Настроение Мадлен немного улучшилось, когда она увидела, что в их общем кабинете нет Филиппа и ей не придется разговаривать с ним, страдая от похмелья. Она покопалась среди бумаг, наваленных на столе, нашла компьютерную клавиатуру и нажала на кнопку «Включить». Пока компьютер тихонько урчал, пробуждаясь к жизни, она принялась рыться в рюкзаке в поисках письма Лидии, рассчитывая, что в нем содержится объяснение таинственному документу на латинском языке.

От последних слов Лидии у Мадлен потеплело на душе. Многие говорили, что завидуют таким ее отношениям с матерью и тому, что они с удовольствием проводят время вместе. Однако письмо ни в коей мере не объясняло, почему Лидия прислала ей документ на латыни. Мадлен решила вечером позвонить матери и поговорить с ней.

Она повернулась к монитору и набрала пароль для входа в электронную почту. Проигнорировав письма, которые имели отношение к работе, она открыла сообщение от Розы.

Мадлен улыбнулась. Ланч с Розой — это как раз то, что нужно для поднятия настроения. Другое письмо было от Питера. Она поколебалась пару мгновений, прежде чем открыть его. Следовало подготовиться к тому, что могло быть в нем написано. Питер писал только тогда, когда собирался отказаться от встречи, — он был слишком труслив, чтобы делать это по телефону.

Да, Мадлен знала, какая у Питера жизнь, — его жизнь как раз и стала причиной того, что они расстались. Это случилось давно, но ее до сих мучила мысль о том, что свою работу он поставил выше их отношений.

Мадлен влюбилась в Питера, когда оба были еще студентами и учились в Париже. Он специализировался в латыни, и это стало главной причиной, по которой она продолжила заниматься основами христианской латыни — единственным предметом, на лекциях по которому они могли встречаться. Студенты сидели полукругом в маленьком классе. Во время самого первого занятия она оторвалась от тетради и посмотрела Питеру прямо в глаза. Они были ясными и серыми, точно подземные озера, чья поверхность всегда остается неподвижной. Считается, что глаза — зеркало души, однако с Питером все обстояло иначе. Его душа, как она узнала позднее, была беспокойной и тревожной. Питер обладал способностью выглядеть внешне совершенно невозмутимым, даже когда в душе бушевала буря, и тогда это казалось Мадлен невероятно привлекательным. В те времена ее юный ум переполняли сомнения и страхи, и она постоянно была возбуждена. Впрочем, со временем мало что изменилось.

За годы, прошедшие после разрыва с Питером, у нее то и дело появлялись потенциальные партнеры. Несколько больше, чем ей хотелось вспоминать, — хотя никому не удалось продраться сквозь шипы к ее сердцу так близко, как это удалось Питеру.

— Говорят, любовь приходит только раз в жизни, — утешила ее Роза, когда последний из краткосрочных друзей Мадлен исчез за горизонтом. Это было больше двух лет назад. Роза, разумеется, была разочарована тем, что Мадлен перестала коллекционировать мужчин, хотя ясно дала ей понять, что не одобряет Питера, навесив на него ярлык типичного француза — без компенсирующего эффекта ловкости в постели.

— Очевидно, я пропустила самую интересную часть твоей жизни, — грустно говорила она. — С тех пор как мы познакомились, ты только и делаешь, что рано ложишься спать и избегаешь вечеринок, на которых присутствует больше трех человек. Надо жить, Мэдди.

Вспомнив слова Розы, Мадлен поняла, что проверка студенческих работ — не самая веская причина для отказа пойти к ней на вечеринку.

Она заставила себя не думать о Питере — устала от эмоциональных испытаний, которыми была полна дружба с ним. Сейчас больше всего на свете ей хотелось кофе.

Шум в университетском кафетерии во время ланча был на несколько децибелов громче, чем в нормальной жизни. Мадлен взяла пару бутербродов и эспрессо и начала пробираться сквозь погруженную в разговоры толпу к столику у одного из длинных окон, выходящих на большой центральный двор. И сразу же увидела Розу, которая, как всегда, опаздывала и быстро шагала по зеленой лужайке, — яркое пятно среди скопления студентов, одетых в серое, черное и хаки. Роза всегда заканчивала свои лекции после звонка и категорически отказывалась замолкнуть, пока не произносила все, что задумала. Так было не только в студенческой аудитории.

Роза была итальянкой и часть своего времени работала в университете — преподавала историю искусств. Остальное время она посвящала моделированию одежды. Если бы вы попросили ее дать определение себе самой, она, скорее всего, произнесла бы только одно слово — «незамужняя». Это было ее принципом. Она считала, что брак хорош ровно столько времени, сколько продолжается свадебная вечеринка. Роза судила по своему личному опыту. Кроме того, она была ходячей палитрой красок. Сегодня, например, она была наряжена в малиновую кружевную блузку (с лифчиком цвета лайма) и красные кожаные джинсы. Роза была миниатюрной и кругленькой, но любила свое тело и нисколько не комплексовала по этому поводу.

Роза считала, что Мадлен угрожает опасность стать Филиппом женского пола среди динозавров, которые водятся на историческом факультете, поэтому задалась целью спасти ее от опасностей одиночества и раннего отхода ко сну. Сегодня она, что было ей совсем не свойственно, довольно философски отнеслась к привычному заявлению Мадлен, что та не сможет прийти к ней на вечеринку. Возможно, причиной тому явился факт, что пару минут назад она закончила читать лекцию, посвященную образам богинь в истории искусства.

— Женщин неминуемо преследуют души их матерей. От этого никуда не денешься. Твоя мать англичанка, а потому не удивительно, что ты такая замкнутая! В этой культуре рождаются люди, которые обожают предаваться размышлениям, тоскливым, как погода на их острове.

Широко распахнутые глаза Розы были полны пламенной страсти, которую пробудила ее собственная речь. Девушка была по-итальянски порывиста. Обычно ей не удавалось одновременно разговаривать по телефону и держать бокал с вином, потому что одной рукой она жестикулировала.

— Посмотри на архетип богини Матери Земли — созидательницы и разрушительницы в одном лице, — продолжала она.

Мадлен пила кофе маленькими глотками и с подозрением поглядывала на Розу.

— Это все притянуто за уши. Тот факт, что меня не интересует канское общество, не имеет никакого отношения к моей матери. Кроме того, далеко не все англичане предаются тоскливым размышлениям — это довольно глупое клише.

Мадлен решила не говорить Розе про средневековое литературное произведение, которое так увлекло ее утром. Она опасалась, что восхищение столь академическим предметом заставит подругу окончательно зачислить ее в разряд пропащих.

Роза ее не слушала — она уже не могла остановиться.

— А тебе известно, что восприятие взрослых отношений основывается на том, что ребенок узнал о мире до того, как ему исполнилось семь лет?

Мадлен быстро подняла голову и, стараясь выглядеть не слишком заинтересованно, как бы между прочим спросила:

— И что же это говорит о твоей матери?

— Она самым бесстыдным образом использовала свою сексуальность, чтобы получить то, что хотела, и я буду вечно благодарна ей за то, что научила меня столь полезному умению! — Роза окинула презрительным взглядом скромный костюм Мадлен. — А вот ты следуешь законам английской скромности, Мэдди.

Она произнесла это так, словно Мадлен совершила преступление против самой Матери Земли.

Мадлен поморщилась и открыла рот, чтобы защитить свою манеру одеваться, но Роза еще не закончила.

— Твоя мать, конечно, англичанка, но ведь ты — француженка. Она живет в Англии, а ты во Франции.

— Знаешь, ты говоришь так мудрено и сложно, что я тебя не понимаю, — нахмурилась Мадлен. — Я знакома с географией… а кроме того, я француженка лишь наполовину.

— Ты француженка больше чем наполовину, ты даже никогда не жила в Англии, хотя, наверное, хотела бы там жить — или в любом другом месте, но только не здесь. Если бы я не знала тебя слишком хорошо, я бы оскорбилась. Попробуй для разнообразия получить удовольствие от места, где ты находишься.

Она сделала глоток капуччино и прищурилась.

— Когда Лидия рассталась с твоим отцом?

— Не знаю, лет девять или десять назад, — Мадлен все помнила, но не хотела выдать своих чувств.

Роза настроилась на лекцию, и ей требовалось сохранять спокойствие и невозмутимость.

— Ты говорила мне, что чувствовала себя брошенной. Ты думала, что виновата в том, что Лидия была здесь несчастлива, поэтому она вернулась в Англию. Хотя мне кажется, можно с полной уверенностью сказать, что во всем виноват Жан.

Ее идеальной формы брови кокетливо приподнялись над карими глазами, опушенными черными ресницами.

Мадлен кивнула.

— У нее были все причины, чтобы уйти. А ты говоришь так, будто я — неисправимая зануда! Чего ты хочешь, Роза?

— Я лишь хочу сказать, что ты взяла на себя ответственность за счастье своей матери, потому что поняла — вероятно, когда тебе было семь, — что она так же тесно связана с тобой, как и ты с ней.

— Чепуха. Я не держусь за ее подол, мы даже видимся редко.

— Но ты счастлива, когда ты с ней, верно? Разумеется, это не означает, что твое общество не доставляет ей удовольствия, — заявила Роза, ухмыляясь. — Но тебе следует больше времени проводить с волками, если ты понимаешь, что я имею в виду.

— Не понимаю.

Мадлен решила, что с нее достаточно. Она прекрасно поняла, что имела в виду Роза, но легче ей от этого не стало. Неужели она превратилась в «синий чулок», который разменял четвертый десяток? Что ж, в жизни случаются вещи и пострашнее…

— Тебе разве не нужно на лекцию?

Роза посмотрела на часы и вполголоса чертыхнулась.

— Нет, на сегодня все. Но через полчаса у меня свидание, надо подготовиться.

Она быстро допила кофе, ущипнула Мадлен за щеку и исчезла, поправляя на ходу короткие черные волосы, подстриженные в стиле «эльф». За ней тянулся шлейф каких-то экзотических духов. Мадлен видела, как несколько молодых людей, сидевших за ближним столом — которые, как она знала, изучали латынь, — оценивающими взглядами проводили ее удаляющуюся попку, обтянутую красной кожей. Мадлен подумала, не взять ли еще чашку кофе, но поняла — ей просто хочется оттянуть неизбежное приближение дневной лекции. В висках снова глухо и ритмично застучало. Придется принять еще одну таблетку аспирина.

Мадлен встала и направилась в женский туалет, гадая, смотрят ли студенты за соседним столиком на нее так же, как на Розу. Вообще-то она в этом сомневалась — утром, опаздывая на занятия, она в спешке надела один из самых бесформенных джемперов.

В туалете Мадлен довольно долго стояла перед горизонтальным зеркалом, расположенным над рядом раковин, и изучала свое отражение. Над головой светили флуоресцентные лампы, которые самым безжалостным образом отнеслись к ее усталому лицу — между бровями пролегли две едва различимые морщины, и Мадлен потерла лоб рукой, чтобы прогнать их. В том, что она так отвратительно выглядит, Мадлен винила Розу. Даже если она действительно унаследовала от Лидии эмоциональную сдержанность, ей нравилось думать, что эта сдержанность разбавлена неугомонной «французскостью» отца. Горячая кровь Жана отчасти стала причиной того, что родители расстались, и Лидия вернулась в Англию.

Мадлен наклонилась ближе к зеркалу. Несколько прядей рыжеватых волос выбилось из-под заколок, которые удерживали их с утра. Как обычно в это время дня, волосы были взъерошенными, будто их наэлектризовали. Карие глаза казались слишком большими, хотя Мадлен не знала наверняка, что тому причиной — игра света или тушь. От кого она получила глаза с золотисто-зелеными пятнышками, было непонятно, потому что глаза Лидии были карими, а Жана — бледно-голубыми. В детстве Мадлен любила придумывать, что ее подкинули эльфы… Впрочем, остальные черты она унаследовала от родителей: каштановые волосы, высокий лоб и стройную фигуру от Лидии, а от Жана — прямой нос и светло-оливковую кожу.

Сейчас было не самое лучшее время, чтобы разглядывать себя в зеркале, — то, что Мадлен увидела, разочаровало ее не меньше, чем вся ее жизнь. Усилием воли она заставила себя прогнать из мыслей непрошеные советы Розы, которые та дала ей во время ланча. Да, она грустит из-за отсутствия матери, но тем не менее она счастлива за Лидию, которая расцвела, уехав из Франции и от культуры, которая всегда казалась ей чужой.

Мадлен опустила глаза и внимательно оглядела свой костюм. Скромный? Да уж, ее женственность он никак не подчеркивает. Охваченная неожиданным возмущением, она сняла бесформенный джемпер и заправила черную блузку в классические серые брюки. Затем вынула из волос заколки, и ее спину окутало облако локонов. Покопавшись в рюкзаке, она нашла темно-красную помаду и, сделав шаг назад, принялась изучать результат своих усилий. Стало гораздо лучше.

Идя назад, она прошла мимо столика, за которым сидели студенты, изучавшие латынь. Мадлен скосила глаза в их сторону, но так, чтобы казалось, будто она смотрит в одно из окон на дальней стене, и заметила повернутые в ее сторону головы. Она позволила себе мимолетно улыбнуться, хотя понимала, что их внимание скорее не комплимент, а неизбежность. Женская фигура притягивает мужчин так же, как собак — запах кролика.

Вернувшись в маленький неопрятный офис, где размещался штаб изучения истории Средних веков, она обнаружила, что Филиппа до сих пор нет, а до следующей лекции остался почти час — случаются ведь в жизни маленькие радости! Впрочем, ей было чем заняться; на столе высились стопки бумаг и книг; следовало проверить работы студентов и ответить на несколько голосовых сообщений. Мадлен села за тихонько гудящий компьютер с твердым намерением заняться чем-нибудь полезным. На мониторе все еще оставалось открытым письмо Питера.

Питер являлся главной причиной ее плохого настроения, и она решила — уже в который раз — перестать ждать от него чего-либо, кроме гадостей. Это всего лишь цена, которую приходилось платить за любовь. Когда Мадлен попросила его жениться на ней, Питер, к счастью, не слишком серьезно отнесся к ее словам, а потому она сделала вид, что пошутила. Ей потребовалось много времени, чтобы смириться с тем, что от сильных чувств первых дней осталась только дружба, и, хотя теперь она понимала это разумом, сердце иногда отказывалось мириться с действительностью. Она знала, что никогда не перестанет любить Питера, но его профессиональный выбор делал невозможными никакие другие отношения, кроме дружбы. Просто у него была иная миссия.

На столе зазвонил телефон, выведя ее из задумчивости. На мгновение Мадлен охватила паника — неужели она забыла про лекцию? Не раз случалось так, что администрация звонила ей, чтобы сообщить — студенты спрашивают, продолжает ли она вести занятия в их группе.

— Мадлен, это Джуди.

Ее опасения подтвердились — звонила одна из секретарей университета.

— О, господи, неужели я снова перепутала расписание?

Джуди негромко рассмеялась.

— Нет, расслабься. Нам позвонила Джоан Дэвидсон из Кентербери, попросила тебя и сказала, что это срочно, но ты же знаешь, мы должны сначала спросить тебя, а потом соединять.

— Да, спасибо, Джуди. Кажется, это подруга моей матери. Пожалуйста, соедини.

Роза вошла в тот самый момент, когда Мадлен пыталась одновременно выключить компьютер и застегнуть пуговицы на пальто.

— Я забыла попросить тебя покормить котов в… Мэдди, что случилось?

— Мне позвонили. Мама… мне нужно в Кентербери.

Компьютер моргнул и выключился. Мадлен выпрямилась и сделала глубокий вдох, затем продолжила:

— Маму увезли в больницу. Только что звонила ее подруга. Мне нужно лететь.

— Я отвезу тебя домой.

Мадлен не стала спорить. Она молча уселась на диван с телефоном в руках, чтобы позвонить в бюро путешествий.

— Как это — на сегодня нет рейсов? Нет, завтра утром будет поздно!

Она едва не плакала. В пепельнице дымилась сигарета, но она держала в руке другую, которую собиралась закурить. Роза мягко забрала незажженную сигарету и протянула ту, что лежала в пепельнице.

Мадлен швырнула трубку.

— Я звоню в агентство авиаперевозок.

Роза открыла рот, собираясь что-то сказать, затем закрыла его и подошла к окну.

Когда Мадлен расплакалась во время разговора с представителем авиалиний, Роза подошла к телефону и проговорила медовым голосом:

— Извините, моя подруга немного расстроена, мы вам перезвоним.

Она повесила трубку и повернулась к Мадлен.

— Каждые два часа из Кале отходит паром. Хочешь, я поеду с тобой? — Она села и обняла Мадлен за плечи; от нее пахло, как в летнем саду. — Я уверена, что с Лидией все будет в порядке. Она настоящая воительница, и ты унаследовала это качество от нее. Успокойся, хватит паниковать.

Мадлен сделала глубокий вдох, икнула и вытерла глаза рукавом джемпера.

— Не нужно быть такой хорошей, мне от этого только хуже. Ты и так из-за меня пропустила свидание.

— Не обижай меня. Сейчас я предпочитаю быть здесь, ты ведь от отчаяния ничего не соображаешь!

Роза не поняла, всхлипнула Мадлен или рассмеялась.

— Я вполне могу поехать одна, правда.

Роза прищурилась и посмотрела на нее оценивающе.

— Да? Ладно. Только обещай мне, что не будешь зря волноваться, хорошо?

— Ясное дело, не буду. Никогда еще не чувствовала себя лучше, — сухо ответила Мадлен.

Когда Роза ушла, она встала у окна и выглянула на улицу. Ее подруга села в сверкающий красный «рено» и умчалась. Мадлен очень надеялась, что волноваться действительно не стоит. А потом представила себе Лидию на больничной кровати в сотнях миль отсюда, тяжело вздохнула и выпустила струйку дыма, которая запуталась в мягких муслиновых занавесках цвета лаванды. Она купила их пять лет назад на распродаже, когда перебралась в квартиру в Кане. Найти подходящую к ним мебель оказалось непосильной задачей, но Мадлен не собиралась менять занавески, потому что благодаря им комнату окутывало успокаивающее аметистовое сияние. Из-за ее помешательства на этом цвете в комнате несколько месяцев вообще не было никакой мебели. В конце концов ей удалось найти уютную софу с велюровой обивкой оттенка тутовых ягод, а чуть позже — вязаный шерстяной ковер цвета индиго и темных роз, который закрыл широкие гладкие деревянные доски пола. Комната получилась просторной, и ей это очень нравилось.

Мадлен остановила взгляд на разбросанной одежде и наполовину собранной сумке, стоящей посреди комнаты. Следовало взять себя в руки и приниматься за дело.

На транспортной развязке, ведущей с автострады в сторону Кале, оказалось полно машин. «Пежо» целых десять минут простоял на второй передаче, и Мадлен снова начала отчаянно нервничать.

Джоан Дэвидсон, подруга Лидии, разговаривала с ней по телефону спокойно и вежливо и, прежде чем сказать о причине звонка, назвала свое имя. Она заверила Мадлен, что состояние Лидии не критическое — на этот счет у докторов нет ни малейших сомнений. Но они попросили ее немедленно связаться с родными Лидии. Джоан сказала, что так полагается. Мадлен не особенно разбиралась в подобных вещах, но если состояние ее матери не критическое, откуда тогда возникло слово «немедленно»? В Кале над серо-зеленым океаном висели темные тучи, а на горизонте, похоже, бушевал шторм. Настроение Мадлен стало еще хуже.

Выстояв очередь на парковку, Мадлен выбралась из машины, и холодный соленый ветер тут же растрепал ее волосы, бросив несколько прядей в лицо. Мадлен потянулась и потерла запястья, которые болели от того, что она изо всех сил сжимала руль. Мадлен прошла через асфальтированную площадку, чтобы взглянуть на расписание, вывешенное на доске, и долго щурилась, рассматривая колонки цифр, означающих время отправления парома. Оно было составлено в двадцатичетырехчасовой системе — самый настоящий, невероятно сложный шифр. Мадлен довольно быстро сдалась и прошла к кассе — маяку, который излучал флуоресцентное сияние посреди окутанной вечерними сумерками парковки.

Внутри было ужасно жарко, но почти безлюдно. Мадлен облегченно вздохнула, но судьба подбросила ей еще одно испытание.

— Два ближайших рейса отменены, — сказал морщинистый кассир. — Плохая погода. Извините, мисс. Следующий паром — в четверть двенадцатого.

Мадлен посмотрела на часы, которые показывали почти шесть часов.

— Через пять часов! — с отчаянием воскликнула она.

Видимо, у нее сделался такой вид, будто она собиралась расплакаться, потому что на лице кассира промелькнуло испуганное выражение. Похоже, прожитые годы не научили его не обращать внимания на женские слезы.

— Я вам не советую оставаться здесь, — быстро проговорил он и кивком седой головы показал на окно, из которого открывался вид на длинный ряд машин. Все они ждали очереди, чтобы пройти паспортный контроль и оказаться за воротами на пристани.

— В Кале регулярно ходят автобусы — все лучше, чем торчать тут.

Наверное, он надеялся хоть немного ее успокоить.

Мадлен купила билет на паром, уходящий в четверть двенадцатого, и вышла из душного, залитого искусственным светом помещения на сырой морской воздух.

Вся территория порта кишела машинами. Их пассажиры ждали очереди, чтобы попасть на паром, или готовились взять приступом гипермаркет, расположенный в дальнем конце громадной парковки. Со всех сторон порт окружал скучный промышленный пейзаж, и нигде не было ни одного симпатичного местечка, чтобы скоротать несколько часов. Даже пляж выглядел холодным и мрачным. Может быть, кассир прав, и ей стоит поискать приюта в Кале.

Элизабет Бродер была матерью Лидии. Мадлен знала, что после смерти матери Элизабет перебралась в Лондон и там все свое время посвящала текстильной промышленности. Интерес Лидии к истории, по-видимому, озадачивал бабку Мадлен, которая надеялась, что дочь продолжит ее дело, поскольку такова была семейная традиция. Подробности истории семьи Бродер всегда невероятно занимали Лидию, но, лишь выйдя на пенсию, она смогла заняться ими со всей страстью.

Лидия взяла девичью фамилию матери — Бродер — в качестве акта протеста против своего отца, который был страшным пьяницей и бабником. Возможно, именно по этой причине она вышла замуж за Жана — если правда то, что женщина всегда ищет в своем потенциальном партнере качества, присущие ее отцу. Жан не пил, но и скромником его назвать было нельзя.

Ее родителей, без сомнения, привлекла друг к другу одинаковая страсть к академическим исследованиям, а также интерес к культурным загадкам их народов. Судя по некоторым обмолвкам, Мадлен поняла, что первая страсть прошла, как только родительские обязательства и быт пришли на смену тому, что воспламеняло молодые тела и умы.

Она снова посмотрела на сделанные Лидией записи в блокноте, посвященные рождениям и смертям ее предков. Бродер умер всего через три года после женитьбы на Маргарет, а мать Лидии Элизабет родилась почти сразу после его смерти. Может быть, их печали помогли вылепить ее собственную личность и судьбу? Возможно ли, чтобы сто лет истории сказались на одном конкретном человеке? А если это так, почему только сто лет, а не больше? Какие ответы она могла бы получить, если бы ей удалось встретиться с кем-нибудь из более далеких предков Лидии? Часы пробили четыре раза, и Мадлен вздрогнула. Неожиданно она почувствовала, как сильно устала после тяжелого дня. Через несколько часов она будет у матери в больнице, и, чтобы суметь держать себя в руках и не волноваться, ей нужно немного поспать.

Наступил вечер, а Мадлен все еще продолжала разбирать шкаф с одеждой и ящики комода. Одежда в гардеробной могла бы помочь тому, кто не знал Лидию, составить представление о ее личности. Во-первых, там не было ни одной вещи, купленной просто так, под влиянием момента, или по какой-то другой причине. Все было предельно функционально. Лидия очень часто употребляла слова «полезный» и «хорошего качества», когда речь заходила об одежде. Во-вторых, ее гардероб по большей части состоял из прекрасно сшитых блузок и классических юбок; брюк Лидия не признавала. Все вещи были прекрасного качества и достаточно модные, но сказать, например, что они сексуальные, было нельзя. Ничего легкомысленного — Лидия никогда не приобретала одежду, повинуясь порыву.

В-третьих, все вещи находились в безупречном состоянии — даже те, которым, как знала Мадлен, исполнилось несколько лет. Они аккуратно висели на вешалках, точно только что подверглись химчистке и дожидались, когда их заберут домой.

Теперь же все было упаковано в большие черные мешки, стоящие у стены ванной, словно мусор, который должны увезти. Завтра одежда Лидии отправится в местное благотворительное общество. В гардеробе остался висеть только длинный черно-голубой футляр для костюмов. Такие футляры складываются, превращаясь в дорожную сумку. Мадлен достала его и положила на кровать, расстегнув боковые молнии, чтобы убедиться, что там не осталось ничего из того, что можно спрятать в мешки. В футляре она обнаружила два предмета, которых не видела раньше, — великолепное черное платье из шелка с глубоким вырезом, отделанным крошечными гагатовыми бусинками, без рукавов, до колена, обтягивающее грудь, талию и бедра. Очень красивое. Такие носили в шестидесятых годах, и оно явно было оригинальным, потому что Лидия никогда не покупала вышедшую из моды или подержанную одежду. Оно сохранилось так хорошо, что казалось новым. Надевала ли его Лидия хоть раз? Наверняка. Возможно, в Париже, когда начала встречаться с Жаном.

А еще она обнаружила оливкового цвета бархатное пальто с воротником-стойкой и обтянутыми атласом китайскими пуговками спереди и на манжетах. Пальто было немного длиннее платья. Определить его возраст не представлялось возможным — такой стиль был вне времени.

Мадлен снова закрыла футляр и отложила его в сторону. Она решила, что никому не отдаст эти вещи, а сохранит, чтобы не забывать, что ее мать тоже когда-то носила соблазнительную одежду. Она добавит это знание в свою коллекцию воспоминаний, которую собирала, словно красивые камешки на берегу моря. Они были бесценными, и всякий раз, когда Мадлен что-нибудь вспоминала — разговор или обед с Лидией, она внимательно изучала детали, чтобы не забыть ни одной, даже крошечной мелочи.

Внизу она налила себе бокал вина, которое купила вместе с продуктами по дороге домой. Затем села за стол у окна, где осталась лежать лишь записная книжка Лидии — Мадлен решила, что она может ей пригодиться, — и маленькая кучка вещей из ее собственного рюкзака. Она вытряхнула все это на стол, когда, как обычно, искала среди ключей, ручек и косметики помятую пачку «Житан». Теперь она курила в доме, когда хотела, и все же перед тем, как зажечь сигарету, чувствовала легкий укол вины, словно беспокойство матери за ее здоровье так и осталось в этих комнатах.

Дневник в элегантной шкатулке был заперт в центральном ящике дубового буфета. Мадлен ее не видела, но ощущала присутствие, которое каким-то непостижимым образом было связано с фактом смерти Лидии. Она загасила наполовину выкуренную сигарету и подошла к буфету.

Развернув тонкую шерстяную шаль, защищавшую шкатулку, коснулась пальцами гладкой холодной поверхности черного гагата. Футляр относился к другому времени, чем книга, но Мадлен не слишком разбиралась в подобных вещах, чтобы наверняка определить его возраст.

Она отнесла шкатулку на стол и придвинула к себе настольную лампу. В коричневом кожаном рюкзаке, лежащем на полу у ее ног, остался только большой блокнот в твердой обложке с предыдущими тремя записями дневника на латыни — она скопировала их, когда работала с ним в прошлый раз, — и переводом. Она положила блокнот на стол рядом со шкатулкой и медленно, осторожно открыла украшенную резьбой крышку.

Внутри лежала древняя книга, а рядом — лайковые перчатки цвета слоновой кости. Мадлен подумала, что они обтягивают ее руки, точно вторая кожа. Она начала переворачивать хрупкие странички, которые были заполнены изящными буквами, написанными коричневыми чернилами. У вышивальщицы был очень четкий, аккуратный и мелкий почерк. Похоже, ей приходилось экономить бумагу и чернила.

В понедельник Мадлен встала рано, как только зазвонил будильник. Лишь на одно короткое мгновение она забыла о том, что произошло, а потом, как и каждое утро в течение прошедших двух недель, подумала о матери. Сначала она надеялась, что утренние напоминания о смерти являются всего лишь шлейфом, который тянется из дурного сна, но постепенно начала принимать реальность.

Самым свежим событием этой реальности было ее возвращение на работу. Соответственно, первая утренняя лекция посвящалась Европе до периода норманнского завоевания — тому самому времени, когда был написан дневник.

Лежа в постели и глядя в потолок, декорированный в стиле модерн, Мадлен размышляла о своем тайном переводе. Пока только она и сестры Бродер знали о существовании дневника. И еще Лидия. Как сказала Маргарет Бродер, даже «покупателю» (очевидно, постоянному) не было известно о его содержании, поэтому получалось, что Мадлен оставалась единственной защитницей его неприкосновенности. С одной стороны, ей отчаянно хотелось поделиться с кем-нибудь своим секретом, а с другой — оставить его себе. Если она и расскажет кому-нибудь о дневнике, то это будет Роза. А Питер? Он ведь специализировался в латыни и мог бы ей помочь.

Мадлен говорила с ним в воскресенье, но очень коротко. Она забыла, что воскресенье для католического священника самый напряженный день. Питер спешил на службу и пообещал позвонить ей на неделе. Как обычно, режим его жизни вызвал у Мадлен раздражение. Гораздо больше, чем обычно. Питер ни словом не упомянул про Лидию и поездку Мадлен в Англию. Справедливости ради ей пришлось признать, что в его голосе прозвучал намек на раскаяние из-за того, что не смог уделить ей время. Кроме того, ее утешил тот факт, что ей не нужно решать прямо сейчас, стоит ли рассказывать ему про дневник. Она могла только представить себе выражение его лица, когда он увидит ее сокровище… ее сокровище.

Мадлен спустила ноги с большой кованой кровати, оставив разбросанные в беспорядке одеяла и подушки.

Она решила, что должна перевести побольше, прежде чем рассказать кому-нибудь о дневнике, если она вообще решит поделиться этой тайной.

Прежде чем уйти из дома, Мадлен бросила взгляд на большой блокнот, куда записывала перевод вечером в субботу и в воскресенье. Получилось всего шесть страниц неровным почерком — вычеркнутые слова, заметки, вопросительные знаки и закорючки. Неожиданно ей стало неловко оттого, что наделила вышивальщицу голосом двадцатого века, превратив аккуратную латынь Леофгит в язык, который та не смогла бы понять.

Ее записи отличались от других, невероятно редких творений средневековых женщин. Во времена, когда у женщины практически не было права голоса, любое произведение, вышедшее из-под ее пера, почти всегда относилось к области мистики. Это Элоиза[11], аббатиса, чьи письма к ее любимому Абеляру пережили почти тысячу лет; Кристина из Маркиата[12], отшельница; Хильдегарда Бигенская[13] — монахиня, жившая в двенадцатом веке, композитор, поэтесса и ученый… Среди грамотных средневековых женщин не значилось служанок, а архивные записи в основном делали составители «Англосаксонских хроник». Кроме того, имелись туманные и противоречивые биографии, рассказывающие о добрых делах королей и лордов. Их главным образом заказывали сами короли и лорды, и потому к ним следовало относиться не слишком серьезно.

Дверь в квартиру была не заперта, и, поскольку стучать не имело никакого смысла, потому что музыка заглушила бы даже пистолетный выстрел, они просто вошли. Квартира была больше той, в которой жила Мадлен, и обставлена стильно, хоть и по-спартански. Около сорока человек пили, танцевали и разговаривали, а над ними висело облако сигаретного дыма. Стоял непрекращающийся гул. Из облака дыма выплыл высокий худой мужчина с рыжими вьющимися волосами, в малиновом бархатном смокинге и психоделической нейлоновой рубашке. В одной руке он держал бокал мартини, а в другой — длинный, безупречно свернутый косяк с марихуаной, вставленный в мундштук.

— Соседи, друзья друзей или незваные гости?

Он сунул мундштук в рот и протянул руку.

— Тобиас. Луиза где-то здесь.

Махнув рукой в сторону толпы гостей, он спросил:

— Хотите выпить?

Мадлен решила, что ему совершенно все равно, к какой категории они относятся, и собралась пожать протянутую руку, но Тобиас ее поцеловал.

— Я Мадлен, живу на третьем этаже, а это Роза.

— Я очарован, — выдохнул Тобиас и тоже поцеловал Розе руку, а затем жестом пригласил их следовать за собой.

Он начал пробираться сквозь толпу, налетел на какую-то женщину и, наклонившись, в качестве извинения поцеловал ее в грудь. Мадлен решила, что это и есть Луиза.

— Извини, Моник, дорогая, я немного пьян.

Тобиас улыбнулся и пожал плечами.

Он был из редкой и вызывающей зависть породы людей, которые, даже напившись, в состоянии внятно выражать свои мысли.

Наконец Тобиас привел их в маленькую кухню, где собралось еще около дюжины человек. Все они пили и разговаривали. Тобиас театральным жестом показал на скамейку, превращенную в бар, где имелась выпивка на любой вкус. Затем его увлекла за собой женщина с копной крашеных светлых волос, и он напрочь забыл о новых гостьях.

— Бьюсь об заклад, что это тоже не Луиза, — шепнула Роза, взяла бутылку водки и вопросительно взглянула на Мадлен. Та кивнула и принялась изучать комнату.

Гостям по большей части было около тридцати, хотя Тобиас выглядел старше. На глаза то и дело попадались седые виски, но в основном на кухне собрались молодые, неприятно модные профессионалы. Они выглядели как масса черных пятен — скорее всего, это были журналисты. Мадлен в красном платье почувствовала себя пожарной машиной, затесавшейся в похоронную процессию, но на нее никто не обращал внимания. Роза почти сразу же заговорила с молодым красавчиком готом с длинными черными волосами и бакенбардами, и Мадлен принялась оглядываться по сторонам в поисках кусочка стены, с которым могла бы слиться. Она решила, что лучше всего просто наблюдать за происходящим. Мадлен страстно ненавидела находиться среди большого скопления незнакомых людей и пришла к выводу, что водка ей поможет. Она начала пробираться в тускло освещенный и почти пустой уголок кухни. Роза ничего не замечала, упоенно беседуя с юношей готом в бакенбардах.

Тобиас ушел из кухни, продолжая дымить роскошной сигаретой. Через мгновение он вернулся, возбужденно беседуя со светловолосым мужчиной, который выглядел в этой толпе не слишком органично. Похоже, ему было уже за сорок. Черты его лица, удивительно резкие, делали его то ли невероятно уродливым, то ли исключительно красивым, — Мадлен так и не смогла определить. У него была загорелая кожа в легких оспинках. Она сделала большой глоток водки и уставилась на мужчину. Ей показалось или Тобиас махнул в ее сторону?

Неожиданно она пожалела, что не надела что-нибудь черное вместо вызывающего красного платья. Она не хотела, чтобы этот мужчина обратил на нее внимание, но ее надеждам не суждено было сбыться. Неужели Тобиас занимается банальным сводничеством?

Незнакомец наливал себе в стакан спиртное и слушал болтовню Тобиаса, но его умные глаза оглядывали комнату. Скользнув мимо Мадлен, они двинулись дальше, затем на мгновение остановились и вернулись к ней. Он знал, что она наблюдает за ним, — неужели этот фокус был проделан сознательно? Мадлен уставилась на свой стакан так, будто ничего интереснее в жизни не видела.

— Вы курите?

Незнакомец стоял перед ней, протягивая мягкую пачку «Житан», из которой торчала одна сигарета, чтобы она могла ее взять.

— Спасибо.

Мадлен взяла сигарету и стала ждать, пока он даст ей прикурить.

— Меня зовут Карл. Мюллер.

Он назвал свою фамилию так, словно ему пришло в голову сделать это в самый последний момент.

Мадлен представилась.

— Значит, вы подруга Тобиаса? — спросил он и мягко улыбнулся.

Нежный голос. И никаких признаков дешевки. Мадлен улыбнулась ему в ответ — нет смысла быть холодной и сдержанной, когда ты в красном.

— Соседка.

— Вы работаете в Кане?

Мадлен уловила легкий акцент и подумала, что, возможно, он немец, хотя его французский был безупречным.

— Читаю лекции в университете.

— А, понятно. И по какому предмету?

— История. Средние века.

Мадлен сделала глоток водки, раздумывая, не начать ли лекцию про монархию в Аквитании. Это был отличный способ отделаться от людей, с которыми она не хотела разговаривать. Но с другой стороны, почему бы не поболтать с ним? Он совсем не противный и даже может оказаться интересным.

— Преподаватель истории — не лучшая профессия для светской беседы, — сказала она.

Карл сочувственно кивнул.

— Разговор должен быть серьезным — иначе зачем тратить силы?

Может быть, его интересует Аквитания…

— А вы чем занимаетесь? — осмелев, спросила она.

— О, можно сказать, что я занимаюсь финансами, — ответил он и весело улыбнулся.

Мадлен невольно поморщилась.

— Я почти ничего не знаю про финансы… разве что чем больше нулей, тем лучше.

— А про них и не нужно ничего особенного знать. Это всего лишь игра в цифры.

— Но во всех играх есть правила.

Карл, прищурившись, посмотрел на нее; словно пытался понять, есть ли какой-то подтекст в ее словах. Она и сама этого не знала, но почувствовала, как от выпитой водки по телу разлилось тепло и победило все волнения и тревоги. Карл взглянул на ее пустой стакан.

— Что вы пьете?

Он ушел и вернулся со стаканом с тройной порцией водки — так решила Мадлен. Но, поскольку предыдущая была двойной, она могла и ошибиться.

Карл прикурил.

— Расскажите мне про средневековый Кан — с ним наверняка связана целая куча поразительных исторических фактов. Это ведь город Вильгельма Завоевателя?

Мадлен кивнула. Ей показалось, что он задал вопрос совершенно искренне, а его глаза ни разу не опустились на ее грудь. Вот это она и любила в мужчинах, которые родились не во Франции. Они так хорошо воспитаны.

— А вы откуда? — спросила она.

— Из Дании.

— О, викинг. Викинги были здесь задолго до Вильгельма.

— Да, но я не могу отвечать за плохое поведение моих предков.

Мадлен приподняла бровь. Карл невольно затронул ее любимую тему. Она бросилась в наступление.

— История — всего лишь учет повторяющихся, практически одинаковых преступлений против человечества. Все мы должны отвечать за них, иначе цикл будет продолжаться и ничего не изменится.

Она вздохнула, поражаясь тому, что ей удалось произнести столько слов четко и без запинки — все-таки она пила водку. Ей показалось, что на Карла ее речь произвела впечатление.

— Но у нас всех есть собственные проблемы, — сказал он, — и мы должны решить их, прежде чем сможем изменить мир, согласны?

Мадлен тяжело вздохнула:

— Да, но, возможно, решая собственные проблемы, мы меняем мир… или что-то в нем.

— Вы грустите.

Карл переступил черту, он стал сочувствующим и внимательным, в то время как ей требовался лишь ничего не значащий разговор с мужчиной, которого она больше никогда не увидит. Кроме того, это не ее тип. Неожиданно Мадлен поняла, что пришла к этому выводу чисто автоматически. А ей следовало как минимум дать ему шанс произвести впечатление. Пока ему это удавалось совсем неплохо.

Карл снова наполнил ее стакан, и неожиданно Мадлен обнаружила, что рассказывает ему о смерти матери, о поездке в Англию, о последнем романе и чужой жене, а также о своих фантазиях, в которых она превращается в кошку. Она продолжала говорить, но через несколько секунд после того, как слова слетали с ее губ, уже не помнила, о чем шла речь. Сообразив, что уже достаточно пьяна и думает только о том, чтобы пригласить Карла к себе выпить по стаканчику, она решила, что пора домой. Розы нигде не было видно, поэтому Мадлен извинилась, сказав, что ей кажется, будто она оставила включенным утюг, и отправилась на поиски подруги.

Роза сидела на полу в гостиной и громко хохотала над словами юного гота. Она встретилась с Мадлен глазами и покачала головой, видимо решив остаться здесь на ночь.

Мадлен осторожно пробралась между телами, заполнявшими комнату, — некоторые из них шевелились, другие — нет, — и вышла из квартиры. В вестибюле она села на нижнюю ступеньку и сняла туфли, решив, что это совершенно необходимое действие перед восхождением по лестнице. Когда она сидела босиком, прислонившись головой к перилам, дверь в квартиру Тобиаса открылась и оттуда вышел Карл. Он сунул руку в карман длинного черного пальто из кожи и достал блестящий мобильный телефон размером с кредитку. Он не сразу заметил Мадлен, потому что набирал номер, стоя к ней спиной. Она не слышала, о чем он говорил, — а может, слышала, но ее пропитанный алкоголем мозг не справился с этой информацией. Через мгновение она поняла, что он разговаривает на датском.

Эта интерлюдия позволила Мадлен оторвать голову от перил, хотя встать и выпрямиться за такое короткое время было совершенно нереально. Карл повернулся, убирая телефон в карман, и заметил ее. Он замер, очевидно удивившись тому, что она сидит на лестнице, хотя должна была уже проверять, не сжег ли утюг ее квартиру дотла.

Он медленно направился к ней.

— Вы в порядке, Мадлен?

— О да, просто я решила немного отдохнуть. Я пока не в лучшем состоянии, чтобы справиться со ступеньками, но рано или поздно мне придется… скорее всего, поздно.

Карл наклонился, поднял ее туфли на высоких каблуках, а затем подал ей руку.

— Я вам помогу.

Мадлен некоторое время колебалась, но потом подумала, что, раз уж она собиралась провести ночь на лестнице, ей следует как можно интеллигентнее принять его предложение. Она не станет приглашать Карла к себе. Вежливо, но твердо попрощается с ним у двери и поблагодарит за то, что проводил. Понимает ли он, что она пьяна? Наверняка. Трезвым людям не требуется помощь, чтобы подняться по лестнице. А где ключи? Неужели она вышла из квартиры без них? Нет, она смутно помнила, что они лежали в сумке вместе с сигаретами. Когда они добрались до ее площадки, Мадлен собралась открыть замок, сумка упала на пол, и к ногам Карла вывались ключи и пачка сигарет. К счастью, ничего более интимного, чем заколка для волос и помада, там не было. Мадлен с отвращением уставилась на кучку вещей на полу, понимая, что ей придется наклониться, а потом снова выпрямиться. Карл выпустил ее руку, и она слегка покачнулась, но устояла на ногах, успев опереться о стену. Он сложил в крошечную сумочку все, что оттуда выпало, оставив только ключи.

— Какой из них от двери?

— Медный… я могу…

— Я сам.

Карл с ловкостью, впечатлившей Мадлен, открыл дверь и сделал шаг назад, пропуская ее вперед. Теперь она не могла его прогнать, потому что это было бы невежливо. С другой стороны, она совсем ничего про него не знает… но ведь за весь вечер он не сделал ничего неприличного, значит, он честный человек.

— Хотите кофе? — спросила она.

Карл прищурился, словно оценивая что-то. Такого выражения у него на лице она прежде не видела.

— Если вы сварите кофе, я с удовольствием выпью чашечку.

— Я всегда варю кофе. Моя английская половина чувствует себя самозванкой, когда речь заходит про чай. Его запах ужасно напоминает средство для мытья посуды, если только не добавить туда бренди. Я попробовала его в таком виде перед похоронами…

Мадлен не договорила, сообразив, что сейчас икнет, а это, без сомнения, будет исключительно непристойно. И не потому, что собиралась произвести на Карла хорошее впечатление. Просто уже было ясно, что он — не случайный человек в ее жизни.

Кухню от гостиной отделяла барная стойка, и Мадлен с ужасом увидела, что Карл разгуливает по комнате. Он взглянул на репродукцию картины прерафаэлитов, взял CD-диск, почти дошел до кофейного столика, на котором стояла открытая шкатулка с дневником, оставшимся на виду. Кровь отлила от лица Мадлен, и она неожиданно протрезвела. Она не собиралась никого приглашать в гости, но это слабое оправдание легкомыслию. Она замерла на месте, понимая, что если бросится сейчас в комнату и схватит шкатулку, то выдаст себя с головой. Карл, прищурившись, разглядывал дневник. Блокнот с переводом лежал рядом на столике, но, к счастью, был закрыт. Карл наклонился и слегка коснулся рукой обложки дневника. Мадлен задержала дыхание, безмолвно повторяя: «Не открывай его, не открывай». Он медленно приподнял обложку и тихонько присвистнул. Мадлен отчаянно пыталась придумать правдоподобную историю, объясняющую присутствие дневника в ее квартире. Любую историю.

— Она действительно такая старая, какой кажется? — спросил он после благоговейной паузы.

— О нет, она совсем не старая. Это… подделка. Моя подруга Роза, она тоже была на вечеринке, делает разные вещи… для кино. У нее это здорово получается. Книга выглядит совсем как настоящая, верно?

Карл, прищурившись, взглянул на Мадлен.

— Да, у нее здорово получается, — сказал он. — Просто великолепно.

Мадлен подняла глаза от перевода и заметила сквозь грязное стекло окна, что Тинтин продолжает курить одну сигарету за другой — видимо, чтобы не заходить внутрь. Ева так и не вышла, и Мадлен улыбнулась, представив себе, как она за пластиковой занавеской помешивает что-нибудь в кастрюле.

Руны, с которыми Ева предложила ей посоветоваться, являлись древними скандинавскими символами для предсказаний. Но они были еще и алфавитом, которым пользовались в Британии до римского вторжения. Затем латынь постепенно вытеснила рунические тексты и стала официальным письменным языком. Мадлен неожиданно захотелось узнать, что откроют ей руны. Она не осмеливалась признаться самой себе, что смерть матери пробудила в ней новый интерес к нематериальным мирам. Да и что она потеряет, кроме двухсот франков? К тому же ей было страшно любопытно. Ева снова появилась из-за занавески, подошла к двери и что-то рявкнула Тинтину, который неохотно затушил недокуренную сигарету и с мрачным видом, опустив голову, проследовал за ней. Проходя мимо столика Мадлен, Ева поманила ее за собой — словно с самого начала знала, что та не откажется от ее предложения.

Комната за радужной занавеской — если не считать изъеденных молью розовато-лиловых бархатных штор на окне — представляла собой музей китча. Мадлен принялась разглядывать предметы в комнате, а Ева тем временем копалась в ящике обшитого фанерой буфета, очевидно, в поисках набора для предсказания судьбы. В углу находился огромный телевизор в коробке из искусственного дерева, который показывал американскую мыльную оперу, и стоял газовый обогреватель с мерцающим язычком пламени, а там, где когда-то был камин, лежали фальшивые дрова. На каминной полке стояли фарфоровые котята и пастушки из тех, что заказывают по почте, а еще маленькие стеклянные слоники самых разных ярчайших расцветок. Диван и два стула были обиты коричневым и горчичным велюром с геометрическим рисунком, а ковер на полу представлял собой грязно-зеленую лохматую тряпку.

Ева победоносно вскрикнула и достала из ящика мешочек, который, похоже, был сшит из остатков шторы. Она улыбнулась Мадлен, и во рту сверкнул золотой зуб.

— Ты знаешь про руны?

Мадлен кивнула, хотя знала только о том, что в руническом алфавите двадцать четыре знака и что каждый символ имеет еще и более глубокое, эзотерическое значение. Знаки, похожие на веточки разной формы, традиционно вырезали на кусочках дерева или кости. Их толковали прорицатели. Известно, что, прежде чем отправиться в набег на Европу, викинги советовались с похожими на ведьм прорицательницами.

— Тебе уже читали руны прежде? — удивленно спросила Ева, словно Мадлен была последним на земле человеком, кто мог, по ее представлениям, иметь подобный опыт.

— Нет. Я преподаю историю, — с обиженным видом сказала Мадлен.

Ева с умным видом кивнула.

— Значит, ты приехала сюда, чтобы взглянуть на гобелен королевы Матильды?

Французы по-прежнему называли гобелен Байе «гобеленом королевы Матильды», считая, что загадочный гобелен, повествующий об исторических событиях и прославивший городок Байе, заказала жена Вильгельма Матильда.

— Вообще-то я приехала, чтобы повидать друга, — ответила Мадлен, почувствовав облегчение оттого, что Ева, очевидно, не все про нее знает. — Я видела знаменитую вышивку много раз.

Ева кивнула и протянула Мадлен мешочек.

— Ага. Давай-ка посмотрим, что получится.

Через полчаса Мадлен вышла из кафе, поглядывая на знаки, нацарапанные на обрывке бумаги. На первой маленькой табличке из дерева, которую она вытащила из бархатного мешочка Евы, был вырезан символ Эйваз, похожий на прямую молнию. Ева сказала, что он означает тисовое дерево и считается одним из самых могущественных знаков. Будучи первой выбранной руной, он указывает на скрытое значение трактовки рун. Ева полуприкрыла накрашенные бледно-зелеными тенями веки почти без ресниц и, казалось, смотрела куда-то поверх головы Мадлен.

— Эйваз содержит в себе жизнь и смерть. Тисовое дерево ядовито и может убить, но живет дольше остальных деревьев.

Вердикт был произнесен почти мелодраматично, и Мадлен снова с трудом сдержала смех, хотя на сей раз он был нервным. Ведь ее действительно привлекла к рунам смерть — ее яд и ее притягательность. Ева продолжала говорить, объясняя Мадлен, что послание руны Эйваз трактуется совершенно однозначно. Она означает путь в «мир иной». Услышав это, Мадлен с шумом втянула в себя воздух и смогла только кивнуть, когда взгляд Евы стал более сосредоточенным и она спросила:

— Кто-то умер?

Мадлен нахмурилась, глядя на руну и пытаясь понять, не стала ли она жертвой мошенничества. Наверняка по ее реакции было видно, что ее коснулась смерть. Она снова посмотрела на листок и вторую руну из выбранных ею трех. Этот символ — Совило — означал солнце, хотя внешне был похож на угловатую букву S. В скандинавской мифологии солнце всегда уничтожало зло и одерживало победу. Поклонение солнцу в Англии, видимо, было естественным явлением, учитывая неблагоприятный климат, и это могло служить объяснением тому, что саксы с радостью приняли скандинавское язычество. Ева объяснила присутствие Совило как победу света над тьмой и жизни над смертью. Поскольку эта руна стала второй, она рассказала о том, что могло произойти, чтобы изменить ситуацию, хотя четкого определения ситуации она не дала.

— Могущественный целитель, — проквакала Ева. — Когда солнце вернется, все станет гораздо лучше.

Мадлен с испугом взглянула на нее, подумав, что Ева сейчас превратится в жабу.

Она глубоко вздохнула и посмотрела на магические символы, нарисованные на листке бумаги. Руны указывали на то, что в скрытом мире подсознания идет борьба, хотя она и отказывается признавать его существование, особенно если подсознание представляет нечто ненаучное, вроде мистического алфавита.

Третий, и последний, символ, который Мадлен вытащила из мешочка, походил на наконечник стрелы. Это была руна Феху — знак стихии огня. Ева со знанием дела кивнула, увидев руну, и широко улыбнулась, продемонстрировав второй золотой зуб.

— Хорошее предзнаменование. В древние времена огонь превращал грубый металл в сверкающий металл, так что благодаря огню воины получали магическое оружие. Эта руна означает превращение. Понимаешь?

Мадлен собралась отрицательно покачать головой, но ей ужасно хотелось уйти, поэтому она кивнула в надежде, что Ева ее отпустит. Ей не хватало свежего воздуха и сигареты. К ее облегчению, Ева вернулась к рунам, лежащим в мешке.

— Так устроена вирт — руническая паутина, соединяющая все в мире. Смерть — ничто. Все существует за пределами времени, к которому мы относим предметы и явления. Представь себе паутину, похожую на гобелен, — все нити сплетены в единое целое. Возможно, если ты снова на него посмотришь, ты поймешь лучше.

Мадлен продолжала шагать вперед, глубоко погрузившись в свои мысли. Ева говорила про паутину вирт. В скандинавской мифологии вирт — общее имя для трех норн — богинь, которые правили прошлым, настоящим и будущим. Их царство — это судьба, неизбежная и неминуемая. Возможно, паутина судьбы соединяет и века и дневник Леофгит не просто так попал к ней в руки! Подумав об этом, Мадлен с отвращением тряхнула головой, возмущенная собственной глупостью. Что с ней творится, если она уже верит в предсказания женщины, которая красит веки ярко-зелеными тенями? Она решила, что Ева чрезвычайно ловко заработала двести франков.

Было уже почти четыре часа, когда Мадлен снова увидела крыши Байе. Она шла, почти не разбирая пути, пока не оказалась на зеленой поляне над городом. Мелкий дождик падал на город, и шпиль собора окутывал прозрачный ореол. Из задумчивости ее вывел громкий вопль мобильного телефона, лежащего где-то на дне рюкзака. Звонил Питер.

— Привет, Мэдди, это я. Ты где?

— В смысле… а ты где?

— В келье для размышлений. Встретимся?

Так Питер называл свой офис. Он говорил, что там ему думается лучше всего, хотя, с точки зрения Мадлен, главным в этом сочетании было слово «келья».

— Встретимся в соборе через пятнадцать минут, — сказала она и выключила телефон.

Она решила, что сумеет найти собор, если будет постоянно видеть его шпиль.

Пока она шла, как ей казалось, к центру Байе, ее мысли снова вернулись к далекому прошлому. Собор Байе построили примерно в то самое время, когда Леофгит писала свой дневник. Его освятил во время вторжения Вильгельма в Англию его сводный брат Одо, епископ Байе. По имеющимся сведениям, Одо был амбициозным и жестоким человеком. Существовала теория, что именно Одо (а не жена Вильгельма Матильда) заказал гобелен Байе, чтобы повесить его в нефе нового собора. Там он стал бы напоминать прихожанам, что в сражении при Гастингсе Бог стоял на стороне норманнов.

Мадлен добралась до норманнского собора на несколько минут раньше назначенного времени и прошла по центральному проходу нефа. Здесь новые блестящие камни превратили алтарь в театральные подмостки — диковинный гибрид Средневековья и сводчатого стиля семидесятых. Справа от алтаря находилась часовня Богоматери, где стояла статуя Марии в золотой короне и традиционной голубой мантии. Мадлен села на гладко отполированную скамейку в маленькой часовне и стала смотреть на статую, пытаясь вспомнить все, что знала про культ непорочности, который был так силен в средневековой церкви королевы Эдиты. Поскольку Небесная Царица родила Сына, Который должен был спасти земное царство, средневековые королевы считали, что они выполняют свое священное призвание и что их сыновья должны стать королями-избавителями. Бездетная Эдита вполне отвечала этим требованиям, поскольку страстно стремилась помочь своему суррогатному сыну Эдгару получить корону.

Питер вырвал ее из необычных размышлений, похлопав по плечу. Он выглядел измученным — круги под глазами стали темнее, а глаза еще больше запали по сравнению с прошлым разом, когда она видела его. Он сел рядом на скамейку и на мгновение прикрыл глаза. Никто из них не произнес ни слова. Мадлен не знала, почему он закрыл глаза — в безмолвной молитве или чтобы отдохнуть.

Она воспользовалась этой возможностью, чтобы рассмотреть его лицо. Когда-то красивые, мальчишеские черты с годами заострились, но непослушные вьющиеся волосы оставались густыми, и их глубокий каштановый цвет почти не тронула седина. Очки тоже остались прежними — Питер продолжал, как и в университете, носить круглые тонкие оправы.

Неожиданно Питер открыл глаза и посмотрел прямо на Мадлен. Он заметил, что она его разглядывает. Мгновение они не сводили глаз друг с друга. Питер отвернулся первым.

— Как ты, Мэдди?

Беспокойство в его голосе чуть не заставило ее забыть, что его сочувствие может быть опасным — ей захочется отдаться горю, которое она с трудом сдерживала, глядя на статую Девы Марии, и она расплачется у него на груди.

— Я в порядке, — ответила она не слишком убедительно.

Он кивнул и, повернувшись, снова посмотрел ей в лицо.

— Как насчет выпить?

— Знаешь, я бы хотела взглянуть на гобелен.

У Питера сделался озадаченный вид. Он знал, что Мадлен уже множество раз видела гобелен. Она и сама немного удивилась, но сейчас у нее появился новый интерес к одной из самых знаменитых в мире вышивок.

Питер пожал плечами, но спорить не стал и, взглянув на часы, сказал, что надо поторопиться — в воскресенье музей закрывается рано.

Когда они подошли к каменному зданию музея Вильгельма Завоевателя, оттуда как раз выходила группа школьников. В музее были выставлены артефакты одиннадцатого века, но главным экспонатом являлся гобелен Байе, которому исполнилось девятьсот лет. Школьники болтали и шутили по-испански, а молодая измученная учительница пыталась собрать их вместе, но у Мадлен сложилось впечатление, что ей пригодилась бы парочка овчарок. Встретившись с ней глазами, Мадлен с сочувствием улыбнулась и тихо порадовалась тому, что решила работать в университете.

Внутри они с Питером дружно отказались от записанной на магнитофонную пленку экскурсии, в которой рассказывалась история гобелена. Мадлен слышала ее много раз — подробное описание событий, изображенных на нем, различные теории касательно того, где и зачем его сделали. С тех пор, как в восемнадцатом веке гобелен обнаружили в соборе Байе, эпическое полотно было подвергнуто самым разным многочисленным анализам. Кроме того, по его поводу возникло огромное количество споров, и оно привлекло к себе пристальное внимание, став темой множества книг и теорий, какого не удостоилось ни одно произведение текстильного искусства — за исключением разве что Туринской плащаницы[26].

Мадлен прошла впереди Питера по темному коридору и посмотрела на знакомую узкую полосу ткани, освещенную тусклыми лампочками и спрятанную под толстым стеклом, которое защищало ее от вспышек фотоаппаратов. Посетителей было совсем мало, и они не мешали ей разглядывать необычную реликвию.

Вышивка тянулась вдоль всего коридора, потом сворачивала в другой. Ее длина составляла 230 футов. Кое-где древняя ткань порвалась, в других местах протерлась, но все равно на удивление хорошо сохранилась для своего возраста и несмотря на все опасности, которым подверглась за свою историю. Теперь же она гордо висела на стене музея, хотя и казалась диковинно чужеродной в современном окружении, — словно гобелен мужественно сражался за жизнь, чтобы обрести эту честь. Великолепные цвета шерсти, окрашенной растительными красками, все еще оставались яркими, а изображения королей, церквей, лошадей и сражений, как всегда, заворожили Мадлен.

Дойдя до конца, туда, где солдаты Вильгельма Завоевателя с победой покидают кровавую бойню, устроенную ими в битве при Гастингсе, Мадлен впервые за много лет почувствовала физическое напряжение в присутствии Питера. Она испугалась — а вдруг это сексуальное желание? Она не сомневалась, что давно сумела погасить это пламя. Сначала, когда Питер отказался с ней спать (до того, как поступил в семинарию), она испытывала почти невыносимую боль. Даже любовники, появлявшиеся и вскоре исчезавшие, не помогали с ней справиться — она не могла забыть прикосновений Питера. Но все уже прошло, и она даже гордилась тем, что смогла одержать победу над желанием. А вот для Питера целомудрие казалось естественным состоянием — он сумел привыкнуть к нему гораздо легче. Ему помогла в этом жесткая и столь характерная для него самодисциплина.

Нет, решила Мадлен, напряжение, которое ее захватило, скорее всего, рождено диковинным эротизмом церквей и музеев — кажется, что царящая в них тишина заряжена страстями и чувствами, давшими жизнь реликвиям, которые хранятся в них.

Мадлен чувствовала на себе взгляд пронзительных серых глаз Питера. Они вернулись к началу вышивки, и, чтобы на чем-то сосредоточиться, Мадлен, почти прижавшись носом к стеклу, стала вглядываться в первую картинку. Король Эдуард, сидящий на троне, казалось, смотрит прямо на нее. Над ним изгибалась великолепная арка, голову украшала изысканно вышитая корона из желтой шерсти, придававшая ему царственный вид. Неожиданно Мадлен громко вскрикнула, почувствовав, что у нее подкашиваются ноги, и ухватилась за один из столбиков, на которые была натянута заградительная веревка. Она так резко вдохнула в себя воздух, что получилось что-то вроде громкого стона. Питер с беспокойством посмотрел на нее.

Корона из желтой шерсти! Этого не может быть!

— Что с тобой, Мэдди? — с искренним беспокойством спросил Питер. — Похоже, ты увидела призрак.

— Да. Нет, все в порядке. — Мадлен быстро взяла себя в руки. — Гобелен всегда… сильно меня волнует. Ты ведь помнишь, что я читаю лекции именно по этому периоду истории?

Даже ей самой такое объяснение показалось не слишком правдоподобным, да и Питера оно не убедило, но он, видимо, решил, что причиной ее странного поведения является пережитое горе, и потому промолчал.

Мадлен быстро пошла вдоль застекленной витрины, оставив озадаченного Питера стоять на месте и смотреть ей вслед. Она принялась разглядывать гобелен, словно видела его в первый раз, — Гарольд вместе со своими людьми скачет на побережье, где они переберутся через канал в Нормандию. Переправа, захват слугами графа Ги де Понтье, на чей берег они высадились. Затем их спасение Вильгельмом Завоевателем, встреча Гарольда и Вильгельма…

Мадлен пошла медленнее, переводя глаза с одной картины на другую, пытаясь отыскать указание на то, что события на гобелене изображены последовательно. Она увидела, что повсюду использован один и тот же фантастический рисунок, а стиль скрученных завитков (неужели это то самое, что Леофгит назвала «оленьими рогами»?) на следующих картинках слегка изменен, в результате чего возникли изящные деревья, время от времени отделявшие одну сцену от другой. Каждое дерево слегка отличалось от своего соседа, а их ветви переплетались цветными полосами, точно распускающиеся кельтские узлы[27].

Она остановилась перед самым загадочным эпизодом вышивки, который всегда волновал ее. Здесь, между двумя колоннами, увенчанными головами драконов, которые соединялись в арку, стояла таинственная леди по имени Эльфгифа. По другую сторону арки находился мужчина, который гладил ее по голове. Несомненно, это был монах — венчик волос вокруг голого черепа явно говорил о монашеском статусе.

Эта картина была особенно загадочна, потому что имя Эльфгифа в одиннадцатом веке встречалось довольно часто и на гобелене могла быть изображена любая из аристократок, живших в то время. Существовала довольно популярная теория о том, что Эльфгифа на гобелене Байе сознательно изображена нечетко — мастерица, создавшая картину, специально сохранила ее анонимность. Но это было всего лишь одной из загадок гобелена. Мадлен всегда чувствовала родство с таинственной Эльфгифой — ведь она тоже совершила ошибку, позволив прикоснуться к себе священнику.

Среди других загадок гобелена были поля — узкие полоски над центральными картинками и под ними, украшенные сельскими пейзажами и сказочными зверями. Некоторые историки считали, что в них содержится зашифрованное послание. Поля везде были одинаковыми, кроме сценки, изображавшей Эльфгифу. Там на полях была вышита фигура обнаженного мужчины, вынимающего (или, наоборот, вонзающего) топор в шкатулку. У Мадлен закружилась голова от быстро сменяющих друг друга мыслей, которые, не успев как следует сформироваться, тут же уступали место новым предположениям.

Неужели возможно, что вышивка, которую она разглядывает, легендарный гобелен Байе, и есть та необычная работа королевы Эдиты, которую увидела и описала в своем дневнике вышивальщица Леофгит? Мадлен надеялась, что Питер сейчас на нее не смотрит, поскольку она с трудом контролировала выражение лица. В дневнике говорилось о вышивке, невероятно похожей на эту, и не более. Хотя… если возможно существование манускрипта девятисотлетней давности, почему в нем не может говориться о знаменитом древнем гобелене? Если Эдита действительно его вышивала, значит, он, вне всякого сомнения, не заказан норманнами — ни женой Вильгельма Матильдой, ни ее кузеном Одо из Байе. К тому же он вышит не в десятилетие после норманнского завоевания, как принято считать. Возможно ли, что работа над ним началась до событий, показанных в его последней части?

Гобелен часто называют пьесой в двух актах. В таком случае почему первая часть, рассказывающая историю саксов, не могла быть начата именно тогда, когда происходили описанные там события? Мысли Мадлен принялись бешено кружиться, когда она осознала величие загадки, с которой столкнулась. Такое просто невозможно — она наверняка ошибается. И тем не менее в дневнике рассказывалось про Эдуарда, сидящего под аркой, а также про то, что Эдита вышивала шерстью на некрашеном полотне. Само по себе это уже необычно для королевы, потому что если бы та пожелала, то могла бы вышивать золотой нитью и драгоценными камнями. Возможно ли, что арка между двумя башнями и сидящий под ней Эдуард в короне, вышитой желтой шерстью, всего лишь совпадение? Возможно, существует еще одна вышивка, повторяющая первую сцену, изображенную на гобелене Байе. Самым важным возражением против такой теории является тот факт, что 230 футов полотна в одиночку вышить невозможно — на это ушла бы целая жизнь.

Мадлен продолжала смотреть на текст над сценкой с Эльфгифой — «Леди Эльфгифа и священник». Больше ни слова, как будто то, что делают леди и священник, запрещено обсуждать. Простая латинская надпись по всей длине гобелена имела явно норманнский уклон, до норманнского вторжения в Англию, и представляла собой еще одну загадку. Если бы Эдита следила за работой, разве текст не был бы наполнен симпатией к саксонскому королевскому дому?

Питер остановился около Мадлен и заметил, что она рассматривает эпизод с Эльфгифой.

— Ты в порядке?

Он пристально посмотрел на нее, и Мадлен смогла лишь кивнуть.

— Мне кажется, музей сейчас закроется, — добавил Питер, махнув рукой в сторону одного из охранников.

Они решили вернуться в офис, чтобы выпить там что-нибудь, поскольку (как подумала Мадлен) поблизости не было ни одного паба, где Питер пожелал бы появиться вместе с ней.

В офисе Питер снял темно-синий плащ, и пасторский воротник окутали его длинные вьющиеся волосы. Худое усталое лицо в электрическом свете, льющемся с потолка, показалось ей еще более бледным. Он смешал водку с брусничным соком — привычка студенческих времен, — достав все ингредиенты из бара, ловко спрятанного позади ряда устрашающих на вид исторических фолиантов.

Офис — бывший гараж — находился за домом священника, от которого его отделял ухоженный сад, и имел отдельный вход. Здесь всегда было прохладно, поскольку тепло давал только маленький обогреватель. Мадлен постаралась сесть как можно ближе к нему, но так, чтобы не поджечь одежду. В комнате почти ничего не было, кроме письменного стола, старого диванчика и кучи книг. Членам священной лиги (так Мадлен называла коллег Питера), не одобрявшим его необычное стремление к уединению, он объяснял, что наставляет здесь своих юных учеников. А музыка, по его словам, нужна затем, чтобы помочь им почувствовать себя комфортнее. Впрочем, музыка, которая имелась у Питера, вряд ли могла заинтересовать подростков, не достигших того возраста, когда виниловые пластинки шестидесятых — семидесятых годов считаются «крутыми».

Это была келья для его ума, потому что именно в ловушку собственного сознания и попал Питер. Разве не так вышивальщица описывала своего друга-монаха? И снова Мадлен представила себе призрачную нить, соединившую ее и женщину, написавшую дневник. Может быть, это и правда нить из рунической паутины Евы… Мадлен вспомнила еще кое-что, сказанное Евой: «Возможно, если ты снова посмотришь на гобелен, ты поймешь лучше». Она инстинктивно взглянула на лежащий у ног рюкзак, где находился блокнот с переводом. Неужели Ева наделена еще и рентгеновским зрением? Но ведь она никак не могла знать о связи между гобеленом Байе и записями в блокноте Мадлен.

— Расскажи мне про Англию, — тихо, с сочувствием проговорил Питер, который наблюдал за ней.

Мадлен моргнула и сделала большой глоток водки. Как она откроет свой секрет Питеру — и нужно ли его открывать? Начать рассказ с двух недель, проведенных в Англии, а потом перейти к чаепитию с сестрами Бродер? Она чувствовала, как внутри растет протест. Речь шла вовсе не о ее доверии, потому что Питер был его достоин.

— Это было немного сюрреалистично… Мне скоро придется вернуться туда и закончить собирать вещи…

Знакомый комок в горле помешал Мадлен договорить слова, касающиеся Лидии. Питер заметил это и тактично сменил тему.

— Чем ты занималась полдня?

— Да ничем особенным. По правде говоря, я встретилась с предсказательницей. Она читает руны. Помнишь маленькое кафе, куда ты водил меня в прошлом году есть восхитительное жаркое из кролика?

— Хм. Мне казалось, ты в это не веришь.

— Мне стало любопытно.

— И что тебе стало любопытно — будущее? Я хорошо помню, как ты говорила: «Лучше ничего не знать». Кажется, это относилось к одной мимолетной связи… Дело в твоем новом увлечении, и ты заинтересовалась тем, что тебя ждет?

В голосе Питера появилась резкость, непонятная Мадлен. Ревность или неодобрение? Или просто дело в усталости и разочаровании?

— Нет. Смерть матери.

Горечь в ее голосе была непроизвольной, но заметной, и Питер смутился. Мадлен решила не обращать на это внимания, а выставить свой визит к Еве как нечто несерьезное.

— Не нужно строить из себя святошу, Питер. Мне казалось, что подозрительность церкви, касающаяся языческих ритуалов, относится только к колдовству. Предсказания судьбы совершенно безобидны!

— Я не согласен — они опасны. Я понимаю, что тебе сейчас нужна… поддержка, Мэдди, но ведь ты очень уязвима.

— Думаю, я справлюсь со своими проблемами. В любом случае спасибо тебе.

В ее голосе вновь прозвучала горечь. Впрочем, уже было пора возвращаться, не то она снова начнет критиковать Питера и то, что с ним сотворило его призвание. Мадлен так и не упомянула про дневник. Она решила, что сейчас для этого не самое подходящее время.

Когда Мадлен ехала в спускающихся сумерках в сторону Кана, она наконец поняла, что слишком долго цеплялась за воспоминания о прежних отношениях с Питером, о том, кем они были друг для друга, и эти воспоминания ее ослепляли. Теперь же она вдруг прозрела. На место близости не пришла «дружба», как она постоянно себе твердила. Наоборот, их разделила пропасть идеалов, вступивших в противоречие друг с другом. Питер никогда не изменится, он будет продолжать заглушать свою собственную боль и смятение спасением чужих душ. Он выбрал благородный путь, но Мадлен больше не могла делать вид, что поддерживает его.

Ее мысли постепенно вернулись к гобелену. Она вспомнила книгу о средневековой вышивке, которую нашла в доме Лидии. Мадлен прочла всего пару страниц, но успела понять, что королева Эдита и жена Вильгельма Завоевателя Матильда славились своим искусством вышивания. Но никто не знал того, что Эдита была к тому же умелой рисовальщицей. По правде говоря, этот факт поднимет настоящую бурю среди историков. Мадлен некоторое время раздумывала, не сообщить ли Розе о своем открытии. Как преподаватель истории искусств, временами феминистка и фанатичная поклонница самых разных тканей, Роза наверняка сможет сказать что-нибудь разумное. Кроме того, у нее по любому поводу всегда имелось собственное мнение.

Неожиданно у Мадлен все внутри сжалось от паники. Она не имеет никакого права молчать про дневник — ведь то, о чем писала Леофгит, является исторической терра инкогнита. Может ли она хранить в тайне существование документа, проливающего новый свет на поворотный момент в истории Европы? Потом, это и правда неэтично, как сказала Роза. Ее нежелание рассказывать про дневник вступило в противоречие с профессиональными принципами. Ее наняли, чтобы она поделилась своими знаниями о прошлом. Однако мгновения сомнений тут же сменило чувство собственницы — дневник принадлежит ей, и она ни при каких обстоятельствах и никому больше о нем не расскажет. Пока.

Чтобы не мучиться чувством вины, Мадлен решила, что кусок ткани, который вышивала королева Эдита, когда за ней подсматривала Леофгит, не мог быть гобеленом Байе. Вышивка Эдиты, вне всякого сомнения, погибла вместе с другими произведениями, о которых рассказала Леофгит, — коронационным облачением Эдуарда, изысканно вышитым гобеленом, изображавшим Альфреда Великого на боевом коне, а также великолепными коврами, висевшими на стенах дворца и Кентерберийской библиотеки… В конце концов, ткани, к сожалению, относятся к историческим реликвиям, которые гибнут первыми.

Обратная дорога в Кан, казалось, вообще не заняла времени, настолько Мадлен была погружена в свои мысли. Она опомнилась, лишь оказавшись в вестибюле своего дома. Мадлен вспомнила, что не проверила субботнюю почту, и обнаружила письмо, отправленное из Кентербери. Вскрыв его, она стала подниматься по лестнице. Как и ожидалось, письмо было от адвоката Лидии и касалось чтения завещания. Назначенный день выпадал на каникулы между семестрами, как она и просила.

На автоответчике было два сообщения. Первое — от Жана. Она не перезвонила ему, хоть и обещала. Их обычная практика оставлять друг другу сообщения продолжалась. Иногда они месяцами не разговаривали по-настоящему. Мадлен не могла понять, зачем Жану вообще нужен телефон, ведь он так сильно его не любил.

Второе сообщение оставил Карл Мюллер, чей мягкий голос неожиданно сильно взволновал Мадлен. Он сказал, что через пару недель будет в Париже, и спросил, не согласится ли она с ним пообедать. Мадлен улыбнулась и прокрутила сообщение назад, чтобы еще раз услышать медовый голос и слова о том, что он хочет ее видеть.

Карл не оставил номера телефона, пообещав позвонить ближе к тому моменту, когда он соберется во Францию.

Покончив с делами, Мадлен почувствовала, что ее тянет взять в руки дневник. По мере того как его откровения становились более интригующими, Мадлен все глубже погружалась в состояние предвкушения и все сильнее хотела читать дальше.

19 сентября 1064 года

Сегодня я решила пойти на Лондонский рынок, чтобы купить синее льняное полотно для платья Изабель, а также шелковые кружева. Повариха услышала, куда я собралась, и сразу же надавала мне заданий. Поэтому мне предстояло отыскать гвоздику и имбирь для пряников, а еще головку сыра, поскольку молоденькая девушка с маслобойни испортила все запасы. Повариха не призналась, что именно она напугала девушку, громко закричав на нее, и та уронила сыр в бочку с сидром.

Я сделала список необходимых покупок серебряным карандашом на маленьком обрезке холста, а потом спрятала его в рукав. Я стараюсь скрывать свое умение писать и читать. Теперь я даже получаю удовольствие от жизни в легком ореоле тайны.

Лондонский рынок располагается на шумной площади, где всегда полно народу. Восточные купцы с миндалевидными глазами продают пряности, шелка и резные шахматные фигурки, а темнокожие мавританцы покупают нашу шерсть и вышитый лен. Здесь также есть прилавки, где торгуют одеждой. Мне захотелось купить шерсть, окрашенную соком васильков. Мягкая ткань была цвета летнего ночного неба, из нее получилось бы отличное новое платье для Мэри. Но она стоила полпенни за элл[31], а Мэри очень быстро растет. Понадобится не меньше трех ярдов, чтобы сшить ей платье, которое она могла бы носить еще и следующей зимой. Придется взять ткань, которую я тку сама, а весной, когда появятся цветы, я покажу Мэри, как ее нужно красить, и она сама выберет себе цвет.

В конце концов я купила маленькому Джону кожаные башмаки, ведь зима уже не за горами, а его старые башмаки совсем прохудились. А еще купила темно-зеленую ткань для Джона — у него остались только одни штаны, да и те совсем потрепанные. Он просил, чтобы штаны были зелеными, потому что тогда его одежда становится такого же цвета, что и лес, а значит, кабан может перепутать ноги Джона со стволом дерева, поросшим мхом. Я до сих пор не получила весточки от мужа, и страх не отпускает меня, хоть я и смирилась с ним.

Я прошла по рынку мимо прилавков, где продавали фазанов и сыр, упряжь и кожу. Среди всех особенно выделялись торговцы чесноком. В воздухе витали запахи гниющих овощей и рыбы, сладких специй и свежего хлеба. Стучали молотками сапожники, со всех сторон доносились тяжелые удары кузнечных молотов, купцы что-то кричали друг другу — поначалу этот шум увлекает, но быстро надоедает.

Иногда во время походов на рынок мною овладевает желание купить красивые шелковые ленты и другие изящные вещи, но стоит мне уйти, и я о них забываю. Мне повезло, что я владею ремеслом и могу заработать денег на башмаки или теплый шерстяной плащ на зиму для детей. Бедняки мечтают о толстом кошельке не только из-за товаров заморских купцов, часто они не могут позволить себе даже новую корзинку, чтобы собирать яйца или овощи, или кастрюлю для похлебки взамен прохудившейся старой.

Я заметила повитуху Мирру в палатке, сделанной из шкур и украшенной квадратиками цветного шелка. С потолка свисали сухие лекарственные травы, а небольшой столик был уставлен горшочками с мазями и настойками. Я не стала останавливаться, чтобы поболтать с ней, поскольку она разговаривала с целителем из Персии, которого я видела во дворце, когда он приходил к королю Эдуарду. Целитель привез с Востока новые лекарственные травы, рассчитывая поменять их на растения, которые собирают в монастырских садах. Мирра не общается с монахами, хотя они могли бы многому у нее научиться. Она презирает Бога, веру в которого принесли с собой римляне, и поклоняется лишь хранителям лесов, воды, солнца и луны. Существуют силы, позволяющие нам жить или умереть, и они намного могущественнее невидимого и неумолимого Бога римлян.

Некоторые христианки считают, что Мирра обладает колдовской силой и способна их сглазить, ведь она живет, не опасаясь Страшного суда. Она не ест мяса и красит свою одежду соком ноготков и мака, а не луковой кожурой. Но если заболевает ребенок или возникают проблемы с зачатием, они бегут к ней за настойкой или заклинанием. Меня Мирра не пугает, я и сама обращаюсь к ней за советами.

20 сентября 1064 года

Джон рассказал мне о самой необычной охоте, с которой благополучно вернулись он, Одерикус и другие люди Гарольда. В конце лета они покинули Вестминстер и отправились на юго-запад в Гилфорд, в Суссекс, которым правит эрл Леофвин, другой брат Годвина. Там они провели ночь как гости эрла, чьи владения и земли, по словам Джона, столь же обширны, как и у короля Эдуарда. На второй день они поскакали в Бошам, где Одерикус провел мессу. Люди молились о хорошей погоде и о западном ветре, чтобы благополучно доплыть до Булони во Фландрии. Семья жены Тостига, Джудит, владеет огромными лесами во Фландрии, куда Гарольд любит ездить на соколиную охоту и где гончие травят лисиц и кроликов.

В Бошаме люди Гарольда отдыхали и ждали попутного ветра. На четвертый день ветер переменился на северо-западный. Гарольд заявил, что это знак небес, и приказал своим людям поднять паруса. Никто не осмеливался возражать Гарольду Годвинсону, хотя люди не понимали, почему он собрался плыть на юг, в сторону Нормандии.

Как только земля скрылась из вида, ветер стих, и им пришлось грести, чтобы добраться до ближайшего берега — Понтье, между Фландрией и Нормандией. Вскоре они встретились с людьми графа Ги, хозяина Понтье, после чего их под конвоем отвели в замок графа в Борене. Джон говорил, что граф Понтье — толстый, вероломный мужчина с жирными волосами и маленькими черными глазками, как у вороны. Он начал спрашивать, зачем они приплыли в его владения. Гарольд ответил, что не собирался в Понтье, а на берег высадился случайно, когда стих ветер. Граф улыбнулся, но его вороньи глаза оставались холодными. Он сообщил Гарольду, что по закону короля Филиппа Французского имеет право потребовать выкуп у любого, кто окажется в его землях.

Я спросила у Джона, на каком языке разговаривали граф Понтье и Гарольд — ведь Гарольд знает только английский. Джон ответил, что граф Ги не знает английского, а потому им пришлось воспользоваться услугами Одерикуса — единственного человека в двух отрядах, владеющего двумя языками.

Джон не знал, какой выкуп потребовал за освобождение граф, но, судя по мрачному настроению Гарольда, сумма была значительной, и Гарольд отказался ее платить. Тогда граф Ги задержал у себя Гарольда и его людей.

Через три дня за стенами замка послышался шум, и знаменосец Гарольда сообщил пленникам, что с запада прискакали всадники и потребовали встречи с графом Ги от имени герцога Вильгельма Нормандского. Граф выехал к ним в окружении своей стражи. Всадники сидели на могучих взмыленных лошадях. Они не были вооружены. Их господин, герцог Нормандии, потребовал освободить Гарольда Годвинсона, эрла Уэссекса, а также всех его людей. Жадный граф Ги де Понтье не был готов спорить с Вильгельмом и с мрачным видом приказал отпустить пленников.

Джон сказал, что им дали свежих лошадей, и в сопровождении двух норманнских всадников они отправились в город Эврё в Нормандии, где их ждал сам герцог. Вильгельм — большой человек, и в смысле размеров, и по манере держаться. Он сразу же заявил, что давно ждет встречи с Гарольдом Годвинсоном. Одерикус скакал рядом с Гарольдом, хотя здесь его умения переводчика не требовались, поскольку Вильгельм хорошо говорит по-английски. Джон сказал, что позже видел Одерикуса и Вильгельма, которые дружески о чем-то беседовали и часто смеялись. И, хотя он не понимал, о чем они разговаривали, было очевидно, что они встречались раньше.

Я начала догадываться, зачем Гарольд взял с собой монаха. Одерикус часто встречается с королем и королевой, поскольку король уважает его норманнские корни, а кроме того, он — королевский писец и священник. Возможно, то, что Гарольд посетил Нормандию, указывает на его намерение сблизиться с людьми короля.

2 ноября 1064 года

Целых две недели Одерикус почти ежедневно приходит в башню, чтобы встретиться с королевой. Под западным окном поставили стол для разрезания ткани, на котором разложили холст. Как предложил Одерикус, Эдита начала рисовать на холсте брата и его свиту, покидающих дворец, и короля Эдуарда. Миледи рисовала фигуры твердой умелой рукой, и история о посещении Гарольдом Годвинсоном Нормандии, о которой монаху запретили рассказывать, постепенно начала превращаться в гобелен.

Теперь к исходному изображению Эдуарда, сидящего на троне под аркой, прибавились две новые фигуры, расположенные слева от короля, где прежде был пустой холст. Одна из фигур была Гарольдом, поскольку у эрла Уэссекса были длинные черные усы, что позволяло легко его узнать. Гарольд сообщал королю, что у него есть важное дело за границей. Эти фигуры были нарисованы на ткани серебряным карандашом каменщика, и я начала вышивать их желтой и коричневой шерстью. У меня была и другая работа, но миледи предложила отсылать ее в лондонскую мастерскую. Кроме того, она попросила меня найти причину не пускать в комнату в башне других женщин, пока не будет закончена работа над гобеленом.

Это было нетрудно, поскольку женщины приходили помогать мне только тогда, когда это было нужно. Большинство из них жили в Лондоне, где легко могли найти другую работу.

Одерикус сказал, что рисунки Эдиты столь же хороши, как и в книгах псалмов из библиотеки Святого Августина. Она ответила, что именно в библиотеке видела изображение сидящего на троне святого Бенедикта, которое ей очень понравилось. После этого она и задумала изобразить Эдуарда на троне в такой же позе. Одерикус бросил на нее странный взгляд и спросил, в каком именно псалтыре она видела изображение святого Бенедикта. Когда она назвала манускрипт, монах сказал, что эту картину рисовал он.

Королева Эдита изучала грамоту в Уилтоне. Кроме того, как и многих благородных дам, ее обучали изящным искусствам. Но рука, способная рисовать, — это редкий дар даже среди братьев монастыря Святого Августина. Я видела, с каким уважением Одерикус смотрит на королеву. Золотые волосы, белая кожа и прекрасное телосложение, доставшиеся ей от скандинавских предков, оказались далеко не главными ее достоинствами, и монах стал не первым мужчиной, покоренным ее очарованием. Но ни один человек не осмеливается искать любви жены короля, да и саму миледи не интересуют мужские объятия, губы и так далее.

Когда ранним вечером Мадлен вошла в дом, Тобиас играл на рояле. Или это была Луиза? Мадлен все больше склонялась к тому, что Тобиас и Луиза — одно и то же лицо. Это было довольно странно, но она больше ничего не могла придумать.

Мадлен устало поднималась по лестнице, понимая, что Роза права, — постоянная вечерняя работа над переводом требует концентрации, начала накапливаться усталость. Пожалуй, стоит краситься поярче.

На мгновение Мадлен представила себе, как приятно было бы вернуться домой, где ее ждет мужчина, готовый обнять ее, поцеловать в макушку, прошептать, что она не одинока и все будет хорошо. Наверное, Роза была права, утверждая, что она скучает по Питеру. Мадлен вспомнила про их совместную жизнь в Париже. Она заканчивала писать диссертацию, а он целыми днями оставался дома, работая над статьей о явлении Христа — «Можно ли верить в то, что Христос не был Сыном Божьим, и называть себя христианином?». Разумеется, Питер считал, что ответ очевиден — нельзя. Ей следовало догадаться, что он свяжет жизнь с церковью.

Они жили на верхнем этаже старинного дома, и теперь, поднимаясь вечером по лестнице, Мадлен часто вспоминала те дни. Правда, тогда у нее не было ощущения, что подошвы туфель сделаны из свинца. Ведь она знала, что ее ждет Питер. Иногда он даже готовил ужин, хотя они чаще тратили скромные доходы на водку, а не на еду. Они проводили целые вечера, сидя в разных углах старого дивана и читая, — Питер в маленьких круглых очках на кончике носа. Его длинные вьющиеся волосы неаккуратными прядями спадали до плеч.

Этот мирный период продолжался почти три года и неожиданно подошел к концу, когда Питер закончил писать диссертацию. Мадлен чувствовала, что в нем что-то изменилось, словно в его душе неизгладимый след оставили поиски объяснения мирового зла и скорби. Он стал замкнут, а когда Мадлен возвращалась домой после работы ассистентом куратора в небольшом парижском музее, он даже не отрывался от книги, которую читал.

Угнетенное состояние Питера давило на обоих. Постепенно Мадлен перестала пытаться ему помочь — она больше не говорила, что ему пора найти работу, начать встречаться с новыми людьми. Она поняла, что Питер ее не слышит — хотя он слушал. Питер понимал — что-то предпринять необходимо, но он потерялся в этой жизни. Сердце Мадлен разрывалось, она видела, как он бесцельно блуждает во тьме, но была не в силах ему помочь.

Однажды вечером Мадлен возвращалась домой, и еще на лестнице ее охватила тоска. Одна лишь мысль о том, что сейчас увидит Питера, вызвала у нее ужас. Она шла очень медленно, начиная понимать, как много сил уходит на то, чтобы продолжать радоваться жизни после возвращения домой. Она знала — очень скоро что-то должно измениться. Открыв дверь в крошечную квартиру, Мадлен сразу же поняла — изменения уже произошли. Питер ушел.

Разумеется, он не исчез бесследно. Питер написал, что уезжает в Тэзе — христианскую общину, которая находилась к югу от Парижа, и что ему нужно подумать о будущем. И ни слова о том, что ему нужно подумать о будущем с Мадлен. В последующие недели она поняла, что у Питера никогда не было желания строить планы на их общее будущее. А она совершила глупость и жила сегодняшним днем, потому что любила его и мирилась со всеми странностями. Она не хотела признавать, что Питер не собирается связывать свою жизнь с ней.

Она не видела его два года, с того момента, как решила начать преподавать в Кане. Питер вернулся в Париж, чтобы поступить в семинарию, и это подтолкнуло Мадлен начать вести курс по истории Средневековья.

Решение Питера стать священником неожиданно сильно потрясло Мадлен. Она поняла, что рассчитывала на его возвращение, надеялась, что он сумеет справиться со своими проблемами и вернется к ней. Ей казалось, что ее предали.

Мадлен расхаживала по квартире с бокалом кларета, бросив одежду на пол и включив Ника Кейва, и думала, что у одиночества есть свои преимущества. И хотя иногда ей казалось, что жить с кем-то — не так уж плохо, сейчас она делала все, что хотела, — например, отправлялась на сотни лет в прошлое. А если бы она жила не одна, это было бы сделать не так просто.

Зазвонил телефон.

— Мэдди, фамилия Карла — Мюллер или Моллер?

— Мюллер. Зачем тебе?

— Провожу небольшое расследование, — весело сообщила Роза и повесила трубку.

Мадлен покачала головой. Однако сейчас она не могла думать о Карле, ее неудержимо влекло к дневнику. Она почувствовала воодушевление, взяла бокал вина и отправилась в кабинет.

Сумерки еще не успели сгуститься, когда Мадлен вошла в квартиру. И сразу же зазвонил телефон. Но это была не Роза, а Джоан Дэвидсон.

— Привет, Мадлен, рада, что удалось застать тебя. Никак не могу привыкнуть разговаривать с автоответчиком. Как дела?

— Все в порядке. Ну… бывает по-всякому.

— Конечно. Так всегда, когда у тебя горе, — иногда думаешь, что умрешь от страшной боли, а порой кажется, что онемело все. Даже не знаю, что хуже.

— Я тоже.

— Мадлен, боюсь, мне не удалось добиться серьезных успехов в архиве, хотя твоя мать побывала в Кью и заказала исследование несколько месяцев назад. Могу лишь сказать, что компания Бродье действительно существовала до Елизаветинской хартии и что Лидия нашла соответствующие записи в церковном приходе. В описи имущества богатых семей в четырнадцатом и пятнадцатом веках упоминаются несколько вышивок с торговой маркой компании. В какое-то время, между тринадцатым и четырнадцатым веком, декоративная вышивка пришла в упадок — «черная смерть»[40], множество войн в Европе… Тюдоры оживили торговлю в Англии — им нравились богато украшенные ткани. Сохранилась опись тысяча пятьсот тридцатого года, в которой перечислены вещи из будуара Катерины Арагонской — подушки и гобелены из вышитого шелка, бархат, украшенный серебряной нитью. И все эти вещи были заказаны у компании Бродье!

Мадлен слушала не слишком внимательно.

— Вы сказали, что моя мать посещала Государственный архив?

— Верно. В Кью, в Лондоне.

Поблагодарив Джоан и повесив трубку, Мадлен присела на диван. Она сняла сапоги на высоких каблуках, и это заняло гораздо больше времени, чем если бы она делала это стоя. Однако она слишком устала. Мадлен уже и не помнила, когда она чувствовала себя столь же измученной. Казалось, ее ноги и руки налились свинцом.

Значит, Лидия побывала в Кью. Похоже, именно там она видела завещание Элизабет Бродье. Мадлен долго неподвижно сидела на диване, пока вновь не зазвонил телефон, но она не стала поднимать трубку. Включился автоответчик, и Мадлен услышала настойчивый голос Розы.

— Возьми трубку, Мэдди! Я знаю, что ты дома.

Однако Мадлен не могла даже пошевелиться.

— Если ты не возьмешь трубку, то я приду прямо сейчас и напомню, что ты находишься среди живых людей!

Мадлен простонала и протянула руку к трубке. Сопротивляться Розе не было ни малейшего смысла.

— Привет, Роза. Я не прячусь — просто у меня нет сил…

Роза не дала ей закончить фразу.

— Возьми себя в руки. Тебе нужно отдохнуть. Ты закончила перевод?

— Нет. Осталось совсем немного. Я решила слетать в Кентербери на пасхальные каникулы.

— Ты думаешь, это хорошая мысль? Ты намерена вернуть дневник?

Мадлен ответила не сразу. Ей почему-то не хотелось говорить Розе о Николасе. Легче было отделаться полуправдой.

— Мне нужно кое-что сделать в доме. Кроме того, я хочу сходить в Государственный архив в Лондоне. Надо закончить изучение нашего генеалогического дерева, которое начала моя мать.

Как только Мадлен произнесла эти слова, она поняла, что именно так и должна поступить.

— Только не слишком напрягайся. И если в доме тебе… станет не по себе, сними номер в отеле. Ладно?

— Нет, дело не в этом, Роза. Так было сначала, но теперь мне нравится там находиться. В доме царит умиротворение… я не могу объяснить.

— Не нужно ничего объяснять, — уже спокойно сказала Роза. — Я рада, что тебе там хорошо. И одобряю твою поездку.

— Ну и слава богу. Иначе мне пришлось бы остаться!

Роза рассмеялась.

— Так ты хочешь услышать о моем расследовании?

— О каком расследовании?

— Ну ты даешь! О Карле, конечно!

Мадлен успела почти забыть о нем. Со дня их встречи прошел уже месяц.

— Он крупный игрок на рынке антиквариата, Мэдди. Карл работает в Риме и Копенгагене — специализируется на скандинавском антиквариате, но иногда покупает вещи во Франции. Вероятно, для него это лишь развлечение, или он рассчитывает сделать особенно удачную покупку. В любом случае я бы постаралась, чтобы он не узнал о твоих кузинах!

— Значит, он понял, что перед ним, когда увидел дневник после вечеринки у Тобиаса.

— Да, боюсь, что так. Но что он может сделать? Я бы не стала беспокоиться, но если он позвонит, будь с ним холодна.

— Такие вещи у меня всегда плохо получаются. Ты ведь сама мне об этом говорила.

— Вот теперь вижу, что к тебе возвращается чувство юмора. Кстати, хочу заметить, что если бы я не считала тебя клёвой, то не проводила бы с тобой столько времени!

Роза довольно рассмеялась и повесила трубку.

Мадлен встала, опасаясь, что не сможет удержаться на ногах. Новость про Карла неприятно поразила ее. Ей вдруг показалось, что он находится в ее квартире. Впрочем, Мадлен понимала, что это невозможно, — просто мания преследования из-за волнений, связанных с дневником. Однако неприятные ощущения моментально исчезли, когда она направилась в кабинет, где ее поджидали записи Леофгит. До начала каникул оставалось всего несколько дней. Со сном можно и подождать, решила она.

Во вторник утром Мадлен ушла еще до завтрака в Сохо, на который собиралась Дороти, чтобы с кем-то встретиться там. На прощание Мадлен обещала, что обязательно навестит Дороти, когда в следующий раз будет в Англии.

Перед тем как сесть в такси, Мадлен оглянулась, чтобы в последний раз взглянуть на изящный дом в георгианском стиле. Дороти стояла в дверях, ее макияж, как обычно, был безупречен. Шерстяной костюм цвета слоновой кости выгодно подчеркивал превосходную фигуру. Она послала воздушный поцелуй, и Мадлен помахала рукой в ответ.

Дороти не советовала ей пользоваться метро или поездом, который останавливался в Кью-Гардене, где находился Государственный архив.

Мадлен смотрела в окно, когда они проезжали по пригородам, а потом по улицам центральной части Лондона. Она понимала, почему Николас не хочет жить в этом городе — завораживающем и живом, но слишком шумном и грязном.

В Кью было красиво — небольшие дома и необычные сады, в отличие от слишком консервативных и ухоженных садов в Челси, но над головой постоянно летали самолеты, приземляющиеся в Хитроу. Мадлен успела увидеть три низко летящих пассажирских лайнера, прежде чем водитель остановил такси перед большим роскошным викторианским зданием. Его с двух сторон окружали уродливые цементные строения нового торгового центра. Плата за такси оказалась огромной, но приятное путешествие того стоило.

— Это ИКВН[47],— сказал водитель, кивая в сторону здания. — Контроль за налогами.

Его передернуло от отвращения.

— Вам туда не надо. Архив находится за этим зданием. Не могу подъехать, извините. Удачи, милая.

И он уехал.

Мадлен подошла к зданию ИКВН в поисках знака, который направил бы ее в сторону архива. Может быть, это небольшое здание, которое скрывается за монстром, похожим на плетеную корзину, который построил человек с большим количеством денег и полным отсутствием вкуса.

Мадлен нашла лишь две надписи — «Погрузка» (интересно, что они грузят — налоговые декларации?) и «Администрация». Она посмотрела налево и только теперь заметила проход и маленький белый плакат со стрелкой, направленной в сторону задней части ИКВН, — ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АРХИВ.

Она едва не рассмеялась, когда увидела здание, в котором находился национальный архив. Монолит постройки семидесятых годов двадцатого века — коричневый бетон и затемненные стекла. Мадлен показалось абсурдным, что в архиве могут быть такие стекла.

Перед комплексом находилось искусственное озеро, по которому скользили три огромных белых лебедя. Дорогие стеклянные двери главного входа венчал ряд панелей из витражного стекла; абстрактный яркий рисунок плохо сочетался с тусклыми окружающими красками.

Приемная напоминала собор — небольшой ряд письменных столов с компьютерами казался крошечным из-за высоченных потолков. Каблуки Мадлен звонко застучали по полированному полу, когда она подходила к столам, и этот звук прокатился по всей комнате.

За компьютерами сидели пожилой мужчина и молодая хорошенькая девушка. Мадлен подошла к ней, и девушка подняла на нее взгляд.

— Я не бывала здесь прежде и не совсем уверена, как…

— Вы ищете что-то определенное? — прервала ее девушка, всем своим видом показывая, что происходящее ей смертельно наскучило.

Что происходит с английскими женщинами, которые работают в архивах? Неужели никто не затаскивает их в постель?

— Да, я ищу завещание. Дело в том, что я…

— У вас есть какие-нибудь документы? Сначала вам нужно получить пропуск в архив. Затем можно принять участие в ознакомительном туре. Он начнется через пятнадцать минут. Вам придется сесть за компьютер и заполнить необходимые анкеты, а потом возвращайтесь, пожалуйста, сюда.

Она вновь обратилась к прежней работе, а обиженная Мадлен направилась к свободному компьютеру.

Ознакомительный тур, как она очень скоро поняла, был просто необходим. Вместе с небольшой группой других посетителей ее провели мимо интернет-кафе, ресторана, магазина и центра посетителей, а затем мимо охранника наверх, на второй уровень.

Мадлен показалось, что гид заговорил на иностранном языке, когда принялся рассказывать, как следует проводить исследования, начиная с «Группы алфавитных каталогов», затем шли «Отдел научных запросов», «Комната для просмотра микрофильмов», «Комната для чтения документов», «Комната карт» и «Место сбора документов». Все было проиндексировано, пронумеровано, отмечено буквами в каталоге. И правильно, ведь здесь хранились документы, охватывающие тысячелетний исторический период, — рождения, смерти, браки, военные архивы, деловые и личные документы, завещания, сведения об образовании… объем информации был поистине огромен.

Мадлен решила не пользоваться полученными инструкциями, а сразу же направилась в отдел научных запросов. Она всегда могла сделать вид, что ее английский оставляет желать лучшего. Ей не хотелось провести здесь целый день — архив напоминал мавзолей. В некотором роде так оно и есть, подумала она.

Здесь к ней проявили гораздо больше интереса, чем на входе, хотя поведение дергающегося молодого человека в пурпурном галстуке и совершенно не подходящем к нему пестром жилете, застегнутом на все пуговицы, походило на поведение дикого животного, попавшего в свет автомобильных фар. Довольно смелое одеяние для человека, который с трудом подавил желание спрятаться за письменным столом, завидев вошедшую женщину. Казалось, Мадлен, не успев раскрыть рта, уже заставила его ужасно нервничать.

— Мне нужно найти семейное завещание, — сказала Мадлен.

— Так, — сказал он с фальшивой бравадой. — До тысяча восемьсот пятьдесят девятого года или после?

— До. Полагаю, оно датировано серединой шестнадцатого века, хотя я видела только одну страницу, а потому не знаю точной даты.

— Вы уже его видели?

— Я видела копию.

— Так. Вот что вам нужно сделать — пройти туда, через индекс…

Мадлен перебила его, специально спотыкаясь на некоторых словах.

— Проблема в том, что у меня жуткий английский и читаю я совсем плохо. Нельзя ли сделать это как-нибудь побыстрее?

Она широко распахнула глаза, делая вид, что ужасно расстроена.

— Так. Середина шестнадцатого века — до официального утверждения завещания еще далеко, тогда завещаниями занимались церковные суды.

Он забормотал что-то о занесенных в каталог завещаниях, правилах утверждения и все это время отчаянно крутил в руках ручку.

Сначала Мадлен решила, что он пытается произвести на нее впечатление, а потом поняла, что он просто рассуждает вслух.

— В каком суде было признано завещание? — наконец спросил он, глядя на нее широко раскрытыми глазами.

— Что? — Мадлен не пришлось особенно прикидываться, чтобы продемонстрировать полное непонимание.

— Где было составлено завещание — давайте начнем с этого.

— В Кенте.

— То есть в Прерогативном суде Кентербери. Естественно, оно было на латыни — тогда большинство завещаний писали так.

— Нет, я видела фотокопии оригинала — завещание написано на английском языке времен королевы Елизаветы.

— О, значит, ваш предок был грамотным?

— Она.

— Она? Это необычно, поскольку они — я хотел сказать, женщины — в шестнадцатом веке редко умели читать и писать.

Мадлен улыбнулась. Ей хотелось сказать этому стеснительному юноше, что среди ее предков была женщина, которая жила еще на пятьсот лет раньше и знала грамоту, но промолчала.

— Оригинал завещания должен находиться на хранении в Хайесе. Только на оригинале есть подпись, и у нас уйдет три дня на то, чтобы получить для вас завещание. Но мы можем сделать копию.

— Женщина, написавшая завещание, управляла компанией.

— Документы компании не являются достоянием граждан. Как звали вашего предка?

— Элизабет Бродье.

— Я позабочусь, чтобы ваш запрос был зафиксирован.

Он встал из-за стола, нечаянно сбросив на пол кипу бумаг, и принялся их собирать, а Мадлен сделала вид, что ужасно заинтересовалась стоящими на полках документами и не заметила его неловкости.

Мадлен пришлось довольно долго ждать возвращения архивариуса, но ее ожидание было вознаграждено — в руках он нес плоскую коробку из жесткого картона.

Он вытащил из коробки такой же хрупкий пергамент, как и тот, что она совсем недавно изучала в квартире Николаса.

— Видимо, было сделано несколько копий. Такое впечатление, что у нас не одна, — сказал архивариус, ловко, но осторожно вынимая один из листов пергамента и выкладывая его перед Мадлен на крышку коробки.

Документ был написан по-латыни аккуратным каллиграфическим почерком, но не рукой Элизабет Бродье. Перед Мадлен лежала опись — какие-то предметы домашнего обихода: гобелены, столовое серебро, мебель.

Каждая страница была в трех экземплярах.

Мадлен просмотрела один лист за другим — списки самоцветов и платьев, лошадей, карет и домов. Несомненно, речь шла об имуществе очень богатой женщины. Но если все завещание было скопировано на латинском языке, то должна быть и заключительная часть, которую постарались не показывать любопытным судебным писцам. По мере того как содержимое коробки подходило к концу, надежды Мадлен таяли.

Архивариус принял близко к сердцу огорчение Мадлен и пытался придумать, что сказать, чтобы хоть как-то ее утешить.

— Вы сказали, что видели фотокопию?..

Мадлен кивнула.

— Сюда приходила моя мать. Может быть, она просила показать ей оригинал завещания…

Архивариус нахмурился и принялся крутить свою ручку.

— Как давно она приходила?

— Точно не знаю. Дело в том, что она недавно умерла.

Архивариус снова встал. Казалось, он был на все готов, чтобы помочь Мадлен. Его угловатая фигура не слишком подходила для роли спасителя, но он был полон решимости.

— Подождите минутку, — пробормотал он и быстро ушел.

Словно рыцарь в блистающей броне, он вернулся с другой коробкой, очень похожей на первую, и поставил ее перед Мадлен.

— Оригинал. Его еще не отослали обратно. Такое иногда случается, — радостно заявил он.

Мадлен подняла крышку плоской картонной коробки и сразу же поняла, что видит почерк Элизабет Бродье. Первые страницы содержали ту же опись, а на дне коробки лежал еще один лист пергамента. Он начинался с описания посещения Семптинга монахиней Тересой из Винчестера.

Лидия читала это, подумала Мадлен, глядя невидящими глазами на бесконечные ряды папок с документами, выстроившихся за спиной архивариуса. Лидия запросила оригинал завещания из Хайеса и сделала с него копию.

Архивариус вежливо кашлянул.

— Вы именно это искали?

Мадлен заморгала.

— Да.

Она с улыбкой поблагодарила архивариуса и встала, а он радостно и смущенно заулыбался в ответ.

Когда Мадлен возвращалась обратно через лабиринт бесконечных полок с документами туда, где еще оставались признаки жизни, ей стало интересно: обращался ли за пятьсот лет кто-нибудь, кроме нее самой и Лидии, с просьбой посмотреть завещание? Быть может, таких людей вовсе не существовало и завещание лежало в хранилище прихода среди других документов до тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года, когда викторианская администрация решила навести порядок и создать центральный архив британских документов? Рунический шифр избежал такой участи, как и множество других запыленных манускриптов, таящихся в местных архивах. Сколько забытых и потерянных документов прячут секреты прошлого? Должно быть, это здание таит множество таких тайн.

Погрузившись в размышления, Мадлен спустилась в центр для посетителей на первом этаже и попала в небольшой музей манускриптов, хранящихся под застекленными витринами. Здесь находился оригинальный судовой журнал мятежа на «Баунти», а также целая витрина, за которой была выставлена копия завещания Шекспира. «Самое знаменитое завещание» — гласила надпись над ним.

К центральному залу примыкало небольшое, тускло освещенное помещение, где стоял огромный шкаф. На одной из стен висела знакомая картина — одна из частей гобелена Байе. Но это была лишь копия, указывающая на то, что здесь хранится очень древний документ. На полках шкафа лежали четыре массивных открытых тома — оригинал «Книги Страшного суда». В ней Вильгельм Завоеватель перечислил свои новые владения в Англии. Мадлен вспомнила совет Джоан — проверить, нет ли в «Книге Страшного суда» сведений о семейных связях, которые могли уходить корнями в далекое прошлое. Быть может, семья Леофгит попала в список? Книга была написана в восьмидесятых годах одиннадцатого века. Однако новый король был заинтересован в обретении земель, а Леофгит и Джон не являлись землевладельцами. Она пообещала себе проверить это, но надежды на успех было мало.

Выйдя на улицу, Мадлен вдохнула свежий воздух раннего апреля и уселась на деревянную скамейку возле озера, наблюдая за лебедями, скользящими по гладкой поверхности воды. В небольших бетонных коробках, расставленных вдоль искусственных берегов, росли белые нарциссы. Странное окружение для здания, где хранятся древние манускрипты.

В центре для посетителей Мадлен прочитала некоторые пояснения, написанные под витринами. Теперь она перебирала новые факты — к примеру, короли в Средние века относились к летописям как к сокровищам и тщательно прятали их в специальных ларцах. Эта традиция не умерла, хотя некоторые приходы хранили разные документы и завещания в специальных коробках. В памяти Мадлен остались и другие обрывки информации — фамилии, которые стали передаваться из поколения в поколение начиная с тринадцатого века и то, что богатые люди оставляли о себе больше упоминаний, поскольку часто владели грамотой и писали завещания.

Мадлен посмотрела на часы. Самолет улетал ранним вечером, поэтому ей следовало добраться до Гатвика к трем часам. Может, пройтись по магазинам? Она точно знала, куда хотела пойти.

Она рискнула доехать на метро до Оксфорд-серкус и оказалась в месте, которому весьма подходило его название «цирк». На пересечении Риджент-стрит и Оксфорд-стрит находился перекресток, где всегда было полно пешеходов, — очень похоже на муравейник. Красные двухэтажные автобусы выстраивались в очередь рядом с черными лондонскими такси и усталыми мотоциклистами. Повсюду были люди. Небольшой участок возле метро напомнил ей офис брокеров на бирже — каждый второй разговаривал по сотовому телефону. Мадлен тут же оказалась в окружении покупателей и спешащих по делам клерков, пробивающихся сквозь толпу.

Мадлен сделала глубокий вдох и решительно вошла в толпу. Она смутно помнила, как добраться до «Либерти». Несколько лет назад ее водила туда Лидия.

Здание, в котором располагался старый универсальный магазин, оказалось таким же красивым, каким она его помнила, — стиль Тюдоров, полированные двери красного дерева, украшенные бронзой.

Оказавшись внутри, Мадлен направилась к ювелирному отделу, где продавцы были одеты столь же безупречно, как и покупатели.

В соседнем зале, где продавались эксклюзивные вещи, были выставлены удивительные предметы — расшитые блестками шарфы из тончайшей шерсти, ярких, сочных цветов; сумки, украшенные бусинами и лентами; перчатки из удивительно мягкой кожи всех цветов, напоминающей шелк.

Здесь было на что посмотреть и чем восхититься, посетители разговаривали шепотом, словно испытывая благоговение перед сверкающими предметами.

Мадлен с некоторым трепетом вошла в отдел женской одежды. Ей пришлось напомнить себе, что она зашла только посмотреть. На мгновение сердце сжалось от воспоминаний о матери. Они покупали здесь вещи на январских распродажах. Кажется, это было четыре года назад. Через год Лидия уехала из Лондона, значит, это было… Мадлен с трудом оторвалась от воспоминаний.

Однако сейчас никаких распродаж не намечалось. На вешалках висели льняные и шелковые летние платья. Взгляд Мадлен остановился на широкополых шляпах из блестящей соломки, украшенных разноцветными лентами.

К ней подошла экзотического вида продавщица.

— Могу я вам чем-нибудь помочь, мадам?

— О, я всего лишь осматриваюсь, благодарю вас, — с вежливой улыбкой ответила Мадлен.

Она сняла платье с плечиков, чтобы проиллюстрировать свои слова. Платье было темно-красного цвета, из тяжелой скользкой ткани.

— Что это за ткань? — спросила Мадлен у продавщицы, не отходившей от нее.

— Смесь шелка и льна. Красивая, правда? На вас это платье будет превосходно смотреться — с вашей кожей и волосами. Хотите примерить?

Мадлен рассмеялась.

— Почему бы и нет? — спросила продавщица. — Я не стану вас заставлять покупать платье, но хотела бы посмотреть, как оно на вас сидит!

Мадлен пожала плечами. Почему бы и нет?

Платье сидело так, словно было сшито специально для нее. Корсаж плотно облегал грудь и талию, тонкие шелковые лямки сияли на плечах. Пышная юбка доходила до колен, а подол был отделан более темным шелком.

Когда Мадлен вышла в новом платье, сняв черные сапоги, продавщица воскликнула:

— Оно вам невероятно идет!

— Вы правы, — согласилась Мадлен, глядя на свое отражение в высоком зеркале.

Она действительно выглядела элегантно в этом платье. Что сказала бы Лидия? Если бы она поняла, что Мадлен платье понравилось, она бы обязательно уговорила дочь его купить.

— Я его покупаю, — заявила Мадлен, и продавщица засияла.

Когда Мадлен шла обратно по Риджент-стрит в поисках кафе, которое не походило бы на банку сардин, она остановилась, чтобы взглянуть на витрину магазина, где продавали очень дорогую обувь. С витрины на Мадлен призывно смотрело множество туфель самого разного цвета и фасона. У нее не было обуви, подходящей к новому платью, и Мадлен посчитала это достаточным основанием, чтобы переступить порог магазина.

Еще на витрине она присмотрела открытые туфли, а примерив их, сразу поняла, что они идеально ей подходят. Пурпурные, с низким, но изящным каблучком. И вовсе не на девочку, а на зрелую женщину, с удовлетворением подумала она, выходя из магазина. Теперь нужно лишь найти человека, на которого можно было бы произвести впечатление.

У нее оставался еще час до того, как сесть в поезд метро, идущий в Гатвик, и Мадлен нашла маленькое кафе, в котором оказалось мало посетителей.

Она заказала кофе и итальянский сэндвич, наблюдая в окно за лихорадочным движением на лондонских улицах. Доев сэндвич, она вытащила из сумки блокнот и листок, куда с разрешения Николаса скопировала диковинный рунический шифр.

Она смотрела на листок, но не видела в значках ни малейшего смысла. После перевода, сделанного совместно с Николасом, она запомнила, что означают многие символы. Однако они никак не складывались в нечто осмысленное.

Пока Мадлен копировала шифр, ей в голову пришла мысль, хотя она понимала, что надежд на успех слишком мало. Насколько хорошо Ева разбирается в рунах? Является ли она обычной колдуньей-хиппи или обладает способностями расшифровки текста? Под зелеными веками Евы Мадлен разглядела умные глаза — тут сомнений не было. Что ж, пожалуй, стоит попытаться. К тому же она все равно собиралась съездить в Байе, чтобы еще раз посмотреть на гобелен и внимательно изучить эпизод, где Вильгельм и Гарольд дают клятву. Она была уверена, что в этой части гобелена вышиты две шкатулки с мощами, но хотела знать наверняка. Конечно, всегда можно взять репродукцию, но Мадлен хотела увидеть подлинный гобелен.

Ищет ли она улику? Да нет, просто глупая прихоть. Гобелен Байе самым пристальным образом изучали при помощи микроскопов в течение двух столетий; едва ли она сумеет найти что-нибудь новое.

20 августа 1065 года

Королева Эдита попросила меня купить в Винчестере шерсть и краску и отнести в монастырь. Я думала, что вышивка гобелена завершена, однако королева чем-то встревожена, и я не стала ничего спрашивать. Из-за новых неприятностей она плохо спит, у нее остается мало времени. Теперь Эдита не может навещать сестер и наблюдать за вышивкой гобелена.

Я шла через лес и один раз остановилась, чтобы рассмотреть между деревьями прячущуюся там лису. Мне показалось, что и она меня разглядывает.

Улица за рыночной площадью была тихой и пустынной, и, вопреки обыкновению, я нигде не увидела детей и нищих. Но в мастерской, где делали краски и чернила, как всегда, кипела работа. Хозяин мастерской — хитрый маленький человечек без подбородка, с темной кожей, потрескавшейся, как кора оливы. Порошок делают его жена и дочь, но деньгами распоряжается он. Пока он пересчитывал пенни, я проверила, хорошо ли он заткнул горшки с краской. В прошлый раз он плохо залил крышку воском, и корзинка испачкалась. На сей раз горшки были закрыты надежно, каждый завернут в ткань соответствующего цвета. Зеленый цвет получали из цветов ириса, желтый — из коры дикой яблони, красно-коричневый — из корней марены.

Купец так долго считал монетки, что я забеспокоилась и мне захотелось поскорее уйти. Я наблюдала, как работают его жена и дочь — молчаливая пара была настолько поглощена своим занятием, что не обращала на меня ни малейшего внимания. Казалось, стены комнаты охвачены пламенем — так ярко горел огонь в очагах. Над каждым висел котел, в котором кипятились жидкости всех оттенков зеленого и коричневого цветов. Пол в мастерской земляной, но на нем столько пятен краски, что он больше походит на спутанную цветную пряжу. Воздух наполняли тошнотворные ароматы дыма и растений. Я смотрела, как дочь торговца смешивает темно-синий порошок ляпис-лазури с яичными белками, чтобы получившаяся паста держалась на пергаменте. Я уже видела эти темно-синие камни на рынке, где купцы с Востока продают застежки для плащей и рукояти кинжалов из серебра и лазурита. У леди Изабель много таких бусин, и она хочет, чтобы я украсила ими ее платье.

Жена хозяина лавки толкла пестиком на деревянном столе крылья насекомых, но я не смогла определить, каких именно. Порошок получался красным, темнее крови.

Из лавки красильщика я отправилась на рынок, где шерсть стоит дешевле. Там оказалось неожиданно много народу, а посреди площади собралась толпа. Я подошла поближе и увидела, что все наблюдают за танцующим медведем. Хозяином несчастного животного был один из темнокожих путешественников с южного континента, худой человек в поношенной одежде. Я не могла понять, как люди могут смеяться, глядя на то, как огромное животное с печальными глазами и грязным мехом с трудом поднимает толстые лапы, подчиняясь звукам маленькой флейты, на которой играет его хозяин.

Я купила некрашеной шерсти и поспешно зашагала прочь, стараясь не смотреть на жестокую забаву. Я прошла мимо палатки Мирры, не заметив ее, но она меня позвала и предложила выпить чашку крапивного чая. Возраст Мирры определить невозможно. По ее лицу видно, что она датчанка. У нее серебряные волосы, а кожа темно-коричневая. Такой она была всегда, с тех самых пор, как я ее помню. Она налила мне чашку чая и предложила присесть на стул. В отличие от остальных Мирра никогда не спрашивает меня о новостях во дворце, выказывая свое уважение.

Именно оттого, что Мирра не любит сплетничать и вести пустые разговоры, я иногда делюсь с ней своими тревогами, и она внимательно слушает, но высказывает свое мнение и дает советы только тогда, когда я ее прошу. Иногда она лишь кивает и похлопывает меня поруке, но я всегда чувствую, что после бесед с ней в голове у меня проясняется. Сегодня она долго смотрела на меня своими глазами цвета моря и молчала, а я тихо сидела рядом. Когда я допила чай, она засунула руку под прилавок и вытащила кожаный мешочек, завязанный шнурком из разноцветной шерсти.

Я оглянулась, чтобы проверить, не наблюдает ли за нами кто-нибудь. Предсказания запрещены королем, который считает оракулов-северян варварами и твердит, что они поклоняются фальшивым богам. Однако на рунах гадают с тех самых пор, как захватчики впервые появились на острове, и многие и по сей день обращаются к ним за советом. Мирра посмотрела на меня, молчаливо задавая вопрос и продолжая держать мешочек в руке. Я кивнула, и она высыпала на скамью гладкие кусочки тисового дерева. Некоторые из них упали резной стороной вверх, и Мирра собрала их. Затем я выбрала один из упавших картинкой вниз — это оказался Ансуз, символизирующий знание и обучение и указывающий будущее. Мирра долго смотрела мне в глаза, словно пыталась заглянуть в самое сердце, но я чувствовала себя спокойно. Потом она заговорила, очень тихо, но ее голос стал низким, как у мужчины, и я слышала каждое слово.

— Значит, ты посланец, девушка? Тогда используй свой дар правильно, поскольку три богини понесут твои слова через пространство и время. И никогда не забывай, что ты всего лишь сосуд, как и все мы, а сосуд можно заполнить либо любовью, либо страхом.

Я покинула палатку Мирры в тягостном настроении, ведь я вышивальщица, а не писец. Но после того как шум и запахи рынка остались у меня за спиной и я зашагала через лес к Вестминстеру, ко мне вернулись силы и уверенность. Бледное солнце танцевало среди золотых листьев, разбрасывая разноцветные блики света мне под ноги. Я подняла глаза от тропы и увидела лося, застывшего в полнейшей неподвижности, словно статуя. Лось — это хорошее знамение, знак защиты. В моей корзинке лежали шерсть и краски для Винчестера, необходимые для продолжения работы над тайным гобеленом, который вышивают монахини.

3 апреля 1066 года

Ночь за ночью в черных небесах над страной пламенеет меч. Люди пребывают в ужасе, полагая, что огонь в небе есть знак того, что Бог гневается на нового короля, который взял корону, и своим пылающим мечом будет мстить и сеять среди нас смерть за преступление Гарольда.

От Одерикуса по-прежнему никаких вестей. Я боюсь, что Гарольд узнал о его предательстве и изгнал священника. Я хорошо помню Одерикуса, о чем не осмеливалась писать прежде. Сама не знаю, почему так получилось, ведь многое из написанного мной очень опасно. Быть может, дело в том, что Мирра называет меня посланцем и просит мудро использовать мое умение. Уж не знаю, мудро ли я поступаю, когда пишу все это, но сердце подсказывает мне, что я все делаю правильно.

Прошлым летом, когда солнце еще стояло высоко в небе, я шла по тропинке мимо ручья из дворца домой, и мне довелось встретить Одерикуса. Мы и раньше встречались в месте, где на берегу растут ивы. Он любил там сидеть, возможно, молился.

Некоторое время мы шли бок о бок, но мне показалось, что его что-то смущает. Я знала — на сердце Одерикуса лежит тяжесть, и спросила, не хочет ли он поведать о своих печалях.

Все дело в ковчеге, сказал монах. Он чувствует, что предал свой сан, когда вынул из него мощи. Я спросила, предал ли он свой сан или своего Бога, ведь мне казалось, что для него христианская вера, владеющая его душой, не совпадает с предметом его поклонения. Однако Одерикус считал, что эти вещи нельзя разделить. Тогда я спросила, можно ли сравнить любовь, которую он испытывает к королеве, с любовью к Богу? Разве это не любовь к Богу на земле? Он в ответ лишь покачал головой, словно подобные мысли не имели отношения к его странной вере.

Я видела ковчег, поскольку он однажды тайно приносил его во дворец, чтобы показать Эдите. Она сказала, что должна посмотреть на него, прежде чем сделать рисунок для гобелена. Одерикусу было легко это сделать — ведь про тайник в Кентербери знали только он и аббат. Он принес его в башню, завернув в тонкую ткань, и ковчег видели только королева Эдита и я.

Мне никогда прежде не доводилось видеть подобной работы — ни в покоях королевы, ни в дворцовой часовне. Это золотое хранилище сделано в других землях, викингами. Лишь они умеют ковать золото так, словно выполняют работу для жилища богов.

Когда Одерикус достал ковчег, не только я, но и миледи лишились дара речи. Ковчег стоял на мягкой ткани шерстяной мантии, и в его инкрустированной самоцветами крышке отражался свет горящих свечей.

Ковчег совсем небольшой, размером с два каравая хлеба, и его крышка изогнута, как у бельевого сундука. На крышке с каждой стороны изображены золотые кресты, а между ними — сотни блистающих самоцветов. Я узнала янтарь из северных гор, рубины, жемчуг и сапфиры. Самоцветы создают изящные узоры, подобно богато вышитой ткани.

У основания ковчега имеется надпись — руны, которые я не смогла прочитать. Каждая руна сделана из осколков разных самоцветов.

Королева Эдита прочла для меня надпись — ведь она знает много разных языков.

26 апреля 1066 года

Стало известно, что Тостиг отплыл по северной реке Хамбер с флотом из шестидесяти кораблей, угрожая землям Эдвина из Мерсии. На севере люди очень сильно настроены против королевского брата, и эрл Эдвин сумел собрать тысячи воинов из каждого графства, чтобы остановить его вторжение. Простые люди винят во всем Гарольда — какой же он король, если не способен подчинить себе собственного брата? После смерти Эдуарда из Фландрии доходят слухи о бесчинствах Тостига и разрушениях. Он готов на все, чтобы отомстить брату за изгнание и кражу короны, которая по праву принадлежала Этелингу.

Должно быть, Тостиг сильно переживает из-за смерти Эдуарда, ведь ему не позволили находиться рядом с королем в последние часы его жизни. Теперь, будучи противником короля Гарольда, Тостиг может легко объединиться с другими врагами короны, а их немало. Следует ожидать, что Тостиг предложит союз Вильгельму Нормандскому, чья жена Матильда является сестрой его жены Джудит. Пока нам ничего не известно о том, как отреагировал Вильгельм на коронацию Гарольда и что стало с клятвой, которую дали Гарольд и Вильгельм, а также как Гарольд осмелился надеть корону, зная, что станет врагом сразу двух самых яростных воинов континента — Вильгельма Нормандского и Харольда Хардраада из Норвегии.

Эдгар Этелинг, лишившийся своих защитников — Тостига и миледи, — словно призрак, бродит по каменным коридорам. Кажется, он остается на границе миров ребенка и мужчины — тоскует по ласке матери и мечтает о теле взрослого воина. Я видела его снова, когда он рано утром сидел у окна на каменной лестнице. Он вспомнил нашу предыдущую встречу и кивнул мне. Мне хотелось обнять его и сказать, что все будет хорошо, но не мне быть фамильярной с принцем, да и не могу я произносить то, во что сама не верю.

Мадлен в полной мере ощутила волнение, только сойдя с парома в Дувре. До этого момента она старалась ни о чем не думать, хотя последнее письмо, полученное от Николаса по электронной почте, вызывало в ней противоречивые чувства.

Он по-прежнему работает в архиве Кентербери, писал Николас, но ему предстоит двухнедельный отпуск. Как он и предполагал, его контракт будет возобновлен. Более того, идут разговоры о том, что в его распоряжение предоставят ассистента, поскольку все, в том числе и он сам, недооценили объем работ, связанных с разбором документов в подвале.

В письмах Николаса не содержалось ни малейшего намека на чувства, что озадачивало Мадлен и вызывало у нее некоторые сомнения. Но она уже не могла прогнать возбуждение при мысли о том, что вновь увидит Николаса.

Вместо того чтобы поехать в Кентербери по автостраде — самой короткой, но наименее живописной дороге, Мадлен разложила на соседнем сиденье атлас и выбрала кружной путь.

Она специально выехала из Кана на рассвете, чтобы проделать последнюю часть путешествия при свете дня. Узкая дорога петляла по заросшим лесом холмам. Временами она становилась невероятно узкой, и Мадлен беспокоилась, что ей будет трудно разъехаться со встречной машиной. Сквозь густую листву, словно через зеленый абажур, просачивался мерцающий свет.

Мадлен съехала на обочину, чтобы не мешать другим машинам, и остановилась. Теперь, когда двигатель «пежо» смолк, она услышала пение лесных птиц и вышла из машины, потому что ей вдруг захотелось подышать насыщенным кислородом воздухом. Она сделала несколько глубоких вдохов, чувствуя, как свежесть утра приятно холодит горло.

Когда Мадлен собралась сесть обратно в машину, то уловила движение между деревьев и замерла. На нее огромными глазами смотрел маленький олень с белыми пятнышками на шее. Они долго не могли отвести друг от друга глаз. Наконец животное грациозно умчалось прочь, заставив Мадлен вспомнить встречу Леофгит с лосем, когда та решила, что это хорошее предзнаменование.

Здесь все так же, как во времена Леофгит, подумала Мадлен, садясь за руль и трогаясь с места. Раньше почти вся Англия была покрыта лесами, но за прошедшие столетия нужды сельского хозяйства заставили жителей острова вырубить леса на значительных пространствах.

Постепенно на смену лесам пришли поля и пастбища, затем появились симпатичные деревни в стиле Тюдоров, а в нескольких милях от Кентербери Мадлен выехала на автостраду.

Когда она проезжала мимо средневековых стен города, у нее вдруг возникло ощущение, что она возвращается домой. Она с тревогой ожидала момента, когда окажется возле дома Лидии, но, увидев наконец викторианский кирпичный коттедж, она обрадовалась, а не опечалилась.

Сад перед домом зарос, если не считать подрезанных розовых кустов. Мадлен решила, что не будет делать никаких выводов из поступка Николаса, — к тому же он ясно дал ей понять, что думал о розах, а не о ней.

Возле входной двери Мадлен обнаружила конверт. Наверное, заезжала Джоан. Мадлен писала ей, что собирается приехать в Кентербери. Однако это была записка от Николаса — она сразу узнала его косой почерк.

Мадлен позволила себе улыбнуться, затем отнесла сумки наверх и прошлась по всем комнатам, словно хотела проверить, нет ли там призраков. Однако в коттедже обитали лишь собравшаяся за несколько месяцев пыль и тишина.

Мадлен отперла дверь, ведущую из кухни в заднюю часть сада, и попала в буйство красок. Маленькая лужайка, выходящая к каналу, почти вся заросла маргаритками и сорняками, на клумбах и в терракотовых горшках алели маки и тюльпаны. На двух больших кустах камелий раскрылись красные и розовые бутоны.

Возле канала стояла простая скамья, сделанная из доски, прибитой к двум поленьям. Именно здесь Мадлен курила, когда навещала Лидию. Она села и закурила сигарету, наблюдая, как быстрая зеленая вода уносит прочь листья и веточки.

Мадлен заворожили потоки света, отражающегося от поверхности воды, и мерный шум течения. Ей вдруг показалось, что откуда-то доносится смех Лидии. Непостижимым образом он стал частью материнского сада, канала и легкого ветерка, шевелившего ее волосы.

Когда Мадлен встала со скамьи и прошлась по лужайке, то заметила, что над дверью расцвела глициния, оправдав ожидания Лидии. Мадлен почувствовала, как ее охватывает удивительное умиротворение и она становится единым целым со временем и местом, словно оно впитало прошлое и каким-то непостижимым образом благословило будущее. Мадлен боялась дышать, чтобы не спугнуть его присутствие.

У задней двери она сняла босоножки, испачканные мягкой землей с берега канала, и вошла внутрь, ощущая босыми ногами прохладу плиток пола на кухне. Она открыла окна, словно приглашая в дом появившихся в саду духов.

Воздух все еще сохранял прохладу, хотя было уже почти четыре, и долгие часы, проведенные за рулем, давали о себе знать. Ей хотелось принять ванну и переодеться.

Но прежде всего необходимо было спрятать дневник. Когда Мадлен ехала в Англию, она не испытывала особого волнения, но постоянно помнила о своем бесценном грузе.

Пока ванна наполнялась, Мадлен вытащила шкатулку из сумки, где она лежала между маленькими подушечками, завернутая в ту самую шаль, которую ей дала Мэри Бродер. Мадлен отнесла шкатулку вниз и заперла ее в буфете, стоявшем в гостиной.

Лежа в ванне, куда она добавила лавандовую пену Лидии, Мадлен с облегчением поняла, что до сих пор испытывает удивительное ощущение, посетившее ее в саду. Хотя теперь оно стало уже знакомым, словно именно так она и должна была себя чувствовать. Ее обычная отстраненность куда-то исчезла. Быть может, все дело в том, что ей удалось разорвать невидимую нить, которая связывала ее с Питером, или то было эхо смеха Лидии? Или она наконец почувствовала всю полноту жизни?

Мадлен вышла из ванны, надела старые выцветшие джинсы и блузку без рукавов и позвонила Николасу.

Она услышала голос автоответчика:

— Привет, это Николас. Оставьте сообщение.

Мадлен испытала разочарование и облегчение одновременно. Наверное, так даже лучше.

— Это Мадлен. Спасибо за записку. Скоро поговорим.

Ее голос звучал спокойно, но она почувствовала возбуждение. Мадлен понимала, что это полнейшее безрассудство, а потому принялась себя ругать, пряча мобильный телефон. Возможно, ей следует относиться к жизни, как Роза, — если ничего не ждешь, то и не разочаруешься. Однако Роза призналась, что и в ее доспехах существует брешь. Оказывается, она до сих пор влюблена в профессора изящных искусств. Мадлен глубоко вздохнула, чувствуя, как понемногу начинает успокаиваться. Очевидно, нет неуязвимых людей, а потому нет ни малейшего смысла воздвигать стены — это только помешает близкому общению. В теории все казалось просто.

Мадлен подумала о Лидии и оглядела гостиную, где еще оставались вещи, которые она не убрала. Бронзовый заяц на каминной полке, три красивые акварели с сельскими пейзажами, стопка книг на полу возле полок. Прежде в комнате было слишком много вещей, теперь она стала свободной и какой-то другой.

Пыталась ли Лидия избегать близости с другими людьми? Мадлен не знала. Во время их последней встречи у нее не сложилось впечатления, что у матери возникли какие-то трудности, с которыми она борется. Пожалуй, Лидия стремилась наполнить свою жизнь любимой работой, а также общением с людьми. На похоронах и на собрании Исторического общества многие с любовью говорили о Лидии.

Когда Мадлен возвращалась из магазина, начало темнеть. И тут зазвонил ее мобильный телефон.

— Послушай, тебе нравится марокканская кухня? — Николас говорил небрежно, словно они виделись всего несколько дней назад.

— Я ем почти все, — ответила Мадлен, которая сразу напряглась, услышав Николаса.

— Отлично. Я ужасно проголодался. Ты не против, если я за тобой заеду — скажем, через полчаса?

— Хорошо.

Мадлен сразу же пошла наверх, в спальню, распаковала вещи и повесила на плечики платье, купленное в «Либерти». К счастью, материал не нуждался в глажке. Новые туфли лежали на самом дне чемодана.

Когда пришел Николас, она все еще не могла решить, какую сделать прическу. Мадлен уже дважды собирала волосы в пучок, а потом снова распускала. Да, пусть они останутся распущенными. Она бросила последний взгляд в большое зеркало. Платье сидело идеально, складки удивительно гладкой ткани элегантно окутывали талию и колени. Туфли прекрасно подходили по цвету к отделке ее шелкового платья.

Николас несколько мгновений ошеломленно стоял на крыльце, когда Мадлен распахнула дверь.

— Ты чудесно выглядишь, — сказал он, не успев войти в дом.

В холле он бросил на Мадлен еще один долгий взгляд, который ее слегка смутил. Может быть, платье слишком облегающее?

— Ты как-то изменилась, — наконец сказал он. — И дело не только в том, что на твоей коже превосходно смотрятся солнечные лучи.

Взгляд Николаса зарядил Мадлен такой энергией, что она не могла усидеть на месте. Она перешла в гостиную.

— Я взял такси, но можно дойти до ресторана пешком, — сказал он, последовав за Мадлен.

Он огляделся по сторонам, пока Мадлен тушила свет и накидывала на плечи легкую шаль.

— Да и дом сегодня выглядит иначе, — задумчиво добавил Николас. — Я бы сказал, что она его покинула. А ты как думаешь?

Мадлен застыла на месте. Да, у нее возникло такое же ощущение, но услышать это от человека, который никогда не видел Лидии, было шокирующим.

— Я понимаю, о чем ты говоришь, — тихо ответила она. — Здесь действительно что-то изменилось.

— И изменилось к лучшему, — заметил Николас, не сводя взгляда с Мадлен, но теперь в его глазах появилось что-то новое.

Сопереживание, подумала Мадлен. Она вдруг ощутила благодарность к Николасу и его умению чувствовать такие тонкие вещи. Странное дело — его физическое присутствие не имело к этому непосредственного отношения.

Маленький ресторан, в который они вошли, находился на узкой, мощенной булыжником улочке с домами, характерными для позднего Средневековья. А внутри все выглядело так, как, наверное, было при маврах, когда здание только что построили. Тогда купцы с юга вели торговлю с чайными домами, где стены были увешаны коврами, повсюду стояли низкие столики и лежали расшитые подушки.

Темнокожий официант отвел их в угол, отгороженный тонкими плетеными занавесками. Когда занавеска задевала за белые стены, раздавались негромкие мелодичные звуки. Низкий стол окружали разноцветные шерстяные подушки. В центре стола горела свеча.

— Вы предпочитаете сидеть на подушках или повыше? — спросил официант, показывая на соседний маленький зал, где стояли обычные столы и стулья.

Николас посмотрел на Мадлен, показывая, что выбор за ней.

— Мне нравится здесь, — сказала Мадлен, улыбнувшись официанту.

Он слегка поклонился и удалился, но почти сразу же вернулся с бутылкой красного вина.

Усевшись на подушку, Мадлен вдруг сообразила, что ее загорелые ноги обнажились почти целиком и что Николас также обратил на это внимание. Когда он увидел, что Мадлен перехватила его взгляд, он нисколько не смутился, а улыбнулся и предложил ей сигарету.

— Ты бывала в Марокко? — спросил он.

Мадлен покачала головой.

— Это одно из тех мест, куда мне всегда хотелось поехать. А тебе?

— Нет. Но я обдумываю возможность путешествия. — Он усмехнулся. — Когда закончится контракт.

— У тебя еще много работы?

— Если будет помощник, то где-то на два месяца. Скажем, до августа. А теперь расскажи мне, как твои лекции в Кане.

— Ну, это слишком общий вопрос. Могу рассказать, какая тоска работать с первокурсниками, или перечислить даты сражений и годы жизни разных королей, но это будет скучно не только тебе, но и мне.

— Но в твоей работе есть и что-то другое, — заметил Николас. В его словах не было вопроса, но он с интересом смотрел на Мадлен.

Она вздохнула.

— Я люблю историю. Но не уверена, что хочу всю жизнь преподавать ее.

— Однако существует множество смежных профессий. А ты никогда не думала о том, чтобы изменить направление приложения сил? Можно продолжать заниматься давно забытым прошлым, но при этом вовсе не обязательно каждый день стоять перед аудиторией, полной студентов.

— Ну… — Мадлен кивнула, потягивая вино.

Прядь волос упала ей на глаза, и она убрала ее, задумавшись над словами Николаса.

Он продолжал внимательно наблюдать за ней. На губах Мадлен мелькнула быстрая улыбка.

— А ты? Тебе нравится проводить столько времени среди пыльных выцветших документов?

Николас рассмеялся, и в уголках его глаз появились морщинки. С тех пор как Мадлен встретила его в первый раз, лицо Николаса заметно изменилось. Тогда он казался более жестким и отстраненным. Кроме того, он загорел, и его кожа перестала быть бледной. Глаза казались более голубыми, хотя вместо обычной синей рубашки он надел черную.

— Я работаю не только с бумагами, но и с людьми, — ответил он. — Мне необходимы и те и другие. Если я слишком много времени провожу с творениями давно умерших людей, то становлюсь слишком мрачным. Тогда я беру выходной и куда-нибудь уезжаю. В ближайшее время я так и собираюсь поступить, поскольку в две ближайшие недели у меня отпуск.

Им принесли заказ, и они принялись за пресный хлеб и какое-то непонятное, сильно прожаренное мясо с пряностями, перчеными овощами и кускусом[50].

Потом им принесли еще одну бутылку вина. Беседа текла все так же легко и непринужденно.

Мадлен казалось, что она ведет себя слишком эксцентрично, но не знала, как это скрыть. Николас так задавал вопросы, что она охотно и откровенно на них отвечала. Она уже призналась, что история привлекает ее обещанием приключений и воображаемыми мирами, которые создает.

— Я немного завидую твоему романтическому подходу, — сказал Николас, удивив Мадлен.

Она всегда считала, что склонность к романтике является слабостью.

— Я не уверена, что этому стоит завидовать! — со смехом ответила она. — Реальность обычно оказывается более разумной.

— Разумной-благоразумной. Проблема в том, что сначала нужно столкнуться с романтикой, чтобы иметь право стать реалистом.

Мадлен нахмурилась.

— Я не совсем понимаю, о чем ты говоришь.

— Смотри, — сказал Николас, закуривая сигарету, — Вирджиния Вульф была реалистом, хотя жила среди романтиков. Она покончила с собой. А это поступок романтика, но не реалиста.

Именно в этот момент Мадлен решила, что ей больше не стоит пить. Она не согласилась с не совсем понятными ей доводами Николаса, предложив вернуться к этому вопросу, когда будет мыслить яснее.

Пока они ждали такси возле ресторана, чтобы разъехаться по домам, Мадлен слегка дрожала в тонком платье и шали, едва прикрывающей плечи. Стало прохладно.

— Замерзла? Возьми.

Николас накинул ей на плечи легкий пиджак, который держал в руках.

Он настоял, чтобы она первой взяла такси, потом положил руки ей на плечи и быстро поцеловал в губы, как уже делал однажды. Поцелуй получился совсем коротким, но пока Мадлен ехала домой, она все еще ощущала его губы и прикосновение рук. От пиджака едва заметно пахло его одеколоном.

Они не договорились о следующей встрече, но Мадлен до сих пор пребывала в легкой эйфории, которую впервые ощутила в саду. Казалось, ею завладела уверенность, что теперь все будет хорошо и прошлое перестанет оказывать негативное влияние на ее жизнь.

На следующий день, перед тем как покинуть коттедж, Мадлен прошлась по комнатам и проверила, заперты ли окна, молчаливо прощаясь с домом. Когда теперь она вернется сюда?

Накануне вечером она все же вызвала такси для Николаса. Возможно, оба чувствовали, что проведенная вместе ночь будет иметь слишком серьезные последствия для их жизни на разных континентах. Им предстояло принять очень серьезное решение — Роза была бы возмущена.

Николас ушел, заставив такси ждать так долго, что оно едва не уехало без него. Ни один из них не стал говорить о следующей встрече. Теперь, когда Мадлен стояла посреди гостиной, собираясь покинуть коттедж, она вздрогнула, вспомнив их последнее объятие перед дверью. Когда руки Николаса обнимали ее плечи, она ощущала полную гармонию с миром. Их расставание было одновременно сладостным и грустным, и они оторвались друг от друга только тогда, когда засигналило такси.

Мадлен в последний раз огляделась, вышла из дома и заперла входную дверь. Прежде чем покинуть Англию, надо было завершить еще одно дело, и она решила, что сделает это по дороге к парому в Дувр.

Выезжая из Кентербери, Мадлен остановилась возле маленького цветочного магазина и купила букет красных роз. Она собиралась купить лилии, но розы напоминали ей сад Лидии.

После похорон Мадлен не была на могиле матери. Не хотела.

Надгробный камень еще не был установлен — каменщики ждали, когда она сообщит им текст надписи. Она до сих пор не приняла решения. Что же, это может подождать.

Церковное кладбище Семптинга было залито утренним солнцем, и на свежей земле выделялись яркие пятна еще не увядших цветов. Скорбь других людей дала возможность Мадлен чувствовать себя не такой одинокой, пока она искала могилу Лидии. На ней уже выросла трава — знак неистребимости жизни.

Мадлен стояла и смотрела на холмик земли, но никак не могла соотнести его с жизнью Лидии. Это всего лишь символ, сказала она себе, заставляя свой разум сосредоточиться на любви, которую она продолжала чувствовать, а не на своей потере. И бутоны красных роз подходили сюда лучше всего.

Она положила букет на новые стебли зеленой травы и немного посидела рядом с могилой, глядя в небо. Ей показалось, что облака сложились в летящего ангела.

Уилл позвонил в половине седьмого, когда они ехали обратно в Йартон. Они прервали спор у канала о том, могла ли Вирджиния Вульф быть реалистом и романтиком одновременно, чтобы на всякий случай приехать к башне пораньше.

Николас едва не превысил скорость перед тем, как подъехать к церкви.

Солнце уже клонилось к горизонту, в церковном дворе лежали длинные тени, и Мадлен надеялась, что к тому моменту, когда солнце зайдет окончательно, они уедут отсюда.

Когда Николас и Мадлен вошли, то увидели стоявшие на полу башни несколько массивных древних камней. Один из археологов всматривался в брешь в стене. В башне зажгли прожектора, как будто собирались снимать кино. Все согласились с тем, что не стоит откладывать на утро следующий шаг расследования.

Уилл встретил их, потирая руки.

— Вы быстро приехали! Не хотелось начинать без вас.

Каменная пыль покрывала сверток, извлеченный из стены. Он был довольно тяжелым, и его несли сразу двое. Сверток положили в центре — под свет прожекторов. Вокруг собрались все участники поиска.

Уилл наклонился, аккуратно стряхнул каменную пыль, и все увидели толстый кожаный покров, перевязанный ремнями толщиной со шнурок.

Их аккуратно развязали, покров осторожно сняли, и глазам собравшихся предстал удивительно красивый ларец.

Вдоль куполообразной крышки ковчега переливались самоцветы. Под мощными лучами прожекторов мерцали янтарь, рубины, топазы и жемчуг. По обеим сторонам крышки имелись золотые распятия, инкрустированные жемчугом, а вдоль стенок шла изящная золотая мозаика, напоминающая миниатюрные готические арки.

— А вот и руны, — сказал Николас, присев на корточки, чтобы получше рассмотреть надпись, идущую вдоль основания ковчега.

Он вслух прочитал стихотворение святого Августина, и его голос эхом отразился от каменных стен.

— «Пусть всякий, кто коснется этого ларца, говорит правду», — закончил он.

В наступившем благоговейном молчании Николас посмотрел на Мадлен и долго не отводил от нее взгляда.

Потом все занялись делом, ковчег тщательно завернули в прежние покровы, а Уилл обратился к Мадлен.

— Мы бы хотели, чтобы вы продолжали участвовать в нашей работе. Ник рассказал мне, что у вас здесь дом, так что жить есть где. Я бы с удовольствием позвонил на будущей неделе, чтобы обсудить с вами эту возможность.

Мадлен кивнула.

— Правда, на будущей неделе я буду во Франции.

— Нет проблем.

Уилл присоединился к остальным, чтобы помочь собрать оборудование.

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты хотя бы ненадолго осталась с нами, Мадлен… но лучше надолго, — сказал Николас, когда они ехали обратно в Кентербери.

Мадлен взглянула в окно на темнеющие поля, озаренные последними лучами заходящего солнца. Скоро наступит день летнего солнцестояния. Она откинулась на спинку сиденья, и ее ладонь легла ему на бедро.