котором ходила слава не только как об опытном шкипере, но и как о пирате, успешно промышлявшем в свое время где-то у островов Вест-Индии, а потом благополучно перешедшем на службу в королевский флот.

— Значит, вы, наконец, решили разделаться с эскадрой испанских рейдеров, — важно произнес Шкипер, садясь на единственный свободный стул последним. Если бы не загарно-пепельный цвет его лица, оно вполне могло бы сойти за аристократическое — столько всего утонченного было заложено в нем природой. — Однако среди вас не оказалось ни одного моряка. Я так полагаю, на паруса глядя.

— Зато мы знали, к кому следует обратиться, — с едва заметной иронией напомнил ему д’Орден. — Теперь, когда цель нашего совета вам ясна, господин Шкипер… Какое решение вы можете предложить?

— Для начала — вина, — уверенно взялся за бутылку хозяин каменной шхуны. — Думаю, что ничего более разумного никто из вас в моем доме не предложит.

С ним охотно согласились. Но когда после третьей кружки Сирко почувствовал, что это предложение Шкипера может оказаться последним, он спросил:

— Какова, на ваш взгляд, цель испанской эскадры? Чего хотят добиться корсары?

— Прежде всего, отвлечь наши войска от Дюнкерка, который испанцы в скором времени вновь намерены штурмовать.

— Они уже подошли к крепости и начали осаду, — уточнил д’Орден.

Услышав об этом, Сирко и Гяур удивленно взглянули на француза, поскольку для них это тоже оказалось новостью.

— Гонец сообщил мне эту весть накануне нашего отъезда сюда, — почувствовал себя виноватым д’Орден. — Не хотел расстраивать вас, людей, штурмом взявших Дюнкерк.

— Но городом они пока что не овладели? — уточнил Гяур.

— Гонец утверждал, что утром город все еще был нашим. Но сейчас дело идет к вечеру.

Полковник грустно промолчал. Он знал, что гарнизон в крепости остался небольшой. Очевидно, в Париже решили, что так скоро испанцы под его стены не сунутся.

— Где базируются эти корабли? — вновь обратился к Шкиперу князь Гяур.

— Во Фландрии. Неподалеку от Остенде. Я так полагаю, на паруса глядя.

— Далековато. Поближе гавани они себе не подыскали? Ведь сейчас корабли рейдируют между Дюнкерком и Кале.

— Такие же эскадры корсарствуют теперь между Гавром и Шербуром, между Сен-Брие и Брестом, у берегов Бретани, — заметил д’Орден. — Однако вопрос стоит того, чтобы на него ответить: действительно, пытался ли капитан галиона «Сан-тандер» присмотреть себе какую-либо бухточку?

Шкипер поднялся, подошел к окну-иллюминатору и так, стоя вполоборота, чтобы держать в поле зрения и своих гостей, и часть залива, в котором, на песчаной отмели, догорали подожженные испанцами рыбацкие челны, произнес:

— В двух милях отсюда, в сторону Дюнкерка, есть удобная бухточка у поселка Анандэ.

— Где расположен мощный форт, который им не по зубам, — оживился полковник.

— Вот именно, мсье. Они трижды пытались высаживаться там, но орудия форта отпугивали корабли и топили шлюпки. Несколько раз посылали на берег лазутчиков, и создалось впечатление, что свой человек есть у них и в самом поселке. Вполне возможно, что это один из моряков, служивших ранее на испанском королевском флоте. Испанцы всегда нанимали матросов из местных молодых рыбаков, считая фламандцев прирожденными мореходами. И не ошибались, я так полагаю, на паруса глядя.

— В этом нет никакого сомнения, — недовольно проворчал д’Орден. Он был бретонцем, а в его благословенной Богом Бретани [6] всегда считали, что лучше бретонцев моряков не существует, поскольку таковых не может существовать в природе. Как, впрочем, и солдат.

— И вы даже знаете, кто именно этот бывший моряк, решивший и впредь служить королю Испании — что, по нынешним временам, значительно выгоднее, нежели королю Франции, — предположил Гяур.

Шкипер вернулся к столу, налил себе полкружки вина, опустошил ее и только тогда ответил:

— В общем-то, догадываюсь.

— Если это ваш знакомый, то сразу же должны предупредить, что не собираемся казнить его по законам военного времени.

— Это важно.

— Но потребуем от него помощи.

— Помочь Франции — истинно так, истинно, — добавил Сирко. До сих пор он пытался не вмешиваться в разговор, зная, что князю Гяуру общаться с французами значительно легче.

— Я постараюсь убедить его в этом, — натужно произнес Шкипер, сдавливая пальцами свою гортань. Даже вино причиняло ему боль.

— Послушайте, — вдруг холодно вскипел полковник д’Орден, обращаясь к Сирко и Гяуру. — Вы здесь рассуждаете так, словно уже выработали какой-то план, согласно которому способны противостоять испанским рейдерам. Но если действительно выработали, то, может быть, посвятите в него и нас с лейтенантом? А то мы начинаем чувствовать себя лишними.

— Справедливое требование, — взглянул Гяур на Сирко.

— Вот вы и посвятите полковника д’Ордена и этого лейтенанта в наш план, — молвил Сирко. — Мой французский совершенен, но не настолько…

Гяур улыбнулся. О том французском языке, на котором пытался общаться Сирко, среди казаков, как, впрочем, и среди близких к ним французов, уже начинали слагать легенды. В общем-то, он усвоил многие слова, фразы и довольно сносно мог изъясняться на любые темы. Однако часто забывал, что беседует с французами, и иногда ему казалось: достаточно к украинскому слову добавить предлог «ля», и язык, на котором он говорит, покажется всем французским. Поэтому «французский от Сирко» — под хохот казаков и в их легендах на франко-украинский лад — выглядел приблизительно так: «ля вино», «ля Сирко», «ля кобыла», «а ля ничего себе мадемуазель!..».

— Так вот, господа, — опустил два огромных кулака на стол князь Гяур. — Испанцы рейдируют вдоль побережья, терзая нашу оборону да изматывая солдат, которые вынуждены гоняться за ними, пытаясь успеть повсюду, где только идальго придет в голову высадить свой десант; а главное — отвлекая значительные силы французских войск и казаков от Дюнкерка.

— Я тоже так полагаю, на паруса глядя, — натужно просипел Шкипер, судорожно хватаясь за горло.

— Понятно, что дальше воевать таким образом невозможно. Поэтому мы решили напасть на эскадру и если не уничтожить ее, то, по крайней мере, на какое-то время вывести из строя.

— Прекрасная мысль. Но в том-то и дело, что у нас нет кораблей, — устало развел руками д’Орден. — Я уже говорил об этом. Здесь, у берегов Фландрии, пока что господствуют испанцы, только испанцы. На море у нас нет сил, способных противостоять им.

— Очевидно, господа поляки решили атаковать рейдеры силами своих эскадронов, — попытался шутить командир форта, поддерживая локоть раненой руки. — Мы просто не поняли их замысла.

— На флоте, господа, принято выслушивать каждого, сколь бы странными ни казались его предложения, — проворчал Шкипер. — Последуем же и мы этой мудрой традиции. Я так полагаю, глядя на паруса.

— Известно, что на Черном море у казаков никогда и не было больших военных кораблей, — пришел на помощь князю Гяуру полковник Сирко. — Что, однако, не мешает нам совершать морские походы к берегам Крыма, Дуная и даже Турции. Чтобы побеждать турецкие эскадры, нам достаточно снарядить десяток-другой многовесельных лодок.

— Именно эту тактику я и имел в виду, господа, — добавил Гяур. — Мы будем воевать так, как умеют воевать только казаки.

— Кто бы мог подумать, что князь Гяур настолько быстро сумеет стать истинным казаком? — одобрительно, хотя и не без иронии, улыбнулся Сирко.

— Вы здесь, канцлер? Я знал, что, невзирая ни на какие спешные государственные дела, вы прибудете сюда.

— Для коронного канцлера не может быть более важных государственных побуждений, чем зов короля.

— Вот они, слова, достойные князя Оссолинского!

Ослепительно белый королевский шатер возвели на возвышенности, господствовавшей между северной стеной замка графа Оржевского и излучиной реки. По привычке, королевская челядь ставила его в таком месте, словно король должен был осматривать огромное поле битвы, имея в тылу своей полевой ставки укрепленный замок.

— Князь, — обратился Владислав IV к своему секретарю. — Принесите «привилегию».

Ротмистр подошел к карете, открыл кованый сундучок и извлек оттуда небольшой пергаментный свиток.

— Свободны, князь, — усталым жестом отослал его в сторону шатра король.

С этой минуты на холме они оставались вдвоем — король и коронный канцлер. Слуги, охрана, повара суетились за небольшой рощицей, где для них уже были поставлены три шатра — небольших, неприметно серых.

— Прежде чем я что-либо скажу вам, князь, ознакомьтесь с этим письмом, — передал Владислав IV список канцлеру.

К своему удивлению, Оссолинский обнаружил, что «Королевская привилегия» предназначалась для гетмана запорожских казаков. Причем имя гетмана не указывалось.

— Однако на Запорожье сейчас нет избранного гетмана; казаки пока что остаются, как они сами называют это состояние, «сиротами, да сиромахами-безбатченками», — не удержался он.

— Там все еще нет гетмана, признанного королем и сеймом Польши, — уточнил Владислав.

— Именно это я и хотел сказать, — дипломатично прокашлялся коронный канцлер, как делал всегда, когда следовало без лишних слов признавать свою оплошность.

— Что значительно хуже, чем если бы его не было вообще, — добавил король. — Впредь мы должны заботиться, чтобы Запорожье ни на один день не оставалось без гетмана, не имеющего хоругви и булавы, полученные из рук польского короля.

— Но если это произошло, вина в том не Его Королевского Величества, а канцлера, — спокойно, с чувством собственного достоинства признал Оссолинский. Он не раз поражал короля тем, что, в отличие от многих других подданных, умел вот так спокойно, с достоинством, не только признать свою вину, но и взять на себя ту часть ее, которая, несомненно, будет отнесена Богом на долю монарха.

На сей раз «Королевская привилегия» оказалась более чем щедрой. Численность реестрового казачества увеличивалась с шести до двенадцати тысяч, при этом возвращались или подтверждались все привилегии, которые ранее были дарованы казакам Владиславом IV или его предшественниками. Повышалось и денежное довольствие не только старшин, но и рядовых казаков. Королевская казна выделяла огромную сумму денег, вполне достаточную для того, чтобы казаки могли соорудить и вооружить не менее шестисот легких военных судов, так называемых чаек, экипажи которых не только могли бы сдерживать натиск турецкого флота в устье Днепра, но и совершать походы к анатолийским берегам.

Впрочем, Оссолинского удивило даже не столько содержание «привилегии», сколько то, что король составил этот важный указ без его участия и, по существу, втайне от него. А главное — король решился вооружать казаков вопреки воле сейма.

— Ну, что скажете, канцлер? — мрачно спросил король, осматривая в небольшую подзорную трубу окрестности замка. От Оссолинского не скрылось, что в голосе его слышалась тревога. Владислав отлично понимал, что, лишившись поддержки канцлера, он лишается последнего союзника.

— Сооружение на деньги польской казны целого казачьего флота, готового в любую минуту двинуться в поход против турок, уже равнозначно объявлению войны не только Высокой Порте, но и нашему сейму. — Оссолинскому потребовалось немало мужества, чтобы, произнося эти слова, скрыть свое волнение. — Да-да, и сейму тоже, поскольку он запретил предпринимать что-либо против Турции без его согласия.

— Остановимся на том, что Турция воспримет наши приготовления на Днепре, как объявление войны, — дал понять король, что свои отношения с сеймом обсуждать не намерен. — Но мы-то с вами, князь, понимаем, что жизнь польского королевства — это жизнь от одной жестокой войны с турками до другой, еще более жестокой. Вся история Польши тому свидетельство.

— Как и судьба украинских земель.

— Вот почему сейчас в Украине мне нужен сильный, влиятельный союзник. Начав общее дело, король, коронный канцлер и гетман Украины как-нибудь справятся и с сеймом, и с янычарами, и с наиболее зарвавшимися польскими аристократами, которые часто страшнее всяких янычар. И, прежде всего, с теми шляхтичами, которые давно чувствуют себя на украинских землях полноправными правителями, не признающими никакой королевской власти.

Оссолинский задумчиво промолчал. Нечто подобное из уст короля он уже слышал, притом не раз. Но сейчас он держал в руках «Королевскую привилегию» — а это уже не просто слова, это решение короля.

— Если с этим, — помахал он свитком «Привилегии», — у нас действительно все получится, прежде всего, нужно будет отменить нашу убогую, бездарно слепленную сенаторами Конституцию, по которой каждый мелкопоместный шляхтич чувствует себя нынче королем.

— Одновременно посадим на казачий трон надежного гетмана, — попытался развить его размышления король, — который, вместе с депутацией старшин, имел бы влиятельный голос в сейме. Если только к тому времени вообще не отпадет надобность в этой богадельне оскопленных болтунов.

«Сейм — как богадельня оскопленных болтунов!» — мысленно смаковал князь афористичность этого высказывания короля. Он обожал подобные определения, и, коллекционируя, всячески старался использовать их.

— Кто же будет тем посланником короля, которому выпадет честь вести переговоры?

— Вы, господин коронный канцлер, — не колеблясь ответил король. — Кто же еще?!

Оссолинский устало откинулся на спинку походного кресла и несколько минут сидел, бездумно запрокинув голову и всматриваясь слезящимися близорукими глазами в поднебесную высь.

— Остерегаетесь? — не удержался король, решив, что времени для размышлений у него было предостаточно. — Боитесь нажить себе среди сенаторов еще больше врагов, чем их имеется сейчас?

— Я всегда предпочитал реально оценивать риск, с которым приходится сталкиваться не только мне, но и Речи Посполитой.

Король понимающе помолчал. Он знал: Оссолинский достаточно трезв и осторожен, чтобы не отличить сдержанную дипломатию от необузданной авантюры. Тем не менее что-то нужно было предпринимать, причем делать это срочно.

— На сей раз степень риска вам хорошо известна. Что предпринимаем?

— Надо решить, каким образом будем вызывать сюда казацкую старшину.

— Вот этого делать нельзя. Тут уж сенаторы действительно всполошатся. Вы обязаны сами отправиться в Украину. Причем как можно скорее. И никто не должен знать, что вы везете с собой эту «Привилегию» и вообще какова ваша миссия. Представим вашу поездку так, будто вы отправились для рассмотрения нескольких жалоб местных дворян.

— За этим дело не станет. Продумаем. Тем более что жалоб действительно хватает. Кому я должен буду вручить булаву гетмана и королевскую хоругвь?

— А к IV, ому бы вручили, будь ваша воля? — едва заметно улыбнулся Владислав IV, и канцлер понял: это не просто любопытство, это — испытание на мудрость и единомыслие.

Оссолинский вновь запрокинул голову и вгляделся в молчаливые, холодные, совершенно безразличные ко всему, что происходит сейчас на земле, небеса. Словно искал в их глубинах подсказку.

— Если учесть, что есть только два достойных воина — Богдан Хмельницкий и полковник Иван Барабаш… [7] — с…разу же сузил круг претендентов коронный канцлер. — То становится ясно, что выбор небольшой.

— Был бы жив господин Сагайдачный, выбирать вообще не приходилось бы.

— Слишком уж преждевременно он ушел, — прокряхтел Оссолинский. — Слишком уж не вовремя. Хотя… кто из нас уходит «вовремя»? На моем месте любой коронный канцлер, заботящийся о мире и спокойствии значительной части подвластной вам земли, облобызался бы с полковником Барабашем. Не столь учен, как Хмельницкий, но и не столь хитер.

— Ну-ну?… — подбодрил король.

— Не настолько искушен в военных делах, однако же и не настолько влиятелен среди казаков, чтобы учинить бунт и выйти из-под власти польской короны. К тому же он — армянин.

— Да? Это действительно так?! Оказывается, он не украинец?! Он — армянин? Этого я не знал.

— Потому-то и судьба приютившей его земли не столь близка душе Барабаша, чтобы, ради нескольких привилегий для местного казачества и крестьянства, он готов был рисковать не только головой — к чему успел привыкнуть, но, что намного непривычнее и страшнее для него, — булавой гетмана. А значит, богатством, славой, властью. Известно, что даже самые заядлые из казачьих рубак с булавой расстаются куда труднее, чем с головой.

— Так, значит, он армянин? — мрачно смотрел себе под ноги король, размышляя уже о чем-то своем. — Это заставляет по-иному взглянуть на его соперничество с Хмельницким и на наш выбор. Если только ваши сведения верны.

— Никаких сомнений. Сведения о нем получены от моего тайного советника.

— То есть от Коронного Карлика, — скептически ухмыльнулся король.

— Простите, ваше величество, но я привык воспринимать его всерьез. Он сам приучил меня к этому.

— Не смею возражать. Тем более — сомневаться, — все с той же саркастической улыбкой повинился король. — Вездесущ ваш Коронный Карлик, признаю: вездесущ…

— Он обязан быть таким.

— Как давно этот Барабаш обитает в Запорожье? — вдруг несколько раздраженно поинтересовался король.

— Он был похищен казаками еще в детстве. Во время одного из походов. Так на Сечи и вырос. Но дело не в этом…

— В этом — тоже, — перебил его король. — Тут все нужно учитывать, буквально все. Итак, вы считаете, что булава должна быть вручена именно этому полковнику?

— Нет. Зачем торопиться?

Брови короля стремительно поползли вверх, розовато-кровянистые глаза рванулись из орбит.

— Кому же?

— Хмельницкому.

— Потому что этого требую я?

— Потому что в Украине нам нужен воин, а не ревностный блюститель указов Его Величества. Прежде всего, воин. Ибо никто еще в казачьей стороне не сумел добыть себе ни славы, ни авторитета чтением королевских привилегий. До сих пор их добывали только саблей, только мудростью полководца.

На том берегу показался разъезд гусар, осматривавших окрестные заросли и овраги. Даже здесь, в центре Польши, никто не мог полагаться на абсолютную безопасность монарха.

— Теперь вы понимаете, почему я решил, что поехать в Украину должны именно вы? — решительно поднялся король.

— Начинаю понимать, — скромно подтвердил Оссолинский, медленно поднимаясь вслед за монархом. Он был единственным, кому в присутствии короля позволялось сидеть, но не в тех ситуациях, когда он вставал.

— Это услуга не только мне, но и всей Речи Посполитой.

— Всякая услуга королю является услугой Речи Посполитой, — вежливо подправил его канцлер. — Именно поэтому, с вашего позволения, я оставлю вас сейчас же.

Король многозначительно помолчал и, вместо прощальных слов, произнес:

— Жду вас с вестями из Украины, князь.

Картина, которую Мазарини застал в рабочем кабинете королевы, вполне соответствовала всему тому, что происходило в «овдовевшем» французском королевстве после смерти Людовика XIII. Королева нервно металась между окном и воинственной, закованной в латы статуей рыцаря, а живой рыцарь, вальяжно развалясь, сидел в кресле — и это в присутствии королевы! — и мрачно цедил вино из огромного серебряного кубка, удерживать в руке который было ничуть не легче, чем тяжелую провансальскую алебарду.

— Похоже, мы опять куда-то наступаем, Ваше Величество? — обратился Мазарини к королеве. На низеньком столике стояли еще два кубка, и кардинал, не раздумывая, взял один из них. — Королевский двор не поспевает за обозом уходящих за Пиренеи испанских легионеров?

Шутка была вызывающе опасной. Мазарини почувствовал это еще до того, как успел высказать ее до конца. Однако с первой же минуты дал понять принцу, что тот — всего лишь главнокомандующий, которого назначает, как, впрочем, и увольняет, королева. Именем младенствующего короля, естественно. Причем делает это не без одобрения первого министра. И что в этой войне принц, как главнокомандующий, никакого повода для восхищения своими полководческими способностями не дал.

Королева почти с ужасом взглянула вначале на первого министра, затем на усталое, землисто-серое лицо молодого полководца, и, раздраженно покачав головой, как бы говоря, что все это уже становится невыносимым, опустилась в свое высокое, обитое малиновым бархатом кресло.

— Садитесь, мессир кардинал, — сдержанно предложила она, глядя при этом прямо перед собой, возможно, на покоящийся на противоположной стене и скрытый в полумраке портрет Людовика XIII.

«На ее месте я все же заставил бы принца, как и первого министра, выслушивать меня стоя», — отметил про себя Мазарини, что, однако, не помешало ему сесть в одно из кресел. В конце концов, здесь не тронный зал, а рабочий кабинет. Существуют места, в которых королева объявляет свою королевскую, государственную волю, но ведь существуют и места, в которых эту же государственную волю вначале объявляют самой королеве.

— Мы слушаем вас, принц, — обратилась Анна Австрийская к главнокомандующему.

Де Конде умиленно посмотрел на королеву, и так, с кубком в руке, поднялся, словно собирался произнести тост.

— Я знаю, Ваше Величество, что вы и ваш первый министр сейчас будете говорить о бедности казны, волнениях крестьян и ремесленников, стонущих под бременем налогов…

— Простите, мессир, но мы сами прекрасно сможем высказать все, что считаем нужным, — поднялся Мазарини. Теперь их разделял стол. Но куда больше этого стола — взаимная, скорее ироничная, нежели злая, неприязнь. — Мало того, я могу сказать даже то, что собираетесь сказать вы. Вам опять нужны войска. Причем немедленно, и как можно больше.

Принц пригладил жиденькие русеющие усы и самодовольно ухмыльнулся.

— Вы абсолютно правы, мессир. Нужны войска. И как можно скорее. Лучше всего — нанять их в Польше, из числа казаков. Наемники под командованием полковников Сирко и Гяура показали себя истинными воинами.

— И сколько же нужно таких воинов, чтобы однажды вы явились сюда не просить солдат, а доложить, что Испания запросила мира или, по крайней мере, жаждет переговоров? — поинтересовалась королева, перебирая гроздья массивного, окаймляющего всю ее пышную грудь жемчужного колье, словно четки.

— Простите, Ваше Величество, вы не совсем верно истолковываете ход войны, — поучительно молвил принц, приняв аристократическую позу. Так, высоко подняв кубок с остатками вина, он смахивал на придворного поэта, решившего осчастливить королеву очередным благостишием. — Сейчас речь должна идти не о разгроме врага, а о том, как бы нам самим не оказаться разгромленными. Армия истощена так же, как и сама страна. Это понятно сейчас каждому офицеру.

— О, да, офицерам это понятно, — охотно признал Мазарини. — Любому вашему офицеру, мессир, все становится ясно значительно раньше и основательнее, чем любому из министров Франции. Не говоря уже о первом министре. В этом сила нашей армии. Будь ваши офицеры столь же прозорливы в делах военных, Франция уже давно чувствовала бы себя владычицей мира.

— Господа, господа! — с томным недовольством вмешалась королева, опасаясь, как бы их острый разговор не завершился более серьезной ссорой. Впрочем, сколько она помнит, беседы принца и кардинала всегда велись в подобном ключе, но в подобном же ключе иронического невосприятия друг друга они и завершались. — Давайте вместе думать над тем, что в данной ситуации стоит предпринять. Иначе думать об этом за нас начнут другие.

Эта знакомая обоим государственным мужам фраза стала уже почти традиционной для королевы, тем не менее именно она всякий раз приводила их в чувство.

— Вы правы, Ваше Величество, — мгновенно подхватил ее мысль Мазарини. — Думать должны мы. И в?!от вам первая неувядаемо-свежая мысль. Если вы, господин главнокомандующий, осознаете, что войну не то что невозможно выиграть, но невозможно даже завершить на более или менее приемлемых условиях перемирия, тогда почему вы просите у Ее Величества солдат, а не мира?

— Потому что я — главнокомандующий войсками Франции, а не временный поверенный в Испании.

— Но главнокомандующий, который категорически утверждает, что в этой войне его армия победить не способна. Что, однако, не мешает ему требовать все новые и новые полки.

— Без которых не способен победить ни один полководец мира, будь он хоть трижды Великим Моголом! [8] — пафосно парировал принц де Конде.

Королева и кардинал молниеносно обменялись взглядами. При этом лицо Мазарини озарила улыбка, предвещающая очередное коварство. В то время как взгляд королевы буквально умолял: «Уймитесь, кардинал! Не то время сейчас, чтобы затевать ссору со всем родом Бурбонов! Или хотя бы объясните, к чему клоните».

— Присядьте, господа, и давайте все спокойно обсудим.

Из вежливости Мазарини позволил главнокомандующему опуститься в кресло первым. Заметив при этом, что и в венское кресло он плюхается, как в седло.

— До меня доходят слухи, что в каждом бою казаки действительно сражаются, подобно последним защитникам крепости, осажденной сарацинами. Особенно это касается полковника Гяура и степных рыцарей. Это так?

Принц прекрасно понимал, что вопрос был задан Мазарини исключительно в знак примирения. Столь же спокойный и ни к чему не обязывающий ответ помог бы им всем троим вернуться к тому, ради чего они здесь собрались.

— Особенно полковника Гяура, — сдержанно согласился де Конде.

— Мне даже сообщили, что он намеревается вступить в бой с кораблями, рейдирующими у нашего побережья.

— Да? Впервые слышу, — сухо отчеканил главнокомандующий. — Интересно, каким это образом он собирается отпугивать военные галеоны испанцев? Кавалерийскими наскоками? Нужен флот, господин первый министр. Я давно требовал, чтобы все корабли, имеющиеся у нас на Средиземном море, были переведены к северным берегам. Сейчас они нужны здесь, а не у берегов Корсики. Именно здесь и именно сейчас.

— Разве я возражал? Только смогут ли они пройти мимо Геркулесовых столбов, по блокированному испанским флотом проливу? — позволил себе примирительно улыбнуться Мазарини, словно сообщал главнокомандующему что-то очень приятное. — А казаки, как мне сообщали люди, поддерживающие связь с их командирами, имеют немалый опыт морских походов против крымских татар и даже осман. Подумайте об этом.

— Тогда тем более вам, господин первый министр, следовало бы немедленно подумать о найме нового отряда казаков.

— А, по-моему, вы опять увлеклись, господа, — вмешалась королева, до сих пор напряженно следившая за их словесной дуэлью. — Помнится, мы решили серьезно заняться подготовкой к заключению мира.

— Не одержав хотя бы одной значительной победы? — изумился теперь уже не главнокомандующий, а кардинал, только что ратовавший за то, чтобы ссору с испанцами завершить миром.

Это заставило принца по-казарменному громко расхохотаться.

— Что вас так рассмешило, мессир? — оскорбленно поинтересовался Мазарини. — Снизойти до мира, конечно, почетнее. Но мы пока что не можем позволить себе этого. Другое дело — спастись бегством от поражения за статьями мирного договора. В этом мы еще способны преуспеть. Вот мы и должны думать, как спастись этим самый «бегством», пока идальго все еще считают нас государством, а не развалиной. И выход здесь один — выиграть крупное сражение. Достаточно крупное для того, чтобы потом предъявить его испанцам в качестве аргумента, предшествующего ультиматуму.

— Первый министр прав, мессир, — усталым, почти безразличным голосом поддержала кардинала Анна Австрийская, которой хотелось поскорее прийти к какому-то окончательному решению. Хотя уже поняла, что найти такое решение сегодня не удастся.

— И мой вам совет, принц, — продолжил Мазарини, — не жалейте казаков. Спустите на испанцев этого дьявола в человеческой плоти, Гяура, не скупясь при этом на награды, а если понадобится, то и на генеральский чин.

— Речь может идти даже о чине полевого маршала?

— А почему бы и нет? — взглянул Мазарини на королеву, заручившись ее молчаливой поддержкой. — С полковником Сирко сложнее. Он дождется конца контракта и вернется на Украину. Если только дождется, поскольку стало известно, что в Польше опять становится неспокойно, и его сабли могут понадобиться если не самому королю, то уж его противникам — точно. А Гяур, похоже, способен надолго задержаться в одном из замков или поместий Франции. Не зря же на его имя уже приобретено поместье неподалеку от Шварценгрюндена.

Брови де Конде медленно поползли вверх. И не только в связи с сообщением о поместье у стен Шварценгрюндена. Просто теперь он, наконец, понял, из каких источников и по каким каналам попадает к первому министру информация о делах на фронте и доблести казаков. Ему не трудно было определить, что и в этот раз не обошлось без «личного взгляда и особого мнения» графини де Ляфер. Ей же, очевидно, принадлежит и прошение относительно генеральского чина.

— Хорошо, — резко, властно поднялся главнокомандующий. — Я брошу к вашим ногам победу, из тех, без которой терпят поражение все наши послы. Такую победу я жертвенно поднесу вам, даже не получив подкрепления.

«…Что касается способа ведения войны на суше, то казаки предстают лучшими пехотинцами, нежели кавалеристами; они выносливы и неутомимы, подчиняются своим предводителям, с необычным мастерством выполняют земляные работы и укрепляются не только с помощью валов, но и используя для этого свои повозки. Они настолько сильны за этими своими передвижными крепостями, крайне необходимыми в безлюдных степях, где то и дело на них нападают татары, что тысяча защищенных таким способом казаков оказывает сопротивление шести тысячам неверных, которые совсем не слазят с коней и которых задерживает любой ров, любая наименьшая преграда…» [9]

Секретарь французского посольства в Польше Пьер де Шевалье отложил перо и задумчиво посмотрел в просвет между пологами шатра. Теперь солнце уже не заглядывало в походную обитель, а пробивалось почти через ее купол, наполняя сиянием и теплом.

— Вы все еще пишете, господин секретарь? — возникла в проеме шатра костлявая фигура полковника Голембского.

— Ради этого и решился пойти с вами в поход.

— Лучше полюбуйтесь утренней степью. Отсюда она видна на десяток верст. Кажется, вскочи на коня — и через час окажешься на берегу Черного моря.

Шевалье молча вышел вслед за полковником. Старый вояка прав: здесь было чем полюбоваться. Лагерь они разбивали уже поздним вечером, когда разъезды драгун сообщили, что отряд повстанцев-казаков отошел от отрогов Подольской возвышенности в степь и, судя по всему, остановился на правом берегу последней речки, за которой начиналась пожелтевшая безводная степь.

Они возводили его в спешке, после тяжелого боя с повстанцами, и Шевалье даже не успел осмотреть местность. Этот, на удивление высокий, холм, настоящую степную гору, они с полковником избрали, только исходя из канонов походного лагеря: с холма легче командовать войском и на нем же легче защищаться.

Теперь же с этой возвышенности, словно с высоты птичьего полета, Шевалье видел, как в высокой траве по-муравьиному сновали по вновь проложенным тропам польские солдаты, тащились на водопои лошадиные коновязи, гарцевали у склона извилистого оврага, будто на берегу Рубикона, драгуны дозорной десятки. Желтая степь, желтовато-синее небо, желтые склоны оврагов… И лишь где-то там, в немыслимой дали, между редкими и, очевидно, чахлыми кронами деревьев, вспыхивала на солнце дымка речного плеса. Но за ним уже властвовали заставы казаков.

— Так, мы все-таки решимся преследовать их, полковник? — поинтересовался Шевалье.

— Не терпится побывать в самой гуще сечи? — осматривал степную рощицу в подзорную трубу Голембский.

— Если уж меня потянуло в поход, то хотел бы видеть казаков в бою.

— Только казаков?

— Судьбе было угодно, чтобы я стал их историографом [10].

Голембский громоподобно расхохотался.

— Историографом этих бандитствующих голодранцев?! Мне жаль вас, майор Шевалье. Не думаю, что казаки оценят ваш труд щедрее, чем того требует кол, на который вас, как офицера на польской службе, водрузят, как только вы им попадетесь. Не думаю, что жизнеописание этого степного холопства заинтересует кого-либо в Париже. А вот рыцарская доблесть моего, как выразились бы во Франции, экспедиционного корпуса вполне стоит вашего пера. Поскольку станет страницами истории Великой Польши.

— У вас и своих историографов хватает. А у этого мятежного войска я — первый, — сдержанно объяснил Шевалье, считая, что не видит здесь предмета для спора. — Кто знает, может, это уже не просто войско, а особый народ.

— Не народ и не войско — такой ответ вас, историографа казачьего разбоя, каковым вы и войдете в историю, устроит? — довольно суховато, хотя и без особого раздражения, спросил Голембский.

— Каковым я войду в историю, этого пока не знает даже сама история. Скажите лучше, что это за холм мы отыскали посреди степи? Не кажется ли вам, что склоны его слишком симметричны, чтобы быть естественными? Да и вершина представляется мне творением скорее человеческих рук, чем божьих.

— Русичи называют эти холмы «могилами».

— Могилами? Но чьими? Казачьими?

— Попадаются и казачьи. После очередного разгрома этих шаек польскими войсками трупов обычно появляется очень много. Но данная могила, как мне кажется, осталась здесь еще со времен Аттилы. Часто они называют такие могилы «скифскими».

— То есть перед нами Страна Скифских Могил. Как считаете, можно так назвать саму Украину?

— Для названия книги прозвучит довольно загадочно. Но если бы мне дали побольше войска, я бы не только истребил все их степное отребье, но и превратил бы эти края в одну огромную скифскую могилу. Возможно, тогда Польша, наконец, вздохнула бы с облегчением и зажила нормальной жизнью, не зная постоянного страха перед этим бунтарским племенем.

Шевалье искоса взглянул на Голембского и вновь устремил свой взор вдаль. Он не впервые в Польше, но только сейчас начинал по-настояшему понимать, сколь сложными являются отношения между Польшей и Украиной, польской шляхтой и украинским дворянством, православной и католической церквами.

«А ведь, создавая свою книгу, ты до сих пор так или иначе оставался на стороне короля, на стороне Польши, — сказал себе Шевалье. — Ты слишком коронопослушен, чтобы по-настоящему понять смысл и дух казачьей вольницы, — вот что тебя губит. И еще… Работу над книгой тебе следовало бы начинать из описания бытия Запорожской Сечи, находясь в казачьих “таборах”, а не у теплых каминов французского посольства в Варшаве».

— Как считаете, полковник, повстанцы осмелятся напасть на наш лагерь?

— Вряд ли. Будь это запорожские хоругви, возможно, и решились бы. Но это повстанцы. Казаков среди них не более двух десятков. Остальные — взбунтовавшиеся подольские крестьяне и ремесленники, большинство из которых и саблю в руке держать не умеют. Косами воюют.

— Именно кос ваши драгуны, насколько я понял, больше всего опасаются, — вежливо, хотя и совершенно некстати, напомнил полковнику Пьер де Шевалье. — Просьба к вам, господин Голембский: если в ваших руках окажется кто-либо из примкнувших к мятежникам казаков, потрудитесь передать его мне. Вы отлично понимаете, насколько важно для меня общение с ними.

— Передам, но лишь на очень непродолжительное время, прежде чем вздерну.

— Об этой услуге просил вас, как помните, в своем письме и господин посол, граф де Брежи, — постарался не акцентировать внимания на этой циничной угрозе Шевалье.

— Только ради моего старого друга графа де Брежи, — напыщенно бросил полковник, — я и соглашусь на эту уступку. Эй, адъютант, коня мне!

— Вы собираетесь наступать? — взбодрился Шевалье.

— Зачем зря терять людей? Уверен, что эти разбойники постоят-постоят там, за речкой, и подадутся на Сечь, записываться в запорожцы. А мы тем временем будем укреплять свой лагерь да присматриваться к этим вашим воякам.

Шевалье проследил, как полковник слишком тяжеловато для профессионального военного взбирается в седло, как отчаянно галопирует в нем, переваливая костлявое туловище из стороны в сторону, и вернулся в шатер. Там он в течение получаса вдумчиво просматривал свои дорожные записи да выдержки из работ нескольких польских и турецких путешественников. То, что он создавал здесь, Шевалье тоже рассматривал лишь как предварительные наброски. Так, отдельные мысли, замечания… По-настоящему же засядет за свою книгу уже в Варшаве.

Еще раз мечтательно взглянув на желтоватое степное небо, историограф улыбнулся какой-то своей сокровенной мысли и неуверенно взялся за перо…

«…На основании всего изложенного мною о казаках, можно сделать вывод, что казаки — это всего лишь войско, повстанческие отряды… — Шевалье немного подумал, зачеркнул слово “повстанческие” и написал “отряды украинских воинов”. Однако и это определение тоже не удовлетворило его, поэтому он вывел: — Это всего лишь войско, а не народ, как считают многие. Больше всего их можно сравнить с вольными стрелками, порожденными некогда во Франции Карлом VII из набранных со всех земель французского королевства и способных носить оружие. По первому зову короля они обязаны были явиться в определенное для сбора место и принимать участие в войне. За это их освобождали от всех налогов и повинностей. Казаки, из тех, которые служат польскому королю, тоже набраны и навербованы из Руси, Волыни и Подолии; они владеют многими вольностями и привилегиями, поэтому тоже обязаны отправляться туда, куда им прикажут…»

Он прервал работу и откинулся на спинку походного кресла.

«Увидит ли когда-нибудь свет это твое летописание? — с тоской подумал он. — Стоит ли оно того, чтобы обрести очертания и дух книги и оказаться на полке рядом с трудами античных авторов, а также Шекспира, Венсана… [11] Кто знает, вдруг тебе вообще не следовало браться за это?»

Смущало Шевалье и то, что, как ему стало известно, военной славой и бытом казаков настойчиво интересуется другой француз, инженер де Боплан. Но Боплан длительное время живет в Украине и даже построил почти рядом с Сечью крепость. Ему легче. Если книгу [12] Боплана и постигнет неудача, то на этой земле останутся десятки возведенных им крепостей и замков, которыми инженер восславит не только себя, но и все искусство французских фортификаторов. Древнее искусство, которому завидуют мастера многих стран.

«А что оставишь миру ты, бродячий историограф и философ? Но, с другой стороны, у тебя нет выбора, — жестко внушил себе Шевалье. — Ведь понятно, что тебе не дано — тебе уже вообще не дано — когда-либо создать проект крепости или замка, поразить Париж трагедией, за право постановки которой передерутся лучшие театры Европы; возглавить войско, выступившее против испанцев или осман. Единственное, что ты можешь оставить — что ты, в самом деле, пока еще способен создать и оставить после себя, — так это свои записки о Стране Скифских Могил. Но тогда какого дьявола ты пытаешься испытывать судьбу? Сиди и работай! Денно и нощно работай! И да озарит тебя звезда вечного путника».

— Госпожа графиня, Коронный Карлик уже явился, он здесь, у наших ворот!

Клавдия д’Оранж чуть приподняла голову, но остальная часть тела, зажатая телами драгун-шведов, отданных ей королевой Марией Гонзагой в телохранители, все еще оставалась во власти двух предававшихся экстазу любви мужчин, и силы для того, чтобы что-либо ответить служанке, у нее уже не хватало.

— Вы слышите меня, госпожа графиня? — насторожилась служанка, и по силуэту ее, вырисовывающемуся на фоне занавеси из красного китайского шелка, д’Оранж проследила, как девушка вцепилась в ткань руками и даже уткнулась в нее лицом, хотя голос по-заговорщицки приглушила.

— Встреть его. Встреть и задержи, — почти простонала графиня, припадая к холодному плечу белокурого любовника, к которому была обращена лицом. Жаркое дыхание второго она слышала у себя на шее, и вцепившиеся в нее руки вот-вот должны были растерзать ее грудь. Но только одного опасалась она сейчас — как бы этот скандинавский изверг не вгрызся своими по-слоновьи белыми, крепкими зубами ей в шею.

— Все, все! — озлобленно, словно подвергшаяся нападению двух залетных самцов львица, прорычала она, пытаясь вырваться из объятий рассвирепевших готландских красавцев. — Оставьте меня, иначе прикажу повесить вас в этой же спальне.

Узнав, какому унижению подверглась д’Оранж после неудавшегося покушения на Диану де Ляфер, королева сказала: «Теперь-то вам уж точно не обойтись без надежных телохранителей. Двух шведов-лейбгвардейцев вам хватит? — и, хитровато прищурившись, кокетливо, почти шепотом, добавила: — Неутомимы и молчаливы, как и подобает тело-хранителям…»

Это свое «тело-хранителям» королева произнесла с таким скабрезным подтекстом, что д’Оранж поневоле зарделась. Однако на самом деле ни очевидный смысл, ни подтекст сути этих королевских гвардейцев не соответствовали. Поскольку на самом деле они оказались хладнокровными и неутомимыми телотерзателями.

«Но ведь именно это королева, очевидно, имела в виду, — подумала д’Оранж после первой проведенной с ними ночи. — Для Ее Величества это такая же истина, как и для меня. Просто я не сразу уловила смысл сказанных ею слов».

— Да оставьте же меня, — уже не приказывала, а молила графиня. И все же сдалась, уступила, понимая, что не в состоянии погасить порыв того бешеного сладострастия, с которым норманны завершали терзание ее тела.

Наконец они оба поднялись и спокойно, не спеша, пошли в соседнюю комнатку — презрительно-безразличные к ней, ослепительно-молодые и сильные.

Графиня посмотрела им вслед глазами неудовлетворенной волчицы, неожиданно оставленной так и не подравшимися между собой молодыми самцами. Во взгляде ее было столько же тоски, сколько и алчности.

Направляясь в соседнюю комнатку к остывающей ванне, Клавдия критически осмотрела свою предательски стареющую грудь, складки жира на животе и располневшие ноги с пожелтевшими разбухшими венами.

— А ведь ты еще не рожала, — д’Оранж привыкла говорить с собой вслух. Это было обратной стороной столь оберегаемых ею одиночества и замкнутости. — Если так пойдет и дальше, в памяти аристократической Варшавы ты останешься как любовница Коронного Карлика. Только и всего. Устраивает тебя такая молва? Ни черта она тебя не устраивает, блистательная графиня д’Оранж. Но здесь тебе не Париж. В этом отстойнике азиатства не так уж много мужчин, способных содержать тебя не то что в ореоле «дамы сердца», но хотя бы в ранге тайной любовницы. Отечество коронных карликов, — бормотала она, с блаженством погружаясь в завезенную из Пруссии медную ванну, редкостную для польской столицы роскошь.

— Он в прихожей, — заглянула в дверь служанка. Голос испуганный, глазки масленые, грудь оттопырена. Ее бы в постель этих норманнов, этих неуемных телотерзателей.

— Впусти его в ночной будуар, Эльжбетта. Он знает, как вести себя, — устало пролепетала графиня. — Отстойник азиатства — вот что такое современная Варшава. Рассадник гнусных коронных карликов.

— Простите, госпожа?

— Ты не способна постичь этого, азиатка, — незло, томно, словно изысканной вежливостью, одарила ее словами д’Оранж. — Подошли бы тебе мои шведы, мерзавка?

«Мерзавке» едва исполнилось девятнадцать, и вряд ли она понимала, что скрывалось за этим ее «подошли бы тебе?».

— Что вы, госпожа графиня?! — таращит та глаза-маслины, обеими руками ощупывая свои предательски возбуждающиеся груди. — Храни меня от мужчин матерь-заступница!

— Знаю, что подошли бы, мерзавка. Разве не ими, не их мужской силой, ты бредишь лунными ночами, черно завидуя мне при этом? Однако тебе не дано. А посему — пошла вон!

Д’Оранж все опротивело. Ей хотелось в Париж, в Фонтенбло, в будуар маркизы Дельпомас. От жизни, от судьбы требуется ей не так уж и много: только бы переступить границу Франции да убедиться, что под ногами благословенная земля родины — и ничего больше. Дальше все будет, как должно быть во Франции.

«Он знает, как вести себя», — сказала графиня о Коронном Карлике. Иных объяснений служанке и не понадобилось.

Графиня слышала, как тайный советник вошел в ночной будуар. Вновь, в сотый раз, осмотрел ее странное, приподнятое одним краем и прибитое к стене «полустоячее» ложе. То самое, в котором графиня предавалась нежностям с двумя, а иногда и с тремя гвардейцами, навещавшими ее задолго до «подаренных» королевой шведов, и в предназначении которого у Коронного Карлика не возникало никаких сомнении. И начал медленно раздеваться.

Он действительно знал, как здесь вести себя — тайный советник, в тайном будуаре графини д’Оранж. Их странные свидания продолжались уже около полугода, в основном по воскресным утрам. Иногда и дважды в неделю. Это зависело не столько от ничтожного темперамента Коронного Карлика, сколько от той информации, которая у него накапливалась.

Начались они совершенно неожиданно. Таким же довольно ранним, по аристократическим понятиям, утром. Графиня готовилась принимать ванну, когда служанка вдруг сообщила, что у ворот ожидает какой-то господин «очень маленького роста и весь в черном».

— Скажи этому «очень маленькому и всему в черном», что сегодня я не принимаю, — ответила графиня, ничуть не удивившись этому предупреждению. — Тем более, утром. Тем более, мужчин. Да еще и в черном!

Но через несколько минут растерянная Эльжбетта сообщила: несмотря на то что она дословно передала все сказанное господину в черном, он все же настоял. И теперь находится в приемной.

— Скажи этому наглецу, что я готовлюсь принимать ванну, — возмутилась графиня.

— Он знает, что вы готовитесь принять ванну, — вновь появилась служанка. — Но считает, что сначала должны принять его, а уж потом — ванну.

— Так и заявил? Сначала принять его, а потом уже ванну? Любопытно.

И все же д’Оранж насторожилась. «Что-то тут не то», — сказала себе.

— Напомни этому невоспитанному господину, что графиня д’Оранж еще никогда не принимала мужчин раньше, чем успевала принимать ванну. Уверена, что такого ответа ему окажется достаточно. Все остальное объяснят слуги, вышвыривая его за дверь.

— Так и сказать: «Мужчин — никогда раньше ванной»? — простодушно уточнила Эльжбетта, по-детски раздувая молочно-розоватые щеки и шаловливо пяля глаза.

— Наверное, его это ужасно удивит.

Прошло несколько минут. Не успела д’Оранж погрузиться в ванну, как растерянная служанка-чешка с ужасом, полушепотом уведомила ее, что «очень маленький и весь в черном» успел проникнуть в тайный будуар и с любопытством рассматривает все, что там находится.

— Какой мерзавец… — скорее удивленно, чем зло, отреагировала графиня. — С любопытством… Рассматривает… И что же?

— Ну, рассматривает… — корчила рожицу Эльжбетта.

— О ванне ты ему сказала?

— Что раньше ванну, а потом уже мужчину? Конечно. Но вы знаете, это его, кажется, совершенно не удивило. Как будто он давно знал об этом.

— Да не может такого быть! — рассмеялась графиня. Однако Эльжбетта так и не поняла всей комичности своего предположения. — Впрочем, он мог и догадываться — ты права.

— И знаете, ваше странное… пардон, необычное ложе этот «весь в черном» нашел очень удобным. Даже более приспособленным к занятию этим самым… ну, вы понимаете, чем все прочие, обычные. Так и сказал.

— Что именно?

— Слышать, — сказал «весь в черном», — это одно, а видеть — совершенно другое.

— То есть, выходит, что он знал о существовании моего ложа?! — побледнела графиня. — Этого не должно было случиться. Ну-ка, опиши еще раз его внешность.

Но, как ни старалась служанка, никого, подобного этому карликовому монстру, вспомнить д’Оранж так и не смогла. В круг ее варшавских знакомых наглец не входил. В Париже подобных тем более не наблюдалось.

— Чего он, черт возьми, добивается? — с похолодевшим сердцем прошептала она служанке. — Выясни, к чему этот мерзавец стремится? Неужели опорочить меня?

— Что ж тут выяснять. Конечно же он добивается свидания с вами. Пардон, приема у вашего ложа. Вот увидите, что ничего иного ни мне, ни вам он не ответит.

Клавдия рассмеялась.

— Тогда скажи ему, что графиня д’Оранж готова принять его прямо сейчас, здесь, в ванной. Так и скажи!

Однако она объявила об этом слишком громко, чтобы ранний, незваный «очень маленький и весь в черном» гость не смог расслышать ее слов.

— Я так и понял, что вы готовы принимать нас вместе — меня и ванну, — возник он на пороге. — Почему вы считаете, что столь изысканный способ приема гостя решительно не устроит меня? Вы что, действительно так считаете?

Растерянная служанка поспешила удалиться, но вдруг поймала себя на том, что почему-то панически боится этого странного человека.

— Кто вы? — почти обреченно поинтересовалась графиня, с удивлением ощущая, что нисколько не стесняется присутствия этого смуглолицего гномика.

— Так вы решительно за то, чтобы принять меня прямо в ванне? — словно бы не расслышал ее вопроса «очень маленький и весь в черном». — Элемент необычности, изысканности… это, знаете ли…

— Я спросила, кто вы, — настойчиво напомнила Клавдия д’Оранж. — И не вздумайте уходить от ответа.

«Очень маленький и весь в черном» умиленно рассмеялся.

— Нет, графиня д’Оранж, — бесстрастно рассматривал ее розовеющее тело, — ничего вы не достигнете в Варшаве, если, прожив столько времени, все еще спрашиваете, кто я такой. Варшавский климат вас устраивает?

— Климат здесь отвратительный. Однако, до поры до времени, он вполне устраивает меня, — сухо отрубила графиня.

Она еще помнила страшную расправу, учиненную над ней с помощью вонючих крымских варваров Дианой де Ляфер. И не была уверена, что визит черного гнома не является продолжением этой экзекуции. В изобретательности графине де Ляфер не откажешь. Как и в жестокости. Вы сами назоветесь или же мне понадобится узнавать о вас через третьи лица?

— Не советую, графиня…

— Что вы сказали?! — взметнулись вверх взъерошенные брови Клавдии.

— Интересоваться не советую, — утомленно, буднично произнес любитель ванных свиданий. Но в его голосе не было и намека на угрозу. — В Варшаве никто не прибегает к такому способу знакомства со мной.

— Странно. В Париже — это в порядке вещей.

— В Варшаве тоже. Именно поэтому никто здесь и не интересуется мной, зная, насколько это опасно.

Графиня оглянулась на гномика. Она пыталась понять логику его фразы, его мысли. Однако лицо посетителя оставалось равнодушно-бесстрастным. Тогда д’Оранж еще не знала, что понадобится немало времени и встреч, чтобы она хоть в какой-то степени свыклась с идиотски-сумбурным способом мышления карлика. Свыклась, но так и не смирилась.

Она сидела спиной к «очень маленькому и всему в черном» и чувствовала, как его взгляд проникает в голубизну воды. Стыда она все еще не ощущала, зато появился страх. Непонятный, подсознательный.

— Я мог бы и назвать свое имя, — неожиданно изменил тактику ее странный гость. — Однако оно никого не устраивает в этом городе. Если же вы решитесь упомянуть его в разговоре с королевой, она обязательно назовет меня так, как называют все, кто только вообще решается упоминать мое прозвище, — Коронный Карлик.

Графиня вновь оглянулась. Их взгляды встретились.

— Коронный? — растерянно, невпопад переспросила она. То, что гостя называли «карликом», ее не смущало.

— Да. И всем нравится.

Графиня оценивающе окинула взглядом его приземистую, заметно располневшую фигуру. Короткие ноги, широковатые, смахивающие на женские, бедра, широкие сутулые плечи.

— А что, вполне… Если, конечно, не задумываться над смыслом определения «коронный».

— Но только над этим больше всего почему-то задумываются, — неожиданно резко возразил Коронный Карлик. — И они правы.

Так ни черта и не сообразив, д’Оранж вежливо ухмыльнулась.

— Вы намерены и дальше стоять здесь, мешая мне совершать омовение?

— Забыли добавить: «ритуальное». Что я должен сделать?

— Для начала объяснить причину своего визита.

— О Господи, это же так просто. Иногда мне хочется поделиться с кем-либо своими впечатлениями, размышлениями, сомнениями, наконец. Хотя сомнения — вы должны знать это — посещают меня крайне редко.

— И в качестве духовника вам посоветовали меня? — уже более спокойно улыбнулась д’Оранж. — Кто этот недоброжелатель?

— Не удивляйтесь, я сам избрал вас. После некоторых наблюдений и умозаключений.

— Не ошиблись?

— Сомнения, как я уже сказал, посещают меня крайне редко. Но не в вопросах, касающихся выбора женщины.

— Тогда какого дьявола стоите? Раздевайтесь, полезайте ко мне. Вода стынет.

Коронный Карлик на несколько мгновений замер. Такого поворота событий он явно не ожидал. По крайней мере, не предполагал, что существовавший между ними барьер графиня взорвет так быстро и настолько безобидно.

— Вы решительнее, чем я мог предположить, — все еще неуверенно произнес Коронный Карлик, опасаясь, как бы за этим приглашением не оказалось какого-либо подвоха. — Но и вы вряд ли предполагали, что я не откажусь от вашего приглашения.

— Уж не думаете ли вы, что я сгораю от пылкой страсти к вам? Хотя, честно признаться, до сих пор бывать в ванне с мужчиной не приходилось.

Он не спеша, старательно складывая одежду на приставленном для этого случая стуле, разделся и, ничуть не смущаясь откровенно любопытстного, сугубо женского взгляда, погрузился в ванну напротив графини. Клавдия явно не была в восторге от телосложения этого карлика, однако сам он вел себя так, словно каждым движением своим спрашивал: «Ты именно это хотела увидеть?! Ты хотела именно этого? Так вот он я, любуйся!»

Какое-то время они так и сидели: молча, неподвижно. Растерянные и смущенные, словно впервые увидевшие друг друга голышом дети.

Появилась Эльжбетта, и также молча, стараясь смотреть куда-то в сторону, подлила им полведра горячей воды.

— Так на что же вы решились, сидя в воде рядом с оголенной француженкой: заниматься любовью, исповедоваться или просто, самым банальным образом, намерены омывать телеса свои бренные?

— Если позволите, я хотел бы заняться неистовой любовью во время священного омовения. В вашей купели это позволительно?

— Смущает слово «неистовой».

— Заложенной в нем яростью?

— Заложенной в нем самонадеянностью.

— Считайте, что словесный поединок — за вами, — ничуть не смутился Коронный Карлик. Он уже сумел совладать с минутной робостью. — Но только словесный.

— Не скажу, чтобы присутствие мужчины сделало принятие ванны менее блаженственным, — тоже опомнилась и теперь уже откровенно флиртовала д’Оранж. — Поэтому не будем терять время.

Вода оказалась достаточно прозрачной, чтобы Коронный Карлик мог видеть ее полупогруженную нижнюю часть груди, матово-белые бедра, сжатые, полусогнутые ноги.

Тело этой дородной красавицы показалось ему слишком крупным, и не то чтобы недоступным, а скорее неподвластным ему. Но от этого еще более заманчивым.

От графини не скрылось, что Коронный Карлик опять немного стушевался. И, не зная, как поступить в этой ситуации, пребывает в растерянности.

— Значит, вы против того, чтобы начинать с любовных игр? Предпочитаете исповедь? — Теперь уже пришла очередь графини откровенно поиздеваться над ним. О Коронном Карлике она до сих пор почему-то ничего не слышала. Это придавало ей нагловатой храбрости.

— Предпочитаю игры. Я всегда предпочитаю их любому другому занятию.

— Что-то я не слышала о вас. А ведь об азартных любовниках Варшава наслышана достаточно хорошо.

— О «любовном» Коронном Карлике столице еще только предстоит услышать, — скромно предсказал тайный советник. — Признаюсь, что для меня самого это совершенно новое занятие. В с? илу ряда не совсем понятных мне причин. По тем же причинам я чувствую себя не совсем уверенно и в вашей купели.

— Что вас смущает? Моя поза? Моя раскованность или же, наоборот, сдержанность? Здесь слишком светло и нужно зашторить окна?

— Все вместе. Но, прежде всего, меня смущает оказанная мне честь. Ведь, насколько я понимаю, до сих пор в этой ванне вместе с вами позволительно было нежиться только одному человеку. — Он выдержал паузу, достаточную для того, чтобы придать своему откровению достаточный вес, и только после этого изрек: — Ее Величеству королеве Марии Людовике Гонзаге.

В ванной было не так уж светло, чтобы ее следовало немедленно затемнить. Однако же достаточно светло для того, чтобы тайный советник мог заметить, как отчетливо, угрожающе побледнело лицо лесбийской любовницы Ее Величества. Было мгновение, когда Коронному Карлику показалось, что женщина вот-вот вцепится ему в горло. А то и с диким визгом выскочит из ванны.

— Повторите то, что вы только что сказали, — поразила она его абсолютным несоответствием своей реакции.

Ненависть и испуг в глазах Клавдии намертво смешались. Голос внезапно охрип. Волосы как-то сами собой растрепались. Если бы они были черными или седыми, она напоминала бы озерную колдунью.

— Появились добровольцы, господин полковник, их двое. Хотя вызвалось пятеро.

— Неужели пятеро?

— Но я выбрал двоих.

— Кто они? — сурово спросил Сирко, мельком взглянув на стоявшего в двух шагах от него князя Гяура.

В этом взгляде его угадывались укор и торжество. Еще несколько минут назад Гяур решительно усомнился, что среди казаков найдется хотя бы один, кто решился бы каким-то «хитрым образом» оказаться в плену у испанцев, дабы там вначале отказываться вообще что-либо сообщать, а потом, под каленым железом и прочими тяжкими муками, глядя в пустые глазницы смерти, наконец заговорить. Но лишь для того, чтобы сказать святую воинскую неправду.

— Плохо же вы знаете казаков, полковник, — заметил тогда Сирко. — Обычная тактика сечевиков. Бывало, что при выборе добровольцев, согласных на четвертование в плену у турок или поляков, дело доходило до сабельных потасовок за право быть избранным для этой Голгофы. Конечно, в этом просматривался кураж, но, в общем-то, человек шел на гибель, ясно осознавая, что муки его падут на алтарь казачьей славы. А еще — появлялась возможность испытать себя на том, через что прошли сотни, если не тысячи, казаков-смертников до него и конечно же пройдут после.

— Я служил в нескольких европейских армиях, — напомнил ему Гяур. — Однако ничего подобного не встречал.

— А что-то подобное казачьему войску в этих европейских армиях вы, князь Одар-Гяур, встречали? Это же… казаки! Их нельзя сравнивать ни с мамлюками, ни с янычарами, ни даже с крылатыми польскими гусарами, о которых в Польше говорят: «Если солнце начнет падать на землю, гусары задержат его остриями своих сабель. Или копий».

Но этот разговор происходил часа два назад. А теперь добровольцы уже появились, и Сирко попросил сотника назвать их.

— Десятник Варакса из моей сотни и пушкарь Ганчук из сотни Зурмаша, — сообщил Гуран.

Холм, на котором они стояли, возвышался посреди гряды осенних пожелтевших холмов, высеянных Господом в полумиле от кромки моря. Некоторые из них издали напоминали остовы разбитых штормами судов. По одну сторону этого штормового кладбища тускло поблескивали в лучах предзакатного солнца островки дюн, по другую — шатры казачьего корпуса.

— Мы не можем жертвовать двумя. Пусть останется один. У нас и так мало воинов, — обронил Гяур.

— Их всегда мало, — резко ответил Сирко. — Но останется действительно один. Кого предпочитаешь? — обратился к сотнику.

— Ганчука.

— Ганчука? Не Вараксу?

— Варакса только недавно пристал к казачьему братству. В бою он, конечно, храбр, однако хитрости казачьей в нем еще нет. Выносливости — тем более.

— Значит, Ганчук? — Сирко прекрасно знал обоих, но именно поэтому выбирать было трудно. Оказывается, бросать в погибельный бой тысячу казаков значительно легче, чем посылать на невидимую для него, полковника, смерть одного-единственного.

«Странно, — подумал Сирко, — что я открыл это для себя только сейчас».

— Но Ганчук отличный бомбардир, — вновь вмешался Гяур. — Уж пушкарей-то должны беречь в любой армии.

— Он прав, — кивнул в сторону князя Сирко. — Ганчук — бомбардир, пушкарь…

— Сколько можно выбирать? — лопнуло терпение у сотника Гурана. — Раз священник желает идти на смерть, пусть идет. Если только к утру он не убоится одного из множества выдуманных церковной братией грехов, на страхе людском замешенных.

— А кто у нас здесь священник? — удивленно уставился Сирко на сотника.

— Понятно кто. Десятник Варакса. Он же — отец Григорий.

— Неужели он действительно был священником?! Что же он до сих пор скрывал это?!

— Так ведь понимал, что в ипостаси священника во Францию его не взяли бы. Здесь нужны сабли, а не церковные кресты. Да и не желает он больше оставаться в священниках, предпочитает окончательно оказачиться. Мне, как своему сотнику, он признался в этом сразу же, ну а перед остальными казак исповедуется, только когда велит душа. Видно, душа отца Григория этого пока что не желает, поскольку не так опасается грехов, как насмешек.

— Странно, — задумчиво проговорил Гяур. — В свое время я знавал одного отца Григория, явно метавшегося когда-то между мечом и посохом. Неужели он все-таки оказался в корпусе наемников?

Сирко оглянулся на князя и пожал плечами.

— Много здесь всякого люда. В казаки человек приходит, как в монастырь, отрекаясь от всего мирского, блудного. Здесь он предстает очищенным от прошлого, как после Страшного суда — новый человек, под новым именем…

Перезвон мелодичного прикроватного колокольчика показался д’Артаньяну кличем набата.

Подхватившись, он, прежде всего, взглянул на окно, в котором малиново отражались первые проблески рассвета; потом перевел взгляд на оголенную грудь лежащей рядом девушки. Лицо Лили было покрыто вуалью из золотистых кудрей, мраморно-белая грудь все еще источала лунное сияние, вызывающе устремляясь розоватыми сосками к висевшему на стене спальни образу непорочной Девы Марии, явно обомлевшей от всего происходившего здесь в эту ночь.

«И ты, идиот, способен был уснуть рядом с этой ангельской непорочностью! — швырнул камень в свое мужское самолюбие д’Артаньян. — Ты… способен был уснуть в этой кровати. Господи боже мой! Несчастный! Сколько раз, вспоминая об этом, ты будешь покаянно проклинать себя».

Совершенно забыв о том, что именно разбудило его, д’Артаньян благоговейно уткнулся лицом в грудь девушки, и страстные, хотя и осторожные поцелуи стали первой данью тому раскаянию, которое уже начинало угнетать его, и еще долго будет томить душу — непокаянную душу бездомного, странствующего рыцаря.

Рука сонной девушки инстинктивно потянулась к нему, пальцы запутались в волосах. Д’Артаньян благодарно поцеловал Лили в шею, но проклятый колокольчик, столь своевременно пробудивший его к жизни, теперь напоминал, что звон этот был отнюдь не малиновым звоном любви.

— Госпожа баронесса! — послышался за дверью встревоженный голос начальника охраны замка Отто Кобурга. — Прибыл гонец из Людвигсхаффена! У него тревожная весть: там готовится заговор.

— В Германии, оказывается, тоже существуют заговоры?! Кто бы мог такое предположить? Просто уму непостижимо, — все еще полусонно бормотал лейтенант, поспешно одеваясь. Сообщение Кобурга он всерьез не воспринял, но решил лично побеседовать с ним, прежде чем бывшему кирасиру удастся поднять с постели свою хозяйку.

Однако Лили и так уже все слышала.

— Узнайте, что там происходит, граф, — неожиданно раздался ее спокойный, властный голос.

— Сейчас все выясню. Надо только одеться.

— Господи, да впустите же начальника охраны сюда. Так будет проще, а главное, быстрее.

— Да?! Ему это позволяется? Входите, Кобург, — позвал мушкетер с послушностью дворецкого. Что из того, что ему не хочется, чтобы в спальне Лили появлялся еще один мужчина, пусть даже начальник охраны? Чтобы здесь вообще кто-либо когда-либо появлялся.

Тем не менее это не помешало д’Артаньяну еще раз, теперь уже повелевающее, крикнуть:

— Да входите же, Кобург! На этом поле брани вас ждут, как ни на каком другом.

— Как вам не стыдно, граф? — мягко усовестила его Лили.

Однако войти Отто так и не решился. Вместо себя он втолкнул гонца, парнишку-горбуна лет шестнадцати. Почти детского роста, с лошадиным, перекошенным судорогой лицом, он вполне мог явиться в эту спальню в заурядном кошмарном сне. Впрочем, то, о чем он поведал баронессе фон Вайнцгардт, тоже могло смахивать на кошмарный сон.

— Он собирается идти сюда, баронесса Лили, — мял в руках толстую, похожую на змею, плетку парнишка.

— Кто собирается, Лот? — уселась в постели баронесса, не стесняясь юного гостя.

Небесно-лазурный пеньюар был упоительно легок и непозволительно прозрачен, однако это не смущало ее. Тем не менее д’Артаньян чувствовал себя признательным Кобургу, что тот не осмелился войти. Взгляд, которым окидывал охваченное небесной лазурью тело Лили горбун, граф еще мог стерпеть, как-никак мальчишка. Но взгляд самого Отто…

— Михаэль Вайнцгардт. Причем не сам, а с десятью воинами и с несколькими вооруженными слугами.

— Ты уверен, что они движутся сюда?

— И вскоре предстанут перед воротами, — тяжело дышал парнишка, которому пришлось промчаться верхом более пяти миль…

Не обращая никакого внимания на присутствие отвернувшихся мужчин, баронесса поднялась и начала спокойно облачаться в разбросанный вчера в пылу любовных игр костюм наездницы. Наблюдая за ней краем глаза, д’Артаньян вновь почувствовал себя признательным Кобургу за то, что у него хватило ума остаться по ту сторону двери. Простить любопытство парнишки-уродца было все же проще.

— Так чего они хотят? — спросил вместо баронессы лейтенант. Лот говорил на каком-то местном диалекте, но это проявлялось лишь в его произношении, и д’Артаньян прекрасно понимал, о чем идет речь. — Что означает этот странный визит, который так обеспокоил баронессу?

Лот подозрительно взглянул на незнакомого иностранца.

— Я могу говорить, баронесса Лили?

— Можешь, Лот. Меня это так же интересует, как и господина мушкетера.

— Барон Михаэль, то есть ваш кузен, решил захватить принадлежащий вам замок. Он утверждает, что покойный граф просто выжил из ума. И что все это… все, что связано с завещанием, подстроено. Замок «Вайнцгардт» был обещан ему и принадлежать должен только ему, Михаэлю Вайнцгардту. Так заявляет барон.

— Когда ты узнал об этом? — сурово спросила Лили.

— Поздно вечером. Ночью мчаться сюда не решился. Да мне и не дали бы выйти из имения.

— А сегодня на рассвете ты погнал лошадей на пастбище… Понятно. — Внешне баронесса оставалась совершенно спокойной. Она уже облачилась в костюм и отодвинула полупрозрачную оконную занавеску.

— Так все же: барон решил захватить замок силой или же каким-то образом заставить меня отказаться от Вайнцгардта в свою пользу? — как бы размышляла вслух Лили, выходя из спальни и направляясь в расположенный на этом же этаже кабинет, где обычно принимала гостей. Волосы баронесса расчесывала на ходу. Более тщательно заняться своим туалетом решила попозже, сейчас ей было не до этого.

Д’Артаньян, Лот и присоединившийся к ним Отто Кобург последовали за баронессой.

— Барон фон Вайнцгардт знает, что у замка расположился обоз с охраной? — на ходу поинтересовался мушкетер, как только они оказались в кабинете и Лили села за свой стол. Военный совет замка в сборе. Настало время подумать, что предпринимать дальше.

— Нет, — ответил парнишка. — По-моему, нет. Но повозки стоят на склоне, почти у ворот, поэтому барон заметит их еще издали.

— А ты сообразительный парень.

Кобург метнулся в коридор, прокричал что-то в окно или с балкона и, вернувшись через две-три минуты, доложил:

— Обоз уведут в рощу за северный склон. Морды лошадей стянут повязками. Вряд ли Михаэлю придет в голову, что у замка разбило лагерь целое войско.

— О, нет, лейтенант, с бароном фон Вайнцгардтом я справлюсь сама, — бросила Лили. — Я не хочу, чтобы в нашу вражду вмешивались иностранцы.

Д’Артаньян и Кобург переглянулись: «Она действительно считает, что французы не вправе вмешиваться даже тогда, когда люди барона Михаэля силой попытаются установить свою власть над замком?»

— У меня шестеро воинов, — перехватила их взгляды Лили. — Сама тоже возьмусь за меч, если только барон Михаэль не уймется.

— Он никогда не уймется, — решился вставить свое слово Лот. — Я слышал, с какой ненавистью он говорил о вас.

— Кобург, награди этого паренька, — приказала Лили. — Много людей видело, как он входил в замок?

— Никто. Мой дозорный встретил его у подножия плато. Я наслышан об угрозах барона фон Вайнцгардта и старался упредить его набег.

— Вот как? Почему же до сих пор молчал?

— Не хотел нарушать ваше спокойствие.

— Награди Лота и выведи через тайный выход к реке. Там его никто не заметит.

— Не надо выводить меня, — запротестовал пастух. — Позвольте остаться в замке. Я буду служить вам, баронесса. Денег не нужно, лучше дайте мне лук. В Людвигсхаффене все знают, как метко я стреляю, когда мне это позволяют.

— Что ты скажешь на это, Кобург? — вопросительно взглянула на управителя замка Лили.

— Он действительно хорошо стреляет, — подтвердил Отто. — Об этом знают многие. Парнишка получит и деньги, и лук. Станет ли он во время нападения стрелять в людей своего бывшего хозяина — это его дело.

— Как-никак, у Михаэля около двадцати воинов, — задумчиво произнесла Лили, и трудно было определить, имеет ли сказанное какое-то отношение к луку, предназначенному для Лота. — Среди них — несколько очень опытных. Это немалая сила.

— Я немедленно предупрежу капитана Стомвеля, — молвил д’Артаньян. — Пусть приготовится. Сам с двумя мушкетерами останусь в замке.

— Не смею прерывать ваш визит в замок Вайнцгардт, господин граф, — сухо молвила баронесса. Д’Артаньян не узнавал ее: в словах, облике девушки, самой манере поведения появилось что-то сурово-холодное и явно неженское. — Однако обоз должен покинуть пределы моих владений. Я не желаю, чтобы в конфликте, возникшем между двумя представителями рода Вайнцгардтов, были замешаны французские подданные. Это даст местному маркграфу повод для вмешательства в наши родовые распри.

— Простите, баронесса, но это невозможно, — столь же официально возразил лейтенант королевских мушкетеров. — Если из-за стычки моих солдат с людьми барона у стен вашего замка вспыхнет война между Францией и Германией, это в Париже еще смогут понять. Но кто в Пале-Рояле и Лувре способен будет понять, по какому праву мушкетеры решились оставить на растерзание противника замок, который до этого дал им приют? Единственное, что я могу обещать: мы не станем вмешиваться до тех пор, пока кто-то из людей барона не совершит нападения на француза. Но если это произойдет, в чем я совершенно не сомневаюсь, — ухмыльнулся себе в усы д’Артаньян, — то пусть простят нас все боги и валькирии вашей благословенной Валгаллы.

— Повторите то, что вы только что сказали, — уже более решительно потребовала графиня д’Оранж, со страхом и ненавистью глядя на того, кого так неосмотрительно приютила в своей утренней ванне.

Коронный Карлик оставался мертвенно-невозмутимым. Тем не менее, выдержав определенную паузу, засвидетельствовавшую уважение к самому себе, повторил:

— Это нетрудно сделать. Я предположил, что до сих пор в святой купели графини д’Оранж позволительно было нежиться только Ее Величеству королеве Польши Марии Гонзаге. Причем предположение касается не личности вашей избранницы, а сомнительного определения «только». И еще должен предупредить, что в данном случае меня угнетает не имя соперницы, а оказанная мне честь. Быть вторым, знаете ли, это… почти как…

— Откуда вам это известно? — подалась к нему графиня. — Кто вам сказал об этом, Коронный Карлик? Кто посмел? Насколько же нужно обнаглеть, чтобы вот так, о самой королеве?…

— Речь скорее идет о вас, нежели о первой даме королевства.

— Но все же, кто посмел?!

Коронный Карлик сочувственно улыбнулся. Что он мог ответить женщине, которая, прожив в Варшаве почти два года, так до сих пор и не знает, кто такой Коронный Карлик? Очевидно, надо быть очень удачливой или слишком бездумной придворной дамой, чтобы умудриться столько времени пребывать в подобном неведении. Правда, он не знал, что графиня лгала: о Коронном Карлике она конечно же слышала. Другое дело, что видела его впервые, а главное, была убеждена, что «карликом» этого тайного советника нарекли образно, имея в виду, что речь идет о коронном, то есть о государственном, королевском карлике.

— Это ложь. То, что вы только что изволили высказать здесь относительно моих отношений с королевой, — ложь. Обычные сплетни.

— Вы произносите свое «ложь» слишком страстно, наверное, поэтому довериться ему трудно. Создается впечатление, что вы не заинтересованы в том, чтобы эта «ложь» была развеяна.

— Повторяю: ваше утверждение — обычная придворная сплетня. Причем, как всегда, непозволительно грязная.

— «Как всегда…» — удивленно хмыкнул Коронный Карлик, словно чувство оскорбления вообще было недоступно ему. — Отрицание этого факта делало бы вам честь. Но при одном условии: если бы в ванне находился кто угодно, кроме меня. Говоря «кто угодно», я подразумеваю: «вплоть до короля».

— Ну, уж короля-то здесь не было.

— Вот в этом я не сомневаюсь, — все так же участливо ухмыльнулся тайный советник. — Заявив, что обычно он бывает у вас по утрам, вы поставили бы меня в неловкое положение и даже ввергли в грустные размышления.

Графиня притихла. Только сейчас она начала понимать, что Коронный Карлик — один из тех незаметных, почти легендарных государственных гномиков, в руках которых сосредоточена огромная власть; один из тех тайных гномиков, которые непременно обнаруживаются в любом королевстве. При этом им не обязательно находиться при дворе и мозолить глаза придворному лакейству. Точно так же, как не обязательно быть карликами. Случай с «коронным» — чистая случайность.

«Принимая этого человека, ты забыла уроки маркизы Дельпомас, — упрекнула себя Клавдия. — А забывая уроки, с которых начинался взлет, ты обрекаешь себя на падение. Странно: по-моему, это уже твоя собственная мысль. В страхе ты становишься мудрой».

— Понимаю, — молвила она, покоренная собственной мудростью, — мне предстоит еще многое узнать: о вас, польском дворе, тайных силах…

— Не убежден, что, узнав все это, почувствуете себя увереннее и что Варшава покажется вам уютнее.

— Кто вы? Очевидно, какой-то тайный советник. Или мало кому известный банкир, ростовщик, действующий через подставных лиц…

— Скорее, советник. Вам действительно многое предстоит узнать. Еще больше познать. Да к тому же — научиться молчать.

— И против кого же вы интригуете? Против королевы? Короля? Канцлера? Всех вместе? Ведь не думаю, что пределом ваших усилий стала скромная, неприметная француженка, каких здесь немало.

— До сих пор я все же больше был похож на карлика, чем на обычного городского сумасшедшего.

— В таком случае, нам приятнее будет время от времени принимать утренние ванны вместе.

— Что не отнимет радостные минуты вожделения у Ее Величества.

— То есть вы союзник королевы? О чем совершенно не догадывается король, — и дальше осторожно прощупывала Клавдия почву, на которой должно будет произрастать их взаимное доверие. При этом она набрала в ладони воды и вылила ее на голову Коронного Карлика, давая понять, что намерена перенять инициативу не только в беседе, но и в «божественных играх в купели графини д’Оранж».

— Вы тоже союзница королевы, однако из этого не следует, что о вашем союзе не догадывается коронный гетман [13] граф Потоцкий, который тоже изредка соизволяет навещать вас.

В этот раз вода, которую графиня набрала в ладони, пролилась в пространство между ними.

Клавдия впервые посмотрела на Коронного Карлика с явным уважением. И не только потому, что он сумел разузнать о тайных посещениях коронного гетмана. Но и потому, что решается сообщать об этом. А ведь на обычного городского сумасшедшего он действительно не похож.

— Это только кажется, что коронный гетман и королева — враги, — объяснила она. — Точнее будет сказать, что они были таковыми до недавнего времени.

— Пока не возник вопрос о трононаследнике.

— Однако их союз остается в глубокой тайне.

— По-моему, они сами еще не догадываются, что являются союзниками, — рассмеялся Коронный Карлик.

В этот раз он набрал в ладони воды и вначале занес над головой, но потом, пощадив прическу, вылил на широкое, не совсем удачно скопированное с Нефертити, плечо Клавдии. Что поделаешь, копии не всегда удаются даже Господу. Особенно, если приходится копировать шедевр.

— Вам не кажется, что мы ведем себя, как дети?

— Но лишь до тех пор, пока находимся в вашей купели. Не так ли, графиня д’Оранж, воспитанница пансиона маркизы Дельпомас?

Если бы Коронный Карлик упомянул о пансионе в начале разговора, графиня конечно же позволила бы себе ахнуть от удивления. Теперь же она сочла подобную наивность непозволительной слабостью. В о…?дном д’Оранж ничуть не сомневалась: заведение маркизы было названо неслучайно.

— Я и не скрываю этого. Хотя… Кто в Варшаве может знать о достоинствах этого заведения?

— Вы всегда будете столь же честны со мной?

— Я была бы слишком тщеславной, если бы решила, что ваше доверие вызвано увлечением моими далеко не блистательными прелестями. Я правильно понимаю свою роль?

«Неблистательными прелестями…» — умиленно взглянул на нее Коронный Карлик. — Неужели она все еще считает, что меня привлекают ее прелести?»

— Распространив слухи о целительности, душевной целительности, — уточнил он, — своей божественной купели, вы тем самым взяли на себя определенные обязательства перед ее обожателями.

— Значит, часть ваших откровений может стать также откровениями для королевы. А какая-то часть — и для графа Потоцкого. Я и в этот раз правильно истолковала искренность ваших намерений?

— Что именно может интересовать только королеву, а что только коронного гетмана, мы с вами каждый раз будем уточнять заранее, — предупредил он. — Если же такое условие оговорено не было, да не увянут высокородные уши обоих этих господ.

— И платой мне будут только ваши захватывающие игры со мной?

— О плате позаботятся королева и гетман. Можете в этом не сомневаться. Они настолько заинтригованы сейчас совместными планами и действиями короля и канцлера, что поневоле придут к мысли: «Насилие над нашими казенными кошельками куда меньшее зло, нежели насилие над нами самими». А ведь дело идет именно к этому.

— Но до сих пор королева была союзницей Его Величества, — заволновалась графиня д’Оранж.

— Мы ведь уже выяснили: до того, как возник вопрос о наследнике трона.

Только сейчас графиня обратила внимание, что Коронный Карлик остается невозмутимым не только как собеседник, но и как мужчина. Это поразило ее. Никакой особой страсти присутствие здесь этого таинственного человечка у нее не вызывало. Но появилось любопытство.

Игриво раздвинув ноги, она начала медленно погружаться в ванну, опускаясь головой на мягкий подзатыльник и наплывая ногами на ноги мужчины. Руки, с неожиданной силой привлекшие Коронного Карлика к груди д’Оранж, могли принадлежать кому угодно, только не избалованной безделием салонной даме. В них была сокрыта грубая мужская сила.

Коронному Карлику это понравилось. Перепробовав утешения со многими миниатюрными паненками Варшавы и ее окрестностей, он, наконец, впервые овладел по-настоящему рослой, сильной женщиной. Именно такой, к обладанию которой всегда втайне стремился — рослой, сильной, имеющей вес в обществе, титулованной, решившейся обожать его.

До сих пор, невзирая на всю свою тайную власть, он подвергался со стороны подобных блистательных дам только насмешкам. Иногда еще удостаивался сочувственных вздохов: как сожалеют тубильцы, голодно глядя на несозревший плод кокоса. Вряд ли графиня д’Оранж способна была постичь эти его тайные помыслы и страсти. Впрочем, этого от нее и не требовалось. Важно, что сбылась его мечта. Оказывается, иногда сбываются даже мечты карликов. Правда, «коронных».

Увы, влечение карлика оказалось слишком бесстрастным и недолговременным, чтобы хоть в какой-то степени поразить воображение Клавдии. Наоборот, очень скоро она ощутила полное разочарование. Утешало только то, что именно разочарования она и ждала, а значит, в ожиданиях своих не обманулась.

Однако сам Коронный Карлик никакого внимания на нее не обращал. Без тени стеснения выбравшись из божественной купели, он, распрямив плечи и широко расставив короткие кривые ноги, мужественно растирался полотенцем, которое служанка подала ему из-за приоткрытой двери.

— Кажется, вы утверждали, графиня, что никогда не бывали в этой купели с мужчиной, — победно заявил он. Само положение Коронного Карлика в обществе, осознание своей скрытой, но от этого не менее могущественной власти в государстве, приучило его в любой ситуации — даже, на первый взгляд, невыгодной, оскорбительной для него, ощущать свое превосходство. С чувством такого превосходства он и сказал то, что сказал: — Будем считать, что этот пробел мы уже заполнили.

— Будем считать, — с нескрываемым раздражением вздохнула Клавдия. — Но позволю себе заметить, господин Коронный Карлик, я говорила, что не была в ней с МУЖЧИНОЙ.

Тайный советник застыл с полотенцем в руках, бесстыдно оголив перед графиней свои достоинства. В эти мгновения им овладела такая ярость, что он готов был растерзать Клавдию здесь же, в воде. Не утопить, а именно растерзать. Тем не менее и в этой ситуации он остался верен себе. Человек, твердо знающий, что ему еще представится тысяча возможностей расправиться с этой женщиной — незаметно, без суда и палача, — как расправлялся со множеством других своих обидчиков, он и в этот раз не стал выдавать своего гнева.

— Каждому хочется оскорбить и унизить Коронного Карлика. Меня это уже не удивляет, — спокойно, с грустноватой улыбкой признался он. — Да оно и понятно: маленький беззащитный человечек. Ни одна уважающая себя женщина не откажет себе в удовольствии поиздеваться надо мной.

— Я всего лишь сказала правду, — испуганно молвила графиня. — И обязательно подумаю над тем, как лучше подготовиться к следующей встрече с вами; как готовиться к каждой последующей.

…А через несколько дней, после беседы д’Оранж тет-а-тет с королевой, в небольшом скромном дворце графини появились эти двое шведов-лейбгвардейцев — безмолвных, выносливых и неутомимых. Если д’Оранж и удивилась подарку Марии Гонзаги, то лишь в том плане, что он оказался именно таким — интимно-щедрым. Однако ломать голову над вопросом: кто нашептал королеве столь странный «презент», ей пришлось недолго. Опыт в разгадывании придворных тайн и интриг у нее уже был.

Познав наслаждения в яростных турнирах с неутомимыми норманнами, Клавдия входила в свою божественную купель удовлетворенной и расслабленной, вполне готовой к невинным играм со всесильным Коронным Карликом. В которых ее уже ничто не возбуждало, но и не раздражало.

…Однако все это было в прошлом. А сейчас служанка объявила ей, что у ворот вновь появился господин тайный советник. Долго и бездушно терзаемую двумя лейбгвардейцами-телохранителями Клавдию это сообщение не повергло ни в ужас, ни в растерянность. Прервав греховное прелюбодеяние с двумя столь же невозмутимыми партнерами, она устало бросила служанке:

— Он знает, как вести себя… мерзавка.

И отправилась в ванную. Готовиться к «божественной купели» с тем единственным, кто по-настоящему считал себя достойным ее. Хотя воспринимать всерьез его амбиции графиня д’Оранж считала недостойным себя.

— Перед нами — замок Аржиньи, госпожа графиня.

Диана слегка приоткрыла дверцу и всмотрелась в замшелые зеленоватые стены этого каменного творения, окаймленного четырьмя мрачными четырехгранниками башен.

— Вы уверены, что это действительно он?

— Бог отнял у меня все, кроме памяти, — мрачно заверил ее шевалье де Лумель.

С этим бродячим рыцарем Диана встретилась в заезжем дворе «Уставший путник». Де Лумель мгновенно влюбился в прелестную парижанку и сразу же попытался высказать свои чувства самыми возвышенными и благородными словами, но…

— Бросьте, рыцарь, поэт из вас получится еще менее удачливый, чем воин, — охладила его своей убийственной улыбкой графиня. Как умела делать это только она.

— У вас есть основания для подобного утверждения?…

— Еще какие! — беспардонно прервала Диана словесное излияние рыцаря, с ног до головы окатывая его уничтожающим взглядом.

Изношенная одежда, небритое бледное лицо, которое могло принадлежать лишь человеку, давно отсчитавшему как минимум сорок пять далеко не благосклонных к нему календарей; истоптанные запыленные сапоги, измятый, с налетом ржавчины, панцирь… И вообще, если бы не рослая костлявая фигура Лумеля, он выглядел бы совершенно жалким.

— Но я… много воевал, — попытался оправдаться бродячий рыцарь. — Причем происходило все это в далеких краях. А вернувшись во Францию, обнаружил, что мой родовой особняк разрушен во время войны, имение продано, родители умерли.

— Зато теперь у вас есть повод осчастливливать встречных дам этим своим «плачем по несчастной доле», — откровенно «посочувствовала» ему графиня. О, сочувствовать и утешать она умела.

Шевалье де Лумель — как он представился графине, прежде чем разделить с ней трапезу, побледнел и даже инстинктивно потянулся к шпаге. Однако, встретившись с мрачными взглядами двух стоявших за спиной графини азиатов — Кара-Батыра и Кагира, остановился.

— Уж не знаю, были у вас когда-либо в действительности дом и поместье, пусть даже небольшое, — окончательно уничтожала его графиня. Она заметила, как шевалье потянулся к оружию, поняла его состояние и теперь расчетливо добивала своим ядовитым недоверием, пытаясь или окончательно сломить бродячего рыцаря, или же пробудить в нем мужество. Она охотно допускала любой из этих исходов. — Но если вы направляетесь в сторону замка Аржиньи, то можете присоединиться к моему королевскому кортежу.

— Всего лишь состоящему из двоих воинов? — не упустил своего случая де Лумель.

— С этой минуты — из пятерых, включая вас и двух ваших спутников.

Де Лумель путешествовал в небольшой полуразвалившейся карете, очевидно, подобранной где-нибудь на окраине города. Двух своих «воинов», один из которых служил кучером, другой оруженосцем — по твердому убеждению графини, — он нанял в тот же день и на той же свалке. Это были откровенные бродяги, имевшие весьма смутное представление не только о кодексе рыцарской чести, но и об элементарной порядочности, удерживающей христианина от примитивного мелкого воровства.

Карету де Лумеля они оставили в заезжем дворе. Воинов-бродяг графиня кое-как приодела у местного лавочника, и теперь это войско, больше напоминающее жалкие остатки цыганского табора, чем эскорт состоятельной графини, медленно приближалось к замку Аржиньи.

Диана пересела на подведенного ей Кара-Батыром коня и уже с седла осмотрела старинный, расположенный посреди небольшой каменистой равнины замок, немного напоминающий своими внешними очертаниями ее Шварценгрюнден. Правда, Аржиньи показался ей менее воинственным и даже чуть-чуть декоративным. Невысокие стены, маленькие башенки, зелень равнины вокруг. Очевидно, для «создания воинственности» ему явно не хватало мрачного скалистого плато, подобного тому, на котором возвышались башни Шварценгрюндена.

Кортеж графини еще только спускался в долину, посреди которой общался с небесами и вечностью замок, а с привратной башни Аржиньи уже прозвучали зычные голоса труб. Еще через несколько минут подъемный мост опустился и ворота открылись. Из них выехал один-единственный всадник. Вороной конь, черный плащ, копна черных волос…

«Это еще что за ворон? — насмешливо прищурилась графиня, остановив коня и таким образом заставляя рыцаря как можно дольше приближаться к ней. — Ну, что ж, горделив. Еще не стар, лет, эдак, под тридцать пять. И присматривается так, словно выехал на смотрины невесты».

— Что скажете, рыцарь де Лумель? — вполголоса спросила Диана приблизившегося к ней шевалье.

— Я не знаком с этим рыцарем.

— Это уже ясно.

— Возможно, он и является владельцем замка, но…

— Когда я спросила: «что скажете?», мой недальновидный, то имела в виду отнюдь не ваше знакомство с этим господином, досточтимый шевалье.

— Честь имею приветствовать вас в своих владениях, — молвил тем временем черный рыцарь, останавливая своего вороного напротив графини. — Я, маркиз де Норвель, приглашаю вас в замок.

— Вас словно бы предупредили о моем прибытии, маркиз, — призывно улыбнулась графиня одной из тех своих ослепительно-подбадривающих улыбок, которая способна сбить с толку кого угодно.

— Если вы — графиня де Ляфер, — счел необходимым уточнить маркиз, — то можете считать, что предупредили.

Графиня даже приоткрыла рот от удивления, но, так ничего и не сказав, растерянно облизала ярко очерченные губы кончиком языка.

— Вот уж не знала, что весть о моем передвижении по департаменту Рона разносится со столь непостижимой быстротой, словно речь идет о поездке папы римского.

— Перед папой римским ворота местных замков открывались бы куда медленнее, а некоторые так и остались бы запертыми, — спокойно заверил ее де Норвель.

Грубоватое загорелое лицо его трудно было назвать красивым, однако оно хранило в себе печать чего-то бывалого и мужественного, что непременно привлекает женщин, особенно если они успели свыкнуться с мыслью, что красота мужчин заключена вовсе не в их… внешней красоте.

— Уж не знаю, что вам успели сообщить о моем путешествии к южным берегам Франции, но признаюсь, маркиз, у меня не было намерений останавливаться в вашем замке. Еще только утро, а значит, в течение дня мы успели бы проделать немалый путь. Так что, право…

— Мне прекрасно известна цель вашего путешествия, графиня де Ляфер, — довольно сухо заверил ее маркиз. — Куда бы ни направлялся путник в наших краях, дороги его так или иначе приведут к моему замку. Прошу, — указал он шпагой на ворота замка.

«Что ж, будем считать, что это к лучшему, — взглянула графиня на черный зев ворот. — Если маркизу известна моя цель, то очень скоро выяснятся и его собственные цели».

— Я права, Кара-Батыр? — спросила она так, словно все, о чем только что подумала, было произнесено вслух.

— Иногда гостеприимство страшнее откровенной вражды, — ответил тот по-татарски, зная, что графиня сумеет понять его.

— Зато я не помню случая, чтобы вражда показалась мне страшнее гостеприимства, — медленно подбирала татарские слова Диана де Ляфер.

И оба воинственно рассмеялись.

— Где он? — спросила графиня д’Оранж, томно усаживаясь на краю ванны.

— В вашем тайном будуаре, — почти шепотом ответила служанка.

— Зачем ты его впустила туда? Ты ведь знаешь, что проходить сюда он должен через летнюю опочивальню.

— Он сам прошел туда. Пока я докладывала вам, — объяснила Эльжбетта, испуганно тараща глаза и зачем-то надувая щеки. Возможно, ей казалось, что так она точнее сможет передать весь тот наигранный ужас, который охватил ее при появлении тайного советника в тайном будуаре мадемуазель.

— И что же он там делает? — спросила графиня таким тоном, что не услышать ее Коронный Карлик просто не мог.

— Осматривает ваше тайное ложе.

— То есть он знает о его существовании, — упавшим голосом признала Клавдия. Впрочем, она не очень-то и скрывала от Коронного Карлика, что развлекается не только с ним. Да он и сам понимал это. И наверняка догадывался, что постоянными партнерами ее стали «подаренные» королевой гвардейцы из охраны короля. И все же графиня, как могла, оберегала от него тайны своих развлечений.

— Ваше странное, пардон, необычное ложе он нашел очень удобным, — запоздало «утешила» ее служанка. — И даже более приспособленным к… ну, вы понимаете, о чем я говорю, чем обычное.

— От кого же он прослышал о моем таинственном ложе? — побледнела Клавдия, подозрительно глядя на служанку.

У той не хватило мужества отнекиваться, она лишь приподнялась на цыпочках и, до предела вытянув лебяжью шейку, испуганно повертела головой: «Не от меня!»

— Слышать — одно, — в то же мгновение появился на пороге Коронный Карлик. Как всегда, в черном дорожном плаще из толстого английского сукна, в черной шляпе, которую так и не удосужился снять. Эту свою шляпу с высокой тульей он вообще старался снимать как можно реже — что ни говори, она добавляла к его карликовому росточку несколько лишних сантиметров. — А видеть собственными глазами — совершенно другое.

— Бог свидетель: мне не хотелось, чтобы вы знали о существовании этого ложа. Но… нарушивший запрет — да не убоится увиденного.

— Из Библии? — недоверчиво поинтересовался тайный советник.

— Иногда меня и саму осеняет. Начинаю говорить библейскими текстами. Я могу надеяться, что и после нынешнего визита наши отношения не изменятся?

— Они лишь приобретут несколько иной статус или привкус, если можно так выразиться.

Клавдия бездумно промолчала. У нее еще будет время поразмыслить над тем, что именно имеет в виду Коронный Карлик.

— Сегодня вы войдете в ванну одна. Нет, никакого отношения к «привкусу» это не имеет.

Коронный Карлик провел рукой по плечу, груди Клавдии. Ему нравилась эта женщина. Иное дело, что не нравилось всякий раз наблюдать на ее плечах и груди кроваво-синюшные отпечатки крепких, напористых мужских пальцев и вдыхать запах терпкого мужского пота. Но это уже другая история.

Клавдия погрузилась в ванну, а мужчина придвинул банный стульчик, уселся рядом и, поглаживая рукой ее плечо, старался не замечать все еще источаемый им запах любовного пота.

— Хмельницкий… — он что, уже успел побывать у королевы? — как бы между прочим поинтересовался Коронный Карлик. Он знал, что накануне его визита д’Оранж обычно встречается с доверенной особой Потоцкого и с королевой. За сведения, которые графиня источала вместе с ненавистным духом шведов-лейбгвардейцев, он мог быть спокойным.

— Нет, пока еще только рвется, но… к королю. Марию Гонзагу это беспокоит. Очень скоро в Украине ей понадобится надежный, влиятельный вассал. Гетман Барабаш — верный служака короля. Однако влияния и авторитета на Сечи у него нет, а значит, продержится он там у власти не дольше года.

Графиня д’Оранж роняла все это не спеша, с чувством человека, способного вершить судьбы не только отдельных людей, но и целых государств. После той, первой встречи с Коронным Карликом, она бросилась в покои королевы и честно рассказала ей обо всем, что случилось. Узнав от самой Гонзаги, что собой представляет этот варшавский гном, следующего свидания с ним графиня ждала с ужасом животного, которого тащат к жертвеннику. Она успела достаточно начитаться книг и наслушаться придворных легенд, чтобы не понимать, как скоро подданные, оказывавшиеся в роли посредников между столь могущественными людьми, исчезали, унося с собой клеймо лишних свидетелей.

Однако время страха прошло. Настало время осознания своей тайной власти. Нет-нет, при этом она по-прежнему помнила мудрое высказывание древних: «Когда перестаешь бояться, наступает то, чего ты боялся».

— Значит, королева намерена позвать его к себе?

— Вы же знаете, как трудно бывает ей решиться на что-либо судьбоносное или хотя бы просто… важное. К тому же она остерегается короля. В последнее время он словно ошалел.

— Когда королю терять уже нечего, а впереди только смерть, поневоле задумаешься над тем, с какой славой покинешь сей бренный мир.

Теперь Коронный Карлик не только передавал с помощью д’Оранж нужные королеве и Потоцкому сведения, нередко смахивающие на слегка завуалированные инструкции, но и все чаще пользовался данными, которые поставляла ему сама графиня. Клавдии это нравилось. Пока она нужна этому варшавскому гному, она в безопасности.

— А что наш коронный гетман граф Потоцкий? Как он воспринимает всю ту реальность, в которой оказался?

— Сказал, что совершенно не удивится, если до приемной короля Хмельницкий так и не дойдет. — Произнеся это, д’Оранж многозначительно взглянула на тайного советника.

Вместо ответа он задумчиво набрал в ладонь воды и медленно сливал ее на плечо графини, наблюдая за синеватой струйкой.

— Мог бы и не дойти. Но ведь нам он еще понадобится. И не только в ранге союзника. Мне хорошо известно, что к сегодняшнему дню Запорожская Сечь почти опустела. Сейчас там кормят вшей не более сотни спившихся бездомных рубак. Но если с Хмельницким и дальше вести себя так, как повел себя судья, ему ничего не останется, как упасть в ноги этим рубакам. А потом он соберет еще сотни две-три ненавистников нашей веры да кое-каких обиженных судьбой полковников, сотников и местных атаманов на сторону свою перетянет…

— И что после этого последует? — невинно поинтересовалась Клавдия, зная, что Коронный Карлик прекрасно понимает: план дальнейших действий интересует не ее, а королеву.

— Вот тогда мы и бросим против него реестровиков нового гетмана, господина Барабаша. Булаву — ее ведь, в любом случае, отрабатывать надо. Отрабатывать надобно гетманскую булавушку — вот в чем дело! Ну а мы поможем ему несколькими полками коронного войска. Тех реестровиков, которые после этой казачьей рубки в живых останутся, перебьем, причем о гетмане тоже не забудем. Так что перед новым королем, от имени которого собирается править Мария Гонзага, Украина предстанет смиренной польской провинцией, где для Польши всегда будет хватать и хлеба, и солдат.

— Но может случиться и так, — добавила Клавдия, — что, отчаявшись получить поддержку короля, полковник Хмельницкий опять вынужден будет броситься в ноги королеве, а то и Потоцкому…

— Вы очаровательная женщина, д’Оранж. Жаль, что у меня нет времени, — с тоской в голосе проговорил Коронный Карлик, поглаживая влажной ладонью по ее мокрой шее. — Иногда мне хочется купать вас, как младенца. Но… королевская служба есть королевская служба.

Графиня поняла, что такой исход — Хмельницкий у ног королевы и Потоцкого — для тайного советника был бы нежелательным. Хотя он вполне допускает его.

Уже попрощавшись с Клавдией, Коронный Карлик вдруг задержался у порога.

— Скажите, графиня, королева понимает, что, оставшись без мужа, ей придется выбирать между двумя братьями Владислава IV — Каролем и Яном-Казимиром?

— Ох, как же ей не хотелось бы представать перед подобным выбором!

— Понятно, что не хотелось бы…

— К тому же неизвестно, как на это соперничество двух братьев посмотрят церковники.

— Это-то как раз известно, — вежливо улыбнулся Коронный Карлик. — Могу предсказать с прозорливостью пророка Иеремии. Но стоит ли мне, многогрешному, отягощать душу еще и всевозможными предсказаниями? Почему вы столь неожиданно умолкли, графиня?

— Вы ведь ждете, что я назову имя одного из претендентов?

— Жду. Чего же мне еще ждать? И вообще, ради чего я, по-вашему, притащился к вашей обители? Только не пытайтесь убедить меня, что королева не называла его.

Графиня явно замялась, однако тайный советник почувствовал, что имя она все же слышала. Или, по крайней мере, догадывается, который из двух братьев Владислава для Марии Гонзаги был бы предпочтительнее.

— Но ведь существуют и другие претенденты на трон. Разве не так?

— Напомните королеве, что в Польше она королевствует лишь до тех пор, пока королем является ее муж. Тем более что сын ее, наследник трона, погиб. К тому же, королей в Речи Посполитой, в отличие от Франции, избирают. Так что с наследниками у нас считаются так же мало, как и со вдовствующими королевами.

— Этого-то Ее Величество и боится, — робко вставила графиня. Когда Коронный Карлик входил в раж, суждения его становились настолько резкими и категоричными, что возражать ему уже было бесполезно.

— Так вот, графиня д’Оранж, напомните своей соплеменнице, что здесь — не Франция. Многие поляки и сейчас недовольны, что у трона уселась француженка, словно у нас своих, польских львиц, не хватает.

— Я это уже почувствовала.

— Но главное — шепните ей на розовое ушко, что тот из королевичей, который все же получит корону, вовсе не обязательно должен избрать себе в жены вдову брата. Скорее, наоборот, традиции нашей церкви решительно против того, чтобы брат покойного вел под венец, как у нас говорят, братовую. А уж наш благословенный примас Гнезна [14], этот старый религиозный моралитик, постарается представить новый брак королевы в том свете, в каком он выгоден тем, кто стоит за ним. А кто за ним стоит, вы знаете. Вы поняли меня, подруга королевы?

— Поняла.

— Так кого она предпочитает? — уже спокойнее, почти ласково, поинтересовался Коронный Карлик.

— Грешно говорить такое при живом-то муже. Даже думать грешно…

— Хватит! — резко прервал ее варшавский гном. — Я уже однажды просил вас, графиня, в моем присутствии о грехах и божьих чудодействах, равно, как и святотатствах, не говорить.

— Я всего лишь повторяю слова королевы.

— В таком случае, повторяйте то, что достойно повторения.

— Как мне удалось выяснить, среди избранников королевы братьев Владислава нет.

Коронный Карлик набрал в ладошку воды и пронаблюдал, как она медленно стекает между пальцев.

— Странно. И рискованно. Тем более что мне хорошо известно: Яну-Казимиру королева Мария Гонзага нравится. Как женщина… нравится, — настойчиво уточнил Коронный Карлик. В то время как брат его, Кароль, наоборот, откровенно недолюбливает супругу своего старшего брата.

— Это правда? — сразу же насторожилась графиня. — Уверяю вас, Мария даже не догадывается об этом. Да и от кого она могла узнать? С Я? ном-Казимиром они почти не виделись. К тому же он несколько лет провоевал на стороне Испании, против Франции.

— Превратившись со временем из воина — в узника кардинала Ришелье. Чем оказал немалую услугу ордену иезуитов, который сначала заполучил князя в качестве монаха, а потом и в качестве кардинала.

— Должна признать, что у вас довольно точные сведения.

Со слов королевы, графиня уже знала, что князь Ян-Казимир почти всю свою молодость сражался под знаменами Испании, но, в конце концов, попал в плен и по приказу кардинала Ришелье содержался в Венсеннском замке. Как следует из рассказов Марии Гонзаги, его брату, польскому королю Владиславу IV, да и ей самой, стоило больших усилий добиться освобождения принца. Но вот что странно: сразу же после освобождения князь Ян-Казимир был пострижен в монахи и в течение года познавал святости иезуитского ордена в Италии, под бдительным присмотром одного из кардиналов. Через четыре года, убедившись, что князь оказался способным учеником и достойным иезуитом, его, неожиданно для польского двора, возвели в сан кардинала.

— Однако же напомню, что и его брат, князь Кароль, тоже стал кардиналом иезуитов, — напомнила графиня.

— Что свидетельствует о мудрой предусмотрительности отцов ордена, стремящихся держать в своих руках обоих претендентов на польский трон.

— Кто же из них, уже на ваш взгляд, предпочтительнее для королевы?

— Наконец-то, графиня, вы поинтересовались тем, что больше всего интересует сейчас нашу королеву.

Появилась служанка и, не произнеся ни слова, долила в ванну ведро теплой воды.

— Так кто же? — напомнила о своем интересе д’Оранж.

— Тот, кто предпочтительнее для ордена, — Ян-Казимир. Хотя и Кароль тоже не намерен просто так вот, взять и отступиться от трона. В этой ситуации для Марии небезразлично, что Ян-Казимир будет добиваться ее руки, в то время как Кароль спокойно может обойтись без ее присутствия у трона. Вы все поняли, графиня д’Оранж?

— Теперь да.

— «Теперь», — снисходительно хмыкнул Коронный Карлик. — Слава богу, что хоть теперь. В беседе с Ее Величеством ничего не напутаете?

Клавдия взглянула на него с явной обидой.

— Как можно?! Судьба трона решается.

Он конечно же был несправедлив по отношению к графине. Уж кто-кто, а тайный советник прекрасно знал, что д’Оранж обладает почти феноменальной способностью дословно воспроизводить разговор, по меньшей мере, недельной давности. Причем это уже было проверено. Коронный Карлик обнаружил ее способности случайно, после того как узнал, каким образом графиня воспроизвела королеве беседу с одним из людей, близких к канцлеру Оссолинскому. Не зря же канцлер тогда рассвирепел и потребовал убрать не только служаку-болтуна, но и графиню.

Со служакой все оказалось просто — имел несчастье случайно утонуть в Висле. Причем уже раз через день после того, как канцлер объявил о повышении его в должности. А вот Клавдию решили проверить с помощью Коронного Карлика, умеющего ценить любой талант. Особенно если он способен сослужить добрую службу его тайной миссии.

— Однако же судьба трона никогда не решается сама по себе. Ее всегда решают люди. В данном случае многое зависит от королевы, — твердо заявил тайный советник, оставляя «божественную купель» графини д’Оранж. — Это она должна решить и решиться. А главное, сделать это как можно скорее, иначе может оказаться настолько поздно, что в ее слугах уже никто нуждаться не будет.

— Она всегда прислушивается к вашим словам, — заверила его Клавдия.

— Тем не менее вам, графиня, хотелось бы, чтобы на ее месте оказалась другая королева — женщина, способная еще больше прислушиваться к моим словам?

— С чего вы взяли?!

— Нет? Вам бы этого не хотелось? Тогда почему вы удивляетесь, что королева прислушивается к моим словам, а не к нашептываниям примаса Гнезны или к ворчанию некоторых сенаторов?

В том, что графиню д’Оранж Всевышний наделил талантом посредника, Коронный Карлик убедился сразу же после знакомства с ней. Однако ему еще понадобилось несколько серьезных проверок, чтобы уверовать, что она к тому же приучена говорить только тогда, когда от нее требуют не молчать; и молчать тогда, когда ничего иного от нее не требуется.

«Нужно будет как-то навестить пансион этой самой маркизы Дельпомас, — сказал он себе после завершения визита к графине. — И, возможно, подумать о создании такого же пансиона в Варшаве, чьи авантюристки не уступят не только авантюристкам Парижа, но и Рима. Под патронатом все той же графини д’Оранж».

Погрузившись в работу, Пьер Шевалье не сразу заметил оживление, потревожившее полуденную дремотность Скифской могилы.

— Ведите сюда этого христопродавца! — донесся до него торжествующий голос полковника Голембского. — Пусть летописец казачества полюбуется им и «воспоет» его подвиги! — расхохотался полковник. А хохотал он обычно так, что все находившиеся неподалеку кони в страхе начинали ржать.

— Что здесь происходит? — вышел из шатра секретарь посольства.

— Кажется, вы истосковались по общению с истинными казаками? — похлопывал полковник лезвием пехотного палаша по голенищу. Его худое, почти изможденное лицо казалось еще костлявее, а желваки буквально врезались в тонкий пергамент уже основательно морщинившейся кожи. — Примите от меня этого пленника как дар самой Истории.

— Так это действительно казак или всего лишь обычный восставший крестьянин? — взглянул Шевалье на подведенного к нему приземистого, кряжистого воина с широкоскулым лицом, подернутым щедрым, степным, под потускневшую червленую медь, загаром.

— Судя по тому, что на бритой голове у него косичка, «осэлэдэць», как говорят украинцы, — уперся полковник острием палаша в живот пленника, — это все же казак. Эй, ты, — еще решительнее врезался он сталью в тело повстанца. — Ну-ка, назови себя. И отвечай на любые вопросы этого французского офицера на польской службе.

— Имя мое ты уже знаешь, полковник: казак я.

— Из каких именно казаков — запорожских, реестровых, надворных? Тебя спрашивают!

— Из запорожских. Только ты не очень храбрись, лях. Оставь свою храбрость на то время, когда наш атаман станет допрашивать тебя, — осклабился в презрительной ухмылке казак…

Полковник отвел палаш, замахнулся, но легшая на плечо рука Пьера де Шевалье заставила его сдержаться.

— Обычно они начинают говорить только после того, как с них начинают сдирать шкуру. Да и то лишь после третьего ремня, — несколько растерянно заметил стоявший за спиной пленника польский хорунжий. — Этот все же разговорчивый попался.

— Как вы его схватили? Разве был бой? — поинтересовался француз. — Для меня это важно.

— Из казачьей разведки он, — объяснил хорунжий. — А мы в засаде были, вон там, в поросшем терновником яру. Одного убили, один вернулся к своим, а под этим завалили коня, а самого его слегка ранили в ногу.

— Поспешите, если действительно желаете поговорить с ним. Когда его начнут допрашивать мои драгуны, говорить вам уже будет не о чем, — предупредил полковник.

— Я — подданный французского короля, — обратился Шевалье к пленнику. — Я не принимаю участия в боях, а только описываю то, что здесь происходит. Вы согласны уделить мне несколько минут, чтобы я смог задать два-три вопроса?

Казак молчал, исподлобья, оценивающе осматривая Шевалье. Одет он был так же, как и остальные польские офицеры, и пленник, очевидно, не верил ему.

— При этом вы не обязаны отвечать на мои вопросы. Во всяком случае, никто не будет заставлять вас делать это под пытками. Для меня важно знать правду. Тем более что я совершенно не буду интересоваться тем, что является тайной вашего отряда.

— Ну, тогда ладно, спрашивайте… — неохотно, оказывая огромную услугу иностранцу, согласился пленник. — Только раскаиваться перед вами не собираюсь.

— Я сам еще ни разу в жизни по-настоящему не раскаивался, — вежливо признался Шевалье, улыбнувшись, как давнишнему приятелю. Хотя тотчас же стыдливо согнал эту улыбку. Вспомнил, что перед ним человек, который буквально через несколько минут будет подвержен нечеловеческим пыткам, а затем казнен. Возможно, у него же на глазах.

«Несколько минут нашего спокойного человеческого общения — все то лучшее, что осталось у этого человека в его жизни, — объяснил себе Шевалье. — Поэтому тебе не в чем упрекать себя. Разве что попросить полковника пощадить его… Но ты обещал не вмешиваться в их дела. Таково условие твоего похода в степь».

Руки у пленника связаны не были, и, чтобы уменьшить риск, хорунжий приказал одному из драгун стать у входа и следить за каждым его движением.

Беседа затягивалась. Оказалось, что пленник, так и не соизволивший назвать свое имя, уже шесть лет провел на Сечи и хорошо изучил обычаи и традиции казачьих кошей. Кроме того, он был обучен грамоте и показался Шевалье довольно сметливым. Да и ответы его представлялись достаточно точными, хотя и преподносились с очень странным для обреченного чувством юмора.

— И в I III се же мне непонятно, почему вы так враждебно настроены против Польши. Ведь ее короли никогда особенно не возражали против того, чтобы казаки добывали себе славу в Крыму и на Черном море. Ваше воинское товарищество было освящено еще Сигизмундом I Старым. Сам великий Стефан Баторий пожаловал вам в качестве казачьей столицы город на Днепре, этот, как его… — пощелкал Шевалье пальцами, пытаясь вспомнить название.

— Трахтемиров… — с ироничной улыбкой на губах подсказал казак. — Вот уж осчастливил…

— …А если Сигизмунд III и Владислав IV и предпринимали какие-то вынужденные, решительные действия против казаков, — не поддался на его провокацию француз, — так ведь действия эти, как мы уже выяснили, вынужденные. Что совершенно меняет отношение к ним.

Грустно улыбнувшись, пленник мельком оглянулся на явно заскучавшего часового, стоявшего у входа в шатер.

«Если он попытается бежать, я не стану препятствовать ему», — сказал себе при этом Шевалье, точно уловив настроение казака.

— Польские короли действительно время от времени жалуют казаков и вообще украинцев, то землями, которые всегда принадлежали украинцам то вдруг каким-нибудь городишком, который непонятно по какому праву поляки считают своим. Но ведь подобных милостей мы уже добивались и от турок, и от литовцев, татар… А знаете, в чем секрет этих королевских милостей? — пленник выдержал паузу, достаточную для того, чтобы собеседник успел подумать над разгадкой этого секрета и даже ответить, если только пожелает. — В том, что путь к королевским сердцам мы всегда прокладывали себе казачьими саблями, которыми все мы, во славу земли своей, крещенные.

— Крещенные казачьими саблями, говорите? Наверное, это очень точно подмечено.

— Если бы вдруг англичане захватили Францию, а потом милостиво позволили французам владеть не всей своей землей, а каким-либо захудалым городишком в далекой провинции, вы, господин писарь, конечно же плакали бы от умиления и бросились бы воспевать добродетель английского короля. Разве не так? И вас, естественно, возмущало бы, что какая-то девица из Орлеана поднимает народ, собирает войска и идет громить англичан…

— Вы настолько хорошо знаете историю Франции, что слышали даже об Орлеанской Деве Жанне д’Арк?! — приподнялся Шевалье, упираясь руками о столик. — Но о ней и в широко просвещенной Варшаве знают пока еще далеко не все. Где вы получали образование?

— У сельского дьяка, всего лишь у дьяка, — с улыбкой успокоил историографа пленник. — О вашей Орлеанской Деве я слышал от вашего же земляка, французского офицера Боплана. Я был реестровым казаком и почти два месяца охранял его вместе с польскими гусарами. Не пойму, правда, почему, но инженер любил беседовать со мной так же подолгу, как и вы. Кто знает, может, тоже собирается описывать, как мы, казаки, по польским представлениям, «бунтовщики и злодеи», грешим против Бога, отстаивая все то, чем Богом был наделен наш народ.

— Так, значит, вы встречались с фортификатором де Бопланом… — Вряд ли пленник сумел расслышать в его голосе те нотки разочарования и легкой зависти к коллеге по перу, которые и сам Шевалье не очень-то пытался слышать. — Что ж, и в самом деле интересный собеседник. Могу понять господина де Боплана, могу понять… Не смею вас больше задерживать.

И как же галантно это было сказано человеку, для которого прощание с благовоспитанным французом было равнозначно прощанию с жизнью!

Шевалье вновь поднялся, на этот раз давая понять, что их беседа завершилась. Казак вновь едва заметно оглянулся. Трудно сказать, что в эту минуту отвлекло внимание часового, не расслышавшего последних слов француза. Скорее всего, он засмотрелся на то, что происходило справа от шатра. И этого было достаточно, чтобы пленник ринулся на него, мгновенно повалил на землю, ногой выбил из руки саблю и, подхватив ее, бросился к стоявшему рядом коню.

Выскочивший вслед за ним Шевалье так и не схватился за пистолет, хотя, несомненно, мог сразить казака. Вместо этого он невозмутимо проследил, как пленник вскочил в седло и понесся по склону вниз. Однако кто-то из заметивших его побег драгун выстрелил в коня.

Оказавшись на земле, казак подхватился и отбил удар напавшего на него поляка. Но долго продержаться, а тем более спастись, он уже не мог. Убив одного из поляков, он сам вскоре оказался пронзенным копьями. А еще через мгновение его голова оказалась насаженной на пику и вознесенной над польским лагерем.

«Азиаты — они и есть азиаты, — сокрушенно покачал головой Пьер де Шевалье. — Но, как бы ко мне, как историку и летописцу, со временем ни относились, воспроизводить на бумаге подобные жестокости я не стану. Пусть вся эта жестокость останется тайной Скифской Могилы. Вот только спроси себя: будет ли без всех этих кровавых жестокостей твое описание правдивым?»

Гяур и Сирко грелись у костра, разложенного позади шатра командира корпуса. Они ждали сотника Гяура и его смертника, но их все не было и не было. Мерно потрескивали сухие сучья костра, пламя врывалось в синеватую темень фламандской ночи, раскаляло ее и струйками чадного дыма устремлялось в поднебесную высь.

— Может, вообще нет смысла затевать всю эту операцию? — нерешительно молвил Гяур. — И стоит ли рисковать жизнью добровольца? Вряд ли испанцы поверят ему и бросятся на штурм форта. Прежде они проведут усиленную разведку.

— И увидят, что казачьего корпуса нет. А по форту, как всегда, бродят полусонные солдаты. Пойди, установи их численность. Зато ясно видно, что орудий осталось мало. Значит, часть их и в самом деле увезли под стены Дюнкерка.

Сирко мог и не говорить всего этого. План ловушки для испанской эскадры и десанта прибрежных корсаров они разрабатывали вместе, в присутствии полковника д’Ордена, нескольких сотников и коменданта форта. И все же Сирко почти повторил его, вплоть до подробностей. Очевидно, не столько для того, чтобы убедить Гяура, сколько для собственного успокоения.

Кроме всего прочего Гяур понимал, что в военной хитрости, которую они затевали, было что-то вопиюще нерыцарское. Однако высказываться в подобном духе так и не решился.

Наконец появились Гуран и Варакса. Завидев их, полковники поднялись со своих мест, отдавая дань вежливости человеку, жертвующему собой.

Гяур оказался ближе к нему, чем Сирко. Заметив, как пристально всматривается князь в его лицо, доброволец, шедший вторым, остановился напротив него.

— Что, князь, высматриваешь рану от стрелы, которую извлекли из моего тела твои норманны? Тогда, у пылающей церкви?

— Так, значит, я не ошибся? Это вы, отец Григорий?

— Мне запомнить тебя было легче, князь.

— Видите ли, я тогда не к лицу вашему присматривался, а к словам, — вспомнился Гяуру этот человек, распятый между израненным конем и колокольней.

— К словам? Странно, к каким именно?

— К правдивым, а потому почти святым.

— Разве таковые у меня случались?

— Разве нет? Вспомните: «Отче наш, великий и праведный! Воизмени гнев свой яростный на милость христианскую, спаси землю твою святокровную Украйну и народ ее грешномученический!..»

— Так ты, оказывается, всю молитву мою помнишь?! — удивился и даже ужаснулся отец Григорий. — А ведь язычник.

— Не потому помню, что молитва, а потому, что ваша она, считай, на смертном одре молвленная.

— Получается, что вы знакомы? — подошел к ним Сирко.

— Как ни странно, уже встречались.

— Угу, понятно… — Полковник потер пальцами подбородок, взглянул на каждого из них и повернулся спиной, давая понять, что не желает мешать разговору.

— Помните нашу полемику о мече и посохе Моисея? — Гяур заметил, что разговор бывший священник начал с обращения на «ты», однако это не шокировало его.

— Это когда у запруженной трупами реки твой полк спас от гибели наше местечко, развеяв при этом отряд татар? Помню.

— Почему теперь вы все-таки избрали меч?

Отец Григорий поднял попавшую ему под ноги ветку, повертел ею и хотел было швырнуть в костер, но в последнее мгновение передумал и, еще немного повертев, опустил к своим ногам. Возможно, теперь, решаясь на муки пленника, он, как никогда раньше, обостренно осознал, что оно такое — истинное милосердие. И не только по отношению к человеку.

— После нашего спора у реки я долго думал над всем тем, что ставит нас перед выбором: меч воина или посох мессии, мощь стали или слово проповедника? Задумывался над этим и здесь, во Фландрии. Но только сегодня понял, что мудрость заключается не в том, чтобы решить, что важнее: меч или посох? А в том, чтобы соединять в душе народа мужество воина с мудростью пророка. Силу защитника — с душевной чистотой проповедника.

— Хотите сказать, что к такому выводу вы пришли только сегодня? Уже решившись стать смертником?

— Приняв это решение, я заставил себя вдруг совершенно по-иному взглянуть на многое из того, что еще вчера казалось незыблемым.

— Это чувствуется… Но почему вы отважились идти к испанцам, обрекая себя на муки?

— Задавая этот вопрос, вы забыли, князь, — обратился отец Григорий теперь уже на «вы», — что перед вами истинно верующий человек, для которого страдание за паству, за христианские души, за народ — высшая цель подражания Христу.

— Извините, вы действительно правы, — задумчиво молвил Гяур. — По странной случайности, я совершенно забыл об этом христианском каноне. Возможно потому, что вопрос был адресован казаку Вараксе, но никак не отцу Григорию.

— В таком случае, признаюсь вам, что тот, настоящий Варакса, чье имя ношу теперь, был истинным казаком. Когда мы виделись с вами в последний раз, он командовал отрядом, защищавшим мой храм. И на руках у меня, мною же отпетым, умер. Меня же кличут Роданом. Казак Григорий Родан, — открыл свою последнюю тайну новообращенный воин и, сочтя, что дань уважения любопытству князя отдана, направился к командиру корпуса. — А теперь внемлю словам твоим, полковник Сирко. Пусть будут они такими же мудрыми, как и мое толкование их. Напутствуй, куда идти и что именно должны услышать от меня враги наши.

Третьи сутки подряд ливень затоплял подольские низины, превращая их в русла невиданных здесь ранее рек и в болота; травянистая оболочка холмов трескалась и расползалась, уступая место пепельно-коричневым дождеточащим шрамам.

Деморализованный этим ливнем и холодом, отряд полковника Голембского отходил от степного порубежья в глубь Подолии, чтобы со временем укрыться за стенами ближайшего замка или крепости. Но в том-то и дело, что повстанцы шли за ним по пятам, днем и ночью нападая на арьергарды и места постоев. К тому же отступать полякам приходилось как раз по тем селам, которые взбунтовались, и значительное число мужиков из которых вошло в повстанческий отряд Горданюка.

— Что, господин полковник, изменило нам военное счастье? — слишком жизнерадостно для данной ситуации поинтересовался Шевалье, когда кони их едва не столкнулись мордами у ворот усадьбы местного подстаросты Зульского.

— Если уж нас предал сам Христос, то почему должны жалеть казаки? — мужественно согласился полковник. Как это ни странно, только сейчас, когда полк оказался в очень трудном положении, Шевалье сумел по-настоящему оценить рассудительность, хладнокровие и мужество этого офицера.

— Так что будем делать?

— Остановимся лагерем на этой возвышенности, сразу за каменной оградой усадьбы. С одной стороны — высокие холмы, с другой — озеро… А подстароста — мой знакомый. Здесь и дождемся конца потопа, как на Ноевом ковчеге.

— Наверное, это и есть самое разумное, что можно предпринять в столь дикой войне, — поддержал его идею Пьер де Шевалье.

— Вы, конечно, можете винить меня в том, что не погнался за повстанцами в степь, не сумел разбить их и теперь вынужден отступать…

— Увы, не собираюсь быть судьей ни вам, ни повстанцам, — прервал его Шевалье.

Он понимал, что своим присутствием сковывает действия и поступки полковника. Поневоле начнешь нервничать, зная, что рядом с тобой летописец, да к тому же — иностранец. Который сам в боях участия не принимает, но пребывает в чине майора и конечно же мыслит себя если не Ганнибалом, то уж, во всяком случае, Сципионом Африканским [15]. Такой, ясное дело, уверовал, что во стократ лучше знает, как следует командовать полком, чем он, полковник Голембский. К тому же еще неизвестно, что именно он потом напишет о походе.

— Уже похвально. Если это, конечно, правда. — С первого дня прибытия Шевалье в полк Голембский не скрывал, что подозревает его в сочувствии казакам и прочим повстанцам.

— Пока что меня интересуют общие исследования: кто такие казаки, кто такие татары…

— А уж кто такие поляки — так это каждому ясно, — скептически улыбнулся полковник. Ливень, наконец, поутих, однако тучи над ближайшим лесом вновь сгущались, и ветер упорно нагонял их прямо на возвышенность, на которой полковник собирался обосновать свой укрепленный лагерь. — Ну да поставим свечи по усопшим.

Встречать их вышел сам Анджей Зульский. Он стоял под проливным дождем без шапки, в одном только кафтане — располневший, рано состарившийся и безмятежно счастливый.

— Матерь Божья, неужели это вы, полковник Голембский?! Но ведь это, в самом деле, вы! Ваш полк, ваши храбрые солдаты. А мы-то думали, что сюда прорвались повстанцы. У меня осталось всего двадцать надворных казаков охраны. Было сорок шесть, но остальные ушли к Горданюку. Что мне оставалось делать? Понятно, что весь дом мы забаррикадировали, вооружили всех слуг. Но сколько мы смогли бы продержаться?

— Теперь продержимся, — заверил его полковник. — Мне бы хотелось, чтобы эти голодранцы действительно прорвались сюда. Никогда еще я не был столь лютым на них, никогда не стремился истребить всех до единого. Не зря же я поклялся, что, рано или поздно, пораспинаю их, живых или мертвых, на столбах; причем так, чтобы от вашего поместья и до самого Каменца. Так и напишите, господин историограф: от усадьбы господина Зульского и до самого Каменца. И да поставим свечи по усопшим.

— Вначале мне нужно все это увидеть собственными глазами, — невозмутимо возразил де Шевалье. — Фантазиями занимаются писатели и драматурги, меня же интересуют свершившиеся деяния.

— Знаю, что именно вас интересует, знаю, — мстительно блеснул глазами полковник, когда они взошли на небольшую ротонду, полукругом опоясывающую двухэтажный особняк Зульского.

— Интересно. Поделитесь-ка своими предположениями.

— Хотите предстать перед Францией, да и всей Европой, мессией страждущего народа, сражающегося в полуазийских степях против ненавистных поработителей-поляков? Поэтому-то не победы отряда полковника Голембского вы жаждете, а победы этой разбойничьей орды.

— О, нет, это не разговор, — решительно покачал головой де Шевалье. — Поэтому сразу же «поставим свечи по усопшим», господин полковник, — ответил его же поговоркой.

Они сидели в углу, почти под лестницей, ведущей на второй этаж трактира, оба — одетые в порядком изношенные, а потому бесцветные морские куртки, сработанные из крепкой, да к тому же огрубевшей от соли и пота, ткани.

— Уходят, — натужно ронял слова Шкипер, лишь для видимости поднося ко рту кружку с пивом. Его собеседник, бывший моряк Гольен, много лет прослуживший на испанском флоте, знал, что в луженой гортани Шкипера разрасталась погибельная опухоль, и старался не обращать внимания на его уловки. — Они, эти, — кивнул рыбак в сторону десятника Григория Родана, — уже уходят отсюда.

— А что это за воины? Правда, что их навербовали где-то в татарских степях?

— Как и то, что завтра их уводят под стены Дюнкерка.

— Почему ты считаешь, что их уводят, если в лагере из повозок, устроенном рядом с фортом, никаких признаков того, чтобы они куда-то собирались? — Лицо Гольена было похоже на печеное, полуизжеванное яблоко. Когда он хитровато, по-лисьи ухмылялся, оно морщинилось так, что теряло всякие человекоподобные черты. Рот, нос, глаза — все терялось в глубоких складках морщин.

— Потому и не видно приготовлений, что они прирожденные воины, всю жизнь провоевавшие с турками и татарами. А те похитрее твоих испанцев.

— Почему моих? — обиженно отшатнулся Гольен. — На что ты намекаешь?

— Ну-ну, старина, — похлопал его по плечу Шкипер. — Вспомни, как тебя называют. Меня Шкипером, тебя Гольеном-Испанцем. Вот именно, Ис-пан-цем, соображаешь, что из этого вытекает?

— Разве что это дурацкое прозвище, — проворчал Гольен-Испанец, вспомнив, что только два дня назад комендант форта приказал повесить почти в самом центре поселка испанского лазутчика. — О котором давно предпочитаю не вспоминать. Испанцы… На кой дьявол мне эти идальго? И вообще, мне — что те, что другие. Говоришь, эти уже уходят? — ковырялся огрубевшим пальцем в куске распотрошенной рыбины. — Но гарнизон-то остается. Шастают по дворам, как и шастали.

— Остается, да не весь, — как бы между прочим проворчал Шкипер. — От солдат-бомбардиров слышал, что шесть орудий из десяти тоже перебросят под Дюнкерк. Вместе с бомбардирами. И часть пехотинцев — туда же. Только делать все это будут ночью, чтобы испанцы твои не догадались, — кисло ухмыльнулся он, поглядывая на Гольена из-за кружки с пивом. — Пусть идальго думают, что гарнизон остался прежним, и не суются.

— Только не такие уж они дураки, чтобы поверить, — пытался ухмыльнуться Гольен.

— Так пусть этого спросят, — кивнул Шкипер в сторону окончательно опьяневшего Родана. Казак сидел, уже полувывалившись из кресла и сонно свесив голову на грудь.

— Кто, испанцы? — уставился на казака Гольен.

— Да хоть суд инквизиции. У этого иностранного офицера, — повысил его в чине Шкипер, — действительно есть о чем спросить.

Глаза Гольена перескакивали с казака на Шкипера, со Шкипера на казака. Он лихорадочно соображал. И не только над тем, как бы выгоднее продать казака испанцам. Но и почему этого вояку столь откровенно выдает Шкипер.

— Ты отчего это так, вдруг? — подозрительно скосился он на собеседника, стараясь не выпускать из поля зрения и Родана — словно охотник, приметивший добычу.

— На войне — или гибнут, или зарабатывают. Я предпочитаю зарабатывать. Как, впрочем, и ты. И не строй из себя обиженного моей прямотой.

— Зачем же строить? Меня это не оскорбляет.

— В таком случае мы прекрасно поняли друг друга.

Прошло еще несколько томительных минут сомнений и раздумий.

— Мне нужно отлучиться, — решился, наконец, Гольен-Испанец. — А ты минут через пятнадцать подними этого вояку и веди в сторону казачьего лагеря. У мельницы, навстречу тебе, выйдут четверо испанцев. Пусть тебя это не пугает.

— Но ведь они же, сволочи, перепутают меня с казаком и не того захватят, а то еще и убьют.

— Там будет и пятый. Им могу оказаться я. Так что за душу свою можешь не опасаться. Деньги делим, как договорились.

— А разве мы уже договорились?

— Если я сказал, что договорились, значит, поровну.

Гольен-Испанец ушел. Выждав еще минуту-другую, Шкипер подошел к Родану.

— Ну, что, смертник лихой, нам пора? — по-польски спросил он казака.

— Пора, — кивнул тот, все еще прикидываясь совершенно охмелевшим.

— Помните, понимаете, на что идете? — с трудом подбирал польские слова Шкипер. Когда-то в его команде боцманом оказался поляк, который в любом порту старался подобрать своих, оказавшихся безработными земляков. От них он и познал язык этих славян. — Представляете себе, какие муки принимать придется?

— Так разве ж я первый? — Рослый, широкоплечий Родан резко поднялся и восстал перед худощавым, иссушенным болезнью Шкипером человеком-глыбой. — …Не первый на смерть иду, и, да не поскупится Господь на казачью славу, не последний.

— На муки Господь всегда щедрее, чем на славу, да простится ему, как и мне, людьми и морем отвергнутому. Поверьте, я поражаюсь вашему мужеству. А у-?ж я-то научен ценить его.

— Тогда не будем больше об этом, — твердо молвил Родан, опираясь на плечо Шкипера и выходя вместе с ним на улицу.

Сразу за порогом, вмиг протрезвев, десятник остановился и, запрокинув голову, посмотрел на небо. Высокое, вспаханное лунными лемехами и щедро усеянное россыпью Млечного Пути, оно предстало перед ним таким же осязаемо близким и молитвенно родным, каким не раз представало там, на родине, в украинской степи.

— Ну что, топаем к мельнице, «пьянь трактирная»? — неуверенно спросил его Шкипер.

— Это не звезды, это в небесах отражаются купола святых храмов, — негромко, молитвенно вознеся руки к небесам, произнес Родан, словно бы не расслышав его вопроса. — Хотя бы в одном из них, но помолятся во спасение души бывшего святого отца Григория.

Родан молвил это по-украински, однако Шкипер все же понял его.

— Святого отца? Так вы что, были священником?!

— Почему был? Остаюсь им, — перешел отец Григорий на польский.

— Как же вы оказались тогда среди бродяг-казаков? Да еще и с оружием в руках?

— Слишком много врагов вокруг. В Украину хотел вернуться не рабом божьим, но воином его. Чтобы никакая орда не смела больше сжигать храмы моего народа.

— Но зачем же священнику сражаться? Его оружие — молитвы.

— О-о, я тоже так считал. Но, оказывается, для защиты земли праотцов наших одних только молитв мало.

— И все же я не пойму, зачем священнику становиться воином.

— А затем, что каждый священник хоть раз в жизни должен осознать себя святым.

— Искупление муками во имя Отчизны? — спросил Шкипер скорее самого себя, нежели Родана. Он вспомнил о смертельной опухоли, разъедающей его гортань и причиняющей ему все более страшную боль, и добавил: — Мне тоже пора бы подумать о таком искуплении.

Они поднялись на возвышенность, за которой, на каменистой пойме, виднелись очертания водяной мельницы. Чуть правее, за грядой небольших холмов, отделявших низину от берега моря, вечернюю темноту озаряли десятки костров, окаймляющих казачий табор.

Родан и Шкипер остановились и с минуту молча любовались охваченной пламенем долиной.

— А ведь я тоже могу подтвердить перед испанцами то, что скажете вы. Разве не так? — вдруг задумчиво произнес Шкипер. — В конце концов, речь ведь идет о чести Франции. О ее победе.

— Это вы к чему клоните?

— Стоит ли старому моряку в муках дожидаться бесславной смерти в постели, если тоже представляется случай жертвенно умереть за Отчизну?

— В муках, за Отчизну… — отрешенно согласился отец Григорий. — Знать бы, как это страшно.

— Если вы окончательно решились, я тоже пойду с вами. Хоть на пытки, хоть на костер.

— Вся наша жизнь — костер. Так пусть же будут благословенны костры, на которые возведут нас… Благословенные костры Фламандии.

Застолье у подстаросты Зульского завершилось поздним вечером. Ливень к тому времени прекратился, небо благодушно озарилось лунным сиянием, под которым, словно ростки под лучами весеннего солнца, то тут, то там произрастали пока еще тускловатые звезды и даже целые созвездия. А с юга, из глубины степей, наконец-то подул теплый, даже чуть-чуть жарковатый ветер.

Стоя у ворот, на выложенной из каменных плашек площадке, Шевалье осмотрелся. Полковник действительно собирался дать повстанцам решительный бой. Пока офицеры полка расхваливали медовуху Зульского и похлопывали по ляжкам его бедрастых служанок, драгуны, выполняя приказ Голембского, стащили к усадьбе все повозки, какие только сумели реквизировать у местных крестьян, и, сомкнув цепями колеса, образовали сразу же за невысокой каменной оградой еще один вал. Устремленные вверх дышла повозок были похожи на столбы распятий, дожидавшиеся своих мучеников.

Чтобы основательно укрепить это фортификационное сооружение, солдаты укладывали на повозки мешки, а перед повозками размещали бороны, позволяющие сдерживать конницу.

— Да вы, никак, сооружаете здесь казачий табор? — обратился Шевалье к руководившему этими работами хорунжему. Парню явно не повезло: ему одному из всего офицерского корпуса пришлось встречать сумерки не за столом, а за повозками, правда, по окрикам и походке его чувствовалось, что чаша медовухи его тоже не миновала, но все же…

— Казаки на это мастера, — охотно согласился хорунжий, узнав «французского писаря», как называли в полку Шевалье. — В этом деле их не переплюнешь. А главное, не такие ленивые, как наши полуаристократы, возвышенно именующие себя драгунами. Мотаться в седле — это одно, а работать — совершенно другое.

— Но, может, весь этот труд напрасен? Вряд ли повстанцы войдут в деревню, зная, что вы здесь.

— Именно потому, что мы здесь, они и войдут. Разъезд доложил, что рыскают за соседней деревней. А вы куда это собрались? — поинтересовался хорунжий, видя, что Шевалье и вышедший вслед за ним из ворот конюх Зульского прикидывают, как бы выбраться за ограждение.

— У подстаросты тесновато. Решил, что господа драгунские офицеры обойдутся без меня. Тем более что после недавнего резкого разговора с полковником мы охладели друг к другу.

— И девок подстаросты всех давно перехватали, — конюх был похож на старого облезлого кота. Его лоснящуюся рожицу Господь сотворил только для того, чтобы с нее никогда не сходила скабрезная, сальная ухмылка подуставшего бабника и неутомимого сводника. — А тут, рядом, молодуха одна живет. Даже пан Зульский не брезгует хаживать к ней, поскольку выглядит она лучше самой пани Зульской.

— Сожалею, что не смогу лично убедиться в этом, — довольно бесстрастно, пьяно икнув, проговорил хорунжий. И приказал двум драгунам раздвинуть повозки.

Конюший вышел первым, а самого Шевалье офицер попридержал за локоть.

— Он — из украинцев, как мне кажется… — вполголоса сказал ему. — Не следовало бы доверяться. Место вам здесь найдется, хотя бы у одного из солдатских костров. Все же под прикрытием драгун и повозок. Сажать на кол казаки еще большие мастаки, чем сооружать походные лагеря из повозок. Это уж поверьте мне.

— Вы утверждаете это настолько убедительно, словно умудрились лично удостовериться в их мастерстве, — рассмеялся Шевалье, миролюбиво похлопав при этом хорунжего по плечу.

Эти пятеро появились из-за старой полуразрушенной мельницы, словно привидения. Скрутив Родана и Шкипера и обезоружив казака, они быстро сориентировались, кто из них нужен им. Грубо оттолкнув француза, прибрежные корсары кляпом заткнули рот казаку и принялись связывать ему руки.

Наблюдая это, Шкипер вначале растерялся. Но потом, вспомнив о своем стремлении последовать за казаком, пожертвовав последние дни своей жизни во имя Франции, решительно приблизился к испанцу, который держался чуть в стороне и начальственно покрикивал на остальных.

— Вы напрасно отторгаете меня, сеньор. Я могу сказать вам не меньше, чем этот чужестранец.

— Однако нам приказано взять только чужестранца. А вас не трогать, — холодно возразил офицер на вполне сносном французском.

— Понимаю, таков был приказ, а также наш уговор с подосланным вами человеком.

— Тогда чего добиваешься?

— Теперь я знаю не меньше чужестранца, который может вообще ничего не сказать вам.

Офицер заносчиво рассмеялся.

— Он попадет к дону Морано. У того даже немые начинают вещать ангельски-чистыми голосами. Пошевеливайтесь, бездельники, пошевеливайтесь, — подбодрил он своих лазутчиков, все еще возившихся с пленным, успевшим дважды разбросать их.

— Не кажется ли вам, что, столкнувшись с мужеством этих степных воинов, дон Морано сам потеряет дар речи?

— А ты, брат, наглец, — поддел офицер его подбородок острием морского тесака. — Таких мы обычно под килем протягиваем, ради всеобщего увеселения.

— Да прихватите вы этого идиота, лейтенант, — посоветовал один из прибрежных корсаров. — Нельзя отказывать в адской сковородке тому, кто сам напрашивается на нее.

В долине горели костры. Воины-чужестранцы тихими гортанными голосами пели какую-то грустную песню, слова которой были такими же печальными, как и судьба старого, списанного на берег и обреченного на мучительную смерть — будь то от сатанинской хвори, будь то от пыток дона Морано — морского волка. Выхваченные из языка незнакомого степного племени, они, тем не менее, казались Шкиперу не только понятными, но и душевно близкими.

— Слышал ты, идиот? — вновь поддел его подбородок кончиком тесака офицер. — Идешь с нами. Если этот чужеземец сдохнет раньше, чем сумеет произнести первое слово, то тебе представится возможность рассказать командору Морано обо всем, что ты узнал со дня своего появления на свет.

По ту сторону мельницы, за мостом, переброшенным через небольшую, пробивавшуюся между склонами холмов речушку, показался конный патруль. Заметив его, испанцы поволокли слегка упиравшегося казака вниз, к образовавшемуся у мельницы озерцу, и залегли там, на берегу, прижавшись к глинистой стенке обрыва. Туда же офицер столкнул и Шкипера.

Патруль состоял из украинцев. Отец Григорий слышал, как они переговаривались. Но он знал, что патруль этот был специально послан Сирко, дабы придать его похищению видимость хоть какой-то правдоподобности. Как знал и то, что казаки получили приказ: испанских лазутчиков не замечать даже в том случае, если они окажутся под копытами их лошадей.

Как только украинцы скрылись в низине, за отрогом холма, прибрежные корсары вывели своих пленников и, по мосту обогнув мельницу, побежали к берегу моря. Там, в небольшой, обрамленной скалами бухточке, их ждали две шлюпки.

— Послушайте, лейтенант, — возник возле одной из них Гольен-Испанец. — Этого-то француза вы зачем прихватили? Это же он помог навести вас на казачьего офицера.

— Мы можем и тебя прихватить, если не прикусишь язык, — презрительно процедил лейтенант. — Сребреники свои получишь завтра.

Хозяйке дома еще не было и тридцати. Смуглолицая, с темным обводом ярких губ, она казалась Шевалье воплощением того крестьянского здоровья, которое делало женщину особенно прекрасной.

Образ этой подольской самаритянки дополняла корона, выложенная из толстой темно-русой косы, вызывавшей у Шевалье особое восхищение. Чем больше он пил, тем больше засматривался на эту корону, и тем царственнее казалась ему женщина, которую конюший Орест называл Христиной и которую сам Шевалье почти с первых минут окрестил «королевой Христиной Печальной».

В самом деле… Эти большие, темно-вишневые печальные глаза…

…И когда Христина с интересом выслушивала залетного иностранца, щедро заплатившего ей за будущий ночлег; и когда угощала или вдруг упоминала о своем муже, погибшем два года назад, во время такого же восстания; и даже когда смеялась — глаза эти смотрели на Шевалье с таким печальным сочувствием, словно сумели вобрать в себя всю печаль, все страдания этого края.

Они уже завершали свое полуночное застолье на двоих, когда Пьер, в очередной раз поймав на себе скорбный взгляд Христины, не выдержал:

— Ты смотришь на меня с такой жалостью, словно знаешь, что на рассвете меня должны казнить. — Он старался произнести это как можно мягче, улыбаясь, и даже взял обеими руками ее шершавую, грубоватую, но податливую руку. Однако женщина восприняла его страхи со всей возможной серьезностью.

— Наступает утро, и все, кого я ночью целую, гибнут. Мужчины приходят ко мне, ласкают, говорят такие слова, каких я отродясь не слыхивала, а ласкают так, словно знают, что я — последняя, кого они ласкают…

— И что, так бывает всегда?

Шевалье вдруг вспомнил предупреждение конюшего, что женщина эта не от мира сего, что после того, как погиб ее муж, она иногда смахивает на юродивую. Вначале это насторожило историографа, однако Христина вела себя настолько спокойно, корректно и, как показалось ученому французу, даже с некоторым налетом провинциального аристократизма, что он попросту забыл о предупреждении, сразу же поддавшись чарам ее негромкого бархатного голоса и огромных, сострадающих всему и всем глаз.

— Всегда, — тихо призналась Христина, впиваясь в него гипнотизирующим взглядом.

— Хочешь сказать, что все мужчины, которые проводят с тобой ночь, утром погибают?

— Они приходят, чтобы любить меня, а уходят, чтобы принимать смерть. Поэтому они чувствуют себя счастливыми, а я — несчастной.

Она умолкла, и снова улыбалась, и слушала, слушала; и печально озаряла свой небольшой, сложенный из почти неотесанных бревен домишко лучезарной улыбкой. Ее молчание немного успокоило Шевалье. В молчании она казалась мудрой и почти святой. Оставаясь при этом удивительно красивой. Что по мере того как майор пьянел представлялось ему все более очевидным.

Несмело погасив светильник, Шевалье еще несколько минут сидел рядом с Христиной, не решаясь притронуться к ней и со страхом ожидая, что женщина возмутится его самовольством и попытается убежать в другую комнату. Но шли минуты. А она сидела, склонившись к нему через стол, и Пьер постепенно начал различать абрис ее головы и плеч, слышать дыхание и, как ему казалось, даже видеть ее… печальные глаза.

— Ты считаешь, что я тоже погибну? — этот вопрос возник у него как-то сам собой; во всяком случае, бродячий летописец совершенно не задумывался над ним. Возможно, он зарождался в глубинах его подсознания вместе со страхом.

— Почему ты не ласкаешь меня, как это делали все остальные, когда гасили светильник?

Шевалье осторожно нащупал ее руку. Она была на удивление холодной и казалась совершенно безжизненной. «Лучше бы ты не говорила этого», — мысленно упрекнул он женщину, чувствуя, что понуждение к ласкам вовсе не придавало ему храбрости.

— Ты не ответила на мой вопрос; я тоже погибну?

— Ты не ложишься со мной, а потому не погибнешь.

— Знать бы, кто из нас по-настоящему сумасшедший: я или ты? По-твоему, чтобы остаться в живых, я не должен прикасаться к тебе? Рисковый смертельный выбор?

— Не сомневайся: это я — сумасшедшая, конечно же я, — простодушно определила Христина. — Меня все тут называют «чумной». А ты — ученый чужестранец. Так сказал конюший Орест. Меня еще никогда не любил ученый чужестранец. И ты тоже не хочешь.

«Если бы у тебя хватило таланта образно описать хотя бы вечер, проведенный с этой женщиной. Один-единственный вечер, — с тоской подумал Шевалье. — Отобразить печаль ее глаз, юродивую мудрость слов, сумасшествие предсказаний… — ты вошел бы в историю Франции как великий литератор, мастер изысканного слога. Но тебе это не дано, твое перо не способно на эту “подольскую драму”. Самая высокая поэзия твоих писаний ограничена булыжной прозой событий, дат и фактов, большей частью позаимствованных из писаний других авторов».

Странствующий летописец поднялся, обошел стол и увидел, что женщина медленно, покорно поднимается ему навстречу.

— Утром ты поцелуешь меня точно так же, как целуешь сейчас, — прошептал он, почувствовав на своих губах солоноватое тепло ее податливых пухлых губ. — Поцелуешь живого. И с этого утра забудешь, что все мужнины, которые вечером любят тебя, утром обязательно погибают. Ты излечишься от этого страха и этого библейского предсказания.

— Вот видишь, теперь ты тоже любишь меня. Как все остальные. Только те сразу набрасывались, как татары на ясырь. Ты же целуешь, целуешь, словно боишься разбудить меня. А мертвых я никогда не целую. Это великий грех.

— Значит, мне суждено отойти в иной мир нецелованным, — грустно улыбнулся Пьер де Шевалье.

Поцелуи их становились все более затяжными и страстными, и странник постепенно начинал ощущать, как тело женщины наливается теплом и возгорается страстью.

Чтобы оказаться в кровати, нужно было вести Христину в соседнюю комнату, однако Шевалье не хватало силы воли на этот путь; тем более что им хорошо было и здесь, у холодной стены, рядом с окном, которое вновь стегал обрушившийся ливень. Пьер уже не помнил, помогала ли ему женщина или же он сам постепенно оголял ее, но только ясно ощущал, как исчезала разделявшая их ткань и как вспыхивали жаром ее колени. Изгибая в любовном поиске ее на удивление гибкий стан, он, наконец, понял, что овладел женщиной и мысленно перекрестился, осознав, что это произошло как раз в тот момент, когда прогремел страшный раскат грома, который словно бы вошел в землю рядом с домом Христины, раскалывая его при этом пополам и поджигая страшной, осветившей всю комнату молнией.

— Нет, — успокоила его женщина, испугавшись не грома и молнии, а того, что, пронзенный ужасом, мужчина может охладеть к ней. — Ты погибнешь не сегодня, не здесь и не от молнии.

— Это правда? Ты вещаешь как пророчица.

— Ты люби меня, люби. Сегодня ты не погибнешь. Долюбишь до самого утра, и ни одна женщина не будет целовать тебя мертвым. Только ты еще сильнее люби меня… Любить меня — это не грех.

— Было бы страшным грехом — не любить тебя в эту ночь, — неожиданно проникся не только словами, но и способом, логикой ее мышления Шевалье. — Однако я такого греха не совершу. В эту ночь я войду безгрешным.

Въезжая в крепостной двор замка, графиня оглянулась и увидела, что Кара-Батыр вдруг повернул коня, проскочил через мост, который охрана уже начала поднимать, и понесся по равнине в таком бешеном аллюре, словно за ним гнался целый отряд преследователей.

— Что происходит, Кагир? — уставилась она на второго татарина, с явной тоской смотревшего вслед удаляющемуся земляку.

— Он скоро вернется, графиня, — ответил тот по-татарски. — Не нравится ему этот замок. Что поделаешь, степной человек, — добавил по-французски. — Крепостные стены напоминают нам стены темниц.

— Причем напоминают слишком упорно, — согласилась графиня.

Впрочем, слова ее могли прозвучать и как угроза. Кагир отлично понимал это, но покорно промолчал. Рослый двадцатипятилетний татарин-полукровок (отец — перекопский крымчак; мать — выросшая во Франции хорватка), он, казалось, и рожден был для того, чтобы еще с пеленок стать слугой кого-то богатого и грозного. Правда, мало кто догадывался, что под кольчугой его почти врожденной покорности скрывается решительный, не знающий ни жалости, ни особых душевных терзаний, придворный заговорщик и опытный шпион. Но все эти черты в нем нужно было еще только распознать.

— Что-то произошло? — оглянулся маркиз де Норвель. — Ваш слуга куда-то отправлен вами?

— Он не доверяет замкам, — сурово улыбнулась графиня.

Маркиз попридержал коня и внимательно посмотрел на де Ляфер и оставшегося татарина. Потом медленно перевел взгляд на шевалье де Лумеля и двух его невзрачных лучников.

— Он не доверяет всем рыцарским замкам или только моему?

— Вообще-то всем. Лесам и замкам. Причуды степняков. Но вашему замку особенно. Почему-то.

Их взгляды встретились.

«Если вздумаете превратить меня в пленницу, то за стенами вашего замка найдутся люди, способные разнести обитель по камешку», — вычитал в глазах пленительной парижанки хозяин нелюбимого Кара-Батыром замка.

— Мне уже сообщили, что вы разъезжаете по Франции в сопровождении своих поклонников-татар, очевидно, не доверяясь французам, — иронично искривил губы маркиз де Норвель. — Честно говоря, поначалу мне не верилось, но теперь…

— Не задумывайтесь над подобными пустяками, недоверчивый вы мой маркиз. Вам еще будет над чем задуматься, — ответила графиня де Ляфер улыбкой того же достоинства.

Де Норвель вновь придержал коня и с удивлением взглянул на свою очаровательную гостью. Однако графиня сделала вид, что не заметила его удивления.

«Удивляться будете чуть позже, — молвила она про себя. — Такая возможность вам еще представится».

Хозяин замка Аржиньи оказался довольно гостеприимным. Стол, который вскоре накрыли в честь графини де Ляфер, мог поразить воображение любой королевы. У Дианы даже закралось подозрение: уж не готовился ли этот стол для других гостей, которые по какой-то причине не прибыли? А она и де Лумель — всего лишь случайные путники, оказавшиеся королями на чужом пиру.

— Как вы чувствуете себя, шевалье? — довольно бодро поинтересовалась графиня у своего спутника за несколько минут до того, как они вошли в зал для приемов.

— Теперь я понял, что многое потерял, путешествуя вне вашей свиты, — уперся кулаками в бока бродячий монашествующий рыцарь. Он произнес это громко. Такое понятие, как чувство такта, было совершенно не знакомо ему. Кроме того, де Лумель, похоже, никогда не терял присутствия духа. Уже хотя бы потому, что у него всегда была возможность сопоставить свое нынешнее скверное положение с тем, еще худшим, в котором когда-то оказывался. — Отныне считайте меня своим щитоносцем, графиня.

— Очень скоро вы обнаружите, что это куда менее приятная и безобидная обязанность, чем вам кажется, глядя на этот стол, — почти клятвенно пообещала ему де Ляфер.

Маркиз де Норвель появился без супруги и без дамы сердца, поэтому графине было отведено место рядом с ним, во главе стола. Диана лукаво хмыкнула, однако от комментариев воздержалась. Если маркизу хочется, чтобы в этот вечер она почувствовала себя хозяйкой замка, что ж…

— Не будете ли так добры объяснить, что это за доблестные рыцари, — указала она на троих воинов, усевшихся за стол напротив шевалье де Лумеля и татарина Кагира, которого графиня представила маркизу как крымского князя, поскольку тот и в самом деле причислял себя к одному из знатных татарских семейств, состоящих в родстве с нынешним ханом.

— Это люди графа Артура де Моле, — кратко отрекомендовал их маркиз, не пожелав даже назвать имен, и тотчас же поднял свой бокал, давая понять, что знакомство завершено и пора переходить к пиршеству.

— Артура де Моле?! А сам граф… что же, не пожелал навестить ваш замок? — поинтересовалась графиня. Только сейчас она поняла, от кого маркиз получил сведения о ее интересе к замку, а следовательно, к сокровищам ордена тамплиеров.

— Почему-то не появился. Возможно, прибудет завтра утром, — незаметно гладил под столом руку графини маркиз де Норвель. И графиня благоразумно не отдернула ее, подарив владельцу замка пока еще весьма призрачную надежду.

Утром Пьер просыпался с таким трудом, словно выкарабкивался из бездны. Каждый раз, когда, ухватившись за край этой бездны, ему удавалось выглянуть на свет божий, он тотчас же проваливался в темноту небытия — успокоительную, блаженно умиротворяющую.

Выпутавшись в очередной раз из сетей утреннего благоденствия, Шевалье, в конце концов, обратил внимание, что в комнату пробиваются первые лучи солнца, а покачивающиеся на легком ветру ветки старой вишни припадают к окну и плачут по своей судьбе тонкими дождевыми струями.

Только заметив эти струи, странствующий летописец вдруг вспомнил о том любовном безумстве ночи, которое он пережил; о высокой, серебристо отсвечивающей в ночной темноте женской груди, на которой засыпал праведным сном продолжателя рода человеческого, и неожиданно спохватился — женщины рядом с ним не было.

«Приходит утро, и все, кого я ночью целую, гибнут… — Он не вспомнил эти слова, нет — он явственно услышал их. Словно кто-то вкрадчиво нашептывал ему, стоя у изголовья. — Все, кого я ночью целую…»

Шевалье легкомысленно ухмыльнулся и, сонно потянувшись, вновь взглянул в окно. Он вспомнил, что где-то там, за стеной из повозок, просыпается полк драгун, оживают поугасшие костры кашеваров, а к окраинам имения, очевидно, подкрадываются первые разъезды повстанцев.

Однако ни видеть, ни знать всего того, что происходило сейчас за окнами, он не желал. Единственное, чего ему хотелось, так это еще хотя бы на мгновение ощутить рядом с собой тепло упругого тела Христины Печальной, податливую солоноватость ее губ.

Услышав, как открывается входная дверь, он весь напрягся в ожидании того, что сейчас вновь увидит Христину. И был потрясен, услышав возбужденный, но в то же время печальный голос женщины:

— Только не убивай его. Нет, этого ты не убьешь, — со вселенской скорбью в голосе увещевала Христина того, кому принадлежали тяжелые грузные шага, которыми вошедший попытался отмерять расстояние от двери до двери.

— Это ж почему?

— Сам знаешь. Он ведь не поляк, а француз, — шептала Христина. — Причем очень ученый и добрый.

— Если так пойдет и дальше, ты, презирая всех прочих, будешь спать только с учеными французами, — съязвил пришедший по его душу.

Стараясь не выдавать себя скрипом постели, Шевалье слегка приподнялся и с ужасом увидел, что одежда его свалена на лавке под противоположной стеной, однако сабли там нет. Она осталась в соседней комнате. Да, она осталась там. Шевалье вспомнил, что снял ее, еще садясь за стол, и теперь она уже, наверное, в руках гайдука.

— Раньше у меня были только вельможные поляки, но этот — француз. И он не солдат, а писарь.

— У писаря тоже есть язык, и он может кое-что рассказать, — возразил повстанец. Как ни странно, голос его вдруг показался майору знакомым.

Шевалье вновь метнул взгляд на сваленную в кучу одежду, на валявшиеся между лавкой и кроватью сапоги. Он срывал с себя все, что могло помешать оказаться в постели, рядом с Христиной. А было уже за полночь, и он дорожил каждой минутой, проклиная себя, что так долго просидел за столом, что так мало нежил эту женщину.

«Если я сейчас поднимусь, он ворвется и застанет меня голышом, — со стыдом и гневом рассудил Шевалье. — Он так и изрубит меня — голого, на глазах у Христины. И добро бы сразу, а то ведь еще унизит, поиздевается. Тем более что пришел этот гайдук, очевидно, не один».

— Нет! — вскрикнула женщина, и Шевалье услышал, как она всем телом навалилась на дверь. Христина упиралась в нее, оставаясь последней его защитницей. — Ты не войдешь туда!

Теперь нельзя было терять ни минуты. Шевалье метнулся к двери, взял ее на железный засов и бросился к одежде. Прежде всего, кавалерийские рейтузы и ботфорты…

— Всех предыдущих ты почему-то не защищала. — Теперь уже гайдук не таился. Вышибить дверь ему мешала женщина, ни зарубить, ни грубо отшвырнуть которую он почему-то не мог. Или же попросту не решался. — Наоборот, сама подводила под мою саблю. Эй, француз!

«Так вот почему все, кого ты целовала, гибли! — мстительно проскрипел зубами Шевалье. Даже понимая, что Христина дарит ему минуты спасения, он в эти же минуты ненавидел ее. — “…А ласкают меня так, словно знают, что я последняя, кого они ласкают”, — снова поразился он ясности, с которой возрождались в его памяти, в сознании, еще вечером сказанные этой роковой женщиной слова. — Потому что предчувствовали, что имеют дело со служанкой сатаны… — подытожил Пьер».

— Слышишь меня, француз?! Ты не хочешь получить свою саблю?

Шевалье промолчал. Пусть гайдук подождет ответа и подарит ему еще несколько секунд. Он уже в ботфортах и в камзоле. Вдев в рукава кавалерийскую куртку, странствующий летописец ухватил лавку и, пробормотав, словно заклинание, «да озарит меня звезда путника», с налета вышиб оконную крестовину и прямо по лавке перекатился по ту сторону окна.

Наперерез ему бросился какой-то вооруженный саблей человек. Но Шевалье успел увернуться, выхватить лавку и первым взмахом отбить сабельный удар, а вторым, ударив по ногам, скосить гайдука на землю. Оглушив повстанца, он завладел его саблей и пистолетом и, перемахнув через невысокое ограждение, побежал к видневшейся неподалеку церкви, помня, что польский табор из повозок подступал к мощной церковной ограде.

Уже поверив, что он спасен, Шевалье подумал, что не мешало бы вернуться к дому Христины и закончить так и не начатый разговор с тем палачом, под чью саблю «чумная» женщина подсовывала головы возлюбивших ее ляхов. Однако рисковать все же не стал.

«Я пришел сюда, чтобы описывать их кровавую историю, — молвил в оправдание себе, — а не для того, чтобы творить ее еще более кровавой. Мое бегство, конечно, похоже на трусость. Но кому нужна здесь храбрость странствующего летописца? Тем более что ни о храбрости, ни о трусости моей история так и не узнает.

Прибрежные корсары доставили своих пленников на фрегат и закрыли в одну из кают, которую капитан обычно отводил под карцер. Никто их не допрашивал, никто не проявлял особого интереса. Фрегат продолжал жить своей обычной жизнью военного корабля, дисциплина на котором поддерживалась жестокостью боцманского кулака и не менее жестокими морскими традициями флота.

На рассвете, выглянув в зарешеченный иллюминатор, отец Григорий увидел зарождающийся из утреннего тумана и багровых лучей солнца каменистый берег небольшой бухты, окаймленной грядой то ли огромных валунов, то ли дюн, в просвете между которыми виднелись черепичные крыши домов. Море штормило, и фрегат благоразумно оставался на рейде, не решаясь приближаться к узкой горловине бухты.

— Поселок Викингберг, — с грустью в голосе проговорил Шкипер. — То есть «Скала Викингов». Говорят, основан каким-то воинственным вождем древних норвежцев. По традиции, мужчины поселка оказывались на пиратских судах, водимых корсарами всех вер и национальностей.

— Дух викингов, — поддержал его казак. До сих пор они лишь дважды перекинулись несколькими словами, всю ночь проведя наедине с собой, в раздумьях и молитвах. — Следовательно, мы в Испании?

— Наоборот, во Фландрии, восточнее Дюнкерка. Но в испанских владениях.

— Странно, что ночью они не допрашивали нас.

— В п…

оселке — испанский форт. Здесь пребывает их главный инквизитор — командор Морано, я так полагаю, на паруса глядя. В форте его ставка. Похоже, нас отдадут в его благочестивые руки.

— Вы готовы к этому?

— Не знаю. Меня еще никогда не пытали. Возможно, не выдержу и первых минут пыток. Но пойду на них с верой в то, что иду на смерть во имя Франции. Оказывается, не смерть страшна, а бессмысленность ее. Вы не поверите, но в эту ночь, сидя в плавучей тюрьме, я вдруг почувствовал себя счастливым. Если только это чувство может быть знакомо и понятно обреченному на гибель. Но, понимаете, я умру воином. Умру во имя Франции. Моя смерть, моя обреченность неожиданно обрели в моем восприятии некий ореол великомученичества. Разве для меня, обреченного на муки умирания, это не достойный выход?

— В таком случае, мы оба готовы, — твердо молвил отец Григорий. — Если не к людскому суду, то уж, во всяком случае, к суду Всевышнего.

— Ну, уж ко Всевышнему суду мы всегда готовы, — прохрипел Шкипер, сжимая пальцами горло, как делал всякий раз, когда пытался погасить внезапно разгорающийся пожар нестерпимой боли.

Корабль болтался на рейде еще добрых два часа, пока качка не утихла. Очевидно, их боялись доверять шлюпке, слишком ценен был «груз», чтобы рисковать им.

На нижней палубе пленников встретил тот самый лейтенант, который захватил их на берегу.

— Ты еще не передумал, умник? — ткнул он пальцем в грудь Шкипера. — Тебя еще могут не допрашивать, а просто расспросить. Между этими понятиями такая же разница, как между якорем и бом-брам-стеньгой.

— Исходите из того, сеньор, что вы взяли нас вместе, — натужно просипел Шкипер, болезненно морщась. — И было бы неплохо, если бы перед вашим допросом вы показали меня врачу. Иначе я вряд ли смогу быть чем-либо полезен вашему командору.

— Врачу мы покажем тебя после беседы с командором, — мстительно пообещал лейтенант. — Он будет изучать тебя, как редкостный экземпляр, возникший после полнейшего уродства человеческого естества. — А в…

от и сам командор дон Морано, — указал на тучного, породистого идальго, стоявшего со скрещенными на груди руками на капитанском мостике.

— Так он — капитан судна? — удивленно спросил отец Григорий. Хорошее знание латыни помогло ему довольно быстро освоить основы французского.

— Только он никого и никогда не допрашивает, и уж тем более не казнит на борту своего корабля. Таков его принцип. Не желает осквернять палубу.

Оставив пленных под присмотром двух моряков, лейтенант трусцой побежал к командору, чтобы получить дальнейшие указания.

— Так это и есть тот француз, который сам вызвался?…

— Тот самый, — подтвердил лейтенант.

— С него и следует начать, — пробасил командор, набыченно уставившись на пленников.

— Он расскажет обо всем, что знает.

— Но станет лгать, — свирепо оскалился дон Морано, ожесточенно скобля ногтями заросшую рыжеватой щетиной челюсть. — Они могли сговориться. Пусть под пытками чужеземец сначала скажет то, чего ему не хотелось говорить, а уж потом послушаем француза.

Вечером лейтенант основательно напился. Был повод: удачная вылазка в тыл врага. Зато теперь он соображал крайне туго. Переваривая сказанное командором, он морщил лоб и вертел руками, словно пытался слепить из слов дона Морано нечто такое, что сразу же способно просветлить его мысль.

— Просто пытать их нужно обоих, — посоветовал он дону Морано с умилительной непосредственностью хмельного завсегдатая таверны.

Когда Шевалье добрался до лагеря, его встретили с таким удивлением, словно он вернулся с того света. Полковник Голембский и остальные офицеры уже знали, что ночью в село проникло несколько десятков гайдуков и что теперь оно по существу занято ими, хотя повстанцы пока не вступают ни в какие стычки с драгунами, прячутся по дворам и ждут подхода основного отряда.

— Так почему же мы не атакуем их?! — удивился Шевалье.

— Потому что они только и ждут, чтобы мы разбросали свои подразделения по улицам и усадьбам этого огромного селения. Вот тогда их основной отряд, который находится в лесу, сразу же за селом, и ударит по нас, вместе с теми, кто уже засел по усадьбам и провоцирует крестьян на восстание. А ведь почти каждый дом нам придется брать штурмом, идти с саблями на косы и вилы, не используя орудий. Вы-то куда исчезли?

Шевалье уже понял, что, отведя его к Христине, конюший никому не сказал об этом. И смысл его молчания был теперь понятен странствующему летописцу. Этот украинец уводил его на гибель. Оставалось только выяснить, почему слуга подстаросты избрал своей жертвой именно его. Впрочем, Шевалье подозревал, что здесь его ждет разочарование — просто он попался под руку, как единственный, кто не пожелал оставаться в усадьбе Зульского, да к тому же попросил помочь ему с ночлегом.

— Эту ночь я провел в деревне.

— У вдовы-молодки, конечно? — Полковник был полусонным и все еще полупьяным. В таком состоянии он смотрел на мир глазами варвара: все в нем подлежало уничтожению и уничижению.

— Абсолютно правы.

— Сожалею, что не последовал вашему примеру.

— Я тоже сожалею об этом…

Голембский тут же заподозрил в его солидарности какой-то подвох, взгляд его сделался настороженным, однако понять истинный смысл безобидно-заумной реплики француза так и не сумел. Да и не было времени. Пока они изъяснялись, стоя у ворот усадьбы, к повозочной крепости подскакал один из драгунов, посланных полковником в разведку.

— Повстанцы уже рядом! Они движутся не через село, а по лесу, — указал он острием сабли на чернеющую позади дома Зульского — в каких-нибудь двухстах шагах от повозок — опушку. — Наверное, готовятся ударить с двух сторон.

— Именно там мы их и встретим, — мужественно улыбнулся полковник и приказал перебросить на «лесной фланг» еще два фальконета. А на колокольню церкви, в подкрепление солдатам, создавшим небольшой лагерь возле храма, направил десяток солдат с ружьями и татарскими луками. Эта десятка, сменяя друг друга, должна расстреливать нападающих с поднебесной высоты под перезвон колоколов. К ним и присоединился Шевалье, выпросив у обозников лук и колчан со стрелами. Хорунжий, командовавший гарнизоном церкви, знал, что Шевалье неплохой лучник, и охотно принял его в свой гарнизон.

Однако сам странствующий летописец решил, что участие в бою примет лишь в том случае, если гайдуки будут штурмовать церковь, то есть когда нужно будет защищать свою собственную жизнь. Колокольня же понадобилась ему для того, чтобы хоть один раз в жизни увидеть поле сражения как бы с высоты птичьего полета.

Пробегая вместе с отделением мушкетеров-лучников мимо дворовых построек усадьбы Зульского, он лицом к лицу столкнулся с конюшим Орестом. Тот застыл перед ним с таким видом, словно рядом опустился с небес архангел Михаил.

— Я не должен был появляться здесь живым, понимаю, — ухватил его за грудки Шевалье. — Многих ты отправил туда, к этой подольской фурии [16] на погибель?

Орест ничего не ответил. Но Шевалье обратил внимание, как вдруг ожесточился взгляд этого рослого сорокалетнего крестьянина, и вместо страха в глазах его появилась ненависть.

— Но меня-то ты за что?! — чуть смягчил свой тон странствующий летописец. Он запросто мог бы зарубить этого негодяя прямо здесь, и потом спокойно объяснить и Зульскому, и полковнику, почему прибег к этой расправе. Однако Пьеру не хотелось проливать здесь чью-либо кровь. Он не хотел выступать на чьей бы то ни было стороне, не желал преисполняться ненавистью. Хотя чувствовал, что выдержать эту линию своего почти апостольского поведения вряд ли удастся. — Я ведь не польский офицер, я — француз. И приехал сюда не воевать. Разве я не говорил тебе об этом?

— За что? — хищно оскалился конюший. — За то, что прибыл сюда с ними, — кивнул в сторону суетившихся у каменной ограды поляков, превращавших приусадебную стену в крепостную. — И за любовь, которую эта женщина вынуждена дарить всем, кого к ней подошлет пан Зульский. А он приберегает ее только для родовитых гостей, которым осточертели худосочные костлявые паненки. Этих мы, правда, убиваем не всех. Спасаем Христину от гнева самого Зульского.

— Тебя надо бы посадить на кол, как тут у вас это принято. Но моли Господа, что мне сейчас не до тебя, — отпустил его свитку Шевалье.

— Я тоже на вас не лют. Спаслись — и Господь с вами. Второй раз туда не поведу…

— Это я во второй раз поведу тебя к этой сатанистке, так что лучше исчезни на то время, пока я здесь.

— Поблагодарили бы все-таки за эту ночь, господин француз, — бросил Орест вслед удалявшемуся летописцу. — Ночь с Христиной стоит двух таких паршивых жизней, как ваша или моя!

— Эй, баронесса фон Вайнцгардт! Вам хорошо известно, что этот замок по праву принадлежит мне. Поскольку когда-то его владельцем являлся мой отец.

— Ваша родословная, барон Михаэль, меня совершенно не интересует. Как и перечень бывших владельцев моего замка.

— Зато они интересуют меня. И я добьюсь своего, не будь я бароном из рода Вайнцгардтов! — Михаэлю едва перевалило за тридцать, однако непомерно располневшее тело его уже в этом возрасте превратило барона в преждевременно состарившуюся человеческую развалину. Жирные телеса его свисали по обе стороны на удивление тощей лошадки, словно два мешка с овсом.

— Даже нашему роду время от времени не везло на достойных представителей, — с печалью в голосе заметила Лили.

Михаэль остановился по ту сторону подъемного моста, чуть впереди двух десятков своих воинов. Все они были вооружены мечами и копьями, а в притороченных к седлам кобурах тускло поблескивали на солнце инкрустированные рукояти пистолетов и стволы австрийских ружей. Сам барон Вайнцгардт был затянут в навешанную на сыромятную воловью кожу кольчугу, и от этого казался еще более громадным и необъятным. Большой круторогий шлем, извлеченный, очевидно, из семейного музея и доставшийся барону от кого-то из далеких предков, сливался с густой неухоженной бородой, делая его похожим на вождя древних германцев.

— Чего именно вы собираетесь добиваться? — спросил Кобург, тоже выступая чуть вперед из отряда Лили.

— Молчи, презренный раб! — сфальцетил барон фон Вайнцгардт. Как ни старался он привести свой голос в соответствие с комплекцией, это ему так и не удавалось. По-женски высокий, почти визгливый, он предавал его в самые неподходящие минуты. — Я веду переговоры с баронессой, а не с тобой!

Кобург краем глаза взглянул на Лили. В принципе барон был прав: он не имел права вмешиваться в их переговоры. Однако же и сам барон не имел права говорить с владелицей замка Вайнцгардт в столь непочтительной манере.

— Рыцарь Кобург является управителем моего замка, — холодно молвила Лили. — Все, что он говорит, он говорит от моего имени.

Ржание гарцующего коня барона слилось с его собственным ржанием. Успокоились они тоже одновременно.

— Вы, баронесса, никогда не были владелицей замка и никогда ею не станете. Разве что выполните мое условие.

Тут уже рассмеялась баронесса фон Вайнцгардт. В эти секунды она показалась д’Артаньяну особенно прекрасной. Лицо ее напоминало лик греческой полубогини. Спадающий чуть ли не до земли пурпурный плащ создавал вокруг нее ореол воинственности и загадочности.

— О чем это барон? — наклонился к ней д’Артаньян, составлявший вместе с Кобургом личную охрану баронессы. Он спросил это по-французски.

— Предлагал стать его женой, — брезгливо проворчала Лили по-немецки и достаточно громко для того, чтобы мог расслышать Михаэль. — Единственное, видите ли, условие, при котором барон согласен терпеть меня в моем же замке.

— Для меня всегда оставалось загадкой, каким образом германские рыцари добиваются рук своих прекрасных дам, — довольно улыбнулся лейтенант. — Отныне этой загадки больше не существует. И… клянусь пером на шляпе гасконца.

— Это еще кто такой? — кажется, только теперь обратил внимание на присутствие здесь мушкетера барон фон Вайнцгардт. — По какому праву пребывает в моих владениях?

— Он — мой гость.

— Граф д’Артаньян, — вежливо приподнял шляпу лейтенант. — Мушкетер его королевского величества, с вашего позволения.

Шарль понимал, что стычки не избежать. Все заключалось в том, чтобы предугадать момент атаки. Воины барона расположились полукругом, шагах в десяти позади своего предводителя. И сами они, и тяжеловесные упитанные кони их оставались молчаливыми и неподвижными, словно привезенные откуда-то статуи, которых не спешили перетаскивать в замок.

«Чего ждать? Пора бы уже и к делу», — подумал д’Артаньян, посматривая в сторону рощи, в которой, за изломом плато, скрывались обоз и солдаты капитана Стомвеля.

— Мне показалось, барон, что вы недовольны моим пребыванием здесь? Нет? Ошибся? Тогда не слышу извинений.

Француз понимал, что прибегает к банальному мушкетерскому приему старого дуэлянта. Но что еще он мог предложить сейчас барону, который таким дичайшим образом решил заполучить себе в жены прекрасную кузину вместе с ее замком? Больше всего лейтенант опасался как раз того, что визит барона закончится ничем. Он понимал: «мирный исход немирного визита Михаэля — всего лишь отсрочка, которая рано или поздно закончится нападением на Вайнцгардт.

— Как только я войду в замок, обещаю повесить вас первым, граф. На этих вот воротах. Причем собственноручно.

Исключительно из своей прирожденной вежливости д’Артаньян оглянулся. В конце концов, он имел право видеть ту надвратную поперечину, на которой его обещают вздернуть. Правда, при этом он успел заметить то, чего до сих пор не заметил барон фон Вайнцгардт, — притаившихся по обе стороны ворот спешенных, вооруженных ружьями и пистолетами мушкетеров. Они тоже ждали. Обещание барона заинтриговало их не меньше, чем д’Артаньяна.

— Так, может, вы сделаете это сейчас же? — предложил гасконец. — Иначе наши воины решат, что мы зря теряем время.

— Слушайте, баронесса, уберите отсюда этого грязного лягушатника, — напыщенно прокряхтел барон. — Не вводите меня в грех. И пусть он не думает, что я снизойду до того, что стану драться с ним на дуэли.

— Вы правы, барон: пристрастие моих соотечественников к лягушкам общеизвестно, — мирно признал мушкетер и столь же миролюбиво извлек из ножен меч. Он владел им куда менее искусно, чем шпагой, но Кобург предупредил, что барон и его люди вооружены мечами, а посему идти на них со шпагой — все равно, что мчаться на провансальской лошадке навстречу боевому слону.

— А вам, баронесса Лили, я даю ровно два дня для того, чтобы вы убрались в свою Саксонию и навсегда забыли об этих краях, — игнорировал его приготовления барон фон Вайнцгардт. — Ровно два дня. И постарайтесь, чтобы ваше имущество поместилось на трех повозках. Я скорее разрушу этот замок, чем позволю хозяйничать в нем безродным саксонским выродкам.

«Все, что он мог сказать, он уже сказал, — холодно вскипел д’Артаньян. — Самое время. Только бы не было здесь Лили».

— В крепость, баронесса, в крепость, — нетерпеливо и жестко потребовал мушкетер, обращаясь к Лили. — Переговоры кончились. Сватанье откладывается.

— Вы так считаете? — взметнула подбородком Лили. — Барон еще не получил моего ответа.

Никто не заметил, как она выхватила пистолет. Пробив полу ее пурпурного плаща, пуля ранила в бедро стоящего за кузеном воина.

Воины барона тоже схватились за оружие, но Михаэлю хватило ума выхватить меч и, подняв его вверх, прокричать:

— Никому не стрелять! Я не хочу, чтобы возвращение замка превратилось в его захват со злодейским убийством баронессы!

Насколько искренними были слова барона — это уже никого не интересовало. Да и вряд ли воины обратили внимание на них. Куда важнее было то, что пока Михаэль выкрикивал эти слова, баронесса и ее оруженосцы спешились и, укрывшись за крупами лошадей, прицелились в них из пистолетов. Но еще большее впечатление произвело то, что шестеро мушкетеров выбежали из замка и расположились за обводным рвом. Приблизительно столько же ружей смотрело на них из бойниц по обе стороны ворот.

Пока что больше никто не стрелял. Выстрел девушки — не в счет. Стычку еще можно было предотвратить. Очевидно, барон так и намеревался поступить. Он отошел к своим людям и вместе с ними начал медленно пятиться, уходя подальше от ворот.

— И все же им нужно дать бой, Лили! — прокричал д’Артаньян. — Поскорее укройтесь в крепости, мы вас прикроем!

— Я такой же воин, как и все остальные, — ответила баронесса, держа руку с пистолетом на седле своего нервно вздрагивающего и явно небоевого коня.

— Их нужно усмирить уже сегодня, иначе они придут сюда в наше отсутствие, и тогда уже защитить вас будет некому.

— Мы будем защищать замок с его крепостных стен, — ответила Лили, однако ее решительность лейтенанта мушкетеров не впечатлила.

— Этот выстрел я прощаю вам только потому, — вновь прозвучал голос барона фон Вайнцгардта, — что это был всего лишь выстрел испуганной женщины. Но через два дня, на рассвете, я вновь появлюсь здесь! И горе тому из ваших саксонских ублюдков, кого я застану в стенах замка!

Будучи уверенным, что в спины им стрелять не станут, барон и его люди повернулись и начали медленно отдаляться. В ту же минуту д’Артаньян и Отто Кобург вновь оказались в седлах. Метнулись к оставшимся по ту сторону ворот коням и королевские мушкетеры. Однако ни барон фон Вайнцгардт, ни даже Лили еще не догадывались, что д’Артаньян предусмотрел совершенно иной исход визита.

У того места, где через узкую каменистую котловину дорога спускалась на нижний ярус склона, вдруг появились четыре всадника. Шарлю не нужно было видеть их, чтобы понять, что это за люди. Первым устремился к котловине виконт де Морель. Вслед за ним мчался со своими двумя солдатами тот самый сержант Пикандэ с обгоревшей щекой, который постоянно командовал дозором обоза, и шведский посланник Оливеберг, так и решивший до конца пути оставаться лейтенантом Гарденом.

Они приближались к воинам барона, не вынимая оружия из ножен. Но столкнуться с ними должны были в горловине. Расчет был на то, что нервы у барона или у кого-то из его телохранителей не выдержат, и тогда десятки людей станут свидетелями того, как Михаэль со своими слугами напал на посланника французского короля, который вынужден был защищаться и на помощь которому также вынуждены были прийти солдаты из охраны французского обоза.

План, конечно, задумывался коварно. Однако пенять барон должен был только на себя. В конце концов, он становился жертвой своего собственного коварства.

Оголив мечи, германцы ринулись на четверку всадников, будучи твердо уверенными, что это засада, выставленная баронессой Лили.

— С нами посланник французского короля! — предупредил их виконт де Морель. Но кто способен был расслышать его в грохоте копыт тяжелых прусских коней? Тем более что кричали по-французски.

Его пытали целый день. Секли кнутами, плетками, жгли раскаленным острием абордажной сабли, подвешивали за нога и топили в огромной бадье с водой. Проклятия, которые он изрыгал, перемешивались с нечеловеческими воплями; стоны переходили в молитвы, неминуемо завершавшиеся все теми же проклятиями. Да такими, что присутствовавший при допросе католический священник, немного знавший польский, не выдержал и, морщась, пристыдил его: «Приличествует ли священнослужителю столь богохульственно сквернословить?»

— Священник уже умер. Погиб. В муках вознесся на небеса, — сквозь стон отвечал ему отец Григорий, окровавленное лицо которого, окаймленное слипшимися, поседевшими волосами, становилось похожим на ритуальную маску сектанта-изувера. — На небеса он вознесся, падре. А здесь, на этой грешной земле, в муках искупает грехи свои простой воин. Каковым ему и суждено умереть.

— Так скажи им то, чего они хотят услышать, — приблизился к подвешенному за руки Родану священник. — Ради чего превращаешь в тайну то, что не является тайной господней? Ты сам сотворил для себя тайну и сам хранишь ее в душе, словно заповедь сатаны. Ради чего?

— Не понять вам этого, падре.

— Да, не понять, — согласился священник. — Но боюсь, что командору Морано это все же удастся. Кстати, вот и он.

Морано подошел с бутылкой в руке. Пальцами свободной руки он ожесточенно раздирал кожу — его шкиперская бородка скрывала под своим седовато-лиловым покровом запущенную сыпь, постепенно слившуюся в одну сплошную язву и вызвавшую у дона Морано нестерпимый зуд.

— Прижгите свои язвы железом, — посоветовал отец Григорий, наблюдая его мучения. Сам он был по пояс оголен. Туловище давно превратилось в огромную рану, пальцы распухших ног, прикрытых лохмотьями, оставшимися от изорванных шаровар, едва касались пола.

Еще несколько минут назад, слушая католического священника, Родану казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Однако, увидев своего главного мучителя, неожиданно собрал остаток сил, приободрился и даже попытался улыбнуться.

— Ты еще смеешь давать мне советы? — незло спросил его дон Морано.

— Это последнее, что вы можете получить от меня, — довольно вежливо заверил Родан. — Если, конечно, не поскупитесь на бутылку вина.

— Что ты сказал, дырявый башмак подвешенного на рее?!

— Если не поскупитесь на глоток вина.

— Ах, тебя мучает жажда?

— Всякий раз, когда вижу в чьих-то руках бутылку.

Ответ командору понравился. Он ткнул горлышко бутылки в рот пленнику, но с такой силой, что Родан глотнул вина вместе с кровью из разбитой десны и чуть было не закусил собственными зубами.

— Еще?

— Я ведь не прошу еще раз поджарить меня острием шпаги. А вина — с удовольствием. И к совету моему все же прислушайтесь: прижгите свои язвы.

Командор сурово взглянул на отдыхавших чуть в стороне на перевернутых пустых бочках моряков.

— Опустите его на землю. Никакого толка от вас ни в море, ни на берегу. Теперь я сам займусь им.

— Вот это другое дело, — почти торжествующе произнес пленник, — с таким человеком и поговорить не грех.

Родана отвязали и отвели в комнату, которую комендант форта предоставил дону Морано под жилье и которая была намного теснее его каюты на фрегате. Туда же вошел и священник, однако, поняв, что способен объясняться с пленным и без переводчика, Морано выставил его за дверь. Зато приказал принести две бутылки вина и еды.

— Ты действительно собираешься говорить? — недоверчиво поинтересовался капитан. Та часть лица, которая еще просматривалась между изгибами его бородки, постоянно оставалась кирпично-багровой, поэтому на вид дон Морано всегда казался разъяренным.

— А почему бы и не поговорить по душам двум старым воинам? Что нам помешает?

— Тогда какого дьявола до сих пор молчал? Несмотря на все усилия моих матросов.

— Потому что они начинали разговор со мной с пыток, а следовало бы с вина.

Капитан Морано рассмеялся и покачал головой. Этот чужеземец все больше поражал его своим юмором.

— Пленных я обычно сжигаю живыми, ясное дело. Известно тебе это?

— Вот почему вы никогда не казните их на палубе своего корабля, — согласно кивнул Родан, — а выводите на берег. Но зачем же так жестоко?

— Огонь очищает. И того, кого сжигают, и того, кто сжигает.

— Особенно палача, — вновь охотно согласился Родан.

Взял дрожащими, неимоверно распухшими пальцами бутылку и жизнелюбиво наполнил большой серебряный кубок.

— Но если ты расскажешь правду, то помилую. Казню я в основном французов. У меня с ними давнишние счеты. Еще по Вест-Индии.

— Мне они тоже ни к чему.

— Вот и говори.

Родан смаковал вино. Божественный напиток укреплял его в силе и духе. Слова в эти минуты, любые, даже самые сладомудрые, были совершенно некстати.

— Почему ты молчишь? — помрачнел дон Морано, предчувствуя, что зря пожертвовал бутылку вина.

— Вы же еще ни о чем не спросили, достойнейший.

— А, вот оно что… Это правда, что ваши войска оставляют форт Сен-Бернардин и уходят к Дюнкерку?

— Я вот тоже подумал: конечно, у себя на родине, как всякий казак, я так и лег бы в могилу, не выдав врагам того, что могло бы погубить моих собратьев, поскольку предавать у нас не принято…

— Хотел бы я услышать название армии, в которой это принято, — недовольно проворчал дон Морано. — Кроме французской, разумеется. Эти лягушатники, тьфу! — он брезгливо сплюнул. Огромной, усыпанной язвами лапищей отер бороду и, отодвинув кубок, приложился к горлышку бутылки. — Не принято, но выдают же.

— …А еще я подумал, — вновь наполнил свой кубок отец Григорий, — что я ведь не в Украине. Кто я здесь такой? Наемник. И какое мне, в сущности, дело: будет этот чертов форт Сен-Бернардин, или как его там, взят испанцами или же останется у французов? Стоит ли из-за этого терпеть муки?

— Это-то меня и удивляло. Какого черта упорствовать, рваный ты башмак повешенного на рее? Только давай поближе к делу, приятель, а то терпение у меня иссякло. А костер развести недолго.

— Сказал уже, что утаивать мне нечего, — пожал плечами Родан. — Известно же мне вот что…

Именно потому, что Родан выдавал секреты не под пытками, а с кубком вина в руке, дон Морано верил ему. Человек терпел, сколько мог, перенес столько пыток и наконец заговорил. Не потому, что сломался в руках палачей, а потому, что понял: нет смысла терпеть все это дальше.

— Ты все сказал? — сиплым голосом хронически простуженного спросил дон Морано, когда Родан закончил свой рассказ.

— Было бы что, я бы добавил. Сидеть за столом, глядя на бутылки с вином, куда приятнее, чем висеть на дыбе.

— Можешь считать, что это — единственное, чему я искренне поверил, — расхохотался дон Морано.

— Зря, командор. Все, что я только что сказал, правда. Независимо от того, верите ли вы мне или нет.

— Тогда скажи мне правду и об этом французе, который сначала предал и продал тебя, а потом вдруг сам загорелся желанием побывать в плену.

Родан налил в кубок вина, а тем, что осталось в бутылке, полил себе рану на предплечье, чтобы она не так жгла.

— А что вас удивляет, дон Морано? Несчастный, обреченный человек, на которого все лекари в той округе, где он живет, давно махнули рукой. Он хотел заработать ровно столько, чтобы не умирать нищим. Только вряд ли он знает хотя бы половину того, что сказал я.

— Уже торгуешься? — наклонился к нему командор. — Не торопись, рваный башмак повешенного на рее, не торопись. Если ты сказал правду, мы воспользуемся хитростью французов, чтобы оставить их в дураках. Раз вместо настоящих орудий они выставили муляжи, пусть и стреляют ими по моим кораблям и десанту. Мне твоя смерть не нужна. Так что, если завтра под вечер меня ждет победа под Сен-Бернардином, — ты свободен. Можешь убираться в свои дикие степи. Но если… Даже мои парни-палачи будут рыдать, глядя на твои муки.

— Наконец-то и я услышал от вас то, в чем совершенно невозможно усомниться, дон Морано.

Во время первого своего штурма повстанцы явно не рассчитали соотношение сил. Они ринулись на приступ с таким упорством, словно их было впятеро больше, чем солдат полковника Голембского, или же просто не в состоянии были обойти усадьбу Зульского и вынуждены взять ее во что бы то ни стало.

Однако поляки тоже понимали, что отступать им некуда и что пощады ждать не приходится. Они рассеивали повстанцев орудийным и ружейным огнем, потом разили предусмотрительно припасенными луками и копьями, и наконец, уже на повозках, сходились врукопашную. Но и здесь поляки оказывались в более выгодной позиции. Стоя на повозках, они истребляли гайдуков из пистолетов, сбивали с седел оглоблями и косами, которыми вооружили их слуги Зульского. Да и вся челядь подстаросты тоже была брошена к возам и сражалась не хуже солдат.

«Дело тут не в том, что повстанцы вынуждены штурмовать этот лагерь, — подумал в разгар второй атаки Шевалье. — Повстанцев гонит на приступ их ненависть. Так сражаться могут только люди, которые не просто сошлись на поле боя, как противники, а которые ненавидят и боятся друг друга хуже смерти. Такое не может продолжаться вечно. Эти две силы обязательно должны сойтись в большой войне. И одна из них будет окончательно сломлена. На одной и той же земле не могут сосуществовать две ненависти, две ненавидящие друг друга нации — польская и украинская, вот о чем предстоит писать, если ты действительно тщишься стать историографом казачества».

В третью атаку повстанцы идти уже не решились. Поняв, что штурмом взять лагерь не удастся, они начали возводить у ближайших крестьянских усадеб и на опушке леса свои собственные укрепления — в одном месте стаскивали повозки, в другом валили деревья или насыпали валы, которые укрывали бы их от пуль и сдерживали конницу поляков. При этом гайдуки почти непрерывно гарцевали у передней линии, оскорбляя драгунов и пытаясь всячески выманить их за пределы лагеря. Однако полковник расчетливо берег силы, понимая, что, возможно, придется выдержать длительную осаду.

Наверное, так оно и было бы, если бы двое гонцов, посланных им еще ночью в соседний городок, не привели с собой отряд польских пехотинцев, к которому присоединилось около сотни конных шляхтичей-ополченцев. Всего этот отряд составлял не более двухсот человек, но его внезапное появление в самом центре села заставило гайдуков содрогнуться и оттянуть часть сил. И вот тут Голембский не упустил свой шанс. Бросив на соединение с отрядом подкрепления большую часть полка, он в то же время открыл яростный орудийный и ружейный огонь по тем повстанцам, что окапывались со стороны леса.

…После этого боя еще одно восстание казаков и украинских крестьян завершилось тем, чем оно обычно завершалось: почти половина гайдуков полегла на поле брани, часть рассеялась по лесу, окрестным полям и перелескам, а около сорока человек, в основном раненых, да тех, под кем были убиты кони, оказались в плену. Их казнили здесь же, на опушке леса. И тут уж — кому какой выпал жребий: одних садили на колы, которыми служили заостренные оглобли, других четвертовали, третьих вешали, а кому уж очень повезло, тех без всяких пыток привязали к деревьям и расстреляли из луков…

Шевалье всегда с душевным оцепенением воспринимал любую казнь, пусть даже она происходила на городской площади, и казнили самого отъявленного злодея. Но на сей раз он заставил себя увидеть все это варварство от начала до конца.

— А вот и последний из гайдуков, — указал полковник на приземистого бородача, которого привязали к дереву позже всех, поскольку позже всех выловили где-то на окраине деревни. Раненный в ногу, он пытался незамеченным выйти из села и скрыться в лесу. — Давайте, господин историограф, пустите и свою стрелу в это побоище, а то, как мне сказали, за все время боя вы так ни разу и не взялись ни за лук, ни за саблю.

— Оставляю его вам, полковник, — сухо ответил странствующий летописец. — Но только помните: после каждой такой казни в Украине появляются десятки новых повстанческих отрядов, ибо жестокость порождает жестокость.

— Хотите сказать, что жестокость этих смердов порождает жестокость польских аристократов, совершенно не склонных к подобному варварству? — самодовольно улыбнулся Голембский. — В таком случае, с вами трудно не согласиться. Надеюсь, так и будет написано в вашей будущей книге, которой вскоре станет зачитываться весь просвещенный Париж?

— Там будет написано не так, как вам бы хотелось, а так, как было на самом деле, — отрубил Шевалье и, развернув коня, умчался в деревню.

Еще находясь на колокольне, Шевалье заметил, что несколько деревенских построек загорелось. И ему даже показалось, что огнем была объята изба Христины. Правда, тогда он не был уверен, что пылающая усадьба действительно принадлежала Христине, но все равно душа его должна была бы тайно возрадоваться: Подольскую Фурию, как он называл теперь эту женщину, наказал сам Господь.

Не важно, от чего загорелся ее дом: то ли от попадания ядра, то ли был подожжен рассвирепевшим гайдуком, которого Христина так и не допустила до двери своего жилья. Мужчина, с таким позором, как он, Пьер Шевалье, бежавший из дома женщины, должен был жаждать отмщения даже в том случае, когда бы его бегству способствовала сама ночная дама сердца. Но ведь она же не способствовала — вот в чем дело!

Немного попетляв по переулкам, странствующий летописец все же отыскал тот тупиковый закоулок, в котором, упираясь в склон крутого холма, находилась усадьба Христины. То, что он увидел здесь, заставило сердце Шевалье дрогнуть: дом и хозяйственные постройки пылали. Прямо посреди двора, на толстой ветке старой груши, обкуривались дымом два висельника, а между ними и пожарищем, на небольшом коврике из присыпанной пеплом травы и почерневших цветов, сидела Подольская Фурия.

В изорванном платье, босая, с растрепанными волосами, она, тем не менее, показалась Шевалье еще прекраснее, чем вчера. Вот только красота ее была какой-то неестественно-встревоженной и неземной, а во взгляде печальных глаз появилось что-то спокойно-демоническое. Ни слез, ни горести — только доверчивая грусть, всепрощающая печаль и снисходительная мольба: «Проходите, идите себе… Это мое горе, а не ваше».

Брезгливо поглядывая на трупы, Шевалье приблизился к Подольской Фурии, присел и осторожно прикоснулся ладонями к ее щекам.

— Кто это? — вполголоса, словно боялся разбудить повешенных, спросил он.

— Вот, видишь, как все получилось, — все с той же вселенской грустью в глазах молвила Христина. — Они не сумели убить тебя, хотя ласкал ты меня так, как не ласкал никто другой. Как вообще никого никогда не ласкали.

— Отныне ты будешь проклинать не только меня, но и мои ласки. Оказывается, они тоже бывают погибельными. Я-то этого не знал.

— Тебя нельзя проклинать, — доверчиво поведала она. — Мы пробудем здесь еще одну ночь, правда? — с надеждой взглянула ему в глаза. — Не бойся, я не дам убить тебя, как этих двоих, которых повесили.

— Предлагаешь провести ночь на пепелище?

— Хата еще будет гореть всю ночь, так что нам еще долго будет тепло.

У ворот возникли две сгорбленные старушонки с палочками в руках. Перекрестившись — сначала гладя на этих двоих, сидящих на траве, потом — на висевших посреди двора, — они посеменили дальше.

Дом Подольской Фурии стоял как бы на отшибе. А в ближайших дворах то ли не было мужиков, то ли все они оказались настолько напуганными сражением, что не решались прийти ей на помощь. Впрочем, она все равно уже запоздала.

— Нам будет тепло, — осторожно, опасаясь, как бы ее не оттолкнули, провела Христина рукой по руке Шевалье. — Последняя ночь, в которую нам вдвоем будет тепло.

Пьер погладил ее по щеке и нежно, по-детски, поцеловал в кончик носа. Его чувства к этой молодой, прекрасной женщине стали еще более трогательными, чем были вчера. Ни угроза гибели, которая ждала его здесь, ни позорное бегство и печальное сумасшествие Подольской Фурии уже не могли заставить Шевалье разочароваться в ней.

«А ведь, по существу, теперь она такая же бездомная и безродная, как и ты, — подумалось странствующему французскому дворянину. — И сумасшедшая ровно настолько, чтобы ты с тайной радостью мог распознать родственную тебе душу».

— Я не смогу остаться здесь, Христина. Полк выступает прямо сейчас, чтобы к ночи добраться до местечка.

— Значит, тебя уже никогда не убьют. Убивают только тех, кто ласкает меня, — мягко, доверчиво улыбнулась женщина. И это была страшная, душераздирающая улыбка истинной фурии.

— Безумная ты моя, — с жалостливой нежностью проговорил Шевалье, неожиданно почувствовав, что едва сдерживает предательски накатывавшиеся на глаза слезы. — Я никогда не способен буду воспринимать мир такими же глазами, какими воспринимаешь ты. А ведь тот ужасный, безбожный мир, в котором мы с тобой все еще обитаем, только такими глазами и следует воспринимать.

Для Христины слова его были слишком непонятными. Да и не для нее эти размышления предназначались.

— Дом мой они подожгли, а меня почему-то не убили, — вновь улыбнулась Подольская Фурия. — И даже не захотели ласкать. Только платье порвали. Может, потому не захотели, что я не вырывалась?

— Это сделали поляки?

— Они всегда так делают.

— Один из тех, кого они повесили, сегодня утром должен был убить меня?

— Вон тот, что ближе к стволу дерева. Когда ты сбежал, он вначале избил меня, а потом начал ласкать. Хотя я просила не делать этого. Он давно приходил ко мне, чтобы убивать. Я просила не ласкать меня, потому что не хотела, чтобы его тоже убили.

— Может, так оно в действительности все и происходит, — почувствовал Шевалье, как по спине его пробежала липкая муравьиная дрожь предрассудного страха, — кто овладевает тобой, тот достается смерти?

— Только ей, смерти, и достается, — охотно подтвердила Подольская Фурия, все так же доверчиво и смиренно заглядывая в глаза своему единственному и последнему утешителю. — Вместо того, чтобы доставаться мне. Посмотри, — указала рукой на повешенных, — обычно такой вот смерти они и достаются. Сегодня ты тоже останешься со мной?

— Чтобы завтра утром оказаться повешенным или зарубленным саблей? Тебе очень хочется этого?

— Этого хочется тебе, — слишком рассудительно для безумной и слишком безумно, чтобы показаться рассудительной, изрекла Подольская Фурия. — Ведь ты очень хочешь побыть со мной еще одну ночь.

— Как на исповеди признаюсь: хочется.

— Значит, ты останешься?

— Полк уходит. Возможно, меня уже разыскивают. В эту ночь тебе придется греться здесь одной. Может, ты и права: это будет самая теплая ночь в твоей жизни. Просто я не способен охватить всю глубину твоей сумасбродной мысли.

Ветер постепенно менял направление, сбивая пламя в их сторону. Вместе с клубами дыма на головы отрекшихся от мира сего влюбленных оседал серый теплый пепел.

— Не смогу я остаться с тобой, безумная, не смогу. Но ведь и оставить тебя здесь тоже не осмелюсь. Не по-людски это — оставлять тебя здесь, у пепелища нашей погибельной ночи.

Услышав позади себя голоса, Шевалье оторвал ладони от лица Христины и оглянулся. У ворот стояли трое конных драгунов. В одном из них странствующий летописец узнал рядового Пьёнтека, приставленного к нему в виде денщика и адъютанта.

— Какое счастье, что мы нашли вас, господин майор! — возрадовался он. Причем радость эта была совершенно искренней.

За время их похода в Южную Подолию этот розовощекий, как перезревшее яблоко, двадцатилетний мазовчанин успел привязаться к нему, словно к щедрому покровителю. Тем более что, находясь при иностранце, он как-то сразу же возвысился в глазах своих однополчан. Не говоря уже о том, что его новый статус позволял Пьёнтеку избегать многих повинностей, которых не смели избегать все остальные солдаты.

— Мы-то думали, что вас уже нет в живых. Полковник приказал разыскать живого или мертвого.

— И даже задержал полк, — добавил возглавлявший эту группу сержант. — Он разослал во все концы села шесть разъездов.

— Кто же вам подсказал, где меня найти? Конюший господина Зульского Орест?

— Не знаем, кто это такой, — непонимающе переглянулись драгуны.

— Старушки проходили, они видели вас, — объяснил Пьёнтек.

— Что ж, нашли, значит, нашли, — рассеянно развел руками Шевалье, обращаясь при этом к Подольской Фурии.

Он уже и сам ждал удобного момента, чтобы оставить ее, нужен был только повод. И вот он появился в лице этих троих поляков. Где-то в глубинах души Пьер и впрямь не желал расставаться с этой странной женщиной, однако теперь у него появилось оправдание: вон, его уже разыскивают, за ним приехали. Пьёнтек даже предусмотрительно прихватил свободного коня.

Чтобы не затягивать сцену прощания, странствующий летописец решительно направился к воротам, но вдруг обратил внимание, что все трое драгунов брезгливо смотрят на повешенных.

— Вот именно, займитесь ими, — властно приказал он, вспомнив, что является офицером. Снимите и… — Шевалье осмотрелся. Куда их девать? Рыть могилу? Но где? И потом — время. — И предайте огню, — наконец нашелся он.

Драгуны мигом подъехали к груше, не сходя с седел, срезали обоих повешенных и, ухватив за веревки, потащили к догорающей хате.

— Слушай, Христина, — пошел вслед за ними Шевалье. — Да ведь этот, второй, кажется, и есть тот самый Орест, конюший господина Зульского? Я прав, Пьёнтек?

— Извините, господин майор, я не был знаком с конюшим подстаросты.

— Мы тоже не знали его, — пожали плечами остальные драгуны, задержав тело Ореста возле все еще сидевшей на земле Подольской Фурии.

— Так все-таки, это Орест или не Орест? — вновь присмотрелся к посиневшему, со вздувшимися венами лицу казненного.

— Когда вы убежали, он вначале избил меня, а потом, как всегда, не сдержался и тоже принялся ласкать, — наконец, поднялась с земли Христина.

— Постой, так это он должен был убить меня?! Почему ты молчишь? Отвечай: он или тот, второй?

— Этого, второго, они подвесили уже полумертвого. Обоих схватили у меня в доме. Убегая, ты ранил его в саду. Я пыталась спасти. Убить тебя должен был Орест.

— Получается, что он приводил и он же убивал?! Да что ж тут у вас, целая шайка душителей?! Новоявленная секта ассасинов [17], что ли? Я-то считал, что этот гробокопатель всего лишь поставлял тебе «любовников смерти», а доводил их до адских оргий кто-то другой.

— Так его уже можно сжигать? — нетерпеливо спросил Пьёнтек. — Орест или не Орест, не все ли равно? А вас там ждут. Если полк уйдет, нас перевешают на этой же груше.

— В огонь его! — скомандовал Шевалье. — Жаль, что не представилась возможность швырнуть его туда живым.

— Если бы он не ласкал меня, он еще жил бы, — шла за телом Ореста, которое волокли по земле, Подольская Фурия. — Но он тоже хотел любить меня. Зачем ему это понадобилось? Почему все мужчины в этом крае хотят любить именно меня?

— Ты права, Христина, — мрачно согласился Шевалье, задержав женщину уже тогда, когда она чуть было не ступила в огонь вслед за Орестом. Обхватил ее за плечи и повел к воротам. — Ты права… Если бы мы не ласкали женщин, мир был бы совершенно иным. Войн вообще не происходило бы, а мужчины умирали бы своей смертью. Но в том-то и дело, что каждый из нас хочет ласкать тебя и тебе подобных. Так уж мы устроены.

К забору вновь подошли две старушки с посошками в руках. Шевалье узнал их, это были те самые, которые уже наведывались к Подольской Фурии и которые выдали его пристанище Пьёнтеку.

— Ваши дома тоже поляки подожгли?

— Нет, — ответили в один голос.

— Вы не таите зла на эту женщину?

Старухи попытались распрямить согбенные плечи, чтобы заглянуть Христине в лицо, однако им это не удалось. Шевалье заметил, что они очень похожи друг на друга, как могут быть похожи только близняшки.

— Ее все село ненавидит, — сказала одна из них. — Мужей сманивает и всех заезжих сманивает.

— И с самого детства ведьмует, — добавила вторая. — Бесовский огонь в ней какой-то.

«Относительно “бесовского огня” вы, пожалуй, правы: пылает он в ней, пылает…» — мысленно согласился Шевалье, хотя имел в виду совершенно не то, о чем толковали старушки.

— Но мы зла на нее не таим. Мужей у нас нет, и никогда не было.

— Тогда уведите ее отсюда. Мне страшно оставлять ее одну на пожарище.

— Уведем, господин офицер, уведем, — прогнусавили старухи. — Вы себе езжайте с богом. Вы приехали и уехали, а мы тут промежду собой поладим, будь она хоть ведьмой, хоть последней уродиной. Каждое село должно иметь своего кузнеца, свою повитуху и свою ведьму.

— Нас, как видишь, Бог тоже не обделил. Кузнец есть, а мы — повитухи.

Тела висельников были преданы огню, и Шевалье мог со спокойной душой сесть в седло. Оказавшись в нем, француз пришпорил коня и погнал туда, где между ветвями деревьев и крышами домов виднелась колокольня церкви, к сворачивающемуся лагерю драгунского полка. Он гнал и гнал коня.

Больше всего он боялся сейчас, что не выдержит, оглянется и увидит стоящую у пожарища женщину, с которой провел такую неописуемо божественную, такую, в самом немыслимом значении этого слова, убийственную ночь.

Первый удар приняли на себя виконт и сержант Пикондэ. Они лишь на несколько минут задержали двух всадников в самой узкой части горловины, заставив остальных воинов сгрудиться за ними. Но этих минут вполне хватило для того, чтобы из ворот замка вырвались мушкетеры д’Артаньяна и слуги баронессы, а из леса — солдаты во главе с капитаном Стомвелем. Причем капитан разделил своих драгун на две группы. Одна из них приближалась по нижнему ярусу, чтобы прийти на помощь виконту де Морелю, другая должна была слиться с мушкетерами лейтенанта д’Артаньяна.

Германца, который сразился с де Морелем, выстрелом из пистолета убил лейтенант Гарден, чем вызвал у виконта кровную обиду, хотя противник явно теснил его. Но второй воин, яростно отбиваясь, прорвался между сержантом и де Морелем, пытаясь трусливо покинуть поле боя. Однако наперехват ему ринулись двое солдат Стомвеля.

Сам барон метнулся вправо от горловины, очевидно, надеясь прорваться к нижнему ярусу вдоль берега реки, но зорко следивший за ним д‘Артаньян сразу же бросился вслед.

Барон выстрелил почти в упор, с каких-нибудь трех метров. Только сама судьба своей рукой могла отвести от д’Артаньяна пулю, прошедшую буквально в сантиметре от виска, обжигая кожу и волосы.

— Не убивайте его, граф, я сама! — успела крикнуть Лили фон Вайнцгардт, поняв, что граф не ранен. Однако в порыве ярости д’Артаньян не позволил барону ни выхватить второй пистолет, ни даже схватиться за меч. Удар его был страшным, как всякое возмездие на поле боя.

— Жаль, — склонилась над сраженным кузеном Лили. — Он заслуживал иной гибели, о которой я бы позаботилась сама. Может, он еще жив? — в надежде спросила она.

— Исключено. После такого удара не воскрешают даже боги, — не без гордости заверил ее королевский мушкетер.

— Тогда ему повезло.

— Даже после гибели от моего меча? — удивился граф.

Когда Лили вновь выпрямилась в седле, д’Артаньян заметил, что лицо ее стало похожим на мраморное изваяние — столько застывшей ненависти и презрения вдруг отразилось в нем.

«Нет, мне и в самом деле никогда не постичь саксонок, — сказал себе лейтенант. — Никогда не понять ни их холодной нордической красоты, ни столь же холодной ярости».

Очнувшись, он увидел, что схватка все еще продолжается. Ближайшая пара сражающихся оказалась буквально в нескольких метрах от Лили.

— Ах, это вы, виконт?! — узнал он в одном из воинов де Мореля. — Если с германцами вы будете сражаться, как со мной на дуэли, — поспешил ему на выручку, — им придется туго.

— Не смейте мешать! — буквально прорычал виконт, однако появившийся вблизи лейтенант Гарден, привстав в стременах, на какое-то мгновение опередил и его, и графа. Удар его оказался лихим ударом такого заядлого рубаки, что впору было опять засомневаться: а действительно ли этот человек является всего лишь обычным священником, которого кто-то там, в Париже, послал с письмом то ли к королю Владиславу, то ли к королеве Марии Гонзаге?

— Это опять вы, черт возьми?! — рассвирепел виконт, бросаясь на Гардена со шпагой.

Но облаченный в офицерский мундир священник спокойно парировал один выпад виконта, второй, третий, наконец, поддел его оружие почти у самого эфеса и ловким финтом выбил из руки.

— Взывать к черту в присутствии священника! — осуждающе покачал он головой, перехватив растерянный взгляд обезоруженного мушкетера. — Непростительное богохульство, виконт, непростительное…

— Какой вы, к черту, священник?! — буквально взвыл от досады виконт и, поняв, что разить его лейтенант не собирается, спрыгнул с коня, чтобы достать свою шпагу. — Никакой вы не священник! Я давно это понял.

В проносящегося мимо них рыцаря он метнул свою шпагу, словно копье, и на добрую пядь вогнал ее в бок. Уже будучи раненым, немец развернул коня и занес меч над виконтом, однако наткнулся на меч д’Артаньяна, после чего схватка оказалась недолгой.

— Уроки фехтования, — пообещал виконту Шарль д’Артаньян, — вы получите у меня сразу же, как только прослушаете мессу отца Оливеберга.

— Вы сразили второго моего противника подряд, — самоубийственно пробормотал де Морель. — Я не смогу простить вам такой помощи. Это не по-рыцарски.

— Но ведь здесь бой, а не рыцарский турнир, — столь же простодушно и спокойно заметил Оливеберг. — И прошу впредь называть меня только так — лейтенантом Гарденом.

Допрос Шкипера оказался еще более кратким.

— Так ты утверждаешь, что в форте Сен-Бернардин осталось восемь орудий? — грохнул кулаком по столу командор Морано.

— Наоборот, именно я утверждаю, что их осталось четыре. Я так считаю, на паруса глядя.

— Но почему ты уверен в этом?

— Потому что комендант форта лейтенант Алькенд — мой приятель. В моем доме он выпил столько вина и понежился со столькими девицами, что дай вам бог выпить и переласкать хотя бы половину…

— Ладно, девицы меня не интересуют, — поморщился командор. — Приятель — это хорошо. Только ты ведь живешь не в поселке Ананде у форта Сен-Бернардин, а в поселке Ункенфорт, который мы только что чуть не разрушили.

— Вот почему лейтенант не ленился проехать верхом целую милю, чтобы его забавы не становились предметом зубоскальства солдатни.

— Да пошел ты к дьяволу со своим лейтенантом и его бабьими забавами! Ты, рваный ботинок повешенного на рее, отвечай: пушек осталось четыре или восемь?

— Видит Бог — четыре!

— Может, Бог и видит, но взятый нами в плен украинец утверждает, что их пять. Он был в форте, видел их, и точно знает, что солдат в Сен-Бернардине осталось ровно столько, сколько нужно для пяти орудий.

— И защищать форт им придется вместе с десятком местных мужиков, которые, в случае вашего нападения, обязаны явиться в форт. Хотя, я так думаю, на паруса глядя, что многие из них успели забыть, с какой стороны заряжают ружье и как держать в руках шпагу.

— Так кому же, в таком случае, я обязан верить?

Шкипер помолчал, недовольно покряхтел.

— Верить вы будете тому, кому поверите, дон Морано. Однако долг чести требует, чтобы вы не забыли о причитающейся мне награде. Разве не я выдал вам казака? К тому же и сам явился, чтобы дать такие сведения, каких лазутчики вам не доставят.

— Не беспокойся, еще ни один кретин не уходил от меня, не получив причитающегося, — хищно оскалился капитан, демонстрируя ряд крепких, хотя и основательно прокуренных зубов. — Ты, рваный башмак повешенного на рее, исключением не станешь.

— В таком случае, на вашем месте я бы положился на цифру, названную казаком. Он должен знать ее лучше меня.

Дон Морано долго обжигал Шкипера своим ледяным, пронизывающим взглядом. Были мгновения, когда казалось, будто он вот-вот выхватит из-за пояса пистолет. Однако искры ненависти, вспыхивавшие в глазах командора, в пламя бешенства так и не разгорелись.

— Тебя называют «Шкипером». Почему?

— А кем должны называть моряка, шесть лет прослужившего шкипером на испанском флоте? Сначала на фрегате «Палладин», затем на бриге «Альмансор». Потом рыбачил…

— Не будь ты лягушатником-французом, я бы даже выпил с тобой лишний кубок вина. Службу я начинал как раз на фрегате «Палладин». Правда, пробыл на нем всего год, до ранения в бою с английскими пиратами под Ла-Коруньей, но… рваный ты башмак повешенного на рее!.. — потряс он поднятой вверх рукой, высказывая восторг от столь неожиданной встречи с членом экипажа «Палладина».

Шкипер решил, что на этой ноте сдержанного полупиратского восторга их встреча с капитаном и завершится. Однако он все же слишком плохо знал командора Морано.

— В конечном итоге мне наплевать: четыре у них орудия или все четырнадцать. Все равно этот чертов гадюшник, именуемый вами Сен-Бернардином в издевку над всеми святыми, я разнесу на мелкие колоды. А получив еще два брига в подкрепление, буду держать французов в страхе на всем побережье от Остенде до мыса Сен-Матье. Но если обнаружится, что вы оба подосланы и песочите мне мозги, то от вас на этой земле не останется даже рваных башмаков, не будь я командором Морано.

Оставшись один, дон Морано еще несколько минут размышлял, стоя у окна и глядя на открывавшуюся из него каменистую косу, рассекавшую на две почти равные части свинцово-синюю рябь моря. Какие бы бравады относительно своей лихости он в присутствии Шкипера ни выдавал, форт Сен-Бернардин оставался тем несозревшим орехом, ломать зубы о который еще было рановато. Ему нельзя терять корабли, потому что ни одного нового судна — дон Морано знал это точно — король ему не доверит.

Почти три года Морано пиратствовал у берегов Малых Антильских островов. И лишь очень удачное, своевременное возвращение в лоно испанской короны, да помощь, которую он оказал испанской эскадре, шедшей с грузом серебра и золота, во время нападения на нее французских кораблей, спасли командора от суда, после которого никому не понадобился бы не только он сам, но и его рваный башмак.

Словом, адмирал эскадры вступился за него в Эскуриале [18] и даже посоветовал королю использовать пиратский талант дона Морано — дворянское звание и родовые титулы бывшему пирату были возвращены — у северных берегов Франции, терзая ее порты и укрепления.

Вот уже третий месяц он рейдирует у берегов, сначала Бретани, а теперь Фландрии. За это время ни один его корабль не получил даже серьезного повреждения. А потери были в основном среди солдат десантных рот прибрежных корсаров. Из экипажей погибли только четверо, что не может быть не отнесено адмиралом и Его Величеством на счет его мореходного таланта.

Захватив Сен-Бернардин, он тем самым не только разгромит крупный гарнизон, но и заставит французов отвести от Дюнкерка как минимум полк, который понадобится им, чтобы попытаться вернуть форт. В то же время командующий испанскими войсками будет просить короля прислать солдат для гарнизона Сен-Бернардина, захваченного командором Морано. А это уже известность при дворе, уже слава.

Если то, что ему поведали казак и Шкипер, правда, успех вылазки обеспечен. Командор рассуждал так: если бы казак действительно был подослан, вряд ли он стал бы терпеть подобные муки. Зачем скрывать то, чего скрывать не должен? К тому же француз оказался вместе с ним случайно. И назвал он меньшее число орудий, чем украинец. А ведь, если бы казак пытался ввести его в заблуждение, все было бы наоборот, он заявил бы, что в форте остаются четыре орудия или даже три. К тому же расхождение в количестве подтверждает, что они не сговорились.

«Решайся, решайся, командор, — повелел себе дон Морано. — В В? ест-Индии ты нападал на форты, имея всего лишь один полузатопленный пиратский корабль. Когда за твоей спиной не было ни флота, ни армии Его Величества, никого и ничего, кроме удачи и твоего изодранного Роджера. Победишь — и не исключено, что король выполнит обещание: назначит адмиралом флота, действующего у берегов Фландрии. Упустишь свой шанс, цена тебе — порванный башмак повешенного на рее».

Из деревни Шевалье уезжал в карете, подобранной драгунами в лесу, где ее бросили гайдуки. Кому она принадлежала ранее и как попала к повстанцам — это уже никого не интересовало.

— У вас есть возможность вернуться в Варшаву в собственной карете, — облагодетельствовал странствующего летописца полковник Голембский. — Этот военный трофей я дарю вам. У вас была когда-нибудь собственная карета, господин Шевалье?

— Никогда, — равнодушно признался француз. — И даже не верится, что когда-нибудь может появиться.

— Пусть отныне верится. Она ваша. С парой лошадей и Пьёнтеком-кучером в придачу. На улицах Парижа она, возможно, и не станет блистать рядом с каретами аристократов из рода Конде, д’Анжу и прочих… Тем не менее…

— Я воспою вас, полковник, как самого великого благодетеля нашего века на всем пространстве от Пиренейских гор до азийских степей.

— Слава всегда была достойной платой за добродетели любого из нас.

Шевалье произнес это почти искренне. Он уже был немолод, и у него не так много водилось денег, чтобы постоянно нанимать карету.

— Если уцелею в этой войне непонятно с кем и за что, вам придется принимать меня в Париже как гостя. Так что подумайте, прежде чем соглашаться на этот подарок.

— Не поверите — решусь, — рассмеялся Шевалье.

Полуразгромленный, полусожженный повозочный лагерь возле усадьбы подстаросты Зульского майор Шевалье оставлял последним. Именно вслед его карете с завистью смотрели драгуны полуэскадрона, во главе с хорунжим, которых полковник оставил для охраны усадьбы от повстанческих шаек, бродивших по окрестным лесам. А все казалось, что это глядят печальные колдовские глаза Подольской Фурии.

В городок они прибыли поздним вечером. Квартирмейстер полка помог Шевалье поселиться в довольно просторном доме аптекаря. В окрестностях городка тоже было неспокойно, уже не раз сюда наведывались небольшие отряды повстанцев, поэтому аптекарь охотно принимал на постой любого появлявшегося в городке офицера. Тем более что вместе с Шевалье поселились Пьёнтек и двое солдат охраны.

Слегка перекусив и неохотно ответив на два-три вопроса пятидесятилетнего аптекаря — располневшего, с копной пепельных, щедро посыпанных перхотью, волос подольского еврея, который о самых элементарных вещах говорил с таким хитрым прищуром глаз, словно вершил гешефт на тысячу злотых, — странствующий летописец закрылся у себя в комнате и до рассвета пролежал прямо в мундире, глядя в черный квадрат окна.

Это была ночь видений. Ему чудились то старая груша с телами повешенных, то пылающая хата Подольской Фурии, то лавина повстанческой конницы, разбивающаяся о повозочный лагерь поляков.

Однако что бы ни представало перед его внутренним взором, он воспринимал это, как бы глядя в огромные, несказанно печальные глаза Христины. Каждый раз, когда они возникали перед ним, Шевалье казалось, что он вот-вот услышит голос женщины. Ее бархатный, негромкий, вкрадчивый голос пророчицы.

Но она молчала.

Зато, как только на черном квадрате окна прорезался первый луч рассвета, странствующий летописец вдруг услышал собственный голос, отчетливый, твердый и жестокий в своей непреклонной правоте:

«Оставив женщину, которую ты любишь, одну на пепелище, ты совершил то, чего уже никогда в жизни не сможешь простить себе и после чего никогда не будешь чувствовать себя ни аристократом, ни рыцарем. Ты мог предать в этом мире кого угодно, ибо не ты первый предаешь в нем; ты мог пройтись по нему клинком своей сабли — мало ли знала эта земля чужеземных клинков; ты мог поджечь всю эту деревню — кто только ни жег города и деревушки на страждущей украинской земле. Но единственное, чего не мог, не имел права позволить себе — так это оставить на произвол судьбы женщину, подарившую тебе убийственную ночь спасения; женщину, которая навечно останется для тебя последней женщиной, в которую ты был по-настоящему влюблен».

Услышав этот голос своей далеко не ангельской совести, Шевалье решительно обулся, поднял безмятежно содрогавшего своим храпом весь флигель для прислуги Пьёнтека и приказал заложить карету.

— Куда вы, господин майор? — появилась на крыльце жена аптекаря, черноволосая двадцатисемилетняя (аптекарь Соломон сообщил об этом с нескрываемой гордостью) аптекарша. Отец ее был цыганом, мать еврейкой. Из этого фантасмагорического кровосмешения получилось довольно милое, хотя, судя по всему, своенравное создание, которое вчера не только вежливо хлопотало у его ночного стола, но и пыталось откровенно флиртовать. — Вы считаете, что дом аптекаря Соломона можно оставить на рассвете, не отведав того, чего бог Яхве послал щедрому подольскому еврею? Так что же тогда будут думать о хозяйке дома все остальные мужчины Бершади?

— Я еще вернусь в этот дом, — полусонно-полузадумчиво заверил ее Шевалье. — И все остальные мужчины позавидуют, что это не они сидят за вашим столом. Но сейчас мне нужно хотя бы на два-три часа отлучиться.

Он не требовал от драгунов-охранников, чтобы они присоединялись к нему, но верный своему майору Пьёнтек уже усадил их на коней, чем значительно взбодрил Шевалье. Из шести верст, отделявших окраину местечка от деревни, почти четыре нужно было ехать лесом. И еще неизвестно, что таила для упакованного в польский мундир офицера-иностранца эта дорога.

Шевалье лично проверил пистолеты солдат и три трофейных ружья, поставленных в пирамидку рядом с кучером. Они договорились, что в случае опасности вооружаются ружьями и пистолетами, спешиваются и используют карету и крупы лошадей, как естественное укрытие. В минуты этого сговора странствующий летописец чувствовал себя почти атаманом гайдуков.

Однако лес они проехали довольно спокойно. Лучи неяркого, но еще достаточно теплого предосеннего солнца пробивались сквозь кроны высоких деревьев, превращая каждую опушку в пленительный райский уголок — с еще не увядшей густой травой, пением птиц и запахом настоянной на травах сосновой смолы.

Но вот лес кончился. Шевалье оставил карету и пересел в седло.

— А зачем мы карету-то брали, господин майор? — спросил Пьёнтек, хотя вопросы он задавал крайне редко. Больше всего Шевалье уважал его даже не за исполнительность и преданность, а за молчаливость.

— Понадобится, надеюсь.

— А может, и понадобится, — не стал мудрствовать драгун.

— Поднимемся вон на ту возвышенность, а за ней уже, кажется, село.

— Может, и село…

— Если только оно не захвачено гайдуками, — мрачно напомнил кто-то из драгунов охраны.

— Главное, что мы проскочили лес, — беззаботно ответил Шевалье. — Тем более что в деревне находится полуэскадрон, а значит…

Не договорив, он запнулся на полуслове и привстал в стременах.

— Пьёнтек, ну-ка посмотри, кто это…

— Чего ж тут смотреть? — тоже чуть-чуть привстал на передке поляк. — Женщина. Идет себе… А разглядеть, что за женщина… Так ведь как ее разглядишь, когда в лицо-то мы все равно… Эй, господин майор, да это ж, по-моему, та, ну, которая… Ну, что на пепелище сидела…

Однако Шевалье уже не слышал его. Пришпорив коня, он обогнал карету и помчался к склону возвышенности, на котором появилась, пока еще слишком невыразительная для его зрения, одинокая фигура женщины.

По мере того как они сближались, странствующий летописец начинал различать: распущенные волосы, изорванное платье, босая…

— Христина, ты?! — на ходу соскочил он с коня, но неудачно, не удержался и упал чуть ли не к ногам Подольской Фурии, словно припадал к стопам Девы Марии.

Христина остановилась и молчаливо наблюдала, как он медленно, не сводя с нее глаз, поднимается.

Дотронувшись пальцами до его запыленной щеки, провела кончиками по губам, подбородку, как если бы успокаивала или хотела убедиться, что ей не показалось, что в самом деле видит перед собой того странного офицера, которого должна была погубить, но почему-то не погубила.

— Ты к-ку-да шла? — Шевалье не заметил, что спросил женщину по-французски. Тем не менее Христина поняла его; ссутулившись, сжавшись так, словно стремилась спрятаться у него на груди, прислонилась к майору.

— К тебе.

— То есть, как это ко мне? — взял ее за плечи. Пьеру нужно было видеть глаза этой женщины. Словно за всю бессонную ночь не нагляделся на них.

— Мне сказали, что ты уехал по этой дороге. — Она смотрела на него взглядом Божьей Матери, пришедшей на землю, чтобы вобрать в себя всю печаль, накопившуюся в глазах женщин этой страждущей земли.

— Но куда ты шла? Куда?! — не понимал ее Шевалье. — Ты знала, что я нахожусь в Бершади?

Христина отчаянно помотала головой.

— Не знала. Я ничего не знала. Просто шла, чтобы увидеть тебя.

— Но ведь ты могла и не встретить меня, не найти. Сегодня полк уходит дальше, на север, к границам Польши, к Брацлаву.

— Я не ведала этого.

— Шевалье пытался увидеть слезы на ее глазах, однако слез не было. Кто знает, возможно, эта женщина не только не знала, куда она идет, но и что такое слезы.

— Тогда скажи, зачем хотела видеть меня?

Пьёнтек остановил карету в нескольких шагах от них и попросил конных драгунов изловить пасшегося неподалеку коня майора.

— Хотела видеть…

— Чтобы остаться со мной, да?

— Все, кто ласкал меня там, в постели, погибли. А ты — нет. Теперь постель сгорела. И дом сгорел. И Орест, который убивал всех поляков, потому что ненавидел их. Все сгорели, а я ушла искать тебя.

— Но ведь я тоже ехал в деревню… чтобы искать тебя. — Он обхватил ее лицо руками и, не стесняясь драгунов, подведших ему коня, долго, невинно, по-детски целовал ее в щеки, губы, глаза…

— Я ласкал тебя, а ты меня почему-то не погубила. Любая другая женщина конечно же погубила бы. Кто бы мог напророчествовать, что моя последняя любовь окажется именно такой?

Сон ее был растерзан звоном мечей, яростными криками и стонами раненых воинов. Уже проснувшись, графиня де Ляфер еще несколько минут лежала с закрытыми глазами и, прислушиваясь к звукам схватки, подсознательно верила, что это она все еще досматривает навеянный мрачными стенами замка кошмарный сон.

— Вставайте, графиня! Измена. Нас предали! — появился на пороге ее комнатки татарин Кагир. Предчувствуя неладное, вечером, после пира, Диана спрятала его в соседней комнатке, отведенной ей под будуар, как прячут тайного любовника. — Одевайтесь, схватка идет уже почти у двери.

— Я бы очень удивилась, если бы здесь обошлось без предательства, — мгновенно подхватилась графиня. Она спала не раздеваясь, предусмотрительно сменив перед сном вечернее платье на брючный костюм наездницы. — Это еще ночь? — мельком взглянула на небольшое, похожее на бойницу, окно.

— Вот-вот начнет светать.

— Все самые подлые убийства происходят ночью, Кагир. Так уж издревле повелось в этом мире.

Однако татарин уже не слушал ее. Метнувшись в соседнюю комнату, он приоткрыл дверь и, выстрелив в кого-то из нападающих, выскользнул из покоев графини. Его место у двери — такой же грубо сработанной, окованной железом, как и остальные двери в этом замке, где все было рассчитано на длительную осаду и схватки за каждую башню, каждую комнатку — тотчас же заняла Диана.

Придвинув к ней небольшой комод, трюмо и кресло, она присела за эту непрочную баррикаду, приготовив лук с десятью стрелами в колчане, два пистолета и короткую легкую шпагу. Когда дверь приоткрылась, она едва не выстрелила из пистолета в Кагира, которого в сумерках узнала только по голосу.

— Кто с тобой? — спросила она, видя, что вместе с татарином в комнату входит еще кто-то из воинов.

— Маркиз де Норвель.

— На переговоры?

— Какие, к черту, переговоры?! — возмущенно проговорил маркиз. — Только что я чуть было не погиб!

— Так вы не против нас?!

— Против нас люди графа де Моле. Эти подлые убийцы.

Кагир все еще не взял дверь на засов. Наоборот, приоткрыл ее и несколько раз позвал де Лумеля. Однако ответом была пуля, расщепившая дверную доску почти у его лица…

Еще через мгновение в комнату буквально ворвался вооруженный слуга маркиза.

— Один из ваших рыцарей, графиня, погиб! — крикнул он, сразу же налегая на дверь и хватаясь руками за засовы. — Кажется, я последний, кто сдерживал этих злодеев.

— Но кто-то же по-прежнему сражается, — возбужденно возразил де Норвель.

— Кажется, да, господин маркиз, однако сейчас враги будут здесь.

Заперев дверь на оба засова, мужчины лихорадочно забаррикадировали ее всем, что только можно было подтянуть, и настороженно прислушались.

Кто-то из слуг маркиза или воинов графини еще действительно сопротивлялся. Нападавшие ломились в одну из комнат в том конце коридора. Где-то во дворе звучали выстрелы. Однако властный голос, спросивший: «Куда они девались?», уже подводил итог затянувшейся ночной схватке и требовал разыскать тех, ради кого она была затеяна.

Несколько минут спустя разбойники сгрудились у двери покоев графини. Они угрожали, предлагали маркизу выйти, чтобы «спокойно поговорить с ним», и вновь угрожали перевешать всех на крючьях. Однако стены были достаточно мощными, а запоры надежными. Да и нападавших, похоже, оставалось человека четыре, не более.

— А вы заметили, что у них уже нет зарядов для пистолетов? — вдруг почти насмешливо огласила де Ляфер, уловив паузу в потоке угроз и увещеваний.

— Иначе они бы пытались окончательно расщепить ими дверь, — согласился маркиз.

— Тогда чего мы боимся? Что не выдержим осаду этих мерзавцев, имея три пистолета, лук и шпаги? В то время как этим злодеям придется штурмовать две двери?

— Точно, их не так уж и много, не роди их матери, — согласился слуга-чех. — Был бы здесь какой-нибудь тайный ход, — вопросительно взглянул он на маркиза.

— Но его нет, — объявил маркиз тоном, в котором обычно сообщают о смерти ближнего.

— Тогда мы в ловушке.

— Еще неизвестно, кто в ловушке: мы или они, — по-прежнему не теряла присутствия духа графиня. — В конце концов, нас тоже четверо. Кагир, где сейчас может находиться Кара-Батыр?

— Где-то неподалеку. И, возможно, не один.

— Тогда хватит засматриваться на меня, мой правоверный. Проверь окно, оно наверняка открывается.

— Точно, поддается, — сообщил татарин, повозившись с окном.

Графиня оттеснила его плечом и выглянула. Метрах в пяти, внизу, каменной серостью на фоне рассвета проявлялся небольшой уступ, за которым начинался крутой склон то ли каменистого каньона, то ли широкого рва. Справа, совсем близко, казалось, рукой можно дотянуться, чернела бойница ближайшей башни.

— Ты видишь ее? — указала графиня.

— Вижу, повелительница.

— Я понимаю, что, как всякий правоверный мусульманин, ты сейчас расстелешь коврик и начнешь совершать намаз или что-то в этом роде, — резко подбодрила его де Ляфер. — Но в эти минуты мне нужны не аллахобоязливые мусульмане и не трепетно аристократические маркизы, — оглянулась на де Норвеля, — а воины.

— Понял, повелительница.

— Веревка?

— Есть.

Графиня знала слабость Кагира, отличавшую этого полукровка-татарина от Кара-Батыра. Он выполнит любой приказ, совершит все, что угодно, но лишь тогда, когда ему прикажут и объяснят, что и как нужно совершить. Своих мозгов у него, кажется, не существовало.

— Кара-Батыр! — позвала графиня, глядя, как Кагир поспешно разматывает веревку, которой был обмотан. Когда веревка была закреплена, он высунулся из окна и со второй или третьей попытки заарканил зуб открытой башенной бойницы. — Кара-Батыр, мы здесь!

— Он не слышит вас, графиня.

— Пусть только попробует не услышать, — зло обронила она, стреляя из пистолета в каменный выступ.

— Если только он где-то здесь, — проворчал чех Ковач.

— Не тратьте вы заряды! — почти со страхом усовестил графиню де Норвель.

— У меня их хватает. Кагир, сделай все возможное, чтобы Кара-Батыр, если только он обнаружится, оказался в замке. Понятно, что через ворота ему не попасть.

— Сделаю, повелительница, — поспешно довязывал татарин последние узлы на веревке. И, оттолкнувшись от подоконника, прыгнул в утренний полумрак. Графиня видела, как, перелетев к башне, он уперся ногами чуть выше и левее бойницы, но по-кошачьи откорректировал свой прыжок.

— Я здесь, графиня-улан! — в ту же минуту донеслось откуда-то из-за выступа крепостной стены.

«Кара-Батыр», — с облегчением произнесла про себя графиня.

— Ты слышишь, Кагир, это Кара-Батыр!

— Это слышит даже нелюбимый вами Аллах! — обиженно ответил татарин, с трудом, ногами вперед, протискиваясь в бойницу.

В светлую синеву ночи врывались отблески далекого северного сияния, вспышки которого то и дело озаряли все фламандское побережье.

Появление таинственных, навевающих мистический страх, разноцветных сполохов воспринималось в ту весну жителями побережья то как вещий знак близкого конца света, то как требование небес прекратить затянувшиеся войны, которые Франция одновременно вела с Голландией, Испанией, Австрией, Швецией и Данией. Впрочем, во все эти знаки и предзнаменования уже давно никто не верил. Другое дело, что все они служили вернейшим признаком холодного неурожайного лета, каковое случалось здесь довольно часто.

Связано это было с предзнаменованием небес или нет, но море в тот вечер представало на удивление тихим, почти неподвижным. Свинцово-синяя гладь его лишь едва-едва покачивалась под перегруженными рыбацкими баркасами, время от времени вздымаясь неким подобием волны, которая тотчас же угасала у подножия прибрежных скал, медленно, словно сходящий ледник, тащилась к черному излому берега и угасала, раздробленная остриями прибрежных скал.

— Вижу корабль! — крикнул дозорный, сидевший с подзорной трубой в руках на вершине скалы, у которой теснилось сразу три баркаса с казаками.

Пять других баркасов, на которых ждали своего часа казаки и французские драгуны, притаились между соседними скалами, в узкой бухте, чем-то похожей на густо поросший кустарником фьорд.

— Вижу еще один! — докладывал казак с восторгом марсового матроса, увидевшего посреди океана землю, быть которой здесь, по всем картам и лоциям, не положено.

— Их должно появиться три! — взглянул на вершину полковник Сирко.

— Третьего пока что нет. Эти два идут рядом, почти борт в борт.

— Передай казакам, засевшим на скалах, чтобы приготовились. Напомни, чтобы не открывали огонь, пока корсары не высадятся на берег!

— Напомню!

— Ветра нет, — проворчал стоявший в соседнем с полковничьим баркасе сотник Гуран. — Французский шлюп может не подоспеть.

— Тогда моли Господа, чтобы сжалился над их капитанами, — ответил Сирко, не скрывая иронии. «Что толку от их ворчания, — говорил он себе. — Нет ветра, так, значит, нет его. Придется сражаться только экипажами баркасов и шлюпок, которых удалось собрать по окрестным рыбацким деревенькам. Да и то несколько лодок пришлось основательно ремонтировать. Лучшие плотники — фламандцы и казаки — трудились над ними почти сутки». — И не забудь о веслах.

Прошлой ночью к форту приближались испанские лазутчики. Их не тронули, вежливо подпустили. Гарнизон форта беспечно «пьянствовал», отмечая какое-то свое торжество. Возможно, день ангела коменданта. Часовые тоже увлеклись весельем, и прибрежные пираты могли убедиться, что орудий восемь, но три из них — муляжи, причем откровенная халтура.

И казачьего лагеря у форта тоже нет. Любой мальчишка поселка мог подтвердить, что чужеземцы-наемники ушли в сторону Дюнкерка. Они действительно ушли из лагеря и поселка, чтобы рассредоточиться по окрестным лесистым холмам и готовиться к визиту эскадры командора Морано.

— А вон и третий. Он приближается со стороны моря, — вывел Сирко из раздумья голос дозорного.

— Может, это шлюп французов? — проворчал полковник.

— Что оказалось бы очень кстати.

Но достаточно было поднести трубу к глазам, чтобы убедиться: это не шлюп и уж тем более не вооруженная двумя фальконетами яхта с двадцатью солдатами на борту. Скорее всего, это был испанский бриг «Сен-Самоник», наиболее быстроходный корабль эскадры Морано. Очевидно, командор послал его пораньше, чтобы обнюхал мили в окрестностях гавани.

— Оказывается, ветер нам принес не Господь, а испанцы, — указал рукой на распущенные паруса Гуран. — Смотри, как идут. Прямо к форту.

Только теперь Сирко обратил внимание, что с моря потянуло холодным низовым ветром. Даже прикрытые скалами баркасы закачались на неожиданно взбудораженной зыби. Однако сейчас его занимало другое: заметили ли испанский бриг на шлюпке и яхте, укрывшихся в скалистой бухте в двух милях отсюда? И сумели ли на самом бриге обнаружить засаду на баркасах? Если бы заметили, командор, очевидно, был бы извещен об опасности каким-то знаком, скорее всего — пушечным выстрелом в сторону судов противника.

Поднявшийся ветер зарождал в морском поднебесье и гнал к берегу не только волну, но и клубы ночной темноты. У берега они быстро сгущались, превращаясь в предгрозовой мрак, в котором скалистая береговая линия переплавлялась в гряду замысловатых призраков. Корпуса баркасов и абрисы силуэтов затаившихся на них людей невозмутимо вписывались в это призрачное сонмище.

В просвете между скалами Сирко уже едва мог различить поросший кустарником мыс по ту сторону бухты, на котором ждали своего часа две сотни казаков под командованием полковника Гяура.

— Не увлекся бы наш князь-русич, — молвил Сирко, осматривая в подзорную трубу заостренную, похожую на корму корабля, оконечность мыса.

— Да вроде бы не из поспешливых, — обронил сотник Гуран.

Он понимал тревогу полковника. Если Гяур погорячится и вступит в схватку хоть на несколько минут раньше обусловленного времени, то задержит прибрежных корсаров у кромки берега. А нужно позволить им пойти на штурм форта, потом внезапным ударом уничтожить охрану шлюпок, если таковая вообще предвидится, и, захватив их, прийти на помощь баркасной флотилии Сирко. Только таким образом отряду князя удастся лишить испанцев возможности отступить на палубы кораблей, чем они в самые критические моменты всегда довольно трусовато пользовались.

Тем временем кабальеро демонстрировали прекрасную пиратскую выучку. Выйдя на рейд форта, все три корабля выстроились в линию параллельно линии берега, образовав некое подобие защитного вала, под прикрытием которого быстро спустили на воду шлюпки с корсарами. Однако взгляда на эту шлюпочную россыпь было достаточно, чтобы понять: лодок у испанцев оказалось значительно больше, чем обычно бывает на боевых кораблях.

— Оглянись, полковник, — отвлек Сирко от наблюдения Гуран. — Француз появился.

Сирко так резко повернулся всем туловищем, что чуть было не выпал за борт.

Да, это шлюп «Ангулем». Быстроходный, значительно маневреннее, чем любой из кораблей испанской эскадры, он должен был подойти со стороны моря и взять на абордаж галеон «Сантандер» или, по крайней мере, увлечь его в погоню за собой и тем самым помочь абордажной схватке казаков. На бортах его, кроме шести орудий, было установлено еще десять фальконетов и с десяток аркебуз, так что в ближнем бою этот беззащитный перед любым галеоном шлюп еще способен был показать свой норов.

«Ангулем» пока что шел вдоль берега, прячась за скалами, и вряд ли испанцы сумели заметить его. Но все равно капитан шлюпа явно поспешил. Да и выходить ему следовало в открытое море, поскольку перед испанцами он должен был предстать в виде случайно проходящего мимо корабля неизвестной принадлежности.

«Как много в этой операции зависит не от храбрости, а от случая, от счастливого стечения обстоятельств, — пожевал нижнюю губу Сирко. — От смекалки, а главное — нервов каждого из офицеров».

— Разве я не прав, сотник? — спросил он таким тоном, словно Гуран обязан был вычитать его мысли.

— Так ведь сейчас все узнаем, — уклончиво ответил Гуран, проверяя пистолеты. — Главное, чтобы не расстреляли нас еще у скал. Смотри, ветер сносит корабли в бухту, а значит, приближает к нам.

— Мы дали им бой у Дюнкерка, дадим и здесь.

Добравшись до местечка, Шевалье сразу же направился к лавочнику и купил все необходимое, чтобы Христина смогла приодеться так, как одевались более или менее зажиточные польские горожанки. Пока Подольская Фурия с помощью служанок отмывалась в ванном флигельке в усадьбе аптекаря, майор съездил за местным врачом.

— Знаю я эту женщину, знаю, — удивил его лекарь, садясь в карету. — Но, если просите, могу осмотреть. Вас интересует, беременна ли она?

— Беременна? Вряд ли. Только я прошу осмотреть ее вовсе не для этого. Она ведет себя, точнее, говорит… не совсем так, как обычно ведут себя остальные женщины.

Лекарь — курчавый сорокалетний еврей, с первой сединой в густой пышной бороде — снисходительно взглянул на француза и столь же снисходительно улыбнулся.

— В селе Рудатовке ее действительно считают сумасшедшей. Вы разве не знали этого?

— Я вообще ничего не знал о ней. До вчерашнего дня. Но и сегодня знаю не больше. Так она что, действительно сумасшедшая?

— Как вам сказать? — Врач задумался, долго теребил пальцами бороду. — Мне бы, конечно, нужно было еще раз поговорить с ней. Видел-то полгода назад, да и то мельком, в доме подстаросты Зульского, любовницей которого… Впрочем, простите…

— Продолжайте, лекарь, продолжайте. Я сказал, что ничего не знаю об этой женщине. Но это лишь полуправда. Правда же состоит в том, что я знаю о ней такое… Так что спокойно можете говорить. Все равно эта женщина нравится мне. Может быть, вам удастся подлечить ее?

Продолжая задумчиво теребить бороду, врач бессловесно шевелил толстыми жирными губами, словно творил молитву.

— Давайте отложим наш разговор до того времени, как я осмотрю, а главное, поговорю с Христиной в доме аптекаря. Кстати, вы знаете, что муж ее, Вацлав Заблонский, тоже был лекарем? Личным лекарем господина Зульского?

— Вот как?! Странно. Мне почему-то казалось, что он был гайдуком. И погиб во время восстания, наподобие того, что разгорелось в ваших краях сейчас.

— Погиб он как гайдук — это правда. Поскольку лечил раненого гайдука. Когда польские солдаты напали на их лагерь, он как раз извлекал пулю из живота предводителя. Пытался спасти, хотя спасти его уже было невозможно. Солдаты привезли господина Заблонского в село и уже там, во дворе дома… — Лекарь прокашлялся и умолк. — Он был поляком, — заговорил после долгой паузы, — причем дворянином. Словом, Зульский не мог простить ему измены.

— Очевидно, его повесили на том же дереве?…

— Что-то я не пойму вас…

— Это я так, о своем. Впрочем, вчера на дереве, которое растет посреди двора ее дома, поляки повесили двух повстанцев. На одной ветке.

— Тогда, наверное, действительно на том же дереве и на той же ветке.

— А дом сожгли.

— Дом сожгли, — мрачно подтвердил лекарь, словно эта история уже была известна ему. — А теперь скажите: если бы все это происходило на ваших глазах, вы послали бы за лекарем, чтобы выяснить: нормальный вы, боговидящий человек или же сумасшедший?

Шевалье угрюмо кивал в знак согласия.

— Возможно, я в самом деле сошел бы с ума настолько, что послал бы за лекарем… Только он уже вряд ли чем-либо смог бы помочь мне. Пьёнтек, — крикнул, отворив дверцу кареты. — Разворачивай коней! Отвезем доктора домой.

— Нет-нет, — остановил драгуна-кучера лекарь. — Езжай к дому аптекаря. Я все же осмотрю госпожу Заблонскую. И не думайте, господин Шевалье, что я настолько сошел с ума, что откажу себе в удовольствии еще хотя бы раз, возможно последний, взглянуть на эту удивительную женщину.

— Вот оно что, — грустно улыбнулся француз. — Сдаюсь, вы меня переиграли.

— Кстати, вы знаете, что она — не из крестьянок, не из сельских? И вообще не местная. Господин Заблонский привез ее из Кракова, где изучал медицину. После Краковского университета мечтал продолжить образование в Италии, в Римском университете. Однако не доучился даже в Краковском. Из-за Христины, которая приходилась родственницей профессору медицины. Да, это жизнь, господин Шевалье, все это жизнь, — вздохнул врач о чем-то своем.

Шевалье подгонял Пьёнтека, пытаясь спасти время врача, а Пьёнтек подгонял коней, пытаясь спасти нервы француза. Однако явившись в дом аптекаря, они выяснили, что спешили совершенно напрасно.

— Вам придется немного подождать, — загадочно блеснула вишневыми глазами аптекарша. — Ко встрече с мужчинами мы еще не готовы.

— Что значит: «не готовы»? — Шевалье был слишком замотан, чтобы воспринимать какие-либо недомолвки.

— Этого я вам объяснить не смогу, — не менее загадочно добавила Сима, скрываясь за дверью.

Врач и Шевалье переглянулись. Появился аптекарь и пригласил их посидеть за столом, на котором стоял кувшин с молдавским вином.

— Вы не боитесь, что у вашей аптеки соберется толпа страждущих? — поинтересовался врач, с первой же пробы признав этот напиток богов отменным.

— Каждый страждущий придет сюда. Я еще не встречал человека, которому бы повредил стакан хорошего вина. Никаких иных лекарств после моего вина человеку уже не понадобится.

Не успели мужчины пропустить по второму стаканчику, как дверь отворилась и заглянула Сима.

— Ага, вы все еще здесь, лентяи и пьяницы, — игриво насупилась она. — Сейчас вы кое-что увидите.

Она вновь исчезла за дверью, где сразу же послышались возня и возмущенный шепот. Еще через минуту в комнату втолкнули Христину.

С минуту мужчины смотрели на нее, не в силах отвести глаз. Подольская Фурия была неописуемо красивой. Малиновое вечернее платье с декольте настолько выразительно подчеркивало абрис ее груди, что даже очень сомнительного достоинства колье засверкало на ней драгоценными жемчугами. Распущенные черные волосы Сима успела подстричь, и теперь они по-цыгански окаймляли удивительно белое, цвета слоновой кости, лицо, на фоне которого черные глаза представлялись неестественно большими, словно озаренными солнечным светом угольки, источающие какое-то неземное волшебное излучение.

— Правда, я предложила Христине вовсе не то платье, которое вы ей купили, — игриво напомнила Сима. — Но ведь и вы, господин Шевалье, купили не то платье, которое должны были предложить такой красавице. Разве я не так уж права, чтобы ты осмелился утверждать это, Соломон? — обратилась к мужу.

— Разве я когда-нибудь осмеливался утверждать это, даже когда мог поклясться, что ты не права? Но в этот раз… — пощелкал он языком и пальцами, словно цыган, загоревшийся при виде холеной кобылицы.

— Во всяком случае, теперь господину Шевалье не стыдно будет везти госпожу Заблонскую хоть в Варшаву, а хоть в Париж.

— А вы собираетесь увозить ее с собой в Варшаву? — удивленно взглянул аптекарь на майора. — Если нет, я подыщу ей работу здесь, в местечке.

— Ага, у себя в доме, — мстительно рассмеялась Сима. — Нет уж, пусть лучше господин майор увозит ее в Варшаву. Я не пожалею для этого трех лучших своих платьев. Зато спать буду спокойно и в обнимку с мужем, а не с котом.

— Это ничего, что я встретила вас там, в лесу, правда? — с наивной надеждой спросила Шевалье доселе молчавшая Христина, совершенно не обращая внимания на перепалку супругов.

— Это прекрасно, что ты встретила меня именно там, — заверил ее Пьер.

— Вот видите…

— Сима, — вступил в свои права лекарь. — Вы можете выделить комнатку, в которой мы с госпожой Заблонской остались бы наедине?

— Так сразу… комнату? — похотливо оскалилась аптекарша.

— Стал бы я просить вас об этом, Симочка, если бы об этом же меня не просил господин де Шевалье.

— Оказывается, он уже просил вас об этом? Тогда это сразу же меняет дело.

Врач и Христина ушли вслед за Симой. При этом в двери Христина испуганно оглянулась на Шевалье. Это был взгляд затравленного звереныша, предчувствующего беду и боящегося расставаться с человеком, к рукам которого успел привыкнуть.

— Я здесь, Христина. Я дождусь тебя, — успокоил женщину странствующий летописец.

Томительные минуты ожидания, когда закончится беседа Подольской Фурии с врачом, оказались прерванными появлением Пьёнтека. Вид у него был явно озадаченный и даже расстроенный.

— Все, господин майор, — развел он руками. — Все…

— Что значит «все»? — не понял Шевалье.

— Вестовой примчался. Господин полковник отзывает нас в полк. Всех троих. Сегодня полк выступает. Господин полковник спрашивает, как вы: с нами или же?…

— Передай, что я оставляю полк и отправляюсь во Львов, а оттуда — в Варшаву.

— А как же кучер? — с грустью поинтересовался Пьёнтек, имея в виду себя.

— Вряд ли я смогу уговорить полковника, чтобы он оставил тебя при мне. Во-первых, он не имеет права отпустить тебя. А во-вторых, ему нужны солдаты.

— Понимаю, — чуть не плача, проговорил Пьёнтек. — Понимаю… Хороший вы, господин Шевалье. Бог вас будет оберегать так же, как оберегает вашу доброту.

Пьёнтек ушел. В комнате вновь воцарилось молчание. Шевалье нетерпеливо и в то же время со страхом посматривал на дверь. Он ждал появления врача, однако же и побаивался его: кто знает, что он скажет, какой приговор вынесет.

Но вот врач появился. Он попросил аптекаря оставить его наедине с Шевалье. Как только Соломон вышел, врач налил вина себе и французу. Они молча выпили, и потом лекарь еще долго-долго молчал, по привычке шевеля красными мясистыми губами, о чем-то своем.

— Вот что я вам скажу, господин де Шевалье… Здесь дело не в медицине, а в жизни. Раны, которые наносим на тела друг друга, мы, врачи, еще научились кое-как лечить. Но кто научит излечивать раны, нанесенные в наши души?

Шевалье растер лицо ладонью, словно только сейчас пытался согнать с него пелену сна.

— Вы правы, господин лекарь. До сих пор мы учились как можно больнее ранить душу. Обращаясь к вам, я как-то не подумал об этом. Надеялся: вдруг вы что-нибудь подскажете. Посоветуете, к какому врачевателю обратиться.

— Если вы действительно увезете ее, то в другом крае, в другом обществе, а значит, в другой жизни — она и жить будет по-другому.

— И тут вы тоже правы.

— Однако я хотел сказать вам не это. Выслушайте меня внимательно, господин Шевалье. Если вы можете не связывать свою судьбу с этой женщиной, не связывайте ее. Это по принципу: береженого и Бог бережет. Но если уж решили связать, то помните: это не только ваша судьба, но и ее тоже.

— Я не могу не помнить об этом.

— Однако на самом деле я опять хотел сказать совершенно иное.

Взгляд, которым Шевалье одарил провинциального эскулапа, очевидно, показался тому таким же затравленным, как взгляд Христины, когда ее уводили из комнаты в сопровождении Симы.

— Вы интересовались, не сумасшедшая ли эта женщина.

— Я бы не решился употребить это слово, господин лекарь.

— Знаю, употребил данное слово я. Мне, врачу, простится. Но подразумевали вы именно это. Так вот, господин майор, ротмистр, или в каком вы там чине пребываете…

— Я обычный путешественник. Пишу историю этого края.

— Историю… Вам будет что описывать, — покачал головой врач. — В этом можете не сомневаться. Но только опять же я намеревался сказать вам вовсе не это…

— Идите вы к дьяволу! — возмутился Шевалье. — Скажите лучше, что вам нечего мне сказать — и этим все будет сказано!

— Не торопитесь, господин путешественник. Завидев рядом с собой врача, никогда не торопитесь. Ибо можете открыть для себя, что торопиться вам уже некуда. Но это я так, к слову… А сообщить вам хотел следующее: я не могу утверждать, что эта женщина сумасшедшая. Точно так же, как и не могу утверждать обратное. Зато твердо знаю: если вы не откажетесь от этой женщины, в моих глазах вы на всю жизнь останетесь обычным местечковым сумасшедшим.

— Именно местечковым? — вернулось к Шевалье едва прорезавшееся чувство юмора. — Очень доходчиво вы мне все объяснили.

— Но если вы откажетесь от нее… Послушайте, господин Шевалье, если у вас хватит ума отказаться от этой прекрасной женщины, в моих глазах вы на всю жизнь останетесь обезумевшим парижским безумцем.

— Обезумевшим безумцем? Неподражаемый диагноз.

Они обнялись и рассмеялись. Это были объятия мужчин, которые, говоря о прекрасной женщине, знают… о чем они говорят.

— Благодарю вас, мсье доктор. Теперь я вижу, что не зря пригласил именно вас. Никто не смог бы утвердить меня в моем безумии столь убедительно, как это сделали вы.

Через час от дома аптекаря отъезжала старая, избитая временем и дорогами карета, в которой восседали Христина и Шевалье. На прощание Сима вынесла для Подольской Фурии большой толстый плед, а служанка — корзину, в которой оказались кувшин с вином и дорожная снедь. К тому времени на передке уже щупловато сутулился приведенный аптекарем парнишка, сын местного спившегося богомаза, которого отец отправлял во Львов, где он должен был учиться церковному песнопению. Утверждали, что у него прекрасный голос.

— В кучерском деле он, конечно, ничего не смыслит, — признал аптекарь. — Но ведь и в пении он тоже смыслит не больше. А ведь отправляют же его учиться. Дорога-то дальняя. Чему-нибудь да научится.

— Ничто не учит столь основательно и сурово, как дороги, господин аптекарь. Тут уж можете положиться на мой опыт.

Первым орудийный огонь открыл все-таки форт. В Сен-Бернардине оставалось всего двадцать солдат, но три орудия его были хорошо пристреляны по условной линии, пролегающей между оконечностью мыса и скалами; ядра и порох поднесены прямо к орудиям, а сами канониры трудились как проклятые.

Артиллерия эскадры по мощи своей превосходила артиллерию форта раз в двадцать. Но она вступила в бой с некоторым запозданием. Пушкари давали возможность матросам спустить на воду последние шлюпки и усадить в них десантников. По этой же причине корабли не могли маневрировать и представляли собой неплохие мишени.

— Французы совсем осатанели, — ворчал командор дон Морано, наблюдая за тем, как от борта «Сантандера» отходили последние шлюпки и плоты, на которых к берегу устремились не только солдаты, но и значительная часть экипажа. Чтобы усилить штурм, командор приказал высадиться на берег морякам всех трех кораблей. — Посмотри, что они делают, — обратился он к старшему офицеру галеона, — ни одного выстрела по подходящим к берегу шлюпкам, — ткнул мундштуком трубки в сторону форта. — Решили разделаться с нами, не обращая внимания на десантников, которые уже через полчаса разделаются с ними.

— Точно, весь огонь сосредоточили по «Кондору» и «Сен-Самонику», — растерянно подтвердил старший офицер. — Подходящие к отмели шлюпки они словно не замечают. Эй, пошевеливайтесь! — прикрикнул на матросов. — Спускайте три последних плота, пока французы не перенесли огонь на «Сантандер»!

— Прикажите нашим канонирам усилить огонь по форту. Только пусть не вздумают накрыть ядрами высаживающихся на берег моряков.

В ту же минуту французское ядро угодило в корму стоящего неподалеку фрегата. Командор видел, как разлетелась верхняя часть надстройки, и взрывом выбросило за борт двух матросов.

— Рваные башмаки повешенных на рее, — процедил он, презрительно всмотревшись в то место на осветленной поверхности моря, куда упали и больше не появлялись эти двое несчастных. Словно моряки оказались там по собственной вине. — Упокой их душу под парусами…

— Нужно расходиться, сеньор командор, — предупредил офицер.

— Я сказал: усилить огонь! Подавите их чертовы орудия! Разнесите в щепки эту мышиную конуру, которую только идиот мог назвать фортом.

Еще какое-то время корабли вели артиллерийскую дуэль с фортом. Шлюпки и плоты приближались к берегу и почти без потерь высаживали десант на берег. Наиболее отчаянные из прибрежных корсар даже устремились к валам форта, очертания которых серели на каменистой возвышенности.

— И вновь канониры Сен-Бернардина повели себя довольно странно: вместо того чтобы перенести огонь на высадившихся на берег, они вдруг все вместе ударили по галеону.

— Уходим! — прорычал командор, видя, что одно ядро разнесло часть борта возле орудийного капонира в носовой части корабля, другое угодило почти в основание бизань-мачты [19]. И из капонира уже доносились вопли раненых матросов. — Курс норд-ост!

Он не видел, как на мысе упало несколько деревьев, полетели в сторону насаженные туда для маскировки кусты, а выведенные на прямую наводку четыре орудия почти одновременно изрыгнули огонь по галеону, и по еще ближе придрейфовавшему к селению фрегату.

Неожиданно появившийся из-за скал шлюп мог показаться «летучим голландцем», возродившимся из волн и туч и ниспосланным в виде кары небесной. Паля изо всех своих небольших орудий по трем испанским кораблям, он отчаянно пошел на сближение с фрегатом, в то время как шедший за ним в кильватере другой шлюп расстреливал палубу и орудийные капониры брига «Сен-Самоник», к которому уже приближалась целая стая казачьих баркасов. Почти обреченно принимая на себя ответный залп брига, шлюпы давали возможность казакам пристать к его бортам и взять на абордаж.

В грохоте пальбы и явлениях морских привидений никто из испанцев уже не придал значения тому, что с ближайших скал и с мыса по кораблям прицельно ударили сотни ружей, загоняя матросов на нижние палубы и в надстройки. Но как только баркасы пристали к бортам, стрелки перенесли огонь на последние два плота, подходившие к песчаной отмели.

Тем временем до сотни казаков схлынули с мыса и с прибрежных холмов и устремились к шлюпкам испанцев. Солдат, причаливших на плотах, некоторые встретили выстрелами из пистолетов. Но большинство казаков орудовали булавами и оглоблями, а также настигали убегавших врагов копьями, которые метали с такой силой, словно это были легкие дротики.

Несколько прибрежных корсаров сумели вернуться на единственный уцелевший плот и попытались уйти в сторону кораблей, но казаки, захватившие лодки, преградили им путь, расстреляли, очистили плот и направили его к фрегату, на палубах, надстройках и даже на реях которого сражались французы, высадившиеся с брига. То же самое происходило на фрегате, на который уже сумели ворваться казаки.

Шлюпка Гяура первой подошла к уже почти захваченной французами корме галеона. На борт полетели крючья. Кто-то из пехотинцев, оказавшихся в нижней каюте, высадил окно и догадался спустить канатную лесенку. Полковник успел подняться по ней как раз в то время, когда отважный француз пал и еще через мгновение концы лестницы могли быть обрублены. Гяур выстрелил прямо в лицо бросившемуся к ней вооруженному саблей матросу и, схватившись врукопашную с другим испанцем, вывернул его руку с ножом, переломал ее в локте и двумя страшными ударами в висок отправил несчастного кабальеро к праотцам.

Ворвавшись вслед за ним, Хозар и Улич телами убитых и всякой каютной утварью забаррикадировали дверь.

— У кормы еще две наши шлюпки, — сообщил казак, поднявшийся последним.

— Кричи, пусть взбираются сюда, — приказал Гяур. — Открывайте дверь и — за мной.

— Постой, князь, — придержал его Хозар. — Не княжеское это дело — пиратствовать на чужих кораблях.

Нескольких секунд, на которые он придержал полковника, хватило, чтобы дверь вновь открыли и на палубу, стреляя на ходу, устремились запорожцы.

— Ты не смеешь делать этого, — резко сбросил князь руку Хозара.

— Точно так же, князь, как ты не имеешь права погибнуть ни на одном из этих кораблей, под стенами ни одного из французских фортов. Потому что нужен там, на родине, на нашем Острове Русов.

Князь удивленно взглянул на Хозара.

— Предчувствие, князь, — сдержанно оправдался телохранитель. — Нужно пережить этот абордаж. Слишком много здесь возни. Непривычно для нас — на кораблях…

В каюту поднимались и сразу же бросались к двери казаки из второй шлюпки. С палубы все еще доносилась стрельба, потянуло едким запахом дыма.

— Я бы наказал тебя, если бы не понимал, что ты прав, — проворчал Гяур. — Все за мной! Наверх!

Как только карета Оссолинского, сопровождаемая эскадроном гусар, скрылась за ближайшим холмом, из задней, отгороженной, части шатра, через черный ход, вышел Коронный Карлик. Он приблизился к Владиславу IV и молчаливо уставился на него, ожидая дальнейших приказаний.

— Канцлер отправляется в Краков, откуда будет держать путь на Львов, — вяло проговорил Владислав, стараясь не смотреть при этом на своего бывшего «следователя по особым поручениям».

— В Кракове он, как всегда, пробудет не менее трех дней. Графиня Арчевская…

— Графиня меня не интересует. Поэтому пойдешь прямо на Львов, и уже оттуда будешь сопровождать князя. Времена смутные.

— Выполню, Ваше Величество.

Король нервно прошелся по прибрежному склону, все больше удаляясь от Коронного Карлика. Отойдя достаточно далеко, он с удивлением обнаружил, что тайный советник так и остался стоять на том же месте, где он оставил его. Коронный Карлик стоял, заложив правую руку за борт куртки, и задумчиво смотрел на позеленевшую гладь речной заводи. Короля для него словно бы не существовало.

«Они все ведут себя так, словно тебя уже давным-давно не существует. “Король еще не умер, но из этого не следует, что он все еще жив”. — Владислав знал, что эти слова принадлежат не кому-нибудь, а именно Коронному Карлику. — Король еще не умер, но из этого не следует…»

Он мог бы приказать в тот же день вздернуть тайного советника. Причем вздернуть тайно. Пусть хотя бы в последние минуты своей непотребной жизни он развеет сомнения относительно того, жив ли еще король, если пока еще не изволил умереть.

Однако повесить, тем более тайно, Коронного Карлика было бы слишком просто. Куда сложнее — постичь его черную душу.

— Что слышно из-под Дюнкерка? — не спеша Владислав возвращался к советнику.

— Он взят казаками. Теперь полковник Сирко почти в такой же славе, как и принц де Конде. Смешно, конечно, хотя — с? XIV лава есть слава.

Король приблизился еще на несколько шагов. Его всегда потрясала какая-то неземная осведомленность этого человека, его непостижимое умение извлекать сведения из всего, что способно летать и дышать. Иногда Владиславу приходилось неделями томительно ждать кого-либо из послов, чтобы узнать хоть какие-то подробности того или иного события. Но когда ему это надоедало, он вспоминал о Коронном Карлике. И тот сообщал о событии в таких подробностях и таким скучным тоном, словно пересказывал давнюю, обглоданную слухами и сплетнями, придворную историю.

— Кстати, что там вообще происходит сейчас, в этой далекой, вожделенной для каждого поляка Франции?

— Ничего особенного. Людовик XIV еще слишком мал, чтобы сотрясать Европу своими указами и походами. Кардинал Мазарини по-прежнему отчаянно флиртует с Анной Австрийской.

Король брезгливо поморщился. Однако тайного советника это не смутило. Он прекрасно знал, что за этой показной брезгливостью скрывается похотливое любопытство, которое он, Коронный Карлик, просто не имел права не удовлетворить.

— Причем в обоих теперь больше надежды на казаков, которым предстоит отстаивать интересы Франции в борьбе за фламандское наследство.

— Там они все и догорят на походных кострах Фламандии, — обронил король, думая о чем-то своем.

И Коронный Карлик понял, что короля интересуют сейчас вовсе не казаки. Владислав хорошо понимал, что борьба за его уже полупустующий трон ведется, прежде всего, в Париже и в иезуитских монастырях. Но тайному советнику важно было знать, каким образом король решится подвести его к этой теме.

— Первым на фламандском костре должен был сгореть Сирко. Не получилось.

— Почему Сирко? — вдруг насторожился король. — Он ведь теперь известен во Франции. Его будут знать многие из окружения Анны Австрийской и Мазарини. Да и Конде кое-чем обязан ему. Надо бы это использовать.

— Так ведь не получилось, Ваше Величество, — успокоил его Коронный Карлик.

— Он понадобится мне здесь, — почти гневно выпалил король. — Вся эта стая степных волков может остаться на полях Фландрии, но только не Сирко. И при любом исходе событий — не там и не сейчас.

— До меня дошли слухи, что теперь это поняли не только мы с вами. В бою его, конечно, способен уберечь разве что Господь. Но на улицах Дюнкерка уже охраняют ангелы с мечами и кинжалами.

— О чем ты? Кто это его охраняет?

— Воины из ордена иезуитов.

Король почтительно помолчал, затем тяжело, натужно задвигал челюстями, произнося что-то про себя.

— Учуяли! — наконец прорычал он, рванув эфес легкой парадной сабли. Эту новость он явно воспринял, как подтверждение своих планов относительно Сирко. — А от этого-то рубаки они чего хотят?

— Наверное, предвидят, что в Варшаве на него будут рассчитывать как на будущего гетмана запорожских казаков. В том случае, если булаву не сумеет удержать Хмельницкий.

«Как он преподнес мои собственные замыслы, мразь дворцовая! — без злобы, с явной завистью сознался себе король. — Как душевыворачивающе он их преподнес!»

— Хотелось бы знать, кто именно рассчитывает на Сирко как на претендента на булаву?

— Пока никто, — спокойно ответил Коронный Карлик. — К чему, если оба претендента еще живы, а до Кодака куда ближе, чем до Дюнкерка?

Появился граф Оржевский и, учтиво склонив голову, попросил короля войти в замок. Стол давно накрыт, просто он не решался отрывать Его Величество от важных дел.

— Очень жаль, — сказал граф, — что, как мне стало известно, канцлеру Оссолинскому срочно понадобилось отбыть в Краков.

— Почему же мне об этом пока ничего неизвестно, — резко прервал его речь король. — И у меня тоже немного времени.

К замку король пошел пешком, в сопровождении только Коронного Карлика. Оржевский попытался совершенно естественным образом оказаться в его сопровождении, но тайный советник взглянул на него так, что граф тотчас же отстал и принялся что-то выяснять с королевским камердинером, распоряжавшимся насчет шатра.

— Меня интересует сейчас не Сирко, а доселе смиренный монах-иезуит Ян-Казимир, который вдруг решил вернуться к мирским делам, и даже готов к тому, чтобы со временем поддержать своими молитвами польский трон.

«Молитвами поддержать? — осклабился про себя Коронный Карлик. — Ишь ты!»

— Как и другой кардинал ордена иезуитов — ваш брат Карл, — произнес он вслух.

— Они уже оспаривают право на польскую корону?

— Им немного мешает трансильванский князь Юрий Ракоци.

— Ну, трансильванский князь… — проворчал король. — Не думаю, чтобы при двух живых братьях короля сейм и орден иезуитов допустили его к престолу.

— Простите, Ваше Величество, но вам вообще не следовало бы вести со мной разговор о престолонаследниках, поскольку…

— Вы всегда были безжалостно откровенны со мной, тайный советник. При этом порой потрясали меня своей откровенностью.

— Что непозволительно даже для тайного советника, — покорно признал Коронный Карлик.

— И только попробуйте в эти дни быть со мной менее откровенным. Особенно в том, что касается моих дорогих братьев. Итак, они уже сейчас ведут борьбу за престол. Засылают сюда своих агентов и доверенных лиц, ведут переговоры и плетут заговоры с некоторыми известными аристократическими родами; обращаются к сенаторам со всевозможными предположениями. Что еще?

— Видите ли, они ведут спор не только за трон, ваше величество.

«За что же еще?!» — удивленно взглянул на него король, на какое-то мгновение остановившись почти у ворот. Он не произнес этого вслух, но тайный советник очень выразительно вычитал его вопрос по глазам.

— Я не осмелюсь сказать этого. Даже под пытками, в присутствии следователя по особым поручениям.

Глаза Коронного Карлика встретились с глазами короля. Эти люди слишком давно знали друг друга, чтобы требовать слов, когда уже ничего нельзя добавить к тому, что высказано недомолвками.

«Но и за руку королевы Марии Гонзага, — с холодным оцепенением добавил вместо тайного советника сам король. — Оказывается, они уже ведут борьбу за руку прелестной вдовы Марии Гонзаги!..»

Увлекшись вылазкой Кагира, графиня и маркиз на какое-то время совершенно забыли о том, что происходит за дверью соседней комнаты, где к тому времени оставался лишь вооруженный мечом и алебардой чех Ковач.

— Они таранят дверь, господин маркиз! — доложил тот с явной тревогой в голосе.

— О чем нетрудно догадаться, — спокойно ответила ему графиня. В дверь ударяли чем-то мощным, от чего содрогалась не только она, но и стены.

Притаившись у баррикады, Диана на несколько мгновений замерла, держа в руках лук с натянутой тетивой, потом вдруг резко развернулась и выпустила стрелу в небольшой, оставленный пулей разлом дубовой доски. Истошный крик, долетевший из коридора, был самым достойным призом, которого она удостоилась за свое искусство лучницы, переданное ей когда-то Кара-Батыром.

Грохнулся о пол таран. Засуетились нападавшие, оттягивая подальше от двери раненного графиней собрата.

— Прекратите стрелять, иначе мы перебьем друг друга! — зычно, хотя и довольно примирительно, прозвучал голос из вражеского стана, который показался Диане знакомым.

— Тогда немедленно оставьте замок! — потребовал маркиз де Норвель. — Иначе все вы будете казнены!

Тот, кто решил прибегнуть к переговорам, злорадно рассмеялся.

— Мы уйдем отсюда не раньше, чем вы, маркиз, покажете нам все тайные ходы и тайники вашего замка. Нас интересуют они, а не вы.

«Да это же Артур де Моле! — только теперь вспомнила Диана, кому именно принадлежит сей бархатно-вальяжный полубас. — Новоявленный великий магистр Ордена бедных рыцарей Христовых».

— Выражайтесь яснее, магистр де Моле, — молвила она, прислоняясь плечом к стене у двери. — Вам нужны не столько мы, сколько драгоценности тамплиеров.

— О, значит, и вы здесь, красотка? — вновь, теперь уже почти победно, рассмеялся граф де Моле. — Молодцы, парни, что загнали эту гиену в каменный мешок, — обратился он к своим соратникам. — Слишком долго она путается у меня под ногами.

— Обещайте, что этот трофей достанется нам! — возрадовался чей-то полупьяный бас.

— Жертвую на ваше мужское братство.

Несколько глоток ответило на обещание графа ревом истосковавшихся самцов.

— А что касается вас, маркиз, то слово рыцаря: мы не причиним вам никаких обид, — продолжал Артур де Моле. — От вас требуется только одно: предоставить нам ключи и указать, где находится тайник с сокровищами тамплиеров.

Окна комнаты озарились первыми лучами солнца — яркого и удивительно теплого. Их появление заставило Диану как-то по-иному взглянуть на затаившихся по обе стороны двери вооруженных мужчин, вообще на все, что случилось. То, что происходило здесь в предрассветном мраке, сейчас, при солнечном свете утра, казалось ей развеявшимся ночным кошмаром.

«Хватит дурачиться, граф де Моле! — хотелось крикнуть ей. — Перестаньте разыгрывать нас! А вам, маркиз, пора пригласить гостей к столу».

— Вам не кажется, маркиз, что вчера, во время пира, ваши гости слегка перебрали, — спросила вместо этого Диана. — Маркизу де Норвелю вопрос ее показался настолько странным, что от неожиданности он чуть не уронил шпагу. — Не пора ли снова сесть за стол и слегка подправить свое здоровье?

— Вы еще способны шутить, графиня?! — от двери, за которой нервничали насильники графа де Моле, их отделяла теперь целая комната, поэтому злодеи вряд ли могли слышать, о чем они говорят.

Все трое умышленно отошли сюда, чтобы, в случае прорыва, иметь возможность встретить нападавших пулями и стрелами. А если повезет, еще и взять на засов эту, последнюю дверь.

— … А я считаю, что самое время. После подобных вечеринок у меня обычно чертовски болит голова.

— Она разболится еще сильнее, если только ваши татары не сумеют спасти вас.

— Мы спасем себя сами. Подойдите к баррикаде. Вступите в переговоры с этим ничтожным кладоискателем.

— В переговоры? Я не желаю вступать в какие-либо переговоры с человеком, ворвавшимся в мой замок…

— Напрасно. Нам нужно выиграть время.

— Эй, вы что, оглохли?! — вновь осквернил комнату нетерпеливый, слегка охрипший полубас графа.

Маркиз нерешительно взглянул на графиню.

— Идите, идите, — презрительно проговорила Диана, не разделяя его нерешительности. — И подольше торгуйтесь. А вы, Ковач, приготовьте пистолеты.

— Что вы намерены делать? — спросил слуга.

— Сейчас узнаете. Но прежде потихоньку отодвиньте все, что вы натаскали под дверь.

— Уж не собираетесь ли вы прорываться? — почти шепотом спросил маркиз. — Они перебьют нас.

— Это не так просто сделать, как им кажется, мой воинственный маркиз, — улыбка, которой графиня одарила явно перетрусившего де Норвеля, могла заставить взять себя в руки даже покойника.

Как только чех почти неслышно отодвинул все, что мешало распахнуть дверь, Диана приготовила лук, присела у щели и кивком головы заставила маркиза подойти поближе.

— Вы ставите совершенно неприемлемые условия, граф, — голос де Норвеля не стал ни строже, ни увереннее. Однако Диана не могла не заметить, что начало переговоров он избрал верное. — Я не могу выйти отсюда, зная, что вы не гарантируете безопасность моей гостье, графине де Ляфер.

— Пусть она сама позаботится о своей безопасности. Она это умеет делать.

— О чем вы говорите, де Моле? Как она может позаботиться о своей безопасности, если вы осаждаете нас?

— Это ее дело. За этой графиней тянется такой кровавый след, какой не каждому королевскому палачу в кошмарном сне может присниться.

Маркиз ошарашенно взглянул на графиню. Такое он услышать явно не ожидал.

— Вам придется поверить ему на слово, мой недоверчивый маркиз, — не стала оправдываться графиня. Да и что она могла возразить сейчас в свое оправдание: уверять, что все, что о ней наговорят, ложь? До такой низости она еще не опускалась. — Чего вы медлите? Открывайте дверь и выдавайте меня.

— Я не могу сделать этого.

— Ах, не можете? Вы даже на это не способны, агнец вы мой жертвенный.

— Не слышу ответа, маркиз! — крикнул де Моле. — Даю вам пять минут. Если не сдадитесь, мы завалим дверь поленьями и подожжем. Увижу, надолго ли вас хватит тогда.

— Но в моем замке нет никаких тайников, — дрожащим голосом заверил его маркиз, не обращая внимания на насмешливые, преисполненные презрения взгляды графини де Ляфер.

— Этой ложью вы сможете откупиться на Страшном суде, но только не у меня. Мне хорошо известно, что, уйдя вместе со все еще остающимися верными ордену храмовниками в подполье, племянник великого магистра Жака де Моле, некий Жан де Лонгви [20] нашел пристанище именно в этом замке. И именно сюда, в этот недосягаемый для короля Филиппа Красивого замок, были перепрятаны основные святыни ордена — череп и пепел великого магистра, а также голова Бафомета [21].

— Вас ввели в заблуждение! Я, как владелец замка, никогда не слышал ни о каких святынях тамплиеров.

— А значит, сюда же были перенесены и сокровища ордена, — не желал слышать его лепета «великий магистр». — Поделитесь ими, и я оставлю вас в покое, не тронув при этом ни замка, ни масонских святынь, на которые мне наплевать. Эй вы, несите сюда поленья! Да пошевеливайтесь!

Услышав топот ног, графиня выстрелила из лука. Вопль боли и отчаяния, донесшийся вслед за пением стрелы, подтвердил, что и в этот раз она свою цель нашла.

— Это графиня! Это сатана! — разъяренно взревел Артур де Моле, поняв, что потерял еще одного своего сторонника.

— Вы не ошиблись, граф, — спокойно признала Диана. — Не забывайте, что у меня найдется стрела и для вас. Так что, продолжим переговоры? Сколько вас там осталось теперь, а, несостоявшийся магистр несостоявшегося ордена?

Графиня выстрелила еще раз, однако крика не последовало. Зато все трое явственно услышали, как к дверям швыряют охапки поленьев.

— Сейчас мы выкурим их оттуда, — вместе с первыми струйками дыма проникало в их убежище лошадиное ржание. — Долго они там не усидят.

— Ковач, — вполголоса проговорила Диана, тоже понимая, что не усидят. Конечно, они еще могли отойти в другую комнату, взять ее не очень прочную дверь на засов и сгрудиться у окна. Однако очень скоро поджигатели доберутся и до нее. — Нужно открыть дверь и сражаться.

— Но их больше.

— Господи, был бы здесь Гяур…

— Взгляните, графиня, кто-то из ваших татар забросил крючья, — показал маркиз на зацепившуюся за подоконник «кошку». Рядом лежал еще один конец веревки, петля которой осталась на зубце башни и благодаря которой Кагир сумел выбраться из ловушки. — Увлекшись переговорами, мы просто не заметили их.

— А татары не желали привлекать внимание людей графа, — согласилась Диана, заглядывая вниз. Но там никого не было.

— Во всяком случае, теперь у нас есть путь к отступлению, — оживился Ковач, быстро закрепляя оба конца веревок за вмурованные в стены подфакельники и какие-то крючья, возможно, предусмотренные именно для того, чтобы к ним прикрепляли веревочные лестницы.

— Только мы не будем спешить воспользоваться ими, — заявила де Ляфер. — С минуты на минуту мои воины появятся в коридоре, чтобы спасти нас. И мы должны помочь им.

— О чем вы, графиня?! — испуганно возмутился маркиз. — Уже сейчас трудно дышать. А потом они ворвутся сюда…

— То есть вы хотите бежать из собственного замка, оставив его на разграбление этим злодеям? — насмешливо спросила Диана. — Тогда милости прошу. Первый выход за окно — ваш. Бегите, маркиз, бегите, и да поможет вам Господь. Потом вам будет о чем рассказывать своим гостям и сострадателям.

— Вы несправедливы, графиня, — раздосадованно окрысился маркиз. — Своими замечаниями вы лишаете меня права на спасение.

— Я лишаю вас права на трусость, великий воитель Франции. Что не одно и то же. Совершенно не одно и то же. Особенно если учесть, что вы должны думать не о собственном спасении, а о гибели во имя спасения прекрасной дамы.

— Ах да, совершенно упустил из виду, — иронично согласился маркиз.

Уже зарождались первые проблески зари, когда экипажу галеона «Сантандер» все же удалось оттеснить французов назад, за палубу шлюпа «Ангулем», и обрубить абордажные крючья. Схватка происходила уже восточнее мыса, на котором стояли орудия французов, но галеон все еще пребывал в пределах их досягаемости. И как только канониры поняли, что абордаж флагманского корабля не удался, они сразу же ударили по нему изо всех орудий, которые к тому времени уже были перетащены на восточную часть мыса.

Два залпа из всего, что только имелось на борту, успели дать с близкого расстояния и артиллеристы второго шлюпа — «Норманн». Разрушения на галеоне были устрашающими: две мачты снесены, третья повреждена, большая часть парусов четвертой разнесена в клочья. Тем не менее могучий «Сантандер» казался непотопляемым. А его пушкари еще и сумели настолько повредить «Ангулем», что капитану едва удалось дотащиться с ним до захваченного казаками брига «Сен-Самоник». И в шлюпки французам пришлось спускаться уже с полузатонувшего корабля, а многие даже спасались вплавь.

Последнее ядро французов, настигшее галеон, угодило в середину кормы, оставив на память о себе третью пробоину, заделать которую испанские моряки уже не смогли. Кроме того, судно почти перестало слушаться руля, и лишь мастерство матросов, лавирующих оставшимися парусами, спасло корабль от гибели.

Дотянув до уходящей далеко в море лесистой косы, они сумели обогнуть ее и потом еще с огромным трудом довести до залива у форта Викингберг. На мель неподалеку от пристани корабль осел уже настолько затопленным, что, казалось, им управляет не человек, а Нептун.

— Я, конечно, дырявый башмак повешенного на рее, а не командор, если позволил лягушатникам и этим наемникам из дикой степи погубить всю свою эскадру, — взрывался сиплым басом дон Морано, спускаясь с корабля последним, вслед за раненным в руку боцманом. — Но это не помешает мне поджарить двоих наших пленников на остатках последней уцелевшей мачты галеона.

— Смею заверить, сеньор командор, что это неслыханная честь для них, — согласился боцман, оступаясь на последней ступени полуразрушенного трапа, — которой удостаивался далеко не каждый капитан пиратского корабля.

— О пиратах в моем присутствии не вспоминать, понял, ты, полусгнивший киль недостроенного старого корыта? Лучше приведи обоих пленников ко мне в «береговую каюту». Мачту прикажи срубить и вкопать вон на том холме. И позаботься, чтобы на ней остались две хорошо закрепленные реи.

— К которому часу она должна быть готова?

— К вечеру. Огонь создан Господом для озарения темноты и просвещения заблудших. Если только я верно разобрался в премудростях Библии и всех прочих святых писаний.

— Вы лучший их толкователь, командор.

Родана и Шкипера привели и поставили перед командором. Дон Морано грузно восседал на столе, словно на троне, а ноги в подгоревших расползшихся сапогах — командор прожег их, пробегая через пылающую палубу — покоились на перевернутой кверху дном пустой бочке.

— Ближе, — скомандовал он, впиваясь в обоих пленников таким взглядом, словно окатывал их тела расплавленным свинцом.

Матросы подтолкнули пленников к командору.

— Еще ближе.

Их подтолкнули остриями ножей, загоняя лезвия под лопатки.

Командор вынул из ножен абордажную саблю и острием ее приподнял подбородок Родана.

Он мог бы изрыгать ругательства. Выспрашивать, почему этот чужеземец прошел через все муки только для того, чтобы, соврав, испытать такие же пытки, только еще более изощренные. Он мог проткнуть ему глотку и напиться его крови, как пьют ее крестьяне в баскских селениях из рассеченной глотки жертвенного быка. Однако поход и вся та ненависть, что накопилась в нем, настолько измотали дона Морано, что уже не хватало сил ни на допросы, ни на проклятия. А мгновенная смерть пленников от его руки была бы слишком великодушной, по сравнению с тем, что в действительности уготовано этим двоим бродягам.

Он молчал и смотрел в глаза чужеземцу. Тот тоже молчал и тоже смотрел ему прямо в глаза — спокойно и обреченно.

«Мужество рождается из обреченности, — неожиданно подумалось командору. — Из сознания того, что у тебя нет иного выхода, кроме как с достоинством и мужеством умереть, — открывал он в себе поразительную способность к философствованию. — Но тебе ведь тоже представлялась возможность погибнуть вместе со своим кораблем. Отправить экипаж вплавь, чуть-чуть не дотянуть до мели и погибнуть, привязавшись к мачте. Получив королевский указ о назначении командующим эскадрой, ты поклялся, что погибнешь — если только Господь не изберет тебе иной смерти — на своем корабле, именно таким образом, оставив прекрасную легенду о командоре Морано. Но оказалось, что это не так просто — сочинять легенды, извлекая слова из своего предсмертного стона».

— Мужество рождается из обреченности, а, святой отец? — не выдержал он обета молчания.

Сабля все еще подпирала подбородок Родана с такой неистовостью, что, даже привстав на носках, казак не смог освободиться от нее настолько, чтобы произнести хотя бы слово в ответ.

— Ты уж если спрашиваешь, командор, то дай возможность человеку ответить, — едва слышно проговорил Шкипер. Пытки и несколько холодных ночей, которые ему пришлось провести на полу пакгауза, окончательно истощили моряка и настолько взбунтовали его хворь, что дни, отведенные ему Богом на молитвы и покаяние, оказались сокращенными, по меньшей мере, на три четверти. Шкипер осознавал это и решил идти дорогой мужества до конца. Независимо от того, как его будут воспринимать враги.

— Ты уже не имеешь права говорить. Я лишил тебя этого права. Сейчас я говорю со святым отцом. Ты же готовься говорить с творцом нашим.

— С которым, как я понял, уже несколько часов подряд говорят многие твои прибрежные корсары, — не без удовольствия позволил себе воспользоваться «последним словом» Шкипер.

— Для начала — плетьми, — устало приговорил его командор. — Не забывая, что он еще должен дожить до костра.

Отощавшего, обессиленного Шкипера схватили за шиворот и буквально выволокли из «береговой каюты» командора.

Воспользовавшись возникшей суетой, дон Морано отнял саблю и помассажировал онемевшее запястье.

— Мы с тобой много толковали, порождение сатаны и Иуды. Поэтому сегодня ты ответишь только на один-единственный вопрос.

Родан безразлично кивнул.

— Мне нечего скрывать. Эскадра моя погибла. Я потерял почти всех своих людей, звание командора и доверие адмирала Северного флота; наконец, заслужил гнев самого короля.

После каждого слова дон Морано врубался саблей в обвод бочонка, на котором покоились его ноги, еле сдерживая себя при этом, чтобы не врубиться в голову или плечо пленника.

— Вы действительно заслужили его, — достаточно вежливо, сохраняя достоинство, подтвердил отец Григорий. — Как и гнев многих фламандцев, гнев французов. Да мало ли чьего гнева заслуживает человек, всю жизнь пиратствовавший у чужих берегов.

Сабля вошла в обвод бочонка слишком глубоко. Настолько глубоко, что какое-то время дон Морано просто не в состоянии был ее выдернуть. Возможно, только это и спасло Родана. Вернее, оттянуло время его гибели.

— Так вот, я, рваный башмак повешенного на рее, потерял в этом походе все, чего сумел достичь за свою сумбурную бессмысленную жизнь. — Командора не интересовало мнение о нем пленного. В эти минуты он беседовал сам с собой. Лишь убедив себя в этом, командор сумел усмирить свой гнев. — Потерял также случайно и глупо, как и достиг. Глупо потому, что никто не требовал от меня штурма форта Сен-Бернардин, никто не приказывал высаживаться на побережье у его стен. Гнали меня к ним алчность и желание славы.

— Хотя вы и принадлежите к католической вере, я принимаю вашу исповедь так же близко, как если бы передо мной исповедался православный. Все же мы оба христиане.

Родан не мог себе позволить иронизировать в эти минуты над командором. В конце концов, он — священник, пусть даже перешедший в казачество и находящийся в плену у католиков. Христианские заповеди требовали от него сочувствия и готовности к прощению.

— Исповедаться?! — разъяренно уставился на него командор. — Эй, кто там?! — позвал он стоящего у двери дежурного матроса. — Этому шесть плетей. В виде «исповеди».

Процедура оказалась хотя и болезненной, однако же недолгой, да и били его несильно, берегли, скорее всего, не столько для беседы с доном Морано, сколько опять же для костра. Когда, исстеганного плетями, его ввели в «береговую каюту» командора, тот продолжал сидеть на столе, в той же позе совершенно разуверившегося в себе человека, которому отныне одинаково закрыта дорога как в прошлое, так и в будущее. Во всяком случае, та дорога, которой он считал себя достойным. На пленника командор даже не взглянул, сидел, завороженно глядя на свою руку, сжимавшую эфес сабли.

— Когда ты говорил о численности гарнизона форта, ты не знал, что именно затевают казаки и французы, разве не так, приятель? — речь командора напоминала предгрозовое грохотание далекого грома. Трудно было предугадать, когда он взорвется, испепеляя землю и небеса молниями гнева. — Ты слышал россказни французов, которые умышленно распускали слухи о своем уходе под Дюнкерк. Видел орудия, которые куда-то тащили. А потом попросту напился…

— Если вы так считаете, пусть так и будет. Но мне кажется, что вы пытаетесь оправдать меня.

— Я хочу знать, что произошло на самом деле, — рванул саблю командор. — То, что ты слышал от французов и своих офицеров, ты считал военной тайной, а потому молчал. Но затем, под пытками, заговорил, рассказывая всю ту неправду, которую знал.

— Я понял, командор: боитесь признать, что вас так ловко, убийственно провели.

— Ты не знал о замысле французов точно так же, как не знал этого я, — покачал головой дон Морано.

В это время дверь открылась, и в каюту втащили Шкипера. Он уже не мог стоять на ногах, его поддерживали под руки и за волосы.

— На кой черт он здесь нужен? — брезгливо взмахнул саблей командор.

Но, прежде чем Шкипера утащили за дверь, тот успел крикнуть:

— Тебе этого не понять, пират! Ты не знаешь, что такое Родина! Для тебя это понятие так же чуждо, как и святость Христа.

Последние слова он произнес, в кровь разрывая свою растерзанную опухолью гортань.

Дверь за Шкипером закрылась, и командор вновь обратил свой свинцовый взгляд на Родана.

— Я знаю даже то, что задумали всю эту хитрую операцию не французы, а казачьи полковники Сирко и Гяур.

— Они. Чего уж тут скрывать? Тем более что я сам добровольно вызвался идти сюда. Нужен был человек, который бы выдал вам «тайну», но сделал это под страшными пытками.

— Лжешь! Ты придумал эту байку только сейчас, узнав о моем поражении под Сен-Бернардином. Ты, рваный башмак повешенного на рее, лжешь!

— Вы так нервничаете, командор, словно это не меня, а вас поведут на костер.

Дон Морано подхватился и застыл на бочонке, который служил ему сейчас неплохим пьедесталом. Саблю он держал на весу, и даже Бог не взялся бы предсказать, в какую минуту она снесет голову измученного, но не сломленного пленника.

— Эй, матросы, — позвал командор своих охранников, — плетей ему. Затем освежите в бочонке с соляным рассолом. Да не забудьте подвесить за ноги, чтобы просох, и пометить каленым железом. Что вы рты разинули?! — вдруг сорвался он. — Придумайте сами что-нибудь эдакое, если уж вам скучно делать то, что обычно делаете с каждым из пленников!

— Мы постараемся, сеньор, — с охотностью послушных, но неопытных школьников заверили его дюжие матросы, пришедшие с командором на королевский флот прямо с палубы пиратского корабля. — Хотя проще было бы не возиться.

— Вот так всегда, — пожаловался на них командор, обращаясь к Родану. — До того обленились, что лишний раз плетью не взмахнут. Нет чтобы показать «гостю» все, на что они способны.

— Но и это я тоже великодушно прощаю им, командор, — хорошо поставленным голосом священника ответил Родан. — Как, впрочем, и вам.

Пленных оказалось четверо. Один из них был ранен в плечо стрелой, которая могла быть выпущена единственным среди защитников замка лучником — горбуном Лотом. Другой оказался с рассеченной рукой. Еще двое побросали свои мечи, как только увидели, что их повелитель барон фон Вайнцгардт убит. Теперь они все четверо стояли у края обрыва, над рекой, и ждали суда.

— Тебя как зовут? — приблизилась Лили к рослому рыжебородому детине, облаченному в изогнутый медный панцирь.

— Рейнгард, досточтимая графиня. Рейнгард Ольке. Я не был воином, я всего лишь старший конюший барона фон Вайнцгардта.

— Ты видел, как барон напал на гостившего у меня французского посланника?

Ольке замялся.

— Значит, ты не видел этого? — мягко улыбнулась баронесса.

— По правде говоря, я этого не видел, — передернул плечами старший конюший.

Его товарищ, стоявший справа от Ольке, подтолкнул конюшего локтем, но тот непонимающе уставился на него, потом вновь медленно перевел взгляд на баронессу.

— Я всего лишь был конюшим, — с тупым упрямством повторил он. — А как барон нападал на посланника — этого я не видел. Барон приказал мне вооружиться и ехать к вашему замку, который принадлежит не вам, а ему. Так он сказал, — несколько запоздало добавил Ольке, удостоившись очередного удара локтем в бок.

Баронесса взглянула на Кобурга и резким движением подбородка приказала: «Взять его!»

Два оруженосца-саксонца подбежали к Ольке, мигом уложили его на землю и, подхватив за руки, за ноги, сбросили с крутого обрыва в реку.

— Ты тоже не видел, как барон напал на посланника? — спокойно, вежливо поинтересовалась Лили у молодого еще, безусого парня, подталкивавшего до этого Ольке.

— Что вы, госпожа баронесса, я все видел. Он напал. Барон. Хотя ему кричали, что среди всадников — французский посланник. Я это слышал.

— А вы? — обратилась к остальным.

— Готовы подтвердить то же самое.

— Хоть на земном, хоть на небесном суде, — отмели всякое сомнение раненые, через плечи посматривая на крутой откос, с которого только что сбросили старшего конюшего.

— Главное — вовремя прозреть. И так же вовремя засвидетельствовать то, что не засвидетельствовать невозможно, — назидательно согласилась баронесса. — Тебя как зовут? — вновь обратилась к товарищу конюшего.

— Дитрих.

— Ты, похоже, несколько умнее и грамотнее, чем остальные конюхи безвременно ушедшего от нас барона.

— Я немного учился в Дрездене, но вынужден был вернуться сюда и наняться к господину Вайнцгардту, поскольку…

— Меня это не интересует. Сейчас ты вернешься на хутор, возьмешь повозки и оставшихся слуг, чтобы увезти отсюда и похоронить убитых. После этого станешь управляющим хутора, который с сегодняшнего дня принадлежит мне. Или, может, сомневаешься в этом?

— Что велено Господом, то не может подлежать сомнению смертных.

— Оказывается, даже конюхов в Дрездене кое-чему способны научить, не правда ли, граф д’Артаньян? — сухо улыбнулась она мушкетеру.

Прежде чем ответить, лейтенант, на всякий случай, инстинктивно, с опаской, взглянул на выступающий краешек обрыва. Ему до сих пор чудился отчаянный вопль летящего вниз старшего конюшего.

— Я-то считал, что основным премудростям нашей жизни обучают лишь в будуарах маркизы Дельпомас, — все же остался он верен себе.

— Так нечестно, граф, — почти обиженно взглянула на него Лили. Но своих верных саксонцев на помощь не позвала.

— Нам пора двигаться, — приблизился к ним капитан Стомвель, который до сих пор вместе с сержантом осматривал двоих своих раненых, решая, как быть с ними дальше.

— А раненые? — спросила баронесса.

— Одного из них, с вашего позволения, придется оставить в замке. Хотя бы на неделю. На обратном пути мы вернемся за ним и заберем с собой.

— Оставляйте. На хуторе есть знакомый знахарь, он займется им. Имеются еще какие-то просьбы, доблестный капитан?

— Нет, и быть не может.

— Тогда выслушайте мою просьбу: обоз останется у стен замка до утра. Все ваши люди будут накормлены.

— Но мы теряем время.

Лили подозвала Кобурга и что-то негромко приказала ему. Тот вскочил на коня и помчался вниз по склону, к мосту.

— Обоз уйдет из-под Вайнцгардта завтра на рассвете, — твердо заявила баронесса. — Через лес, что по ту сторону реки, его проведут мои воины. Этот путь небезопасен.

— Что это значит, граф д’Артаньян? — удивленно спросил капитан. — И мы, и посланник короля очень торопимся.

— Но нас просят, капитан. И, не будь вы капитаном Стомвелем, если откажете прекрасной даме в столь незначительной услуге.

— Даже если при этом мы должны отказывать в услуге Его Величеству?

— Он к этому еще привыкнет.

— К тому же мы не знаем, что скажет на это лейтенант Гарден. А ведь он явно торопится.

— Господин Гарден не менее воспитанный аристократ, чем вы.

Они оба взглянули на баронессу.

— Прошу в замок, господа, — решительно указала она острием своего короткого легкого меча в направлении ворот. — И не заставляйте трижды обращаться к вам с просьбой.

— Ну, тогда… не будь я капитаном Стомвелем, — удивленно и в то же время крайне возмущенно повертел головой командир конвоя.

— Видите ли, — объяснила баронесса уже по пути к подъемному мосту. — Только что Отто Кобург поскакал в ближайший городок, что в трех милях отсюда. Вернуться он должен с местным судьей и полицейским, которые смогут засвидетельствовать злодейское нападение на замок и обоз людей моего, до предела обнаглевшего кузена. Само собой разумеется, что ваше присутствие лишь еще больше укрепит чиновников в доверии ко всему, что они услышат от меня.

— Если не желают, чтобы их постигла участь Ольке, — заметил д’Артаньян.

— Германцы всегда отличались суровостью нравов, — ответила Лили. — Вам придется привыкнуть к этому. Особенно вам, граф д’Артаньян.

— Что вы, баронесса?! Вы настолько нежны, что вполне могли бы сойти за чистокровную гасконку.

Лили загадочно улыбнулась мушкетеру. Было в ее улыбке что-то и от улыбки той очаровательной Лили фон Вайнцгардт, которая так понравилась ему в пансионе маркизы Дельпомас. Но все же теперь перед ним восседала на коне совсем иная баронесса — повзрослевшая, свыкшаяся с суровостью своих слов и взглядов.

— О да, чистокровную гасконку, — вдруг мечтательно произнесла Лили. Но это уже была откровенно великосветская игра. Умение так играть тоже, очевидно, появилось у Лили уже после того, как она вернулась в Германию.

Обедали они вдвоем, в маленькой угловой комнатке, представлявшей собой треугольник, две стены которого, с небольшими окнами-бойницами, выходили на разлившуюся после недавних дождей реку. Комнатка эта вряд ли была рассчитана на то, чтобы служить столовой, в ней едва помещались высокий квадратный стол и два грубо сработанных в деревенском стиле кресла. А прислуживавшая им пышногрудая молодая служанка едва протискивалась между стеной и спиной мушкетера. Каждый раз, когда она делала это, пытаясь пробиться к сидевшей у окна баронессе, д’Артаньян осознавал, что ему хочется самым вульгарным образом прижать девушку к стене и хотя бы спиной ощутить теплую пышность ее груди.

Заметив это, Лили резко бросила служанке:

— Достаточно. Не появляйся здесь, пока тебя не позовут.

— Но есть еще жареная телятина, — удивилась служанка, остановившись как раз за д’Артаньяном, так что одна из грудей касалась его затылка.

— Тебе уже все сказано, — почти зло отрубила баронесса.

— Без жареной говядины нам все равно не обойтись, — успокоил служанку лейтенант, запрокинув при этом голову.

— Вы несносны, граф, — вполголоса пристыдила его Лили.

Когда служанка ушла, баронесса и граф несколько минут ели молча. Вдруг Лили оторвала взгляд от своей тарелки и надолго задержала его на лице мушкетера, словно призывая: да хватит есть, не для того мы уединились здесь!

— Что-то изменилось в вашем отношении ко мне, граф? — тихо спросила она, обиженно потупив глаза.

— Вы опять нафантазировали. Ну что могло измениться, Лили? — Шарль все еще продолжал обращаться с ней так, как завоевал себе право обращаться в пансионе маркизы Дельпомас. Как мог позволить себе обращаться старший к девушке-подростку. Лили наверняка улавливала этот нюанс, однако до сих пор замечаний не делала. Баронессе трудно было скрывать, что такое шутливо-покровительственное отношение импонирует ей.

— Я тоже пытаюсь понять, что именно.

Лили всего лишь на мгновение подняла на Шарля глаза и вновь опустила их. Кто мог бы поверить, что еще несколько минут назад это кроткое создание приказало выстроить своих плененных земляков на краю обрыва и одного из них, за самую мизерную оплошность, сбросить с десятиметровой высоты на камни водопада. Вот и ему, графу д’Артаньяну, привыкшему к боям и смертям, не раз пировавшему на скудных солдатских пирах прямо посреди оставленного врагами поля боя, между растерзанными телами, тоже не верилось.

— Будьте благоразумны, Лили. Тысячу извинений, но, клянусь пером на шляпе гасконца, я ничего не смогу добавить к тому, что уже было сказано нами друг другу, или чего уже никогда сказано не будет.

— Но все они были произнесены прошлой ночью, в порыве… Днем многое воспринимается по-иному, разве я не права?

— Например, цвет ваших глаз. Днем я всегда воспринимаю их по-иному, это святая правда. И то лишь потому, что кажутся намного грустнее, чем есть на самом деле.

— Всерьез с вами говорить почти невозможно, — укоризненно объявила Лили. Но во взгляде, во взгляде — та же невинная, полудетская кротость.

Вино было отменным. Граф наполнил свой бокал, долил баронессе и произнес умопомрачительный тост, которому позавидовали бы не только в среде мушкетеров, но и в гвардейских казармах. Где, как свидетельствовали завсегдатаи строго запрещенных командованием казарменных вечеринок, искусство произносить это словоблудие достигло цицероновского изящества.

Однако Лили тост совершенно не тронул, или, точнее, тронул, но не настолько, чтобы ответить на все мучившие ее вопросы и отмести все мучившие сомнения.

— Очевидно, я не должна была вести себя в вашем присутствии столь жестоко, как повела с тем старшим конюшим, Ольке.

— Единственное, что я понял, стоя на утесе возле крепостной стены, что своей твердостью вы, баронесса, подарили мне еще одну ночь… Я имею в виду ночь в замке Вайнцгардт, — тотчас же уточнил он, побаиваясь, как бы это признание не вызвало совершенно неуместную сейчас реакцию. — А все, что мы можем сказать друг другу, мы способны высказать только ночью. И ничего уж тут не поделаешь.

Лили долго, нервно молчала, как молчат только люди, с огромным трудом пытающиеся погасить в себе вспышку гнева.

— С сегодняшнего дня я наконец-то стала истинной владелицей замка. Понимаете, д’Артаньян, только с сегодняшнего. До сих пор я буквально с часу на час ждала вторжения барона фон Вайнцгардта. Он присылал посыльных, угрожал в письмах. Несколько раз лично наведывался сюда. Это было ужасно, просто-таки невыносимо. Вот почему я вынуждена была утверждать свое право и утверждаться самой столь жестоким способом.

— Что совершенно очевидно, — спокойно согласился лейтенант.

— Но отныне — так уж получилось — я еще и владелица хутора, с его землями и работниками, а значит, стала значительно состоятельнее, нежели была раньше. Это не настраивает вас на мысль, что вы могли бы остаться здесь на более продолжительное время?

— Продолжительное? Но я ведь…

— Если уж не насовсем, — уточнила баронесса.

— Но я — мушкетер Его Величества. Солдат короля Франции, — растерянно объяснил д’Артаньян. Это прозвучало настолько «убедительно», что Лили взглянула на него с откровенным сочувствием.

— Ах, вы солдат короля?! Как трогательно.

— Вы божественны, Лили, — отчаянно повертел головой д’Артаньян. — Вы просто божественны. Ничто не должно омрачать ни ваш взор, ни вашу душу.

Лили резко поднялась из-за стола. Граф вынужден был последовать ее примеру.

Девушка подошла к окну и закрыла лицо руками. По тому, как нервно вздрагивали ее плечи, д’Артаньян понял, что она плачет.

Слезы на глазах гордой, своенравной саксонки баронессы фон Вайнцгардт и было то самое невероятное, что он мог увидеть в этом замке.

— Но ведь я же не сказал, что оставляю Вайнцгардт навсегда, — виновато пробормотал мушкетер. — Я еще вернусь сюда, Лили. Я вернусь, клянусь пером на шляпе гасконца. Вернусь.

— Снег идет! Так поздно? Господи!.. — Родан запрокинул лицо и, широко раскрыв рот, ловил летящие наискосок снежинки. При этом он не сбавлял шага, а конвоиры, заметившие его попытки, не мешали. — Это снег, — произнес казак таким возбужденным голосом, словно небо ниспослало ему спасение, о котором он всю ночь молил.

— Ты бы лучше на мачту смотрел, — едва слышно произнес Шкипер. Изорванная одежда едва удерживалась на его теле — запредельно исхудавшем, с желтовато-синюшной кожей мертвеца.

— Рваный башмак повешенного на рее, — мрачно улыбнулся Родан, поражая француза спокойствием и почти детским восторгом, с которыми он осматривал завешенные снежной пеленой небеса, склон холма, по которому их вели к месту казни, постепенно открывающийся плес морского залива…

— Сначала вас распнут, потом подожгут, — подсказал конвоир, поддерживавший Шкипера за локоть. Он молвил это сочувственно. Оба матроса чувствовали себя заправскими палачами и, храня традицию, теперь уже относились к своим жертвам, как относятся в день казни все палачи мира — с убийственной вежливостью. Они прощали тем, кого через несколько минут должны лишить данной Богом жизни, рассчитывая при этом на прощение или хотя бы снисхождение Всевышнего.

Впрочем, возможно, они и не думали об этом. Просто понимали, что скоро убьют своих жертв, а страшнее наказания пока что никто не придумал.

— Вам оказана великая честь: при казни будет присутствовать сам командор.

Еще несколько шагов вверх, по широкой скользкой тропе — и небольшая процессия поднялась на плато. Здесь было немноголюдно: восседавший на бочке командор в окружении четырех-пяти офицеров, с десяток матросов с «Сантандера» и несколько солдат из форта Викингберг.

Однако Родан не обращал на них внимания. Поднимаясь на обложенный хворостом помост, он оглядывался на едва пробивавшееся бледно-серыми лучами солнце. Оно зарождалось на востоке, а именно там осталась Украина, его родное Подолье, с прилегающей к южным отрогам Подольской возвышенности степью… Там чудились купола местечкового храма, который он, вместе с другими мужчинами городка, дважды возрождал из руин и на котором собственноручно устанавливал крест, освящая его прямо на куполе.

— Прости мне, Господи, что умираю здесь, на чужой земле, — оправдывался он, видя перед собой этот крест, представавший перед ним тяжким крестом всей Украины. — Однако же умираю во славу воинства казачьего, во славу земли своей, подарившей миру такое воинство.

Поздний весенний снег таял еще где-то в поднебесье, и на землю опадали редкие тяжелые капли — холодные, как дуновение смерти.

— Что ты там бормочешь, будь ты проклят? — свирепо оскалился на него один из моряков-палачей. — Взгляни, из-за тебя мы погубили такой могучий галеон. Три корабля, всю эскадру командора Морано погубили, поверив твоим лживым словам!

Родан взглянул туда, куда, ткнув кулаком в подбородок, повернул его голову матрос. Огромный полузатопленный корабль лежал на мели, накренясь на левый борт, и седые волны методично накатывались на него, разрушая днище, загоняя все дальше в песок, в ил, в небытие.

— Если бы у командора было хоть чуть-чуть воображения, — неожиданно спокойно проговорил Шкипер, стоявший слева от Родана, — он приказал бы сжечь нас вместе с кораблем. В одном костре сжечь и врагов своих, и свой позор. — Шкипер еле держался на ногах, да и то лишь потому, что привалился спиной к мачте. — Но у него уже не осталось ни крупицы фантазии. Он туп и безрадостен, как порванный башмак повешенного на рее.

Хриплое бульканье, вырвавшееся из горла Шкипера вместе со сгустками крови, должно было означать злорадный смех. А слова — завещание уходящего. Во всяком случае, это были его последние слова. И последний, кровавый, смех. Потеряв сознание, он осел под мачтой, и никакие пинки палачей уже не заставили его подняться.

— Этой твари повезло, — проворчал все тот же обозленный палач с изуродованным ожогами лицом, который только что давал предсмертные советы отцу Григорию. — Он уйдет легко.

— И здесь схитрил, рваный башмак повешенного на рее, — сплюнул командор, когда ему доложили, что, хотя Шкипер еще вроде бы жив, однако привести его в чувство уже вряд ли удастся. Разве что послав за лекарем.

Один из офицеров развернул подписанный командором свиток с начертанным на нем приговором — дону Морано хотелось великодушно соблюсти хоть какую-то видимость законности казни — и, по-армейски печатая шаг, направился к помосту. Но командор окликнул его на полдороге.

— Пошли они к дьяволу, лейтенант Докрес! А то еще потребуют священника для исповеди.

— Священника как раз не мешало бы, если уж мы затеяли всю эту фанфаронию с помостом, крестом и сожжением, — позволил себе возразить лейтенант, хотя он вовсе не рвался со своим свитком ни в судьи, ни в свидетели. — Их нужно было просто-напросто расстрелять вон у того обрыва.

— Здесь решаю я. Как и приказываю тоже я, — поднялся командор со своего бочонка и, держа в руке давно угасшую трубку, решительно направился к помосту.

— Ваша воля, господин командор.

Родан понял, что произошла какая-то заминка, но не стал тратить время на выяснение того, что из этого следует. Он смотрел на остатки корабля, на стены вражеского форта и на восходящее солнце, которое, прежде чем явить свой лик над холмами Фландрии, успело одарить весенним теплом его далекую родную землю.

— Поджигай! — крикнул командор матросу-факельщику.

— Но ведь там еще… — кивнул тот на матросов-палачей.

— Я приказываю: поджигай! А вы, бездельники, быстренько привяжите его к рее и мачте. Да поживей, иначе я сожгу вас вместе с этими двумя волками, чего, видит святая Изабелла, вы вполне заслуживаете.

Матрос выдернул из песка два горящих факела и торжественно поднес их к куче хвороста.

Палачи метнулись к Родану с заранее заготовленными кусками веревки и в считанные секунды привязали его руки к рее, а ноги к мачте.

— Моли Господа, — пробормотал моряк с изуродованным ожогами лицом, — чтобы этот огонь очистил тебя от всякой земной скверны.

Он лично осмотрел узлы, завязанные его товарищем, и, оставшись довольным, широко и набожно перекрестился.

— Я всю жизнь молился только о спасении земли своей, ибо только там, на спасенной земле, обретет истинный покой моя грешная измученная душа. — И это были последние слова, молвленные им на офранцуженной латыни, которую моряки хотя и с трудом, но все же понимали.

Сойдя с помоста, они вдруг услышали совершенно незнакомую им речь, зарождавшуюся в окаймлении могучего протоиерейского баса:

Раздуваемый утренним ветром, медленно разгорался костер. Пламя подползало все ближе и ближе к ногам обреченных. Отблески его озаряли солнце, наполняя его огромный огненно-кровавый круг молитвами и тревогой миллионов молящихся — и тех, кто уже взошел на свой костер, и тех, кому еще только предстоит избрать его и взойти.

— громыхал над побережьем Фландрии все более и более уверенный, святопрестольный бас отца Григория — воина и священника. И, пораженные его могучей слаженной речью, матросы и испанские конники стояли, затаив дыхание. Они очарованно смотрели на чужеземца, и, хотя и не понимали слов, однако ритмика его речи и уверенный, отточенный проповедями голос порождали столь знакомую каждому из них мелодику молитвы, вызывая при этом почти первозданный страх перед словом проповедника, вселившимся в молитву воина.

Отрекшись от священного сана, он пришел на эту землю, как наемник, отдался в руки врагу, как доброволец, решивший пострадать за свое воинство, и теперь погибал, как мученик. Ему некого было винить в своей огненно-кровавой судьбе, как, впрочем, не винил он и самого себя. Погибая, он не уносил с собой ни люти на врагов своих, ни зла на землю, в которую через несколько минут войдет оставшийся от его тела пепел.

Уходя из погрязшего в войнах, захлебнувшегося в крови сыновей своих, обезумевшего от множества вер и всеобщего неверия мира сего, воин-священник благородно оставлял ему то самое святое, что только способен был оставить — им самим, собственными душой и словом сотворенную молитву.

Выстрел, крик раненого и возглас Кара-Батыра: «Графиня-улан, мы здесь!» — слились почти воедино.

— Открывайте! — приказала де Ляфер Ковачу.

— Но дверь горит.

— Я сказала: открывайте! И беритесь за пистолеты. Маркиз! — Диана вдруг поймала себя на том, что ведет себя и действует так, как действовал бы на ее месте князь Одар-Гяур. Он как бы незримо присутствовал здесь, поддерживая и вдохновляя ее.

— Я здесь, графиня. Но они ворвутся сюда.

— Не сюда, а в ад они ворвутся.

Да, теперь она откровенно подражала Гяуру. Как жаль, что его нет рядом. Уж он-то смог бы оценить ее бесстрашие. С ним все выглядело бы по-иному.

Несколькими ударами меча Ковач сумел отодвинуть уже почти раскаленный засов, а потом, захватив дверь крестовиной рукояти, слегка приоткрыть ее. Прижавшись к каменной стене, графиня выглянула и увидела по ту сторону пламени притаившегося в нише воина. Тетиву своего лука она отвела с такой неистовостью, словно хотела пронзить не только тело врага, но и каменную стену, у которой тот караулил Кара-Батыра.

— Чего вы медлите?! — обратилась к мужчинам, когда воин вышел из ниши, держась обеими руками за вонзившуюся ему в грудь стрелу. — Сражайтесь!

Ничего не ответив, чех метнулся сквозь пламя и тотчас же вступил в схватку с одним из нападавших. Графиня тоже прорвалась через костер, но сделала это неуклюже, поэтому сразу же пришлось упасть на пол, чтобы погасить загоревшуюся одежду. Может, только это и спасло ее от брошенного Артуром де Моле ножа.

Один из воинов графа метнулся к Диане, однако взявшийся за лук Кара-Батыр остановил его в тот самый момент, когда он занес над девушкой свой меч. Разбойник так и упал, упершись острием оружия рядом с лицом графини.

Вырваться из той западни, которую новоявленные тамплиеры устроили сами себе, попытался лишь сам великий магистр. Ему удалось выбраться через окно на крышу пристройки, спуститься по ней и ворваться на конюшню. Но когда он уже сидел верхом, оказавшийся неподалеку конюх храбро бросился на него, пронзил вилами шею коня и отражал удары меча великого магистра, пока не подоспели татары и двое присоединившихся к ним вооруженных слуг маркиза де Норвеля. Поняв, что сражаться с таким количеством воинов бессмысленно, граф, уже слегка раненный в ногу, вынужден был сдаться на милость хозяина замка.

Допрос и суд вершились в небольшом зале, в котором, как заявил маркиз, всегда решались самые важные дела рода де Норвелей. Чтобы придерживаться традиции замка, маркиз приказал развести огонь в камине, а на стол положить два меча, между которыми зажечь двенадцать свечей. Смысла этого ритуала де Норвель не объяснил, но графиня подозревала, что он и сам не знает его, традиции для того и существуют, чтобы каждому новому поколению смысл их становился все менее понятным.

Зато другой ритуал — допроса подсудимого — графине явно импонировал. Артур де Моле стоял на коленях, как и подобает злодею, и связанные за спиной руки его соединялись веревкой, переброшенной через установленный под потолком блок с большим двуруким рыцарским мечом, лезвие которого зависало в нескольких сантиметрах от его головы. Чем больше ослабевали руки подсудимого, тем опаснее приближалось к его темени острие карающего меча.

— Этот злодей потерял всякое право именоваться дворянином. — Два старинных дубовых стула с высокими спинками были установлены на возвышенности, перед которой ждал своей участи обреченный. В то же время обычно негромкий голос маркиза приобретал под сводами зала необычную зычность и казался гласом господним. — Воспользовавшись моим гостеприимством, он нарушил все каноны рыцарства, подло напал на меня, моих слуг и даже гостей. Почти овладев замком, он убивал, грабил и жег, ведя себя так, словно находился не в рыцарском замке подданного Его Величества короля Франции, а в захваченной им крепости сарацинов.

— Очевидно, он только так и способен вести себя, — заметила графиня де Ляфер, воспользовавшись подаренной ей маркизом паузой.

— Поэтому мне не о чем говорить с этим злодеем. Я поступлю с ним, как должен поступить всякий рыцарь и дворянин. Он будет казнен здесь же, в замке, в присутствии всех тех, кто был свидетелем его злодеяний, и, поклявшись на Библии, смогут подтвердить их в присутствии королевского судьи. — Маркиз вновь взглянул на графиню, потом перевел взгляд на чеха и татар.

— Кара-Батыр принадлежит к княжескому татарскому роду, поэтому тоже сможет свидетельствовать как дворянин, — подсказала ему графиня де Ляфер.

— А ему, достойному воину, есть о чем свидетельствовать, — подтвердил маркиз.

Сам «достойный воин» стоял рядом с де Моле с факелом в руке, так что пламя едва не касалось его волос. Он ждал приказа своей повелительницы.

Диана и маркиз переглянулись. Как и было условлено, маркиз поднялся со своего стула и, заявив: «Мне не о чем говорить с этим злодеем, я вернусь только для того, чтобы объявить ему наш приговор», вышел.

Несколько минут в зале царило напряженное молчание, развеиваемое разве что мерным потрескиванием пылающих поленьев. Тяжелый меч по-прежнему подтягивал вверх руки великого магистра, туловище которого было привязано к невысокому каменному столбу, и острие его уже несколько раз касалось головы пленника.

— Как вам эта изысканная пытка, граф? — спокойно, жизнерадостно поинтересовалась графиня.

— Чего вы хотите от меня?

— Вот они, превратности судьбы: еще два часа назад вы готовились погубить в страшных муках меня, теперь вам приходится готовиться к собственным мукам.

— Перед гибелью я прокляну вас так же, как проклял своих палачей — короля, папу и руководившего следствием королевского канцлера Гийома де Ногаре — великий магистр Жак де Моле. Надеюсь, вам не нужно объяснять, что с ними произошло?

— Папе Клименту он предрек смерть в течение сорока дней, и тот умер на тридцать седьмой. В отведенные им сроки погибли так же Гийом де Ногаре и король Филипп Красивый. Были убиты Флуаран — дворянин, раскрывший сатанинство ордена тамплиеров [22], а также принимавший участие в следствии королевский казначей. Я никого не забыла, достойнейший из достойных? Чем вы хотите удивить меня? Историю ордена и всего, что с ним связано, я знаю не хуже вас.

— Вы слишком храбритесь, — помотал головой граф.

— Меня смешит ваше стремление приравнять свое жалкое влияние в этом мире к могущественному влиянию того, настоящего великого магистра, Жака де Моле. Уж вам-то должно быть известно, что мой род, как и мой замок, напрямую причастен к судьбе тамплиеров.

— Так почему же вас смешит мое стремление приравнять себя к своему предку?

— Уже хотя бы потому, что гроссмейстер ордена Жак де Моле предком вашим никогда не был.

— У-у, выкидыш шайтана… — проскрипел зубами Кара-Батыр, не отказав себе в удовольствии пройтись пламенем по рано поседевшей бороде графа.

Великий магистр поднял голову и с ненавистью уставился на графиню.

— Что вы можете знать об этом?! — почти прорычал он. — Вам ли копаться в моей родословной?

— Не все. Но кое-что мне все же известно. Никакого отношения к роду де Моле вы не имеете. В одной из швейцарских тюрем вы были записаны как Клод Дуартье, обвиненный в ограблении виконтессы де Семпо, с которой к тому же прелюбодействовали; и в нескольких других преступлениях. Вас ожидала смертная казнь. Но потом вас помиловали, а еще через год вы бежали.

— Это ложь!

— В камере смертников вы, как и ваш предшественник Эстье де Флуаран, сидели с одним из членов давно запрещенного, а потому тайного, ордена тамплиеров. От него вы и узнали множество всяческих секретов ордена. Несчастный тамплиер был уверен, что вы взойдете на эшафот раньше него, и потому решил облегчить душу исповедью. Но вы воспользовались примером подлости вашего предшественника Эстье де Флуарана и решили сообщить обо всем услышанном королевскому судье. Вас помиловали, а вместе с преданным вами тамплиером казнили еще нескольких выданных им под пытками тайных рыцарей ордена. Вы же бежали, и теперь, скрываясь и от швейцарской полиции, и от мести тайного ордена, выдаете себя за графа Артура де Моле, пытаясь напасть на след сокровищ тамплиеров.

Диана саркастически улыбнулась, словно само стремление Клода Дуартье отыскать сокровища казалось ей занятием презренным, и, не выдержав паузы, позволявшей пленнику что-либо возразить, спросила:

— Я знаю не все? Не стесняйтесь, Дуартье, исповедайтесь. Преданный вами тамплиер на том свете простит вас. Что же касается меня, то мчаться к королевскому судье я не собираюсь.

То, что он услышал от Дианы де Ляфер, потрясло лжеграфа сильнее, чем ожидание неминуемой казни. Несколько минут Клод Дуартье пребывал буквально в шоке. Меч над его головой то взмывал ввысь, то вдруг так решительно опускался, словно «граф де Моле» (Диана решила так и называть его впредь, поскольку свыклась с его вымышленным именем) хотел покончить жизнь самоубийством.

— Откуда вам известно все это? — наконец обрел он дар речи.

— Вы имеете в виду историю негодяя де Флуарана? — издевательски поинтересовалась графиня.

— Нет, я имею в виду историю другого негодяя.

«Остатки некоего благородства у этого человека все еще сохранились», — подумала де Ляфер, однако высказывать эту похвалу вслух не спешила.

— Вам прекрасно известно, кто мой супруг и какой доступ он имеет ко многим документам, для всех остальных смертных недоступным, в том числе и к зарубежным архивам. Как видите, я с вами откровенна, граф Артур де Моле, он же великий магистр несуществующего лжеордена.

— Да уж, предельно откровенно, — мрачно согласился де Моле, собравшийся так и уйти в мир иной с этим украденным именем.

— Кстати, вы знаете, что рыцари тайного ордена уже напали на ваш след, и можете не сомневаться, что если бы вы оказались в их руках, то пытки, которым подвергаетесь сейчас, показались бы вам детской щекоткой, мой прелюбодейный соблазнитель престарелых виконтесс.

— Прекратите издеваться надо мной! — не сдержался де Моле.

— Успокойтесь, это продлится недолго. Если, конечно, я не решу, что вас лучше выдать членам тайного ордена. А, граф Кара-Батыр? Стоит брать грех на душу? Пусть им займутся настоящие тамплиеры.

— Как прикажете, повелительница.

— Зачем? — забеспокоился Артур де Моле. — Только не это.

— …Одним из которых является сам маркиз де Норвель, — добивала его графиня. — Только он пока не знает, кто вы на самом деле и кто предал его собрата по ордену. Как видите, я тоже умею оставаться благородной, — рассмеялась графиня. — Вот, пожалуй, и все. Поговорили. Вас выведут во двор и повесят за ребро на вбитом в стену крюке. Есть тут у них такое местечко и такой крюк. Говорят, вы будете на нем семнадцатым. Врут, наверное.

Графиня с минуту молчаливо смотрела в огонь камина. Отблески пламени едва заметно отражались на ее лице, придавая ему выражение какой-то особой суровости. Все еще глядя на камин, словно читающая молитву огнепоклонница, она поднялась и направилась к двери.

— Не уходите! — испуганно взмолился лжеграф. — Умоляю вас, не уходите!

— Вы конечно же возомнили себе, что я со слезами на глазах проведу вас к месту казни, и там, рыдая, припаду к вашим ногам, как раскаявшаяся блудница — к ногам распятого Иисуса. У вас богатое воображение, соблазнитель дряхлеющих виконтесс и предатель тамплиеров.

— Прикажите вашим слугам хоть на несколько минут выйти. Но сначала — отвести от меня меч. Нам нужно поговорить.

— Не чувствую такой потребности.

— Я должен сказать вам нечто очень важное. Прежде всего, важное для вас.

Графиня мстительно улыбнулась. Она ждала этой просьбы, этого момента. Ради него и был разыгран весь этот спектакль.

— Допустим, я восприму это как достойный аргумент. Кара-Батыр, отведите свой дамоклов меч и подождите меня за дверью. Разговор наш будет недолгим.

Кавалькада из четырех карет, нескольких повозок с провиантом, эскадрона гусар и двух эскадронов драгун остановилась на возвышенности, с которой хорошо было видно, как там, в долине, пылают какие-то постройки, а целая стая крестьян — пеших и конных, вооруженных вилами и косами, пытается взять штурмом огражденную высоким каменным забором усадьбу шляхтича.

— Чье это поместье? — взволнованно спросил канцлер Оссолинский у стоявшего на ступеньке своей кареты Коронного Карлика.

— Раковского, — с непонятной канцлеру невозмутимостью ответил тот. — Иеремии Раковского, который когда-то был местным подстаростой. Что же касается претендентов на гетманскую булаву Хмельницкого и Барабаша, то они ждут нас не здесь, а в имении Кончевских. Это, кажется, в двенадцати верстах отсюда.

— Боюсь, что, пока мы доедем туда, застанем то же самое. По пути нам встретилось уже пять разгромленных усадьб.

Кто-то из слуг подал Оссолинскому коня, к седлу которого были подвешены две кобуры с пистолетами. Теперь крепкая, еще не поддавшаяся тлену старости, фигура канцлера основательно врастала в круп коня, выдавая в нем некогда бравого кавалерийского офицера. Казалось, еще минута-две и он, осмотревшись, все три эскадрона свои поведет на помощь засевшей в доме Раковского надворной охране и вооруженной челяди.

— Разгромленных усадьб было не пять, а восемь, — уточнил между тем тайный советник. — Мои лисы прочесывали все пространство на три версты справа и слева от дороги.

— Да какое это имеет сейчас значение?! — бросил в сердцах Оссолинский.

Он видел, как обороняющиеся в усадьбе Раковского отстреливались из ружей и пистолетов. В то же время осаждавшие дом два десятка крестьян не могли не заметить, что на возвышенности, по склону которой извилисто стекала дорога, остановились кареты, обоз и целое войско. Почему же они не прекращают свой бессмысленный штурм? Правда, чуть в стороне от них гарцует еще с десяток всадников, очевидно, прибывших в деревню казаков. Но все равно устоять против трех эскадронов они не смогут.

— Имеет, господин канцлер, — самодовольно заверил его тайный советник. — Это как раз имеет.

— Чего же мы ждем? — осадил своего коня рядом с канцлером ротмистр Корицкий, выполнявший роль начальника охраны. — Прикажите атаковать и развеять их. Мне хватит одного драгунского эскадрона.

— Вы правы: надо помочь, — нерешительно согласился канцлер.

— Эскадрон! — принялся командовать Корицкий.

— Успокойтесь, ротмистр, успокойтесь, — неожиданно вмешался Коронный Карлик. — Куда вы хотите вести свое войско? Против кого? Против этих казаков? Да они только и ждут, чтобы втянуть нас в стычку. Клянусь Девой Марией, вон за тем холмом у них в запасе еще до сотни сечевиков. И мы с вами уже окажемся не посольством, а польским карательным отрядом под командованием самого коронного канцлера.

— Но ведь они осаждают усадьбу польского дворянина! — прокричал ротмистр. — Убивают подданных короля!

— А те, что убивают и жгут, — чьи подданные, турецкого султана? Нет? И еще… защищать будем только это поместье или же с тремя вашими эскадронами ринемся очищать от православных смутьянов всю Украину?

— Так что же прикажете делать?

— Коня мне! — крикнул Коронный Карлик одному из своих слуг-телохранителей. — Выделите четверых драгунов, ротмистр.

Подвели коня. Появилось не четверо, а добрых полтора десятка драгунов. И через несколько минут Коронный Карлик уже беседовал с рослым седоусым казаком, назвавшимся старшим среди тех, кто безучастно наблюдал за штурмом усадьбы.

— Я — тайный советник Его Величества короля. Сопровождаю коронного канцлера Польши. Есть среди вас тот, кто знает полковника Хмельницкого и сможет провести нас к замку Кончевских, где он сейчас находится?

— А что у вас за дело такое к полковнику Хмельницкому? — недоверчиво поинтересовался седоусый.

— Сначала я должен знать, кому вы служите.

Казаки переглянулись. Коронный Карлик заметил, что они рассредоточиваются таким образом, чтобы окружить его драгун, завистливо поглядывая при этом на их одежду и оружие.

— Мы и есть люди Хмельницкого, — наконец ответил старший среди погромщиков. — Я — хорунжий Маньчжура. Реестровые казаки мы.

— Так вот что, сотник Маньчжура, — сразу же повысил его в чине тайный советник. — Остановите этих голодранцев, разгоните их по домам и присоединяйтесь к нам.

— Ну, разогнали, ну, присоединились… — скалил почерневшие выщербленные зубы Маньчжура. — И что дальше? Без панского добра да в панском обозе?

— А то, что канцлер везет Хмельницкому гетманскую булаву. И пока вы, сотник, прозябаете здесь, в свите нового гетмана войска запорожского, окажутся другие хорунжие и сотники. Понимаете ли вы это, казак, или вам объяснить еще вразумительнее? Вы ведь неглупый человек. И не каждый день в этих краях появляется коронный канцлер с поручением Его Величества вручить королевскую булаву новому гетману.

— А не врешь?

— Врал бы, так говорил бы по-польски. А я ведь говорю с вами на языке вашего кума. Не знаете, с чего бы это?

— Неужели это правда: чтобы Хмеля — и на гетмана?!

— Сам канцлер? — прошел шумок между казаками. — Слушай, Маньчжура, а ведь действительно оказия.

— Удивил ты меня, униат, — немного тушуясь, признался Маньчжура. — Ни гонору в тебе шляхетского, ни спеси. А соврешь — так изрубим на глазах у полковника и канцлера.

— Вот и договорились. Пока мы спустимся в долину, возле усадьбы Раковских не должно остаться ни одного голодранца. Двух своих казаков приставь к воротам. И чтобы ни перышка со двора этого шляхтича никто не унес.

— Слышали?! — тотчас же крикнул своим казакам Маньчжура. — Быстро к усадьбе! Ты, хромой, и ты, Шугай, останетесь здесь. Велите Кондзюре увести своих, пока я с них шкуру не содрал вместе с их вшивыми портками.

Однако подробности Коронного Карлика уже не интересовали. Он развернул коня и, не обращая внимания ни на казаков, ни на испуганно теснившихся возле него молоденьких драгунов, очевидно, еще не побывавших в настоящем бою, но уже наслышанных о коварстве и жестокости казаков, не спеша двинулся к карете канцлера.

— А ведь гуляет слух, что булаву должны будут вручать Барабашу, — догнал его Маньчжура, вклинившись между двух драгунов, прикрывавших отход Коронного Карлика, а потому неохотно пропустивших его.

— Злотые ты получишь в карете, казак. Столько злотых, сколько не привозил ни из одного похода, — негромко объяснил ему тайный советник. — Но то, что я тебе сейчас скажу, окупится во стократ щедрее, чем мой кошелек с злотыми. Бросай полковника Барабаша и переходи под хоругвь Хмельницкого, даже если вдруг окажется, что булаву на какое-то время перехватит этот армянин.

— Вы так искренне советуете, ясновельможный?

— И не слушай того, кто будет советовать тебе что-либо иное.

— Значит, вы поняли, что на самом деле нас послал сюда не Хмельницкий, а Барабаш?

— Не будем осуждать его, казак. Каким еще способом ему, нерусину, доказать, что без его твердой гетманской руки на Украине не обойтись? Вот он и приказывает вам бунтовать крестьян, чтобы на всем нашем пути жгли поместья богатых шляхтичей.

— И это вам тоже известно?! — оцепенел от неожиданности Маньчжура. — А ведь так оно и есть, святая правда.

— Мне многое известно, казак, потому как королевская служба у меня такая.

— Верю, господин хороший, верю.

— Карета моя идет второй. Садись прямо в нее, там и поговорим. Я же пока успокою канцлера.

— Итак, вы хотели сообщить мне нечто очень важное. Уж не знаю, для кого важное — для вас или для меня. — Графиня де Ляфер сошла с каменного помоста, на котором возвышались два кресла, приблизилась к огню и так и осталась стоять спиной к Артуру де Моле.

— Графиня, — взволнованно проговорил пленник. — Умоляю, спасите меня. Это в ваших силах. Вы знаете мои чувства к вам. Знаете, как я влюблен в вас…

— Вы убедительно доказали это, пытаясь сжечь меня в одной из комнат этого замка, — жестко согласилась с его доводами Диана. — Что еще?

— Вы не можете оценивать мои чувства только по тому, что произошло сегодня. Вы должны понять: главное для меня было выманить маркиза де Норвеля. Причем он нужен был живым. Только живым. Если бы вы вышли из этих своих келий, я не осмелился бы тронуть вас. И никто из моих людей не осмелился бы сделать этого. Повторяю: мне нужен был только маркиз.

— Чтобы узнать у него, где покоятся сокровища ордена «нищих христовых соратников Соломонова храма», как витиевато именовали его латинисты.

— Но ведь вы примчались сюда с теми же намерениями! Разве не так?

— В общем-то… — небрежно признала Диана. — Хотя меня интересовали не столько сокровища, сколько сама тайна ордена. Его документы. Поскольку я решила написать книгу об этом ордене, а следовательно, о своем роде.

— Прекратите лгать, графиня. Вы — книгу?! — злорадно рассмеялся Артур де Моле. Распущенные волосы спадали на лицо, закрывая его, и, поскольку у пленника не было возможности убрать их, он так и вынужден был смеяться сквозь забрало из седоватых волос.

Когда графиня мельком взглянула на него, великий магистр показался чудовищем, призраком замка. «Таким он, очевидно, и будет появляться здесь через сотню лет — Артур де Моле, призрак замка Аржиньи», — внутренне содрогнулась Диана, поблагодарив Бога, что появляться-то он начнет все же в этом замке, а не в Шварценгрюндене.

— Нет, я все-таки приду взглянуть на его казнь, — словно рассуждая наедине с собой, произнесла графиня. — Как хохочут, зависнув ребром на крюке, — этого я еще не слышала.

— Ну ладно, ладно, это не имеет значения, — вмиг отрезвел великий магистр. — Так или иначе, мне ясно, что нас привела сюда одна цель. Так почему мы должны истреблять друг друга? Не лучше ли объединить наши усилия? Да, я не граф де Моле. Это правда. Хотя, честно говоря, я вообще не знаю, кто я, так как был подобран жалостливым лавочником под забором. Но это уже другая история. Я действительно мечтал стать дворянином, и настолько привык к тому, что будто бы являюсь графом Артуром де Моле, что не представляю себе, как бы смог жить дальше, под другим именем и дворянским достоинством.

— Сия проблема уже не должна волновать вас, граф де Моле, — в эти слова графиня вложила и жестокость свою, и великодушие. Впрочем, способен ли был сейчас этот лжеграф оценить ее мудрость? — С сегодняшнего дня — уже не должна. У вас осталось очень мало времени, граф. Еще меньше, чем у меня. Поэтому прекратим наши исповеди. Лучше ответьте на несколько вопросов. Согласны?

— Пожалуй, да.

— Что вы знаете о маркизе де Норвеле? Меня интересует абсолютно все.

— В таком случае, вспомните: великий магистр ордена Жак де Моле и трое высокопоставленных рыцарей ордена готовы были раскаяться в содеянных грехах.

— Что спасло бы их от казни. Дальше?

— Но они неожиданно отказались от покаяния и, взойдя на костер, прокляли папу римского, короля и Гийома де Ногаре. После их казни все трое проклятых погибли.

— И вообще, после этой казни на Францию вдруг обрушился целый шквал загадочных смертей и не менее загадочных бед.

— Вы не задумывались над тем, кто заставил великого магистра и его сподвижников отказаться от раскаяния?

— Принято считать, что все четверо исходили исключительно из убеждений.

— А тамплиер, с которым мне пришлось сидеть в камере для обреченных, говорил о другом. О том, что Жак де Моле и чиновники ордена служили всего лишь прикрытием. Настоящие гроссмейстеры были известны очень узкому кругу людей. Но и в этом кругу о них имели весьма смутное представление. Так вот, на костер Жак де Моле взошел по повелению того, истинного великого магистра.

— Хотите сказать, что у ордена было два великих магистра? — недоверчиво уточнила Диана. — Может, в этом и заключается секрет бессмертия ордена?

— Сколько существует орден, столько, за видимым руководством его, стоит невидимое, более могущественное, истинное. Вот почему, несмотря на то что вместе с де Моле было арестовано что-то около трех тысяч рыцарей ордена и разгромлены все его комендатуры, а папа римский предал его анафеме, запрещенный орден, тем не менее, не исчез, он продолжал жить и мстить. Сейчас он насчитывает не менее пятидесяти тысяч рыцарей, которые, правда, действуют крайне скрытно. А в (?),?се сокровища, исчезнувшие из замка Тампль, на самом деле не исчезли. Они находятся в руках высшего совета того, тайного, ордена, который отомстил и папе римскому, и королю Филиппу Красивому…

— Хотите сказать, что маркиз де Норвель является великим магистром этого тайного ордена?

— Нет конечно. Маркиз слишком наивен и беззащитен, чтобы стать таковым. Имени гроссмейстера ордена я пока не знаю, однако не сомневаюсь, что маркизу оно известно. И еще знаю, что часть сокровища, всего лишь незначительная его часть, находится где-то здесь, в тайниках-подземельях замка Аржиньи. Но и этой, незначительной части вполне хватило бы, чтобы всю оставшуюся жизнь мы с вами, графиня, прожили в таком богатстве, в каком не снилось жить ни одному королевскому семейству.

— Семейству, значит, — поняла его намек Диана. — Только добудь мы эти драгоценности, мы уже не жили бы, а дрожали от страха. Если то, что орден до сих пор существует, причем обладает огромной сетью агентов (о чем я, честно говоря, не ведала), — правда, то он настиг бы нас везде, где бы мы ни оказались.

— Ничего, мы смогли бы надежно укрыться. Я знаю, как это делается. Тем более что имею четкое представление о том, где, в каких землях орден силен, а до каких еще вообще не добрался. Кстати, я очень многое знаю об этом страшном сатанинском ордене, о царящих в нем нравах.

— Ваш узник-тамплиер оказался слишком доверчивым.

— Дело в том, что он тоже не был тамплиером. Со мной сидел такой же авантюрист, как и мы с вами, графиня.

— Мое имя прошу не упоминать, особенно рядом с вашим и тем лжетамплиером. Однако оставим этикет. Кем же он был на самом деле?

— Разорившимся шевалье. Вступил в орден под чужим именем специально для того, чтобы выведать тайну сокровищ. За три года многое узнал и под присягой мог бы подтвердить, что все, о чем свидетельствовал на суде над Жаком де Моле злосчастный Эстье де Флуаран, — правда. Орден давно погряз в самых тяжких грехах: педерастии, в которую втягивают молодых храмовников; поклонении голове полукозла-получеловека; Иисус Христос, по-прежнему остающийся для тамплиеров «лживым пророком, рожденным от подозрительной женщины и казненным за то, что выдавал себя за сына Божия».

— Об этом, помнится, свидетельствовал на суде шотландец, капеллан ордена Джон де Стоке, если не ошибаюсь.

— Не знаю. Это не важно, кто именно свидетельствовал о таком отношении к Иисусу, важно, что эти слова и такое отношение были известны еще судьям великого магистра Жака де Моле. Словом, до сокровищ тамплиеров этот шевалье не добрался, а жизнь ему в ордене искалечили основательно. В тюрьму он попал за растление мальчиков, убийство и прочие неподобные грехи.

— Тогда у меня последний вопрос: если вы знали, что орден существует, почему решились создавать новый орден тамплиеров? Это же бессмысленно.

— Не так уж и бессмысленно, как может показаться. Если бы мне удалось создать лжеорден, я делал бы вид, что не знаю о существовании того, тайного крыла истинного ордена. И не искал бы связи с ним. Я расширял бы наше братство и требовал бы от папы римского снять анафему, а от короля — восстановить право на открытое существование нашего братства. Думаю, что вскоре высшие иерархи тайного крыла ордена сами начали бы искать встречи со мной. И наверняка признали бы меня, прикрываясь мной, как когда-то их предшественники прикрывались мужественной и мудрой ипостасью великого магистра Жака де Моле.

— Гениальный замысел. Что же помешало осуществить его?

— Я рассчитывал, что удастся жениться на вас, и замок Шварценгрюнден станет таким же оплотом нового ордена, каковым когда-то был замок Тампль. Остальное вам известно. Но женитьба эта была бы не только по расчету, я действительно влюблен в вас, графиня. И, видит бог, был бы достойным мужем…

Графиня вернулась на возвышенность, уселась в кресло и несколько минут сидела, погрузившись в свои раздумья. Она еще раз, теперь уже мысленно, выслушала Артура де Моле, вспомнила все, что происходило сегодня в замке… Единственное, что ее совершенно не интересовало, так это «нежное» признание лжеграфа в любви.

— Я ничем не могу помочь вам, граф де Моле, — наконец, изрекла она. — Ваша судьба в руках маркиза де Норвеля. Вы будете казнены, и смерть ваша будет страшной.

Они проснулись от взрыва. Вздрогнули стены дворца. Заскрипели цепи, на которых было подвешено к потолку их «поднебесное ложе», и само оно, словно от божьего шлепка, возобновило свое величественное движение.

— Что это? — подхватился д’Артаньян и, стоя на коленях, выглянул в окно. На небольшом выступе у края плато поднимался вверх столб дыма, пыли и каменного крошева. — Взрыв ядра? Выстрел орудия?

— Успокойтесь, граф, вы не под Дюнкерком, — полусонно-полуиронично успокоила его Лили.

— Надеюсь, что все еще не под ним.

— Это мастер Гутаг старается. Расчищает место для закладки новой башни, которая будет называться башней Лили.

— Вот оно что, — разочарованно произнес д’Артаньян, прилегая на подушку рядом с баронессой. — В основание он заложит прядь ваших кудрей и медальон с начертанными вашей рукой таинственными знаками. Я тоже смогу принимать в этом участие?

— До сих пор вам приходилось только разрушать башни. Почему бы хоть однажды не попробовать строить их.

— Вы очаровательны, Лили.

— И забыли добавить: «умны», — ослепительно улыбнулась баронесса. — Но я всегда буду помнить, что эта башня зарождалась из взрыва, разрушившего одну из наших ночей. А это уже грустно.

Закрыв глаза, д’Артаньян почувствовал, как теплые, пахнущие утренней свежестью руки Лили нежно обвили его шею, а губы ощутили сладковатый привкус ее влажноватых, пропитанных материнским молоком губ.

Их тела вновь, в который раз за эту греховную ночь любви, слились воедино, однако теперь страсти были не столь расточительны, а ласки — изысканнее в своей наивности и игривой непорочности.

Каждый раз, когда Шарль припадал губами к ее груди, юное, налитое тело Лили на какое-то мгновение замирало. Оно словно накапливало всю ту неуемную энергию, которой вот-вот должно было пресытиться, чтобы затем выплеснуть ее в таких яростных, сладострастных движениях, будто в них, в этих таинственных оргиях любви, не только зарождалась новая жизнь, но и стремительно угасала жизнь того, в чьем лоне она воссоздавалась.

Однажды лейтенанту пришлось слышать от моряков рассказ о рыбе, которая проплывает тысячи миль предначертанного ей Господом пути, чтобы ценой гибели своей зародить новое потомство. Сейчас ему казалось, что девушке, чье пышущее силой и здоровьем тело он терзает в своих грубых объятиях, суждена точно такая же — неправедная, но святая судьба.

Когда, обессилевшие, они улеглись голова к голове, упираясь ногами в противоположные перила «поднебесного ложа», оказалось, что солнце уже давно взошло и мягкое сияние его постепенно поглощает большую часть их спальни. Весь мир представлялся им сейчас таким же благостно светлым, чистым и спокойным, каким было это разбуженное мастером Гутагом утро.

Они ни к чему не стремились. Им ничего не хотелось. Этим двоим было хорошо в их царственном «поднебесном ложе», как бывает хорошо лишь очень счастливым людям.

— Мне не верится, что этот замок переживет нас и что в нашем «поднебесном ложе» когда-нибудь станут нежиться другие влюбленные, — тихо, исповедально произнесла Лили.

— Обидно осознавать, что, кроме тебя, в «поднебесном ложе» может познавать любовь еще кто-либо, — полушутя поддержал ее д’Артаньян. — На всякий случай нам придется разрушить этот дворец. А то и весь замок. Так надежнее.

Лили рассмеялась. А ведь когда-то он всерьез решил, что эта неприступная саксонка вообще не знает, что такое обычный человеческий смех. Сама возможность оказаться когда-либо рядом с ней в постели представлялась несбыточной мечтой деревенского идиота, влюбившегося в случайно проезжавшую мимо принцессу.

Одевшись, д’Артаньян вышел из дворца и, пройдя через крепостной двор, увидел узкие открытые ворота, выводящие на нависающее над рекой плато.

Мастер Гутаг (с которым д’Артаньян познакомился еще вчера) и шестеро его работников уже вовсю трудились над расчисткой места для будущей башни. Фортификатор сам брал разбросанные взрывом плашки и швырял их вниз.

— Сколько понадобится времени, чтобы возвести это сооружение? — спросил его лейтенант.

— Башню баронессы Лили? — уточнил Гутаг. — Постараемся поднять ее за месяц. Да, всего лишь за месяц. Клянусь всеми покровителями фортификаторов, что это будет одна из красивейших башен Германии. Взгляните, на каком берегу ей предстоит возвышаться.

Лейтенант окинул взглядом луг по ту сторону реки, рощу, увенчанную виднеющимся за ней шпилем кирхи, большую заводь с гроздьями лодок у небольших деревенских мостиков-причалов…

— Это хорошо, что баронесса согласилась возвести еще одну башню, — вновь заговорил фортификатор. — Конечно, строительство всегда стоит дорого. Но каждый должен оставить после себя что-то такое, что со временем превратилось бы в легенду о нем. Лично я оставлю «башню Лили».

— Которая станет легендой о мастере Гутаге.

— О легенде придется позаботиться вам, граф. Мастера, настоящие мастера, ни в каких легендах не нуждаются. Вот их легенды, — кивнул в сторону массивной крепостной стены. — Неистребимые, как сама вечность.

— Так вы, оказывается, здесь? — появился в воротах капитан Стомвель. — Граф, нам пора. Мы отдали честь этому замку и его досточтимой хозяйке — баронессе, но… Это я вам говорю, капитан Стомвель.

— А не может ли совершиться чудо, способное задержать нас еще хотя бы на сутки?

— В армии такое чудо называется приказом. Однако у нас совершенно иной приказ, и мы обязаны… Это я вам говорю, капитан Стомвель.

А что может быть убедительнее слов, сказанных самим капитаном Стомвелем?!

Д’Артаньян прощально взглянул на стены, на рощу, крона которой окаймляла недостроенную «башню Фридриха» — обер-мастер Гутаг, взяв грех на душу, решил отложить строительство ее ради возведения «башни Лили», — и грустно вздохнул.

— Ничего, вы еще вернетесь сюда, — уловил его настроение обер-мастер Гутаг. — Первую бутылку вина на смотровой площадке башни мы разопьем вместе с вами.

— Это я вам говорю, капитан Стомвелъ, — охотно поддержал его старый служака.

Маркиз томился одиночеством в зале для пиров. Сидя за большим, уставленным едой и напитками столом, он словно бы ждал запаздывающих гостей.

— Прошу, графиня, — поднялся он навстречу де Ляфер. — Пока этого мерзавца будут казнить, мы с вами спокойно предадимся дегустации королевских яств.

— Я присяду чуть позже. Если позволите, казнью пленника займутся мои татары. Поверьте, они великие мастера этого дела.

— Вы окажете мне большую услугу, — оживился маркиз. — Среди моих людей таких мастеров нет. Кроме того, мне не хотелось бы…

Де Норвель осекся на полуслове, но графиня прекрасно поняла его. Сейчас маркиз искал хоть какой-то предлог для того, чтобы отстраниться от казни. Горячечность его прошла, а рассудительность этого человека была неотделима от трусости.

— Мои азиаты сделают так, что приготовление к казни покажется Артуру де Моле страшнее самой казни. А потом еще до полуночи похоронят труп в ближайшем лесу, чтобы к утру мы могли забыть обо всем, что здесь происходило.

— Приказывайте своим азиатам, графиня, приказывайте, — нетерпеливо подбодрил ее маркиз.

Кара-Батыр ждал графиню за дверью. Отведя его чуть в сторону, Диана сказала всего несколько слов по-татарски, опасаясь, как бы кто-нибудь не подслушал их. Прежде чем произнести свое привычное: «Будет выполнено, повелительница», татарин уставился на графиню с широко открытым ртом. Хотя, казалось бы, давно избавился от глупой привычки — удивляться чему бы то ни было, что связано с графиней де Ляфер.

Однако остолбенение его прошло довольно быстро. Кара-Батыр произнес ту единственную фразу, которой от него ждали, и направился к выходу.

— Граф должен орать так, чтобы не только мы слышали его вопли, но и стены замка содрогались.

— Он будет орать, — заверил ее Кара-Батыр.

Стоя у окна, графиня видела, как татары появились из «каменного мешка» в конце двора, возле башни, в котором обычно происходили казни. Кара-Батыр вряд ли мог рассмотреть ее фигуру, однако предусмотрительно поднял вверх руку, давая понять, что у них все готово. Еще через несколько минут они потащили к этому «мешку» Артура де Моле. Услышав его вопль, маркиз тоже приблизился к окну. Вечерние сумерки были еще не настолько густыми, чтобы де Норвель не мог видеть, как граф упирался и пытался вырваться, и слышать, как он проклинал маркиза, его замок и все на свете, а, проклиная, молил о пощаде.

Однако де Норвеля это зрелище уже не интересовало. Оказавшись за спиной у графини, он вдруг почувствовал, что не в состоянии отдалиться от соблазнительного тела парижской красавицы.

— Выйдем-ка, посмотрим, как этот злодей будет принимать смерть…

— Зачем? — потерлась бедром о бедро графиня. И, запрокинув голову, пощекотала де Норвеля кудряшками своих волос. — Кровавые дела предоставим слугам. Мы же с вами должны отпраздновать свое спасение. Люди, побывавшие на краю жизни и заглянувшие в преисподнюю, начинают воспринимать жизнь совершенно по-иному. Разве не так? — почти нежно прошептала она, не замечая, что, обхватив крепкими жилистыми руками, маркиз все сильнее и сильнее прижимает ее к себе, словно пытается поглотить.

Даже сквозь одежду ощущая тепло его тела, графиня могла признаться себе, что не чувствует отвращения к объятиям этого мужчины, с которым пережила действительно страшные минуты, дающие им право на маленькие радости жизни.

Не меняя поз и не разжимая объятий, они медленно приблизились к столу. Одной пышущей жаром рукой де Норвель сжимал грудь Дианы, другой — холодное стекло бокала.

— Я всю жизнь стремился к богатству, славе, любви. Мне представлялось, что для этого нужно иметь не один, а десять замков, сундуки, набитые золотом, и целый гарем любовниц. Оказалось, что все это ненужные излишества.

— Все помещается в ладонях двух рук, — согласилась графиня, почти опустошив свой большой бокал.

— В одной — все радости жизни, в другой — бокал вина.

— …Который тоже является одной из радостей жизни, — рассмеялась Диана, не обращая внимания на то, как, поставив бокал на стол, де Норвель принялся горячечно оголять ее тело.

Графиня прислушалась. Вопли лжемагистра затихли. Палачи делали свое дело. Но что именно они делали — это могла представить себе только она. Впрочем, маркиза это уже тоже не интересовало. Он ощущал оголенное тело графини. Еще не веря своей победе, де Норвель нервничал, суетился. Даже когда, впиваясь пальцами в плечи Дианы, он почувствовал, что достиг последней тайны этой женщины и что она принадлежит ему, маркиз все еще умолял не сопротивляться, не веря, что никакого сопротивления эта божественной красоты женщина оказывать уже не будет. Мерное покачивание ее бедер показалось таким же первозданным и первородным, как и покачивание колыбели.

— Это наш вечер, — молитвенно проговорил де Норвель, понимая, что достиг всего, чего только мечтал достичь в этой жизни. — Наш замок, наш мир…

Ответом ему был загадочный, как пламя камина, таинственный, как свет едва прозревшей в вечерних небесах луны, и холодный, подобно камню в башне древнего замка, умудренный веками смех женщины.

Утром маркиз хотел проводить графиню де Ляфер, проехав с ней хотя бы несколько лье.

— Не смею утруждать вас подобными поездками, — обрекла его на холодное расставание Диана. — У меня довольно надежная охрана, — кивнула в сторону двух своих татар и шевалье де Лумеля.

— Но долг вежливости требует.

— …Чтобы вы оставили меня в покое, — все так же сухо и даже слегка раздраженно прервала его сладкую речь графиня и, тронув коня, ускакала прочь от подъемного моста.

— Не огорчайтесь, мессир, точно так же она ведет себя со всеми прочими женихами, — насмешливо успокоил маркиза Кара-Батыр, тоже пуская коня вскачь.

Владелец замка смотрел им вслед, оскорбленно поджав губы. Де Норвелю не верилось, что нынешнюю, совершенно немыслимую, сумасшедшую ночь, он провел именно с этой женщиной. На своем веку он познал их великое множество — от маркиз до служанок, от пятидесятилетних матрон до четырнадцатилетних пастушек. Однако весь его опыт в любовных делах и постельных игрищах оказался совершенно неприемлемым для сравнения с тем, что познал этой ночью, на исходе которой уже благодарил Бога… что утром графиня уезжает. Если бы она осталась еще на несколько ночей, в одну из них он скончался бы от полного физического истощения.

Но дело даже не в этом. Маркизу казалось, что, коль уж мужчине дается такая ночь, то дается для того, чтобы женщина осталась привязанной к нему на всю жизнь. На самом же деле все ограничилось двумя небрежно брошенными на прощание фразами.

Вернувшись в замок, он грозно взглянул на раненного в плечо привратника.

— Этот злодей был повешен?

— Повешен, ваше высочество.

— Сам видел?

— Видел. Там кровь, под крюком. И видел, как увозили мертвых. Хорошо хоть азиаты сами вызвались быть гробокопателями. Иначе нам пришлось бы…

— Замолчи. Онемей. Этой ночью здесь ничего особенного не происходило. Приехала графиня. Был ужин. Никто не сражался, не поджигал, а следовательно, никого не казнили.

— Не казнили. Сам видел, что не казнили, — недоуменно подтвердил привратник, вызывая у маркиза зубовный скрежет.

А тем временем графиня де Ляфер вместе со своими воинами все дальше и дальше отходила от замка. Утро выдалось довольно прохладным, и она поеживалась в своем дорожном, подбитом мехом плаще, смутно припоминая то безумие, которое творила ночью. То ли вино попалось какое-то бешеное, оправдывалась она перед собой, то ли в самом деле плоть настолько истосковалась по мужчине. Если бы рядом с ней находился князь Гяур, ничего подобного не происходило бы… с другими мужчинами. Но князя нет. Любовь — это любовь, а взбесившаяся плоть — это взбесившаяся плоть, и ничего тут не поделаешь.

Поднявшись на холм, графиня оглянулась на замок Аржиньи. Он чернел на соседней возвышенности, упираясь шпилями своих башен в охваченное холодным синим пламенем небо — близкое, но бездушное. Де Ляфер признавала, что в очередной раз потерпела неудачу. Ей так и не удалось напасть на след сокровищ тамплиеров. Однако Диана не огорчалась. Предчувствие подсказывало ей, что тайны этого замка еще не раскрыты. Особенно если Артур де Моле прав и сокровища скрываются членами тайного ордена.

Беседа с Артуром де Моле под дамокловым мечом вообще на многое открыла ей глаза. Теперь Диана знала об ордене намного больше, чем раньше. Но в то же время графиня отлично понимала, что если подобное общество тамплиеров существует и оно настолько могущественно, как об этом судит де Моле, то всякая попытка добраться до сокровищ будет жестоко пресекаться его агентами.

— Мы еще вернемся в этот замок, графиня? — приблизился к ней Кара-Батыр.

— Вряд ли. Хотя… все может быть.

— Значит, здесь нет сокровищ? — он оглянулся, не слышит ли их шевалье де Лумель, прозванный ими «Лучником». Но тот благоразумно держался чуть позади.

— Все может быть, мой храбрый воин.

— Не могу понять, зачем оно вам, графиня-улан. Вы ведь не тянетесь к богатству. Оно вам попросту ни к чему.

— Это ты верно подметил.

— Тем более что сейчас вы и так достаточно богаты.

— Почему ты вдруг разволновался по этому поводу, Кара-Батыр? Испугался, что нужно будет вернуться в Аржиньи?

— Страшусь потерять вас, графиня.

Графиня оглянулась на татарина и снисходительно улыбнулась.

— Понимаю: жаль терять такую хозяйку. Во Франции тебе не так-то легко будет найти новую службу. А возвращаться в Крым уже не хочется.

— Но придется. Как только окажемся на Украине. У меня личные счеты с очаковским пашой, комендантом очаковской крепости.

— Знаю, — вздохнула графиня. — Тебе нужно будет вернуться на берега Черного моря, князю Гяуру — в свой Остров Русов, и только я вынуждена буду оставаться со своим графом де Корнелем. Это грустно, Кара-Батыр, грустно, потому что… — она вдруг прервала себя на полуслове и гневно взглянула на Кара-Батыра. — Только ты всего этого не слышал.

— Я многого не слышал и не видел, — согласно кивнул бритой головой татарин. — Только что сказанное вами не станет исключением.

Дорога уводила в долину и дальше изгибалась берегом небольшой речушки. Не доезжая до моста, графиня свернула чуть в сторону и спустилась к воде. Долго не то умывалась, не то просто остуживала лицо прозрачной, почти ледяной водой, словно впитывала в себя силу и свежесть реки.

— А знаешь, возможно, мы еще и вернемся в этот замок, — неожиданно молвила Диана.

— Мне бы этого не хотелось, графиня-улан, — склонил голову Кара-Батыр.

— Это вашими устами говорит ревность, мой степной рыцарь.

— Страх. Я боюсь за вас. Орден всесильный. По крайней мере, здесь, во Франции и в Германии. Причем опасаюсь, что даже мощные стены Шварценгрюндена вас не спасут. Тем более что под их защитой вы оказываетесь все реже и реже.

— Париж, знаете ли… Супруг. Вам не кажется, что сегодня вы задаете слишком много вопросов, Кара-Батыр?

— Все вопросы, прозвучавшие до сих пор, были заданы только потому, что не решился задать главный…

— Как, есть еще и главный? — Она набрала в рот воды и, запрокинув голову, долго клокотала ею, прополаскивая полость. Если бы можно было, она бы разделась и погрузилась в чистоту речного течения, которой ей сейчас ох как не хватало.

— Зачем вам понадобилось сокровище тамплиеров? Только правду. Клянусь, что в течение ближайшего года я не задам вам больше ни одного вопроса.

Диана выплюнула воду, вернулась к коню, довольно легко взобралась в седло.

— Об этом будете знать только вы, Кара-Батыр.

— Я тоже постараюсь забыть.

— Если бы я сумела напасть на сокровища «бедных братьев Христовых» и завладеть хотя бы частью, то все бы отдала князю Гяуру. Чтобы он мог набрать и вооружить хотя бы два-три полка и повести их на Остров Русов. Поскольку сражаться ему пришлось бы против ненавистных европейцам мусульман, Господь, надеюсь, простил бы мне этот грех. Особенно если учесть, что накоплены сокровища отнюдь не на тех подаяниях, которые, для видимости, иногда собирали монахи.

— Гяур знает об этом?

— Что стремлюсь помочь ему? Что вы! Нет конечно.

— Думаю, ему приятно будет узнать, что вы так рискуете ради его мечты.

— Наоборот, это повергло бы его в гнев. Но стремление помочь ему стало моей целью. Так что, как видите, это не он мне, а я ему должна быть признательной. К тому же я не могу жить без авантюр. Вы знаете это не хуже меня.

— Только поэтому я до сих пор с вами, графиня.

— Вот видите, как умопомрачительно мы поняли друг друга, — рассмеялась Диана.

— Эй, посмотрите, кто это? — раздался голос Кагира, уже успевшего преодолеть речушку вброд.

Графиня и Кара-Батыр оглянулись и увидели почти рядом с собой, на опушке рощи, статного, черноволосого, но основательно оборванного человека. Он был без коня и без оружия, но стоял так, что, направляясь к мосту, все трое должны были проехать мимо него.

— Никак вы все еще живы, граф де Моле? — насмешливо поинтересовалась графиня.

Де Моле покаянно опустил голову.

— Жив, графиня. И помню, что спасли меня вы.

— Для этого Кара-Батыру пришлось взять грех на душу и подвесить на крюк одного из лучников шевалье де Лумеля.

— Я присутствовал при этом, — с дрожью в голосе проговорил де Моле. — Мне казалось, что даже мертвый, он вот-вот закричит от боли и ужаса. Да и вывезли меня из крепости на повозке, вместе с мертвыми.

— Так чего вы стоите здесь, у дороги?

— Хотел просить прощения, графиня.

— Не нужно ничего просить, граф, я милостыни не подаю, — презрительно окинула его взглядом. — Впрочем, Кагир…

— Слушаю, повелительница.

— Ты ведешь запасного коня. Отдай его графу де Моле.

Татарин вернулся на левый берег речки и отвязал свободного коня.

— В притороченной к седлу подвеске вы видите шпагу, а в кобуре найдете пистолет и несколько золотых, — сообщила графиня, — давая лжеграфу понять, что о нем позаботились заранее. — На первое время их хватит на одежду и еду. Мне не хочется, чтобы вы и впрямь занялись нищенством.

— Если бы я мог позволить себе это, я бы упал перед вами на колени, — почти со слезами на глазах молвил де Моле. — И даже не постеснялся бы присутствия ваших воинов.

— Вы не о том говорите сейчас, граф.

— Как я могу отблагодарить вас?

— Разве вам неизвестно? Явиться с наемниками ко мне в замок Шварценгрюнден и сжечь его. По-моему, иной формы благодарности вы не признаете.

— Я виноват перед вами, графиня. Дважды я преступил все нормы рыцарства. В третий раз этого не повторится. Своим великодушием вы не только спасли меня от гибели, но и излечили от той низости, в которую я впал.

— В таком случае, через две недели жду вас в замке Шварценгрюнден. Только знайте: в третий раз прощения не будет. Если предадите, я устрою вам такую казнь, что подвешенный вместо вас на крюке мертвый лучник и в могиле закричит от ужаса.

Графиня стегнула коня и галопом промчалась по мосту.

— Не огорчайтесь мессир, она поступает так со всеми, — сочувственно «успокоил» графа Кара-Батыр и тоже пришпорил коня.

— Это он, — швырнул Отто Кобург к ногам Даниила Оливеберга одетого в лохмотья человека со связанными назад руками и до неузнаваемости избитым лицом. Если бы факелы, стоящие по обе стороны от каменного трона, на котором восседал шведский посланник, горели чуть ярче, он увидел бы, что седеющие волосы разбойника слиплись не от пота, а от крови.

— Вы в этом уверены?

— Его зовут Арвид. Именно он принес сюда весть о том, что его шайка напала на французский обоз, в охране которого были мушкетеры графа д’Артаньяна. И признался, что они намеревались захватить священника, который присоединился к обозу уже где-то у границ Германии.

— Вот так, ни с того ни с сего, пришел в замок и во всем признался? Странно, — произнес Оливеберг, который для всех присутствующих по-прежнему оставался лейтенантом Гарденом. — Почему ты искал спасения в замке Вайнцгардт? — обратился к пленнику.

— Я был ранен в стычке и искал спасения повсюду, где только можно было его найти, — мрачно объяснил Арвид. — Признаться же меня заставили под пытками.

— Что касается пыток, — в этом ты откровенен. Не ясно, как во всем остальном.

— Сейчас я откровенен во всем, — пробубнил Арвид. — Что мне скрывать?

Сидевший справа от Гардена капитан Стомвель решительно поднялся, подошел ко все еще стоявшему на коленях разбойнику и, схватив его за волосы, резко приподнял голову.

— Так уж и нечего? — прорычал он. — Взгляните, лейтенант, ведь это же кучер вашей кареты. Тот самый, который сбежал вместе с разбойниками. Это я вам говорю, капитан Стомвель.

— Что?! — приподнялся от удивления Гарден. — Так это ты, мерзавец? Оказывается, капитан Стомвель прав?

— Прав, — едва слышно выдавил Арвид из своего пересохшего, уже ощущавшего смертельную хватку висельничной петли, горла.

— Значит, тебя умышленно подсунули нам вместо внезапно заболевшего кучера? И ты заранее знал, где именно нападут твои сообщники, — спокойно проговорил лейтенант Гарден, вновь обратившийся к своим двум святыням — невозмутимости и терпению.

Стомвель носком сапога повернул голову Арвида так, чтобы он мог видеть наводившего на него ужас Отто Кобурга. И расчет оказался верным.

— Похоже, что все было именно так, как вы говорите, господин лейтенант, — поежился Арвид, отодвигаясь подальше от начальника охраны замка.

— Но ведь ты утверждал, что кучер, который сбежал с разбойниками, — не ты, а кто-то другой, — вырвал его Кобург из рук капитана Стомвеля. — У вас к нему есть еще вопросы?

— Похоже, что это тоже правда: я действительно не признался, что являюсь тем самым кучером, — обреченно согласился Арвид. — Почему каждому, кто схватит меня за шиворот, я должен говорить правду?

Двор с тремя каменными креслами находился в южной части замка и был как бы отгорожен от него полуразрушенной крепостной стеной. Его называли «крепостным». Из построек на нем была лишь старая солдатская казарма для охраны, с провисшей черепичной крышей, и в смутное время он превращался в укрепленный военный лагерь, а в мирное время сюда изредка приглашались представители сельских общин, чтобы выслушать волю Вайнцгардтов или стать свидетелями их справедливого суда.

Однако суды и сходки происходили еще в те времена, когда кто-то один из рода Вайнцгардтов носил титул маркграфа. Теперь же в тронном каменном кресле восседал лейтенант Гарден. И суд его был еще менее праведным, чем земные суды Всевышнего.

— Так вы хотите спросить этого злодея еще о чем-то? — нетерпеливо переминался с ноги на ногу Кобург.

— Не вы же подверглись нападению там, у кареты шведского посланника, доблестный рыцарь Кобург, — попробовал остепенить его Гарден.

— И не желаю подвергаться. Слишком много их развелось в округе, этих разбойников. Я намерен истреблять их с невиданной жестокостью.

Гарден с грустью взглянул на Кобурга и капитана Стомвеля. Он понял, что разговора с Арвидом в их присутствии не получится.

— Оставьте нас вдвоем, — потребовал. — Нам есть о чем потолковать.

Офицеры молча подчинились.

Несколько минут Гарден всматривался в лицо Арвида, освещая его пламенем факела. Пламя все приближалось и приближалось к глазам того, кто еще недавно подло предал его, Даниила Грека. Да, теперь Грек не сомневался, что перед ним именно тот рыжеволосый широкоплечий детина с отрубленным правым ухом, которого ему подсунули в последний момент, перед отправкой обоза, вместо некстати захворавшего кучера.

— Я признаю только один вид казни, — доверительно сообщил он Арвиду, — за ноги — и к вершинам двух деревьев. И никакая сила не заставит меня помиловать вас петлей висельника. Но прежде, с помощью огня, избавлю вас от этих зарослей, — приблизил он факел настолько, что послышался запах тлеющих волос. — Поэтому со мной вы будете откровенны, как со своим исповедником. Только чуть-чуть поискреннее.

— Похоже, что это так, — дрожащим голосом согласился Арвид. — Видно, Господь обрек меня на пытки.

— Вы конечно же не кучер. На хлеб зарабатывали себе иным ремеслом. Каким? Только правду. Зная, что одна часть ее уйдет в могилу вместе с вами, другая — со мной.

— Я был солдатом. Служил во Франции, в Бельгии, Италии. Я был хорошим солдатом, честно воевал за того, кто мне честно платил.

— Но потом оказалось, что для солдатской жизни вы уже не пригодны. Дома и семьи у вас нет. Нищенствовать не хотелось. Что произошло дальше?

— Решил податься в монастырь.

— Не заставляйте меня плакать от умиления.

— И в…

се же я намерен был постричься в монахи.

— Монастырь, конечно, иезуитский.

— Какой же еще?! Вначале меня испытывали на подсобных работах за стенами монастыря, а потом решили, что мне опять можно неплохо платить.

— И вы стали наемным убийцей. Видите, как все просто. Даже если бы вы не сознались в этом, мне и так было ясно, что вы подкуплены. Где находится ваш монастырь?

— В миле южнее Амьена.

— Так это обитель Святого Стефания?!

— Точно, она, — удивленно вскинул брови Арвид. — Вы знаете о ее существовании? Знакомы с ее настоятелем?

— Пока нет. Кто ваш хозяин? Кто посылал, кто платил? Ну, быстро, быстро, у меня нет времени.

— Он не называл себя.

— У крепостной стены замка пасется несколько трофейных коней, доставшихся нам во время схватки с людьми барона Вайнцтардта. Один из них может стать вашим. Я уже сообщил вам, каким образом собираюсь казнить. Но не сказал главного — что в большинстве случаев предпочитаю помилование. И даже награждаю. Хотя щедростью никогда не страдал.

— И вы поклянетесь, что один из этих коней?…

— На огне. За отсутствием Библии. Жизнь и конь — за обычную откровенность, которая вряд ли стоит бутылки дешевого вина.

— Не знаю, как других, но меня нанимал отец Антоний, который теперь вновь назначен настоятелем монастыря в Дюнкерке.

— Значит, все же Антоний? — нервно передернул подбородком Гарден. — Вы ничего не напутали?

— Что тут можно напутать? Отец Антоний — он и есть отец Антоний.

— В таком случае, все связывается в один узел, — облегченно вздохнул Даниил Грек, довольный тем, что загадка покушения, которая мучила его, наконец-то стала обретать логическое очертание вполне реального иезуитского заговора. А ведь казалось, что этой тайны ему уже никогда не разгадать.

Буквально перед выходом из Амьена к нему примчался гонец от Урбача, который возглавлял сейчас что-то вроде секретной службы и разведки при казачьем корпусе Сирко. Тот сообщал, что полковника навестил посланник иезуитского ордена некий отец Антоний, который пытался заручиться поддержкой Сирко в том случае, если Владислав IV уйдет в мир иной и нужно будет выдвигать на польский престол Яна-Казимира, его младшего брата, соперничающего с другим своим братом — Карлом-Фердинандом Вазой, а также с семиградским князем Стефаном Ракоци.

Кроме того, иезуиты рассчитывали на Сирко как на возможного гетмана Украины, который вполне в состоянии оттеснить от «казачьего престола» рвущегося к нему Богдана Хмельницкого. То есть сеялась обычная рутинная вражда между двумя известными казачьими предводителями.

— То, что отец Антоний иезуит, — нам с вами уже известно, — обратился Даниил Грек к Арвиду. — Неясно другое — почему он решил напасть на шведского посланника?

— Откуда мне знать? — пожал плечами Арвид. — Не я нанимал отца Антония, он меня.

— Вы правы. Но мне показалось, что вы довольно смышленый человек, и не из тех, кто привык слепо выполнять поручения, не пытаясь понять, что к чему, лишь бы платили. Я ошибся?

Арвид смущенно промолчал.

— Тем более что моя плата выше всего, что вы получали до сих пор — жизнь, свобода и конь на выбор. Вместе с трофейным оружием. Вновь поклясться на огне?

Не дожидаясь ответа, Даниил Грек отнял факел от лица Арвида и сунул руку прямо в огонь. Арвид с изумлением смотрел на то, как пламя охватывает пальцы и ладонь лейтенанта Гардена, на лице которого продолжает играть снисходительная улыбка фокусника. Огонь попросту не брал его руку.

— Оказывается, я вез в карете вовсе не шведского посланника? — наконец осенило Арвида. — Убит был кто-то другой, подставной? На самом деле вы не лейтенант Гарден, а тот самый священник, которого кардинал Мазарини послал с письмом в Варшаву.

Теперь уже Гарден рассмеялся и вынул руку из пламени. Никакой гримасы боли на лице его не появилось.

— Вот видишь, как, глядя на огонь, можно сказать все, чего до сих пор говорить тебе не хотелось. Теперь я знаю: отцу Антонию было известно, что на самом деле шведский посланник является посланником кардинала Мазарини. Похвально. У его покровителей неплохой осведомитель. И все же, кто стоит за отцом Антонием? Хотя бы из тех людей, которые крайне заинтересованы в польских делах.

Арвид опустил голову и молчал.

— У меня времени еще меньше, чем у вас, — твердо напомнил ему лейтенант Гарден.

— За ним стоит кардинал иезуитов принц Ян-Казимир Ваза, которого иезуиты готовят для восхождения на польский трон. Вся польская «паутина» находится теперь в руках кардинала Яна. Можете обложить меня факелами и сжечь, все равно больше я ничего не скажу. Поскольку ничего не знаю.

— Я верю вам. Только что вы сказали именно ту правду, которой я добивался и которая, в общем-то, известна мне. Встаньте с колен, еще настоитесь. — Гарден подошел к пленнику и несколькими ударами ножа освободил его руки. — Рыцарь Кобург!

— Я здесь, господин лейтенант.

— Предоставьте этому человеку все, что мной обещано, — коня, трофейное оружие и свободу. Он заслужил этого. Вернее заслужит, если поклянется, что никогда больше не появится в ваших краях.

— Не появлюсь, — взволнованно прохрипел Арвид. — Будь я проклят.

— Жаль, что пути наши расходятся, Арвид-солдат. Я бы взял вас к себе на службу. Плата у меня небогатая, но ведь вы сможете получать ее не только от меня, но и от иезуитов.

— От вас и от иезуитов! — помял занемевшие пальцы Арвид. — Как это?

— Человек вы смышленый, подумайте.

— Ты слышал, что сказал лейтенант?! — неожиданно гаркнул пленник на Отто Кобурга. — Коня и оружие!

Прошло десять дней. Графиня де Ляфер собиралась уезжать в Париж. Уже отданы были последние распоряжения шевалье де Куньяру, уже она навестила купленное для Гяура имение Рандье, в котором молодой князь так до сих пор и не удосужился побывать… Казалось бы, ничего не мешает ей покинуть замок и тронуться в путь. Однако Диана все же отложила свой отъезд еще на один день.

— Вы кого-то ждете, графиня, испепели меня молния святого Стефания, — высказал догадку де Куньяр, отправлявшийся в Париж вместе с графиней.

— Она испепелит вас, если будете досаждать мне своей прозорливостью, — незло пригрозила графиня. Ее всегда немного поташнивало от многословной громогласности не в меру располневшего шевалье, и теперь она уже жалела, что, поддавшись на уговоры, согласилась взять его с собой в столицу. «Возможно, я увижу Париж в последний раз, — самый убийственный аргумент шевалье, перед которым она не решилась устоять. — Разрази меня молния святого Стефания, если этот замок знал более верного хранителя за все годы своего существования».

Это правда. И возразить Куньяру было нечего.

На следующее утро, когда графиня еще только завершала свой туалет, де Куньяр буквально ворвался в ее туалетную комнатку.

— Ваша светлость, у ворот скулит этот пес, граф де Моле. Я пока приказал не опускать мост и вообще не вступать с ним в разговоры…

— Напрасно. В разговор с ним мы как раз вступим, — щедро окропила себя Диана ароматной итальянской водой.

— И вы прикажете впустить его в замок? Да испепели меня молния святого Стефана.

— Поберегите свои молнии и пропустите графа де Моле в зал для приемов. Не будем терять времени на призывы к совести тех, кого призывать к ней уже совершенно бессмысленно.

В приемной Диана заставила графа де Моле прождать ее около часа. Он стоял посреди зала, довольно скромно одетый, с лицом человека, который много дней провел в пути и который не надеется, что хотя бы сейчас ему удастся обрести более или менее надежный приют. Стоял, с минуты на минуту ожидая появления графини, утомленный и униженный, и не имел права сесть, ибо ни шевалье де Куньяр, время от времени грозно восстававший в той двери, через которую граф вошел, ни татарин Кагир, мрачно преграждавший путь в покои повелительницы, не предлагали ему сесть.

Слишком запоздалое «О, так вы, любезный, уже здесь?…», молвленное графиней де Ляфер, когда она наконец предстала перед гостем в своем снежно-белом лебяжьем платье, должно было прозвучать для де Моле королевским извинением.

— Вы просили меня прибыть, графиня.

— Разве? Мы договаривались о встрече с вами? Знаете ли, в последнее время Шварценгрюнден почему-то стал местом паломничества аристократов из Парижа, Фонтенбло и Шалон-сюр-Марна. Впрочем, что это мы с вами заболтались, граф? — Диана уселась в высокое кресло за огромный, сработанный из красного дерева письменный стол, осмотрела лежавшие на нем бумаги и пергаменты, но, в забывчивости своей, сесть гостю так и не предложила.

Артур терпеливо, отчаянно переминался с ноги на ногу, не смея ни просить об этом снисхождении, ни роптать.

— Так что привело вас сюда, граф де Моле? Мой… граф.

— Видите ли…

— Кстати, вы заметили, что я все еще обращаюсь к вам согласно избранному вами титулу, на который вы не имеете никакого права?

— Заметил, ваша светлость, — глухо подтвердил Артур де Моле. Графине показалось, что с того дня, когда они виделись в последний раз, волосы Артура еще больше посеребрились. Выложенные высоким гребнем, они напоминали примятый стальной шлем.

— Вы вообще никто. Вас может схватить любой стражник, а любой судья — посадить в тюрьму и выяснять ваше происхождение до тех пор, пока не пополните списки «аристократов», покоящихся на тюремном кладбище.

— Зачем вы все это говорите мне, графиня? — сдавленным голосом, с трудом подавляя в себе чувство оскорбленности, спросил де Моле. — Я ведь уже не враг ваш, вы это прекрасно знаете.

— С врагами проще, граф. Петель, мечей и подземелий в замке Шварценгрюнден всегда хватало. Куда сложнее с людьми, неожиданно объявляющими себя друзьями и требующими пощады.

— В таком случае, чего вы требуете от меня?

— Честности.

— Какой именно?

— «Какой именно честности?!» — воинственно улыбнулась графиня. — Ответ вполне достойный барона фон Краузера.

Граф несколько секунд напряженно всматривался в лицо графини. Он даже приблизился на несколько шагов к столу, поскольку Диана до сих пор держала его у самой двери — в?…

се ожидая, что вот-вот последуют какие-то разъяснения. Или же владелица замка признает, что оговорилась.

— Простите, ваша светлость… вы только что назвали имя какого-то барона.

— Барона фон Краузера. Вам не нравится его фамилия?

— Кто это?

— Что вы уставились на меня? Барон фон Краузер — это вы.

— Объяснитесь, графиня…

На сером, почти изможденном лице Артура появилось некое подобие улыбки. Похоже, что после того, как он постоял под крюком во дворе замка Аржиньи, улыбка начала даваться ему с огромным трудом. Даже такая, легкомысленная, какую он стремился сейчас изобразить.

— Вы сегодня же отправитесь в городок Понтарлье, что находится почти на самой швейцарской границе, и разыщете там баронессу фон Краузер. Ей уже за пятьдесят или около того. Она не настолько молода, чтобы надолго задержаться в ваших любовницах, однако и не настолько стара, чтобы не решиться усыновить вас. Ведь, насколько я поняла, вы подкидыш без рода, племени. Я не ошибаюсь, мсье Дуартье?

— Это уже ближе к истине, — неохотно признал гость. Переход из положения «графа Артура де Моле» к положению безродного и бездомного мсье Дуартье, как видно, всегда происходил у этого бродяги с душевными муками.

— Настолько близко, что вы не станете утруждать меня излишними объяснениями, а изволите выслушать и выполнять. — Диана выжидающе взглянула на Клода Дуартье, но тот счел за лучшее опустить глаза. — Так вот, в Понтарлье вы отыщете баронессу Клавдию фон Краузер, — решительным голосом повела дальше графиня, — и передадите ей это письмо, — положила на край стола небольшой конверт, — вскрывать и читать которое вам не обязательно.

— Не вскрою, — покаянно заверил Дуартье.

— Баронесса знает, что такое письмо последует. И в общих чертах догадывается, о чем в нем будет идти речь. В тот день, когда я вернулась из приятного путешествия к замку Аржиньи, Клавдия фон Краузер вояжировала из Парижа в свой городишко и осчастливила посещением мой скромный замок. Баронесса осталась без наследников. Ее единственный сын то ли утонул, то ли был похищен. Трогательная история, не правда ли? Причем для нас удобно придерживаться версии, что он был похищен, и произошло это около двадцати четырех лет назад, когда мальчишке еще не было и двух лет, а его матери — шестнадцати. Случается же такое…

— Я должен буду стать ее мужем?

— Официально до этого не дойдет, — успокоила будущего барона графиня де Ляфер. — Неофициальные же ваши отношения никого интересовать не будут. В любом случае баронесса встретит вас как сына. Усыновит и сделает наследником тех двух, небольших и не очень доходных, поместий — одного во Франции, другого в Швейцарии, — которыми она, при всей своей вдовьей бедности, все еще владеет; а также наследником небольшого заезжего двора в самом Понтарлье, в котором вы, на первый случай, остановитесь. Отель «Сон валькирии» — интригующе, не правда ли?

Дуартье пожал плечами, подошел к столу и взял письмо.

— Впрочем, название вы потом сможете изменить. Если в конечном итоге отель будет называться «Последний приют тамплиеров» или «Сокровища ордена бедных братьев Христовых» — от этого он станет лишь респектабельнее. Но вернемся к баронессе… как ее там?

— Клавдия фон Краузер, — почтительно подсказал Дуартье.

— Вот именно. Видите, как быстро вы освоились со своим новым именем и титулом. Замечу, что в своих краях эта особа довольно влиятельна. Как, впрочем, и в германской части Швейцарии. Поэтому считаю, что процесс «усыновления» отнимет у вас значительно меньше времени и нервов, чем если бы вам пришлось доказывать свою принадлежность к роду де Моле. А как только вы станете бароном фон Краузером, — вслушайтесь в звучание, мсье. Даже меня, человека крайне далекого от музыки, звучание слов «барон фон Краузер» просто-таки опьяняет…

— Мне еще понадобится время, чтобы вслушаться в него.

— Вы все еще чего-то недоговариваете, барон. Да, сразу же после «усыновления» вас представят некоей двадцативосьмилетней — на два года старше вас, но, что поделаешь, судьба — вдове, тоже весьма сомнительного происхождения. Которая, тем не менее, является далекой родственницей баронессы. Ее отец, как вы сами поняли, не аристократ, но зато он банкир. Который очень желает вступить в родственные связи с одним из старинных аристократических родов. Мало того, он готов платить за оказанную ему честь, чем обедневшая баронесса фон Краузер не преминет воспользоваться. Не надо, мсье Дуартье, — решительным жестом остановила она лжеграфа, хотя тот не собирался и рта раскрывать. — Мне известна суровость ваших взглядов на мораль. Но не будем спешить с обвинениями в адрес вдовы-баронессы…

Дуартье хищно рассмеялся. Только сейчас ему стал по-настоящему понятен замысел графини де Ляфер, а главное, он вновь почувствовал, что они союзники и родственные души. Естественно, что к нему постепенно возвращалась уверенность. Клод Дуартье умел ценить авантюрность мышления и поступков, и сейчас у него появилась еще одна возможность оценить богатую россыпь этих качеств в характере прекрасной парижанки, в которую он конечно же был влюблен, но которой пока конечно же недостоин.

— Я не буду строг в оценке столь коварного замысла баронессы Клавдии, поскольку надеюсь, что кое-что, хоть какие-то крохи с банкирского стола достанутся вам, графиня де Ляфер, ну и конечно же мне, бедному…

— Наконец-то вы заговорили, как подобает графу Артуру де Моле. Признаться, я уже начала было сомневаться: готовы ли вы вообще к столь великодушному способу мышления. А ведь я только потому и пощадила вас, что благоразумно предположила: от живого лжеграфа де Моле все-таки должно быть больше пользы, нежели от мертвого.

— Можете не сомневаться, я готов.

— Тогда чего вы ждете от меня? Пересказа всей той рутины аристократических будней, которые ожидают теперь уже законного барона фон Краузера? Баронесса приобретет Богом посланного ей сына и известную сумму денег, нужную для уплаты долгов. Двадцативосьмилетняя, засидевшаяся во вдовах дочь банкира — мужа-аристократа, а швейцарский банкир и промышленник — зятя барона, ну и вместе с ним — наследника и вес в обществе. Ибо дочь его — уже баронесса, а внук станет бароном. Разве все это не достойно пера Эсхила? Или Софокла? Извините, я одинаково слаба в познании творчества обоих этих трагикомедиантов, поэтому остановим свой выбор на Еврипиде. Уж его-то, совершенно точно, а главное, справедливо, кто-то из не менее великих греков назвал «наиболее трагическим из поэтов». Кажется, Аристотель. Хотя и с его творчеством, увы…

— Тем не менее вы гениальны, графиня. Речь идет не о грешной поэзии.

— Вряд ли я догадаюсь, что скрывается за странным определением «гениальная». Поэтому оставим в покое всю эту весьма сомнительную антику и вернемся к прекрасной прозе нашей с вами жизни.

Будущий барон и ныне здравствующий граф несколько растерянно повертел в руках пакет с письмом. Он ждал, чем графиня завершит его посвящение в бароны. Однако Диана не спешила ни с прощанием, ни с напутствиями.

— Простите, графиня… Я знаю, что мы долго не сможем видеться.

— Считаете, что сможем?… — Диана умела поставить в тупик любого. Ей это удавалось. К тому же делала это мастерски, с блеском.

— Я имел в виду…

— Знаю, что вы имели в виду. Выражайтесь яснее, барон фон… Какое-то время мы с вами действительно не сможем видеться — это совершенно ясно. Что дальше?

— Смогу ли я, уже после того как обрету титул, имения, средства, рассчитывать, что?…

— Вам и так грешно жаловаться, барон фон… он же граф…

Они оба вспомнили ночь, которую провели здесь, в этом замке. Бурную и далеко не безгрешную ночь, после которой добиваться от женщины еще чего-то просто неприлично. И все же будущий зять банкира стоял на своем.

— Смогу ли я тогда рассчитывать, что буду принят в этом замке?…

— Сможете, конечно. Если только посещение Шварценгрюндена не станет вашей главной целью. Ибо главной, — она мельком взглянула в сторону одной и другой двери; оба татарина, которые до сих пор спокойно находились в зале, бесшумно, словно духи, переместились по ту сторону дверей. — …Главной по-прежнему должны оставаться сокровища тамплиеров. Вы хотели возродить орден? Возрождайте его. И пусть те, кто считает себя тайными руководителями ордена, докажут, что они более праведны и являются истинными наследниками славы великого магистра Жака де Моле. Но сразу же подберите людей, которые оказались бы более удачливыми в своем новом набеге на замок Аржиньи, нежели мы с вами.

— Понял, графиня.

— И не вздумайте погрязнуть в банковских счетах и любовных игрищах с двумя баронессами и прочем провинциальном разврате. Как только я обнаружу, что вы отреклись от сокровищ тамплиеров, мать-баронесса тотчас же отречется от бывшего уголовника Клода Дуартье; дочь банкира превратится в фанатичную лесбиянку, каковой она, по существу, уже является, а сам банкир скоропостижно разорится. Что произойдет после всех этих метаморфоз с вами, — мстительно рассмеялась графиня, — представить себе не так уж трудно.

— После всего, что я видел в замке Аржиньи, да, нетрудно.

— И еще… Кажется, вы были бы не прочь как-нибудь навестить замок Шварценгрюнден? Что ж, как только приблизитесь к сокровищам тамплиеров — вы станете самым желанным гостем этого замка. Но если где-нибудь, когда-нибудь, пусть даже на крюке, вбитом в стену замка Аржиньи, вы посмеете, в связи с поисками сокровищ, произнести мое имя… — выдержала графиня убийственно-саркастическую паузу, — то очень скоро убедитесь, что мстить из могилы, а равно, как и мстить мертвым, умеет не только загробная тень великого магистра Жака де Моле.

— Я конечно же предпочту молчание, — возбужденно заверил ее будущий барон, — поскольку убедился…

— Вот и замолчите! — резко прервала его графиня. — Все, барон, все! Кара-Батыр, распорядитесь, чтобы графу де Моле подали коня и открыли перед ним ворота.

— Вам все же удалось угомонить их? — недоверчиво покачал головой канцлер. На то умиротворение, которое происходило сейчас в усадьбе местного шляхтича, он смотрел, словно на седьмое чудо света. — Что вы им сказали? Какую такую власть употребили?

— Увы, это была не власть короля. Не говоря уже о власти тайного советника. — О канцлере Коронный Карлик вежливо умолчал. Тут и так все ясно. — Хитрость заключается в том, что осаждать и грабить поместья старались люди полковника Барабаша. Причем умышленно делали это на пути нашего с вами следования, чтобы показать, какой повстанческий разгул творится в здешних краях и как здесь нужна крепкая рука гетмана.

— Езус Мария! Неужели Барабаша? Он что, стремится заставить нас искать в нем «сильную руку»?

— Но мы никак не сможем доказать причастность Барабаша, поскольку действует он через подставных атаманов, — предостерег канцлера от поспешной горячности Коронный Карлик. — И Боже нас упаси затевать об этом разговор с Хмельницким, не говоря уже о самом Барабаше.

— Но казаки признались вам?

— Устами самого атамана, который узрел в этом признании свою собственную выгоду. Впрочем, и без его признаний догадаться было нетрудно.

— Мне уже не раз предоставлялась возможность убедиться, что из всех государственных сановников, кормящихся у королевской казны, вы единственный, кто, в общем-то, оказался на своем месте.

— Не будем сейчас обо мне, господин канцлер, — ожесточилось лицо Коронного Карлика. — Хоть о сатане на троне, только не обо мне. Извините, мне нужно поговорить с будущим сотником Маньчжурой.

— Еще один лис в стае степных волков? — простил ему это ожесточение князь Оссолинский.

— Вы ведь сами только что заявили, что, оказывается, я все же на своем месте.

Канцлер рассмеялся.

— После разговора с сотником жду вас в моем экипаже.

Вернувшись к своей карете, Коронный Карлик увидел, что Маньчжура все еще остается в седле.

— Не надо в карету, ясновельможный, — предложил он. — В седле казаку привычнее.

— Не желаешь быть заподозренным в секретных переговорах с тайным советником? Благоразумно. Тогда вот тебе деньги, — передал сотнику небольшой кошелек, — и слушай меня, как Господа Бога, глаголящего устами отца родного.

— Так и буду, — сжал кошелек в огромном волосатом кулаке Маньчжура. — Но не за злотые, за честь.

— Стал бы я что-либо доверять тебе за злотые, сотник, — поиграл желваками Коронный Карлик. — Служить ты останешься пока у Барабаша.

— Но вы же…

— Учись слушать, — осадил его тайный советник, привставая в своих высоко подтянутых под его рост стременах. — Саблей махать тебя учили другие, но она, как видишь, не дала тебе ничего, кроме ран и болячек. Я же стану учить тебя слушать — только-то и всего, зато к старости ты будешь иметь не только кусок хлеба, но и поместье. Так вот, служить до времени все еще будешь у Барабаша. Тем более что пока не ясно, кому достанется булава. Зато уже сейчас Хмельницкий будет видеть в тебе своего человека. Ему подскажут, кому в стане своего соперника он может доверять, — упредил очередной вопрос Маньчжуры. Искусство выслушивать давалось сотнику с тем же трудом, что и многим другим, с кем тайному советнику приходилось иметь дело.

— Разве что…

— Хмельницкий должен помнить своего верного казака, подпускать к своему табору и доверять ему. Мне же не столь важно знать, что творится в стане Барабаша, сколько то, что волнует Хмельницкого, о чем он просит тебя разузнать в лагере Барабаша, на что толкает своего кума-соперника.

— То есть служить я все-таки буду вам?

— Не мне, высшей миссии. Но тебе этого не понять. Да и ни к чему тебе это. Считай, что служишь мне. Или, может быть, я тебе чем-то не угоден?

— Если уж я служу, то служу.

— Потому и приметил тебя. А теперь скачи во всю прыть и доложи Хмельницкому: сумел разузнать, что едет канцлер. Везет гетманскую булаву армянину Барабашу. Не ему, Хмельницкому, а недостойному Барабашу. И что, хотя ты тоже служишь Барабашу, но о нем, генеральном писаре Хмельницом, наслышан… Дальше сам знаешь, что в таких случаях говорят. Главное, чтобы Хмельницкий учуял: булаву и королевскую хоругвь везут не ему, достойному генеральному писарю реестрового казачества, а Барабашу, его дражайшему куму.

Маньчжура и казаки обогнали кавалькаду арьергарда и вскоре скрылись за грядой холмов по ту сторону долины.

Провожая их взглядом, тайный советник приблизился к карете канцлера и прямо с седла прыгнул на подножку.

— Все интриги плетете, тайный советник? — снисходительно ухмыльнулся Оссолинский.

— Вы так и не успели спросить о том, о чем хотели спросить, — проговорил тайный советник, усаживаясь на сиденье напротив Оссолинского.

Карета оказалась довольно просторной, рассчитанной на то, чтобы в ней, кроме канцлера, могли ехать еще секретарь и, как минимум, два офицера охраны. Однако во время этой поездки Оссолинский пребывал в одиночестве.

— Значит, вы уверены, что «неронствует» на пепелищах дворянських усадьб именно он, полковник Барабаш?

— В этом можете не сомневаться.

— Значит, король прав, что решил назначить гетманом не его, а Хмельницкого.

— А вот в этом стоит усомниться, да простит нам великодушно Его Величество.

Почти с минуту Оссолинский задумчиво смотрел в окошко, словно сейчас его больше всего интересовали медленно проплывавшие мимо увешанные кувшинами крестьянские ограды-тыны.

— Что-то я не пойму вас, тайный советник, — вдруг взорвался он, так и не отводя глаз от окошка. — То вы говорите одно, то другое. Так, все же… Кому бы вы вручили булаву гетмана, будь на то ваша воля? Может, мне вообще вернуться с этими знаками королевской власти назад, в Краков?

— Не исключено, что придется вернуться. Хотя, конечно, вы на это не решитесь. Попытаетесь вручить их Хмельницкому.

— Что значит «попытаетесь»? Я что, под пытками должен тянуть вас за язык, тайный советник?

— А то, что Хмельницкий может и не принять булаву.

— Что?! — Оссолинский смеялся слишком долго и нервно, чтобы тайный советник мог поверить в искренность этого смеха. Чтобы он вообще обратил на него внимание.

— Вам нашептал об этом ваш голодранец-казак?

— Он еще не готов даже к тому, чтобы внятно произнести имя Хмельницкого, — угрюмо возразил тайный советник.

— Тогда не мните себя провидцем! — побагровел Оссолинский. — В Украине нет сейчас полковника, который со слезами благодарности не принял бы из моих рук знаки отличия гетмана войска казачьего. Нет нынче в Украине такого полковника или кошевого атамана! Нет, нет! А уж что касается властолюбца Хмельницкого… — повелительно помахал он пальцем перед лицом Коронного Карлика, — тут уж вы разочаровали меня настолько, что мне даже смеяться вам в лицо не хочется.

— Я слишком маленький человек, чтобы кто-либо усомнился в необходимости смеяться мне прямо в лицо, — с адской невозмутимостью заметил тайный советник. — Меня это уже давно не только не выводит из себя, но даже не огорчает.

— Вы тоже крови попили. Не вам обижаться. Поскольку нам обоим есть что вспомнить…

— Но это я, слишком маленький человек… — не обратил внимания на скрытый смысл его напоминаний тайный советник. — Что же касается Хмельницкого, то он мнит себя слишком великим, чтобы принять от вас булаву.

— Потому что вручать будет не король? — подался к нему Оссолинский. — Коронный канцлер не достоин вручать ему булаву, полковник жаждет получить ее лично из рук короля?

— Король, по его мнению, тем более недостоин.

Оссолинский хотел что-то сказать, но запнулся на полуслове. Карету резко качнуло, князь ударился головой о стенку у дверцы, однако это не отвлекло его от того абсолютного непонимания, в которое зашел их разговор.

— Кто же тогда должен вручать ее? Сейм в полном своем составе? Примас католической церкви Польши? Папа римский?

— На этот вопрос лучше было бы ответить самому Хмельницкому.

— Тогда о чем вы здесь говорите?

— О том, что думаю. Уверен, что Хмельницкий, господин коронный канцлер, принадлежит к тем редким людям, которые вообще не желают, чтобы булаву гетмана им вручал кто-либо — польский король, московский царь, папа римский или султан Блистательной Порты. Полковник Хмельницкий считает, что вполне способен добыть ее в бою, по собственной воле подняв при этом на борьбу весь народ, разгромив врагов Украины. Он соберет войско, начнет войну и, действительно, получит булаву не только гетмана казачьего войска, но и всей Украины. Вот только получит ее уже по благословению своей армии и своего народа, из рук самого народа.

— Да вы — клятвопреступник, — сдавленным голосом проговорил Оссолинский, предчувствуя, что только что ему открылось нечто страшное. — Вы что пророчите Польше? На что толкаете Хмельницкого?

— Я, господин Оссолинский, вначале буду подталкивать его к верной службе королю, а когда Его Величество поймет, что верно служить ему этот человек не в состоянии, поскольку сам видит себя королем Украины и всех земель славянских, — сделаю все, чтобы как можно скорее подтолкнуть его к могиле. Но, что бы я ни предпринял, сущность обласканного королем генерального писаря реестровиков от этого не изменится. И дай-то бог, чтобы ошибался я, а не все вы.

— Здесь квартирует полковник Гяур?

— Здесь, — донесся до князя голос хозяйки дома.

— Мне нужно срочно видеть его.

В комнату, тяжело громыхая сапогами, не вошел, а буквально вбежал татарин — могучего телосложения, с большой гладковыбритой головой, он как-то странно, почти неестественно смотрелся в своей мощной прусской кирасе, отмеченной, словно знаками доблести, множеством стальных шрамов и неистовых вмятин.

— Я от графини де Ляфер, — доложил он князю, ничком лежавшему на низенькой кушетке. Вчера, во время атаки на испанские позиции, конь под ним был убит, а самого его взрывной волной швырнуло на каменную россыпь, с которой Гяур с большим трудом сумел подняться лишь после того, как его воины захватили вражеские позиции. Заметив, что полковника с ними нет, Хозар и Улич нашли своего командира в полубессознательном состоянии. Весь затылок и шея его были залиты кровью.

Но так было. А сейчас, услышав шаги, Гяур чуть повернул голову, чтобы получше разглядеть вошедшего. Нет, это был не Кара-Батыр. Очевидно, один из тех татар, которых графиня наняла уже здесь, во Франции. Кираса с измятыми, но все еще сверкающими при свете солнечного дня наплечниками была похожа на окаймленные желтоватым нимбом сложенные крылья ангела. Кто бы мог подумать, что явится он с угасших небес Золотой орды?

— Кто ты? — негромко спросил полковник, словно это было важнее, чем известие о графине Диане. — Почему графиня прислала именно тебя?

— И двух французских драгунов. Меня зовут Юлдашем, храбрейший. Я — ваш слуга и управитель вашего имения в Рандье, неподалеку от замка Шварценгрюнден.

— Рандье, — устало кивнул Гяур, уткнувшись при этом в тыльную сторону сложенных на краю кушетки ладоней. Чувствовал он себя прескверно. В затылке все еще полыхал пожар, а позвоночник то и дело просверливала жуткая ноющая боль. Да и спина саднила так, словно сверху на него взгромоздили утыканное гвоздями бревно. Князю еще нужно было отлежаться. Хотя бы сутки. Однако объяснять это своему грозному, словно бы возродившемуся из степных сказаний о монголах-великанах слуге Гяур не собирался. Было бы слишком унизительно.

— Где сама графиня Диана?

— В пяти милях отсюда, в деревушке Корзье. Направляется в поместье графа де Корнеля.

— В Корзье? Странно.

— Почему?

— Странно, повторил Гяур. Мы только недавно вытеснили оттуда испанцев.

Татарин повел плечами, пытаясь пожать ими под кирасой. Ему непонятно было удивление князя, поскольку тот не сказал главного: как раз во время атаки на испанские укрепления под Корзье он чуть было не погиб. И боль, что пронизывает его сейчас от темени до пят — память об этой распроклятой деревушке. Правда, если из той же деревушки Господь прислал ему весть от графини, то можно считать, что тем самым ниспослал молодому воину свою милость или рыцарские извинения — это уж кому как угодно.

— Надолго графиня остановилась там?

— До следующего утра. В Корзье она торопилась до тех пор, пока случайно не узнала, что лишь недавно вы там сражались и что теперь казачья бригада расквартирована здесь, в Понпансье.

Гяур не решился спрашивать татарина, почему Диана не приехала сюда, в Понпансье, вместе с ним. Это было бы бестактно. Мужественная графиня и так не раз появлялась в расположении войск — тут уж надо отдать ей должное. Какая еще из прекрасных женщин Франции выискивает своего возлюбленного по всему побережью от Дюнкерка до Шербура? По всему воюющему побережью.

— Передай стоящему у ворот казаку, чтобы готовил коня, — произнес князь после минуты молчания, когда Юлдашу показалось, что он вообще уснул или потерял сознание.

— Прикажу, храбрейший, — поклонился татарин, но, уже выходя из комнаты, задержался и проследил, с каким трудом, натужно кряхтя, полковник пытается подняться со своего ложа.

Боясь гнева князя, являвшегося к тому же его хозяином, он ничего не сказал, вышел и помог казаку оседлать коня. Однако, подводя его полковнику, осмелился заметить:

— Я все понял, господин полковник. Нельзя вам пока что в седло. Для вас дорога может оказаться слишком трудной.

— Что ты сказал? — прищурился Гяур, с трудом распрямляя спину. На крыльцо он вышел в таком состоянии, словно тащил на себе мешок камней.

— Дорога размыта дождем и разбита копытами. Вам придется нелегко.

— А до сих пор я ездил по лунным коврам? Кстати, что это за молодцы? — кивнул он в сторону стоявших по ту сторону ворот двух солдат.

— Из гарнизона Корзье. Их там всего десять человек, во главе с сержантом, который не мог отказать графине.

— Хотел бы я видеть французского генерала или генерала любой другой армии мира, решившегося отказать ей в столь невинной просьбе, — тоскливо улыбнулся Гяур, с трудом и не без помощи татарина, которой, впрочем, решил этого не заметить, взбираясь в седло.

— Вы по-прежнему правы, храбрейший.

Французские драгуны оставались молчаливыми, как статуи у стен Лувра. Татарин избрал для себя роль арьергарда, они же оба лениво галопировали на своих рослых саксонских битюгах чуть позади и как бы по бокам от полковника.

После нескольких минут тряского бездорожья Гяур взбодрился. Он понемногу оживал, словно взявшийся за весла моряк. Как объяснил Юлдаш, они держали путь напрямик, через негустой сосновый лес, упорно цеплявшийся за склоны холмов с замысловатыми очертаниями, часто напоминающими очертания полуразрушенных пирамид. Прислушиваясь то к утихавшей, то к вновь разгоравшейся боли в спине, князь, тем не менее, мечтательно всматривался в освещенные кроны огромных корабельных сосен, подставляя лицо пробивающимся сквозь них лучам. А еще он с нетерпением посматривал на изгибы лесной дороги, в надежде, что, за очередным из них, наконец-то покажется поле, после которого взблеснет на солнце шпиль местной церкви — неизменный атрибут любой, даже самой маленькой, фламандской деревушки.

Однако идиллический пейзаж, которого так ждал Гяур, открываться ему почему-то не спешил. Романтическое настроение полковника постепенно сменялось раздумьями.

В отличие от остальных казаков, он с двумя своими телохранителями-русичами, Хозаром и Уличем, заключил контракт с французским правительством только на год. Однако и то время, которое оставалось ждать до конца лета, казалось ему теперь неоправданно долгим и, несомненно, погубленным. Война во Фландрии — вся эта бесконечная беготня по побережью в погоне за испанскими рейдерами — уже основательно надоела ему. В деньгах он сейчас не нуждался, а в славе наемника, отдавшего жизнь на берегах чужой страны, тем более.

Если бы эти сражения происходили в Украине, князь воспринимал бы их как неминуемую часть войны за Остров Русов, поскольку, помогая освобождать Украину, он тем самым добывал бы себе надежного задунайского союзника, ослаблял Турцию, белгородскую и крымскую орды. И если ему суждено погибнуть, то гибель эта была бы освящена борьбой за землю предков.

Однако на деле все выглядело иначе. И война не та, и воюет не там. Ему вообще трудно было воспринимать испанцев в облике врагов. Разве в юности, проведенной во Франции, на берегу Средиземного моря, он, как и многие молодые французские аристократы, не мечтал путешествовать по далекой, воспетой поэтами Испании? Мадрид, Сарагоса, Картахена, Севилья… Страна бродячих рыцарей, гладиаторов корриды и черноглазых жгучих андалузиек.

«Так, может, тебе следовало бы воевать сейчас на стороне испанцев, — иронично спросил себя Гяур, — в стране жгучих андалузиек? А поскольку тебе, как наемнику, совершенно безразлично, где именно и против кого воевать, то пребывание в Испании, по крайней мере, было бы оправдано твоими юношескими мечтами».

Обоз уходил на рассвете.

Чем больше он удалялся по склону возвышенности, тем величественнее воссоздавались из вечности черные башни замка Вайнцгардт, стены которых зарождались в недрах монолитного каменистого плато, а шпили упирались в холодное, равнодушное ко всему земному поднебесье.

На изгибе дороги, уводящей обоз за выступ гранитного утеса, д’Артаньян придержал коня и в последний раз взглянул на стены замка. Теперь он казался далеким, как смутные воспоминания полузабытого сна, и нереальным, словно очертания горного призрака.

Шестеро воинов-саксонцев, во главе с Отто Кобургом, следовавших за ним в качестве личной охраны, тоже остановились, и тут же взметнулась вверх и огласила небеса воинственным кличем боевая труба второго из рода Кобургов — Карла.

С надворной башни таким же прощально-призывным гимном отозвалась труба привратника. И в ту же минуту у ворот возник неясный абрис всадника. Проскользнув вдоль стены, он остановился на едва освещенной восходящим солнцем скале, у подножия которой пенилась клокочущая река.

Д’Артаньян не мог разглядеть внешности этого всадника, но интуитивно догадался, что это баронесса фон Вайнцгардт. Не сдержав своего слова не провожать его, она все же придерживалась ритуала проводов, а значит, оттуда, с вершины базальтовой скалы, еще могла видеть обоз проходящим по мосту и даже, какое-то время, движущимся по той стороне реки.

— Лили, — с грустью прошептал д’Артаньян, все еще всматриваясь в размытый утренней дымкой и дорожным плащом абрис всадницы. — Вы все так же божественно прекрасны, Лили… — возрождал он в своей возбужденной фантазии такое видение прекрасного, подобного которому не дано возродить, возможно, никому из мужчин этого бренного мира. — Но эти проклятые дорога, Лили, — тронул он поводья, направляя коня вслед за удаляющимся обозом, который замыкали мушкетеры. — Всему виной только эти проклятые дороги…

В последний раз огласив окрестности воинственным кличем труб, саксонцы дробно отбарабанили копытами тяжелых боевых коней по каменистому участку дороги и растворились в долине, чтобы еще до приближения к мосту возродиться в авангарде отряда.

— Вчера, когда вы решили остановиться в замке, я был возмущен, — только сейчас, оглянувшись на прокуренный мужественный голос, лейтенант мушкетеров обнаружил, что рядом с ним почему-то задержался капитан Стомвель. Хотя должен был находиться во главе обоза.

— Я это почувствовал, капитан.

— Однако сегодня, будь на вашем месте, я бы долго и угрюмо думал, прежде чем решиться оставить… — он кивнул в сторону всадницы, но, прожевав несколько невнятных слов, произнес: — Эти благословенные металлом и нежностью стены. Долго и трагически думал бы. Это я вам говорю, капитан Стомвель.

— Охотно верю, капитан. Как раз в эти минуты я тем и занимаюсь, что «долго и трагически думаю».

— Почему здесь, а не в стенах Вайнцгардта? Будь я на вашем месте…

— …Вы не смогли бы оставить замок, даже оставаясь на своем собственном месте.

— Это я вам говорю, капитан Стомвель, — самодовольно рассмеялся командир обозной охраны, не пытаясь скрывать того, насколько понравилась ему юная владелица замка. — Иначе перестал бы уважать себя.

По простоте своей капитан не понимал, что для д’Артаньяна его слова прозвучали подобно удару хлыста по щеке. Ни одна перчатка, брошенная в лицо, не заставила бы мушкетера с такой горечью развернуть коня и рвануться туда, к скале, с которой прощально глядела ему вслед юная баронесса. Прорываясь через кусты, его чалый чуть не споткнулся о круп убитого вчера в схватке под стенами замка коня, и стая пирующего воронья взметнулась вокруг всадника и понеслась к замку, словно радовалась появлению новой жертвы.

Ритуальное карканье этих черных ангелов предмогилья слилось с раскатистым самодовольным смехом капитана.

— Я поступил бы именно так, лейтенант, как вы себе это представляете! Иг-го-го, я поступил бы именно так! И никакая сила не удержала бы меня. Никакая! Это я вам говорю, капитан Стомвель!

— Вам бы пришлось слишком долго выслушивать все то, что мог бы сказать я, лейтенант королевских мушкетеров д’Артаньян, — прорычал в ответ граф, совершенно не надеясь, что будет услышан этим самодовольным, нагловатым драгуном.

Конь теперь нес его напрямик, срезая причудливый петлеобразный изворот едва утоптанной тропы. И когда на осыпи, у подножия небольшого пригорка, он неожиданно остановился и взбудораженно захрапел, д’Артаньян не мог не вспомнить, что именно здесь, на этом месте, его должен был застрелить вчера барон Михаэль Вайнцгардт. Пуля прошла у подбородка, подарив ему не только жизнь, но и те несколько секунд, что потребовались позарившемуся на замок сестры немецкому аристократу, чтобы выбросить пистолет и схватиться за меч, который барону уже не понадобился…

«Это и есть вещий знак, — сказал себе граф. — Черная метка неба. Конь споткнулся на этом месте о «черную метку», чтобы напомнить, в чьей воле и судьба твоя, и сама жизнь».

— Я понимаю, что не должна была выезжать за ворота замка, — саксонская надменность на лице баронессы каким-то странным образом сочеталась с лукавой улыбкой едва проснувшегося и все еще полусонного ребенка. — Но не смогла. Не сердитесь на меня, граф?

— Клянусь пером на шляпе гасконца.

— Но вы все же вернулись. С вашей стороны это благородно.

— Мне страшно оставлять этот замок. Чувствую себя офицером, уводящим своих солдат из крепости в то время, когда к ней приближается вражеская армия.

— Убив барона Михаэля фон Вайнцгардта, вы обезопасили мой замок минимум лет на двадцать, — гордо вскинула подбородок Лили. — И если я все же чувствую себя покинутой в нем на произвол судьбы, то вовсе не из-за страха мести со стороны родни моего кузена.

— Вы божественны, Лили. — Теперь они стояли лицом к лицу, стремя к стремени. Обняв девушку за талию, лейтенант нежно прикоснулся щекой к ее щеке. Он давно заметил, что не стремится к плотской близости с баронессой. Оказывается, и такого вот прикосновения вполне достаточно, чтобы почувствовать себя на вершине блаженства, да простятся ему все те женщины, чьи тела он познал и чьи еще только предстоит познать в будущем.

— Мне бы хотелось всегда оставаться для вас божественной, граф. Причем только для вас, и только божественной.

Все, что говорила Лили, она говорила с такой непростительной серьезностью, что поиск наигранности в ее словах показался бы мушкетеру кощунственным. Как кощунственными казались ему собственные слова и та легкость, с которой он до сих пор, глядя в глаза женщинам, обещал и клялся, клялся и обещал, уверял и раскаивался. Но что поделаешь? В конечном итоге это и есть прочерченная судьбой от первого вздоха до смертельного вражеского клинка, от улыбки до пули, бренная и святая в своей неподражаемой греховности жизнь воина.

— Вчера вы так и не пригласили меня вернуться в замок, — как можно мягче напомнил ей д’Артаньян. — И сегодня на рассвете, прощаясь, тоже ни слова… Признаться, я так и не понял, имею ли право стремиться сюда.

Лили прекрасно помнила, сколь холодной она оставалась в своей надменной вежливости. Но это не помешало ей все так же, по-детски, шаловливо улыбнуться.

— Боялась, что не сможете отказаться от меня и вернетесь прямо из-за ворот. Но у вас, оказывается, хватило мужества отъехать.

— Об этом я не подумал.

— Я не могу просить о возвращении в замок того, кого готова была на коленях умолять, чтобы он не оставлял стены Вайнцгардта.

Первые лучи солнца озарили пурпурным сиянием плащ Лили и багряно заискрились в жемчужинах ее слезинок.

— Не надо было так, Лили, — горестно покачал головой д’Артаньян. — Вы не должны были столь откровенно…

Несколько мгновений они молчали. Несколько тягостных, прощальных мгновений.

— И все-таки вы забыли пообещать, что непременно вернетесь в Вайнцгардт, — напомнила Лили, когда, после еще одного нежного прикосновения щекой к щеке, д’Артаньян развернул коня.

— Если бы я пообещал вам это, можно было бы предположить, что в эти дни у меня возникала мысль навсегда оставить ваш богом избранный замок и забыть о нем.

— Ответ рыцаря, — едва заметно улыбнулась сквозь слезы Лили.

Ничего нельзя было изменить в этом мире, ничего! Она понимала это. Все воины рано или поздно покидали Вайнцгардт с тайной надеждой когда-нибудь вернуться сюда. Однако многие так никогда и не возвращались. А женщины каждый раз провожали их и ждали. Провожали так же мужественно, без слез, как и ждали. Все они оставались истинными германками, не в пример ей.

Граф в последний раз придержал коня и бросил взгляд на лицо Лили, на ее пурпурный плащ, на стены Вайнцгардта.

— Вас ждут, лейтенант, — облегчила его страдания баронесса фон Вайнцгардт. Причем молвлено это было холодно, с налетом вежливого презрения как к своей, так и к его мимолетной слабости. — Вас ждут воины.

«Вспоминая об Испании, ты почему-то забыл о влюбленных поэтах», — иронично напомнил себе Гяур, пытаясь вырваться из потока сумбурных мыслей и воспоминаний. В конце концов, он ехал на встречу с Дианой де Ляфер, самой прекрасной женщиной, которую когда-либо знала Франция, — да простят ему все остальные влюбленные. Пусть даже поэты.

Кто, увидев графиню де Ляфер, осмелится утверждать, что он преувеличивает? Красота этой женщины, ее обаяние настолько «преувеличены» самим Творцом, что ни в каких комплиментарных условностях смертных любвестрадателей она уже не нуждается.

Наткнувшись на выступающее из земли корневище, конь оступился, и это сразу же откликнулось болью в позвоночнике князя.

— Долго мы еще будем петлять этими лесными дебрями? — проворчал он, приближаясь к татарину.

— Когда мчались к вам, дорога казалась ближе, — невозмутимо объяснил Юлдаш. — Нам она и сейчас кажется недальней. Но ведь не мы ждем встречи с графиней.

— Черт бы вас всех побрал, — простонал Гяур. Ему сейчас было не до пустословия. Эта проклятая боль.

…Он разорвет контракт с французским командованием и вернется в Украину. Но прежде несколько дней отдохнет в замке Шварценгрюнден.

При воспоминании о замке графини де Ляфер, князь вновь мечтательно уставился на развесистую крону невесть как оказавшегося здесь, в дебрях соснового леса, дуба-патриарха.

«А если графине покажется неудобным, то в своем имении…» — Гяур пытался вспомнить его название, но так и не смог. Немудрено: ведь до сих пор он так и не удосужился побывать в нем — досточтимый владелец поместья чуть ли не в центре Франции.

— Испанцы! — неожиданно выхватил его из безмятежного течения мыслей голос одного из драгунов. — Полковник, позади испанцы! Спасайтесь!

Гяур осадил коня и оглянулся. Группа закованных в латы всадников неспешно выдвигалась из-за ближайшего изгиба. Он вспомнил, что в том месте к лесной дороге подступала неширокая просека, по которой испанцы — если только это действительно были они, тут он полагался на чутье и опыт драгунов — вышли на их след.

— Так уж сразу «спасайтесь»! — горделиво возразил полковник, жалея, что при нем не оказалось не только его испытанных бойцов — Хозара и Улича, но и наводившего ужас на врагов копье-меча. Гяур настолько привык к этому неподражаемому оружию, что при своем узком легком мече чувствовал себя почти безоружным. — Сколько их там?

— Мы задержим! Уходите!

— Йог-га! Алла! — взревел Юлдаш и, выхватив саблю, призывно махнул князю, требуя уходить и обещая последнее прикрытие.

Его решительность оказалась как нельзя кстати. Испанцы уже пришли в себя, поняли, что бог войны послал им четверых беззащитных всадников, и бросились в погоню. Ввязываться в схватку с ними было бессмысленно. Оглянувшись, Гяур определил, что испанцев, по меньшей мере, человек двадцать. Видно, не зря еще несколько минут назад он с такой тоской подумал о возвращении в Украину. Не зря гибель во Фландрии показалась ему столь бессмысленной… «Предчувствие, — сказал он себе. — Предчувствие…»

— Уходим! — крикнул полковник драгунам. — Попытаемся дотянуть до деревни!

Но молчаливые драгуны оказались настоящими солдатами. Поняв, что всем им от погони не уйти, один из них мужественно развернул коня и поскакал навстречу врагам. Другой чуть поотстал от князя, чтобы подарить ему еще несколько минут.

Драгун и испанцы сошлись в том месте, где дорога пробивалась между двумя холмами, склоны которых были вспаханы ливнями.

Упорно защищаясь копьем и саблей, он сумел задержать испанцев всего на две-три минуты. Но Гяуру и его спутникам хватило их, чтобы вырваться из леса и увидеть впереди, на пологом склоне долины, небольшой поселок. При этом им неслыханно повезло: чуть правее дороги, на склоне долины, французский офицер, спасая свое воинство от постойного безделия и, очевидно, мечтая о славе если не Македонского, то уж, по крайней мере, принца де Конде, обучал своих конников приемам кавалерийского боя.

Теперь воинская слава сама бросалась им на грудь. Однако принимать ее французы не спешили. Заметив появившихся всадников, офицер и солдаты стали наблюдать за ними с таким невозмутимым спокойствием, словно присутствовали на скачках.

— Испанцы! — закричал Юлдаш, показывая саблей на кавалеристов, настигавших второго драгуна, державшегося в двух лошадиных корпусах позади него. Но лейтенант драгунов словно оцепенел.

— Сражаемся здесь! — приказал своим спутникам Гяур, поняв, что вряд ли найдутся слова, способные дойти сейчас до застывшего на своем коньке офицера. А ведь тот пребывал почти рядом, на небольшом пригорке, с которого так удобно было наблюдать за потешными сабельными поединками и кавалерийскими маневрами лишь недавно рекрутированных из окрестных городков и деревень молодых солдат. — Мы не поведем испанцев в поселок!

— Повелевай, храбрейший, — тяжело выдохнул татарин, на ходу спрыгивая с коня и разворачивая его так, чтобы прикрыться им от испанцев. Мгновенно оценив его замысел, князь сделал то же самое, и оба приготовили пистолеты.

Драгун достиг их укрытия, словно спасения, выпрыгнул из седла и стал так, чтобы своим конем соединить крупы коней татарина и Гяура. Он же сразил копьем первого испанца. Двух последующих остановили своими выстрелами татарин и Гяур.

Только теперь поняв, что происходит, драгуны ринулись им на помощь. Но испанцы уже и сами сообразили, что придется принимать бой с целым полуэскадроном, и почти все повернули коней. Только двое всадников, все еще думая, что за ними следует весь отряд, напали на группу Гяура. Но одного из них драгун остановил тем, что всадил копье в грудь лошади. И хотя кабальеро перерубил древко, но остался без коня. В бой с другим вступил вновь вернувшийся в седло Гяур, приказав при этом татарину не вмешиваться.

Через несколько минут, когда спешенный идальго уже был убит, а остальных драгуны загнали в лес, князь свалился с коня рядом с рассеченным им испанцем. Нет, он не был ранен, просто эта схватка окончательно разбередила его травмированный позвоночник, а незалеченная контузия вновь довела до такого состояния, когда он уже не в состоянии был самостоятельно сойти с коня.

Испанец еще был жив. Он стонал и бредил, что-то выкрикивая. Возможно, имя своей любимой. Они лежали почти голова к голове — победитель и побежденный, один — уходящий из жизни, другой — возвращающийся к ней.

— Это война, кабальеро, — проговорил князь, когда, очевидно, в агонии испанец приподнялся на локте и взглянул на него. Он не заметил, как испанец выхватил нож и, не имея сил дотянуться до врага, вогнал в землю буквально у его виска. — И поединок у нас был честным. Если ты и погиб, то по-рыцарски.

Испанец, наверно, слышал его голос. Он приподнялся еще раз, но примчавшийся татарин зарубил его, не сходя с коня, и только потом опустился на колени возле полковника.

— Вы не должны уходить, храбрейший, — склонился он над Гяуром, решив, что тот смертельно ранен. — Приподнимитесь. Сюда приближается графиня де Ляфер.

Он чуть приподнял голову полковника, и тот сумел увидеть одетую в костюм наездницы золотоволосую девушку на белом коне, скачущую к нему со стороны поселка в сопровождении двух всадников.

— А я даже не в состоянии подняться, — с горечью покачал он головой. — Что совершенно непростительно, даже при всем моем бивуачно-походном воспитании.

Приблизившись к месту поединка, графиня встревоженно окинула взглядом вначале Гяура, затем — окровавленного испанца, и вновь остановила свой взор на Гяуре.

— Он жив, графиня, — негромко подсказал Юлдаш и, оглянувшись, резкими жестами остановил скачущих к ним драгунов, убеждая их убраться восвояси, здесь как-нибудь и без них, «храбрейших из храбрых», обойдутся.

Одар лежал с полузакрытыми глазами, совершенно обессилевший, весь во власти поразившей его боли, весь в огне обуявшей его радости спасения. Ему нужно было хотя бы несколько минут, чтобы погасить оба эти очага, собраться с силами и подняться. Но для этого нужно было хотя бы несколько минут…

Графиня не торопила его. Пригнувшись к гриве коня, прильнув к ней лицом, она влюбленно всматривалась в слегка осунувшееся, но все еще прекрасное и почти юное лицо князя — правильные, любовно отточенные аристократические черты которого сливались с изысканными очертаниями его спартанского шлема, с которым князь не расставался даже здесь, во Франции; в сатанинские шрамы, оставленные вражескими саблями и копьями на его кирасе… И с ужасом думала о том, как осиротел бы для нее этот край, Франция, весь мир, если бы сейчас пришлось опуститься на колени перед тем, кто уже никогда не сможет ни обнять ее, ни ощутить горечь прощального поцелуя.

— Теперь это не обязательно, князь, — мягко улыбнулась Диана, видя, как, придя в себя, Гяур с трудом поднимается с земли. Хотя и пытается скрыть свои усилия. — С меня достаточно осознания того, что рано или поздно вы все же подниметесь, — обнимала белоснежную гриву своего коня. — Вы ранены?

— Нет. Во всяком случае, не в этой схватке, — улыбнулся Гяур в ответ, тоже пытаясь прислониться лицом к шее ее коня. Возвращающиеся из леса драгуны скапливались на холмистом плато по ту сторону дороги, и никакие молебные жесты татарина не могли заставить их скрыться, уйти за возвышенность, не превращая встречу этих двух влюбленных в послепобоищное зрелище. — Испанское ядро. В прошлом бою. Иногда мне кажется, что это мной самим выстрелили, словно ядром, из огромного орудия.

— Тогда оно должно было бы представать очень страшным орудием.

Они оба сдержанно рассмеялись.

— Что с вами, графиня? — тихо, почти шепотом, спросил Гяур. — Я привык видеть вас надменной.

— Мне-то казалось, что вы успели повидать меня всякой.

Гяур застенчиво промолчал.

— Я забыл спросить о главном: как вы здесь оказались?

— В деревушке меня ждет лекарь. Везу его к вечно болеющей сестре графа Корнеля. Говорят, это один из лучших врачей Парижа. Вас лечил когда-нибудь лучший врач Парижа? — озорно спросила Диана, нежно прикасаясь пальцами к подбородку Гяура.

— Меня еще не лечил ни один лекарь мира. В основном им приходилось заниматься моими врагами.

Диана окинула взглядом его могучую фигуру. «Господи, а ведь я действительно не пережила бы, узнав, что отныне этот мужчина сможет слышать только голоса ангелов, — подумала она. — Как же уберечь тебя, мой мужественный князь? Как тебя уберечь?…»

Татарин подвел к Гяуру коня и, хотя в седло полковник вскочил не с той легкостью, с какой привык делать это, все же несколько минут на весенней французской земле, под взглядами прекрасной женщины, словно бы возродили его.

Проезжая мимо драгуна, сопровождавшего его и вместе с ним принявшего бой, князь благодарно сжал его предплечье.

— Шарль Компьене, господин полковник, — несколько растерянно представился тот.

— Князь Одар-Гяур. Когда кончится война с Испанией, рад буду видеть вас в своем полку, независимо оттого, где ему выпадет сражаться.

Графиня со свитой остановилась у вдовы местного священника, усадьба которой находилась неподалеку от церкви, между небольшой речушкой и старым, полупогибшим от времени и древесной хвори, лесом. Прибыв туда, Диана сразу же передала Гяура в руки лекаря, как отдают в руки палача, и вместе с вдовой принялась обдумывать, за каким столом и с каким вином лучше всего отметить свою встречу с ним.

Вдове не было еще и тридцати пяти. Непогрешимость скучного сельского бытия жены священника ушла в мир иной вместе с проповедями богобоязненного супруга, и теперь Мари так же редко вспоминала о том, что она вдова, как и о том, какие существуют проповеди и заповеди.

Всю историю встречи Дианы со своим возлюбленным прямо на поле боя она восприняла как совершенно невероятное приключение. Жалея, что оно произошло не с ней, пусть даже тогда, когда томилась в цепях замужества так же смиренно, как до сих пор, очевидно, томилась в них очаровательная графиня де Ляфер.

— Если бы князь погиб, — доверительно щебетала она, осматривая наряд графини, в который та перевоплощалась после костюма наездницы, — мы бы оплакали его вместе. Я знаю, как это делается. У нас в деревне есть три плакальщицы, лучшие на всю округу. Это было бы так трогательно.

— Как же вы меня расчувствовали, сострадательная моя! — с садистской вежливостью поблагодарила графиня. Еще в день приезда сюда Диана уверенно предположила, что Мари успела поглупеть задолго до того, как овдовела. Когда женщина остается при этом довольно смазливой, она становится опаснее чумы.

— А он, этот красавец-князь, еще не сражался на дуэли с вашим мужем? — взяв гостью за плечи, Мари вращала ее у венецианского зеркала с такой придирчивостью, будто готовила к венцу невесту.

— Разве вам представили меня как вдову?

— Да, вы еще не вдова, — удивленно подтвердила Мари, глубокомысленно сунувшись в зеркало вместе с графиней, отчего той показалось, что стекло вот-вот обагрится стыдливыми трещинами. И задумалась, пытаясь сообразить: что бы это значило, что, имея такого любовника, Диана все еще не вдова. — А мои почитатели, — вздохнула она, — все из благоверных прихожан и намного старше моего покойного мужа. Они так ладанно целуют мои руки, что иногда я сомневаюсь: известно ли им, что у женщин существуют и иные части тела, которые тоже не мешало бы время от времени целовать.

— Грешные мысли, преподобная Мари. На вашем месте я бы крестилась.

— Господи, графиня… — с легким укором осенила ее своей наивно-скабрезной улыбкой белолицая нормандка. — Даже Бог не знает, какими грешными бывают мои мысли, когда я начинаю думать о мужчинах. Причем, — доверительно поведала она, — в последнее время они посещают меня все чаще.

«Вот и оставляй после этого князя Гяура на попечение смиренной вдовы священника!» — извлекала для себя уроки де Ляфер, подойдя к окну.

Напротив, через улицу, отдавал серостью фасад второго дома вдовы, который в свое время священник использовал в качестве постоялого двора для проезжих священников и монахов. Диана видела, как, появившись на крыльце, седовласый врач-еврей задумчиво потер пальцами подбородок и потом долго смотрел в небо, словно отпевал-отмаливал очередного своего больного.

— Я-то надеялась увидеть на крыльце не вас, — довольно строго упрекнула его графиня, распахнув окно.

— Догадываюсь, — близоруко щурился врач, направляясь прямо под ее окно.

— Вы осмотрели князя?

— Это не тело, это статуя, сотворенная из каррарского [23] мрамора. Имея такую натуру, Донателло и Бернини творили бы совершенно иные образы.

Землистое лицо врача могло служить пособием для определения всевозможных хворей, какими только облагородил себя род человеческий. Но, очевидно, сам врач об этом не догадывался. К своему счастью.

— Нет нужды объяснять мне, что это за натура, мсье Зинберг. Лучше сообщите что-нибудь утешительное.

— Если я скажу, что ему придется несколько раз полежать в ванне с богемской солью и провести несколько ночей не в седле, а хотя и на довольно жесткой постели, но в совершеннейшем спокойствии — это вас утешит?

— Думаете, это ему удастся?

— Полежать в постели?

— Полежать в спокойствии.

— Ну, уж это во многом будет зависеть от вас, графиня.

— Доктор, как всегда, прав, — втиснулась в окно вдова.

— Терпеть не могу недомогающих мужчин, — вздохнула Диана.

— Сие мне тоже известно, — благодушно признался ей Зинберг. И, вежливо поклонившись, потянулся за ее рукой.

— Интересно, вы-то хоть догадываетесь, что у женщин целуют не только руки? — отомстила ему Диана. Создавая очередную загадку для богобоязненной вдовы Мари.

Замок графа Кончевского возникал на небольшом плато, высящемся между двумя грядами холмов, словно храм среди тайных языческих святилищ. Срединный купол его венчался острым шпилем, придавая замку некое подобие полукатолического-полумусульманского храма. Стены были облагорожены элегантными овалами псевдоготики, а небольшая мраморная лестница с двумя площадками и римской анфиладой развеивала тоску провинциальной аристократичности усадьбы венецианскими грезами дворца дожей.

Как этот проблеск архитектурной цивилизации уцелел посреди варварского половодья кровавых восстаний, пепельных набегов и амбициозных междоусобиц; как он выжил среди вселенской нищеты соломенных стрех и подгнивших, полуразвалившихся перелазов южного порубежья, этого не способен был понять никто.

Из окна флигеля, который был отведен ему, Хмельницкий долго наблюдал за притихшим, словно давно покинутым своими обитателями, замком. Крыши хозяйственных построек, вынесенных за каменную ограду и упрятанных за ближайшими холмами, казались ему безжизненной вертепной декорацией барского умиротворения, воцарившегося в усадьбе графа после того, как сам Кончевский с десятком надворных казаков, а также полковник Иван Барабаш с тремя сопровождавшими его казаками, двинулись навстречу кортежу канцлера.

— Так что ты еще хотел сказать мне, казак? — вспомнил Хмельницкий о замершем у двери Маньчжуре.

— Канцлер жаловал мне звание сотника войска реестрового.

Хмельницкий удивленно оглянулся на него. «Это тебе-то — сотника? — как бы говорил его взгляд. — Совершенно невероятно!»

— Ты и будешь поначалу сотником, а потом, даст бог, и полковником в моем войске, сотник Маньчжура.

— Готов служить тебе, полковник. — Маньчжура решился войти в комнату Хмельницкого лишь после того, как граф и полковник Барабаш покинули усадьбу. Он со своими казаками не присоединился к ним, сославшись на то, что кони почти загнаны, а дорога предстоит дальняя.

— Кони, говоришь, загнаны? — подозрительно покосился на него Барабаш. Полковник уже понял, что выступать навстречу канцлеру Хмельницкий не намерен, и опасался, как бы Маньчжура не попал под влияние его чар.

Однако все это уже не имело для Барабаша особого значения. Маньчжура подтвердил со слов тайного советника, что то, о чем он так долго мечтал, сбывается. Булава будет вручена ему. И если обиженный этой догадкой Хмельницкий решил воздержаться от демонстрации надлежащих канцлеру почестей, — это его дело. Ему, будущему гетману, вести себя с неучтивостью оскорбленного гордыней полковника не пристало.

— Но беседовал ты не с канцлером? — спросил Хмельницкий, буквально впиваясь взглядом в фигуру сотника.

— Уже говорил, господин полковник. Коронный канцлер — разве он когда-либо снисходил до разговора с казачьим десятником? А человек этот, тайный советник, небольшого росточка, почти, считай, карлик…

— Коронный Карлик…

— Что? — не понял Маньчжура.

— Я знаю этого тайного советника. Значит, он подтвердил, что булаву вручат полковнику Барабашу?

— Говорил уже о булаве, — напомнил новоявленный сотник.

— Повтори, когда тебя спрашивают, да притом по-хорошему.

— Вручат действительно Барабашу. Но служить велено тебе. Хотя тайный советник и понял, что я из полка Барабаша.

— Служить мне, оставаясь при этом в окружении гетмана?

— Его словами молвили, господин полковник. Как крест святой, его.

— Не забывая к тому же о милости самого тайного советника. Ты обязательно должен будешь назвать мне человека, с помощью которого Коронный Карлик намерен поддерживать с тобой связь.

— Как крест святой, назову.

— Иди, казак. Служи мне, Богу и дьяволу.

— Вам, господин полковник. Мой отец служил в сотне вашего отца.

— Не врешь? — оживился Хмельницкий. — Когда это было?

— В битве под Цецорой [24].

— Вот оно что! И ты — тоже под Цецорой?

Хмельницкий опять повернулся лицом к окну и, остановив взгляд на видневшемся вдалеке куполе православной церковки, какое-то время задумчиво молчал, словно забыл о присутствии Маньчжуры.

— Вы прекрасны, графиня.

— Попробовали бы вы не сказать этих слов!

Гяур попытался подняться, но Диана уперлась обеими руками ему в грудь и вновь уложила на жесткое ложе, сработанное местным плотником по нехитрому проекту доктора Зинберга. Грубо сколоченные доски были лишь слегка притрушены прошлогодним сеном и прикрыты куском старого затвердевшего войлока. На этом «императорском ложе», в отведенной ему комнате-опочивальне, князь Одар-Гяур «нежился» уже целую неделю, оправдывая при этом самые лучшие прогнозы парижского эскулапа.

«Здоровья в вашем организме, князь, заложено лет на сто пятьдесят. Даже если свои последние сто лет вы растеряете в дуэлях с ревнивыми мужьями, походах и постелях прекрасных дам, все равно отойдете в мир иной в совершеннейшем здравии, из-за неодолимой тоски по молодости». — Этот свой завещательный приговор доктор Зинберг огласил всего час назад, внимательно осмотрев его и сделав очередной массаж спины и поясницы — особый массаж доктора Зинберга, элементы которого были явно позаимствованы из арсенала восточных палачей.

— Как вы чувствуете себя?… — нежно поглаживала дрожащими от волнения ладонями грудь Гяура графиня де Ляфер.

— …Воином, графиня, — коснулся он пальцами золотистого завитка волос у ее виска. — Теперь, как никогда, воином.

— К сожалению, доктор перестарался. Мне бы хотелось, чтобы он сумел вырвать вас из объятий этой войны, дабы ввергнуть в иные объятия, более нежные, как мне кажется.

Все та же чувственная, слегка ироничная улыбка. Огромные, подернутые лазуревой поволокой глаза словно бы подсвечиваются изнутри каким-то глубинным таинственным огнем, от которого невозможно отвести взгляда. И эти четко очерченные, окаймленные коричневатым ободком, выразительные губы, слетая с которых, каждое слово, будь оно самым обыденным, преподносится миру, как трогательный поцелуй.

Эти глаза и эти губы все ближе и ближе. Они привораживают, сковывают волю, вырывая из бренного мира суеты, войн, ненависти и страха.

— Мой мужественный, нежный князь. — Он действительно слышит эти слова из ее уст или же они опять возрождаются из его памяти отзвуками давних, и теперь уже кажущихся невероятными, встреч, как томное воспоминание о минутах любви? О тех минутах, в которые была прожита целая жизнь, совершенно не похожая на всю ту остальную — с ее походами, бездомностью, лязгом мечей, кровью и надеждой на то, что предстоящий бой — еще не последний.

Вздрагивающие лепестки губ.

Ароматное тепло шеи.

Упругая грудь, сворачивающаяся в ладони, словно вечерний бутон…

Гяура хватило только на эти несколько мгновений ласки, а потом все вдруг потонуло в турьем рыке и какой-то дикой страсти. Он набросился на женщину, смял ее и, уложив рядом с собой на мученическое ложе доктора Зинберга, словно на камни Вифлиема, долго путался в одеждах, проклиная свою неумелость и изощренность французских портных, пока, наконец, не разжег в себе весь тот сладостный огонь, с которого начинается и которым завершается всякий первородный грех.

— Остановитесь, князь. Вы растерзали меня. Это невозможно… — пыталась усмирить полковника Диана, почти не сопротивляясь при этом, прекрасно понимая, что никакими словами погасить свою и его плоть уже не удастся. — Но не здесь же… — совершенно обессиленно прошептала она.

…В мгновения наивысшего сладострастия она вдруг открыла глаза и увидела на пороге вдовствующую Мари. Потрясенная тем, что здесь происходит, хозяйка этого присыпанного сеном Эдема застыла от изумления. При этом графиня даже не успела ощутить чувства стыда или хотя бы неловкости. А ее томный, заговорщицкий взмах руки мгновенно погасил возмущение вдовы на той самой высокой ноте, на которой она еще способна была проглотить собственные слова вприкуску с благородным гневом и скрыться за дверью еще до того, как Гяур успел почувствовать присутствие кого-то постороннего.

Единственное, на что хватило пораженной вдовы священника — испуганно прикрыться поднятыми вверх руками, словно она отступалась от библейской «геенны огненной».

Услышав скрип закрывающейся двери, Гяур попытался оглянуться, но Диана мягко остановила его ладонью.

— Не отвлекайтесь, полковник. Когда вы со мной, вас не должны отвлекать даже трубы архангелов, мой жестокий порочный князь…

Зато каким нежным, почти ангельским, голоском было молвлено это!

Утром кортеж графини де Ляфер, в сопровождении десяти драгунов, отправился дальше, чтобы к вечеру добраться до имения графа де Корнеля.

Доктор запретил Гяуру садиться в седло, потребовав еще двое суток отлежать на отведенном ему ложе. И князь подчинился. Ему настолько надоели его лежание, соляные ванны и массаж, что он вынужден был подчиниться: в конце концов, двое суток — это всего лишь двое суток. Поэтому графиню он провожал, сидя в ее карете. Да и то лишь до конца деревни.

— Вам действительно пора расторгать контракт, князь, — озабоченно, с какой-то непонятной Гяуру тревогой заключила Диана, когда настала пора прощаться. — Вчера я отправила письмо графу де Корнелю (она по-прежнему избегала называть его супругом), попросила помочь вам оформить это расторжение под каким-то очень благовидным предлогом.

— Не спросив моего согласия? — мягко возмутился Гяур.

— Разве не спросив? — хитровато улыбнулась графиня, потершись щекой о плечо полковника. — По-моему, только об этом мы с вами и проговорили весь минувший вечер.

— И добрую половину ночи. Но, как мне помнится, совершенно не об этом.

Диана шутливо потрепала его за загривок, требуя прекратить подобные воспоминания.

— Как бы мы ни истолковывали сейчас наши намерения, мой непоколебимый, верный своему воинскому долгу князь, письмо ушло. И, повторяю, все будет сделано под очень благовидным предлогом.

— Мне даже кажется, что вы уже сейчас знаете, под каким именно.

Графиня задумчиво посмотрела в окошечко. У нее возникло несколько вариантов ответа, однако, скорее всего, ей вообще не хотелось отвечать на подобные вопросы, дабы не потакать упрямству князя.

— Когда мы встретились с вами в каком-то каньоне на юге Подолии, вы конечно же прибыли туда только для того, чтобы затем отправиться во Фландрию, гоняться за прибрежными корсарами, да? Чтобы погрязнуть в мелких стычках с полупьяными кабальеро, продолжая эту осточертевшую французам войну? Что-то вы мне не говорили о подобных замыслах. Наоборот, я слышала совершенно иные речи.

— Вы слышали их, совершенно справедливо, — повинно согласился Гяур. — Но так сложились обстоятельства. Отправившись с казаками во французский поход, я завоевал себе немало друзей, которые со временем могут понадобиться мне в следующем походе, но уже в устье Дуная.

— Господи, да кто пытается ставить под сомнение правильность вашего решения, мой непостижимо пылкий в государственных делах князь? В голову такого не приходило. Но теперь вы нужны для иных дел. Именно государственных. Вам пора появиться при одном из европейских дворов, если не французском, то хотя бы польском. Или, на худой конец, шведском.

— Считаете, что пора?

— Разве нет? Поддержка казаков — это, возможно, обольстительно. Но судьбу ваших походов на Дунай будут решать все же не они, а благоволение королей. Деньги, оружие, полки, посланные дружественными правителями. Их признание вас в ипостаси нового правителя, способного противостоять амбициям султана Османской империи. Что вы так смотрите на меня, князь, словно смеете предположить, будто я в чем-то не права?

— Не смею, графиня, поскольку это совершенно бессмысленно. Просто мне жаль расставаться с вами.

— В таком случае, почему требуете объяснений по поводу моего письма графу Корнелю, с его связями и возможностями помощника министра иностранных дел? Оказывается, мне достаточно было сказать, что появление этого письма вызвано желанием не расставаться с вами. Разве не так?

Он проснулся от звона клинков и воинственного ржания боевых коней. В комнате было темно, и еще несколько минут, лежа с полузакрытыми глазами, Гяур пребывал где-то между сном и пробуждением, прислушиваясь к шуму битвы, которая являлась из памяти и полусонного воображения, как воспоминание об одном из тех яростных побоищ, из которых ему каким-то чудом удалось выбраться живым.

Хриплые голоса, стоны, ржание коней, и снова голоса — изрыгающие к поднебесью то ли проклятия, то ли мольбы о пощаде. И вдруг среди всего этого смертоубийственного клокотания гортаней — ясный, решительный женский голос:

— Князь! Спасайтесь, князь! Испанцы!

И это уже не сон. Это-то уже не сон.

— Спасайтесь, князь! — вновь возник отчаянный женский голос и неожиданно осекся, словно прервался, как прерывается крик подстреленной на взлете птицы.

Подхватившись, Гяур растерянно оглянулся. Где свеча? Где оружие? В комнате царил почти полный мрак, при котором не выделялось даже окно. Тем более что полковник так толком и не понял, где он находится и что происходит вокруг.

Однако времени на то, чтобы разобраться в происходящем, отведено ему не было. Еще мгновение — дверь распахнулась и в опочивальню князя ворвалось несколько солдат с факелами в руках.

— Вы — полковник Гяур? — с явным испанским акцентом спросил один из них.

— Не исключено. А кто вы?

— Полковник Гяур, вы нужны нам живым, — пробасил самый рослый из ворвавшихся, держа в одной руке шпагу, в другой пистолет. — Только живым, поэтому не сопротивляйтесь. Именем короля Испании, вы арестованы…

— Ах, короля Испании?…

Подхватив свое ложе, Гяур сбил им с ног офицера, требовавшего его сдачи, швырнул все это изобретение доктора Зинберга в толпу солдат и, высадив ногой окно, выпрыгнул во двор. Что-то острое уткнулось ему в грудь, но, интуитивно поняв, что это копье, князь резко отшатнулся и, захватив его у самого острия, рванул на себя вместе с испанцем.

С невероятным усилием подняв идальго над собой, полковник прикрылся его телом от двух-трех ударов и, все еще живого бросив на окружающих врагов, попытался прорваться к стоящему чуть поодаль всаднику, панцирь которого тускло поблескивал при едва различимом мерцании лунного света — такого же невидимого, как и сама колдующая где-то за тучами луна. Но кто-то из тех, что находились в комнате, прыгнул из окна ему на спину. А уже узнаваемый по голосу и акценту испанский офицер кричал почему-то по-французски:

— Живым! Он нужен нам живым!

Того, что завис у него на спине, Гяур еще сумел перебросить через себя, добив ударом носка в висок, но, пометавшись внутри частокола из шпаг и копий, все же оказался в руках испанцев — босой, полураздетый, совершенно безоружный.

Князь споткнулся о чье-то специально подставленное копье. Он вырывался из рук пяти или шести отборных молодцев, посланных сюда специально для того, чтобы схватить его. Он в ярости рвал сеть, в которую попал вместе с одним из замешкавшихся кабальеро, и вновь оказался в той комнате, из которой недавно попытался бежать.

Когда Гяура вели к крыльцу, при свете факелов и неожиданно пробившейся сквозь фиолетово-черные тучи — очевидно, из чистого любопытства — луны, он видел тела убитых французских драгунов, которые несли охрану поместья. А у самого крыльца — изуродованное, буквально растерзанное, зависшее на перилах тело женщины.

«Мари, хозяйка, — не узнал, а скорее догадался Гяур. — Это она пыталась спасти меня. Пробиться и предупредить».

Не будь он сейчас опутанным сетью, конечно же остановился бы, чтобы убедиться, так ли это. Но его грубо подтолкнули в спину.

Офицер любезно предоставил ему возможность одеться и вообще привести себя в надлежащий вид. Появляться со знаменитым полковником Гяуром, схваченным в постели, а потому полураздетым, лейтенанту явно не хотелось. Не тот случай. Полковник был взят в бою. Пусть кто-нибудь осмелится утверждать, что это не так.

Гяур все же успел признательно коснуться опутанной сетью рукой волос женщины. Да, это была Мари. После того как она случайно стала свидетельницей любовной страсти князя и Дианы де Ляфер, вдовьи чувства ее были буквально взорваны женскими фантазиями и ревностью к удачливой графине. Весь последний вечер пребывания у нее в усадьбе князя Гяура (утром он должен был отправиться в свой полк) истосковавшаяся по мужской ласке вдова использовала свои наивные хитрости и отчаянное коварство, чтобы оказаться на том же ложе, на котором столь легко и бездумно оказалась Диана.

Это ее жертвенное грехопадение должно было стать не столько данью собственному честолюбию, сколько сугубо женской местью заносчивой графине, считающей, что нежиться в доме вдовы с ее квартирантом — вещь настолько приличествующая положению замужней женщины, что по этому поводу не стоит даже извиняться перед хозяйкой.

Правда, де Ляфер все же извинилась, но в каком-то слишком уж ироничном тоне, с явным пренебрежением к устоям морали. Это было извинение соперницы, которая сумела не только продемонстрировать свое превосходство, но и предельно воспользоваться им. И Мари конечно же почувствовала это.

Сейчас у Гяура не было времени, чтобы вспоминать обо всем том, что связано с амурными похождениями пустившейся во все тяжкие молодой красивой вдовы. Да и не до этого ему. Из дома Мари он должен был унести чувство признательности к этой женщине. Благодаря ей, он все же сумел оказать хоть какое-то сопротивление; не был взят в плен сонным, в постели.

В карете Гяура везли связанного по рукам и ногам. Испанцы уже успели оценить звериную силу этого парня и предпочитали не рисковать. Даже подчеркнуто вежливое отношение к нему было вызвано не столько его славой и приказом офицера, сколько необузданной бычьей силой.

Лес кончился, и теперь обоз медленно двигался небольшими, окутанными серым туманом перелесками. Колеса по оси уходили в песок, кони оступались и шарахались от внезапно выступающих из тумана кустов, принимая их за что-то страшное.

— Через Рейнский лес мы вас провели, — подъехал к лейтенанту мушкетеров Отто Кобург. — И уже должны были вернуться, поскольку нам приказано провести вас только через лес.

— Благодарю. Вы свободны, рыцарь Кобург.

— Но впереди туман еще гуще. Там река и дороги почти не видно.

— Значит, где-то поблизости должен быть мост.

— Нет его, зато нам известен брод.

— Найдем и брод.

Кобург почти с минуту ехал рядом с ним, молча всматриваясь в занавешенное клубами тумана пространство. Какое-то предчувствие не позволяло ему окликнуть своих воинов и, оставив обоз, тронуться в обратный путь.

— Что случилось, Кобург? — нарушил молчание д’Артаньян. За время дороги они успели не только поближе познакомиться, но и подружиться. Отто Кобург, как никто иной из людей, движущихся с обозом, знал о его связи с баронессой. И — лейтенант чувствовал это — постепенно начал относиться к нему как к возможному хозяину замка Вайнцгардт, а следовательно, и к своему хозяину.

— А что могло случиться? — уверенно ответил саксонец. — Туман чертов. Не люблю такую погоду, не доверяю ей. К тому же — кусты, похожие друг на друга перелески, песок. Разве это дорога?

— И все же?

— Пожалуй, мы доведем вас до переправы. Так будет надежнее. Узнай баронесса, что мы оставили вас черт знает где, да еще в густом тумане…

— Но она может и не узнать этого.

— Конечно, может.

— Тогда что же еще?

Кобург вновь помолчал, решая для себя: говорить или не говорить?

— Возможно, мне всего лишь показалось, лейтенант, но когда мы проезжали сожженный хуторок, тот, что сразу за болотцем…

— По пути нам попался только один сожженный хуторок, Кобург.

— Я был тогда в авангарде… И заметил Арвида. Того, которого вы не позволили мне повесить. Что, простите, граф, было весьма неосмотрительно с вашей стороны.

— Значит, все-таки Арвида?

Д’Артаньян присвистнул и, привстав в стременах, оглянулся. Впереди видна была только одна повозка. Остальные, как и карета шведского посланника, тащились где-то позади, упрятанные от его глаз туманом и перелеском.

— Ошибиться вы не могли?

— Тумана тогда еще не было. Арвид движется рядом с обозом, словно волк, выжидающий, когда раненая жертва обессилеет.

— Тогда почему молчали?

— Я погнался за ним вместе с двумя своими воинами. Но ему удалось уйти в глубь леса. Мы не могли преследовать его до загона лошадей. А потом я решил было, что Арвид совсем удалился. Стоило ли тревожить вас и посланника?

— Но он так и не ушел?

— Не ушел, — мрачно согласился Кобург. — При выезде из леса я опять заметил его.

— Все еще в одиночестве?

— Неподалеку может оказаться несколько его людей. Очевидно, Арвид все еще не отказался от мысли заработать свои тридцать серебряных.

— Надо бы предупредить посланника.

— Это лучше сделать вам, граф. Мне бы не хотелось вмешиваться в ваши дела и ваши отношения, — добавил Кобург после некоторого колебания. Отто знал, что отношения между графом и священником, именовавшим себя «лейтенантом Гарденом», все еще не складывались, даже после того, как они несколько раз мирно беседовали в замке. О том, что до появления в Вайнцгардте они чуть было не сошлись на дуэли, он уже тоже знал от капитана Стомвеля.

— Ладно, я поговорю с ним. Вы же пока предупредите капитана и соберите своих людей у кареты. Если этот матерый вновь привел сюда целую стаю, то интересует их, как вы верно заметили, все тот же шведский посланник, которого мы обязаны всячески охранять. Его, а не обоз капитана Стомвеля.

— Пожалуй, я остановлю передние повозки, чтобы собраться всем вместе, — бросил на ходу Кобург.

Едва д’Артаньян достиг кареты, в которой отдыхал сейчас Гарден — почти всю ночь он провел в седле, словно испытывал себя на пригодность к настоящей военной службе, — как один из мушкетеров крикнул:

— Слева всадник! Он появляется во второй раз! И ведет себя как-то странно.

Двое мушкетеров рванулись к пригорку, на котором застыл незнакомец, но д’Артаньян успел остановить их:

— Назад! Сам поговорю с ним!

Кобург оказался прав: это метался вдоль их обоза Арвид. На нем был кожаный жилет с навесками чешуйчатой кольчуги и рогатый шлем. Рука лежала на полуоголенном мече. Все это снаряжение досталось ему в виде трофея, вместе с конем, и еще вчера принадлежало слугам-воинам барона Вайнцгардта.

— Тебе опять не дает покоя послание кардинала? — оголил свою шпагу д’Артаньян.

— Оно и раньше нужно была мне, как мертвому — Святое Писание, — презрительно обронил Арвид. — Прикажите остановить обоз, граф.

— Он уже остановлен.

— Я хотел бы поговорить с лейтенантом Гарденом.

— Поблагодарить за коня и обрезанную петлю из недостроенной виселицы?

Еще двое мушкетеров обошли лейтенанта и с двух сторон охватили холм. Теперь-то Арвид был в их руках.

— У меня нет времени! У вас — тоже! — прокричал он. — Уберите своих шпагоглотателей, граф, и позовите лейтенанта Гардена или же пропустите к нему!

— В таком случае, — согласился д’Артаньян, — оставь в покое меч и можешь двигаться к нему. Вы же останьтесь здесь, — приказал мушкетерам. — Прочешите окрестные перелески. Стреляйте в каждого, кто схватится за оружие.

Шхуна, на которую доставили полковника уже на рассвете, по всей вероятности была пиратской. Что-то слишком уж мало походил ее экипаж на моряков королевского флота. «Друзья Бога и враги всего мира» [25] встретили пленника с суровым интересом людей, отлично понимающих, что за этого воина можно получить неплохой выкуп.

Пока Гяур поднимался на палубу и шел к отведенной ему каюте, они откровенно приценивались к нему, щупая руками сукно мундира, завистливо поглядывая на сапоги из мягкой венгерской кожи, и даже попытались убедиться в силе его мышц.

«Уж не в рабство ли собираются продавать меня эти внебрачные дети Френсиса Дрейка?» [26] — мрачно пошутил князь Одар-Гяур, хотя ему было сейчас не до шуток. Он даже не исключал того, что пираты попытаются перебить его охрану и захватить в виде трофея.

Однако до этого дело не дошло. Через несколько часов шхуна пристала к берегу, у которого недавно нашел свою гибель галеон «Сантандер». Корпус галеона все еще высился на мелководье, и его присутствие навевало на князя самые мрачные мысли. Он понимал, что где-то рядом с останками галеона должен пребывать и командор дон Морано. Уж он-то постарается отомстить ему за поражение под стенами форта Сен-Бернардин.

Выведя Гяура на палубу, лейтенант прибрежных корсар толкнул его локтем и заставил оторвать взгляд от остова галеона.

— Вон там был распят на мачте, — движением головы указал он на чернеющие на возвышенности обугленные остатки мачты-креста, — а затем сожжен ваш казак-священник. А в месте с ним какой-то француз. Я не пророк, полковник, но голову даю на отсечение, что вас ждет та же участь. На галеоне, как известно, было четыре мачты.

— За отсечением вашей головы дело не станет, — поиграл желваками князь Одар. — Это я вам обещаю.

Лейтенант выхватил морской тесак, поиграл им у подбородка князя и лишь большим усилием воли заставил себя вновь вставить его в ножны.

— Увижу, как воспоет ваша гордыня, когда на этом плато установят еще одну мачту с реей.

«Вот, значит, как завершил свой земной путь священник из того маленького подольского городка, — подумал Гяур, презрительно отвернувшись от лейтенанта. — И избрал он эти муки и эту гибель сам, во славу казачьего братства. Не осрами же его чести, если и тебе придется вот так же…»

Командор дон Морано встретил Гяура за довольно богато сервированным столом. Бывший пират и несостоявшийся адмирал сидел за ним в сумрачном одиночестве, подперев кулаком висок, с полупустым кубком в руке.

Только сегодня утром он послал в Испанию донесение о том, что с ним произошло у Сен-Бернардина, и теперь ему не оставалось ничего иного, как ждать решения своей участи. В том, что решение это будет суровым и неблагодарным, он не сомневался.

Однако не меньше опасался он и гнева остатков команды галеона «Сантандер». Оказавшись без корабля, без службы и заработка, моряки уже понемногу приходили в себя и все упорнее задавались вопросом: а почему, собственно, они потерпели столь сокрушительное поражение? Кто и какими силами разгромил их эскадру, захватив два и уничтожив третий корабль? И уже слышалось требование судить командора Морано по традициям морского братства. А поскольку почти все они стали моряками королевского флота после пиратских шхун и бригов, решение такого суда капитану Морано было хорошо известно заранее.

— Не гнушайтесь, полковник, разделите трапезу с поверженным бездарным командором, чувствующим себя на берегу, как оказавшийся в грязной луже рваный башмак повешенного на рее.

Кто-то из сопровождавших князя матросов разрезал веревки, и Гяур, слегка размяв затекшие руки, сел за стол напротив командора. Матросы выжидающе уставились на дона Морано. Тот кивком головы выставил их за дверь, но полковник слышал, что они остались за дверью, готовые в любую минуту прийти дону Морано на помощь. Буйный нрав полковника уже был известен им.

— Меня разбили на море. Вас похитили с постели. Но не станем же мы роптать на свою военную фортуну, князь. К тому же мы не из тех неудачников, что сами лезут в петлю.

Поняв, что командор слишком увлекся собственным красноречием, Гяур сам налил себе вина, молча выпил и принялся за мясо. Он был голоден, а посему цицероновские речи дона Морано его совершенно не волновали. Командор тоже проследил за его действиями с явным безразличием.

— Кстати, о петле… — вспомнил он о собственном кубке. — Существует ли вид казни, который вы бы предпочли этому, почти нежному, способу избавления от бренностей нашей бродячей военной жизни? Меч, яд, камень на шее, что-то еще более экзотичное? Не стесняйтесь. До рассвета у вас есть время, а значит, и выбор.

— Выбор оставляю за палачом. Коль уж вы избрали себе такую роль, командор Морано.

Испанец недовольно покряхтел, и кирпично-пепельное лицо его еще больше потускнело. Какое-то время он почти с завистью смотрел на безмятежно жующего молодого красавца-князя. Дон Морано немало был наслышан о нем и полковнике Сирко; о казаках и их удивительной храбрости. А также о захвате кораблей на рейде форта Мардик и штурме Дюнкерка, о последующих сражениях. А уж в коварстве казаков, проявившемся в сражении под Сен-Бернардином, убедился лично, черт бы побрал этих чужестранцев.

— Я, конечно, упомянул о виде казни. И было бы странно, если бы не сделал этого. Тем более что и сами вы тоже не безразличны к тому, каким образом вас должны наказать за все ваши воинские прегрешения на этой земле. Но все же долг гостеприимства…

— Я воевал честно, как подобает рыцарю, — перебил его Гяур. — Никогда ни в одной стране преступлением это не считалось. Как не считался позорным для рыцаря меч наемника. Никто не запретит вам казнить меня, однако при этом прошу не оскорблять мое рыцарское достоинство.

Командор вновь недовольно покряхтел. «Кто знает, какую казнь изберут для меня, если я буду терять время, просиживая за этим столом, — закусывал терпкое вино своими безрадостными, осточертевшими ему мыслями. — Не мешало бы подумать, как быть дальше».

— Так вот, — продолжил он вслух, — я, конечно, упомянул о казни. Однако пригласил вас за этот стол вовсе не для разговора о прелестях виселицы. По существу мы оба наемники. Вы — славянин, я — норманн. Да, из тех норманнов, которые оседали в устье Сены еще под предводительством славного воина Роллона [27]. И которые позже под командованием Вильгельма Завоевателя [28] разгромили под Гастингсом короля англосаксов Гарольда, утвердив свое владычество над всей нынешней Великобританией. И пусть вас не смущает ни моя испанизированная фамилия, ни то, что я считаюсь испанским идальго.

— Это единственное, что меня совершенно не смущает, — добродушно улыбнулся Гяур. Растерянность и смятение, охватившие его во время вынужденного морского путешествия, развеялись, и теперь он чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы говорить с командором-пиратом на равных.

— Мне известно о вас далеко не все. Но то, что мне все же известно, свидетельствует, что вы принимали участие в морском сражении под фортом Мардик. И проявили себя как очень храбрый воин.

— Вы вынуждаете подтвердить ваши предположения, командор. Однако позволю себе напомнить, что, как и под стенами форта Сен-Бернардин, я сражался там против испанцев.

— Я ведь уже сказал, что являюсь норманном, — неожиданно рассвирепел дон Морано. — Во всяком случае, норманнской крови во мне значительно больше, чем испанской. К тому же вы, очевидно, знаете, что совсем недавно я ходил под пиратским флагом.

— Не тешьте себя, командор, что я знаю о вас больше, чем вы обо мне. Не такая уж вы знаменитость на этом побережье, несмотря на все набеги вашей «Непобедимой Армады» [29].

— Так давайте объединим наши усилия и нашу славу, — довольно миролюбиво предложил командор. — У меня имеется на примете один корабль, который стоит сейчас в бухте, в четырех милях отсюда, и который нетрудно будет захватить. Из всего того сброда, что достался мне после гибели «Сантандера», я хоть сейчас могу набрать не менее тридцати пяти отчаюг, готовых вновь испытать свое пиратское счастье. Думаю, человек семь-восемь нам достанется от команды того корабля, во главе со штурманом, с которым у меня были небольшие переговоры.

— А что, это уже замысел, — подбодрил его князь.

— Для начала, не меняя флага, мы возьмем на абордаж первый попавшийся испанский корабль, на котором вы станете капитаном. Третий корабль достанется штурману — таковы условия. Вот с этой-то новой «Непобедимой Армадой» мы уйдем сначала к северным берегам Африки, где запасемся золотом, продовольствием и различными товарами, а затем отправимся к берегам Гвинеи, маршрутом капитана Уиндхема.

— У вас там хранится клад, составленный из награбленного в былые времена?

— Блистательная догадка. Не огорчайтесь, я не шучу, — теперь командор сам проследил, чтобы кубок гостя заискрился от божественности напитка, и чокнулся с ним, как с товарищем по оружию. — Самым отдаленным и таинственным островам я предпочел Африку. В пятидесяти милях от побережья океана есть прекрасный уголок, к которому можно подняться на корабле по устью реки. Там довольно большое плато, с тропической растительностью, райскими плодами и отличной родниковой водой. С трех сторон эта природная крепость омывается сливающимися реками, с четвертой стороны отгорожена от мира скалистыми склонами, а частью — болотистыми джунглями, тоже усеянными скалами, очень напоминающими сторожевые башни на побережье Дании.

— Получается, что вы открыли свой собственный мир.

— Свое африканское княжество, князь Гяур. Целое княжество. Мало того, к одной из рек подходит золотоносная жила. В горах обнаружено серебро. Я беседовал с миссионерами, умудрившимися почти шесть лет прожить на плато Бушер, среди местных туземцев. Кстати, очень отличающихся от всех остальных племен этого побережья. Они подтвердили: есть и золото, и серебро.

— В таком случае, мы с вами станем миссионерами? Или же сразу князьями-нуворишами. Вы потрясаете меня своими замыслами, — продолжал иронизировать Гяур. То, что ему рассказывал сейчас командор Морано, очень напоминало бесконечные умопомрачительные байки, которые не раз приходилось слышать еще в юности, во французских тавернах. За кружку пива или вина там способны были сочинить такие приключения, что любой драматург королевского театра от зависти мог кусать себе локти. — Представляете: я — в роли африканского миссионера!

— Прекратите визжать от восторга, щенок, — проворчал дон Морано, не обращая внимания на то, что Гяур инстинктивно потянулся к поясу, на котором всегда ощущал тяжесть сабли или меча. Но теперь там не было даже походного ножа. — Если уж вы не обладаете собственной фантазией, то приучитесь хотя бы выслушивать человека, избороздившего все моря и океаны. По крайней мере, все доселе известные нам моря и океаны. Да сядьте, сядьте! Нигде так не горячатся, как на костре и эшафоте.

Видение появилось в ту минуту, когда острая боль пронзила все естество Власты, обожгла его изнутри, оплавила ее чувства и испепелила мысли. Эта седовласая женщина в белом возродилась из туманной предрассветной серости, заслонив собой окно и осветив его так, словно там, за ним, сияло по крайней мере два солнца. Однако сияние это представало перед Властой в своей голубоватой эфирной мягкости и излучало не тепло, а успокоительную, умиротворяющую прохладу.

— Это ты, Ольгица? Почему ты молчишь?! Ведь это же ты! — Власта порывалась приподняться, но не смогла. Она вдруг ощутила, что совершенно не владеет своим телом. Оно не то чтобы не подчиняется ее воле, а как будто вообще не принадлежит ей, именно поэтому девушка могла видеть себя, лежащей на лежанке, как бы со стороны, совершенно оголенной и безжизненной.

— Это я, — наконец, отозвался в сознании Власты такой знакомый голос Ольгицы.

— Я знала, что ты придешь, что не оставишь меня.

— Жаль, что не всегда могу быть рядом с тобой. Мне не дано постоянно вмешиваться в твою земную жизнь.

— «Не всегда рядом»? Значит, ты не позволишь мне умереть? Ведь это еще не смерть? Это еще не смерть. Не смерть!

— Не надо так бояться смерти. Для тебя это унизительно. Но еще действительно не смерть. Всего лишь рождение.

Власте показалось, что Ольгица едва заметно улыбнулась. Или, может, только показалось? Во всяком случае, теперь она была уверена, что перед ней Ольгица. Теперь окончательно признала ее.

— Что со мной происходит? — Власта не произносила этих слов, они зарождались в ее сознании и как бы излучались. Однако Ольгица отлично слышала их. И отвечала точно так же, мысленно.

— У тебя тяжелые роды. Но все будет хорошо. Еще немного, и ты услышишь крик дочери.

— Это правда? Я услышу его?

— Услышишь, — эхом отозвалось в сознании Власты то, о чем подумала или что навеяла Ольгица, явившаяся посланницей Высших Сил.

— Но почему я ничего не осознаю? Почему? Не уходи! — вдруг испугалась Власта, видя, как Ольгица, ее надежда, ее спасительница, медленно растворяется в голубоватой полусфере, возникшей там, где должно было находиться окно. — Не оставляй меня, Ольгица! Что со мной происходит?!

— Мы спасли тебя от мук и боли, — услышала она бархатный мужской голос, долетавший до нее даже не из полусферы, а откуда-то из поднебесья. — Мы изъяли тебя из этого мира боли и страданий, облегчив твои муки. Но сейчас ты вернешься.

— Я узнала вас: вы — Учитель, — Власта произнесла эти слова вслух, и даже услышала собственный голос. — Вы — Учитель, ведь так?

Но Учитель почему-то не ответил. Полусфера исчезла. Вместе с криком ребенка до нее донесся голос лекаря, спасавшего ее заодно с двумя привезенными из соседних сел повитухами.

— Неужели ожила? Не может быть. Если это правда, то они — мать и чадо — рождаются вместе.

Вновь ослепительная боль, какие-то голоса… и, наконец, озаряющая ясность, возвращающая ее в «мир боли и страданий».

— Я родила тебе дочь, Гяур, — первые слова, которые Власта произнесла, едва пришла в себя. И на том месте, где еще с минуту назад сияла божественная голубая полусфера, увидела яркий, оранжево-кровавый круг восходящего солнца.

Гяур оглянулся на дверь, за которой стояли матросы, на окно, которое несложно было бы высадить…

— Да не думайте вы о побеге, — добродушно упредил его командор. — Это исключено. Да и куда вам бежать? Зачем? Так вот, я хочу повторить то, что когда-то предпринял основатель Французской Нормандии Роллон. Мы с вами, князь, попытаемся создать экваториальную Африканскую Нормандию. Для начала примем чье-то подданство, добившись амнистии короля. Или просто какое-то время не будем мозолить глаза правителям. А тем временем наши корабли станут поставлять нам добровольцев, согласных строить вместе с нами норманнское королевство. Мы будем перехватывать корабли, везущие африканских рабов в Вест-Индию, и приручать этот живой товар на своих плантациях и рудниках. Вольница богатых граждан нашей Нормандии будет сочетаться с суровостью обычаев. И то, что по происхождению вы князь, нам очень даже пригодится. Если мы решим создавать королевство, то королем будете вы, предоставив мне посты первого министра и главнокомандующего армией. Это мне больше по душе, чем государственные дела и бумаги. О том, кого назначить адмиралом флота, решим уже в Африке.

— Оказывается, вы все это основательно обдумали? — В это время Гяур вспомнил о плане возрождения славянского княжества в устье Дуная, и понял, что, если отбросить все прочие условности, они с доном Морано, оказывается, родственные в своей безоглядной романтике души. — Мне-то казалось, что это просто так, разговор под настроение.

— Вот именно: основательно. Вы нужны мне. Я у?:же стар и губительно болен. А вы молоды. И, если учесть, что Бог не послал мне сыновей… — дон Морано запнулся, натужно прокашлялся, маскируя под этим кашлем свое волнение, и уже более спокойно продолжил: — Словом, создав систему крепостей, фортов и сторожевых башен, мы превратим Афронормандию в неприступную горную цитадель, которая станет базой для постепенного расширения наших владений. И никакой флот, никакой экспедиционный корпус не смогут разгромить нас. По джунглям солдатам с орудиями не пройти. Да и проходить придется через территории дружественных нам воинственных племен. А подходы по реке мы перекроем кораблями и огнем доброй сотни орудий. Остальное за нас будут довершать крокодилы.

Гяур приумолк. То, о чем говорил теперь дон Морано и с какой убежденностью он говорил, уже не казалось ему пиратской байкой. Князь еще не определил своего отношения к идее командора, но ощутил, что она заинтриговала его.

— Пусть королевства, которых расплодилось по всему Старому Свету, догнивают во лжи и неправедности своих дворов. Вряд ли мы с вами что-либо сможем изменить здесь. Зато никто не помешает нам создать справедливое государство на очищенном от тубильцев африканском берегу. Причем оно будет мощным и достаточно воинственным, чтобы защищать добытую им в боях и труде справедливость. И в нем будет оставаться только тот, кто душой своей воспримет наши идеи. Мы никого не станем неволить. Кто не воспримет — пусть мирно уходит. Начнет бунтовать, скормим крокодилам.

— Очень демократично, — согласился Гяур. — И не менее гуманно.

— Разве вам, князю, никогда не хотелось создать собственное государство, которое жило бы по совершенно иным законам и традициям, нежели живут сейчас здесь, в Европе?

— Наоборот, я довольно много думал об этом. Но это я. Кто бы мог предположить, что такой великий мечтатель уживается в одной душе с бывшим пиратом, а ныне командором Морано?

— Да, так уж случилось, — покорно признал командор. — Мне сказали, что вы из славян, которые когда-то имели свое княжество где-то в устье Дуная.

— Вам действительно немало известно обо мне.

— Это не моя заслуга.

— Но схвачен я все же был по вашему приказу.

— Ошибаетесь. Здесь, во Фландрии, есть кто-то из испанских чиновников или генералов, которые слишком заинтересованы в том, чтобы заполучить вас. Чем это вызвано, я не знаю. Возможно, только желанием обезглавить казачий корпус, доставляющий испанцам довольно много хлопот. Но, может быть, не только этим. Думаю, мое признание несколько успокоит вас. А значит, позволит спокойнее порассуждать над моими предложениями.

— Несомненно. Человеком, страстно желающим заполучить меня, очевидно, является генерал д’Арбель?

Дон Морано молча опустошил свой бокал и долго молчаливо смотрел в потускневшее от пыли и сумрачного дня окно.

— Возможно, — наконец согласился он. — Только не в нем сейчас дело. Что такое генерал д’Арбель? Мысленно мы с вами должны находиться сейчас в Африке. Советую принять мое предложение, князь Гяур. Еще неизвестно, как сложится ваша судьба в плену. Не ожидайте, что встретят вас с восторгом. В лучшем случае потребуют огромный выкуп. А кто станет выкупать? Анна Австрийская? Король Польши, который ненавидит всех вас, вместе взятых? Полковник Сирко? Который вскоре и сам будет болтаться в петле, как рваный башмак повешенного на рее.

— Мне нужно подумать, командор.

— У вас будет спокойный день, спокойный вечер. И ночь. А мне еще предстоит объясняться с моими горлорезами, которые требуют суда надо мной. Того и гляди, ворвутся сюда.

— Хотите сказать, что нам еще вместе придется защищаться?

— Вполне может быть.

— Честно признаюсь, если прижмут меня, выложу им идею захвата корабля. И скажу, что вы, князь, идете с нами.

— Пусть это утешит их, как вдову — плач совы.

Хмельницкий закончил чтение «Королевской привилегии», вернул свиток канцлеру Оссолинскому и, упершись локтями о стол, намертво сцепил руки у подбородка.

Канцлер напряженно ждал его вопросов, возражений, всматриваясь ему в лицо, пытался уловить хоть какое-то движение мысли, какой-то проблеск эмоций. Однако оно оставалось совершенно непроницаемым [30] и равнодушным.

— Реестр увеличивается до двенадцати тысяч сабель, — вежливо напомнил он о том, на что полковник, очевидно, не обратил внимания. — К тому же никто не станет придирчиво пересчитывать всех тех, что окажутся на Сечи вне реестра. Имея флот в шестьсот кораблей, вы сможете не только покорять крымские берега, но и противостоять турецкому флоту.

Ни один мускул на лице Хмельницкого так и не дрогнул. Тонкий, слегка удлиненный нос, бледноватые невыразительные губы с опущенными уголками, суженный клинышком едва выступающий подбородок — все оставалось неподвижным, и больше было похоже на восковую маску, чем на лицо довольно темпераментного — насколько он знал Хмельницкого — мыслящего человека, храброго, решительного воина.

— Король просил не распространяться по этому поводу, но из «Привилегии» ясно видно, что он разрешает совершить поход на турок. Владислава IV не останавливает то, что бездействие короля Польши может вызвать гнев султана и объявление им войны не только Сечи, но и Речи Посполитой.

— По-моему, он даже стремится к этому, господин канцлер, — все с тем же ледяным спокойствием уточнил Хмельницкий. — В этом суть всех тех вольностей, которые предусмотрены «Привилегией».

Оссолинский на мгновение запнулся. Он понимал, насколько сложным может оказаться их разговор и какое значение могут иметь для судеб Польши его последствия.

— Не стану разубеждать вас. Король уверен, что, построив казачий флот и собрав достаточно большое казачье войско, вы сумеете поддержать натиск его коронной армии. Но это будет не обычный поход, из тех, которые при первом удобном случае завершаются заключением более или менее выгодного или хотя бы приемлемого мира.

— Мы уже обсуждали это с королем, — вежливо, но твердо заявил Хмельницкий.

— Мне сие известно, — Оссолинский старался держаться с той же невозмутимой вежливостью, с какой представал перед ним Хмельницкий. Но ощущал, что дается ему эта нордическая невозмутимость крайне плохо.

— Вечная проблема отношений Польши и казаков — гарантии. Конечно, я мог бы сказать, что лучшая гарантия указанных в послании короля вольностей — слово чести Его Величества…

По плотно сомкнутым губам полковника пробежала едва заметная нервная дрожь, больше похожая на саркастическую гримасу, чем на улыбку. Оссолинский не сомневался, что возникла она непроизвольно. Хмельницкий умышленно старался продемонстрировать ее, выказывая тем самым свое отношение к столь «надежной» гарантии.

— Однако вы должны понимать, что пока что король, словно татарскими путами, связан статьями Конституции, составленной таким образом, что шляхта вольна творить, что ей заблагорассудится, в то время как любое святое начинание короля тонет в потоке сенатского пустословия.

— То есть вы хотите сказать, что, одержав победу над турками, мы сразу же начнем сражение за новую Конституцию?

— Если только она вообще понадобится. Конечно, конечно, отношения короля с гетманом Украины, а правительства Польши со старостами воеводств будут определены отдельными договорами.

В окна ударили струи дождя. Повернув головы, оба политика задумчиво смотрели на них, на надвигающуюся военную осень, которую еще надо пережить и которая еще кто знает что таит за своими короткими холодными днями.

— Но пока что это заседание сейма [31] король проиграл. Сенаторы перед всей Европой продемонстрировали, что в их стране король — не более чем символ Короны. Мне трудно представить себе, как Владислав IV рассчитывает после этого вести переговоры с владыками других империй и каким образом намерен возродить свой авторитет.

«По крайней мере, он заговорил, — с облегчением вздохнул Оссолинский. — И, похоже, не будет отделываться едкими репликами. Мне нужно знать его позицию. Понимать, чего он хочет и что намерен скрыть от меня. Иначе я не смогу выполнить волю короля. “Волю короля”, — с грустью повторил он, улыбнувшись про себя той же саркастической улыбкой, которую только что видел у Хмельницкого. — Была бы она, эта “воля короля”, настоящей волей, Польша узнала бы, что такое канцлер Оссолинский и его правительство».

— Вам это уже известно, господин полковник? В таком случае проще обсуждать наши дальнейшие действия.

— Простите, князь, но у меня создалось впечатление, что мы уже все обсудили. Кажется, вы еще хотели повидаться с полковником Барабашем.

Их взгляды встретились и, скрестившись, застыли. Хмельницкий ждал ответа. Оссолинский мучительно искал выход. Но в этот их поединок неожиданно вклинился граф Кончевский — основательно облысевший пятидесятипятилетний аристократ, вышколенный так, словно полжизни своей провел в должности камердинера двора Его Величества. Однако сейчас он явно оплошал. Ведь помнил же, что канцлер решительно просил не тревожить его во время переговоров, и, тем не менее, явился, чтобы лично известить, что сейчас будут поданы еда и вино.

Оссолинский гневно взглянул на графа, намереваясь выставить его за дверь. Однако Хмельницкий опередил канцлера:

— Я уж думал, в этом доме вообще никогда не потчуют гостей, — съязвил он. — Даже столь редких и высоких.

Граф поиграл желваками. С каким удовольствием он изрубил бы этого вероотступника прямо сейчас, здесь, за столом, в своем зале для приемов, обстановкой которого Кончевский гордился не меньше, чем король — своим залом для приема послов. Графу действительно было чем поразить воображение гостя, попавшего сюда не только впервые, но и в сотый раз. И все же Хмельницкого он приказал бы расчленить именно здесь.

— С вашего позволения, господин канцлер, я прикажу слугам внести еду и вино, — с достоинством склонил голову Кончевский. — Надеюсь, то и другое понравится вам.

Появились слуги. Появилось вино и мясо. Гости оказались столь голодными, что на какое-то время были забыты и король, и его враги в сейме. Канцлер, полковник и граф обменивались лишь глубокомысленными тостами и столь же глубокомысленным пережевыванием свежей, нежной говядины.

Понимая, что гостям опять необходимо остаться вдвоем, граф улучил момент и вежливо сослался на спешные дела. Гости не только не пытались удержать его за столом, но и демонстративно не заметили ухода. В дальнейшем жадное поедание ими всего поданного напоминало молчаливый скромный обед двух путников в случайно подвернувшейся корчме.

— Напрасно считаете, что все, что можно было сказать, уже сказано, — первым заговорил канцлер, на правах хозяина наполняя бокал Хмельницкого. — Вы пока что не услышали того главного, ради чего, собственно, я прибыл сюда. Причем, заметьте, прибыл я, а не кто-либо другой.

— Возможно, если бы вы начали с главного, — поднял свой бокал Хмельницкий, — вино и еду нам подали бы значительно раньше, а тосты были бы не столь мрачными, как тот, который намереваюсь произнести: «За то, чтобы командующие казачьего и коронного войск во все века обменивались тостами, а не сабельными ударами!»

— Когда мне придется использовать свое право командующего, я, несомненно, вспомню ваш тост [32].

— Господин канцлер, — вновь возник на пороге граф Кончевский. — Тысячу извинений. Неподалеку от села появился отряд какой-то голытьбы. Боюсь, что это приближается стая восставших крестьян, которые уже разграбили и сожгли несколько окрестных поместий.

— Прикажите от моего имени офицерам вывести навстречу ей свои эскадроны. И нIе тревожьте нас, милостивейший граф, даже в том случае, если бой разгорится у подъезда вашего особняка. Вернемся к нашим делам, полковник.

Оссолинский поднялся, подошел к стоящему на столике у окна небольшому, кованному червленым серебром сундучку и достал оттуда серебряную, усеянную диамантами булаву. Рядом с ней положил на стол свиток гетманской хоругви.

— Господин генеральный писарь войска реестрового казачества. По велению и милости Его Величества короля Польши Владислава IV я прошу принять эту булаву, а вместе с ней — титул гетмана Войска Запорожского. Король повелел мне…

— Постойте, остановитесь, ваша светлость, — поднялся Хмельницкий. — Я понимаю, что появление поблизости отряда восставших крестьян требует, чтобы вы решительно приступили к выполнению приказа короля. Но булаву гетмана в Украине обычно вручают вовсе не тому, кому решил вручить ее польский король, а тому, кто решится принять ее.

К вечеру князя Гяура перевели на борт небольшого брига, стоявшего на якоре в двух кабельтовых [33] от берега. Охрана была поручена тому же лейтенанту, который брал его в плен, вместе с его десятью солдатами.

Маленькая каютка полковника находилась в надстройке, возле носовой мачты, поэтому, охраняя, солдаты имели возможность осматривать ее стены со всех сторон. Внешнему спокойствию своего пленника они явно не доверяли.

Еще не стемнело, когда на берегу зажглись костры, а потом оттуда стали долетать звуки стрельбы.

— Что там происходит, лейтенант? — остановился у окошечка Гяур.

Испанский офицер стоял у борта, как раз напротив окошечка тюрьмы Гяура, и полковник счел, что им не помешает немного пообщаться.

— Вас это не касается, князь, — довольно холодно заметил лейтенант, лишь мельком оглянувшись на пленника.

— Мне кажется, что это взбунтовалась команда «Сантандера», требующая суда над командором.

— Даже если это и так, вы не имеете к этому никакого отношения.

— А если так, то два кабельтовых, отделяющих нас от берега, не спасут ни вас, ни меня. Точно так же, как десять ваших солдат и пять-шесть человек команды корабля не в состоянии будут сдержать пиратов из «Сантандера».

— Что вы предлагаете? Поднять паруса и под вашим командованием отправиться в Ла-Корунью? [34] Нет, сразу в Польшу? А может, поднимем черный флаг?

— Вы слишком многословны, лейтенант. А между тем на берегу разгорается настоящий бой.

Лейтенант вновь взглянул в сторону поселка и форта. Пламя костров соединялось с багровыми мазками заката. Последние лучи солнца с трудом пробивались через багряно-синий занавес облаков, уже никого не согревая и не умиротворяя. А вот ветер повевал со стороны берега, и возьми сейчас шхуна курс на северо-восток, он оказался бы в парусах.

— Действительно, вы правы: черт знает, что там творится, — неожиданно проворчал лейтенант, как бы приглашая полковника к продолжению разговора.

— Я ведь уже объяснил вам, что там происходит. Поскольку причину знаю со слов самого командора. Поэтому будьте начеку. Как только в заливе появятся лодки «сантандерцев», немедленно снимайтесь с якоря. Оставшись без «Сантандера», они мечтают заполучить взамен любое судно, над коим можно было бы поднять тот самый черный флаг, которого вы так стесняетесь. Но боюсь, что при этом лично вы вряд ли понадобитесь им на корабле даже в качестве юнги.

— Вам трудно возразить, — согласился лейтенант после почти минутных раздумий. — Кстати, командор пытался выяснить, как я отнесся бы, если бы вдруг у него под рукой оказался подходящий корабль. Но я отказался рассуждать на эту тему.

— Он выяснял это не только у вас, лейтенант. Где капитан этой шхуны?

— На берегу. Вместе с частью команды. Они привезли продовольствие, ядра и порох для гарнизона форта. Теперь развлекаются. Утром вы станете их единственным грузом.

— И что, эту «драгоценность» они собираются доставить в Испанию? — как бы между прочим поинтересовался Гяур. — Где вы конечно же будете достойно вознаграждены за нее?

— Пока что вас доставят в форт Мардик, — пренебрег иронией своего пленника лейтенант. — Уже известный вам, не так ли?

— Хотите сказать, что Дюнкерк опять оказался владением Испании?

— Пока только форт Мардик. Но завтра, очевидно, решится судьба и самого Дюнкерка. В любом случае выход к морю из него перекрыт.

«Похоже, что наши ратные труды оказались напрасными, — с досадой подумал Гяур, — если так пойдет и дальше, придется штурмовать Дюнкерк еще раз. Полковника Сирко это очень «обрадует».

— Давайте договоримся, лейтенант, как офицер с офицером или дворянин с дворянином, словом, как вам будет угодно. В случае нападения моряков «Сантандера», вы открываете мою тюрьму и снабжаете меня любым имеющимся у вас оружием. Под слово чести. Обещаю, что стану сражаться вместе с вами, не помышляя о побеге.

— Под слово чести, — согласился лейтенант. — А то ведь они попытаются захватить вас для выкупа. Или в качестве заложника.

Прошло около часа. Стрельба на берегу давно утихла, и, казалось, бунт то ли так и не сумел разгореться, то ли был жестоко подавлен командором. Этого пока что не знал не только Гяур, но и его стражи.

Усевшись в углу каюты на низенький лежак, князь вспоминал последнюю свою встречу с графиней де Ляфер. Только подобные воспоминания еще могли хоть как-то скрашивать томительное время плена, ожидания развязки, время стыда и раскаяния. По-разному виделось ему раньше завершение его воинского пути, но такое, какое предстало перед ним сейчас, не могло прибередиться даже в кошмарном сне. Оставить полк, отправиться на свиданье, не предупредив о своем вояже полковника Сирко, и потом так глупо попасться прибрежным корсарам…

Время от времени Гяур вырывался из потока своих размышлений и прислушивался к тому, что происходит на палубе; к звукам, доносящимся с берега. Ему уже хотелось, чтобы мятеж был продолжен и чтобы лейтенант выполнил свое обещание. Конечно же он сдержит свое слово и не попытается бежать, пока будет идти бой. Но после него… Впрочем, загадывать рано. При любом раскладе лучше погибнуть с оружием в руках, чем от рук палача, как казак Родан.

И, кажется, небо услышало его молитвы.

— Смотрите, лейтенант! — донеслось с палубы. — Сюда направляются три шлюпки.

Гяур мгновенно подхватился и прильнул к окошечку.

— Одна из них, по-моему, пытается уйти от погони, — встревоженно согласился лейтенант.

— Вы помните о своем обещании? — обратился к нему князь.

— Да погодите вы! Еще не ясно, кто, собственно, в этих шлюпках сидит.

— Ну, если вам еще что-то не ясно, — великодушно простил его Гяур, — тогда я умолкаю.

Однако прояснилось все довольно быстро. На первой лодке, уже подходившей к кораблю, сидело всего четверо — командор и трое оставшихся преданными ему матросов. Они гребли изо всех сил и уже приближались к шхуне.

— Прикройте нас! — прокричал дон Морано, прежде чем лодка подошла к борту. — Стреляйте и поднимайте якорь! Их там много.

Он был прав: от пристани отчалило еще четыре шлюпки и большой рыбацкий баркас.

— Что произошло?! — встревоженно поинтересовался лейтенант.

— Мы все объясним на борту! — ответил дон Морано.

— Лейтенант, — вмешался Гяур, — вспомните, что мы находимся на корабле, который командор выбрал для своего пиратского флага.

— Значит, это хитрость?

— Не сомневаюсь.

— Где наш капитан?! — появился на палубе боцман «Альмансора». — Где наши моряки?! Мы не пустим вас на борт, пока не увидим своего капитана!

На командорской шлюпке, находившейся уже менее чем в четверти кабельтовых, произошла какая-то заминка. Было похоже, что там совещались.

Тем временем подул ветер, загоняя океанские волны в теснину бухты и до предела погашая скорость шлюпок.

— Вы больше не увидите его! — последовал, наконец, ответ командора. — Капитан погиб. Часть команды галеона «Сантандер» взбунтовалась. К ней присоединилась часть ваших людей. Они хотели перебить нас и захватить «Альмансор». Но мы рассеяли их и бежали. Слышите: там еще стреляют!

На затянутом седым туманом берегу действительно постреливали, однако Гяуру это показалось скорее плохо устроенным спектаклем, чем настоящим боем. А он уже стоял у борта рядом с солдатами и несколькими моряками «Альмансора».

Поняв, что тут что-то неладное, лейтенант д’Эстиньо решил, что еще один пистолет и одна абордажная сабля им не помешают.

— Мы слышим, что там стреляют, командор! — приветствовал дона Морано Гяур. — Но не желаем, чтобы стреляли у нас на борту!

— Вы освободили этого пленного, лейтенант д’Эстиньо?! — изумился дон Морано. — В таком случае, мне придется судить вас вместе с ним!

— Он — мой пленник, — спокойно объяснил лейтенант, становясь рядом с Гяуром.

Поняв, что замысел его сорвался, командор выстрелил, и пуля расщепила бортовой брус где-то между лейтенантом и полковником.

— Вот теперь все стало на свои места, — остался доволен такой несдержанностью командора Гяур. — Шкипер, боцман, чего вы медлите?! Снимайтесь с якоря!

— Снимайтесь, вам велят! — еще грознее подтвердил приказ лейтенант. — И вообще принимайте командование. Впредь выполнять все мои приказы, — с опаской взглянул на мощную парусную оснастку корабля.

То ли матросов оказалось слишком мало, то ли действовали нерасторопно, однако судно они разворачивали слишком долго. Две шлюпки все же успели подойти к левому борту «Альмансора», и сидевшие там сторонники командора даже сумели забросить крючья. Третья шлюпка пыталась обойти бриг с носа, чтобы напасть с другого борта.

Но шедшие в ней несостоявшиеся пираты явно не рассчитали: бриг врезался в нее, опрокинул и нескольких корсаров сразу же потопил. Остальные стали хвататься за свисающие с корабля канаты или же плыть к двум другим лодкам, но солдаты расстреливали их из ружей и пистолетов.

Попытка взять бриг на абордаж тоже не удалась. В короткой яростной схватке солдаты и моряки «Альмансора» сбили с палубы нескольких ворвавшихся туда сторонников командора, а сам дон Морано оказался в воде и едва сумел добраться до подоспевшего баркаса.

Схватив одно из вынесенных на палубу ружей, Гяур выстрелил по баркасу и проследил, как раненный им матрос подхватился и вывалился за борт. Полковник осмотрелся — больше заряженных ружей не было. Он поднял глаза и только сейчас заметил, что лейтенант стоит, нацелив на него пистолет. И вообще он окружен испанскими солдатами. Поняв, что шлюпкам их теперь не догнать, они весь свой боевой пыл направили на пленника, которого необходимо было вернуть в карцер.

— Я ведь дал слово чести, лейтенант, — укоризненно покачал головой князь Гяур. — Неужели вы позволили себе усомниться в его искренности?

— Я видел, как вы сражались, князь, — ответил в свое оправдание лейтенант. — Будь моя воля, этого оказалось бы достаточным, чтобы вернуть вам оружие и считать свободным. Однако я не волен принимать подобные решения.

— От вас они и не требуются, — князь швырнул к ногам лейтенанта сначала ружье, потом заткнутый за пояс палаш. — Где прикажете ожидать своей участи, все в той же вонючей конуре?

Лейтенант медленно осмотрел своих солдат, ожидая услышать их мнение. Но солдаты молчали.

— Вы остаетесь в той же каюте, в которой были. Но в то же время можете находиться на палубе, сколько сочтете нужным. Без оружия, естественно. Под слово чести.

Арвид рванул дверцу кареты и, свесившись с коня, просунул голову внутрь.

— Это я, лейтенант Гарден, тот самый наемник.

— Вижу, что вы, — невозмутимо признал его лейтенант. — Слушаю вас очень внимательно.

— Вам нельзя сейчас к броду. На том берегу засада — двенадцать вооруженных всадников.

— Всего лишь двенадцать?

— Считаете, что маловато?

— Так это вы привели их?

— Нет. Мне всего лишь приказано сопровождать вас до переправы и следить, на месте ли карета и лейтенант Гарден.

— В таком случае, передайте, что он на месте, — неожиданно вмешался сидевший на передке в наброшенном на плечи овчинном тулупе кучер.

— Не твое дело, — рявкнул Арвид. — Уберите его, лейтенант, лишние уши нам не нужны.

— Невозмутимость и терпение, брат Арвид, — сбросил с себя тулуп кучер, вмиг перевоплощаясь в лейтенанта Гардена. — Иначе вам никогда не стать дипломатом.

— Это уж точно, — сплюнул тот сквозь зубы. — Что, опять подсадили?

— На этот раз сержанта Пикондэ. Его можете не стесняться. Остальным прикажите удалиться, — обратился он к д’Артаньяну.

Выждав несколько минут, пока все, включая и самого сержанта Пикондэ, не пожелавшего становиться «лишними ушами», удалились, Гарден резким, почти незаметным движением выхватил из ножен Арвида его меч и, как бы играясь им, спросил:

— Значит, теперь они знают, что шведский посланник не убит, что произошла ошибка?

— Знают, конечно.

— Узнали от вас?

— Я всего лишь подтвердил. Поскольку врать уже не было смысла. Проболтался кто-то из ваших солдат. В корчме. В деревеньке, где вы оставляли раненого. Иезуиты — да будет вам известно — слышат даже то, что не слышит сатана.

— То есть вы всего лишь подтвердили?

— Иначе теперь я уже был бы без языка. А то и без головы, — натужно прокашливаясь, ответил Арвид. — В двух милях отсюда, вниз по течению, есть другой брод. Пока те, в засаде, поймут, что ждать вас дальше бессмысленно, успеете проскочить. Они вначале бросятся искать вас на этом берегу, решат, что остановились переждать туман.

— А мне показалось, что ваш язык слишком дорог вам.

— Не огорчайтесь, я оставлю его при себе. Сам же останусь вместе с вами. Так надежнее.

— Странно: зачем им так понадобилось это письмо? — как бы про себя проговорил Гарден.

— Увы, теперь им нужно не только письмо, но и вы сами. Надеются, что станете их союзником и король Польши услышит то, что хотят сказать они, а не кардинал Мазарини.

— Тоже вполне понятно и объяснимо. Что советуете?

— Это вы у меня спрашиваете совета? — расщедрился на хищноватую улыбку Арвид. — До сих пор вам хватало собственного ума.

— Вам лучше знать, что здесь происходит. К тому же не за вами охотятся — за мной. Вы же вроде как бы охотник.

Арвид задумчиво посмотрел в сторону невидимой отсюда реки.

— У вас есть еще одно фальшивое письмо?

— Кто бы мог подумать, что понадобится сразу два? Вы бы конечно же выкрали его и отдали отцу Антонию?

— Грегори. Карлу Грегори. Это он возглавляет людей, которые охотятся за вами.

— Понятия не имею, кто этот ваш Грегори, — проворчал посланец. — Проясните же, коль теперь мы союзники.

— Признаться, мне тоже известно только его имя.

Гарден воспринял это признание совершенно спокойно.

— Придется оставить вас без вознаграждения, — огорчил он Арвида. — У меня только одно письмо. Настоящее. Но и его я отдал сержанту, который только что сидел в карете.

— Чтобы попался вместе с ним?

— Я-то помню его наизусть. Ну а если меня схватят люди Грегори… Что ж, это даже интересно. Попытаюсь выяснить, чего они, в конце концов, хотят.

По лицу Арвида скользнула сочувственная ухмылка. «Какая наивность! — подумал он, глядя на священника. — Там тебе быстро объяснят, чего они добиваются».

Гарден заметил ее, но не подал вида, что встревожен.

Созвав небольшой военный совет, он предложил план, который для многих был совершенно непонятным. Сержант Пикондэ, облаченный в одежды священника, верхом должен идти к переправе, что ниже по течению. Сопровождать его должны три мушкетера во главе с д’Артаньяном и двое солдат, которые будут двигаться на повозке. Остальной обоз, с охраной, готовой к бою, продолжит путь к переправе, где его ждет засада.

— Но вам тогда уж лучше уходить вместе с мушкетерами, — обратился к лейтенанту капитан Стомвель. — Если нам удастся сразиться с наемниками и задержать их, вы окажетесь в безопасности. А мы сразимся и задержим, это я вам говорю, капитан Стомвель.

— Сделаем, как советую я, капитан, — вежливо, но твердо заявил Гарден. — И граф д’Артаньян поддерживает меня.

Он взглянул на мушкетера, совершенно не будучи уверенным, что тот в самом деле поддержит его.

— Разве кто-то способен предложить что-нибудь более мудрое? Клянусь пером на шляпе гасконца, — задумчиво потер пальцами подбородок д’Артаньян. Он понимал, что Оливеберг опять что-то задумал, однако времени на разгадки у них не оставалось. Самое разумное было — согласиться.

Но, прежде чем обоз разделился, Гарден успел шепнуть капитану Стомвелю:

— Не спешите переправляться, дождитесь нас. Это продлится недолго.

— Ничего не понимаю! — возмутился капитан. — Но коль уж вы настаиваете…

— В этом вся прелесть замысла. Эй, Арвид, вы согласны показать нам путь к нижней переправе?!

— Кто же еще покажет его? — охотно отозвался уже однажды прощенный злодей.

— Тогда езжайте вдвоем с сержантом впереди. И помните: я рассчитываю на вас. Если узнаете, что я оказался в руках у Грегори, вернитесь и попытайтесь спасти меня.

— Вы святой человек, лейтенант Гарден. Когда-нибудь вас припишут к лику великомучеников.

— Но это ведь не форт Мардик, лейтенант.

— Не форт, конечно. В Мардике отказались от столь уважаемого гостя и приказали отправить вас сюда, в городок Денновер, это чуть восточнее Мардика. Такое неуважение к вашей персоне оскорбительно для вас?

— Из этого следует, что форт опять в руках французов. Что более оскорбительно для вас, чем для меня.

— Во всяком случае, он осажден «лягушатниками», — признал лейтенант. — Не исключено, что очень скоро туда подойдут и ваши воины-азиаты.

— Побойтесь Бога, лейтенант, они больше европейцы, чем кастильцы с арагонцами, вместе взятые, — ненавязчиво оспорил его мнение полковник.

— Очень уместный спор. Лучше подумайте о том, что вам повезло. В форте вас неминуемо казнили бы, чтобы не достались в виде трофея французам. А здесь у вас еще появляется шанс быть выкупленным. Если только начальник гарнизона Денновера не сочтет ваши преступления против испанской короны слишком уж неискупимыми.

— Но ведь вы, лейтенант… Кстати, вежливость требует того, чтобы вы представились. Конечно, я запомнил, как именно к вам обращались, тем не менее…

— Вежливость по отношению к пленному, который пролил столько крови моих соплеменников? — хищновато оскалился лейтенант. Выглядел он еще довольно молодо, однако лицо уже покрывалось той болезненной желтизной, которая свидетельствовала, что лейтенанту довелось побывать в Вест-Индии, отведать тропической лихорадки и перенести еще несколько хворей, которые уже вряд ли когда-нибудь оставят его в полном покое. — Впрочем… лейтенант д’Эстиньо.

— Так вот, лейтенант д’Эстиньо, я и говорю, что вы могли бы засвидетельствовать перед комендантом этой пиратской столицы, что у меня появились и кое-какие заслуги перед все той же испанской короной. Достаточно вспомнить нападение бывшего командора дона Морано.

— Это правда, вы сражались храбро, наравне со всеми. И сдержали слово чести, — оживился лейтенант. — В то же время вы, как иностранец, сможете объективно подтвердить мои показания относительно того, почему мне пришлось самовольно увести корабль. Ведь кто знает, как к этому отнесутся в Денновере.

— Принимается, услуга за услугу.

— По правде говоря, я был бы не прочь получить бриг «Альмансор» под свое командование. — Лейтенант стоял, опершись рукой о стенку каюты, и они переговаривались через окошко. В это время бриг медленно входил в неширокую извилистую бухту, в конце которой, на левом берегу, виднелись крыши Денновера. Городок этот состоял из трех улочек, расположенных на прибрежных склонах возвышенности, да небольшой крепости, шпили башен которой тускло поблескивали под лучами утреннего солнца.

— Вы хоть немного смыслите в морском деле?

— Мой отец был капитаном корабля. Но погиб от рук пиратов, когда я еще был мальчишкой. Год я проплавал вместе с ним юнгой. Правда, тогда мы ходили только вдоль южного побережья Испании, в основном от Картахены до Валенсии, да еще несколько раз заглядывали на Мальорку и Менорку — есть такие острова у побережья. Но потом отец стал капитаном большого торгового судна и отправился к берегам Нового Света. Взять меня с собой он уже не решился. Будто предчувствовал, что погибнет во время первого же перехода через океан. Кстати, отец и оба деда его — по отцовской и материнской линиям — тоже погибли в море. Видно, таков уж рок, нависающий над родом д’Эстиньо.

— Помня о нем, вы и не рискнули пойти на флот?

— Не рискнул, как видите.

— Что же сейчас произошло?

— Решил, что от судьбы не уйти. Угнетает меня эта служба в роли прибрежного корсара.

— Вы-то как раз справляетесь с ней неплохо. Если мне представится хоть малейшая возможность поддержать вас, я поддержу. Не могли бы вы объяснить, почему меня решили доставить именно в этот городок?

— Здесь, в крепости, находится сейчас ставка командующего войсками во Фландрии генерала д’Арбеля. Еще два дня назад она находилась в форте Мардик, поскольку со временем генерал надеялся обосноваться в Дюнкерке. Надеялся на удачный штурм его. Однако не стал рисковать.

— Вы же, наоборот, решили рискнуть. Испытать судьбу еще одного из рода д’Эстиньо. Так же, как я, отправившись в украинские степи, — судьбу князей Одаров. — Гяур произнес это вовсе не для лейтенанта. Просто ему было над чем поразмыслить, прежде чем в роли пленника его поставят пред очи местного вершителя судеб человеческих.

— Но вы не должны рассчитывать на меня как на сообщника, — вдруг спохватился лейтенант. — Я не смогу помочь вам бежать. Это было бы не по законам офицерской чести.

— От вас этого и не требуется, лейтенант. В офицерской чести я тоже кое-что смыслю, как, впрочем, и в чести дворянина. Хотя, как-никак, я ваш пленник. Прежде всего — ваш. А значит, и решение относительно меня принимать вам.

Лейтенант грустно улыбнулся и покачал головой. Он понял, что князь все же пытается спровоцировать его на столь недостойный поступок.

Еще трое суток провел князь Гяур в своей плавучей тюрьме, и все эти дни море немилосердно штормило, качка изматывала душу не меньше, чем окружавшая полковника неизвестность. Однако полковник пытался сохранить присутствие духа и, несмотря на усиленную охрану, готовился к побегу.

Тем более что ему повезло: во время одной из прогулок по палубе удалось подобрать небольшой осколок клинка, оказавшегося после абордажного боя под бухтой каната. К тому же постепенно налаживались приятельские отношения с матросом Яныком Корхелем, который сносно владел французским и мать которого, как выяснилось, была словачкой. Они общались на странной смеси французского, словацкого и украинского языков, все больше пробуждая друг в друге чувство славянского родства.

Сойдя с двумя своими солдатами на берег, лейтенант д’Эстиньо больше на корабле не появлялся, и у Гяура закралось подозрение, что он арестован. Полковник пытался поговорить на эту тему с несколькими солдатами лейтенанта, но те только разводили руками и озабоченно твердили: «Не знаем, сеньор, не знаем. Лейтенант не мог оставить нас на волю господню». В беседу с пленником они теперь вступали довольно свободно. Никто не пытался обращаться с ним грубо. Однако охранять стали еще более тщательно, словно видели в пленнике свое единственное спасение.

Наконец, на четвертые сутки шторм утих, и в холодную влажную каюту Гяура заглянуло солнце.

— Похоже, что оно улыбается нам, Корхель, — кивнул Гяур в сторону светила.

— Вам оно, возможно, еще и улыбнется, — неохотно признал моряк, которому теперь пришлось выполнять роль кока, поскольку настоящий кок остался вместе с капитаном где-то на берегу у поселка Ананде. — Мне оно, кажется, окончательно «отулыбалось». Качку переношу все хуже. Придется переходить на крестьянские хлеба.

— …Которые обещают быть слишком скудными, — догадался Гяур.

— Я ведь не князь. У меня не найдется даже трех камней у дороги, которые имел бы право объявить своими.

— Относительно трех камней мы подумаем, — пообещал Гяур, принимая от Корхеля миску с похлебкой. — Если, конечно, ты хорошенько помозгуешь над тем, как бы нам вместе бежать с этой нищенской посудины.

Янык настороженно посмотрел на князя, но тот попробовал похлебку и пощелкал языком.

— Это же пища ангелов, кок. Почему ты до сих пор скрывал свои способности на этом поприще?

— Издеваетесь? Вся команда плюется. Не говоря уже о солдатах.

— Доказательством моей искренности всегда служит пустая миска, — улыбнулся князь. О том, что моряки пообещали сварить в котле самого кока, Гяур уже знал. Как знал и то, что, оправдываясь, Корхель всякий раз говорил: «Князь, вон, почему-то съедает все, и ему нравится. А вы что, короли?»

— Так ты понял меня, Корхель? — напомнил ему о своем условии Гяур.

Кок настороженно оглянулся на стоявшего у борта солдата. На корабле уже догадывались, что оба славянина подружились, и это начинало вызывать подозрение.

— Дождемся возвращения лейтенанта. Возможно, тогда часть команды и солдат сойдет на берег. Остальные будут пить за здоровье своего командира, которого, наверное, назначат капитаном корабля. Я смогу открыть вашу каюту, и мы попытаемся… Честно говоря, я плохо представляю себе, как мы сможем спастись, когда вокруг испанцы…

— Ну почему же? Там, на берегу, немало фламандцев. Да и французов тоже.

— Висеть нам обоим на рее, — угрюмо предсказал Корхель. Он не только не был храбрецом, но и не пытался слыть им.

— Тоже неплохое занятие. Если у нас не хватит мозгов придумать что-нибудь повеселее.

— Я бы мог принести вам нож. Но ведь каюту обыщут.

— Принесешь его в ночь перед побегом.

— В ночь перед гибелью, — кивнул Корхель, задумчиво глядя на освещенный солнцем, лениво просыпающийся чужой берег.

А под вечер на корабле неожиданно появился лейтенант д’Эстиньо. Какое-то время он стоял на палубе, опираясь рукой о штурвал, и задумчиво всматривался в морскую синеву, словно ждал появления какого-то иного судна. Но его все не было и не было. Тем временем солнце ушло далеко в море, и багрово-синие паруса его постепенно угасали за прибрежными скальными островками. Лейтенант был чем-то озадачен, однако не настолько, чтобы не вспомнить о своем пленнике.

— Так вы уже капитан? — поинтересовался Гяур, едва только д’Эстиньо открыл дверь его темницы.

— Пока нет. Что, однако, не помешает вам пройтись вместе со мной на палубе.

— Это заставляет думать, что вы уже назначены вице-адмиралом всего Северного флота Испании, — не без иронии отреагировал на его щедрость полковник.

— Вы бы поостереглись прибегать к своим колкостям, если бы знали, насколько близки были к петле и насколько судьба ваша зависела от моей. Или, по крайней мере, от моей воли.

Лейтенант умолк. Гяур не торопил его. Он смотрел на уходящий в море причал, сбитый из толстых колод и протянувшийся вдоль невысокой каменистой косы, увешанной со всех сторон лодками и рыбацкими баркасами, словно гроздьями почерневшего винограда. Его спасение казалось совсем близким. Стоило перемахнуть через борт, коснуться ногами причала, а дальше…

А дальше, в конце причала, стояли двое испанских солдат. Не совсем ясно было, что они здесь охраняют. Но что прорываться придется мимо них, а потом уходить по прибрежному склону — в этом можно было не сомневаться. Как и в том, что по нему беглецу далеко не уйти. Корхель был прав: бежать следовало ночью и, очевидно, лучше всего — на баркасе, вдоль берега. Сейчас Гяур удивлялся тому, что, просидев столько дней взаперти, он так и не удосужился составить сколько-нибудь приемлемый план своего побега.

«Оправдать тебя может лишь то, что в плену ты оказался впервые, — молвил он себе, ожидая, когда лейтенант наконец решится посвятить его в тайны своего пребывания на берегу. — Когда окажешься там в третий раз — план побега, который ты сотворишь, кого угодно заставит вздрогнуть и восхититься».

— Надеюсь, генералу д’Арбелю хватило ума не арестовывать вас, а сначала проверить правдивость всей той истории, которую вы ему поведали. Я имею в виду нападение шайки командора Морано.

— Проверять он не спешил. Но то, что не поверил мне, стало ясно сразу же. Оказалось, они с доном Морано были приятелями и немало вечеров провели в обществе местных самаритянок. Предательство командора бросает тень на самого генерала, который, как говорят, и так не в особой милости у Его Величества.

— И что же тогда вы предприняли?

— Запил.

— Что?! Не понял.

— Запил в городском кабачке, дьявол меня рассмеши. А потом на двое суток исчез вместе с одной портовой молодкой, оказавшись в деревеньке за три мили отсюда, в крестьянской усадьбе ее родителей.

— Да вы ловелас, лейтенант, — произнес Гяур без какой-либо интонации, чувствуя, что теряет интерес к рассказу д’Эстиньо. — Как же отнесся к этому генерал д’Арбель?

— Поблагодарил, дьявол меня рассмеши.

Князь удивленно взглянул на лейтенанта. На шхуне, стоявшей по ту сторону косы, разгорелся спор. Несколько моряков сошлись на корме, и дело вот-вот должно было закончиться отчаянной потасовкой.

— Если бы я не исчез, то вынужден был бы выполнить приказ генерала, то есть повесить вас. Что вы так удивленно смотрите на меня, полковник? Ему наплевать было на пленников. Узнав об измене дона Морано, он вылакал свою порцию вина и впал в такое прескверное настроение, что слушать не желал ни о каком польском полковнике, который оказался у нас в плену. Единственное, что его интересовало, — почему полковник, причинивший столько неприятностей армии Его Величества, до сих пор не вздернут на рее.

— Так, значит, впоследствии он поблагодарил вас за невыполнение приказа?

— Можете себе представить. Я, правда, объяснил свое непослушание тем, что трое суток в море штормило, а при шторме вешать нельзя — морская традиция не велит. Плохой признак для всего экипажа.

— Это действительно так?

— Черт его знает, нужно будет спросить у моряков. Зато теперь я прекрасно осведомлен о том, как возникают морское суеверие и всевозможные предзнаменования.

— Но не казнили-то вы меня почему? — с непонятным упорством настаивал на разъяснениях Гяур.

— Трудно объяснить, дьявол меня рассмеши. Если вы оскорблены этим, еще есть возможность исправить мою оплошность. Что, конечно, вновь окажется против воли генерала д’Арбеля. Но, кто знает, возможно, именно за это своеволие командующий поблагодарит меня.

На причале, в сопровождении двух офицеров, появилась женщина в белом одеянии. Она ступала столь грациозно, что, казалось, не шла, а проплывала под привыкшим к гулким матросским башмакам настилом. Засмотревшись на нее, лейтенант и полковник на какое-то время забыли о предмете своего разговора. Всякое упоминание о казни и эшафотных добродетелях в присутствии этой красавицы было неуместным.

— Дьявол меня рассмеши, оказывается, эти несколько дней я таскался вовсе не за той женщиной, за которой следовало бы, — недовольно проворчал лейтенант. — А уж этих двух гусей я от нее как-нибудь отвадил бы.

Гяур скромно промолчал. Заявлять какие-либо претензии на эту местную Аврору ему, пленнику, было попросту не к лицу. К тому же полковнику вдруг вспомнился абрис графини де Ляфер. Господи, вот чье появление здесь он встретил бы, стоя на коленях. Какую ночь она ему подарила во время последней их встречи, какую безумную ночь!

Испанка направлялась на корабль, на корме которого только недавно чуть не дошло до поножовщины. Но теперь там все затихло. Огрубевшие во время морских скитаний бродяги столпились у борта, наблюдая за ее приближением и, очевидно, не веря тому, что эта лань решится ступить на палубу их корыта.

— В Испанию уплывает, — по собственной воле объяснил появившийся рядом с лейтенантом боцман «Альмансора». — Это племянница генерала д’Арбеля. Весь месяц, пока она была в Денновере, горожане приходили к ограде мэра, в надежде, что эта красавица появится в саду. Три пуда соли мне в желудок, но однажды часа два простоял среди них и я.

— Вот видите, лейтенант, какие у вас соперники вырисовываются, — заметил Одар-Гяур.

— В Испанию… — мечтательно провел девушку взглядом д’Эстиньо. И, взбудораженный какими-то своими воспоминаниями, вдруг признался: — А знаете, почему командующий поблагодарил меня? Вашей персоной неожиданно заинтересовался польский принц.

— Моей? Польский принц?! Кто именно? По-моему, я — последний в Речи Посполитой, кем могут заинтересоваться ее король и принцы крови.

— Речь идет о Яне-Казимире, одном из двух братьев нынешнего короля Владислава III. Не знаю, кто к нему обратился с подобной просьбой, но выбор удачный. Уже хотя бы потому, что Ян-Казимир несколько лет служил в испанской армии. Потом оказался в плену у французов. Говорят, наш король хорошо знает его и рассчитывает, что со временем именно Ян-Казимир подхватит померкнувшую корону Польши. К тому же этого королевича поддерживает иезуитский орден, поскольку он является кардиналом иезуитов. А это тоже немаловажно.

— И каковы же его требования, точнее, его условия? — не переставал удивляться Гяур.

— Первое: ни при каких обстоятельствах не казнить вас. Второе: освободить. А вот на каких условиях, это мне пока что неизвестно. Говорят, Ян-Казимир лично прибудет в Денновер, чтобы провести переговоры с командующим. И, наверное, уже обратился с прошением к королю Испании.

«Неужели Сирко сумел разыскать этого королевича и уговорить? — не поверил Гяур. — Что-то не похоже на него. Сирко скорее приведет сюда весь корпус, чтобы освободить меня силой, чем станет выискивать пути к совести и милосердию генерала д’Арбеля».

— Считаете, что принц крови не отступится от своего намерения?

— Это было бы не по-христиански. Насколько мне известно, его самого только недавно сумели освободить из французского плена. Причем это оказалось нелегко, хотя хлопотали перед Анной Австрийской и всем французским двором сразу два короля — Польши и Испании. Но, похоже, что сына покойных Жигмонта III и Констанции Австрийской вырвать из Венсеннского замка, в котором принца содержали по личному приказу кардинала Ришелье, удалось не им, а иезуитам. Не зря сразу же после освобождения Ян в сопровождении целого эскорта иезуитов отправился в Испанию, чтобы быть постриженным там в монахи. А буквально месяц назад даже стал кардиналом иезуитов.

— Вы слишком хорошо ознакомлены с жизнеописанием этого принца. Не думал, что вы такой тонкий знаток европейских дворов.

— Дьявол меня рассмеши, полковник. Неужели вам не понятно, что меня специально натаскали по поводу всей этой истории, чтобы подготовить вас к будущим переговорам? Правда, прежде всего я должен выяснить, не согласитесь ли вы перейти на службу к испанскому королю. Как это в свое время сделал сам Ян-Казимир.

— Исключено, — мгновенно отреагировал Гяур. — Не потому, что с неуважением отношусь к испанской короне, — как можно благодушнее улыбнулся он. — Что касается лично меня, то на поле брани испанцев и французов я оказался совершенно случайно. И теперь у меня одно-единственное желание — поскорее вернуться в Украину, чтобы затем подумать о возвращении на свою родину — в устье Дуная.

— Вы, говорят, тоже претендент на корону. Где-то там, в своем небольшом королевстве.

— Княжестве, если уж быть точным, — поморщившись, ответил Одар-Гяур. Ему вовсе не хотелось обсуждать свои перспективы на корону Острова Русов с первым попавшимся испанским лейтенантом. Да еще и тюремщиком.

Несколько минут они молчали, поглядывая то на увозящий в Испанию племянницу коменданта города корабль, то на обедневший на самую большую свою достопримечательность городок.

— Коль уж вы так много знаете о просьбе польского принца… Не приходилось ли вам слышать, кто занимается мной от имени французского правительства или командования?

— Французского? — поморщил лоб лейтенант. Он был чуть старше Гяура и на лбу его еще только просматривались первые наброски будущих линий мудрости и страданий. — Кажется, какой-то мсье из министерства иностранных дел. Да еще вроде бы некая графиня. Которая прибыла в Дюнкерк вместе с Яном-Казимиром и, кажется, готова лично явиться на переговоры с командующим сюда, в этот городишко. Кстати, князь, вы не в курсе, что это за графиня? Генерала д’Арбеля эта особа почему-то сразу же заинтересовала.

— Понятия не имею, — не задумываясь, ответил Гяур. Хотя сердце его сжалось: «Неужто графиня де Ляфер?! А мсье из министерства — конечно же ее благочестивый супруг, милейший граф де Корнель». — Очевидно, о ней лучше расспросить самого принца.

И как же Гяур завидовал сейчас этому принцу!

— Если представится такая возможность, — недоверчиво покосился на него лейтенант д’Эстиньо. — Приглашаю вас в капитанскую каюту, князь. Пора основательно подкрепиться.

— С удовольствием. Но, прежде всего, вопрос: я все еще должен считать себя пленным? Или же становлюсь гостем капитана?

— Гостем капитана корабля вы не можете считать себя уже хотя бы потому, что я все еще не капитан, — уклончиво ответил д’Эстиньо. — И произойдет это назначение, как я понимаю, не раньше, чем вы перестанете считать себя пленным. Корабль пока что арестован. Экипажу запрещено сходить на берег. Послан целый отряд для ареста командора Морано. Командующий, как и вице-адмирал, желает знать, что же на самом деле произошло тогда на рейде форта Ананде.

— В таком случае, принимаю ваше приглашение под слово чести, что не стану спасаться бегством.

— Это по-рыцарски, — согласился лейтенант.

Первыми тронулись в путь сержант Пикондэ и Арвид. За ними, подчинившись повелевающему жесту Гардена, не спеша двинулись мушкетеры. Повозка, которую они должны были охранять, чуть задержалась в перелеске и начала прокладывать колею в нетронутой песчаной низине лишь после того, как капитан Стомвель повел свой караван к верхней переправе.

Никто так толком и не понял, зачем Гардену понадобилось все это, а главное, куда девался он сам.

Путь к нижней переправе оказался недолгим. Проехав около полутора миль, повозка застряла на склоне песчаного косогора, и солдат-возница окликнул мушкетеров, призывая вытолкать ее на травянистый перевал, с которого река в тумане еще не была видна, хотя и заявляла о себе приглушенным клокотанием бурунов на каменистом мелководье.

Вот тогда и произошло то, что предвидел Гарден и к чему напряженно готовился сержант Пикондэ. У самой переправы он и Арвид оглянулись и увидели, что мушкетеры отстали, спешились и принялись вытаскивать повозку на твердь земную.

— Стоит ли ждать их? — проворчал Арвид. — Лучше прощупаем переправу. Иногда вода в этих местах поднимается довольно высоко.

— Так вы из этих мест?

— Во всяком случае, обе эти переправы мне хорошо известны.

— Тогда ведите, — согласился сержант.

На пологом влажном склоне кони оступались, и копыта их скользили по прибитой дождями траве, словно по льду. Арвид еще как-то умудрялся держаться, а вот сержант уже дважды чуть было не оказывался под крупом.

— Послушайте, мы сейчас одни, — заговорил Арвид после нескольких минут молчания. — Знаете, во что оценивается письмо, которое вы везете?

— Оно еще во что-то оценивается? — кисло ухмыльнулся Пикондэ.

— Но вы действительно везете его или это очередная уловка лейтенанта-священника?

Сержант молча извлек из-под дорожной накидки пакет и показал Арвиду. Тот взглянул на него, словно голодный пес на кусок мяса.

— Похоже, что это оно. Пять печатей, так ведь?

— Королевских… печатей, — многозначительно уточнил сержант.

Арвид попытался приблизиться к сержанту и даже потянулся рукой к пакету, но Пикондэ благоразумно упрятал его во внутренний карман.

— Письмо все еще не дает вам покоя? Только честно.

— Сначала меня чуть не убили люди Гардена. Потом иезуиты. Теперь не верите ни вы, ни они.

— Почему же? Лейтенант Гарден как раз поверил вам, — спокойно возразил сержант. — Что, кстати, всех нас удивило.

— И правильно сделал. Я верен своему слову. Он спас мне жизнь, и я готов служить ему. Потому и предупредил о засаде. ожидавшей вас на верхней переправе. Но знаете… — он оглянулся на прибрежный склон. Ни один из мушкетеров там еще не появился. Это успокоило Арвида. — За это дрянное письмецо мы с вами могли бы получить столько золотых, что, честно разделив их пополам, всю оставшуюся жизнь жили бы, не думая ни о службе, ни об иезуитах. Нет, я не склоняю вас к измене. Просто обидно, что, спасая его, оставляем себя нищими.

— Почему вы не предложили эту сделку Гардену? Вдруг он согласился бы. Ведь письмо письмом, а он наверняка знает кое-что такое, о чем в письме не говорится.

— Ему еще предложат, — многозначительно произнес Арвид, вновь настороженно оглядываясь. — Ну, пошли, кажется, здесь не так уж и глубоко, — пришпорил своего коня, одновременно подгоняя плеткой коня сержанта, чтобы тот оказался чуть-чуть впереди.

Первый удар он нанес сержанту Пикондэ сразу же, как только они оказались на небольшом илистом островке между двумя высившимися посреди течения скалами. Сержант вскрикнул и, изогнувшись, припал к гриве. Но Арвид понял, что он притворяется. Ощутил, что лезвие ножа скользнуло по прикрытой одеждами тонкой кольчуге, которую до этого носил, очевидно, сам Гарден. Убийца потянулся к мечу. Однако ножны были пустыми, оружие Гарден так и не вернул ему. Привстав в седле, Арвид резко выбросил вперед руку и пытался достать лезвием ножа шею Пикондэ. Но, опытный кавалерист, сержант сумел отклонить туловище, словно собирался спрыгнуть с коня, ударом ноги отбил руку нападавшего и, выхватив пистолет, выстрелил Арвиду в плечо.

— Живым! — донеслось с берега. — Он нужен мне живым!

Рана оказалась нетяжелой, и до того, как сержант успел ударить Арвида рукоятью пистолета по затылку, тот сумел различить, что голос принадлежит лейтенанту Гардену.

«Неужели скрывался в повозке, под войлоком?» — с досадой подумал он, прежде чем полуобморочно свалился в воду между лошадьми.

Сержант нагнулся, ухватил его за шиворот и, с большим трудом дотащив до берега, швырнул под ноги коня Гардена.

Двое мушкетеров бросились к нему, связали руки и приволокли к повозке.

— Один раз ты меня уже пощадил, лейтенант Гарден, — с мольбой проговорил Арвид, придя в себя и видя, что связанные руки его пристегивают к задку повозки. — Пощади еще раз. Христианин должен прощать своему врагу трижды.

— Ошибаешься, я никогда не щажу врага, — с достоинством ответил Гарден, спокойно наблюдая, как солдат-возница колдует над узлом веревки. — Делаю так, чтобы он становился врагом самому себе. Это не одно и то же.

— Мне нужно было убить тебя еще там, на передке кареты.

— Обещаю, что больше такой возможности тебе не представится.

— Сколько же у тебя фальшивых пакетов заготовлено, если ты и сержанту вручил пакет о пяти печатях?

— Этот как раз не фальшивый.

— Вот дьявол, — простодушно пожалел Арвид, — а я все сомневался и сомневался!

Еще через несколько минут повозка, а также сопровождавшие ее Гарден и мушкетеры догнали основной обоз, который еще только готовился к переправе.

— Это еще кто? — удивился капитан Стомвель, глядя, как привязанный к повозке воин вспахивает ногами песчаный грунт.

— Старый знакомый. Наемный убийца Арвид, — ответил за всех сержант Пикондэ.

— Как же это произошло? — обратился Стомвель к лейтенанту.

Гарден не стал ему ничего объяснять, а приказал вознице первой подводы въезжать в реку.

— Но там, впереди, может быть засада, — засомневался капитан.

— Никакой засады нет, — заверил его Гарден. — Этот злодей действовал на свой страх и риск. Вначале он в самом деле решил переметнуться к нам, но потом вспомнил об обещанной сумме золотых… Если его что-то и погубило, так это собственная жадность.

— Сколько раз мне приходилось сопровождать обозы, но в такую историю попадаю впервые. Это я вам говорю, капитан Стомвель. Вы что же это, святой отец, решили так и протащить этого иуду по воде да по камням?

— Будучи в сане священника, я уже столько успел нагрешить, что, умертвив этого злодея, ни грамма адовой смолы к своим грехам не прибавлю.

Посредине реки, в самом глубоком месте переправы, он перерубил саблей веревку, которой Арвид был привязан к повозке, и проследил, как течение уносит его тело к клокочущему неподалеку водопаду.

— Знал бы сейчас полковник Хмельницкий, сколько сил и какого греха стоило мне, чтобы, спасая его честь, довезти это послание до Варшавы, — устало проговорил он.

— Не утешайте себя: ни король, ни полковник просто-напросто не поверят вам, — бросил д’Артаньян, проезжая мимо Гардена.

— А кто сказал, что я собираюсь посвящать их в свои мелкие дорожные происшествия?

Визит на «Альмансор» генерала д’Арбеля оказался неожиданным.

Прошло несколько дней после возвращения на корабль лейтенанта д’Эстиньо, однако никаких признаков того, что «Альмансором» заинтересовался если не сам польский принц, то хотя бы командующий испанскими войсками или комендант города, полковник Гяур так и не выявил. Наоборот, были минуты, когда ему начинало казаться, что все то, о чем поведал в день своего второго пришествия на борт д’Эстиньо, — всего лишь похмельная шутка гуляки. Или коварный розыгрыш.

Но вот, кажется, все становилось на свои места.

— Вы — князь Гяур? — высокомерно спросил генерал, когда полковника ввели в довольно просторную капитанскую каюту.

— Вам придется смириться с этой мыслью, господин генерал.

— Как и вам с тем, что перед вами генерал д’Арбель, — насмешливо уставился на пленника командующий. Это был высокого роста, непомерно располневший идальго, с отвисшим дряблым животом, отвисшими щеками и с таким же неприятно дряблым, преисполнявшим не только улыбку и всякое слово, но и все существо генерала сарказмом. — Кажется, этот кораблик присмотрелся вам не меньше, чем нашему несостоявшемуся Магеллану лейтенанту д’Эстиньо. Кажется, вы оба не собираетесь покидать его борт до тех пор, пока вас не произведут в адмиралы. За особые заслуги перед флотом Его Величества.

В переводчике генерал не нуждался. Его французский был таким же саркастически изысканным, как и испанский. Вообще создавалось впечатление, что необъятного сарказма дона д’Арбеля вполне хватило бы на любой из европейских языков — был бы только повод поиздеваться над собеседником.

— Я бы выразился точнее, генерал. Этот корабль не столько приглянулся лейтенанту д’Эстиньо, сколько сам лейтенант приглянулся экипажу корабля. Я чужой на этой земле и на этом корабле, но, видит бог, лучшего хозяина капитанской каюте «Альмансора» не познать.

— Кто бы мог подумать, дьявол меня рассмеши, как любит говаривать наш друг лейтенант! — д’Арбель изъяснялся в таком тоне, словно самого лейтенанта в каюте не было.

— Вот уж не ожидал столь лестной оценки из уст своего пленника, — растерянно пробормотал лейтенант. Хотя в душе остался доволен. Как и полковник, он хорошо помнил о своей просьбе замолвить словечко перед генералом, и был рад, что Гяур свое обещание выполняет.

— Жаль, что я не вице-адмирал Коссаро.

— Но вы же — генерал д’Арбелъ, — с тем же неподражаемым генеральским сарказмом возразил Гяур. — И на этом корабле действуют ваши прибрежные корсары… Неужели вы хотите, чтобы здесь появился другой капитан, столь же бездарный, как командор Морано, сумевший погубить всю свою эскадру при первом же появлении нескольких наших шлюпок и рыбацких баркасов? Это, конечно, не мое дело. Чем слабее враг, тем нам легче. Но простите, генерал, я не разучился ценить доблесть офицера, пусть даже вражеского.

Все еще стоя посреди каюты, д’Арбель взглянул на Гяура, как Адам на яблоко, услужливо раздобытое для него библейским змеем. Генерал привык к тому, что везде, где появляется, господствуют только он и его убийственный сарказм. Поведение этого пленника, который по виду к тому же чуть ли не вдвое моложе его, вышибало командующего из привычного «седла».

— Так чего вы ждете, лейтенант? — по-своему отреагировал д’Арбель, и в этой ситуации оставаясь самим собой. — Немедленно принимайте командование кораблем!

— Простите, господин генерал? — стушевался д’Эстиньо.

— Выполняйте приказ, дьявол меня рассмеши! И считайте, что с вице-адмиралом этот вопрос улажен.

— Не тяните, лейтенант, — вполголоса посоветовал Гяур. — Не ждите, пока вас выставят из каюты.

— Выполняю ваш приказ, господин генерал! — задохнулся от радости лейтенант прибрежных корсаров.

Оставшись наедине с полковником, д’Арбелъ уселся за стол, в кресло капитана, и жестом предложил кресло пленнику.

Молчание, которое воцарилось в каюте, нарушалось лишь доносившимися с палубы командами капитана д’Эстиньо и долетавшими с берега звуками пастушьего рожка и перезвоном колокольчиков, извещавших о том, что на склоне появилось небольшое стадо. На море в это время царил полнейший штиль, и корабль словно бы застыл у причала, предаваясь еще несмелому фламандскому теплу и унылой портовой неге.

— Я мог бы сообщить вам приятную весть — что прибыл сюда для того, чтобы лично проследить, как вас вздернут на рее, — безмятежно улыбался генерал. Новость действительно казалась ему неожиданно приятной. Полковник, по его разумению, должен был воспринимать ее с не меньшим воодушевлением. — Хотите возразить, что не достойны этого?

— Определить мою вину могут только Бог и вы, генерал. Больше некому.

— Так вот, она нами давно определена, — раздался в кресле генерал, обвисая телесами по обе стороны подлокотников и широко расставив на удивление хрупкие, с мелкими волосатенькими кулачками, руки, которые бог весть когда в последний раз ощущали тяжесть боевого оружия. — Но я великодушен. Как, впрочем, и Господь. Мы оба предлагаем вам перейти на службу испанскому королю. Его Величество король Испании чем-то неугоден вам?

— Да по мне — что король Польши, что король Испании… В достоинствах корон я пока разбираюсь плохо. Но с меня хватит того, что я уже служу королям Польши и Франции. Не могу же я служить трем королям сразу, — пытался Гяур выдержать тон, навязанный ему д’Арбелем. — А ведь и турецкий султан еще не забыл, что в свое время я был подданным Блестящей Порты. Но, если учесть, что у меня есть страстное желание не служить ни одному из них…

— Это правда? — подался к нему генерал. — Об этом я слышу впервые. Значит, есть основание ожидать, что к демаршам двух королей подключится посол Турции?

— Извините за излишние хлопоты, — вежливо улыбнулся Гяур. — Теперь вы сами понимаете, что я не в состоянии служить четырем монархам сразу. При всем уважении к ним. Особенно к испанскому.

— Но вы — наш пленный! — грохнул кулачком по столу генерал. — И мы имеем право казнить вас даже в присутствии всех четверых монархов.

— Это ваше право мы уже оговорили, генерал. К чему излишние эмоции?

— Но в Испании вы получите чин генерала. Я лично позабочусь об этом. И поступите под мое командование. Вместе с теми казаками, которые останутся верными вам. А их, очевидно, окажется немало. Пусть тогда французы решают, как им отбиваться от непрерывных рейдов ваших степных азиатских пиратов.

— Что очень усложнило бы жизнь принцу де Конде. Как и кардиналу Мазарини. Но она была бы усложнена еще раньше, если бы меня и полковника Сирко пригласил на переговоры не кардинал Мазарини, а первый министр Испании.

Генерал д’Арбель впервые удосужился согнать с лица саркастическую улыбку и изобразить некое подобие прискорбия. Что ни говори, а полковник прав. Но что это меняло в их отношениях и в смысле их переговоров?

— Конечно, о вас хлопочет сейчас брат польского короля Владислава принц Ян-Казимир, у которого тоже большие виды на польскую корону. Но при этом сам принц — некоторые, кстати, называют его князем — не забывает, что он тоже служил не королю Франции, а королю Испании. А в плену побывал у французов.

— Еще одно подтверждение того, сколь превратной бывает судьба бродячего рыцаря. И с?… коль относительно для него понятие врага, — в свою очередь напомнил генералу полковник Гяур. — Позвольте поинтересоваться: Ян-Казимир уже встречался с вами?

— Пока нет. Но он уже в Денновере и ждет приема.

— С ним полковник Сирко?

— Кто это? А, командир казачьего корпуса. Попался бы он нам! К сожалению, здесь его нет. Вместе с двумя моими офицерами, которых я послал как посредников в Дюнкерк, сюда прибыли только принц Ян-Казимир и почему-то графиня де Ляфер, супруга заместителя министра иностранных дел Франции. Уж не знаю, с чего это вдруг она забеспокоилась о вас. Но что она является любовницей Яна-Казимира и стремится повсюду следовать за ним, очевидно.

Догадывался ли д’Арбель, какой подлый удар он наносит князю Гяуру? Возможно, и догадывался. Почти минуту он сидел, подперев рукой подбородок, и с наслаждением вглядывался в побледневшее от гнева лицо полковника. А в это время Гяур едва сдерживался, чтобы не вытащить генерала из-за стола и не вышвырнуть из каюты.

— Я не имею чести быть знакомым с графиней, простите, как вы назвали ее имя?… Поэтому мне совершенно безразлично, является ли она женой помощника министра, а любовницей польского принца, или наоборот… Но все же вы окажете мне любезность, если позволите встретиться с Яном-Казимиром и графиней. Мне хотелось бы кое о чем попросить польского короля, Анну Австрийскую и кардинала Мазарини.

— Графиня, говорят, удивительно красива, — разочарованно вздохнул генерал, сожалея, что пробный шар его, запущенный в виде известия о Диане де Ляфер, никаких особых эмоций у полковника не вызвал. А на его чувствах стоило бы поиграть. — Я предоставлю вам возможность встретиться с ней и принцем сразу же после того, как приму их обоих. А возможно, только графиню де Ляфер. В конце концов, именно она представляет здесь интересы Франции. Разве не так?

— Не посвящайте меня в тайны своего гарема, господин генерал, — князю Гяуру стоило немало мужества произнести это совершенно безразличным тоном. — Меня интересует исход переговоров, а не их подробности.

— Не тешьте себя, полковник, что они будут легкими. Выкуп, который мы потребуем, окажется таковым, что князь еще основательно подумает: стоит ли платить названную сумму за какого-то наемника-чужестранца?

Граф де Брежи внимательно прочел письмо первого министра Франции кардинала Мазарини, еще более внимательно всмотрелся в подпись и печать и, задумавшись, положил его на камин, у которого стоял.

Он принимал шведского посланника в своем «зале распятий», сплошь увешанном и заставленном сотнями собранных со всего мира крестов, и письмо кардинала легло к подножию одного из них, совсем недавно подаренного полковником Хмельницким. Обратив на это внимание, посол Франции в Варшаве подумал, что в таком странном совпадении просматривается нечто мистическое.

— Вы знаете, кто подсказал кардиналу, что самое время спасать полковника? — задумчиво спросил он Оливеберга.

— Нет. С точностью, нет. Но подозревал, что просьба исходила от вас.

— Вам не откажешь в проницательности. Хотя вы и не совсем точны.

Оливеберг терпеливо переждал аристократическую паузу графа, не снисходя до унизительного уточнения.

— Она исходила от королевы Польши Марии Людовики Гонзаги, — признал свое поражение в этой дуэли молчания де Брежи.

— Что совершенно неожиданно для меня.

— Как и для меня.

Посол внимательно, насколько позволяло довольно тусклое освещение кабинета, всмотрелся в глаза Оливеберга, пытаясь понять, поверил ли тот ему. Будь сейчас посол пооткровеннее с Даниилом Греком, именовавшим себя здесь Оливебергом, то немедленно признал бы, что тот прав в своем недоверии: никакого отношения к этой просьбе королева не имела, идея принадлежала ему, де Брежи. Услышав о желании посла передать эту просьбу, королева лишь рассеянно кивнула, что, правда, позволило де Брежи тотчас же присоединить и ее голос.

— Невероятные вещи иногда происходят при дворах.

— Если мое сообщение вызвало недоверие даже у вас, представляю, как воспримет его полковник Хмельницкий. Впрочем, он вряд ли будет догадываться…

— Ничего, при случае я позабочусь, чтобы он знал имя спасительницы, — понял свою задачу посланник. — Как и вашу доброжелательную заинтересованность его судьбой.

— Королева ни при каких обстоятельствах не желает терять в его лице союзника, — извиняющимся тоном объяснил граф. — А в ближайшее время полковник может очень и очень понадобиться ей.

— Главное сейчас — помочь Хмельницкому, — деликатно перевел разговор Оливеберг. — Не мог же он в открытую заявить, что интересы польской королевы столь же безразличны ему, как и проблемы вице-губернатора какой-нибудь там Ямайки. То, что он делал теперь, он делал ради Украины и Швеции, а следовательно, ради возрождения своей родины — Византии. — Кстати, он не арестован?

— Был арестован, однако ему чудом удалось бежать. Помогла жена. Бывшая, — мгновенно отреагировал на немой вопрос византийца. — Которую увел его самый упорный враг.

— Оказывается, драмы, достойные слезы Шекспира, разыгрываются не только в датских замках. Кто бы мог подумать? И где теперь наш трижды преданный полковник?

— Мечется по дворцам Кракова и Варшавы в поисках справедливости и в надежде на поддержку короля [35].

— Я бы не стал подтрунивать над таким человеком. Отчаяние редко совместимо с мужеством. Не говоря уже о разуме.

— Можно было бы посочувствовать его наивности, если бы мы не знали, что вслед за ним мечутся по Варшаве агенты коронного гетмана Потоцкого, или еще чьи-то там. Они знают все подробности его просьб и унижений и не стесняются смаковать их в беседах с местной аристократией.

— Очевидно, недруги не решаются схватить Хмельницкого раньше, чем он побывает у короля.

— Вы правильно заметили: это уже очевидно. Теперь многое будет зависеть от того, как примет его и как поведет себя в дальнейшем король, который, кстати, отправился в очередной вояж в Краков. У меня появилось подозрение, что Хмельницкий пока не знает об этом. Король всегда обставляет свои визиты в древнюю столицу интригующими предосторожностями. Тем более что в эти дни генеральный писарь занят обменом любезностями с чиновниками из высшего суда.

— Достойное занятие для полковника, способного в течение месяца поднять на борьбу пол-Украины.

— Вы уверены, что способен? — неожиданно оживился граф де Брежи. Оливебергу даже показалось, что об унижениях опального генерального писаря вообще забыто.

— Абсолютно.

Де Брежи взглянул на посланника с нескрываемым уважением. И с удивлением.

— Следует полагать, что вы знакомы с Хмельницким? Я имею в виду близкое знакомство.

— В Париже я никогда не терял времени зря. Особенно, когда там появлялись люди из Украины, Венгрии или Болгарии.

Посол вернулся к подножию Распятия, взял письмо и еще раз пробежал его взглядом, словно то, что он только что услышал, позволяло совершенно по-новому отнестись к тексту послания кардинала Мазарини.

— Понимаю, вы — грек.

Даниил Грек рассмеялся.

— Из письма этого не следует.

— Как и того, что вы не просто грек, а клятвенно преданный своей родине византиец.

— Письма иногда сообщают больше, чем хотелось бы гонцам, которые их доставляют.

— А мы и не станем разглашать наши греческие, — с нажимом произнес он слово «греческие», — интересы. Кого это может заинтриговать здесь, в далекой от Балкан Варшаве?

— О да, было бы очень странно, если бы греческими делами вдруг начали интересоваться даже в Варшаве, — иронично поддержал его Оливеберг. — В Т? урции могли бы решить, что Греция рассчитывает на поддержку своих христианских собратьев.

Они перешли в соседнюю комнату, уселись за небольшой столик у камина и какое-то время молчаливо обедали, запивая ниспосланные им Богом яства привезенным Оливебергом, специально в подарок послу, бургундским вином.

— С письмом, адресованным мне, все ясно. Знать бы, что в письме, направленном королю Польши, — как бы про себя повздыхал де Брежи, искоса поглядывая на шведского посланника. — Кстати, оно при вас?

— Естественно. Хотя его не раз пытались отнять. Шла настоящая охота, при которой моя голова ценилась лишь постольку, поскольку письмо доставалось иезуитам вместе с ней.

— Уверен, в ордене братьев Игнатия Лойолы вашу голову явно недооценивают. В чем они очень скоро убедятся. А вот то, что за письмом охотились, настраивает на скверное предчувствие, что за ним могут столь же яростно охотиться и здесь, в Польше.

— Мне приходится считаться и с этим. Но коль уж я сумел провезти его через Францию и Германию…

— Конечно-конечно, — поспешил успокоить его де Брежи. — Когда я интересовался содержимым письма, которое конечно же скреплено королевской печатью и читать которое я не стал бы даже из желания узнать, насколько убедительно его составили. С учетом того, что все направленное сюда из Франции воспринимается… как направленное из Франции. В том числе и письма королю.

«Вот что значит язык дипломата», — вежливо отметил Оливеберг, отдавая послу дань профессионального уважения.

— Но в общих чертах текст мне все же известен, — не стал он и дальше томить де Брежи. — Уверен, что в Кракове его прочтут приблизительно теми же словами, какими оно написано. А что касается краковской охоты на него, то я прибыл в сопровождении королевских мушкетеров под началом лейтенанта д’Артаньяна.

— Узнав об этом, варшавские дуэлянты содрогнутся. Но побаиваюсь, что на агентов Коронного Карлика…

— Мне известна эта кличка.

— …Грозное имя д’Артаньяна не произведет абсолютно никакого впечатления. Да простят меня все мушкетеры Франции, в том числе и королевские, прибывшие с вами. Поэтому я позабочусь, чтобы к ним присоединилось несколько преданных королеве польских гусар, во главе с поручиком Кржижевским. Некоторые из его людей отправятся по вашим следам в гражданских одеяниях, не похваляясь в каждой встречной таверне местом своей службы.

— Из всего сказанного вами по поводу доблести французских мушкетеров я понял, что вы не сможете передать письмо королю. Этим придется заниматься… Простите, я не совсем точно выразился: вы уступаете это право мне.

— Для начинающего дипломата — неплохо, — невозмутимо кивнул граф де Брежи. — Если вы прибудете на прием к королю или послу в нечищеных сапогах, этого, из вежливости, могут и не заметить. Но если допустите оговорку, подобную той, которую только что продемонстрировали мне, о вас потом долго будут судачить, как о человеке, прекрасно смыслящем в разведении цветов. Как-то совершенно упуская при этом из виду, что вы еще и дипломат.

«Знает, куда бить, — признал посланник. — Для меня это было бы трагедией».

Оливеберг сделал несколько глотков вина, покачал головой от удовольствия и вежливо помолчал, благодаря этим молчанием за совет.

— Я обратился к вам с этой просьбой только потому, что Мазарини явно рассчитывал на вас. О чем, надеюсь, и говорится в доставленном вам письме.

— Не пытайтесь платить мне уроком за урок, мой юный друг. Я прибуду в Краков немного раньше вас, что позволит распустить слух о скором появлении специального посланника с письмом королевы Франции по поводу Хмельницкого и его казаков. Или что-то в этом роде. Но само письмо король должен получить из рук шведского посланника. Вдруг ему захочется в чем-то заручиться поддержкой короля Карла.

«Бежать, во что бы то ни стало — бежать! — первая мысль, которая овладела Гяуром, как только генерал д’Арбель покинул корабль. — Я не могу оставаться предметом торга. Это унизительно. Тем более унизительно, что вместе со мной предметом этого же торга неминуемо станут ласки Дианы. Да, они станут ими, как только генерал увидит графиню. Я сам, по собственной глупости, оказался в испанском плену, и сам должен спасти себя. Ведь очевидно, что Ян-Казимир прибыл сюда только по настоянию графини де Ляфер. И кто знает, каковой была ее плата польскому королевичу за эту уступку».

Чем напряженнее становились раздумья полковника, тем все более тесным и мрачным казался ему карцер, измерять который хотелось уже не по полу, а по потолку.

«Если разобраться, моя судьба одинаково безразлична сейчас и польскому королю и Анне Австрийской. Ни тот ни другой двор ни одного злотого не выделят, чтобы швырнуть его в мешочек с деньгами для выкупа. У меня один выход: бежать или покончить с собой. А еще лучше — погибнуть в схватке с охраной. Вот именно — погибнуть в схватке. Гибель, достойная воина».

— Лейтенант! — постучал он в запертую дверь каюты. — Матрос, позови лейтенанта! То есть я имел в виду капитана судна. Капитана д’Эстиньо!

Охранник не знал французского, но все же сумел понять, чего от него требует пленник, и крикнул кому-то из находящихся рядом матросов, чтобы тот позвал капитана.

— Слушаю вас, полковник. Что случилось? — в голосе д’Эстиньо не прозвучало ничего такого, что свидетельствовало бы о его встревоженности столь срочным вызовом.

— Нам нужно поговорить.

Капитан открыл дверь каюты и вошел внутрь. Охранник остался у приоткрытой двери, подстраховывая капитана. Однако Гяур не собирался бежать. Сейчас это было просто невозможно.

— Говорите, полковник. Но прежде чем вы что-либо произнесете, я хочу поблагодарить вас. Занявшись приемом судна, я как-то совершенно забыл, что, если бы не вы, генерал д’Арбель вряд ли окончательно решился бы назначить капитаном «Альмансора» меня.

— Если вы действительно желаете отблагодарить меня, то вам предоставляется иная возможность. Так что, желаете вы этого?

— Такие вопросы не задают, господин полковник. Я ваш должник. Разумеется, пока речь идет о чем-то таком, что не заставит меня нарушить главное условие генерала — не освобождать вас без его личного приказа.

— Не заставит. — Гяур нервно прошелся по каюте — три шага вперед, три шага назад. Сколько раз он успел проделать этот скорбный путь позора! — Вы слышали о том, что известные вам принц Ян-Казимир и графиня де Ляфер уже находятся в городке?

— Это должно было случиться, дьявол меня рассмеши.

— Могли бы вы найти способ поговорить с графиней де Ляфер? Или, в крайнем случае, с принцем?

— Считаете, что с наследником престола связаться значительно легче? — озабоченно нахмурился капитан.

— Это не столь важно. Куда важнее другое: вы должны предупредить графиню, чтобы она ни в коем случае не вела переговоры о моем выкупе. Просто отпустить — пусть даже с условием, что я никогда больше не буду воевать против Испании, — это да. Но только не выкуп.

— О чем вы говорите, полковник?! Только выкуп. Речь может идти о большей или меньшей сумме — это уж как они там договорятся. Но стоит ли сомневаться, что генерал не отпустит вас, не получив той суммы, на которой они сойдутся?

— Ах, да, я на время забыл, что вы тоже заинтересованы в выкупе. Очевидно, какая-то доля по праву должна принадлежать вам.

— Должна, сеньор, — честно признался капитан. — И она не помешала бы мне. Но если вы считаете, что это оскорбит вас или же будет проявлением неблагодарности к человеку, который, невзирая на все причиненные ему неприятности, все же помог мне, я откажусь от этой своей доли.

— Мы опять говорим не о том, о чем нужно. Ради бога, получайте свою часть денег, если уж дойдет до них. Мне совершенно безразлично, в чьих кошельках осядут золотые, которые затребует командующий. Речь идет о другом. Я не могу позволить, чтобы мной торговали как живым товаром. Все-таки я — рыцарь, воин, а не какой-то там африканский раб. Но еще важнее для меня, чтобы этими торгами не занималась графиня де Ляфер.

Капитан задумался. Он понимал, что полковник прав. Но что он мог посоветовать в сложившейся ситуации?

— Такова традиция, полковник. Были случаи, когда выкупали даже наследников престола. А возможно, и королей. Во всяком случае, хорошо известно, что однажды пират Пауль Бенеке [36] захватил в плен английского короля Эдуарда IV, который во время Войны Алой и Белой розы пытался найти спасение в Нидерландах. Подробностей не знаю, но что за короля был затребован оч-чень большой выкуп и король согласился с ним, так это уж точно.

— Что ж, это дело короля. В таких вопросах каждый решает сам за себя. Я же не могу допустить, чтобы графиня де Ляфер рисковала своей честью, торгуясь с генералом д’Арбелем.

— Ах, вот что вас тревожит! — понимающе кивал капитан. — Честь графини де Ляфер. Из этого следует, что все-таки вы основательно знакомы с ней?

— Конечно, знаком, — обронил Гяур. — А в беседе со мной генерал откровенно дал понять, что его условия могут выходить далеко за пределы названной суммы, а значит, и за пределы порядочности.

— На генерала д’Арбеля это похоже. Да и стоит ли осуждать его, если графиня действительно красива? Во всем городке не наберется и десяти незамужних фламандок, но и они выглядят так, что поневоле преисполняешься состраданием к местным мужчинам. Нет-нет, я не собираюсь оправдывать генерала. Но существует выход. Пусть тогда графиня не принимает участия в переговорах. Разве недостаточно заступничества принца? К тому же вместе с ним приехал то ли какой-то французский священник, то ли просто монах.

— Теперь говорить об этом поздно. Зная, что графиня здесь, генерал сделает все, чтобы вовлечь ее в переговоры.

— Ваша трагедия заключается в том, что вы слишком правильно рассуждаете, — вновь задумался капитан. — Забывая при этом, что упускаете единственную и наверняка последнюю возможность не только получить свободу, но и спасти свою жизнь. Ведь если принц уедет ни с чем, генерал не станет долго содержать вас, а прикажет повесить как пирата, нападавшего на корабли Испании. В лучшем случае, вас отправят в метрополию, где тоже повесят, но уже по приговору суда.

— Как видите, вы тоже не лишены способности мыслить «слишком правильно», капитан, — развел руками Гяур.

— А если попытаюсь договориться о вашей встрече с графиней? Ясное дело, здесь, на борту «Альмансора»?

— Это было бы прекрасно, — мгновенно просветлело лицо князя. — Вы подали чудесную мысль, которая почему-то даже не приходила мне в голову.

— Вам не приходило в голову, что не мешало бы повидаться с графиней де Ляфер? — не поверил д’Эстиньо. — Кстати, она, говорят, вовсе не в том возрасте, когда…

— Она достаточно молода. И я конечно же мечтал увидеться с ней. Но не в этой же конуре!

— Не забывайте, что на корабле существует еще и каюта штурмана. Каюта капитана, наконец, дьявол меня рассмеши.

— Хорошо, капитан, попытайтесь. Это было бы почти невероятно, если бы ваш замысел удался.

— Наш общий замысел, господин пленник «Альмансора», наш общий.

— И еще, капитан. Если графиня вдруг заупрямится и все же решится идти к генералу с просьбой об освобождении…

— Что совершенно не исключено. И я даже буду рад, если она действительно заупрямится.

— Посоветуйте ей, в таком случае, немного затянуть переговоры. Хотя бы на несколько дней.

Уже взявшись рукой за дверь, капитан внимательно посмотрел на Гяура.

— Растянуть переговоры на несколько дней может просить только пленник, рассчитывающий на побег, — довольно жестко объявил он. — Так или нет, дьявол меня рассмеши?

— Как всякий оказавшийся в плену воин, я имею право мечтать даже о таком спасении. Иначе я не быт бы воином.

— Мне очень жаль, полковник, но я не могу допустить вашего побега. В противном случае меня не только отстранят от должности капитана судна, но и изгонят из армии. А я не князь, как вы, и никакой принц вступаться за меня не станет. Перед вами всего лишь окончательно обедневший дворянин, дьявол меня рассмеши.

— Да, было бы жаль, если бы вы лишились такого корабля. Тем более что поговорка у вас будто специально заготовлена на тот случай, когда вас признают морским волком.

Увы, король почему-то слишком долго не удостаивал Оливеберга аудиенции. То Его Величество был слишком занят, то чувствовал себя нездоровым, то принимал посланника бранденбургского курфюрста или же попросту никого не принимал…

Граф де Брежи и Оливеберг потеряли почти четверо суток, прежде чем сумели наконец пробиться к монарху, в приемной которого уже давно никто не толпился — предпочитали обращаться с жалобами и прошениями к королеве, а то и канцлеру Оссолинскому. Больной, обреченный, униженный недоверием и подозрительностью сената, низверженный до смотрителя королевского дворца или ритуальной статуи, Владислав уже мало кого интересовал. Само его пребывание в этом мире многих начинало угнетать, как угнетает не в меру затянувшееся прощание с гостем, разлука с которым с самого начала особого огорчения не вызывала.

— Как трогательно, что среди прочих забот королева-мать Анна Австрийская и кардинал Мазарини нашли время вспомнить о генеральном писаре Хмельницком, — сухо, словно ни к чему не обязывающую молитву, пробубнил Владислав, откладывая переданное ему Оливебергом письмо в кучу всяческих скопившихся у него бумаг.

— Это совершенно очевидно, Ваше Величество.

— И, что самое странное, даже чин его сумели запомнить, — улыбнулся тонкими сжатыми губами. Так же холодно и саркастически улыбалась сейчас губами короля стоящая за ним история Польши. Хотя, возможно, он уже не осознавал этого. Слишком уж привык к тому, что это король сотворяет образ истории Польши, а не история — образ короля. — Как им это удалось?

— Не без помощи людей, которым не хочется, чтобы обвинения, предъявляемые полковнику Хмельницкому, тенью ложились, простите, на авторитет и честь короля Польши, — заметил Оливеберг.

— Признаться, я и сам не всегда могу вспомнить этот странный чин — «генеральный писарь войска реестрового казачества», — угрюмо завершил свою бледную, как и его лицо-маска, мысль увядающий король. И только сейчас Оливеберг понял, сколь некстати оказался его визит.

— Кардинал Мазарини, как и Ее Величество королева, все же надеется, что это письмо поможет вам, а значит, и полковнику Хмельницкому.

Что он еще мог сообщить королю в те несколько минут, которые были отведены для аудиенции? Рассказать, сколько усилий стоило заполучить это письмо? Жизни скольких людей были погублены или подвергались опасности, пока послание было доставлено в Польшу? Но Владислава IV это просто не интересовало. Как и чувства человека, сумевшего доставить письмо и теперь понявшего, что в Варшаве могли спокойно обойтись и без этого послания. Теперь уже могли.

— Оно конечно же пригодится, — словно бы спохватился король. Усталые, выцветшие глаза его медленно поползли по стене справа от Оливеберга. Посланник невольно перевел взгляд туда же и увидел портрет женщины, несомненно королевы. Но это была не Мария Гонзага.

«Неужели мать Владислава?» — Оливеберг пытался припомнить ее имя, но, к стыду своему, не смог. Вспомнил только, что отец был сыном шведского короля Иоанна Вазы и королевы Катерины Ягелонки, сестры Анны Ягелонки, бездетной вдовы Стефана Батория. Историю Швеции он знал куда лучше истории Польши.

— Но сейчас Хмельницкого обвиняют и в иных прегрешениях, точнее, во многих.

— Так помогите же ему, Ваше Величество, — простодушно попросил Оливеберг.

Король растянул сжатые губы в некоем подобии улыбки. Нечто похожее он уже слышал. И не только в связи с делом Хмельницкого.

— Вы не смахиваете на обычного гонца. Тем более — на шведского подданного, взявшегося, среди прочего, доставить и это письмо. В чем заключается ваш интерес к полковнику?

Оливеберг ждал этого вопроса и больше всего опасался его.

— Вижу в нем будущего гетмана Украины.

— Даже так? Все вокруг стараются увидеть то, чего уже не в состоянии увидеть я, — еще больше помрачнел король. И поднялся. — Передайте кардиналу Мазарини, что мои подданные находятся под моей защитой. Куда менее меня удивило бы, если бы его просьба касалась подданного короля Франции.

— Будет передано дословно, Ваше Величество, — склонил голову Оливеберг.

— Кстати, недавно я уже выслушивал полковника. Хотите встретиться с ним?

— Не знаю, будет ли в этом необходимость, — деликатно избежал твердого «да» Оливеберг.

Король подошел к окну. Там, за ним, вершило свой круговорот влажное, ветреное предвечерье. Ветки клена тянулись к окнам королевского замка, не ведая, что эта аудиенция им явно не по рангу.

— Впрочем, я выслушал его и тогда, когда полковник только-только вернулся из Франции. — Оливеберг удивился: прозвучало как оправдание. — К сожалению, это произошло несколько позже, чем сюда успел дойти слух о его сговоре с принцем де Конде.

Ветки промерзшего клена тянулись к лику короля, пробуждая в нем нечто земное и обыденное, давно вытравленное из души и из выражения лица высокомерным этикетом да особым воспитанием Его Величества.

— Удивляет, что он сумел дойти подозрительно быстро.

— Но подозрительность эта вполне сравнима с подозрительностью переговоров между полковником и принцем де Конде. Короли, как и дипломаты, тоже умеют хранить тайны. — Тут Владислав впервые ухмыльнулся. Ему самому показалось забавным, что он еще в чем-то пытается заверить своего гостя. — Поскольку и для королей важно знать истину.

— Понимаю.

— Так все же: был сговор? Слово короля и дворянина, что на мое благосклонное, как вы помните, отношение к Хмельницкому ваша откровенность не повлияет.

— Вы поставили меня в сложное положение.

— Смею предположить, что вы сами себя поставили в такое положение, выступая в роли посредника в столь странной интриге, завязавшейся между двумя королевскими дворами.

— Дело даже не в том, что вынужден свидетельствовать в этом сложном деле, а в том, что мне не пришлось быть свидетелем их переговоров.

— Не сомневаюсь. Будь вы свидетелем, все выглядело бы проще.

Оливеберг не понял его.

— Вас просто-напросто испытали бы пытками, и вы выложили бы все, что знаете. — Теперь он рассмеялся более искренне, как бы давая понять: шутка. Королевская… шутка.

— А что мешает вам отдать меня своим молодцам сейчас?

— Вы не являлись свидетелем, а потому ваши показания не будут иметь веса. И потом, почему вы считаете, что с палачами нужно быть откровенным, а королю, к которому явились со столь деликатным поручением, обязательно нужно лгать?

Оливеберг тоже улыбнулся. Теперь они поняли друг друга.

— Кое-что было, конечно. Не сговор, а всего лишь попытка его, предпринятая принцем де Конде. Для Хмельницкого, очень плохо представлявшего себе, что вообще происходит в этой далекой Франции и каковы амбиции членов королевской семьи, она оказалась полной неожиданностью. Тем более что Хмельницкий вряд ли понимал, каковой может быть его услуга в этой авантюре. Если в какие-то минуты полковник и поддакивал принцу, то исключительно из вежливости. Хотя, несомненно, поддакивал. Ну а то, что принц де Конде не прочь был бы занять польский престол, — как, впрочем, и ваши богопомазанные братья, — так ведь сие для вас не тайна.

— Почему все они так торопятся?! — ударил кулаками по подлокотнику Владислав. — И почему так безоглядно торопят меня?

— Если это и вопрос, то не ко мне, — оградил себя от диспута на эту тему Оливеберг.

— Не успеет один правитель взойти на трон, как десятки претендентов уже завистливо посматривают на это самим Богом якобы предназначенное им место. — Забывшись, король вновь грохнул кулаками по подлокотнику, и лишь тогда вспомнил, что он не один и что в его ситуации предаваться риторическим возгласам не пристало.

— Спасибо вам за вашу правду, господин Оливеберг. Для меня важно было знать, насколько этот слух верен; как важны были и еще кое-какие детали их встречи. Но понадобилось мне все это не для вершения суда над Хмельницким.

— Смею предположить, Ваше Величество.

— У нас было много откровенных бесед с полковником. Не хотелось верить, что он способен предать меня.

— Я знаю намного больше того, что сказал о Хмельницком. И позволю себе заявить: вы вполне можете положиться на него как на союзника.

— Да-а? — оживился король, но, вспомнив, что заниматься поиском союзников ему сейчас совершенно не ко времени, сразу же угас. — Вот это-то и важно было знать.

— Вновь сожалею, что сумел доставить письмо лишь после того, как вы соизволили принять у себя полковника Хмельницкого. Попытаюсь сделать все возможное, чтобы среди ваших союзников оказался и король Швеции.

— Существуют решения высшего порядка, влиять на которые непозволительно даже послам, — с убийственной резкостью отреагировал Владислав IV, решительно возвращаясь к своему креслу за столом.

Оливеберг заметил, как на скулах его заиграли желваки. Неприязнь, зарожденная к шведскому королю Карлу еще его отцом, Сигизмундом III, продолжала быть главным препятствием тому, чтобы Владислав снизошел до признания герцога Карла Зюдерманландского в качестве короля.

Дело в том, что отношения со Швецией были расстроены Сигизмундом III самым жестким образом — объявлением ей войны. Это решение было вызвано тем, что после смерти своего отца, шведского короля Иоанна Вазы, Сигизмунд III провозгласил себя шведским престолонаследником и добивался признания себя в качестве короля объединенного государства Польши и Швеции. Но до решения этого вопроса в стране правил его дядя герцог Карл Зюдерманландский, который тоже решил овладеть престолом и был поддержан знатью страны и народом, не желавшими видеть на своем престоле католика-иезуита Сигизмунда III. Ну а как развивались события дальше, известно сейчас любому знатоку истории. Борьба этих претендентов за трон продолжалась около шестнадцати лет. В конце концов, шведский сейм избрал королем герцога Карла, и Польша долгое время оставалась единственной страной, не признавшей это решение.

Впрочем, все это уже дела минувших дней. Теперь же шведский посланник понимал: их встреча достигла такого момента, когда он обязан сделать то единственное, что ему предоставлялось сделать — нижайше поблагодарить короля за аудиенцию и столь же нижайше откланяться. Возможно, он так и поступил бы, если бы не представал сейчас в роли посланника шведского короля. Хотя в просьбе об аудиенции граф де Брежи на это обстоятельство не нажимал.

— Я всего лишь подумал о том, что первые шаги мог бы сделать король Швеции Карл.

— Герцог Карл, — нерешительно возразил Владислав II. Скорее, это было даже не возражение, а ворчание, больше рассчитанное на успокоение собственной гордыни.

— И для этого достаточно пробудить в его душе обычные родственные чувства. В конце концов, два родственника могут встретиться конфиденциально. Или хотя бы обменяться письмами без королевских печатей. И при этом не обязательно обсуждать весьма сложные взаимоотношения между католической и протестантской церквами, оставив их проблемы священнослужителям, коим они более понятны.

— С чем никак не мог согласиться мой благословенный богом отец, — неожиданно проворчал король. — Ему не давала покоя мрачная слава Филиппа II [37]. — Я бы высказался и резче, если бы Сигизмунд III был всего лишь королем, а не моим отцом.

Из скромности и уважения к отцу правителя Оливеберг промолчал. Ему ли быть судьей в философском споре сына с отцом? Тем более что оба они короли.

— Прежде чем приблизиться к шведскому двору, я основательно ознакомился с его прошлым. И мне совершенно понятно все то, о чем вы столь сдержанно молчите. Уверяю вас, что попытаюсь сделать все от меня зависящее, чтобы отношения между правителями, — он умышленно избежал слова «королями», — двух столь великих держав стали более понятными всей остальной Европе.

— Да вы прирожденный дипломат! — вынужден был признать король. — Но о Швеции потом. Хмельницкий, насколько нам известно, скоро вновь прибудет в Краков. У него всегда есть сабли, но не хватает дипломатов. Постарайтесь встретиться с ним прежде, чем он предпримет такие шаги, после которых решать что-либо дипломатам уже будет невозможно, — и тогда за дело возьмутся генералы. Что по существу погибельно для любого дела. Вы нужны Хмельницкому. Так же, как он нужен вам и вашему королю.

Оливеберг был немало удивлен рассуждениями Владислава IV о делах генералов, ибо знал, что все короли мира всегда больше уповали на генералов с их саблями, чем на дипломатов. Однако признал, что совет встретиться с Хмельницким является истинно королевским.

— Но, советуя это, — словно бы вычитал его мысли Владислав IV, — я помню, что вы все же византиец, точнее, грек. И мне вовсе не хочется, чтобы ваша дружба с Хмельницким на самом деле перешла в дружбу Карла X с запорожским казачеством, что в Польше было бы воспринято слишком болезненно.

Оливеберг немного помедлил с ответом. Не мог же он признаться, что в связях с полковником Хмельницким видит ростки именно такой дружбы шведской короны с Запорожской Сечью, которая конечно же приобрела бы антипольский характер.

— Позвольте заверить, Ваше Величество, что и в этом случае я постараюсь остаться дипломатом.

Через час после беседы с полковником, д’Эстиньо отправился в городок. На борт он не возвращался почти до вечера, словно не понимал, что для его пленника не только часы, минуты кажутся вечностью. Единственное, что немного утешало Гяура, что в это время он смог основательно побеседовать с Корхелем.

Янык уже собирался было отказаться от должности кока, слишком уж не любил это занятие, однако не далее как вчера князь отговорил его. Корхель сам приносил ему еду, а это позволяло хоть немного пообщаться, пусть даже в присутствии солдат, которые все еще оставались на корабле и, судя по всему, будут зачислены в состав команды. Во всяком случае, д’Эстиньо до сих пор полагался на них куда больше, чем на моряков, которым по-прежнему не доверял охрану полковника.

В этот раз беседу завязал сам Корхель.

— Скоро вы уже окажетесь на свободе, — объявил он с грустью, словно речь шла о списываемом на берег товарище по команде.

— Это будет зависеть от того, как скоро мне удастся убежать отсюда.

— Зачем? — расширились глаза Яныка. — Убегать отсюда — значит погибнуть. Я сам слышал, как лейтенант, ну, теперь уже капитан, приказал: «При попытке к бегству — стрелять». Он не желает погубить свою карьеру из-за вашего бегства.

— Д’Эстиньо и не скрывает этого. Послушай, а что расположено под моей каютой?

— Пробиться через палубу вниз, а уже оттуда?… Там небольшой отсек трюма. Рядом — каюта, в которой раньше жили штурман и шкипер корабля. Пока что она пустует, наверное, до полного набора команды.

— Что ж ты до сих пор молчал? Попытайся пройти туда, прощупай доски и постучи мне. Корабль далеко не новый, уже встречаются основательно подгнившие доски.

Слушая полковника, Корхель смотрел на него с нескрываемым страхом.

«А ведь он скорее выдаст меня, чем решится подрезать одну из досок или хоть как-то помочь», — понял Гяур.

И был удивлен, когда услышал:

— Хорошо, я спущусь туда, пока не вернулся капитан. Ощупаю доски и постучу в ту, которая окажется наиболее слабой. Если меня застукают, скажу, что проверял, чтобы не допустить побега. Из каюты шкипера можно бежать через окно, которое выходит на правый борт. Тихо, вплавь… Лодки вам все равно не раздобыть.

Забрав миску, Корхель ушел. Уже через несколько минут план, который они с коком составили, показался Гяуру слишком простым и несбыточным, но все же это была хоть какая-то идея побега. Гяур тотчас же принялся тщательно прощупывать каждую доску. Раньше он тоже помышлял о побеге, но всякий раз испытывал на прочность стены каюты, ее крышу, отлично понимая при этом, что бежать через пролом в стенке или крыше, когда днем тебя охраняет один, а ночью — двое часовых, совершенно невозможно.

Каюту полковника обыскивали уже трижды. К счастью, осколок лезвия палаша, который он спрятал в щели между досками в стенке и законопатил, солдаты так и не обнаружили. Теперь это орудие конечно же могло пригодиться. Впрочем, он надеялся, что Корхель расщедрится и на нож. Но об этом следовало поговорить с ним отдельно.

Весь остаток дня, стараясь не шуметь, Гяур подрезал широкую доску, которая слегка прогибалась, а потому показалась самой тонкой и слабой. Работа выдалась каторжной, тем не менее это было хоть какое-то занятие. Обвязав часть лезвия тряпицей и паклей, он превратил его в рукоять. А силы и злобы ему хватало настолько, чтобы не прерывать свою работу ни на минуту.

— Эй, вы, — услышал он под вечер окрик часового, обращавшегося к солдатам, игравшим на баке в карты, — займитесь делом! Возвращается капитан!

— Наконец-то, — вырвалось у Гяура. Он быстро спрятал свое орудие и прильнул к окошку.

Но именно тогда он вдруг услышал негромкий стук в пол. Не оставалось сомнения, что это подавал знак Корхель. Еще больше обрадовало Гяура, что удары приходились на ту доску, которую он только что старательно подрезал.

Гяур тотчас же постучал в ответ, давая Яныку понять, что старания его не напрасны.

Встреча с графиней де Ляфер повергла капитана д’Эстиньо в смятение. Он по-разному представлял себе тот трудный разговор, к которому обязывало его слово, данное полковнику Гяуру. Но то, что произошло на самом деле, оказалось далеко за рамками всякого представления о подобных переговорах с дамами из высшего света.

— Так это вы тот самый лейтенант, который ночью по-бандитски напал на беззащитную деревушку и схватил раненого полковника князя Гяура? — улыбка графини была сродни оскалу кобры. Ее прекрасное личико буквально исказилось гримасой льстивого презрения и ненависти, которую даже при самой доброжелательной фантазии трудно было признать хотя бы некоим подобием настоящей, искренней женской улыбки.

— В общем-то, да, мадам, — растерянно признал капитан «Альмансора».

Только теперь д’Эстиньо понял, в чем заключалась вся многотрудность его положения. Графиня достаточно хорошо была осведомлена о том, что сам капитан совершенно упустил из виду — что именно он пленил полковника. И что произошло это, увы, не на поле брани.

— Так зачем же вы, «храбрейший из храбрых», искали меня? Чтобы поразить своей рыцарской доблестью?

Графиня пришла туда, куда д’Эстиньо пригласил ее — в небольшую таверну, неподалеку от казармы офицеров местного гарнизона. Но сейчас в ней, за дальним столиком, сидело лишь двое основательно подвыпивших рыбаков. Да еще какой-то сержант усиленно предлагал свои услуги тощей, по-мужски безгрудой служанке, хихикавшей так, что от одного только ее хихиканья могло пропасть всякое желание заигрывать не то что с ней, а даже с фрейлиной французской королевы.

— Вы неверно истолковали мое желание видеть вас.

— Ваше желание, мой досточтимый кабальеро, меня интересует еще меньше, чем ваши достоинства. Вы можете это принять на веру или же вам нужны какие-то веские доказательства? Не стесняйтесь, говорите. За доказательствами у меня дело не станет. Тут уж вы можете поверить мне больше, чем пророку Исайе.

За соседним столиком сидел бритоголовый азиат. Он вошел в таверну вслед за графиней, и вначале капитан даже не воспринял его как слугу француженки. Но после того как, обращаясь к азиату, она обронила: «Проследи, чтобы нам не мешали, Кара-Батыр», старался все время держать его в поле зрения.

Это было нетрудно, поскольку д’Эстиньо приходилось постоянно ощущать на себе пронзительный, как стрела с отравленным наконечником, взгляд самого азиата. Мановения руки графини, какого-либо незаметного знака было достаточно, чтобы нож этого восточного ангела оборвал их прелестную встречу на самом интригующем месте.

— Вы можете верить ей на слово, кабальеро, — оскалился в белозубой лошадиной улыбке Кара-Батыр. Усы, окаймлявшие его рот, показались капитану арканом, готовым в любое мгновение обвить его шею.

— Где он сейчас? Где вы его содержите? — не давала тем временем опомниться ему графиня.

— На корабле «Альмансор».

— Все еще на корабле? Кто командует этим ночным горшком?

— Этим «ночным горшком», с вашего позволения, с недавних пор командую я.

— Где у вас там принято вешать негодяев, попирающих всякое понятие о рыцарской чести и воинских традициях? Кажется, на реях?

— До сих пор этот ритуал совершали с их помощью.

— Так вот, именно на одной из рей вашего, да простит меня Господь, судна я и прикажу вздернуть вас. Что вы так влюбленно смотрите на меня, мой дражайший? Вам не нравится моя слегка растрепанная из-за дальней дороги прическа? Нет, прикидываете, каким образом можно будет заполучить меня в виде выкупа за освобождение князя Гяура?

— Это уже ближе к сути нашей встречи, — едва сумел вставить свои несколько слов капитан д’Эстиньо.

Для графини это прозвучало явно неожиданно, однако же не настолько, чтобы сбить ее с толку. И все же было несколько мгновений, во время которых д’Эстиньо смог уловить то настоящее, доброе, мягкое выражение лица, которое было присуще Диане не от хлопот ее по утерянному возлюбленному, а от самой щедрой к ее красоте природы. Светло-золотистые волосы, четко очерченные, слегка припухшие, чувственные губы, словно бы выложенные между двумя округлостями щек розоватым бантиком; голубые с зеленоватой поволокой глаза, озаряемые изнутри таким-то неземным искрометным блеском. Почти идеально сформированная упругая грудь, любая попытка упрятать которую под самое изысканное одеяние должна была восприниматься мужчинами как покушение на их право любоваться женским совершенством этого подзвездного мира.

«Заполучить меня в виде выкупа», — грустно улыбнулся про себя капитан. За такой выкуп он согласен отдать графине не только полковника, но и корабль со всем его экипажем и генералом д’Арбелем в придачу.

— Так, я слушаю вас, капитан, слушаю. Что вы блуждаете взглядом по моей груди, словно шестнадцатилетний несмышленыш — по одеяниям воспитанницы детского приюта?

— Вы потрясаете меня образностью своего воображения, графиня, — вынужден был проглотить и эту обиду капитан д’Эстиньо.

— Зато у вас его хватает ровно на столько, на сколько хватает наглости нападать на беззащитные деревеньки и по-бандитски похищать прикованных к постели офицеров.

— Вы не так себе все это представляете, сеньора. Я действительно получил приказ схватить полковника Гяура. И один наш осведомитель сумел выследить его. Но схватили мы князя отнюдь не в постели. Он сражался, как подобает рыцарю. Хотя, конечно, явно не готов к нападению.

— Весьма сожалею, что Гяур не сразился лично с вами, мой непобедимый. Но, по-моему, вы опять отвлеклись.

— Мне не придется столь часто отвлекаться, если позволите высказать хотя бы часть того, ради чего я, собственно, оставил свой корабль и прибыл сюда.

— Как, вы еще не все сказали?! — совершенно искренне удивилась графиня. Д’Эстиньо заметил, что сколь бы ни зловещими казались слова, которыми осчастливливала его графиня де Ляфер, она неизменно произносила их на удивление спокойным, ровным, почти по-матерински сочувственным голосом. Это-то и поражало капитана больше, чем все ее явные и завуалированные угрозы. — Что же вы томите меня, мой корсар трех океанов?

— Князь Гяур просит вас не торопиться с переговорами. То есть не спешить определять сумму выкупа. И вообще не советует идти на те личные уступки генералу… — выдержал капитан надлежащую паузу, — которых он может потребовать.

Графиня и Кара-Батыр переглянулись.

— Как это понимать? — наклонилась графиня через стол к капитану.

В это время появилась служанка, но не та, тощая, а довольно пожилая, с некогда пышным, но и тогда же увядшим телом, не способным теперь привлечь пылкие взоры даже сержантов местного гарнизона. Она поставила на стол два кувшинчика с вином и две кружки. Третью пожертвовала Кара-Батыру, но сделала это с явной опаской, побаиваясь приближаться к нему ближе, чем было достаточно для того, чтобы дотянуться рукой до стола.

— Князь не желает становиться предметом торга и просит соответствующим образом воздействовать на польского принца.

— Это похоже на князя Гяура, — рассудительно согласилась Диана, мелкими глотками отпивая немного вина. — Тогда на что же он рассчитывает, на кого полагается?

— Трудно сказать. Его устами говорит гордость.

— Она не «говорит его устами», как вы изволили выразиться, она вскипает в нем. Это не одно и то же. Князю мучительно осознавать, что за него назначают сумму выкупа, что он доставляет кому-то хлопоты.

— Прежде всего, полковника удручает то, что его делами занимаетесь вы.

— Досточтимый вы мой, мне уже столько раз приходилось заниматься судьбой этого юного рыцаря, что он просто не мог не свыкнуться с мыслью о роковом дне, который свел нас однажды в степях полуазиатской Скифии. Вы не желаете признаться в другом — что князь рассчитывает на вас. Почему вы не освободите его? Что вам мешает? Дайте ему возможность бежать, в конце концов. Сколько это будет стоить? Не стесняйтесь, поправляйте свои финансовые дела, пользуясь чувствами влюбленной женщины.

— Я не могу этого сделать.

— Что вы не можете: назвать цену? Использовать чувства женщины?

— Позволить ему бежать. Я дал слово генералу д’Арбелю. Не скрою, князь Гяур способствовал тому, чтобы меня назначили капитаном «Альмансора».

— Какой же вы после всего этого негодяй! — не зло констатировала Диана, вновь пригубляя свою кружку с вином.

— Однако, назначая капитаном, командующий взял с меня слово, что никакая сила не заставит… Словом, вы поняли. Лучше бы я потребовал, чтобы полковника содержали где-нибудь в городишке. Ну, хотя бы на гарнизонной гауптвахте.

— Похоже, что вы не против того, чтобы я занималась и вашей судьбой? — с убийственным сарказмом молвила графиня. — Присоединяйтесь, кабальеро, у меня нет иных забот в моем провинциальном Париже, кроме как заниматься судьбами раскаявшихся испанских грандов.

— Поручите ведение переговоров Яну-Казимиру. А сами возвращайтесь в Дюнкерк.

— Без меня, любимое дитя Пиренеев, этот ваш Ян-Казимир и пальцем не пошевелит, да простит меня его королевское высочество если не на этом, то на том свете. Так вы согласны помочь полковнику? Спасти его? Организовать побег? Ну, придумайте же что-нибудь, кабальеро, придумайте!

— Но мое слово чести, графиня…

Диана смерила его таким презрительным взглядом, что другой на месте д’Эстиньо покончил бы жизнь самоубийством.

— Хорошо, мое исчадие честности. Поведайте мне, в таком случае, что способно избавить вас от необходимости придерживаться этого слова!

— Приказ генерала д’Арбеля.

— Или?

— Не пойму, о чем вы, сеньора? Его приказ или… разве что гибель генерала. Но в ближайшее время боев здесь не предвидится, да хранит его Господь.

— Относительно боев, это вы напрасно. Здесь развернутся такие баталии, ангел вы мой от семи океанов, что генерал может и не уцелеть.

— На что вы намекаете? На поход наемников во главе с Сирко?

— Я намекаю на то, что мне придется избавить вас, кабальеро, от необходимости блюсти свое слово чести, как гувернантке — честь своей семилетней воспитанницы, — с достоинством поднялась со своего места графиня.

— Но, сеньора…

— Мне стыдно, что пришлось потратить столько времени на человека, не способного даже на самый мизерный поступок. Даже во имя женщины, перед которой он готов стать на колени. Идемте отсюда, Кара-Батыр.

— Вы отказываетесь от булавы гетмана запорожского казачества? Вы действительно отказываетесь от нее?! — удивлению канцлера Оссолинского, очевидно, не было бы предела, если бы он вдруг не вспомнил о мрачном пророчестве Коронного Карлика, которое еще недавно, сидя в карете, вообще всерьез не воспринимал. Хотя аргументы тайного советника казались убийственно вескими.

— Я проявил бы неуважение к королю, отвергая его предложение, — слишком сухо для такого момента произнес Хмельницкий. И только сейчас князь Оссолинский понял, что величие гетманской булавы производит на генерального писаря не большее впечатление, чем статьи «Королевской привилегии». — Служба Его Величеству для меня не просто долг полковника, но долг чести.

— Тогда в чем дело? Определяя претендента на булаву, король исходил именно из долга чести! — воскликнул канцлер.

— Однако существуют соображения высшего государственного порядка. Поэтому считаю, что король поймет меня. Украина разорена. Бездарное управление староствами, гонор шляхты, не заботящейся о процветании своего края и благополучии крестьян, привели к ее полному упадку и к озлоблению. А религиозные притеснения — еще и к религиозной вражде.

Оссолинский молча кивал. Хмельницкий зря говорил все это. Неужели он считает, что, решаясь на поездку в Украину, коронный канцлер не удосужился выяснить, что же на самом деле происходит в казачьих землях? Или, может, полковник допускает, что этого не знает сам король?

И все же князь терпеливо слушал. Всего несколько минут назад столько же общеизвестных слов и очевидных истин пришлось выложить на стол переговоров ему самому. Неминуемые издержки всякой дипломатии.

— У меня есть полковник, который старше и опытнее меня. Он так же предан королю, как и я. Так вот, он ждет решения Его Величества и готов взвалить на свою душу ту страшную ношу, которая ниспадает на каждого из украинских гетманов вместе с королевскими милостью и доверием. Имя этого полковника вам известно — господин Барабаш.

— Известно, конечно, — мстительно процедил канцлер. — Но пока что речь идет о вас.

— Я же останусь генеральным писарем и, всячески помогая новоизбранному гетману, буду служить королю с еще большим рвением, чем служил доселе. Если понадобится вести войска хоть против татар, хоть против турок или московитов, Барабаш сможет найти во мне полковника, готового взять на себя обязанности наказного гетмана.

— Все это слишком серьезно, чтобы еще раз не обдумать, господин Хмельницкий. — С момента неудачного вручения булавы канцлер продолжал стоять, тем самым заставляя стоять и Хмельницкого. Но теперь он опустился в кресло, причем сделал это с такой усталостью, словно падал на копну сена у дороги после невероятно трудного перехода.

— Я сказал свое последнее слово, князь. У вас не так много времени, чтобы тратить его на уговоры. Мы с вами поступим мудро, если сейчас же позовем полковника Барабаша и вы вручите ему гетманские клейноды в моем присутствии и при моем искреннем одобрении милости короля. Пусть с первых же минут своего правления гетман знает, что единственный возможный соперник сам назвал его имя. И это вполне, — я просил бы вас, господин канцлер, подчеркнуть, — совпало с мудрым решением Его Величества.

— Не скажу, чтобы ваш отказ, полковник, способен был приободрить меня или короля.

— И все же вы поняли меня.

— Понял? — мрачно улыбнулся Оссолинский каким-то своим мыслям. — Да, конечно же понял. А ведь, знаете, отправляясь сюда, я рисковал не меньше, чем вы, в том случае если бы согласились принять булаву гетмана. И даже уверен, что значительно больше [38].

Хмельницкий откинулся в кресле, и на лице его вырисовалось абсолютное непонимание того, о чем идет речь. Настолько четкое, что не оставляло сомнения: полковнику выгодно не понимать.

— Ну что ж, — решительно произнес канцлер, выдержав мрачную паузу, — зовите полковника Барабаша. — Если «коронация» нового гетмана неминуемо должна состояться, пусть это произойдет сегодня же.

— Эй, кто там, у двери? — тотчас же кликнул Хмельницкий, дабы князь Оссолинский не заподозрил его в сомнениях. — Разыщите полковника Барабаша!

Появившись на корабле, д’Эстиньо сразу же пригласил полковника к себе в каюту. Капитан был мрачен и, прежде чем начать разговор, несколько раз измерял свое пристанище широкими строевыми шагами, словно забыл, что он на корабле, а не на плацу.

— Похоже, вы встретились с князем Яном-Казимиром, — попытался помочь ему Гяур.

— С ним — нет. И даже не стремился.

Гяур понимающе помолчал. Ответ был слишком резким, чтобы выяснять хоть какие-то детали.

— А что говорит генерал д’Арбель? Он склонен вступать в переговоры, точнее, склонен ли он освободить меня, или же будет стремиться свести переговоры на нет?

— Генерал поведал мне, что дону Морано удалось благополучно бежать из поселка Ананде, напасть на стоявший на ремонте неподалеку форта Сен-Бернардин фрегат «Кондор» и захватить его.

— Лихо командор нанес ответный удар, лихо.

— Сделать это было нетрудно, если учесть, что к моменту нападения на борту находилось всего лишь трое матросов и семеро солдат охраны. И, как нетрудно догадаться, все они к полуночи были настолько пьяны, что вряд ли осознавали, что с ними происходит.

— Значит, с часу на час командор появится здесь и предъявит права на ваш корабль?

— Не исключено. Хотя появится уже как пират, поскольку есть подозрение, что, захватив «Кондор», он поднял пиратский флаг.

— Не думаю. Сейчас ему невыгодно делать это. Ведь корабль он отбил у французов. Есть смысл явиться сюда как командору испанского флота, а уж затем…

— Генерал пообещал прислать утром еще с десяток солдат, в том числе нескольких бомбардиров. Но вас, князь Гяур, должно интересовать вовсе не это, а моя встреча с графиней де Ляфер.

Полковник настороженно уставился на капитана. Кулаки его сжались. Он весь напрягся, со страхом ожидая, что капитаном будет сказано нечто такое, что способно оскорбить его воспоминания о графине, его чувства к ней.

— И при каких же обстоятельствах вы встретились с графиней де Ляфер? — не сдержался Гяур, чувствуя, что молчание капитана слишком затягивается. — Она сама попросила об этом?

— О встрече с ней помог договориться один из офицеров гарнизона. Честно признаюсь, графиня поразила меня.

— Такая женщина способна поразить кого угодно, — согласился Гяур.

— Увы, речь идет не о красоте, — уныло отрезвил его д’Эстиньо. — Хотя, признаюсь, она удивительно красива. Дело в том, что у нее, как бы это помягче выразиться, странная манера общения с мужчинами. Когда с ней разговариваешь, чувствуешь себя человеком, которого вот-вот выставят за дверь или прикажут здесь же отстегать плетями.

По лицу Гяура пробежала тень самодовольного злорадства. Он прекрасно понимал, о чем идет речь. Сейчас он был единственным на корабле и в этом городке, кто на самом деле способен понять ощущение, с которым капитан д’Эстиньо распрощался с приезжей графиней.

— Но это, гнев Перуна, не помешало вам передать де Ляфер то, что я просил передать?

— Точнее будет сказать, что я пытался передать ей смысл вашего устного послания. Но только вряд ли она восприняла его всерьез.

— Что же в таком случае она намерена предпринять?

— Будет стремиться освободить вас. Любым возможным способом.

— Но ведь я просил объяснить ей…

— Не предупредив, что это явно не та женщина, которая нуждается в наших с вами объяснениях и советах. Прежде чем выслушать меня, она набросилась с обвинениями, потребовав немедленно освободить вас. Будто это в моей воле.

— Вы так и ответили ей?

— Я сказал, что существует генерал д’Арбель, которому я дал слово чести и которому подвластен. Так, знаете, что заявила мне графиня, дьявол меня рассмеши?

— Для этого моей фантазии не хватит. Никогда нельзя предугадать, что способна заявить эта женщина в следующую минуту.

— Вот тут я с вами совершенно согласен, полковник. Но в данном случае она заявила, что избавит меня от слова, данного генералу.

— Что значит «избавит»? — нахмурился Гяур.

— По правде говоря, — замялся капитан, — не знаю. Кстати, вместе с ней был ее слуга, некий татарин.

— Кара-Батыр?

— Кажется, графиня обращалась к нему именно так. Присутствие этого свирепого азиата подсказывает, что избавление меня от слова чести должно прийти через убийство генерала.

Гяур нервно повертел головой, словно пытался развеять наваждение.

— Только этого не хватало. Неужели она не понимает, что находится в стане врага, в городе, захваченном вражескими солдатами, где будут следить за каждым ее шагом? И что после гибели генерала — даже если это покушение удастся — она, как и князь Ян-Казимир, останется беззащитной.

— А как прикажете вести себя мне?! — вспылил капитан. — В моем присутствии вы оба так спокойно рассуждаете о покушении на командующего, словно я не подданный испанской короны, а бродяга без рода-племени. Вам не кажется, что я обязан немедленно доложить генералу д’Арбелю обо всех своих подозрениях?

— Но если бы вы сделали это, капитан, — слегка дотронулся пальцами до его рук полковник, — вы бы погубили эту прекрасную женщину.

— Собирающуюся совершить убийство испанского генерала, — напомнил д’Эстиньо. — Всего-навсего, дьявол меня рассмеши.

— И все же вы погубили бы ее, — как можно внушительнее проговорил князь Гяур. — Неужели смогли бы потом простить себе это?

— Уж не считаете ли вы, что все мужчины в этом мире должны питать к вашей даме сердца такие же чувства, какие питаете вы? — незлобно огрызнулся капитан. — Королев, насколько мне известно, тоже казнят, сколь бы прелестными и величественными они ни казались их коронолюбивым подданным.

Гяур подпер голову руками и почти с минуту молчал, думая о чем-то своем. Капитан не торопил его и не стремился нарушить молчание. Он смотрел в выходящее на корму небольшое окно, в котором вмещался квадрат синевато-белесого залива и часть какой-то портовой постройки, желтеющей у самой кромки воды, между двумя полуразрытыми холмами.

— Лучше бы она не появлялась здесь, — наконец проговорил князь.

Капитан едва заметно улыбнулся. Плод раздумий молодого полковника показался ему слишком незрелым.

— Сожалеть об этом поздно и бессмысленно, князь. Как поздно и бессмысленно сожалеть о появлении в нашей жизни любой из женщин — коль уж она имела несчастье появиться. Поверьте моему опыту. Сейчас, в эти минуты, Ян-Казимир и графиня, очевидно, уже беседуют с генералом д’Арбелем.

— В том-то и дело… что беседуют.

— Не думаю, чтобы генерал слишком уж упрямился. Тем более что, дьявол меня рассмеши, графиня не из тех женщин, с которыми позволительно упрямиться и набивать себе цену.

— Это уж точно.

— Кроме того, как я понял, она имеет полномочия французского правительства. Поэтому подождем до утра. Видит бог, я и сам не прочь распрощаться с вами, полковник, коль уж вы не желаете служить королю Испании. Считать вас пленником и постоянно охранять — слишком обременительно для экипажа. Предоставить свободу — не велит клятва верности короне. Остальное вам понятно без слов. Единственное, чего я не могу допустить, — чтобы дело дошло до казни. А у меня предчувствие, что вас попытаются перевести в казарму или местный полицейский участок, чтобы потом…

Предчувствие д’Эстиньо не обмануло. Прошло чуть более часа после их беседы, как на причале появились офицер и двое солдат. Они потребовали вызвать капитана и, поднявшись на борт, пожелали избавить экипаж и корабль от обременительного пассажира.

Сидя в своей тюрьме, Гяур не мог видеть д’Эстиньо, но отлично слышал разговор капитана с пришедшим по его душу лейтенантом. И сразу определил, что в первые минуты его похититель и покровитель просто-напросто растерялся и, не сообразив, как вести себя, начал задавать довольно нелепые вопросы: «Что, прямо сейчас?!» — «Но почему его нужно переводить с судна?» — «А может, пусть лучше он побудет здесь до завтра?»

Все это блеянье, похоже, немало потешило пехотинцев. Они не могли взять в толк, почему капитан «Альмансора» не желает понять, что они пришли сюда, чтобы выполнить четко отданный приказ, а не отвечать на массу совершенно непонятных им вопросов. И лишь когда лейтенант решительно заявил:

— Или вы отдаете мне своего пленника, или я должен буду увести его с корабля силой (всю эту перепалку ему переводил появившийся у окна Янык Корхель), Гяур не сдержался и крикнул:

— Капитан, поинтересуйтесь у офицера, кто конкретно отдал ему такой приказ?

— А действительно, кто приказал вам увести с корабля полковника Гяура? Из чьих уст вы его услышали?

— Мне приказал это майор Метрель, — столь же решительно уведомил его лейтенант.

И тогда, наконец, к капитану вернулись сообразительность и твердость.

— Ах, майор Метрель?! — воскликнул он. — Так вы бы так сразу и сказали. Я-то подумал, что это личный приказ командующего войсками во Фландрии генерала д’Арбеля.

— Но, очевидно, майор потому и послал меня сюда, что имеет приказ командующего, — озадаченно предположил лейтенант.

— А вот сие мне уже неизвестно. Зато помню, что, побывав у меня на корабле, генерал приказал никому не передавать пленного полковника, пока человек, явившийся за ним, не предъявит письменный приказ с его личной, повторяю: личной… — выдержал соломонову паузу капитан, — подписью. Мало того, у генерала есть сведения, что французы послали сюда, в Денновер, целую группу своих лазутчиков, чтобы отбить полковника или хитростью выманить его у нас.

— Мне об этом ничего не известно, — еще более нерешительно заявил лейтенант.

— Достаточно того, что это хорошо известно генералу д’Арбелю.

— Но как же быть с приказом майора?

— Лучше поинтересуйтесь, как мне быть с приказом командующего? — ехидно спросил его капитан д’Эстиньо. — И вообще, передайте майору, что я не смогу выдать полковника даже в том случае, когда он явится лично. Но даже если он получит письменный приказ, то увести пленника с корабля вы сможете лишь завтра утром, ведь посмотрите — уже темнеет.

— А почему это вы вдруг так печетесь об этом пленном азиате? — подозрительно поинтересовался лейтенант.

— Во-первых, это не азиат, а славянин, русич. Он из польского королевства, с земли, которую называют Украиной, — попутно просветил офицера капитан «Альмансора».

— А во-вторых, взял этого полковника в плен я, лично я, пробравшись в тыл французов, за добрых пять миль от берега. Вот когда вы умудритесь таким же образом взять в плен другого полковника этих наемников, командующего корпусом, тогда я посмотрю, как вы станете оберегать и опекать его. Все, лейтенант, все!

Офицер-пехотинец понял, что это действительно все и что теперь его очередь задавать такие же нелепые вопросы, какие несколькими минутами раньше задавал капитан корабля. А повторять его ошибки лейтенанту не хотелось.

Как только он оставил борт «Альмансора», д’Эстиньо подошел к окошку, у которого терпеливо ждал своей участи князь Гяур.

— Ну, что я говорил? — победно молвил он. — Они там, на берегу, уже занервничали.

— Это очевидно. Как и то, что майор найдет возможность обратиться к генералу.

— Но сделает это не раньше, чем завтра утром. Не станет же он пробиваться к командующему на ночь глядя. От меня же генерал услышит те объяснения, которые услышал лейтенант.

— Довольно мужественно. Вопрос лишь в том, надолго ли нам этого мужества хватит и не лучше ли нам выйти в море?

— Я не могу решиться на это без приказа. Вы должны помнить, полковник, что находитесь на военном корабле Его Величества короля Испании.

— Тогда — конечно, — иронично ухмыльнулся Гяур.

— Что, что, мой генерал? — томно поинтересовалась графиня де Ляфер. — Опять истосковались по телу француженки?

— Настоящей француженки, графиня. Что редкость даже во Франции.

— Возможно, я и соглашусь с этим. Но только из честолюбия.

— Вначале вы заставите меня согласиться с тем, что истинная француженка прекраснее и завлекательнее любой самой пылкой испанки.

Французский язык генерала д’Арбеля, «наполовину француза», как говорили о нем, представлялся Диане де Ляфер не менее неприятным, чем плотоядная улыбка на его по-женски округленном, масленом лице; жадный взгляд заплывших тыловым жирком глаз; его отвратительно несвежее дыхание…

«Господи, и я все это терплю! — взмолилась на собственное мужество и собственное многотерпение графиня. — И все это терплю я?! Не верь этому, Господи, быть такого попросту не может! Даже когда сама я поверю этому, ты не верь…»

— О да, настоящей, — произнесла она вслух то, что не должно было войти ни в одну из источаемых ею молитв. — Именно настоящей, — еще более томно согласилась Диана, останавливая разгоряченную руку дона д’Арбеля у той, последней женской заповеди, у которой еще только и можно остановить распаленного собственными иллюзиями мужчину. — Но француженки, генерал, француженки… — напомнила ему, извлекая волосатую потную руку сладострастца из-под модного парижского погребения своей красоты, под которым она еще каким-то чудом не увяла. — Да простят меня все испанки, которыми вы сумели овладеть и которыми овладеть вам уже не суждено.

Подколодной тонкости этого извинения д’Арбель не уловил. Он оставался упрямым и нахрапистым. Восточные пряности, щедро укутывавшие шею залетной графини, пьянили его, белизна полуоголенной груди помрачала рассудок, а развратная податливость беспокойных бедер, вздрагивавших при каждом его прикосновении, переполняла генерала такой вожделенной жадностью, утолить которую, казалось, не в состоянии были все красавицы фландрийского побережья.

— Мы еще не решили, как быть с нашим высокородным пленником, генерал.

— Кого вы имеете в виду?

— Вы отлично знаете, что мы имеем в виду полковника Гяура. Князя… Гяура.

— О, святая Люсия! — запрокинул голову генерал.

Сейчас Диана уже могла бы вырваться из объятий испанца, однако она все еще не стремилась к этому. Как только графиня оказалась в комнате командующего, он повел себя, подобно истосковавшемуся по женским ножкам пьяному солдату в дешевом борделе: набросился, повалил и, сопя и изрыгая проклятия, принялся разбираться с ее шелками и подвязками, в которых она и сама не всегда умела толком разобраться. А уж идя на тайное свидание к генералу, постаралась так упаковать все свои прелести, что вряд ли с ней справился бы кирасирский полк.

— Вы же понимаете, что это невозможно.

— Такое выше моего понятия, храбрейший из моих генералов, — язвительно заметила Диана, подпуская д’Арбеля чуть ближе к его цели, чем он мог рассчитывать. — Речь ведь идет не о взятии Парижа. И даже не о штурме беззащитного замка Шарлевиль, который ваши «бессмертные» однажды безнадежно штурмовали. Обычный пленник. Рыцарь, которого такой же рыцарь отпускает под рыцарское слово. Не увлекайтесь, мой воинственнейший, не увлекайтесь… Постичь истинную цену объятий женщины столь же непросто, сколь постичь истинную цену жизни — в объятиях сатаны.

— Вы знаете, кажется, я начинаю верить этому, — выдохнул генерал.

Луна освещала их небольшую комнату настолько, что иногда генералу хотелось заткнуть окно подушкой или же погасить светило, как свечу. Ничто в жизни не раздражало его сильнее, чем свет этой мерзкой фламандской луны и кокетливое упрямство французской красотки. Но поскольку справиться с луной было не легче, чем с француженкой, то иногда генералу хотелось вызвать адъютанта и одним приказом покончить с обоими кошмарами сразу: француженку запереть в подвал, а окно занавесить шинелью. Или, возможно, вначале занавесить шинелью окно, а уж потом отправить в подвал француженку. Но только… потом.

Так и не решив до конца, что же ему предпринять, генерал потянулся к Диане с поцелуем. Но, не дотянувшись, столь яростно оседлал женщину, словно забрался посреди поля брани в трофейное седло.

— Мне бы не хотелось торговаться, генерал. Но, даже восседая на мне, вам придется мысленно вернуться к полковнику Гяуру.

— Я прикажу повесить его. Еще до рассвета, — натужно прохрипел генерал. Грузный и потный, он сопел так, словно его вот-вот должен был хватить апоплексический удар. И были мгновения, когда Диана куда больше начинала побаиваться за его здоровье, чем за свою честь.

— Не повесить, генерал, а освободить.

— Вы пришли только за этим?! — обиженно упрекнул ее д’Арбель. — Вам нужно только этого?

— Не будем уточнять, «только чего» нужно вам. Если помните, мы договаривались о встрече, во время которой речь пойдет об освобождении полковника. А следовательно, о сумме выкупа. Не моя вина, что вы столь резко отклонились от темы разговора, что теперь не в состоянии вернуться к ней.

Генерал нахраписто рассмеялся. Зло и победно.

— Вы забыли, графиня, что находитесь на территории, пребывающей под властью испанских гарнизонов, а следовательно, короля Испании. — Он рванул платье и оголил ее грудь настолько, что мог припадать к ней, словно к двум родникам.

«Неужели ты отдашься этому ничтожеству, не получив взамен ничего: ни ласки, ни свободы того, ради которого рискуешь?» — швырнула себе в лицо графиня.

Были минуты, когда она уже готова была поддаться. В конце концов, генерал д’Арбель не так уж плох собой. Сильный, властный самец, пусть даже слегка подрастерявшийся, поскольку привык к тому, что сопротивление женщины заканчивалось значительно раньше, чем успевал разжечь себя настолько, чтобы возгореться от первой любовной искры. Такие минуты возникали и сейчас, но командующий явно не уловил их и не сумел воспользоваться…

— Значит, вы, генерал, отказываетесь вести со мной переговоры, как и подобает аристократу?

— В постели, милейшая графиня, аристократов не бывает. В постели бывают жены и любовницы. Надеюсь, на второй титул вы не претендуете? Не говоря уже о первом.

— Можете считать, что в этом доме я уже не претендую ни на что, — с холодным, леденящим душу спокойствием процедила графиня и, упершись ребром ладони в горло генерала — один из приемов, которому ее обучили еще в пансионе маркизы Дельпомас, — буквально сошвырнула с себя генерала. — Вы мне смертельно надоели, мой неугомонный, — молвила она по-испански одну из тех немногих фраз, которые способна была слепить из немногих известных ей слов этого, теперь еще более опостылевшего, языка.

— Но мадам… — растерянно пробормотал генерал д’Арбель, не зная как завершить это свое словесное возмущение. — Вы слишком многое позволяете себе.

— С той поры, когда вы набросились на беззащитную женщину, досточтимый генерал, вы перестали чувствовать себя генералом, — перешла она на французский. — А мужчиной так и не почувствовали себя.

Графиня проникла в его комнату через окно. Она сама избрала этот путь, не желая быть замеченной кем-либо. Генерал был слегка удивлен таким условием нанесения ему визита, однако довольно скоро смирился, списав его на сумасбродство француженки. Зато теперь он совершенно не удивился, когда графиня вновь приблизилась к незакрытому окну и распахнула его. Правда, при этом д’Арбель не заметил, как чья-то рука, появившаяся с той стороны, мгновенно положила перед ней на подоконник небольшой кинжал, рукоять которого Диана сразу же сжала в руке.

— Нам придется расстаться, дон д’Арбель, — резко молвила она, ощущая, что генерал медленно, по-рысьи крадучись, подбирается к ней.

— Это не так просто будет сделать, как вам кажется, — резко осадил ее командующий. — Вначале я получу от вас все, что захочу, а уж потом.

— А что потом? — столь же резко перебила его графиня, ощущая у себя на плечах руки генерала.

— А затем, — резко повернул ее к себе д’Арбель, вот только договорить уже не успел.

Щедро смоченное ядом лезвие кинжала буквально пронзило ему горло, а удар ногой в пах отшвырнул оцепеневшего кавалера к еще не остывшей от тел и страстей постели.

— Это моя вина, генерал. Видимо, я слишком понадеялась на свои женские соблазны, а потому избрала совершенно не тот способ освобождения мужчины, который действительно дорог мне.

С таким спокойствием говорить все это, стоя над хрипящим, истекающим кровью вражеским генералом, могла только графиня де Ляфер. В минуты наивысшей опасности она не впадала ни в панику, ни в истерику, ни в излишнюю горячность. Наоборот, как раз в эти минуты она начинала вести себя с таким спокойствием, что даже совершенное ею убийство уже не могло повергнуть ее хоть в какое-то смятение.

Сползая с кровати и оседая на пол, генерал, кажется, еще что-то силился произнести, но графиня даже не пыталась понять, что именно.

— Ну, что вы так обиженно хрипите, мой несговорчивый идальго? — укоризненно упрекнула она д’Арбеля, не по-женски легко усаживаясь на довольно высокий подоконник. — Хрипеть и всхлипывать нужно было раньше. И не от боли — от восторга, что выпала такая честь: наслаждаться телом француженки.

Последние слова она произносила, уже оказавшись на руках у снимавшего ее с подоконника Кара-Батыра. А еще через какое-то время они садились на лошадей, ждавших их у ограды ближайшей усадьбы.

— А что было делать, если он оказался слишком уж несговорчивым? — по-пасторски попытался оправдать графиню ее татарин.

— Или слишком словоохотливым. В любом случае, того яда, что ты накапал на кинжал, он вполне заслуживает. Жаль только, что князю Гяуру его гибелью мы не поможем.

— Кто знает, графиня-улан, — задумчиво возразил татарин, направляя своего коня за пределы поселка. Где-то там, по ту сторону речного брода, их ждал с каретой и двумя солдатами-наемниками принц Ян Казимир. — Пока испанские офицеры будут нервно дергать рукояти своих шпаг, пытаясь понять, кто и почему погубил их генерала, им будет не до пленного полковника. И потом, вряд ли кто-либо из них решится отдать приказ о казни Гяура, помня, как дорожил своим пленником сам командующий.

— Я не верю, что князь… что этот человек может погибнуть, — схватила графиня лошадь татарина за узду. — Я отказываюсь верить в то, что князь Гяур может погибнуть в этом забытом всеми богами городишке.

Оставшись один, король вновь подошел к окну. Но теперь он не видел ни ветвей клена, ни привратной башни, кирпичные стены которой еще сохраняли следы небольших ядер, запечатленных на ней во время какой-то давней осады.

Мысленно он опять стоял на скале Стефана Батория. Ему открывался тот же, почти мистический, пейзаж, который открылся, когда он действительно взошел на жертвенник святилища полян. Вот уже несколько месяцев, как необъяснимая болезнь короля проявлялась таким вот странным образом: наступало время, когда у него вдруг возникали галлюцинации. Он как бы переносился во времени и пространстве, оказываясь то на поле Грюнвальдской битвы, то под Цецорой, где сражался против турок, то на королевском балу.

В этот раз провидению было угодно, чтобы он оказался на Скале Волхвов. Внизу перед ним проходили полки пехотинцев и разворачивались в атакующую лаву хоругви крылатых гусар. По пыльной дороге медленно катил кортеж карет, первую из которых украшал герб короля Польши. И вдруг впереди, на горизонте, запылали золотым багрянцем купола православных соборов, показались башни крепости…

Где это он? Что за город впереди?

Непонятно откуда возникший голос подсказал ему: «Москва».

«Москва?! Ах, да, опять Москва! Опять это мое проклятие, перевернувшее, сведшее на нет всю мою жизнь…»

Видение исчезло так же неожиданно, как и появилось. Король вновь стоял у окна своего кабинета в краковском замке, но мысли его все еще тянулись туда, к усеянному березовыми рощицами Подмосковью, где, возмущенные неуплатой им жалования, войска предали его и ушли. Они действительно ушли тогда, его «непобедимые воины», оставив своего командующего, сына своего короля, лишь с небольшой охраной, причем всего в нескольких верстах от столицы Московии [39], к которой были посланы Сигизмундом III добывать для него царский трон.

Владислав давно уверовал, что Богом ему была ниспослана особая судьба. Вещее знамение ее явственно проявилось в те дни, когда объявивший войну Московии Сигизмунд III оказался со своими войсками под Смоленском. В Московии в то время была великая смута. После смерти последнего из Рюриковичей царя Иоанна Грозного, страна предстала не только перед возведением на престол нового царя, но и перед зарождением новой царской династии. Боярин Василий Шуйский, которого московитская знать волей своей возвела на престол, оказался недостойным шапки Мономаха. Вместо того чтобы умиротворять народ, он все больше разжигал междоусобицу. И тогда на Москве-реке вспомнили мудрость своих киевских предков, выражавшуюся в молитвенном зове послов: «Иди к нам княжити!»

Произошло то невероятное, что случается, возможно, раз на тысячу лет: Московия, держава куда более могучая по своим размерам и людности, нежели Польша, направила посольство к варшавскому правителю, своему давнишнему врагу, осаждавшему Смоленск.

Однако явилось оно в польский стан не с ультиматумом о немедленном отводе полков и не с предложением о перемирии, а с тем, чтобы он благословил королевича Владислава на… московский престол! Памятуя при этом, что со временем этот престол может навеки объединить под одной короной два огромных славянских государства, вбирающих в себя четыре основных славянских племени — русское, польское, украинское и белорусское.

Единственное условие, которое выдвинули перед Сигизмундом III и королевичем Владиславом московские «наказные люди» князь Голицын и митрополит Филарет, — уважать православную веру да вековые права и вольности бояр. И еще союз между Польшей и Московией предполагал, что с земли московской будут изгнаны все самозванцы.

Нужно быть абсолютным безумцем и совершенно забыть о своем отцовском долге, чтобы отказать послам в том, в чем отказывать не имело никакого смысла, даже если бы Сигизмунд III был трижды неискренен со своими недавними врагами. В этом не было никакого смысла, независимо от того, какие гениальные или абсурдные планы строил бы в отношении подобного союза Польши и Московии король Речи Посполитой.

Но ведь не зря нынешние летописцы Польши упрямо твердят, что в течение почти сорока пяти лет Речью Посполитой правил не король, а монах, фанатик-иезуит, для которого Польша была всего лишь еще одним огромным иезуитским монастырем, сила и мощь которого направлялись не только на то, чтобы в такие же монастыри были превращены все соседние государства, а чтобы вся Европа превратилась в один вселенский лагерь иезуитов, запылала одним огромным инквизиторским костром.

И этот фанатик сделал свое дело. Вместо того чтобы с гордой милостивостью принять послов и немедленно решить вопрос о царствовании своего сына, он… посадил князя Голицына и митрополита Филарета под стражу! А когда те поняли, с каким идиотом имеют дело, и возненавидели его лютой ненавистью, объявил им, что, видите ли, сам желает стать московским царем. Хотя Сигизмунд III и не объяснял послам истинных мотивов своего решения, им стало ясно: король не уверен, что Владислав посвятит всю свою жизнь искоренению на Руси православия, а потому полагается только на свои собственные силы.

— Граф! Секретарь! — сумел вырваться король из потока гневных воспоминаний.

— Слушаю, Ваше Величество, — появился в проеме двери личный секретарь короля.

— Прикажите немедленно догнать шведского посланника Оливеберга и вернуть его сюда.

— В этом нет необходимости, Ваше Величество.

— Что вы хотите сказать?

— Он все еще здесь, в приемной. И вновь терпеливо ждет вашего приглашения.

Король, нахмурясь, ступил в сторону секретаря.

— Быть такого не может, — неуверенно произнес он, словно осмелился предположить, что этот лишь недавно возведенный в ранг личного секретаря молодой граф способен настолько смело шутить с ним.

— Но господин Оливеберг действительно здесь.

— И ждет?

— Терпеливо ждет.

— Чего?

Граф прикрыл за собой дверь, оглянулся на нее и только тогда отрешенно пожал плечами.

— Чего еще он мог ждать?

— Я имею в виду не мой вызов, а…

— Возможно, во время первой аудиенции не все решился сказать?

— Невероятно, — пробормотал король. — Невероятно. — Мановением руки отстранил секретаря от двери, миновал небольшую прихожую и ступил в приемную.

Секретарь не шутил. Скрестив руки на груди, Оливеберг спокойно стоял посреди комнаты. Хотя при нем и не было шпаги — ее отнял офицер личной охраны короля, — однако выправка и мускулистая фигура сразу же выдавали в нем воинственного офицера (которым на самом деле посланник никогда не был). Да и одет он был соответственно.

Увидев на пороге короля, Оливеберг опустил руки, но остался в той же свободной позе ожидающего.

«Он или еще не научился держаться с королями, или же считает, что его собственное величие низводит на нет все остальные “величества”, — позволил себе философски скаламбурить Владислав IV.

— Секретарь сообщил, что вы почему-то остаетесь в приемной, — решил скрыть свой интерес к посланнику.

— Мне казалось, что вам, Ваше Величество, все же захочется знать, как воюют казаки, отправленные с вашего позволения во Францию.

— Вы опасный человек, господин Оливеберг.

— Обычная предусмотрительность, — смягчил это определение грек.

— И как же они воюют?

— Еще не ступив на землю Франции, казаки захватили в абордажном бою испанские суда, прорвались в порт Дюнкерк и штурмом овладели крепостью. В полночь начали штурм, а к утру уже были хозяевами крепости и города, которыми армия принца де Конде тщетно пыталась овладеть, предприняв пять мощных штурмов.

Король растерянно ощупал то место на поясе, где у него обычно висели сабельные ножны, словно сам намеревался броситься на помощь штурмующим казакам.

— Кто же ими командует?

— Полковник Сирко. Если так пойдет и дальше, его слава скоро затмит славу принца Людовика де Конде, этого «французского Македонского».

— Ну, так уж, — начал было король, но потом вдруг высокомерно взглянул на Оливеберга и столь же высокомерно проговорил: — А почему вас удивляет, что воины польского короля поражают воображение французов?

— Но еще больше — испанцев, — как бы между прочим уточнил Оливеберг, и тут же уточнил: — Что вы, Ваше Величество, я всего лишь постарался передать удивление французских газетчиков.

— Где воюют сейчас казаки?

— Во Фландрии. Их потери при штурме Дюнкерка оказались незначительными.

— Граф де Брежи был прав, советуя послать не отряд польской шляхты, а казаков, — пробормотал король. — Хотя «французская слава» казаков многим здесь придется явно не по душе.

— То есть кардинал Мазарини может быть уверенным, что, если понадобится подкрепление, Ваше Величество не станет возражать против посылки во Францию еще одного отряда?

Король рассмеялся и покачал головой: неистребимое племя хитрецов-дипломатов! Вот оно, то главное, ради чего шведский посланник, он же посланник кардинала Мазарини, терпеливо ждал в приемной своего часа.

— Не смею вас больше задерживать, — сухо выпроводил он Оливеберга. Что, однако, совершенно не смутило посланника: многоликое и непредсказуемое проявление вежливости королей ему была известно.

Вернувшись к своему месту у окна, Владислав IV вернулся к угрюмым размышлениям, не сулившим ни покоя, ни благочестия по отношению к покойному отцу, королю Сигизмунду III. Когда отец заявил московским послам, что сам желает взойти на московский трон, в столице Московии это было воспринято, как безумный танец юродивого на пепелище собственного дома. Не те времена переживала Польша, чтобы ее король мог позволять себе арестовывать послов могучего соседа. И уж совсем не те, чтобы отказывать собственному сыну Владиславу в никогда не принадлежавшем польской державе царском троне, да еще и нагло подставлять под царскую корону свою собственную, далеко не самую мудрую в Европе, голову. Забыв, что для таких «охочих голов» короны эти становятся терновыми венками.

Ясное дело, Сигизмунду III московиты с презрением отказали, а на трон избрали боярина Михаила Романова [40]. Но польского короля, уже успевшего загореться идеей соединения двух корон на одной голове, это, естественно, обидело, и он не нашел ничего лучшего, как двинуть на Москву армию во главе с королевичем Владиславом и гетманом Хоткевичем. Вот и получилось, что корону, которую Владиславу совсем недавно предлагали, чуть ли не стоя на коленях, теперь приходилось добывать великой кровью.

Тем не менее принц Владислав готов был добывать ее. Он с боями прошел многие города и села Московии, достиг окрестностей Москвы и готовился к штурму. Но, послав сына с армией в глубины огромной страны, король-иезуит настолько увлекся молитвами о победе, что совершенно забыл поинтересоваться: а способна ли польская казна содержать такую армию? Владислав IV до сих пор содрогается, вспоминая о том позоре, который пришлось пережить под Москвой, когда его армия поступила так, как могла поступить только польская армия: не получив вовремя жалования, она ушла, бросив королевича на произвол судьбы буквально у московской крепостной стены. Причем бросила всего лишь с небольшим отрядом, без денег и продовольствия.

Когда у польского лагеря появились запорожские казаки во главе с гетманом Сагайдачным, принцу это показалось немыслимым чудом. В порыве радости и благодарности он готов был пасть ниц перед теми, кого еще недавно презирал.

Спасти-то его Сагайдачный спас. И все же с приходом казаков судьба в третий раз отвернулась от королевича.

Разгромив полки князя Волконского, а затем и ополчение, собранное московскими боярами, Сагайдачный взломал Острожные ворота крепости и начал штурм столицы, но… неожиданно прекратил его и отвел войска в свой подмосковный лагерь… Не удосужившись при этом даже толком объяснить ему, польскому королевичу, суть своего столь странного поступка.

Сейчас, анализируя все то, что происходило с ним в молодости и особенно во время московского похода, Владислав ясно осознавал: да, ему действительно было предначертано стать величайшим правителем Европы. Именно тем правителем, который мог бы удерживать под лезвием своего меча огромные пространства — от Одера до Волги, от Балтики до Черного моря, от Новгородской земли до Дуная. Но он не сумел использовать представившуюся тогда возможность. Не сумел. И судьба, сам Господь отвернулись от него. Навсегда. Навеки.

— Секретарь!

— Слушаю, Ваше Величество.

— А что, господин Оливеберг, этот хитрый грек все еще в приемной?

— Нет, — отшатнулся секретарь. — Но ведь вы сами изволили отпустить его.

— Странно. Он мог бы еще и попытаться выведать мои планы относительно польского похода на турок, этот хитрый гре-ек.

На исходе дня из мыса, прикрывающего залив с запада, начали доноситься выстрелы корабельных орудий. На «Альмансоре» это вызвало тревогу. Капитану стало ясно, что там идет бой, но кто с кем сражается, этого он понять не мог.

— Какое решение принял капитан д’Эстиньо? — встревоженно спросил Гяур, когда у его каюты-карцера как бы случайно оказался Корхель.

— Он считает, что это начал свой пиратский рейд командор Морано. А если так, то следующей жертвой его нападения станет «Альмансор».

— В этом он может не сомневаться. И встречу с пиратом ему лучше перенести в открытое море, где есть возможность маневрировать. В заливе дон Морано расстреляет нас как обреченную мишень.

— Капитан уже понял это. — Корхель наконец-то освободился от обязанностей кока, так как на его место нашелся какой-то парнишка из местных, который только вчера нанялся на корабль, и теперь он чувствовал себя более свободным. Солдат-часовой, томившийся рядом с каютой на бухте каната, беседе их не препятствовал. На корабле все давно поняли, что пленный полковник на самом деле вроде как бы и не пленник вовсе, поскольку статус у него какой-то особый.

— Когда дело дойдет до боя, постарайся освободить меня.

— Хорошо, напомню капитану, — неуверенно согласился Корхель, давая понять, что без согласия д’Эстиньо выпустить его никак не сможет.

Едва «Альмансор» вышел за пределы залива, как наткнулся на шлюпку с четырьмя гребцами. Это были три матроса и шкипер с небольшого нидерландского торгового корабля. Поняв, что его кораблю не уйти от пирата, капитан сменил курс и, приняв бой, попытался дотянуть до берега, чтобы спасти команду.

Уже увидев рядом со своим бортом борт корабля пиратов, моряки незаметно спустили на воду две шлюпки, которые сразу же отнесло течением в сторону берега. Лишь только стало ясно, что отбить абордажный штурм они не сумеют, несколько моряков бросились в воду и принялись вплавь добираться до шлюпок. Этим четверым повезло: пираты не стали преследовать их, побаиваясь посадить корабль на мель. Куда девалась вторая шлюпка и добрался ли до нее хотя бы один человек — этого спасенные не знали.

Поняв, что корабль, который подобрал их, тоже испанский, голландцы решили, что капитан захочет отомстить им за то, что сражались против испанцев, пусть даже пиратов. Но д’Эстиньо быстро успокоил моряков, приказав отвести их в каюту, выдать сухую одежду и по хорошей порции рома.

Однако выполнить его приказ на «Альмансоре» не сумели. Не успел бриг достичь крайней оконечности мыса, как из-за скал показались паруса «Кондора». Голландцы сразу же узнали его по очертаниям. Пират сидел в засаде с приспущенными парусами, и теперь, на фоне скал и темнеющего неба, казался ночным призраком. Появление «Альмансора» неожиданностью для него не было. Стоило бригу на полкорпуса выдвинуться из-за широкой, похожей на спину огромного слона, скалы, как пират первыми же выстрелами прожег ему паруса грот-мечты и пошел на сближение.

— Открой каюту! Выпусти пленника! — послышался голос Яныка Корхеля, как только отгремели эти выстрелы.

— Это приказ капитана? — спросил часовой, томившийся у каюты-карцера.

— Считай, что его, — приблизился чех вплотную к двери каюты.

— Нет, дружок, — заупрямился испанец, — так дело не пойдет. Пусть капитан сам прикажет.

Но Корхель не стал звать д’Эстиньо, а снял с двери запор.

— Да ты, оказывается, предатель! — набросился на Яныка охранник.

Однако в эту минуту Гяур ногой открыл дверь и ногой же успел отбить руку часового, когда тот уже готов был проткнуть Корхеля острием своего абордажного палаша.

Ударив кулаком в висок, он на какое-то мгновение оглушил солдата и, выбив у него из руки оружие, вышвырнул беднягу за борт.

— Прыгай в воду! — крикнул он Яныку.

Тот что-то ответил, но слова потонули в грохоте орудийных выстрелов. Одно ядро попало в надстройку на корме, другое взорвалось у бизань-мачты.

— Прыгай! Скалы рядом!

— Лучше спасайтесь вы, полковник. Я должен остаться с экипажем.

— Эй, кто выпустил пленника?! — появился рядом с ними шкипер. Он успел выхватить пистолет, но Гяур сжал его руку раньше, чем испанец сумел нажать на спусковой крючок, и моряк, который тоже был не из хилых, смог ощутить всю нечеловеческую силу этого гиганта.

Ранив его острием палаша, князь подобрал выпавший на палубу пистолет и, выстрелив в приближающегося к ним солдата, прыгнул за борт. Он сделал это как раз в ту минуту, когда канониры «Альмансора» ударили орудийным залпом по кораблю новоявленного пирата северных морей.

Какое-то время Гяур так и плыл, не выпуская палаш из руки. Он был единственным его оружием, и полковник решил, что расстанется с ним только вместе с жизнью. Наткнувшись на какой-то подводный камень, князь зацепился за него ногами и сумел заткнуть свой трофей за пояс.

До скалы все еще оставалось метров двадцать, и их нужно было проплыть в ледяной воде. Но в этом было его единственное спасение. Одежда разбухла настолько, что в ней уже нелегко было удерживаться даже на камне. И все же Гяур решил не раздеваться. Прекрасный ныряльщик, он какое-то время плыл, погрузив лицо в воду, затем нырнул, умудрившись вынырнуть как раз в тот момент, когда ядро, посланное из «Кондора», взорвалось у куполообразной вершины скалы, осыпав спасающегося пленника гранитным крошевом.

Позади, где-то у камня, на котором Гяур недавно нашел себе приют, что-то кричал по-испански один из матросов, то ли решивший настичь его, то ли просто выброшенный за борт взрывной волной. Оказавшись после двух последующих погружений на скользкой подошве скалы, полковник вновь прислушался. Теперь в воде уже находилось несколько людей, но кричали и барахтались они чуть дальше, у борта пылающего «Альмансора», а тот, что оказался у камня, замолчал, как молчат отдавшиеся во власть вечности.

Выбираться из скользких, отшлифованных ветрами и облизанных штормовыми волнами, скал было трудно. Гяур вскарабкивался на одни валуны, чтобы обнаружить, что за ними его ждут еще более огромные и неприступные. Он срывался, оступался на осыпях, разбивал колени о ребристые грани скал и почти ликующе оглядывался на пылающие корабли. Это были корабли врагов. Они оба догорали, дрейфуя на рейде Денновера, и полковник посматривал в их сторону с таким ликованием, словно это он собственноручно уничтожил их.

Взобравшись на вершину мыса, Гяур незамеченным проскользнул мимо батареи испанцев, бомбардиры которой сгрудились у восточной оконечности, наблюдая за тем, что происходило в заливе. Вместо того чтобы пытаться поддержать «Альмансор» своими ядрами, они громко спорили, выясняя, откуда взялся французский корабль, столь неожиданно напавший на него. Окраину городка князь тоже обошел скрытно, по кромке берега, надеясь при этом наткнуться на шлюпку. Однако все, на что он натыкался, оказывалось всего лишь жалкими остатками лодок или рыбацких баркасов, но и эти полуразрушенные посудины покоились высоко на берегу, дожидаясь мастеров.

Развести костер ему было нечем. Прорывавшийся с моря ветер не сушил одежду, а пронизывал его насквозь, так что внутренности Гяура промерзали вместе с разбухшей от влаги одеждой.

Пробираясь через прибрежную рощицу, полковник услышал топот копыт и затаился в кустарнике. Лишь только беззаботно мурлыкавший себе под нос всадник поравнялся с ним, беглец рванул уздечку так, что пригнул голову коня чуть ли не до земли. Выкорчевав подвыпившего кавалериста из седла, он врубился кулаком ему в голову раньше, чем тот успел сообразить, что на него напали. Но, пока Гяур возился с ним, конь убежал, а поверженный наездник оказался настолько низкорослым и худеньким, что князю даже трудно было себе представить, каким образом он мог бы облачиться во что-нибудь из того, что оказалось на убитом. Зато смог взять подвеску с драгунской саблей, кобуру с двумя пистолетами и кинжал.

«Если так пойдет и дальше, из меня получится грозный разбойник, при одном упоминании о котором станет содрогаться вся Фландрия», — утешил себя Гяур, окончательно убедившись, что конь ему не достанется, а кремнем, с помощью которого можно добыть огонь, солдат-гуляка почему-то не запасся.

Преодолев вброд какую-то речушку, полковник оказался у хуторка, состоящего из трех-четырех усадьб. Решительно направившись к ближайшей из них, он постучал в окно. Потом, еще более резко, — в дверь.

В ответ послышался некогда густой, разбавленный старческой дрожью бас. Но что он вещал, этого Гяур понять не мог, поскольку хозяин говорил на непонятном ему языке.

— Знаете ли вы хоть несколько слов по-французски?

— Возможно, и знаю, — ответил хозяин на ломаном французском. — Только давно не имел наслаждения говорить на нем.

— Я — чужеземец. Наш корабль потерпел крушение. Перед вами — единственный спасшийся моряк.

— Так ты — моряк? — загремел засовами хозяин. — Что же ты молчишь? Не впустить в дом потерпевшего крушение моряка может только последний подлец. А здесь, в рыбацком поселке, таких негодяев не водится.

Прежде чем пропустить ночного гостя мимо себя в дом, хозяин предусмотрительно ощупал его плечи.

— Одежда мокрая, как на утопленнике, — проворчал он по-французски, обращаясь к стоящей позади со светильником в руке женщине. — Значит, не врет.

Хозяйка что-то ответила ему на своем языке, заставив хозяина осуждающе прикрикнуть на себя. Принимать ночного гостя явно не входило в планы испуганной женщины.

— Так это ваш корабль обстреливали, а потом подожгли? — обратился он к Гяуру.

— У мыса мы наткнулись на пиратов.

— Да не может быть! Давненько не появлялись они в наших краях. Неужели объявился еще один зверь, наподобие «Бича Канала»? [41]

— Возможно, — согласился Гяур, понятия не имея, о ком идет речь.

Старик был рослым, и хотя плечи его сильно сутулились, он все еще рассчитывал на их силу, поэтому, даже стоя перед гигантом Гяуром, держался с вызывающим спокойствием.

— Только не ври, что весь этот арсенал ты притащил с собой с моря, — выхватил он из кобуры один из пистолетов. — Да еще с сухим порохом.

— Арсенал я добыл уже на берегу. Сразившись с испанским офицером.

— Что тоже похоже на правду, — осмотрел хозяин оружие. — Пистолет, судя по всему, испанской работы.

— Надеюсь, вы не выдадите меня испанцам.

— Убить могу. Выдать — никогда. Лет десять назад у поселка погиб во время шторма рыбак Урвель. Он так и прожил всю жизнь проклятым, поскольку дед его выдал полиции доверившегося ему беглого каторжника, за что был проклят весь род до третьего колена.

— Суровые у вас тут нравы. Зато я могу считать себя спасенным.

Холодная мгла выдавала всадников постепенно, словно они не прибывали по усеянной первым снегом дороге, а возникали прямо у ворот усадьбы, материализуясь из густого тумана, снега и его, полковника Хмельницкого, ожидания…

Гетман реестрового казачьего войска Иван Барабаш уже возродил канцелярию и вступил в свои права. Сотни старых и новообращенных казаков охотно вступали в «реестр»; а все более или менее известные рубаки и самозваные атаманы получали чины кошевых, сотников, полковников, воинственно посматривая при этом, кто на Крым, кто на турецкое Заднестровье, а наиболее отчаянные — и на польское порубежье.

Хмельницкий же какое-то время оставался не у дел. Теперь у него многое в жизни не ладилось. Давний соперник увел жену, опозорив его перед всей округой. В одной из схваток с татарами наемный убийца, подосланный тем самым подстаростой Чаплинским, что нежится теперь по ночам с его женой, рубанул саблей по голове сына. И только высокая овечья шапка да заступничество ангелов спасли парнишку от гибели и серьезной раны. Переданное Богдану Хмельницкому его отцом право на владение хутором Субботовым тоже оспаривалось и в судах, и в людской молве. При всем при этом, его всячески унижали и донимали угрозами. Полковник, еще вчера горделиво отказавшийся от присланной королем гетманской булавы, сегодня уже был никем. Само его существование многим казалось теперь вызывающим.

Другой на месте Хмельницкого поспешил бы на Запорожье; отправился в поисках справедливости в Варшаву; исчез где-то на просторах Европы, нанявшись на службу к одному из монархов… А он в это время… давал званый обед, достойный генерального писаря, на который приглашен сам гетман Барабаш — его друг и кум. А среди гостей — несколько наиболее близких ему полковников и сотников, с которыми некогда он ходил в походы, которым всегда доверял и которые доверяли ему.

Все понимали, что это «пир поверженного», прощание с былой славой и былым положением; что, вслед за отказом от булавы, Хмельницкий вынужден будет — теперь уже вынужден! — отказаться и от должности генерального писаря реестровиков.

Неясно было только, зачем ему понадобилось устраивать этот пир. Чтобы поплакаться на судьбу? Прилюдно выпросить чего-то у нового гетмана? Молить у Барабаша и полковников заступничества перед своими давнишними врагами — подстаростой Чаплинским и чигиринским старостой Конецпольским?

— Как же ты мог допустить, чтобы булава досталась этому… Барабашу? — первым предстал перед Хмельницким ичнянский полковник Филон Джалалия. — Как мог отступиться от гетманства, позволив канцлеру выдвинуть на первого сечевика верного служаку польской короны? — простуженно хрипел он, не сходя, а буквально сваливаясь с коня и отдавая его в руки одного из своих джур.

— Иди в дом, Джалалия, — не стал отвечать на его упреки владелец Субботовского хутора. — Там накрыт стол. Тебя ждут.

— Что ты мне о столе?! У меня свой днем и ночью накрыт. Думаешь, я сюда ради водки твоей примчался черти откуда?

— Потому и пригласил, что не ради водки.

— Так для кого и ради чего мы новый реестр, целую армию, набираем? Чтобы вместе с коронным войском запорожскую вольницу огнем и мечом выжигать?

— Но мы-то с тобой еще помним, против кого поднимали сабли наши отцы и деды, поэтому уверенно иди к гостям. В доме тебя ждут.

Прошло не более получаса, и снова казак, посланный к ближайшему перекрестку, примчался с вестью: «Встречай, полковник! Приближаются Кричевский и Ганжа».

— Гетман уже здесь? — вышел из легкой дорожной кареты полковник Кричевский.

— Пока нет, — ответил Хмельницкий, обнимая гостя. — Жду его из Чигирина.

— Думаешь, все-таки приедет?

— Уверен, что не сможет не приехать.

Кричевский с достоинством осмотрел заснеженный двор, постройки, ближайшие дворы хуторян.

— Весной к тебе наведаюсь, Хмель. Осенью и зимой красота земли твоей мне недоступна.

— Мне она, похоже, станет недоступной и летом.

Кричевский задумчиво подергал ус и, ничего не сказав, прошел мимо Хмельницкого к крыльцу.

— Слышал, местная шляхта уживаться с тобой не хочет, — склонился над Хмельницким рослый смуглолицый Ганжа. О чем бы он ни говорил, делал это с таким видом, словно вершил заговор.

— Но почему-то не думают о том, что ведь я с ними тоже могу не ужиться.

— Так покажи им свой казачий гонор, — хлопает по плечу с такой силой, словно саблей рубит. — Пусть почувствуют. Пусть чувствуют и ждут.

— …Ибо дождутся, — поддержал его Хмельницкий, и слова полковников прозвучали, как клятва единомышленников.

За окном медленно угасал снегопад. Неуловимо, словно утренний призрак, редела и развеивалась пелена тумана. Воинственно и нетерпеливо ржали во дворе казачьи кони.

— Гетман едет! — азартно возвестил ворвавшийся во двор гонец. — С джурами и десятью казаками охраны!

И вновь Хмельницкий у крыльца. Без шапки. С распростертыми объятиями и слезой умиления. Гетман! Кум! Не загордился. Нашел время. Не побрезговал вином и харчем побратима.

Уста в уста. А в поцелуе привкус вина из чаши Тайной вечери. В словах — неискренность, во взглядах — недоверие, в помыслах — измена.

Глаза — в глаза. За неискренностью — волчья хитрость, за недоверием — пожар погибельной ненависти.

— А хорошо ли тебе живется, Хмель?

— Татары далеко, а братове-казаки — в доме. И столы накрыты. На кого мне жаловаться? О чем мечтать? Завтра будет по-завтрашнему, но живем-то мы сегодня.

— Нам с тобой так не гоже, — с убийственной трезвостью рассудил Барабаш. — Это пусть молодые рубаки думы свои лезвием сабель охлаждают. Нам с тобой пора мыслить по-государственному…

— Вот оно — слово мудрого гетмана! — покорно признал свое поражение тот, кто пренебрег королевской милостью.

Две правицы подняты вверх и сжаты в омертвевший кулак: теперь мы заодно. А значит, сила.

— Это еще кто? — искренне удивляется Хмельницкий. — Что-то не признаю! Ну, извини, пока что не признаю! А, так ты, оказывается, тот самый сотник Маньчжура! Помню-помню, как же…

И взглядом, одним только взглядом сказал: «Ты мне понадобишься сегодня, сотник. Трезвым, и очень скоро».

Чумной пир в доме побежденного и поверженного.

Первый тост — за Сечь, и «чтобы врагам нашим было горько!».

Богатый стол. Кровяная колбаса в жиру, сало — в четыре пальца толщиной, чеснок — в детские головки, и по миске квашеной капусты с яблоками перед каждым. Вот он, истинно украинский стол.

— Слух пошел, что будто бы запил ты, Хмель, — вполголоса, доверчиво проговорил Барабаш. — Ты же знаешь: в походе казаку закон не велит, а на Сечи сабля обидится.

— Время такое, гетман.

— Какое?

— Странное.

— Время всегда странное, если только оно не страшное.

— Мудрый ты, армянин-кавказец.

— Это у меня только кровь кавказская. Мудрость и рыцарство постигал на Украине.

— А я вот пью и думаю: то ли не пришло еще это самое, «мое», время, то ли оно уже давно отгрохотало копытами — от Субботова до Стамбула и от Варшавы до Кафы?

— Пусть сгинут наши враги, панове-казаки!

— Пусть сгинут!

— А до меня, кум-гетман, слух дошел, что вроде бы коронный канцлер князь Оссолинский вручил тебе, гетману Войска запорожского, особую «Королевскую привилегию» со множеством всяких вольностей и почестей, дарованных войску и старшинам казачьим.

— Тебе он разве не давал ее? — оскорбленно сверкнул отблесками араратского малахита Барабаш. — Ты ее разве не читал?

— Мне, может, и показывал, но вручил тебе. Что ж ты ее от казачьей старшины до сих пор утаиваешь?

— Слова королевского жду.

— Так ведь «Привилегия» и есть то самое «королевское слово»!

— А еще — божьего знака.

— И «божьего знака», говоришь? Который должны подать иезуиты? Вот кто, оказывается, платит за твое молчание. А то собрали бы мы полки, зачитали «Привилегию» — и можно было бы поднимать все казачество, всю Украину. Да выстроить шестьсот челнов, да попридержав татар на днепровских переправах, ударить по шляхте, короля предавшей, — не только во имя и во славу Его Величества, но и во имя люда казачьего.

— Куда торопишься, полковник? — раздраженно поморщился гетман. — Когда давали тебе булаву — не взял, а теперь — сразу в Ганнибалы. Чего тебе не хватает? — цедил сквозь подгнившие зубы. — Казна королевская нас пока не обижает, в силе и воле нашей никто не ограничивает. Что, опять в днепровские плавни? В степи, в болота, в комарье подольских лесов? Только для того, чтобы угодить запорожскому сброду?

— А может, я уже вижу его, этот твой «божий знак»? — полушутя сверлит его словом и взглядом Хмельницкий. — Вдруг он уже явился мне?

— На твой полуразоренный хутор Субботов? На пропитанные винным духом иконы, захмелевшие вместе с хозяином?

— За матерь казачью, запорожскую вольницу! — подхватился из-за стола Джалалия.

Пройдет совсем немного времени, и именно он, полковник Джалалия, собственноручно проткнет копьем новоиспеченного «польского гетмана» Барабаша. А пока что спасает от его гнева будущего истинного украинского гетмана Хмельницкого.

— За неньку Украину! — громогласно поддержал его Ганжа.

— Слава! — многоголосо откликнулось казачье братство.

Странная все-таки компания здесь собралась: Хмельницкий — из рода литовско-польских шляхтичей; гетман Барабаш — армянин, похищенный и воспитанный казаками за заповедями мамлюков. Рядом с ними, плечо в плечо, — татарин-выкрест, а ныне полковник Джалалия, и поляк-полукровок полковник Кричевский… «За Украину. За ее волю!»

«Кто там пытается уйти из-за стола? Кто решился на такое без позволения полковника Хмельницкого? Без владетеля этого казачьего пристанища? Обычаев не чтите?»

«Кто не чтит казачьи обычаи?!» — сразу же оголяется несколько сабель. — Зрада! Ганьба!» [42]

«Да нет здесь таких! Все чтят!»

«Ну-ну, посмотрим!»

Появляются и исчезают слуги. Засыпают в седлах разосланные во все стороны от хутора казаки из гетманской и полковничьих охран. Томятся у ворот надворные казаки Хмельницкого. Пробивается через заиндевевшее окно сияние охмелевшего месяца.

Словно предчувствуя что-то неладное, Барабаш держался до последнего тоста, но когда и он обессиленно опустил голову на стол, Хмельницкий подозвал ждавшего своего часа сотника Маньчжуру.

— Узнаешь эту шапку?

— Как же не узнать? Гетманская. С таким большим красным башлыком — только у него.

— Примечаешь, хвалю. Жена гетмана тем более узнает. Скачи в Чигирин, покажи ей, прикажи срочно передать гетману свиток «Королевской привилегии». Объясни, что гетман поспорил. Полковники не верят, что у него действительно есть такая грамота. Спор зашел слишком далеко и может кончиться пьяной схваткой. Изрубят казаки ее гетмана под пьяную руку — и судить их будет некому.

— Это гетман приказал? — на всякий случай уточняет Маньчжура, прикидываясь простачком.

— Забыл, кто тебе отныне приказывает? Жене Барабаша другим именем назовись. Свиток доставишь мне, и никому ни слова: в доме гетмана ты никогда не был, а куда девалась его шапка, понятия не имеешь. Наверняка кто-то из прислуги унес или из джур.

— На черное дело иду, господин полковник.

— Великие замыслы черными не бывают. Другое дело — что все великое оплачено золотом и кровью. В этом ты прав. Скачешь? Или кого другого отрядить?

— У тебя, полковник, и без меня врагов хватает. Есть кому головы сносить.

Проснувшись утром, Гяур выглянул в окно и увидел внизу, в небольшом, раздвоенном песчаной косой заливе, истрепанный полуобгоревший корабль. Даже отсюда, с возвышенности, на которой стоял дом рыбака Гиртона, полковник мог наблюдать, как метались по его палубе матросы, пытаясь залатать борта и привести в божеский вид парусную оснастку. Судя по всему, времени у экипажа было в обрез, а бухта все еще представлялась ему слишком ненадежным укрытием.

— Что это за судно? — спросил он Гиртона, дождавшись, когда тот вошел в дом. Гяур видел, как несколькими минутами раньше рыбак поднимался крутой каменистой тропинкой, ведущей к дому от причала.

— Да вроде бы испанское, военное. Только слишком уж потрепано. Не ваше ли это?

— Мой корабль затонул.

— Он мог и не затонуть, — недоверчиво посмотрел на своего ночного гостя «губернатор поселка», как представила его несколькими минутами раньше еще довольно моложавая хозяйка.

— Это фрегат? На борту его написано «Кондор»?

— Вы правы, чужестранец.

— Так это и есть тот самый пират, который напал на нас вчера вечером. Но признаюсь: если бы этот корабль оказался тем, моим, не затонувшим, у меня тоже не появилось бы особого желания встречаться с его командой. Поскольку был на нем пленником.

— Каких только историй не наслышались береговые камни! Вашей их не очень-то удивишь, — угрюмо подвел итог разговора Гиртон. — Сейчас вы позавтракаете вместе с нами и оставите мой дом. Я не хочу, чтобы испанцы казнили меня за ваши грехи. У меня своих столько, что на пять виселиц хватит.

Он окинул взглядом одежду полковника. Нельзя сказать, чтобы она была отутюжена, но, по крайней мере, имела свежевыстиранный вид, а главное, в ней уже можно было показаться на свет божий.

— Не волнуйтесь, вы оставите этот дом так же спокойно, как вошли в него, — заверил он гостя. Однако в глазах его полковник уловил какой-то недобрый огонек.

Впрочем, садясь за стол, напротив хозяина, он попытался отогнать подозрение, рассудив, что рыбак попросту не рад незваному гостю. Но кто может заставить его радоваться?

Однако спокойно покинуть эту обитель Гяуру не удалось. Не успели они выпить за провозглашенный хозяином тост, как в дверь и окна резко постучали. В ту же минуту в дом ворвалось несколько моряков. Гяур выхватил саблю, но, увидев перед собой пять или шесть пистолетных стволов, понял, что это уже не схватка, а самоубийство.

— А вот и наш князь, великий полководец азиатов, — протолкался через гурьбу своих пиратов улыбающийся командор Морано.

— Рад видеть вас, великий флотоводец, — с не меньшей иронией приветствовал его Гяур, не обращая внимания на то, как матросы обезоруживают его. — Вы ловко воспользовались предательством этого негодяя, — кивнул он в сторону застывшего по ту сторону стола Гиртона.

— Я не предавал вас! — воскликнул губернатор поселка. — Просто я ошибся, решил, что вы с этого корабля. И не думал, что они придут за вами.

— Вот видите, сеньор полковник, — недобро оскалился дон Морано. — Этот рваный башмак повешенного на рее предал вас, не предавая, а посему вполне заслуживает быть повешенным вместе с вами.

— Вы не сделаете этого, командор! — возмутился Гяур. — Если уж все случилось так нелепо… Считайте меня своим пленником, но старика не трогайте. Это я накликал беду на его голову.

— Вы пытались уйти от судьбы, полковник, а это невозможно. Это вообще невозможно, князь. На закате вас повесят на той же рее, на которой должны были повесить несколькими днями раньше.

— Кстати, в очень хорошей компании, — добавил один из моряков, Гяур узнал его по синюшному лицу и совиным мешкам под глазами. Он был из тех, что охраняли его в поселке Ананде. — Вместе с лейтенантом д’Эстиньо, «дьявол меня рассмеши»! — напомнил он поговорку капитана «Альмансора».

— Капитан не может быть у вас, — не поверил Гяур.

— Может, полковник, может. Мы все же взяли «Альмансор» на абордаж. А лейтенанта д’Эстиньо, возомнившего себя морским волком, я приказал доставить мне живым.

«Неужели я так никогда и не смогу вырваться из этого фламандского ада? — с яростной тоской размышлял Гяур, спускаясь по тропе вниз, к заливу, где моряков ожидало несколько шлюпок. — Погибнуть здесь? Вдали от Дуная, от Украины. На этой рее? Неужели это и есть судьба князя Одара-Гяура? Но тогда это несправедливо. Не мог я прожить свою жизнь только для того, чтобы быть повешенным на рее пиратского корабля у какого-то безвестного рыбацкого поселка».

Из раздумий его вывела суета, возникшая на берегу, у шлюпок. Командор сам метался по косе, оглядываясь по сторонам, выкрикивая какие-то имена и потрясая кулаками.

— Что произошло? — поинтересовался Гяур у Совы, как он назвал про себя знакомого ему моряка, владеющего французским.

— Трое подлецов, которых мы оставили у шлюпок, бежали. Хотя нет, не все, — поправил себя, увидев, что один из матросов показывает пальцем на тело убитого, обнаруженное на мелководье между лодками. — Убежало все-таки двое, убив при этом третьего.

— Хороший же у вас экипаж, — язвительно заметил полковник.

— Осталось всего двенадцать человек, — меланхолично ответил Сова, не обращая внимания на иронию пленника. — Причем двенадцать — если считать с капитаном. С такой командой и в море выходить страшновато.

— Пока выйдете, может оказаться еще меньше, — согласился Гяур.

На корабль князя доставили в одной шлюпке с капитаном. Дон Морано сам взялся за весло и все время, пока шлюпка шла к «Кондору», не спускал глаз с Гяура.

— Ничего, командор Морано еще поднимется, — проговорил он, наконец, когда шлюпка подошла к изуродованному борту фрегата. — Его не так-то просто поставить на колени.

Однако Гяур не поддержал его исповеди.

— Предлагаю присоединиться к команде, полковник. Мне жаль терять такого парня.

Полковник и в этот раз промолчал. Но само по себе предложение заинтриговало его. Князь понял, что появилась возможность выдвинуть свои собственные условия, поторговаться, а следовательно, поискать способ вновь вырваться на волю.

— Взгляните на эту рею, на веревку, которая свисает с нее. И хорошенько подумайте. Даю вам два часа на размышление, — не отступал от своего замысла пират-командор. — Побродите со мной по морям месяц-другой, и переправлю вас в Грецию, на вашу вторую родину. Тем более что здешний климат мне и самому не по нутру. Хочется в теплые моря.

— Поближе к Африке, — поддержал его Гяур, вспомнив свою прошлую беседу с командором. Рассказ дона Морано об Африканской Нормандии не просто запомнился Гяуру, а буквально пленил его фантазию. Полковник уже не раз вспоминал об этом романтическом клочке западноафриканской земли, на котором ему хотелось побывать, независимо от того, произойдет это под пиратским флагом командора или под любым другим.

— И к Африке — тоже, — согласился дон Морано. — Заинтриговал все же. В душе вы не князь, в душе вы обычный искатель приключений. Я это сразу учуял своим морским пиратским нюхом.

«Так, может, эта его Африканская Нормандия и есть та земля, на которой могли бы найти свою новую родину потомки русичей из Острова Русов? Как искали и находили ее в разных землях неусидчивые норманны, — неожиданно подумалось Гяуру. — Есть ли у нас, подунайских русичей, достаточно силы, чтобы вновь вклиниться в устье Дуная и устоять в борьбе против турок, болгар, валахов, молдаван, буджакской орды? Видно, в самом деле, стоит вернуться к давнишнему разговору с командором, стоит…»

— Я не потесню вас, капитан? Или вновь называть лейтенантом? — вежливо поинтересовался Гяур, входя в сумрачную каюту, размещавшуюся где-то между нижней палубой и трюмом.

— Не потесните, — процедил д’Эстиньо, не выражая ни тени удивления по поводу того, что видит своего недавнего пленника.

— Приятно провести последние часы своей полупленной-полупиратской жизни в одном обществе с вами.

— Не разделяю вашего восторга, — все так же холодно произнес капитан, вновь садясь на небольшой рундучок в углу.

— Я могу подумать, что вы обиделись. Да, признаю, покинув корабль, не попрощавшись с вами, гостеприимным капитаном, я поступил невежливо. Но ведь и вы тоже продержались на нем недолго.

— Потому что некоторые из команды, вместо того чтобы сражаться, поспешили оставить борт фрегата, спасая собственную шкуру.

— Тешу себя мыслью, что меня ваше возмущение не касается. Насколько я помню, зачислить меня в состав команды вы не удосужились. Правда, можно выразиться мягче: не успели.

Запас любезностей был исчерпан, и в каюте воцарилось молчание. Но если Гяур хотя бы не тяготился обществом д’Эстиньо, то капитан чувствовал себя крайне неловко. Еще вчера он был капитаном судна и вершителем судьбы пленного полковника. Но получалось, что он оказался столь же бездарным капитаном, сколь и тюремщиком.

— Ладно, сеньор д’Эстиньо, не будем укорять судьбу за невежливое обращение с нами, — примирительно молвил Гяур, чувствуя себя виноватым в том, что поставил в неловкое положение «старожила» этой плавучей тюрьмы. — Давайте лучше подумаем, как спастись.

— Что вы предлагаете? Перебить всю команду? Впрочем, бегать-то вы научились.

— Если станете оскорблять меня, дуэль придется вести на кулаках. И не сомневайтесь, что я окажусь сильнее. Но вернемся к побегу. Да, если понадобится, то и перебив команду. Только что двое из команды сбежало, убив при этом третьего. С оставшимися двенадцатью мы могли бы справиться.

— Это правда? — оживился д’Эстиньо. — Их стало на трое меньше? Любопытно. Хотя… четверых вооруженных вполне достаточно, чтобы спокойно подвесить нас на рее.

— Командор не предлагал вам стать членом экипажа?

— С какой стати? Он ведь знает, что я никогда не соглашусь служить под его пиратским флагом.

— А мне предлагал. Как только узнал, что потерял сразу троих, так и предложил. И я еще подумаю. Возможно, даже соглашусь.

— Когда вам, как старшему по чину, доверят набросить на меня петлю, не забудьте расщедриться на кусок мыла, — мрачно съязвил д’Эстиньо.

— Еще вчера я хотел просить вас о том же, — отомстил ему Гяур. — И не уверен, что оказали бы мне такую любезность.

— Какой прок от подобных воспоминаний? — примирительно проворчал д’Эстиньо. — Как и от мести друг другу.

В таком случае, будьте готовы в любую минуту поддержать меня. И действовать нужно решительно.

Еще около часа прошло в молчании. Гяур слышал, как, стоя у расположенного почти под потолком окна, выходившего на темный уголок нижней палубы, капитан бормотал нечто похожее на молитву. Но самому ему не хотелось ни молиться, ни вспоминать обо всем том, о чем не грех вспомнить даже перед смертью. Просто он уже прошел через все это: всепоглощающий страх, молитвы, надежды… И теперь доверялся только одному: своему яростному желанию вырваться отсюда. Он полагался только на себя и молился только самому себе. Еще прилежнее и доверительнее, чем Господу.

И его час настал. Открылась дверь, и на верхней из пяти ступенек, ведущих на палубу, появился тот самый моряк с совиными мешочками под глазами, который конвоировал его к шлюпкам. Пока тело убитого на берегу моряка вытаскивали из воды и предавали земле, Гяур успел выяснить у словоохотливого матроса, что его зовут Хансеном и что по национальности он фриз, из тех, чьи предки когда-то давно осели во Фландрии. Прежде чем оказаться в шайке Морано, он служил на галеоне «Сантандер» и сумел спастись во время его гибели.

— Ты, чужеземец, — незло обратился он к полковнику, — тебя требует к себе командор.

Когда он сказал это, Гяур, стоявший у трапа, успел подняться на первую ступеньку и столь же вежливо спросить:

— Только меня одного?

— Разве я назвал еще кого-то?

— Ты не мог бы попросить командора, чтобы он пригласил нас обоих — меня и капитана д’Эстиньо?

— Он требует тебя одного.

— Но командор предлагал нам службу в команде «Кондора». Ты ведь сам слышал это.

— И что, вы оба согласны? — удивился Хансен, не заметив, как Гяур поднялся еще на одну ступеньку.

— Ты разве против? — улыбнулся Гяур.

Хансен хотел что-то ответить, но Гяур метнулся к нему, захватил одной рукой за пояс, другой — за руку и, рванув на себя, с невероятной силой швырнул на пол. Еще мгновение и, оказавшись рядом с моряком, полковник выхватил его пистолет и палаш, передал д’Эстиньо нож, и руки его, словно огромные клещи, сомкнулись на шее Хансена.

— Пощади, — успел прохрипеть худощавый, болезненного вида моряк. — Я помогу, пощади, — взмолился он, чувствуя, что пленник слегка ослабил пальцы.

Д’Эстиньо в это время успел выглянуть на палубу, прикрыть дверь и остаться у нее на посту.

— Ты действительно решил помочь нам? — уперся коленом ему в грудь Одар-Гяур. — Если сделаешь это, капитан д’Эстиньо возьмет тебя в свою команду, и то, что ты оказался в пиратской шайке бывшего командора, простится тебе, как мелкий грешок уличной девке. Правильно говорю, господин капитан?

— Я назначу его шкипером. Слово офицера, — подтвердил д’Эстиньо, довольный тем, что князь обратился к нему, как к капитану.

— Слышал?

— Что я должен сделать?

— Командор Морано ждет нас в одиночестве?

— Похоже, что так.

— А ты поведешь нас обоих. Затем по одному вызовешь в каюту еще двоих-троих матросов. Из тех, с кем столковаться не удастся. Остальным предложим поступить на службу под командование капитана д’Эстиньо. На этом же корабле, который отныне опять становится кораблем испанского военного флота и на котором ты будешь назначен шкипером. Такой расклад карточной колоды устраивает тебя?

— Что ж, это по-божески, — согласился Хансен, чувствуя у своей глотки холод пистолетного ствола.

— Тогда не будем терять времени и раздражать командора. Вперед, капитан д’Эстиньо, теперь нас трое против одиннадцати. Не такая уж большая разница. По-моему, стоит рискнуть.

— Если только этот негодяй не предаст.

— Нож пока останется у вас. Пистолет — под полой моего камзола, если, конечно, шкипер Хансен не возражает.

— Я согласен. Можете взять и мой палаш, но только это вызовет подозрение. Не могу же я вести вас к каюте капитана обезоруженным. Сдохни я на берегу, в двадцати милях от моря, если решусь предать вас.

— А что, кажется, шкипер говорит довольно рассудительно, — неожиданно пришел ему на помощь д’Эстиньо.

— Вам виднее, капитан. Отныне это моряк из вашей команды.

— Так что именно судья ответил полковнику Хмельницкому?

— Рассмеялся ему в лицо.

— Но он… должен был сказать какие-то слова.

— И он говорил их. Но только те, что я уже пересказал вам. Полковника поразили не столько они, сколько смех. Судья в самом деле нагло смеялся ему в лицо. Смеялся только потому, что уже не в состоянии был сдержаться.

Тайный советник короля приближался к Маньчжуре с таким омертвевшим лицом, словно в следующее мгновение должен был выхватить кинжал и проткнуть ему горло. Осознав это, сотник пытался подхватиться со своего низенького кресла, стоявшего в углу, у двери — куда Коронный Карлик усаживал каждого своего посетителя, независимо от ранга и положения в обществе, но советник тихо и властно приказал:

— Сидеть! Мне нужны слова. Ты повторишь их… Чтобы, как на суде. На Страшном суде. Но должен понять, что смех судей меня сейчас не интересует. Как и их плач. Нужны слова.

— Судья спросил: на кого вы жалуетесь в суд, господин Хмельницкий? На собственную жену? Которая сначала безбожно сменила веру, а потом решила заодно сменить и мужа? Что в такой ситуации может решить суд? Разве что посоветовать найти себе другую женщину. Но то же самое мог посоветовать и ваш сосед. Я же могу сказать одно: возьмите себе в жены женщину, достойную вас. В Украине их не меньше, чем в Польше. Что же касается вашего поместья, то здесь законы имеют прямую силу. Но толковать их приходится не в вашу пользу, поскольку в свое время вы не потрудились надлежащим образом оформить наследственные бумаги. К тому же и сын ваш погиб, как подтверждают свидетели, не от побоев, нанесенных людьми Чаплинского, а из-за своей собственной неосторожности [43].

— Однако согласитесь, сотник, что закончил судья довольно дельным советом. Если уж Хмельницкому взбрело в голову обращаться за ним в варшавский суд.

— Он искал правды. Говорил о том, что творит в Украине местная родовитая шляхта.

Коронный Карлик презрительно рассмеялся. При этом он взглянул на Маньчжуру с чувством такого превосходства, что сотник почувствовал себя столь же осмеянным, как и Хмельницкий. К тому же в низеньком неудобном кресле, в которое его посадили, даже самый рослый посетитель кабинета тайного советника казался маленьким и мизерным, загнанным в угол, из которого его в любую минуту могут вытолкать за дверь. Сидеть в нем было мучительно неудобно, но подняться можно лишь с позволения Коронного Карлика.

— И теперь Хмельницкий собирается искать правду у короля? Просит у Его Величества аудиенции?

— Король всегда благосклонно выслушивал полковника.

— А он и сейчас выслушает его, — коршуном нависал над сотником Коронный Карлик. — Он выслушает его, сотник. Почему ты считаешь, что в этот раз Его Величество не выслушает генерального писаря реестрового казачества? Или, может, ты думаешь, что королю безразлична судьба его подданных? Что у него не болит душа за каждого из нас?

— Да что вы, господин тайный советник?! — побледнел Маньчжура.

— Нет, ты усомнился, — входил в раж Коронный Карлик, размашистым шагом возвращаясь к своему столу и воинственно опираясь о него рукой. — Вы там, в Украине, вдруг решили, что королю вообще нет дела до вас — до Хмельницкого, до тебя, сотник. Так вот, знай: даже если король и забудет о вас, если Господь Бог вдруг отречется от вас, то и тогда вы предстанете передо мной сразу же, как только этого потребуют интересы Речи Посполитой. Покаянно, молитвенно предстанете передо мной.

Маньчжура очумело пялился на Коронного Карлика, настороженно вслушивался в его абсурдную речь, нервно подергивал головой, словно хотел освободиться от наброшенной на него птицеловной сети, и при этом абсолютно ни черта не понимал.

— Значит, в Украине Хмельницкий был арестован?

Сотник все еще ошалело смотрел на тайного советника.

— Я что, задал очень сложный и непонятный вопрос? — упирался рукой об угол низенького, застеленного картой Европы, стола тайный советник. — Я спрашиваю: он был кем-то схвачен, арестован? Теперь тебе ясно, о чем я спрашиваю?

— Так оно и происходило, ваша честь: арестовали, и чуть было не казнили.

Но его спасла бывшая жена, которая, для начала, сменила любовника, потом мужа, а потом и веру. Я в том порядке перечислил или происходило все наоборот — вначале веру, потом уже любовника? Что ты молчишь, сотник? Я тебя спрашиваю. Или ты думаешь, что я пришел сюда только для того, чтобы отвечать на твои вопросы? Так я отвечу.

— Но я же так и говорю, — пытался что-то объяснить Маньчжура, никогда в жизни не встречавший человека со столь абсурдным способом мышления, как у Коронного Карлика. А ведь он считал себя человеком грамотным, и даже начитанным, поскольку происходил из семьи зажиточного местечкового дьяка. Этот словесный натиск, круто замешанный на сумбуре непонятных вопросов и ничтожных амбициях карлика, буквально угнетал его, выводил из себя, загонял опытного рубаку в полынью страха.

— Нет, ты задавай-задавай, я отвечу. Я здесь, в Варшаве, для того и сижу, чтобы отвечать на твои вопросы. Или, может быть, я вовсе не для этого посажен здесь, при этом должностном кресле?

Тем же размашистым артистичным шагом Коронный Карлик вернулся к своему высокому, основательно возвышавшемуся над столом креслу. Вытащив его из-за стола, он уселся напротив сотника и, забросив ногу за ногу, несколько секунд сидел, откинувшись в нем и совершенно забывшись.

— Но дело в том, что не примет король твоего полковника, — неожиданно спокойно, буднично и с легкой тенью презрения то ли к Хмельницкому, то ли к королю заключил тайный советник. — Ни завтра, ни через три дня. Неделю потомится, пропьет большую часть того, с чем приехал сюда, окончательно разуверится в судьях, сейме, во всех святых… И только тогда, возможно, предстанет пред уставшие очи Его Величества.

— Хмельницкий уже почувствовал, что король не спешит принять его, — согласился сотник. — Потому и просит вас.

— Так он, оказывается, просит меня?! Что же ты молчишь? Сам генеральный писарь прислал тебя просить тайного советника посодействовать его аудиенции у короля, а ты битый час болтаешь здесь черт знает о чем, вместо того чтобы действительно попросить за полковника, которому служишь?

— Да я просто не успел! Вы же не даете мне и слова молвить!

— Значит, освободила Хмельницкого все-таки жена? Арестованного? Из-под стражи? — сотник не знал, что имеет дело с бывшим королевским следователем по особым поручениям. Со следователем-палачом, который душу выматывал своими наивными, непонятными, порой просто абсурдными вопросами, запутывая и морально уничтожая человека так, что когда тот представал перед настоящим «пыточником», владеющим лишь кулаками, плетями да раскаленным железом, то чувствовал себя если не спасенным, то уж, по крайней мере, духовно умиротворенным. — Жена, которая до этого предала его вместе со своей православной верой. Что же тебя после этого удивляет, сотник? Что судьи не выдержали и смеялись ему в лицо? А король, думаешь, не расхохочется? Даже если при этом на его устах не проскользнет и тени улыбки?

— Не мне решать, как поведет себя король, — наконец, багровеет Маньчжура, понимая, что над ним по-прежнему издеваются. Но в ответ слышит ангельски вежливое:

— Нет, сотник, нет, на сей раз твой полковник Хмельницкий, обласканный королем генеральный писарь реестрового войска, уползет из Варшавы в свои дикие степи, как избитый шелудивый пес. Он год волком выть будет в глубине своих азиатских степей, пока не падет на колени перед запорожцами и не попросит принять его в свою стаю.

Капитанской каюты они достигли благополучно. Никто из экипажа почему-то не обратил внимания на то, что конвоир шел первым, а те, кого он обязан был вести, по существу, конвоировали его.

— Почему сразу двоих? — удивился командор. Он сидел за столом, заставленным бутылками и едой. И того и другого было столько, словно здесь пировала вся команда «Кондора» в ее полном составе.

— Вы так просили, командор, — заверил его Хансен.

— Я требовал только этого туземца, — ткнул дон Морано пальцем в сторону полковника Гяура, и тут же подхватился: — Второго увести!

Гяур понял, что командор почувствовал опасность и что медлить нельзя. Рванувшись к столу, он захватил дона Морано за рукав, потянул на себя и изо всей силы ударил по голове первой попавшейся под руку бутылкой. Еще два таких же удара бутылкой окончательно успокоили капитана «Кондора», позволили завладеть каютой и вооружиться целым арсеналом хранившихся в ней пистолетов, шпагой, палашом и ножами. Кроме того, в специальных пирамидках стояло два ружья, которые лейтенант д’Эстиньо немедленно зарядил и выставил на стол таким образом, чтобы приклады их подступали к креслу капитана, а стволы смотрели на входную дверь.

— Можем считать, что вы уже приступили к командованию судном, капитан д’Эстиньо, — благословил его Гяур. Хотя в эти минуты он еще не был уверен, что, захватив корабль, капитан столь же легко благословит его, Гяура, на возвращение на берег уже не как пленника, а как свободного человека.

— Теперь нас трое против десятерых, я правильно понял вас, Хансен? — сразу же обрел уверенность голос нового капитана «Кондора».

— Кажется, так, — растерянно согласился тот. Сила и уверенность, с которыми Гяур только что расправился с командором, произвели на него неизгладимое впечатление.

— Сколько из них не простят нам невежливого обращения с командором-пиратом? — спросил Гяур.

Хансен налил себе виски, выпил, что конечно же способствовало развитию его мысли, и, пошарив глазами по потолку, убежденно ответил:

— Не более двух.

— Так сюда их, шкипер Хансен, сюда! Немедленно, гнев Перуна. Лучше, конечно, по одному. Дабы не повторять ошибки командора.

Только тогда, когда, приведя первого из людей Морано, Хансен сам же и заколол его ударом в спину прямо у двери, Гяур и д’Эстиньо окончательно убедились, что этот моряк не предаст их. Таким же образом они расправились и со вторым матросом. Но в этот раз вместе с Хансеном пришел штурман «Кондора», который был давним другом фриза и который уже оказался посвященным во все то, что происходит в каюте капитана.

С этой минуты их стало четверо против семерых, и они сразу же почувствовали себя увереннее. Первых троих д’Эстиньо пригласил в каюту, чтобы они могли убедиться, что командор Морано, предавший короля Испании и решивший погубить всю команду, превратив ее в шайку пиратов, убит. Как и двое его сторонников. Перед оставшимися четырьмя д’Эстиньо держал краткую, но довольно грозную речь уже на верхней палубе.

— Если кто-то из вас не желает служить в королевском флоте и хочет испытать свою судьбу там, на берегу, можете сказать открыто, — объявил им новый капитан. — Я дам вам шлюпку и вас переправят на берег.

Моряки угрюмо молчали, настороженно прислушиваясь к вещему поскрипыванию рей, взывающему к их благоразумию голосами всех повешенных на них.

— Если я правильно понял, желающих нет. В таком случае, вы становитесь моряками военного флота, и я сделаю все возможное, чтобы никто не осмелился обвинить вас в предательстве, поскольку истинные предатели наказание свое уже понесли. И сделано это было с вашей помощью, — переводил Хансен полковнику Гяуру то, что д’Эстиньо говорил своим соплеменникам на испанском.

Команда одобрительно загудела. Матросам хотелось быть уверенными, что после возвращения в Денновер ими не займется королевский суд.

— Свергнуть командора Морано и вернуть корабль под королевский флаг нам удалось только благодаря удивительной храбрости этого чужеземного офицера, полковника Гяура, — представил команде своего пленника и единомышленника д’Эстиньо, — который, как и я, оказался пленником пиратствующего командора.

— Освободить его! — первым откликнулся Хансен. — Предоставить шлюпку и с почестями отправить на берег. Таковым должно быть решение всей команды «Кондора».

Гяур не столько с тревогой, сколько с интересом наблюдал за д’Эстиньо. Капитан пока что утаил от матросов, что он, Гяур, являлся пленником не только командора, но и его самого, д’Эстиньо, а также генерала д’Арбеля. Конечно, одни знали об этом и без д’Эстиньо, другие догадывались, но главное, что о побеге офицера-наемника сейчас не говорилось.

— Я в самом деле могу считать это решением всей команды? — обратился капитан к морякам, заботясь уже не столько об освобождении полковника, сколько об оправдании, с которым придется предстать пред очи генерала д’Арбеля.

— Освободить!

— Пусть уходит!

— Шлюпку ему, сухарей и бутылку рома! — мрачно творила свой суд-совет основательно поредевшая команда фрегата.

— Что ж, — завершил его капитан д’Эстиньо, — теперь я могу поступать так, как велит мне воля команды. Вечером мы подойдем к берегу, занятому французами, и высадим полковника где-нибудь между Дюнкерком и Кале.

— Мужественное решение, — признал Гяур, взглянув на поднимавшееся к зениту солнце. Освобождения нужно было ждать еще несколько часов. И кто знает, что за это время произойдет. У полковника вдруг появилось желание потребовать шлюпку немедленно и пробираться к Дюнкерку испанскими тылами. Но побоялся, что это требование может быть воспринято командой, и прежде всего капитаном, как проявления трусости. Или же недоверия.

Едва завершился этот первый совет команды «Кондора», как к Гяуру приблизился Хансен и вполголоса сообщил:

— Командор пришел в себя. Мы-то считали, что он убит. Я пока что связал его.

— Почему только связал?

— Он не должен задерживаться на этом свете, — испуганно вмешался в их разговор д’Эстиньо, увлекая обоих офицеров в сторону капитанской каюты. — И матросы не должны знать, что он ожил. Кое у кого это может вызвать страх — как-никак командор.

— Страх, сомнения… — поддержал его Хансен. — Но решать вам, господин капитан. Его надо было сразу же за борт.

Они вместе вошли в капитанскую каюту и увидели, что командор действительно вернулся в этот, чуть было не оставленный им навсегда, страшный мир. Все еще связанный, он подполз к креслу капитана, однако подняться не смог, так и остался сидеть на полу, упершись затылком в подлокотник.

— Да, это так, джентльмены… — прохрипел дон Морано, увидев над собой сразу троих врагов, каждый из которых, не задумываясь, готов убить его. — Мне придется отнять у вас еще несколько минут.

На лбу и щеках командора запеклись струйки черновато-коричневой крови, от чего лицо его казалось похожим на страшную маску.

— Мы не собираемся щадить вас, командор, — оголил шпагу капитан д’Эстиньо. — Вы предали короля, нарушили традиции флота и подняли пиратский мятеж.

— Если бы все это совершили вы, лейтенант д’Эстиньо, — согласился дон Морано, — болтаться бы вам на рее, как рваному башмаку повешенного. Не огорчайтесь. Меня ждет то же самое. Испанский суд был бы так же безжалостен ко мне, как французский или английский.

Командор застонал, лицо его исказила гримаса боли. Он закрыл глаза и, казалось, вновь потерял сознание.

Капитан д’Эстиньо и полковник Гяур переглянулись. Д’Эстиньо вложил шпагу в ножны и взялся за пистолет. Однако выстрелить не решился. Нужно было выждать, пока командор очнется. К тому же капитану не хотелось казнить его в своей каюте.

— Я сам попрошу у вас этот пистолет, — с усилием произнес командор, едва только пришел в себя. — Ровно через десять минут. Ровно через десять. Лишая человека жизни, иногда можно позволить себе быть великодушным.

— Сожженные вами казак Родан и француз Шкипер хотели сказать вам перед своей гибелью то же самое, — напомнил Гяур.

— Я пришел к этому только сейчас, — обескуражил его своей искренностью командор. — Капитан д’Эстиньо, позвольте мне остаться наедине с вашим пленником. Слово чести, речь пойдет не о побеге с корабля.

Д’Эстиньо подозрительно взглянул на командора, затем на полковника и, так ничего и не сказав, вышел из каюты. Хансен молча последовал за ним.

— Вы прекрасно поняли, полковник, почему я попросил оставить нас наедине.

— Возможно.

— Мне, рваному башмаку повешенного на рее, до Афронормандии все равно уже не дойти. Рассчитывать, что удастся поднять пиратский флаг на одной из загробных бригантин, тоже не приходится. Вы — единственный из остающихся здесь, кому я со спокойной душой могу передать карту и указать место, где находятся драгоценности, которых вам хватит даже для того, чтобы снарядить свои собственные два корабля.

— Место своего клада можете не указывать. Я и так найду способ отыскать вашу Афронормандию, если только окончательно решусь на ее поиски.

Командор хрипло, гортанно рассмеялся.

— Будь ты алчным, полковник, я не решился бы посвящать тебя в тайну своего клада. Но ты нравишься мне, парень. Жаль, что мы не смогли походить с тобой по морям под пиратским флагом. Жаль. Развяжи меня и помоги подняться.

Гяур решительно перерезал веревки и, почти оторвав командора от пола, помог стать на явно подводившие его ноги.

Дон Морано извлек откуда-то из-за пояса ключ, открыл стоявший в углу каюты шкафчик, порылся там и достал небольшой кожаный мешочек. Карта, которой он хотел осчастливить Гяура, представляла собой кусок пергамента, на котором без каких-либо объяснений была начертана некая схема.

— Говорят ли вам что-либо эти линии? — спросил дон Морано, дав полковнику возможность внимательно изучить схему.

— Они молчаливы, как линии моих ладоней.

— Так и было задумано. Берите перо и пометьте хотя бы первыми буквами. Золотой Берег, — ткнул он пальцем в выступ суши. — Река Питер. А это россыпь островов в Гвинейском заливе, у побережья Гвинейского залива. Протиснувшись между седьмым и восьмым островком, вот по этой стрелке заходите в устье реки Колвези, которая кажется совершенно несудоходной, но в которой тоже есть проход между вот этими островками. Пролив усеян наплавными островами, то есть небольшими ковриками из залежалой травы, а потому очень похожими на отмели. Это-то и сбивает с толку мореплавателей.

— Еще одна хитрость природы, — согласно кивнул Гяур.

— В течение трех часов вы должны идти вверх по реке, пока не обнаружите по правому борту, в почти сплошной стене джунглей, едва заметный приток. Ориентир — скала на левом берегу этой речушки, которую мы назвали Сонной. Она настолько медлительна, что устье кажется небольшой, погруженной в джунгли заводью. Но секрет в том, что это над водой свисают длинные ветки деревьев и лианы. Посылайте вперед несколько лодок, и матросы саблями проложат просеку, по которой корабль уверенно пройдет метров тридцать, пока опять не достигнет открытой воды. Только оказавшись на ней, вы увидите крутые берега плато Афронормандии. Запомнили?

— Попытаюсь. Кроме того, как видите, я делаю кое-какие пометки.

На всякий случай дон Морано описал весь путь еще раз.

— К моменту, когда была составлена эта карта, сколько моряков знало о существовании Афронормандии? — спросил Гяур.

— Семьдесят шесть.

— И каждый из них поклялся вернуться туда?

— Девять таких «поклявшихся» немедленно решили поднять мятеж, и так и остались на склонах плато. Двенадцать казнены позже, когда мы подходили к Мавритании. А из оставшихся только одиннадцать — включая меня — знали истинную причину, заставившую нас пробиваться на корабле по этим плавучим джунглям. Да и то шестеро из них никогда не смогли бы найти устье Колвези на карте, а тем более — провести корабль по тем ориентирам, по которым вел нас голландский миссионер Вигбольден.

— Как сложилась его судьба?

— Он пожелал остаться на плато вместе с четырьмя своими спутниками-монахами, а точнее, с беглыми каторжниками.

— Этот миссионер поклялся не приводить туда никакие другие корабли?

— Он и его братья по молитве будут ждать меня или человека, присланного капитаном Морано, с этой картой в руке или без нее, в течение семи лет. Они согласились выступать в роли хранителей Афронормандии. Прошло почти два года. Таким образом, в вашем распоряжении еще пять лет.

— Я запомню, что у меня осталось в запасе четыре с половиной года. Полгода вполне хватит для того, чтобы добраться до устья Колвези.

— Если вести отсчет от берегов Испании, а тем более Северной Африки, действительно хватит. Корабль лучше всего захватывать…

— Через четыре года мне трудно будет воспользоваться вашим советом по захвату корабля, — прервал его полковник. — В плату за эту схему я должен попытаться спасти вас, уговорить капитана д’Эстиньо?

— В плату за клятву во что бы то ни стало дойти до Афронормандии, я подарю вам этот кошелек с золотом и бриллиантами, — извлек он из своего тайника еще один кожаный мешочек, только помельче. — И сообщу, что неподалеку Дюнкерка есть деревушка Корхайле. На местном кладбище вы без особого труда найдете каменный крест из красного гранита на могиле бывшего штурмана моего корабля Френсиса Мергольда. Его имя выбито на кресте и надгробном камне. Вот под этим камнем, справа от креста, на глубине всего двух штыков обычной лопаты, вы и найдете то, что вас может заинтересовать.

— Но это же ваше богатство. Лучше я попытаюсь спасти вам жизнь, и тогда вы сами сможете…

— Умолкните, «благодетель»! Могила предусмотрительно забросана слоем камней, чтобы не оседала. Мой небольшой клад содержится в таком же кожаном мешочке, помещенном в шкатулку из какого-то негниющего африканского дерева.

— Но почему вы отказываетесь от спасения?

— Вы слышите, что я вам говорю?! — обозленно спросил командор, хватаясь при этом обеими руками за голову и таким образом стремясь сдержать разъедающую ее адскую боль.

— Слышу, конечно, тем не менее…

— Да не желаю я принимать спасение от этого мерзавца д’Эстиньо. И вообще не желаю больше жить, поскольку не вижу в этом смысла. Дело в том, что я смертельно болен. Единственной моей мечтой оставалось добраться до Афронормандии, чтобы там и умереть. Но теперь я распрощался даже с этой мечтой.

— Что же, в таком случае, я могу сделать для вас?

— Помочь выбраться на корму. Чтобы я мог уйти на дно сам, по своей воле. Без суда, петли и лишних глаз.

— Вы уйдете так, как решили, — твердо заверил Гяур.

Одной рукой командор все еще держался за голову, другой только теперь зажал кровоточащую рану на груди у предплечья. Силы его явно были на исходе.

— Спрячьте карту и драгоценности, полковник, — с трудом проговорил он. — Никому не доверяйте их и никому особо не доверяйтесь, никому! И не пяльтесь на меня так расчувствованно. Это я должен был бы заплакать, глядя на вас, поскольку слишком уж вы похожи на моего сына, которого я потерял уже здесь, в Испании. Болезнь. Буквально сгорел от жара в течение каких-нибудь четырех дней. Никого больше в этом мире у меня, рваного башмака повешенного на рее, нет. Угас мой древний аристократический род, увы, теперь уже окончательно угас…

Гяур помог командору выйти на палубу и провел его на корму. Капитан д’Эстиньо и Хансен подались вслед за ними, однако полковник остановил их.

— Я обязан выполнить последнюю волю старого моряка и дворянина.

— Да, конечно, — согласился Хансен, осторожно придерживая д’Эстиньо за руку.

Они остались вдвоем. Командор Морано оглянулся на Гяура.

— Это море, полковник. Всего лишь море. Я ухожу туда, куда ушли двенадцать поколений предков мужчин моего рода. Оно примет меня, отмолив все мои грехи и постыдные замыслы.

— Да простит вас Господь, дон Морано.

— Вы великодушны, князь, как само море. Только оно не таит обиды на моряков, поэтому всегда готово принять любого из нас! — последнее, что услышал Гяур, прежде чем командор оказался во власти стихии, которой посвятил свою неправедную жизнь.

Поздним вечером «Кондор» остановился в нескольких кабельтовых от небольшого мыса, и на воду была спущена шлюпка.

— Вы свободны, — почти торжественно произнес капитан д’Эстиньо, выходя на палубу вместе с Гяуром. — Ожидающий вас «корабль», — указал он на слегка покачивавшуюся у борта фрегата шлюпку, — не самый мощный из имеющихся под флагом короля Испании, тем не менее он сможет доставить вас на территорию Франции.

— Это все, что от него требуется, — заверил Гяур.

— Извините, что не смогу лично сесть на весла. Капитан должен оставаться на судне.

— С этим вполне справятся те двое молодцев, что уже сплевывают на ладони, готовясь взяться за привычное для них дело.

Они пожали друг другу руки.

— Я захватил вас в плен, и я же дарую вам свободу. Вот они, превратности воинской судьбы. Не мог предположить, что, находясь в плену, вы столь много сделаете для меня.

— Время, проведенное нами в одной каюте-тюрьме, было самым приятным из всего того времени, которое мне довелось провести в компании ваших соотечественников, — попытался оставаться предельно вежливым полковник Гяур.

Когда он спускался по канатной лестнице в шлюпку, руку ему подал фриз Хансен.

— Я вызвался добровольцем, — молвил он как бы между прочим, а, усаживая полковника на корме, навалился на него всем телом, чуть не вытеснив при этом за борт, но вместо извинения за неловкость успел шепнуть по-французски: — Он получил приказ убить вас. Едва ступите на берег.

— Поторопитесь, шкипер, поторопитесь! — подогнал его д’Эстиньо, возможно, только сейчас вспомнив, что Хансен владеет французским, и пожалел, что согласился назначить его вторым гребцом. Впрочем, он не знал, что Торрес, которому было поручено убить Гяура, успел сообщить Хансену о своей гнусной миссии; как не знал и того, что они с Торресом давнишние друзья.

Гяур попытался взглянуть на худощавого матроса, сидевшего ближе к нему, но вечерние сумерки не позволяли разглядеть его лицо. В то же время он с трудом верил Хансену. Ему казалось совершенно невероятным, что д’Эстиньо, только что благодарно жавший ему руку капитан д’Эстиньо, способен отдать подобный приказ. Тот самый д’Эстиньо, который обязан ему производством в капитаны, освобождением из пиратского плена, самой жизнью.

Гребцы старались изо всех сил. Шлюпка легко и быстро приближалась к тупоносой косе, а Гяур все не решался заговорить с Хансеном, поскольку не был убежден, что Торрес не сможет понять, о чем они говорят.

— Так что же ты предлагаешь, Хансен? — наконец решился полковник. — Не желаешь ли остаться на берегу?

Шкипер помолчал и не совсем уверенно ответил:

— Придется уходить вместе.

Торрес напряженно прислушивался к разговору, который они вели на французском, время от времени оглядываясь на шкипера.

— Что тебе делать на корабле? На море сейчас слишком опасно, — недомолвками поддержал его Гяур.

— Ну, если вы поможете подыскать службу во Франции, чтобы я мог немного подработать и вернуться в свою Фрисландию.

— Конечно же помогу. На берег сходишь первым, как только коснемся отмели.

Очевидно, Торрес все же уловил смысл их переговоров и решил не рисковать. До берега оставалось всего несколько гребков, когда он вдруг оставил правое весло и выхватил пистолет. Однако Гяур был настороже. Не поднимаясь со своего сиденья, он сильным ударом ноги вышиб оружие и не менее сильным ударом в переносицу оглушил его. Схватив моряка за ноги, Гяур вышвырнул его за борт. При этом шкипер даже попытался помочь ему, но оба едва не оказались в воде.

— А я уж было засомневался в правдивости твоих слов, Хансен, — похлопал Гяур фриза по плечу.

— Это было бы непростительной ошибкой, — сухо обронил моряк.

Гяур достал у него из-за пояса пистолет и выстрелил в сторону берега.

— Что это значит?! Зачем?! — не понял шкипер.

— Это значит, что полковник Гяур убит выстрелом в спину. Разворачивай шлюпку, идем к «Кондору».

— Сдаваться? Чтобы нас обоих вздернули на рее?

— Ну, зачем так сразу сдаваться? Вернемся на судно, как того требует долг вежливости, Хансен. Мой выстрел капитан д’Эстиньо воспринял сейчас, как выстрел Торреса. Но я вынужден буду разочаровать капитана. Этот выстрел — его, следующий — за мной, словом, все, как на обычной дуэли.

Хансен хотел возразить полковнику, но в это время у борта всплыла голова Торреса. Фриз нагнулся и захватил неудачливого убийцу за волосы.

— Помоги, — прохрипел тот.

Пока они вытаскивали испанца на борт, лодка уткнулась носом в песчаную каменистую банку, и это облегчило их усилия. Перегнув полуутопленника через борт, шкипер довольно быстро привел его в чувство.

— Ты понимаешь, что я говорю и что с тобой происходит? — спросил он Торреса по-испански.

— Понимаю, — выплюнул тот вместе с остатками воды и ила.

— Ты хотел убить полковника, но он помиловал тебя.

— Спасибо, мсье, — прокашлялся Торрес по-французски.

— Я так и понял, что он сразу же разобрался в нашем французском, а значит, понял, о чем мы говорим, — сказал Гяур, садясь за весла.

Фриз уперся своим веслом в берег и помог сорвать шлюпку с мели.

— Что вы намерены делать, князь? — спросил он.

— Убить капитана, — с предельной ясностью изложил свой план Гяур. — И назначить капитаном вас. Думаю, шкипер Торрес возражать не станет.

— Вы решили назначить меня шкипером? — несказанно удивился несостоявшийся убийца.

— Я никогда не отступаюсь от своих слов и не предаю друзей.

Они развернули шлюпку и направили ее на черневшую невдалеке громадину «Кондора».

— Остановитесь, — неожиданно взмолился Торрес, стуча зубами от холода. — Вас перестреляют, не дав подняться на борт. Я скажу, что убил вас, полковник, — переводил его взволнованную речь с испанского Хансен. — Но, стреляя, вывалился за борт, или что-то в этом роде.

— Я-то считал, что в лодке молчать удобнее, чем на дне, — нравоучительно заметил Гяур. — Вы — убийца, но я дарю вам жизнь. Хотите — принимайте ее, не хотите — возвращайтесь на дно, откуда мы вас только что вытащили.

Капитана на палубе не оказалось. Услышав выстрел, он, очевидно, спокойно ушел к себе в каюту, а двое подвыпивших матросов, ничего не знавших о подлом замысле капитана, восприняли возвращение пленника с ленивым любопытством зевак. Хансен коротко, но азартно потолковал с ними, указывая то на Гяура, то на Торреса, и потребовал от «убийцы» подтверждения его слов.

— Я сказал им, что капитан повел себя подло. Он не выполнил решения команды о вашем освобождении, нарушив свое собственное слово, — перевел фриз. — Теперь они требуют суда над капитаном.

— Пусть поговорят об этом с остальными матросами, — ответил Гяур. — А мы тем временем нанесем визит сеньору д’Эстиньо. Сегодня у нас на корабле вечер встреч и прощаний.

Кто-то из матросов ткнул Торресу недопитую бутылку с ромом. Моряк опустошил ее, взял за горлышко и с этим оружием воинственно направился к капитанской каюте.

Появление поздних визитеров д’Эстиньо встретил так же, как встретил бы появление у себя в каюте воскресших предков. Почти с минуту он сидел в кресле, уставившись на них, затем медленно поднялся, вышел из-за стола и, повернувшись к ним спиной, опустился на колени перед небольшой иконой.

— Эта икона уже слышала молитвы пирата Морано. После этого к мольбам бесчестных людей она стала абсолютно глухой, — объяснил ему свое понимание того, что здесь происходит, Гяур.

— Что вы намерены предпринять, сеньоры? — увядшим голосом спросил д’Эстиньо, поднимаясь с колен.

— Команда уже знает о вашей подлости и возмущена тем, что вы осмелились нарушить ее решение, — объявил ему Хансен по-французски, чтобы понимал и Гяур.

— Так все же, что вы намерены предпринять? — еще глуше пробормотал капитан, понимая, что на «Кондоре» капитанство его закончилось так же бесславно, как и на «Альмансоре».

Шкипер и полковник переглянулись.

— Пусть станет перед командой на колени и спросит, как она соизволит поступить с ним, — неожиданно подсказал Торрес, старательно, хотя и с трудом подбирая французские слова. — Так всегда поступает команда, капитан которой подло нарушил свое слово.

— Но, убив меня, вам придется стать пиратами.

— Или перейти на службу Франции. Что не очень-то пугает команду, в которой осталось всего два испанца, да и те баски, ненавидящие испанцев больше, чем французы, — удивил Гяура теперь уже шкипер.

— В таком случае, я тем более не стану перед ней на колени.

Пока д’Эстиньо произносил эти слова, Хансен решительно шагнул к нему, в мгновение ока извлек из ножен шпагу и с прытью тореадора вернулся на свое место рядом с Гяуром.

— Следовательно, команда будет судить вас как человека, не раскаявшегося в своей подлости, — объяснил он капитану.

Гяур и Хансен вновь переглянулись. Полковник не настроен был вершить какой-бы то ни было суд, который еще неизвестно чем закончится лично для него. Как-никак он находится на вражеском корабле, где Хансен предстает всего лишь временным союзником, а Торрес еще несколько минут назад должен был выстрелить ему в спину. Оставалось разве что сразиться с капитаном на дуэли.

Он уже решился было на это, но послышались шум голосов, гулкие шаги по палубе — и еще через несколько секунд дверь отворилась. Вся небольшая команда в полном составе явилась в каюту капитана.

— Мы пришли, чтобы объявить вам свою волю, капитан д’Эстиньо, — заявил боцман — коренастый, располневший моряк с короткой курчавой бородкой, рассеченной на подбородке широким, багрово-лиловым шрамом. — Вас никто не назначал капитаном на «Кондор». Вы сами объявили себя им. Но тут же предстали перед командой, как человек, не знающий слова чести и презирающий волю экипажа.

— Это неправда. Я не презирал ее, — попробовал оправдаться д’Эстиньо. — Просто не мог отпустить полковника Гяура на свободу, поскольку дал слово чести генералу д’Арбелю.

— Но вы также дали слово команде и самому полковнику, который, насколько нам известно, избавил вас от удовольствия поболтаться на рее, — возразил боцман, нацеливая на него изжеванный, невероятно толстый мундштук трубки, словно ствол пистолета. — А потому решение команды — за борт!

— За борт! — поддержали его моряки одинаково суровыми и решительными голосами. И все посмотрели на Гяура.

— Посадите его в шлюпку, в которой он хотел отправить на тот свет меня, — предложил Гяур, — и пусть плывет куда хочет. Мы же избираем капитаном господина Хансена и держим курс на Дюнкерк. Возвращаться в Денновер и представать перед испанскими властями я бы вам не советовал. В Дюнкерке же вы пополните команду и решите: то ли переходить на службу королю Франции, то ли уйти в море и распорядиться кораблем и своими жизнями так, как вам заблагорассудится.

— Заодно подремонтируем корабль, который уже едва держится на плаву, — добавил от себя Хансен, переведя морякам то, что сказал полковник.

После короткого, но довольно грубоватого по форме препирательства, команда согласилась предоставить д’Эстиньо шлюпку и отправить его ко всем чертям. Ничего не имели моряки «Кондора» и против того, чтобы капитаном был избран Хансен. Однако один матрос решительно не желал показываться во французском порту и вообще попадаться на глаза представителям французских властей. Он ничего не объяснял, но всем было понятно, что у парня есть веские причины, не позволяющие раздражать французское правосудие. Ему предложили отправиться на берег вместе с сеньором д’Эстиньо или же предстать перед французами под другим именем.

Немного поколебавшись, Кордуньо, как звали этого мятежного скитальца морей, избрал второй выход из ситуации, взяв слово с Хансена и остальных моряков, что те не выдадут его настоящего имени даже под пытками.

— А что касается этого непочтенного сеньора, — указал он на д’Эстиньо, — то я не пожелал бы садиться с ним в одну шлюпку, даже если бы мы терпели кораблекрушение посреди океана.

Что было встречено командой с громогласным одобрением.

Король принял его в своей краковской резиденции, в зале, увешанном портретами великих предшественников, между которыми, у стен, томились статуи польских рыцарей, в доспехах всех времен, начиная от древних полян. Владислав IV принимал здесь кого-либо крайне редко. Это был зал уединения. А старинный, сработанный из красного дерева, трон давно стал для него не столько символом королевской власти, сколько местом горьких раздумий, тяжелых решений и уничижительного раскаяния.

Еще недавно в этом же зале он решался на новую священную войну с Турцией и Крымом. Здесь он осенил себя святой миссией спасителя Европы от занесенного над православным миром «исламского бича сатаны», уже загнавшего в рабство несколько православных христианских народов и непрерывно терзавшего тело и без того растерзанной войнами и междоусобицами Речи Посполитой.

Владислав IV понимал, что дни его сочтены. И царствие его на польском троне войдет в историю сирыми, убогими строчками летописной скорописи, в которой ни историку, ни просто воинственному шляхтичу-патриоту не на чем будет задержать свой пылкий взор.

Но ему казалось, что еще не все потеряно. Ну, не послал Господь Грюнвальда, не вывел его на то поле битвы, которое на самом деле становится для короля полем славы или абсолютного бесславия. Так ведь это еще можно исправить. Возможно, битвы, подобные Грюнвальдской, и задумываются на небесах. Однако же сотворяют их здесь, в таких вот «залах предков», на тронах еще не познанного правителями величия.

— Говори, — мрачно произнес король, почти с омерзением наблюдая, как Хмельницкий благоговейно опускается перед ним на колени, делая вид, что припадает к поле его рыцарского плаща. — Слушаю, — сказал он, со смертельной усталостью прослеживая ритуал коленопреклонения, который и в лучшие свои годы воспринимал с чувством гадливой неловкости. Особенно, когда ритуал этот исполнялся старыми, мужественными воинами.

Но в этот раз его короткое резкое «говори» прозвучало, как «говори же, говори, раб!».

— Ваше Величество, перед вами — верный слуга польского трона, который много раз, в самых жестоких битвах…

— Мне известно ваше красноречие, полковник Хмельницкий, — резко перебил его король. — Сейчас не время источать иезуитские панегирики. Встаньте и говорите, что вас привело ко мне.

Хмельницкий растерянно взглянул на короля и, немного поколебавшись, поднялся с колена. Он тоже помнил те, лучшие, времена, когда король принимал его почти как равного. И говорил с ним, как с будущим полководцем объединенного коронно-казачьего войска, как с генеральным писарем реестровиков, влиятельнейшим военачальником русичей.

— Ваше Величество, я, верный слуга ваш, припадаю к ногам вашим с просьбой о заступничестве и суровом наказании тех, кто, с чьего-то молчаливого согласия, а может и благословения, убил моего сына, насильно увел из дома жену, захватил и разорил дарованное моему роду вашей королевской милостью имение в Субботове. Кто сжег мельницу и теперь подсылает ко мне наемных убийц, распространяя при этом черные слухи…

Король нервно прокашлялся и поиграл желваками. С каким удовольствием он приказал бы выставить этого просителя!

— Однако привела меня сюда, — заторопился Хмельницкий, четко уловив его состояние, — не только страшная обида, которая нанесена лично мне. Я хочу описать вам, Ваше Величество, все то, что сейчас происходит в Украине, где многие польские шляхетские роды, забыв о чести и святой обязанности своей защищать наш край, блюсти его обычаи и нравы…

Хмельницкий говорил и говорил: о своеволии подстаросты Чаплинского и Чигиринского старосты Конецпольского; о произволе, чинимом не только известными аристократами, но и мелкими правительственными чиновниками; о страданиях украинского люда…

Король знал все это и без Хмельницкого. Прежде чем полковника допустили до королевской приемной, Владиславу IV доложили о том варварстве, которое было учинено над опальным генеральным писарем. А у? ж о том, что вообще творят ненавистные ему, не признающие ныне ни Бога, ни короля, польские аристократы на Украине, — ему не нужно было и докладывать. Однако же слушал, не перебивая.

А Хмельницкий возмущался и живописал, просил и заклинал фактами, совершенно не понимая, что вместо сочувствия, в душе короля накипает холодная спесивая лють. Сейчас перед ним — униженный и растоптанный — стоял тот, кого еще вчера Владислав считал своим наиболее надежным и, возможно, последним влиятельным союзником. За кем виделась огромная воинская сила.

Многое, слишком многое связывал король с именем, славой и дипломатическими способностями генерального писаря реестровиков, готовя свой второй Грюнвальд, чтобы сейчас спокойно взирать на то, как воин, которого он еще совсем недавно произвел в полковники и генеральные писари, трется теперь у его ног, словно избитый шелудивый пес.

Вместо того чтобы, вернувшись в Украину, сразу же взяться за осуществление их общей идеи, Хмельницкий погряз в каких-то хуторянских дрязгах, нажил себе несчетное количество мелких врагов и вот уже который день мечется по судам и приемным польских сенаторов в поисках какой-то там справедливости. Даже если он сейчас и попытается хоть как-то помочь полковнику, кто после этого всерьез будет рассматривать Хмельницкого как человека, способного поднять украинское воинство? А ведь его казачья сила была той картой, которую он, король, всегда имел в запасе, навязывая свою волю сенату, коронному гетману и прочим влиятельным аристократам Польши.

— …Я требую только одного, Ваше Величество, — справедливости. Вашей справедливости, — натужно багровел и почти хрипел от нахлынувших на него чувств Хмельницкий.

«Он, видите ли, жаждет королевской справедливости!.. — вновь остервенело поиграл желваками Владислав, сдерживая жгучую боль в груди, которая напоминала о неизлечимых, погибельных хворях, медленно, неотвратимо загоняющих его в холодное царствие той вечной, а потому истинной справедливости. — Он пришел сюда искать «королевской справедливости»! Он надеется, что все обидчики будут наказаны, а все награбленное у него возвращено, вместе с его убежавшей к Чаплинскому и уже успевшей перейти в католичество женой. Какая наивность! Какая жалкая… наивность!»

— И что же я, по-вашему, должен сделать? — резко перебил просителя. Не будь перед ним Хмельницкий, он и в самом деле приказал бы вышвырнуть его отсюда. Но с Хмельницким поступить таким образом он не мог. И не только из уважения к его былым заслугам перед Польшей. Слишком велика была жажда морального мщения. — Приказать судье решить вопрос так, чтобы вы оказались правы? Но вы находитесь в Варшаве, где любое решение короля должно быть подкреплено статьей конституции, а не в Стамбуле, где оно успешно подкрепляется секирой палача. Или, может быть, по вашей милости, я должен собирать коронное войско и объявлять войну Чаплинскому, Конецпольскому, гетману Барабашу?

— Прошу прощения, Ваше Величество, но господин Барабаш…

— Так вот, именно по вашей милости, — яростно вцепился король в подлокотники трона, — гетман Барабаш оказался предательски обманутым. Вы дошли до такой наглости, что похитили у него «Королевскую привилегию». И молите Господа, что Барабаш до сих пор не примчался сюда и не упал в ноги мне и сенаторам сейма. Только за похищение «Королевской привилегии» вас надлежит лишить дворянского титула, всех прав и маетностей и, как вора, вздернуть на центральной площади Варшавы!

«Значит, король уже знает об этом! — словно громом небесным поразило Хмельницкого. — Тогда он действительно великодушен, если принимает меня, вместо того чтобы позвать гвардейцев и отдать в руки тому же судье, который только вчера по-садистски издевался надо мной».

Уходили в вечность мгновения, а казачий полковник все еще стоял перед польским монархом, сменив и без того бледное лицо на свою собственную посмертную маску. Ненависть к королю, этому ни на что не способному правителю, смешивалась в нем с презрением к самому себе. Только сейчас Хмельницкий по-настоящему понял, как омерзительно унизил себя жалобами и хождениями по судам, как низко пал, выпрашивая у Владислава IV «королевской справедливости», о которой сам король имеет весьма смутное представление. Однако изменить что-либо уже нельзя.

— Вас, полковник, давно следовало бы лишить всех дворянских привилегий, воинского звания и вздернуть, — цинично добивал его Владислав, нагнувшись к замершему у подножия трона казаку и в упор рассматривая его насмешливо-презрительным взглядом. — В Речи Посполитой не найдется ни одного сенатора, ни одного аристократа, который бы сумел простить вам злодейство, к которому вы прибегли в обращении с гетманом. И если я до сих пор не сделал этого… Если я почему-то все еще не свершил этот праведный королевский суд над вами… То о какой еще милости вы просите?

…Но в то же время они оба прекрасно понимали, что взбудораживать умы сенаторов всей этой историей с похищением «Королевской привилегии» нельзя. Составлена и передана Барабашу она была тайно. И хотя слух о ней уже разошелся по Варшаве, Кракову и Люблину, однако слух — еще не королевская грамота. Слух всегда можно назвать домыслами врагов короны. На это-то и рассчитывал ВладиславНе зря же князь Оссолинский предупредил новоназначенного гетмана, что обнародовать «Привилегию» тот имеет право только с разрешения короля. Однако судьба отвернулась от Его Величества еще раньше, чем от казачьего гетмана, а посему разрешения все не было и не было…

На особую секретность «Привилегии» уповал и Хмельницкий, решаясь на ее похищение, эту недостойную дворянина авантюру. Причем действительно недостойную, что и имел в виду король, вопрошая, о какой справедливости и милости ведет сейчас речь генеральный писарь.

— Разве что вы хотите позаботиться о своей чести дворянина? — болезненно ухмыльнулся Владислав— Но это ваше право, ваш долг.

Хворь давала о себе знать все сильнее, И все же она впервые настигала его восседающим здесь, на этом троне, в «зале предков». А ведь еще несколько минут назад Владислав верил в него, как в святое место спасения. Королю казалось, что трон если не исцеляет его, то уж, во всяком случае, оберегает. Почти с детской наивностью ему верилось, что к трону смерть не подступится. Не может Богом благословенного короля смерть настичь на его троне! Должен же существовать предел ее власти. Точно так же, как должен быть рубеж, на котором со всей неотвратимостью проявляется власть господняя.

Но этот полуаристократ-полухолоп Хмельницкий… Очевидно, тоже пришел в надежде, что королевский трон как раз и есть то святое место, в духе которого неотвратимо проявляется высшая власть, а, следовательно, высшая справедливость. В могущество морально и законодательно низверженного сеймом короля Польши он все еще верил с такой же наивной детской верой, с какой сам король взирал на небеса.

— Вы правы, Ваше Величество, — не понял или же сделал вид, что не понял смысла его слов, полковник. — Меня привела сюда честь дворянина, которая не может смириться с унижениями, коим меня подвергают.

— Дворянин, не умеющий защитить свою честь в поединке с обидчиком, должен сам избрать для себя способ уйти от бесчестия. Тем более что вы еще и совершили столь недостойный дворянина поступок…

«Он добивается моей гибели?! — поразился Хмельницкий. — Подталкивает к самоубийству во имя чести аристократа? Не подталкивает, а требует, как нередко требуют этого же от неудачников-подданных восточные сатрапы».

— Но я все еще помню о наших воинственных планах, Ваше Величество, — тихо, прерывающимся от волнения голосом произнес полковник; его не столько поразило, что король обрекает его на гибель, как то, что он вообще потерял веру в полковника Хмельницкого. Потерял настолько, что уже не принимает его в расчет. — Я ведь не отказался от мысли повести польско-казачьи войска против Крыма, а потом и против Порты.

Король вновь откинулся на спинку трона и, сдерживая гримасу боли, неожиданно взглянул на Хмельницкого совершенно иным, более очеловеченным взглядом. Почти таким же, каким смотрел на него во время прошлых, более удачных для полковника, встреч.

— Правда? Вы все еще верите в это? — подался Владислав IV к полковнику.

— На эту веру меня вновь вдохновила ваша «Привилегия». Статьи об увеличении реестра, постройке казачьих чаек, походе… Для гетмана Барабаша эта «Привилегия» — ничто, обычное приложение к булаве. Для меня же — символ возрожденного могущества Речи Посполитой, а следовательно, могущества Украины.

— Конечно, конечно, — заговорщицким тоном поддержал Хмельницкого король. Хотя само только упоминание о некоем «могуществе Украины» в иные времена способно было повергнуть его в гнев.

— За этими статьями я вижу те ваши замыслы, которых не видит и не способен понять гетман Барабаш. Только поэтому я и решился на столь дерзкий и неблагодарный шаг, как похищение «Привилегии», которую в нужное время смогу использовать для набора казачьего войска. Только поэтому осмелился явиться пред ваши очи и просить о заступничестве.

Еще некоторое время король мечтательно смотрел в глубь зала, туда, где на стене, между двумя окнами-бойницами, висел портрет Стефана Батория. Слова Хмельницкого пробуждали в нем те душевные порывы, которые он сам уже давно погасил. Теперь они возрождались, словно проблеск надежды у обреченного.

Но продолжалось это озарение надеждой недолго. Очень скоро взгляд короля вновь угас, глаза потускнели, на лицо нашла тень скорби и боли.

— Ну, что я могу сделать для вас, полковник? — с горечью проговорил он. — Вы же сами видите, что здесь, в Польше, происходит. И знаете о разрыве, который произошел между мной и сеймом после шестого ноября, когда мне было запрещено объявлять войну Крыму и Порте. Так что произошло? Неужели у вас не осталось больше верных людей, не осталось своих, надежных, сабель? Или вы уже перестали быть прежними, неукротимыми казаками? [44]

Они в последний раз встретились взглядами и тотчас же отвели глаза. Оба понимали: все, что можно было сказать друг другу, они уже сказали. И что это их последняя встреча.

— К счастью, я не польский король, — вскинул побледневший подбородок полковник Хмельницкий. — Никакой сейм, никакая высокородная шляхта не запретит мне собрать мое войско, — решительно заявил он. И впервые с начала беседы голос его зазвучал мстительно и властно. — Никто, никакой сейм, никакие указы не запретят мне поднять казачество, весь украинский люд, и самому навести на своей земле такой порядок, который бы соответствовал вере и обычаям нашего, моего народа. Сейм не желает войны с лютыми врагами нашими, турками и татарами? Тогда мы поставим его на колени и заставим объявить эту войну.

Король ничего не ответил ему. Он лишь мысленно благословил Хмельницкого, взмолив при этом Бога, чтобы казачье войско появилось на южных рубежах истинно польских воеводств уже после того, как он уйдет к своим, более решительным, предшественникам.

На рассвете «Кондор» появился у форта Мардик. Флаг на корабле поднят не был, поскольку Гяур и Хансен не смогли выяснить, в чьих руках находится сейчас форт.

— Эй, мореплаватели, — донеслось с дозорной площадки центральной башни, — кто вы и откуда?

Неохватной полноты офицер-пехотинец стоял, горделиво подбоченясь и упершись ногой в ствол крепостного орудия, у которого, усердно зевая, сидело на бочонках из-под пороха трое канониров.

— Это корабль Его Величества короля Франции, — ответил Гяур.

— Да? Что-то не похоже, — лениво усомнился офицер.

— Потому что еще вчера он был испанским. Мы захватили его так же, как совсем недавно вы захватили форт.

Офицер придирчиво осмотрел застывший в канале напротив форта фрегат. У судна был такой вид, словно его только что подняли с морского дна, на которое он лег после битвы и страшного шторма.

— Вы действительно захватили этот баркас? — презрительно поинтересовался офицер. — Впрочем, если его основательно подлатать… А почему тогда на мачте нет флага Франции?

— Вы могли бы догадаться, что его вообще нет на корабле. Я — полковник Гяур, командир полка казаков-рейтар из Польши.

— Так это вы и есть тот самый Гяур?!

— Это смогут подтвердить тысячи людей.

— В таком случае, я, майор Орландо, снимаю шляпу. О вас во Фландрии ходят легенды, как о чужеземном храбреце. В Дюнкерке вас ждут приятные встречи. Там сейчас находится отряд казаков, которые помогли нам отбить у испанцев этот форт.

— Кто ими командует? — оживился Гяур.

— Какой-то кавалерийский капитан. Молчаливый и свирепый, как израненный бык.

«Хозар», — догадался князь. Но вслух имени его не произнес. Испанцу оно все равно ничего не сказало бы.

Основательно подобрев, майор Орландо велел солдату принести французский флаг и собственноручно передал его Гяуру. Флаг был прожжен пулей, но это лишь придавало ему величественности и святости. «Поднять бы над этим кораблем флаг Острова Русов… — с завистливой грустью подумалось полковнику. — Да войти под ним в устье Дуная, окутывая пороховым дымом землю предков. Когда это произойдет? И дождусь ли этого дня?»

— Вы не возражаете, полковник, если я, как комендант форта, возьмусь сопровождать ваш корабль в порт Дюнкерк, чтобы доложить генералу де Мовелю о пополнении французской эскадры? — неожиданно обратился майор, когда, казалось, пришла пора прощаться.

— Именно об этом я и хотел просить вас, господин комендант, — не задумываясь, солгал Гяур, повелевающе осматривая собравшийся на палубе полупиратский экипаж.

— Но с условием, что капитаном корабля я назначаю вас. Не могу допустить, чтобы им являлся офицер, воевавший против Франции.

— Вы слышали, Хансен? — остановил Гяур свой взгляд на раздвоенной шрамом бороде невозмутимо стоявшего рядом фриза.

— Было бы странно, если бы майор поступил иначе, — ткнул мундштуком в грудь полковника Хансен. — Почему бы вам и не побыть капитаном, помня, что меня это понижение не ранит, а помощником вашим остаюсь я, смыслящий в мореходстве почти так же, как вы — в седельных подпругах?

— Вы всегда приятно удивляли меня своей сговорчивостью, капитан Хансен. С вашего позволения, я так и буду называть вас.

Гяур плохо представлял себе, какие выгоды извлекал от этого плавания сам майор, но едва корабль вошел в гавань, как комендант немедленно потребовал шлюпку и двух гребцов. Не прошло и часа, как на пристани появился генерал де Мовель с небольшой свитой, в которую входили комендант порта, комендант крепости и еще с десяток офицеров и гражданских служащих городского магистрата. Майор Орландо чувствовал себя среди них так, словно это не полковник Гяур, а лично он в жестоком бою захватил фрегат «Кондор» и привел его в порт.

Генерал тотчас же приказал отвести от причала один из кораблей, чтобы позволить пришвартоваться «Кондору». Поднявшись на корабль, он так воинственно осмотрел палубу, будто участвовал на ней вместе с майором в абордажном бою.

— Этот фрегат бесчисленное количество раз обстреливал с моря наши позиции и высаживал десанты. Командующий обещал награду капитану того французского судна, которое сумеет потопить его или захватить. И вот «Кондор» во французской гавани. Вы, полковник Гяур, сделали то, чего не смог сделать весь французский флот.

— Слишком преувеличиваете мои заслуги. Я был пленником. Просто обстоятельства сложились так, что…

— Как бы они ни сложились, полковник, именно вы захватили корабль и привели его в Дюнкерк. И этого не сможет отрицать никто. Кроме того, как мне сообщил майор Орландо, вы избавили нас от командора Морано, сумевшего увести фрегат из бухты у форта Ананде и поднять на нем пиратский флаг.

— Это ближе к правде. Мне пришлось схватиться с ним.

Пока они, стоя на палубе, обменивались любезностями, к причалу примчался Хозар. В испанской кирасе и гривастом шлеме он выглядел необычайно могучим и воинственным.

— Князь! — крикнул он, еще не ступив на палубу. — Здесь! Вот! — бежал по трапу, потрясая копье-мечом. — Я сохранил его! Я знал, что ты все еще в этом кроваво-страшном и впроголодь молящемся мире!

Только эту странную фразу Хозар способен был выговорить довольно внятно и осмысленно. Вполне возможно, что она была самой длинной из всех, какие Хозар умудрился произнести за всю свою жизнь и которую произносил чаще других.

Приняв от него копье-меч, Гяур сразу же почувствовал себя так, словно вместе с ним оказался в седле.

— Мы еще повоюем, Хозар. Мы еще заставим этот мир вздрогнуть, ротмистр, — потряс он своим грозным, невиданным здесь оружием.

Пригласив генерала де Мовеля, майора Орландо и еще нескольких офицеров к себе в капитанскую каюту, Гяур приказал принести всего, что там еще имелось из оскудевших запасов вина и еды. А затем, по настоянию гостей, между тостами, почти полчаса рассказывал обо всем том, что через час должно было стать легендой об одиссее полковника Гяура.

Многое из того, о чем он говорил, казалось генералу невероятным. Но, признавая это, де Мовель вынужден был признавать абсолютно невероятным и то, что он сидит на испанском фрегате, захваченном вместе с испанской командой и приведенном во французский порт по существу одним человеком.

Внимательно выслушав Гяура, де Мовель торжественно поднялся и мужественно пожал ему руку. Генералу не исполнилось еще и сорока. Он был довольно крепким и рослым, но весь бравый вид его сводила на нет необъяснимо маленькая голова, несуразно покоившаяся на широкоплечем туловище, словно некое чужеродное тело. Было что-то уродливое в столь откровенной диспропорции, и генерал, очевидно, осознавал это, потому что, стоя напротив гиганта Гяура, постоянно пытался вытягивать несуществующую шею, стараясь отторгнуть безмятежно облысевшую голову от остальной плоти, а заодно показаться рослее и внушительнее.

— Я доложу о подвигах этого офицера принцу де Конде, — наконец объявил генерал, обращаясь к своей свите. — И не представляю себе, чтобы главнокомандующий, знающий толк в храбрости и умеющий ценить ее, не обратил внимания на вас, полковник Гяур, как на будущего генерала.

Все восприняли сказанное де Мовелем как удачный тост.

— Думаю, что не стоит отвлекать принца де Конде рассказами о столь незначительных похождениях наемника, оказавшегося в плену у испанцев, — попытался было охладить пыл генерала князь Гяур, но де Мовель не внял его словам, заявив, что завтра же будет на приеме у главнокомандующего. А пока что просит полковника считать себя его личным гостем.

Морозным декабрьским утром отряд в тридцать всадников преодолел последнюю гряду холмов Приднепровской возвышенности и уходил в дикое поле. Степная равнина, лишь изредка устланная припорошенной снегом прошлогодней травой, встречала их кинжальным морозным ветром, серой поднебесной мглой, таившей в себе вихревые зародыши снежного бурана, и настоянными на днепровских плавнях холодными туманами, клубы которого неотвратимо, словно лавина монгольской орды, накатывались на прибрежные овраги и кустарниковые рощи, чтобы потом, слившись воедино, нахлынуть на промерзшую, окоченевшую реку ледовым панцирем.

— Господин полковник, — появился на только что обойденном ими холме казак из пятерки арьергарда, так и не успевший настигнуть их на привале, в старом заброшенном казачьем зимовнике. — На хуторе Шабельском появилась разведка польского отряда, разыскивающего полковника Хмельницкого.

— Сколько их там?!

— До двух эскадронов драгун.

— Если станут настигать, уводите в днепровские заводи! — приказал Хмельницкий. — Пусть думают, что переправляемся через Днепр!

— Маловато нас, но постараемся увести!

Преодолев расцвеченную заледенелыми озерцами долину, отряд начал медленно взбираться по ее заиндевевшему склону, стремясь как можно скорее вырваться на равнину. Но кони скользили и то и дело оступались на наледях. Старые, опытные казаки, оглядываясь назад и уже инстинктивно чувствуя за спиной приближение погони, озлобленно пришпоривали животных, отлично понимая, что в схватке с посланными вслед за ними двумя эскадронами драгунов им не устоять.

— Не вырывайтесь на равнину! — хрипел им вслед основательно подморозивший горло полковник. — Уходите вон по той травянистой ложбине! Недалеко отсюда — Ярылычев брод, — обратился к державшемуся рядом старому сечевику Орданю, приставшему к отряду только для того, чтобы провести его к Сечи, да, если повезет, умереть в бою, как подобает казаку. Родню свою он навестил, но оставаться на ее харчах не стал, а отправляться на отмаливание грехов в ближайший монастырь счел недостойным себя. Тем более что, как выяснилось, его сабля еще могла понадобиться самому генеральному писарю реестровиков Хмельницкому.

— Мудро говоришь. Скоро приблизимся к Черному притоку, — щурил все еще довольно зоркие глаза Ордань, из-под рваной овечьей шапки которого осиротело выбивался основательно посеребренный сединой казачий чуб-осэлэдэць. — По нему пойдем к плавням. Если поляки и настигнут нас, на плавневых островках как-нибудь отобьемся. А не настигнут — уйдем вдоль плавней к Чауровой могиле, от которой и до Сечи уже недалеко.

— Так веди нас к этой Чауровой могиле, казак, веди! Это лучше, чем выбирать здесь место для собственных могил.

— Все Дикое поле — казачья могила. Но и костьми врагов наших оно тоже устлано, — поучительно проворчал Ордань, устремляясь по пологому ярусу склона в сторону невидимого отсюда Днепра.

Заслышав стук копыт и вожделенный запах конского пота, из оврага выскочила тройка отощавших степных волков. Увидев перед собой сплошную черную массу всадников, стая какое-то время уходила прямо к Черному притоку, и отряд держался ее следа, пока наконец вожак не сообразил, что нужно не прижиматься к реке, а уводить своих собратьев в глубь степи.

— Справа от нас, за долиной, пятеро всадников. Похоже, разведка поляков! — отстал от своего авангарда из четырех казаков старший сын Хмельницкого, Тимош.

— Где они?

— Вон за той рощицей!

— Бери десяток казаков. Если поляки, — одного попытайтесь захватить, если же татары, — изрубите. Ну а беглецов на Сечь приводите сюда. Рубаки и нам нужны!

— Исполню, полковник, — умышленно избегал Тимош слова «отец». Здесь он, как и все, казак отряда полковника Хмельницкого.

Поднявшись на гребень склона, Хмельницкий оглянулся на заснеженную, изрезанную оврагами равнину. Отряд все еще шел по украинской земле, однако полковника не оставляло ощущение, что родина его осталась за туманной проседью небосклона и что теперь он — бездомный, никому не нужный изгнанник. Где-то там, за белесыми кронами рощи да серыми пирамидами казачьих могил, оставались Субботов, Чигирин, Черкассы, Киев… Только Днепр все еще соединял Дикое поле с той землей, которую он оставил и к которой уже неизвестно когда сможет вернуться.

То, что в этот раз он опять сумел вырваться на волю, до сих пор казалось Хмельницкому чудом. Поляки схватили его прямо на базаре, где он пытался продать коня, чтобы заполучить немного денег на дорогу, и тут же доставили к чигиринскому старосте, чтобы учинить допрос, приписывая ему подстрекательство к восстанию против Речи Посполитой и католической церкви…

Правда, казаки и несколько крестьян, оказавшихся в числе свидетелей, ни одно из этих обвинений не подтвердили. А четких указаний, как поступать дальше с полковником Хмельницким, староста не получил. Чтобы как-то решить его судьбу, староста отправил гонца к коронному гетману Потоцкому. Что ни говори, под стражей оказался сам генеральный писарь реестрового казачества, которого не раз принимал король Польши.

А спас арестанта чигиринский реестровый полковник Кричевский, его кум и единомышленник, под попечительство и охрану которого он был передан старостой. Кричевский сумел освободить опального воина буквально за день до того, как староста получил письменный приказ коронного гетмана «немедленно казнить изменника Хмельницкого».

— Полковник, эти пятеро оказались беглыми крестьянами из винницких владений графа Потоцкого! — вновь появился рядом с отрядом Тимош Хмельницкий.

— Точно православные беглые? Не подосланы поляками?

— Да не похоже, чтобы из подосланных! Крестьяне. Коней захватили из графской конюшни. Эй, вы, — обратился к беглецам, — приблизьтесь к полковнику!

Подвели всех пятерых, уже спешенных. Изодранные холодные жупаны, прохудившаяся обувка; вооружены кто чем — вилами, косой, поржавевшей саблей с отломанным кончиком острия.

— Сабля тебе после Мамаевого побоища досталась, а, казак? — осмотрел это странное оружие Богдан Хмельницкий.

— Дедовская она, — обиженно возразил рослый парень, с плечами, которым позавидовал бы любой силач из тех, кем любил похваляться перед иностранцами турецкий султан. — Сойдемся с татарами, али с поляками — лучшую добуду.

— Сойдемся, с нами не засидитесь. Как зовут?

— Савуром кличут.

— Савуром? — удивился Хмельницкий. — А что, кличка под стать казаку.

— Ты уж прими нас, атаман, до своего войска, — поклонился самый старый из пятерых. Вилы он держал под мышкой, словно только что перебрасывал подсохшее сено и распрямился, чтобы передохнуть. — Мы там, у себя в селе, бунт подняли, так что нету нам туда воротья. Вояка из меня уже никакой, зато на хлопцев глянь: германский король позавидует.

— Присоединяйтесь, пусть завидует, — согласился Хмельницкий. — Жаль, что маловато вас. Верните им коней. В путь, на Запорожскую Сечь!

— На Сечь! — словно боевым кличем поддержали Хмельницкого его воины.