В тот же вечер в половине двенадцатого в баре под названием «Баранья голова», в шестидесяти милях севернее того места, где Пруденс Энн Маркхэм залила своей кровью белый гравий автостоянки, две девушки в костюмах для занятий аэробикой играли в дарт[1] и пили пиво.

Одна из девушек — блондинка, вторая — рыжеволосая. На блондинке были черные колготки, желтое трико и желтые гетры. На рыжей — голубые колготки, зеленое трико и зеленые гетры. Все тщательно подобрано по цвету. Вместо спортивной обуви — туфли на шпильках. Из черного кожзаменителя — на блондинке, из голубого — на рыжеволосой. Благодаря костюмам в облипочку, гетрам и высоким каблукам они походили на танцовщиц из варьете Боба Фосса. Или на проституток.

Девушки только что вышли из зала для занятий аэробикой, хотя едва ли они занимались в этих туфлях. Продолжая говорить о том, что в зале чересчур тесно и поэтому к зеркалу невозможно подойти, они не переставали метать дротики, иногда попадая в цель. Всякий раз, когда один из дротиков пролетал мимо мишени, они начинали дико хохотать, вертя своими вызывающими обтянутыми попками. Игра доставляла им явное удовольствие, как бывает у новичков.

Тик и Моуз решили, что этот спектакль был разыгран специально для них.

Они познакомились с девушками полчаса назад, когда те, взмыленные, как скаковые лошади, ворвались в бар. В тот момент Тик и Моуз дали промашку: они сказали девушкам правду, что работают в кино. А девицы решили, что это обычный треп. Хотя им было по двадцать с небольшим, в жизни они успели кое-что повидать. Если к вам в Тампе, в баре, похожем на английский паб — кругом красное дерево, медь и окна в свинцовых переплетах, — подкатываются двое типов и начинают заливать, что они из мира кино, можно не сомневаться: вешают лапшу на уши. Значит, первая ошибка Тика и Моуза — правда о роде своих занятий. Лучше бы представились строительными подрядчиками. Вторая их ошибка заключалась в том, что они назвали девушкам свои настоящие имена, которые те сочли вымышленными.

Джордж Тикнор сказал:

— Меня зовут Тик.

Блондинка спросила не без ехидства:

— А вашего друга — Так?

— Моуз, — ответил Моуз. Его полное имя было Моузли Джонс-младший.

Отец его тоже работал в кино в Атланте, где и родился Моуз, но он вел дела отдельно от отца.

— А как девушки называют себя? — спросил Тик.

— Мы называем себя женщинами, — ответила блондинка, наклонившись, чтобы поднять дротик, и демонстрируя при этом свой упругий зад. Тик облизнул губы.

Добрых полчаса они пытались выудить из девушек их имена, а те продолжали весело играть в дарт, не обращая на них внимания.

Тик и Моуз сидели за стойкой, пожирая их глазами и пытаясь их как-то разговорить. Им приходилось напрягать голос, чтобы перекричать телевизор, передававший ночной выпуск новостей.

— Держу пари, что тебя зовут Труди, — обратился Тик к блондинке.

— Ик… «Труди», — передразнила она его, состроив гримасу.

— Но это близко? Джуди?

— Ничего похожего.

— Ставлю десять долларов, что в твоем имени есть звук «у-у-у».

— Моя мамочка запретила мне играть в азартные игры с незнакомыми.

— А кто это здесь незнакомый? — спросил Тик. — Я ведь представился.

— Ах да, Тик, — сказала она с иронией и снова состроила гримасу.

— Послушай, Тик, ты нас уже достал, — сказала рыжая, — шел бы ты, а?

— А тебя зовут Эйлин, — сказал ей Моуз.

— Не угадал.

— Или Коллин. Все рыжие девчонки носят ирландские имена.

— А вот и нет, — возразила рыжеволосая.

— А как же тебя зовут?

— Ревлон,[2] — ответила она, метнув дротик.

Дротик пролетел далеко от мишени.

— Ревлон? — перепросил Моуз.

— Постарайся угадать, что это означает.

Моуз очень старался, но ничего из этого не вышло.

— Так, значит, вы, ребята, киношники? — спросила блондинка.

— Да, верно, — ответил Тик.

Наконец-то, подумал он. Некоторый интерес.

— Конечно, крупные продюсеры? — спросила рыжая.

— Режиссеры, — поправила блондинка, — они ищут кандидаток в кинозвезды.

— А почему вы без режиссерских кресел?

— Я звукооператор, — сказал Моуз. Теперь он солгал. Он уже вполне владел ситуацией.

Блондинка, подняв бокал с пивом, языком слизнула с него пену. Ее лицо и открытая часть груди блестели от пота. Тик снова облизнул губы.

— А я — мастер, — сказал он. Он тоже лгал. Теперь они оба владели ситуацией.

— Ого! — воскликнула рыжая. — И по какой же части?

— По свету.

— Свет! Камера! Мотор! — воскликнула рыжая, ткнув пальцем в блондинку и подбоченясь. Обе дружно рассмеялись.

— Это делается не так, — сказал Тик.

— Что не так? — спросила рыжая.

— Свет. Камера. Мотор. Режиссер говорит не так.

— Я же говорила тебе, — обратилась блондинка к рыжей, — он режиссер.

— Нет, я мастер по свету, — возразил Тик.

— Ну, ладно, тогда расскажите нам, что говорит режиссер, — попросила рыжая, подмигивая блондинке.

— Сначала скажите, как вас зовут, — ответил Тик.

— Сказать им? — спросила блондинка подругу.

— Я свое имя уже сказала, — ответила рыжая, — ты понял, что это значит?

— Конечно, Ревлон.

— Конечно — что? — переспросила рыжая.

— Ревлон, — повторил Моуз, пожимая плечами.

— Ну а дальше, — спросил Тик, — как можно продолжать знакомство, если мы даже не знаем, как вас зовут?

— А кто сказал, что мы вообще хотим с вами знакомиться? — спросила блондинка.

— Ну знаете, мы сидим и беседуем уже битых два часа, и это все не знакомство? — сказал Тик. — Так как же тебя зовут? Спорю, что там есть звук «у-у-у».

— Нет, меня зовут Рейчел, — ответила блондинка почти застенчиво.

— А подружку?

— Гвен.

— Очень приятно, — сказал Тик, слезая с табурета и подходя к девушкам, стоящим у стены.

— Тебя и в самом деле зовут Тик? — спросила рыжая.

— Это от «Тикнор», — подтвердил он.

— Да, так лучше — Тик, — согласилась она.

— Так что же говорит режиссер? — спросила Гвен.

Тик попытался определить, которая из двоих нравится ему больше. У блондинки грудь была побольше, зато у рыжей ноги такие, что с ума можно сойти. Она напомнила ему Конни. Рыжие волосы, эти обалденные ноги. Но в мире нет второй такой, как Конни.

— Значит, так, — сказал он. — Сперва помреж требует тишины. Он говорит…

— Кто, кто? — переспросила Гвен.

— Помощник режиссера.

— Ясно. Он требует тишины.

— «Пожалуйста, тише», — что-то в этом роде.

— А потом?

— Потом режиссер говорит: «Внимание!»

— Ага.

— Потом: «Пошла камера!»

— Это значит, что оператор запускает камеру, — пояснил Моуз.

— То есть крутит — так они говорят, — сказал Тик.

— Операторы, — подсказал Моуз.

— Затем режиссер говорит: «Пошел звук».

— Это значит, что звукооператор включает свой магнитофон и говорит: «Скорость!» Это я говорю, я — звукооператор, — он снова солгал.

— После этого помреж говорит: «Отметка!» — сказал Тик.

— Это для парня с «хлопушкой».

— И вот тогда режиссер говорит: «Мотор!» — вставил Тик.

— Хоть здесь я оказалась права, — сказала Гвен и посмотрела на них, как показалось Моузу, с уважением.

— Так, значит, вы и взаправду киношники? — спросила она. — Звукооператор и… как там тебя?

— Мастер по свету.

— Чего-чего? — переспросила Рейчел.

— Я же говорил тебе: я отвечаю за освещение.

— Ясно, почти режиссер, верно?

— Я занимаюсь светом, — ответил Тик. Он уже сделал выбор.

— Послушайте, — вставил Моуз, — мы хотим быть с вами честными.

— Туши свет, Рейч! — сказала Гвен.

— Нет, я серьезно, — возразил Моуз.

— Слышь, Рейч? Они серьезно.

— Да, серьезно.

— А до этого — несерьезно?

— Да, но…

— Или честно?

— Он хотел сказать… — начал Тик.

— Ты понял, что означает «Ревлон»? — спросила Гвен у Моуза. Она заигрывает с ним, решил Тик. Вот и хорошо, не будет проблем с выбором.

— Да, конечно, — ответил Моуз.

— Так что же?

— Что?

— Бутылка, — ответила Гвен.

Моуз уставился на нее.

— Он все еще не врубился, — сказала Гвен.

— Я понял, понял, — ответил Моуз.

— Помнишь, ты говорил про рыжих?

— Да, конечно, я понял.

— Так что же это значит?

— Ревлон, — ответил он, пожимая плечами, — Ревлон. Я понял.

— А я-то думала, снова тупой попался, — сказала она, — ну, давай теперь выслушаем твое «честное предложение».

— Как только вы вошли, я сразу же сказал Тику…

— Погоди, дай я угадаю. Ты сказал, что хорошо бы нас снять в кино.

— Нет, я сказал, что вы очаровательны. Обе.

— Да, — сказала Гвен. — И что?

— Именно это я и сказал Тику.

— Ну и что?

— Мне продолжать? — спросил Тик.

— Сейчас снова начнется «свист» про съемочную площадку, — сказала Рейчел.

— Я хотел по-хорошему, — продолжал Тик, — однако если вы настаиваете, чтобы мы ушли, мы уйдем. Но мы все-таки хотели бы с вами познакомиться. Здесь недалеко есть отличное местечко с хорошей стереосистемой и выпивкой. Если бы вы согласились составить нам компанию, мы могли бы неплохо провести время. Если же вы отказываетесь, мы просто поблагодарим вас за внимание и продолжим свой путь в гордом одиночестве. Вот так, — закончил он, улыбаясь как можно невиннее.

— Кто вы такие? — спросила Гвен. — Дураки или как?

— Просто двое симпатичных парней, которые захотели провести время в обществе двух симпатичных девушек.

— Он принимает нас за шлюх, — произнесла Рейчел.

— Да нет же! — возразил Тик оскорбленно, хотя на самом деле не был нисколько оскорблен.

— Вы нас не за тех принимаете, — сказала Гвен.

— Я же сказал, что вы ошибаетесь.

— Я повторяю: мы не такие.

— И что дальше?

— Да, — вздохнула Гвен, — хоть вы и симпатичные, но все равно тупые. — Она повернулась к Рейчел. — Ну, что ты на это скажешь? Ты хочешь послушать стереомузыку с этими симпатичными ребятами, которые хотят провести время с симпатичными девушками?

— Не знаю, — ответила Рейчел, — я немного устала после занятий.

Тик затаил дыхание. Девушки переглянулись. Тик ждал. Казалось, прошла целая вечность.

— Ну ладно, — сказала наконец Гвен, — если ты согласна, то я — тоже.

— Если только ненадолго, — решила Рейчел.

— Хорошо, — мгновенно отозвался Тик, — я только заплачу по счету, и мы…

И в это время он услышал голос телевизионного диктора, который сообщал, что женщина, в которой опознали Пруденс Энн Маркхэм, скончалась от ножевых ранений рядом с киностудией в Калузе, штат Флорида.

Тик посмотрел на Моуза.

Моуз, раскрыв рот, уставился на телеэкран за стойкой бара.

— Так мы едем или нет? — спросила Гвен.

В Калузе было два правоохранительных органа. Полицейское управление Калузы занималось всеми преступлениями, совершенными в черте города. Управление шерифа графства Калуза занималось преступлениями, совершенными за пределами города, но внутри графства. Служащие полицейского управления назывались полисменами, служащие управления шерифа — помощниками шерифа. Сыщики обоих ведомств назывались детективами.

Карлтон Барнэби Маркхэм жил в городе Калуза, но его жена была убита на Рэнчер-роуд, за городской чертой, поэтому расследование убийства проводило управление шерифа. Среди документов, представленных прокуратурой, было донесение детектива по имени Джонас Крайер из этого управления.

В десять часов ясным декабрьским утром трудно было поверить, что всего две недели назад автостоянка у киностудии «Энвил» стала местом жестокого убийства. Дорожка из белого гравия сверкала как снег под солнцем, розовые стены здания были словно залиты румянцем, оттененным кустами гибискуса и бугенвиллем. Кованые металлические буквы «Студия „Энвил“» были укреплены на фасаде поверх изображения наковальни. Мэтью припарковал свою «карлэнн-гайа» на свободное место как раз под наковальней, затем подошел к входной двери, открыл ее.

Приемная была отделана деревянными панелями. На одной стене — книжные полки, на другой — застекленные стеллажи, в одном из которых стояла маленькая наряженная рождественская елочка. За столом сразу у входа сидела девушка, держа возле уха телефонную трубку. На вид ей было не больше семнадцати лет — брюнетка, с круглым личиком и очаровательной фигуркой, блестящими голубыми глазами и короткой стрижкой «каре».

— Да, — сказала она в трубку, — я понимаю.

Она перевела раздраженный взгляд на Мэтью.

— Но мы сделали заказ две недели назад, и если мы не получим пленку, то не сможем выпустить фильм. Вы согласны с этим? Ведь камеру не зарядить обещаниями, — она закатила глазки, — нет, мы не «XX век — Фокс», это верно. Что? «XX век — Фокс» — один из ваших клиентов? Вот ни за что бы не подумала. Мы всего лишь крошечная студия в захудалой Калузе, которая снимает рекламные ролики для мебельных фирм, но вы сами гарантировали поставку, мистер Пейзер, к первому числу, а сегодня уже третье и Рождество не за горами. Так когда же вы поставите свой траханый товар?

Она посмотрела на Мэтью, пожав плечиками, и продолжила разговор по телефону:

— Ах, извините, я не знала, что вы баптистский проповедник. Я привыкла иметь дело с киношниками, которые иногда сдабривают свою речь крепкими словечками, особенно когда их затрахают. Так скажите, когда же вы поставите свой траханый товар? Сообщите мне точный день и время. — Она взяла карандаш и начала записывать. — О’кей, спасибо, мистер Пейзер, и будет хорошо, если мы получим его к этому сроку.

Бросив телефонную трубку, она посмотрела на Мэтью и с ангельской улыбкой спросила:

— Итак, чем я могу вам помочь?

— У меня назначена встреча с мистером Эндрюсом, — ответил он, — меня зовут Мэтью Хоуп.

— Сейчас я позвоню ему, — сказала она, снимая трубку и нажимая кнопку вызова. — Майк? Здесь к тебе пришел мистер Хоуп.

Она некоторое время слушала, потом сказала:

— Хорошо, — и положила трубку, — вы можете пройти. Сразу за этой дверью направо, там будет большая комната, похожая на покойницкую. Он сидит в проекционной будке.

Зазвонил телефон. Девушка опять сняла трубку.

— Студия «Энвил». — Она махнула рукой в сторону двери в дальнем конце приемной.

Помещение, в которое зашел Мэтью, было около сорока футов в ширину и шестидесяти в длину. Он никогда раньше не был в киностудии, но это помещение ни с чем нельзя было спутать. На полках, тянущихся вдоль стены, стояли сотни жестяных коробок с кинопленкой, на каждой была наклейка с названием, указанным печатными буквами. Две большие угловатые конструкции с кнопками, тумблерами и переключателями были расположены возле застекленной кабины, в которой находилась звукозаписывающая аппаратура. На полу везде были разбросаны мотки кабеля. У стен стояли алюминиевые контейнеры. Несколько кинокамер на деревянных треногах торчали из общего развала, как цапли на болоте. В дальнем конце над всем доминировал белый экран. Мэтью преодолел несколько ступенек и, постучав в дверь будки, открыл ее.

Мужчина лет тридцати с небольшим, сидя за проекционным аппаратом, перематывал катушку с пленкой. Конец ленты вдруг выскочил из лентоприемника и, крутясь, зашлепал. Мужчина рукой остановил вращение, снял катушку с проектора, уложил ее в жестянку и только тогда повернулся к Мэтью.

— Мистер Эндрюс? — спросил адвокат.

— Да, — он поднялся, протягивая руку, — рад познакомиться.

У него было широкое скуластое лицо с чересчур массивным носом. Рыжие взъерошенные волосы напоминали парик на огородном пугале. На нем были ядовито-зеленые мятые брюки, белые теннисные туфли с красными полосками, фиолетовая рубашка в желтую полоску, узкий синий галстук на резинке и розовый в черную крапинку пиджак из синтетической ткани.

Если бы он вылез из игрушечного автомобильчика, то вполне мог сойти за клоуна, а если бы он вышел из папуасской лодки, то его можно было бы принять за иммигранта из тропических стран. Но больше всего поражали его глаза — глаза робота, запрограммированного на убийство: бледно-голубые и настолько прозрачные, что казалось, сквозь них можно разглядеть движение мысли под черепной коробкой. Рот был словно пропечатан на бесстрастном лице. Он попытался улыбнуться тонкой ниточкой губ, когда обменивался рукопожатием с Мэтью, но улыбка выглядела заученно-фальшивой.

— Это большая честь для меня — познакомиться с самым выдающимся адвокатом по уголовным делам в Калузе, — сказал он. Фраза могла быть спонтанной, но прозвучала как заранее отрепетированная. Кроме того, Мэтью не был самым выдающимся адвокатом Калузы — ни по уголовным, ни по каким другим делам.

— Я рад, что вы нашли время меня принять, — сказал Мэтью, — ведь вы очень заняты.

— Обычно я здесь с семи утра до десяти вечера, — ответил Эндрюс, тяжело вздыхая, — поверьте, это очень длинный рабочий день, но от работы еще никто не умирал. Иногда я думаю, что мы с моим партнером непроизвольно выбрали самое точное название для нашей студии. В нем как бы символизирован наш тяжкий труд — мы, словно преодолевая молотом сопротивление металла, выковываем качество, заключенное в этих рулонах пленки.

Снова легкая и фальшивая улыбка.

Мэтью не сомневался, что эта фраза произносилась не меньше тысячи раз. Достаточно нажать на пульте управления этим роботом кнопку «Тяжелая работа», и сразу же выскочит метафора с наковальней.

— Вообще-то, — сказал Эндрюс, — это название — аббревиатура из наших фамилий. Моего партнера зовут Питер Вильерс, он французского происхождения. Мы соединили первые две буквы моей фамилии и три первые буквы его, вышло — «Энвил». Нам крупно повезло, что наши фамилии — не Шин и Иткин.

И опять легкая улыбка. И опять похоже, что и эту шутку он изрекал множество раз.

— Мистер Эндрюс, — произнес Мэтью, — у меня имеется доклад шерифа, сделанный в ночь, когда была убита Пруденс Маркхэм.

— Ужасно жаль, — сказал Эндрюс, — чрезвычайно талантливый был человек, такого редко встретишь в здешней Голодрании. Тут, в Калузе, много претензий на «культурность», но даже выговорить это слово правильно никто не может. Прю была чудесным человеком. Мне ее будет не хватать.

— В ту ночь полиция беседовала с вами? — спросил Мэтью. — В деле об этом ничего не говорится.

— Меня здесь не было, — быстро ответил Эндрюс.

— Вы в тот день не работали допоздна, как обычно?

— Как обычно? А… С семи до десяти. Нет. Во время убийства я, видите ли, находился в постели с одной маленькой сучкой из Сарасоты.

Разговор его явно раздражал, хотя ответы он сопровождал все той же человекообразной улыбкой. В облике и поведении Эндрюса сквозило нечто противоречащее образу владельца крошечной студии рекламных роликов в заштатном городке. Таких манер можно было ожидать от крупного продюсера в Лос-Анджелесе, но и там их ему едва ли бы простили. Чудно было встретить такой экземпляр здесь, в Калузе. Да еще такого возраста.

— А после они не звонили вам? — спросил Мэтью. — И не просили заехать?

— Нет, не звонили. Здание было закрыто, охранная сигнализация включена. Убийца не мог спрятаться внутри. Так зачем им было вытаскивать меня из постели? Это элементарно, дорогой Ватсон. — Он снова улыбнулся.

— Вы когда-нибудь прежде работали с миссис Маркхэм? — спросил Мэтью. — Вы сказали, что она была чрезвычайно талантлива…

— Это редкость для Калузы. Чрезвычайно талантлива. Это было ясно. Я тонко чувствую талант и терпеть не могу дилетантизм.

— Значит, вы работали с ней?

— Да, в нескольких фильмах. Один мы сделали, кажется, полгода назад. Сейчас я вспомню… да, где-то в июне… На пляже в Сабал-Кей, учебный фильм для школ, попытка ввести юных говнюков в игнорируемый ими прекрасный мир, окружающий их во Флориде.

Пауза.

Еще одна заученная речь.

Или он же, как компьютер, был запрограммирован на мгновенную выдачу высокопарно-пошлых фраз.

— А вы принимали участие в ее последней работе? В том фильме, который она монтировала в ночь убийства?

— Нет. Иногда Прю ни с того ни с сего окружала свою работу завесой секретности. Мой партнер и я предпочитаем обсуждать творческий процесс, как это делали американские эмигранты в Париже много лет назад. Вам может показаться странным, но я считаю себя эмигрантом, хотя Калуза и находится в пределах Соединенных Штатов. Но у нас каждый, кто серьезно занимается кинематографом, является эмигрантом. Я себя часто ощущаю Самсоном среди Филистимлян.

Или Гераклом в авгиевых конюшнях, подумал Мэтью. Непрестанно роющимся в навозе.

— Как-то раз она сделала фильм о воспитании трудных детей, — сказал Эндрюс, нагнетая обстановку, — прекрасный фильм, как оказалось. Но вы бы видели, какими мерами предосторожности была окружена эта работа — можно было подумать, что она — Вуди Аллен! Артисты, оператор, осветитель, звукооператор, несколько ассистентов — все дали клятву о неразглашении тайны. Монтировала фильм здесь она сама, по ночам, запершись. Никогда не оставляла ни одного обрезка пленки и никому не показывала рабочих материалов. Неизвестно, где она его прятала, — возможно, дома под подушкой. А потом — премьера! Ба-бах! Прямо здесь, в этом зале, на этом самом экране, через этот самый проектор. Прекрасный фильм, я уже сказал. Он даже, кажется, получил потом какой-то небольшой приз. Но зачем был разыгран весь этот спектакль? Я не одобряю претенциозности в искусстве.

— Вам нравилась миссис Маркхэм?

— Да, очень.

— Вам известно, о чем был ее новый фильм?

— Кажется, я уже объяснил…

— Извините, но я обязан…

— …что она часто работала в тайне.

— Да, но…

— Это относится и к ее новой работе. Я понятия не имею, о чем она. Научно-популярный фильм о конских паразитах? Рекламный ролик для одного из ювелирных магазинов Калузы? Она никогда со мной не делилась своими планами.

— А вы спрашивали?

— Я знал, что у Прю лучше ничего не спрашивать, когда на нее находит вдохновение.

— Но она пользовалась вашей монтажной.

— Да, арендовала ее за тысячу баксов в месяц. Мы с моим партнером вынуждены сдавать часть помещений, такова плата за возможность снимать настоящее кино в этой дыре. Питер и я приехали сюда из Питсбурга, мы оба закончили университет Карнеги. Мы решили отказаться от голливудского пути с его автомобильными гонками и спецэффектами. Вместо этого мы решили делать небольшие ленты, сначала завоевать здесь репутацию настоящих мастеров кино и только потом, когда система признает наше превосходство, идти дальше. Но жить ведь на что-то нужно, поэтому сдаем помещения в аренду. У нас хорошая техника, и мы разрешаем простым смертным пользоваться ею.

— Вы считаете миссис Маркхэм простой смертной?

— Я почти всех считаю простыми смертными, — снова улыбка, — но не Прю, нет. Я уже говорил, что она была чрезвычайно талантливой.

— Мистер Эндрюс, эта монтажная, которой она пользовалась…

— Да?

— Могу я на нее взглянуть?

— Зачем?

— В ночь убийства полиция обнаружила только ее тело и ее автомобиль на стоянке возле студии.

— Ужасная трагедия.

— Машина была закрыта. Внутри ничего: ни сумочки, ни удостоверения личности… ни, конечно, фильма.

— Простите, я не понимаю, к чему вы клоните.

— Ну ведь она же монтировала фильм здесь, верно?

— Возможно. Я не знаю, что она здесь делала.

— Ее муж сказал, что она монтировала фильм здесь.

— Ну да. Но ее муж — убийца.

— Я не верю в это, мистер Эндрюс.

— Поэтому, конечно, вы и пришли сюда.

— Да, именно поэтому.

— Но я все равно не понимаю, зачем вам понадобилось увидеть эту монтажную.

— Потому что, если она монтировала фильм, он должен быть там. У вас есть ключ от монтажной?

— Конечно. Но я не люблю, когда нарушаются права человека, арендующего помещение в моей студии.

— Права миссис Маркхэм уже нарушены, — твердо заявил Мэтью, — причем самым худшим образом.

— Пожалуй, вы правы, — сказал Эндрюс, — позвольте мне сходить за ключом.

Монтажная представляла собой комнату размером шесть на двенадцать футов с лампой дневного света под потолком. Большую часть помещения занимал аппарат «Стеенбек», перед которым стояло кресло на колесиках. Позади кресла висел мешок из холста на металлической раме. Эндрюс объяснил, что это мешок для отбракованной пленки. Мешок был пуст. Так же пусты были вешалки над мешком, куда, по словам Эндрюса, монтажер обычно вешает пленку и звукозаписи, которые он планирует использовать. На монтажном столе тоже ничего не было — ни обрезка пленки, ни клочка магнитной ленты.

— Имеются другие ключи от этой комнаты? — спросил Мэтью.

— Только тот, что был у Прю. И тот, которым я только что открыл дверь.

— Тогда где же фильм? Если она занималась монтажом…

— Видите ли, она могла и не заниматься им, — ответил Эндрюс.

— А зачем же она арендовала?..

— Она могла просматривать то, что недавно отсняла, отбирая лучшие кадры, помечая пленку, решая, что позже следует вырезать. Это, конечно, часть монтажа, но не монтаж как таковой.

— В любом случае ей нужна была пленка.

— Да.

— Так где же она?

— А полиция обыскала машину?

— Тщательным образом.

— И в багажнике нет?

— Ничего.

— Это действительно странно, — сказал Эндрюс.

— Здесь, в студии, есть какое-нибудь место, куда она могла бы спрятать пленку перед уходом?

— У нас есть кладовка, — ответил Эндрюс, — но я вчера вечером убирался там и не обнаружил ничего, что могло бы ей принадлежать.

— Откуда вы знаете?

— Катушки с пленкой подписываются, — сказал Эндрюс, — на жестянку наклеивается лента с рабочим названием фильма.

— И все эти названия вам известны?

— Да, все.

— Были там какие-нибудь жестянки без названий?

— Ни одной.

Мэтью некоторое время молчал. Затем произнес:

— Вы не знаете, сколько времени она провела здесь в тот вечер?

— Понятия не имею.

— Вас не было здесь, когда она приехала?

— Нет.

— Во сколько вы покинули студию?

— Около шести. Я уже говорил.

— Да, знакомая из Сарасоты. Здесь кто-нибудь оставался, когда вы уехали?

— Я был последним.

— Вы включили сигнализацию?

— Да, включил.

— И заперли дверь?

— Да.

— Миссис Маркхэм знала код сигнализации?

— Да.

— Значит, у нее был ключ?

— Конечно.

— А этот фильм, над которым она работала, — спросил Мэтью, — вам известно, кто работал вместе с ней?

— Извините, нет.

— С кем она обычно работала?

— Оператор, помощники…

— Что за помощники?

— Помощники — это люди, которые перетаскивают тяжести. Они приходят и уходят, их нетрудно нанять. Но Прю всегда пользовалась услугами одного и того же оператора, осветителя и звукооператора.

— Я хочу знать их имена, — сказал Мэтью.

Мэтью съездил бы к Отто Самалсону, но Отто умер.

Он съездил бы к Мэй Хеннеси — китаянке, которая помогала Отто в частном детективном агентстве «Самалсон Инвестигейшнз», но семья Отто ликвидировала дело, продав всю мебель и оргтехнику, едва лишь вступило в силу завещание, и последнее, что Мэтью слышал, — это то, что Мэй перебралась в Гонконг.

В Калузе с ее населением свыше пятидесяти тысяч было всего двенадцать частных детективных агентств, так что выбор был ограничен. Частный детектив, чьими услугами он решил воспользоваться, — молодой негр по имени Уоррен Чамберс, которого ему порекомендовал Бенни Фрейд, бесспорно самый лучший адвокат по уголовным делам.

Уоррен был полицейским в своем родном Сент-Луисе, но последние три года жил в Калузе, где работал сначала охранником в различных фирмах, а затем открыл свою собственную сыскную контору. Это был интеллигентный человек лет тридцати с небольшим, которого благодаря мягким манерам и очкам в роговой оправе можно было принять скорее за бухгалтера, чем за частного детектива. Длинный как жердь, бывший игрок баскетбольной команды университета штата Миссури, в котором он проучился два года, прежде чем поступить на службу в полицию Сент-Луиса, Уоррен до сих пор не избавился от походки спортсмена и чувствовал себя не в своей тарелке в деловом костюме, который он надел ради первой встречи с Мэтью. Его глаза, одного цвета с кожей — темные, как чернозем, внимательно наблюдали за Мэтью в течение всего их разговора. Мэтью импонировали люди, умеющие слушать. Уоррен Чамберс был хорошим слушателем. Что, возможно, способствовало его репутации внимательного и скрупулезного сыщика.

— Оператора зовут Вогэн Тэрнер, — сказал Мэтью, — осветителя Лью Смоллет. Звукооператор — Марк Уили. Это основная бригада, которая обычно используется. Вот их адреса, все они живут здесь, в Калузе. — Он протянул через стол лист бумаги. — Я также передаю вам копии списка свидетелей обвинения и заявлений свидетелей; здесь мне понадобится ваша помощь. Их только двое. Оба живут по соседству с Маркхэмом. Вельма Мейсон проживает в доме справа. В ее заявлении говорится, что она якобы видела, как Маркхэм разбил стекло своей собственной кухонной двери в ночь, когда произошло ограбление. Личность подтверждается, живет по соседству с обвиняемым семь лет.

— Какая видимость была в ту ночь? — спросил Уоррен.

— Это один из вопросов, на которые я рассчитываю получить ответ с вашей помощью.

— О’кей. Кто второй свидетель?

— Человек по имени Оскар Рэддисон. Проживает в доме слева. Утверждает, что видел, как Маркхэм закапывал что-то во дворе в ночь убийства. Это послужило основанием для получения ордера на обыск.

— А где наш клиент, говорит, был?

— В кино. «Твин-Плаза-1», в Южном Дикси-Молл. А потом в баре.

— Когда он вернулся домой?

— Около полуночи.

— Это тогда его видел тот парень?

— Нет, он видел кого-то в четверть двенадцатого.

— Закапывающим одежду и нож?

— Нет, просто копающим.

— Он не заметил чего-нибудь похожего на окровавленную одежду? Или на окровавленный нож?

— Нет.

— Нужно узнать, подтверждается ли личность свидетеля. Я сразу же займусь этим. Полиция обнаружила в машине Маркхэма пятна крови?

— В заключении экспертизы об этом ничего не сказано.

— Они вообразили, что он проехал от Рэнчер-роуд до дому и не оставил в машине пятен крови? Я имею в виду, что, если он был одет в окровавленную одежду…

— Я не знаю, что они там вообразили, — сказал Мэтью.

— Им придется потрудиться объяснить, каким это образом машина осталась чистой.

— Самый лучший способ — это доказать, что он ее не убивал.

— Кто-нибудь видел его в кино? — спросил Уоррен. — Или хотя бы в баре? В этой окровавленной одежде? — Легкий сарказм в голосе. Мэтью улыбнулся.

— Он об этом не знает.

— Значит, нам нужно искать алиби.

— Да, кого-нибудь, кто видел его в ночь убийства.

— Это все равно что искать иголку в стоге сена, — сказал Уоррен, — но я сделаю все, что в моих силах. У вас есть его фотография?

— Только эта, — ответил Мэтью и, открыв ящик стола, вытащил черно-белую фотографию размером восемь на десять дюймов, запечатлевшую Маркхэма с женой где-то на пляже, — я увеличил ее с последнего снимка.

— Лучше бы фотографию без жены, — заметил Уоррен, — ее изображение было во всех газетах, это может повлиять на потенциальных свидетелей. Но давайте предположим, что мы нашли кого-то, кто скажет: «Да, я видел, как он покупал билет в „Твин-Плаза-1“», или: «Я видел его, когда он ел сосиску в Южном Дикси-Молл», или выпивающим в баре… Как называется бар?

— «Бар Хэрригэна».

— Что он там пил? Он сказал?

— Сухое мартини, с двумя оливками.

— Одну порцию?

— Только одну.

— Тогда предположим, что кто-то говорит: «Да, я его видел». Я не уверен, что он выдержит допрос в суде. Обвинение вцепится в него, напомнит, что убийство было совершено в ноябре, и может ли он быть уверен, что это действительно тот человек, которого он видел? Абсолютно ли он в этом уверен? «Ведь мы имеем дело с жестоким убийством, сэр, и, я надеюсь, вы понимаете всю тяжесть выдвинутого обвинения!» Все эти судебные фокусы.

Мэтью снова улыбнулся.

— Как бы то ни было, вполне объяснимо, что человек идет в кино один, пока его жена на работе, а потом заходит выпить и не встречает никого из знакомых. Ничего неправдоподобного в этой истории нет. — Уоррен взял заявления свидетелей, внимательно прочитал их, потом снова посмотрел через стол на Мэтью. — Судя по тому, что они вытащили эту дамочку, его собираются обвинить в инсценировке ограбления. Она видела, как он взламывал свой собственный дом, вот что они пытаются доказать. Человек украл свою собственную одежду и нож, потому что собирался использовать их для убийства десять дней спустя. Где он, по его словам, был во время ограбления?

— В гостях у приятеля.

— От каких до каких?

— С девяти до одиннадцати.

— И когда приехал домой?

— Около половины двенадцатого.

— А эта дамочка заявляет, что видела его за взломом в половине одиннадцатого, так?

— Судя по ее заявлению.

— Значит, если мы сможем доказать, что Маркхэм был у приятеля — как его зовут?

— Алан Сандерс, живет в Уиспер-Кей.

— С ним вы уже беседовали?

— По телефону. Он не помнит точно, когда Маркхэм ушел от него.

— Эх…

— Вот именно.

— Ничего, если я еще разок его потормошу?

— Я дам вам адрес, — ответил Мэтью.

— Потому что если мы сможем точно подтвердить это время, то с ограблением мы выиграли. Или же нам придется искать грабителя. Если мы найдем грабителя, то сможем найти и убийцу.

— Мы не обязаны искать убийцу, — произнес Мэтью.

— Но это не помешало бы, — сказал Уоррен, — мне надо покрутиться в городе. У меня есть несколько приятелей в полиции, которым лестно хлопнуть стаканчик с бывшим полицейским из большого города. Может, я смогу выйти на другие нераскрытые ограбления с тем же почерком, кто знает? Дело того стоит. Кто будет беседовать с этими двумя свидетелями? Я или вы?

— Я собирался сегодня попозже потолковать с миссис Мейсон.

— Возможно, я раскопаю что-нибудь, из-за чего она не могла видеть то, о чем говорит. Я узнаю по газетам, какая была погода, луна, все, что влияло на видимость. Я даже могу сегодня ночью отправиться к дому — посмотреть, есть ли там уличный фонарь, или освещение на заднем дворе, или хотя бы лампочка над кухонной дверью. Так мы проверим ее надежность как свидетеля.

— Вы должны еще кое о чем спросить у бригады миссис Маркхэм.

— О чем?

— Над чем они работали. И где она хранила фильм.

— Хорошо, я приступаю, — произнес Уоррен и резко встал во весь рост. — Давайте работать вместе, мистер Хоуп, — сказал он, улыбаясь, — мы с вами сработаемся.

Они обменялись рукопожатием.

— Называй меня Мэтью.

— А ты меня — Уоррен.

Во Флориде Мэтью никогда не ощущал прихода Рождества. Мэйн-стрит украшали ветками сосны и дуба, вывешивали большого Санта-Клауса в санях на трехстороннем перекрестке, который назывался «Коровьим перекрестком», потому что здесь на заре основания города бродили коровы. Но без снега все это было каким-то ненастоящим. Он понимал, что самое первое Рождество в истории человечества состоялось в климате, мало отличающемся от флоридского, но, на его взгляд, Иисус должен был родиться на Северном полюсе. Сегодня было четвертое декабря, и дом Вельмы Мейсон уже был украшен к Рождеству. Гирлянды в окнах, выходящих на улицу, цветные лампочки на норфолкской сосне, растущей прямо на клумбе перед входом, маленькая пластиковая фигурка Красноносого оленя Рудольфа под кустом гибискуса. Миссис Мейсон открыла дверь после третьего звонка.

— Миссис Мейсон? — спросил он.

— Да?

Ей далеко за шестьдесят, подумал он. На ней были цветной домашний халат, очки и тапочки. Она не скрывала своего удивления. Глаза за стеклами очков широко раскрыты — это чтобы лучше тебя видеть! Позади нее виднелась сверкающая огнями рождественская елка. Мэтью услышал звук включенного телевизора. Показывали четырехчасовую телевикторину.

— Меня зовут Мэтью Хоуп, — начал он, — я адвокат, защищающий вашего соседа.

— Да?

Все еще насторожена. Дверь на цепочке. Руки сложены на груди. Подальше от этого нехорошего адвоката!

— Я прочитал ваше заявление полиции…

— Послушайте, — перебила она, — у вас есть какой-нибудь документ?

Мэтью вынул бумажник, открыл его и протянул в приоткрытую дверь свою карточку. Миссис Мейсон, открыв дверь, взяла карточку и долго рассматривала ее. В невидимом внутри дома телевизоре кто-то выиграл вроде бы шесть тысяч долларов.

— Можно войти и задать вам несколько вопросов?

— Ну что ж, — ответила она, сняла цепочку и впустила его, но карточку не вернула.

Он прошел за ней в дом. В нем стоял особый дух флоридской плесени и застоявшегося сигаретного дыма. Рождественская елка стояла у окна и казалась чересчур украшенной. Мебель из ратанга, засаленная обивка. За окном вид на строящийся дом, почти скрытый кустами бугенвиллей. Миссис Мейсон посмотрела на экран телевизора, потом выключила его.

Молчание.

— Ладно, садитесь, — сказала она грубовато.

Он сел.

— Я хочу, чтобы вы сразу поняли, — сказала она, — я думаю, что это Карлтон ее убил. Еще я хочу, чтобы вы поняли, что я сказала полиции чистую правду.

Немного помедлив, она продолжила:

— Я очень любила Прю.

Достав пачку сигарет из кармана халата, она вытряхнула одну и закурила, выпустив клубы дыма. Пальцы ее, как заметил Мэтью, были желтыми от никотина.

— Так что же вы хотите узнать? — спросила она. — Я не собираюсь повторять здесь все, что говорила полиции, если вы за этим пришли. Я никогда не понимала, зачем адвокаты берутся защищать убийц.

— Видите ли, — сказал Мэтью, — каждый имеет право на справедливый суд и защиту. Вот почему мы задаем эти вопросы, хотя на большинство из них вы уже ответили.

— Ясно, только давайте побыстрее, — сказала она, — я не хочу из-за вас пропускать свою любимую передачу.

— Хорошо, мадам. Я буду краток, насколько смогу, — ответил Мэтью и, раскрыв свой атташе-кейс, вынул диктофон. — Я думаю, вам известна эта вещь, — он улыбнулся, включая запись. — Миссис Мейсон, в ночь кражи со взломом в доме Маркхэмов вы…

— Никакой кражи не было, — возразила она.

— Но о взломе было заявлено в полицию, — сказал Мэтью, — разве вы…

— Это была не кража, — повторила она, — я уже говорила.

— В тот вечер вы беседовали с кем-нибудь из полиции?

— Нет!

Это сказано было с вызовом. Слова нацелены прямо в диктофон, подбородок выставлен вперед.

— Разве детектив по имени Морис Блум в тот вечер не беседовал с вами?

— Нет, не беседовал.

— Значит, у вас не было возможности обсудить то, что вы видели, еще длительное время, правильно?

— Вплоть до ночи, когда произошло убийство.

Утвердительный кивок и еще одна затяжка.

— Вы давали показания здесь, в доме?

— Да, в первый раз. Затем я поехала с детективом Блумом в город, и он записал на пленку все, что я ему рассказала здесь.

— Вы сами вызвались дать информацию о том, что видели в ночь ограбления?

— Нет, меня спросил об этом детектив Блум. И это было не ограбление.

— Он знал, что ограбление — или как вам будет угодно это называть — имело место?

— Да.

— И он спросил вас, видели вы что-нибудь или слышали в тот вечер?

— Да.

— До того как мистер Блум спросил вас, вы уже говорили об этом кому-нибудь?

— Нет, я слышала, что потом у соседей был какой-то шум, но решила, что Карлтон уже сам все уладил с полицией, которая к нему приезжала. Я имею в виду, что он им объяснил, как взламывал дверь собственного дома.

— Вы уверены, что это был мистер Маркхэм?

— Абсолютно.

— Вы его хорошо видели?

— Как вас сейчас.

— Он стоял у боковой двери?

— Да.

— С молотком в руке?

— Да.

— Он только что разбил стекло, я правильно вас понял?

— Ну, если вы слышите звук разбитого стекла, а потом выглядываете в окно и видите человека, стоящего у двери с молотком в руке, то вы, естественно, решите, что он разбил стекло, не так ли?

— И именно так вы решили?

— Именно так я и решила.

Еще один кивок. Очень довольна собой: как она ловко управляется с этим адвокатишкой!

— Вы его не окликнули? — спросил Мэтью.

— Что вы имеете в виду?

— Вы не открыли окно и не окликнули его?

— Нет, а зачем? Это был человек, проникающий в свой собственный дом. Я знала, кто это, меня это не касалось.

— Вы не открывали окно?

— Нет.

— Окно было закрыто, правильно?

— Да, вечер был очень холодный. В октябре, ближе к концу месяца, начало холодать. У меня все окна были закрыты.

— Но вы смогли расслышать звон бьющегося стекла? Несмотря на закрытые окна?

— У меня очень хороший слух.

— Значит, когда вы выглянули в окно, то увидели человека, стоящего возле двери спиной к вам?

— Да, я увидела Карлтона, стоящего лицом к двери.

— С молотком в руке?

— Да.

— И на нем были серые брюки, синий пиджак и синяя соломенная шляпа?

— Да.

— Вы видели его в этой одежде раньше?

— Кроме шляпы.

— Вы видели его в серых брюках и синем пиджаке?

— Да, много раз.

— Вы когда-нибудь видели его в синей шляпе?

— Нет.

— Или в любой другой шляпе?

— Не помню. Я не следила за Карлтоном дни и ночи напролет, во что он там одевался.

— Вы заметили цвет его волос?

— Нет, на нем была шляпа. Я же сказала вам.

— Вам известно, что мистер Маркхэм — блондин?

— Конечно. Я живу с ним рядом уже семь лет.

— А тот человек был блондином?

— Я же сказала: он был в шляпе! Но это был Карлтон, без сомнения. Уж я-то знаю Карлтона.

— Почему вы уверены, что это был он?

— Его телосложение, рост, фигура, как он стоял, как он двигался. Это был Карлтон, точно он.

— Вы видели его лицо?

Миссис Мейсон заколебалась. Погасив сигарету, она закурила новую.

— Миссис Мейсон! Вы видели его лицо?

— Да, — ответила она.

— Когда?

— Что значит «когда»? Я видела его стоящим там…

— Да, но вы сказали, что он стоял лицом к двери, разве не так? Он только что разбил стекло и стоял спиной к вам. Я полагаю, что когда он полез открывать дверь, то все еще был…

— Я уверена, что видела его лицо.

— Когда?

— Это был Карлтон.

— Миссис Мейсон, он хоть раз поворачивался в вашу сторону? Он смотрел на вас? Когда вы стояли у окна?

— Я знаю, что это был Карлтон.

— Миссис Мейсон, хотя бы раз вы видели его лицо?

— Я все время отчетливо видела его. Он находился от меня на таком же расстоянии, как эта рождественская елка.

— Я спрашиваю вас: вы видели отчетливо его лицо?

— Если я узнала, что это был Карлтон, то это значит, что я видела его лицо, верно?

— Вы меня спрашиваете, видели ли вы его лицо?

— Я только в общем смысле…

— Вы сказали, что если вы опознали этого человека как мистера Маркхэма, то должны были видеть его лицо. Вы не сказали, что…

— Правильно.

— Вы не сказали, что видели его лицо, и тем не менее смогли опознать его как мистера Маркхэма.

— Разве это не одно и то же?

Это совсем не одно и то же, подумал Мэтью.

— Миссис Мейсон, — сказал он, — вы надеваете очки, когда смотрите телевизор?

— Да, и когда я увидела Карлтона, они были на мне.

— Вы не сняли их, когда подошли к окну?

— Я никогда их не снимаю. Они бифокальные.

— Это новые очки?

— Новые? Я ношу их с двенадцати лет.

— Я имею в виду, недавно заказанные.

— Если вы хотите сказать, что это новые очки, к которым я еще не привыкла, или что-то в этом роде, то вы ошиблись адресом. Вот эти самые очки я ношу уже три года. И я в них хорошо вижу. Можете не сомневаться.

— Миссис Мейсон, вы не помните, в тот вечер, когда было совершено ограбление, горел свет над кухонной дверью Маркхэмов?

— Во-первых, никакого ограбления не было. Это был Карлтон, проникший в свой собственный дом. И, кроме того, они всегда оставляли свет над этой дверью. Они обычно входили через нее. Гаража у них нет, только навес, и они заходили в дом через боковую дверь.

— Именно это и сделал мистер Маркхэм в вечер ограбления?

— Что вы имеете в виду?

— Прошел от навеса к боковой двери?

— Я не знаю, что он сделал. Я видела только, как он стоял возле двери. И это было не ограбление.

— А вы видели его машину? Под навесом?

— Я не смотрела на его машину.

— Но вы бы заметили машину, если бы она была там?

— Я не обратила внимания на машину. Мне она не нужна.

— Ни машины мистера Маркхэма, ни чьей-либо другой?

— Никакой машины я не видела. Услышала звон стекла и выглянула из окна. Я не смотрела в сторону навеса.

— Который находится вблизи от боковой двери?

— Достаточно близко, но я не смотрела туда. Я просто посмотрела, кто там разбил стекло.

— Во сколько вы легли спать в ту ночь, миссис Мейсон?

— Сразу же по окончании фильма.

— Когда это было?

— Я точно не знаю. Это было, когда кончился фильм. Часов в одиннадцать, я думаю.

— В одиннадцать часов вы сразу же легли спать?

— Да, сразу же.

— Вы не слышали звука отъезжающей машины, после того как легли?

— Нет, не слышала. Я крепко сплю. Засыпаю сразу же, едва лягу, и сплю мертвым сном до утра.

— Вы спали в половине двенадцатого?

— Я крепко сплю.

— Значит, вы не слышали, как в это время приехал мистер Маркхэм?

— Он не приехал в это время. Он приехал около половины одиннадцатого. И разбил стекло в боковой двери. И вошел в дом.

— А вы слышали, как потом приезжали полицейские машины?

— Нет.

— Вы слышали, как позже приехала на своей машине миссис Маркхэм?

— Нет.

— Значит, все, что вы слышали и видели, — это звук разбиваемого стекла и какого-то мужчину, забирающегося в…

— Это был не «какой-то мужчина», — твердо заявила она, — это был Карлтон Маркхэм.

Которого она не видела в лицо, подумал Мэтью.

Оскару Рэддисону было за пятьдесят, но мускулы под его рубашкой выпирали, как у штангиста, красные шорты открывали крепкие, как дубовые столбы, ноги, покрытые бронзовым загаром. Карие глаза смотрели на собеседника умно и внимательно. Он пригласил Мэтью в дом, не обратив никакого внимания на предупреждение о том, что беседа будет записываться на магнитофон. Он даже предложил Мэтью выпить. Это было в половине третьего дня. Мэтью отказался, и Рэддисон подошел к холодильнику, чтобы достать для себя банку пива. Открыв банку, он произнес:

— Я бы хотел закончить все до возвращения Лу. Это моя жена. Мы приглашены на обед.

— Я не отниму у вас много времени, — сказал Мэтью и включил магнитофон. — Мистер Рэддисон, согласно свидетельским показаниям, которые вы дали детективу Сиэрсу из управления шерифа…

— Хороший парень, — заметил Рэддисон.

— Я с ним еще не встречался, — сказал Мэтью.

— И не дурак, — произнес Рэддисон, — когда я сказал ему про клумбу, он сразу понял, что найдет там улики.

— Вы сказали ему об этом, когда он пришел к вам в ночь убийства? Это было около четверти второго?

— Да.

— Примерно в то же время, когда детектив Блум беседовал с миссис Мейсон.

— Я об этом не знаю.

— Ее свидетельское заявление было сделано в двадцать минут второго.

— Мне об этом ничего не известно. Она его видела? Там, в саду?

— А что видели вы? — спросил Мэтью.

— Карлтона. С лопатой в руках. Копающего на клумбе.

— Во сколько это было?

— Я проснулся около четверти двенадцатого.

— Вы проснулись из-за того, что кто-то роет землю?

— Нет, я захотел в сортир. Я всегда два-три раза за ночь встаю в сортир. Побочный эффект.

— От чего?

— У меня повышенный холестерин, доктор прописал мне лекарство. Один из побочных эффектов — мочегонный. Я обычно ложусь спать около девяти, просыпаюсь в одиннадцать — полдвенадцатого, потом в два и еще раз в пять. Потом я сплю до восьми, встаю и седлаю унитаз. Метеоризм — это другой побочный эффект.

— Понятно, — сказал Мэтью.

— Думаю, мне не следовало все это говорить при вашей включенной машине, но все это чистая правда.

— Значит, вы проснулись, чтобы сходить в туалет, в четверть двенадцатого…

— Правильно. И вот тогда-то я и услышал, что кто-то копает по соседству.

— Кто-то. Не мистер Маркхэм.

— Я не знал, что это Карлтон, пока не выглянул.

— Когда это было?

— Как справил нужду.

— Откуда вы выглянули?

— Из окна ванной.

— В ванной горел свет?

— Нет, я никогда его не включаю, чтобы не разбудить Лу. Я нахожу дорогу в темноте: у меня в прихожей горит маленький ночник, так что мне достаточно света.

— Значит, в ванной было темно?

— Да.

— И вы смотрели из окна ванной на задний двор Маркхэма, так?

— Именно это я и сделал.

— Где находится ванная, мистер Рэддисон?

— Через гостиную от спальни.

— В какой части дома?

— Там, — указал Рэддисон.

— Значит, это южная сторона вашего дома, так? Наиболее удаленная от дома Маркхэма.

— Верно, южная. Но не такая уж отдаленная. И у меня хорошее зрение. Если хотите, можете справиться у моего врача. Никогда в жизни не носил очков и сейчас не ношу. Я видел Карлтона ясно, как днем. Он копал на клумбе.

— Чем?

— Конечно же лопатой. Или заступом. Не могу сказать точно.

— Значит, в руках у него была лопата или заступ?

— Да, сэр.

— И что он делал?

— Копал яму на клумбе.

— Какого размера?

— Достаточного, чтобы засунуть туда одежду и нож, так я считаю.

— Вы не видели эту одежду и нож?

— Нет, я только видел, что он роет. Но когда они пришли и раскопали…

— Значит, вы не видели, как мистер Маркхэм закапывал одежду? Или нож?

— Я видел, как он копал яму на клумбе, как потом засунул туда что-то, засыпал землей и сверху заново воткнул цветы. Вот что я видел.

— Но не окровавленную одежду или нож?

— Это то, что они нашли в той яме, так? Значит, Карлтон их и закапывал.

— Вы хоть заметили, что он закапывал?

— Нет, сэр.

— Чего бы он там ни закапывал… Где все это было, пока он рыл яму?

— На земле.

— Вы это видели на земле?

— Нет, сэр, я этого не видел. Он стоял ко мне спиной, все это должно было лежать на земле у его ног.

— Вы не видели, как он входил в дом?

— Нет, конкретно нет.

— Что вы имеете в виду, говоря «конкретно»?

— Я имею в виду, что не видел того момента, когда он входил в дом. Но он направился к парадному входу. Позже, когда закончил.

— Вы сказали, что он стоял к вам спиной, когда копал.

— Да, сэр.

— Значит, вы не видели его лица?

— Нет, пока он копал.

— Что он сделал, когда кончил копать?

— Поднял вещи с земли и опустил их в яму.

— Он стоял все еще спиной к вам? Когда поднял вещи с земли?

— Да, верно.

— А когда опустил их в яму, тоже?

— Да.

— Значит, вы не видели, что он опускал в яму?

— Я уже сказал об этом.

— И лица его вы тоже не видели?

— В тот момент — нет.

— А вы видели его, когда он закапывал яму? Или когда втыкал на место цветы?

— Нет, тогда тоже не видел.

— Когда же вы увидели его лицо, мистер Рэддисон?

— Когда он уходил со двора.

— Вы видели его лицо, когда он шел?

— Да. Он повернулся в мою сторону на минуту, и я увидел его лицо.

— На минуту?

— Да, сэр.

— Именно на одну минуту?

— Ну около того, чуть больше или чуть меньше.

— Как все-таки — больше или меньше?

— Я не засекал.

— Это могло быть меньше минуты?

— Могло, я точно не знаю. Он повернулся спиной к клумбе и направился к углу дома…

— Куда направился?

— Не знаю. Наверное, спать.

— Вы сказали, что он направился к углу дома?

— Да, в промежуток между двумя домами.

— Ведущий на улицу?

— Ну, он мог этой же дорогой попасть на улицу. Но он мог выйти и к парадной двери.

— Лопата была при нем?

— Да.

— Но вам точно не известно, вы не видели — входил он в дом Маркхэма или нет, когда закончил копать?

— Нет, я не видел. Он скрылся из виду, когда оказался между домами.

— В направлении улицы.

— Или переднего входа.

— А вы слышали, как открывалась или закрывалась дверь?

— Нет, я лег спать.

— Вы были в постели, когда к вам пришел детектив Сиэрс?

— Да.

— Спали?

— Да, спал. Я всегда засыпаю после того, как схожу в сортир.

— Вам не показалось это странным? Что мистер Маркхэм копается на клумбе в такое время?

— Да, мне показалось это странным. Но они вообще странные люди. Муж содержит часовой магазин, жена кино снимает, — Рэддисон приподнял брови, — и кроме того, я тогда еще не знал, что ее убили. Я не знал об этом до тех пор, пока не пришел детектив Сиэрс.

— И вы решили рассказать ему о том, что видели на дворе Маркхэма?

— Да, конечно. А разве вы поступили бы иначе? У человека убили жену, а вы видите, как он закапывает нож и одежду. Я хотел сказать, что…

— Но ведь вы не видели, что он закапывал?

— Но именно это они откопали.

— Несколько раньше, мистер Рэддисон, вы сказали, что решили, будто мистер Маркхэм отправился обратно спать, после того, как закончил копать. Я вас правильно понял?

— Он там не зарядку делал, это точно. Он закапывал нож и одежду.

— Но у вас были основания полагать, что он спал, прежде чем начал копать? Он был в пижаме?

— Нет, не в пижаме.

— А в чем он был?

— В темной одежде. Брюки и какая-то ветровка, то ли синяя, то ли черная.

— А шляпа на нем была?

— Нет, сэр, не было.

— Вы видели волосы?

— Да, сэр.

— Какого цвета?

— Желтые, как солома, — сказал Рэддисон, и сердце у Мэтью сжалось.

Больше всего на свете Тик и Моуз любили деньги. И еще они любили девочек и «травку». Но если у тебя есть деньги, то обязательно будут и девочки, и «травка», это так же верно, как то, что за днем обязательно наступает ночь.

С того момента, когда три недели назад они услышали об убийстве Прю, они, читая газеты и просматривая выпуски теленовостей, с повышенным интересом следили за ходом дела. Все шло к тому, что ее убил муж — владелец часового магазина. Сообщалось также, что он арестован без права освобождения под залог, а защищать его взялся некий адвокат, который, как поняли Тик и Моуз, в своей практике не вел ни одного уголовного дела. Говорилось, что прокурор намерен добиваться смертного приговора и у него довольно велики шансы на успех.

Но не это интересовало Тика и Моуза. Их интересовали деньги. Вот почему их внимание привлекло то, о чем по каким-то причинам не сообщалось в выпусках новостей.

Когда симпатичную блондинку двадцати восьми лет убивают в захолустной Калузе, эту новость выводят в заголовки. Особенно если жертва погибла от ножа. Нож — это ужасно. Лишь немногие знают, что чувствует человек, в которого попала пуля, но буквально каждый хотя бы раз в жизни порезался и знает, как это больно и как вид вытекающей крови заставляет бледнеть от страха. Убийства при помощи ножа всегда сопровождаются крупными заголовками. Газетчики любят заголовки, отпечатанные кровью. Телерепортеры тоже любят говорить о кровавых убийствах: показывать лужи крови, окровавленные ножи под лучами прожекторов, отбрасывающие зловещие блики прямо в гостиную телезрителя. Жестокие убийства рождали лучших репортеров.

Вот почему Тик и Моуз сочли странным, что ни в одной из газет и ни в одном из телерепортажей ни разу не упомянули, что симпатичная двадцативосьмилетняя блондинка снимала порнофильм.

Моузу и Тику казалось, что такая новость должна была стать гвоздем всех заголовков, особенно сейчас, когда Комиссия по порнографии при генеральном прокуроре пришла к заключению, что между непристойностью и насилием существует прямая зависимость. Как могло случиться, что никто даже не знал, что она ставила и снимала «клубничку»? Возможно ли такое? Или полиция с прокуратурой просто играют по-умному? Но ни Тик, ни Моуз ни разу не встречали в правоохранительных органах Флориды ни одного человека, которым показался бы им умным, и все-таки не оставляют ли они про запас эту «клубничную» бомбу, чтобы она взорвалась на суде?

Моуз и Тик сильно в этом сомневались.

Они пришли к выводу, что никто из ищеек ни сном ни духом не знает о фильме, над которым Пруденс Энн Маркхэм работала начиная с двадцать девятого сентября. Это значит, что ни у кого нет ни негативов, ни рабочих материалов. А это, в свою очередь, означало, что очень ценное имущество болтается где-то в Калузе.

Вот что интересовало их больше всего в деле об убийстве Прю.

Вот что привело их в Калузу во второй половине дня девятого декабря.

Разыскать Конни.

Она могла знать, где этот фильм.

— Отказали? — спросил Фрэнк.

— Сказали, что не видят оснований, почему Хэггерти не может огласить эти сведения.

— Что это за возня вокруг его бывшей жены?

— У нью-орлеанских копов были данные, что она встречалась с каким-то музыкантом. Они пытались заставить Маркхэма признаться, что он якобы знал об этом. Это была попытка установить мотив преступления.

— А он знал об этом?

— По его словам — нет.

— Хэггерти пытается доказать, что его новая жена тоже погуливала?

— У меня есть список свидетелей. Я не вижу там никаких признаков…

— А как насчет старухи Мейсон, живущей по соседству? Как ты думаешь, она может подтвердить что-нибудь подобное?

— Я… нет, это мне в голову не приходило.

— Тогда зачем ты просил исключить эти сведения?

— Потому что не хочу, чтобы присяжные думали о том же, о чем думали нью-орлеанские копы. Будто Маркхэм убил свою блудливую жену, наставлявшую ему рога.

— Они были женаты всего четыре месяца?

— Да.

— А что это за музыкант?

— Какой-то трубач-наркоман.

— Я бы сам тоже ее за это убил.

— Вот почему я и просил исключить эти данные.

— А что это за тип, живущий с другой стороны? Рэддисон, кажется? Ты думаешь, у него есть что-нибудь на Прю? Он проявлял любопытство к тому, что творится у соседей. Возможно, он видел, как к ней захаживал кавалер?

— Я у него об этом не спрашивал. Я сам узнал об этой нью-орлеанской истории только вчера, Фрэнк.

— Да, если эти сведения будут оглашены…

— Мне следовало бы узнать побольше.

Оба некоторое время молчали.

— И это алиби с кино, — сказал Фрэнк.

— Я знаю.

Снова молчание.

— Дело в том… — продолжал Мэтью, но, замолкнув на полуслове, покачал головой.

— Что такое? — спросил Фрэнк.

— Нет, ничего.

— Скажи.

— Тот убийца…

— Что?

— Они его так и не нашли, Фрэнк.

Снова долгое молчание.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал Фрэнк.

Мэтью покачал головой.

— Ты думаешь, что у Маркхэма, возможно, вошло в привычку резать своих жен. Именно так подумают присяжные. Сразу же, стоит лишь Хэггерти рассказать им об убийстве в Нью-Орлеане.

— Ты думаешь, какого черта я решил написать это заявление? — спросил Мэтью возбужденно. — Я знаю, что могут подумать присяжные. Что этот сукин сын сумел отвертеться от одного убийства, но не отвертится от второго.

— Черт с ними, с присяжными, — сказал Фрэнк, — а что ты сам думаешь?

Мэтью глубоко вздохнул.

— Я не знаю, — признался он.

Вот так, подумал Уоррен.

Пора кончать заниматься ерундой, надо что-то делать. Потому что полученный утром запрос о подтверждении алиби означал, что они с Мэтью должны иметь на руках хоть что-то обнадеживающее, иначе их клиент будет отправлен на электрический стул на основании улик, достоверности которых можно так же верить, как и тех, что подтверждали наличие мифического возлюбленного тетушки Хэтти, о котором она рассказывала, что он сбежал в Канзас-Сити с девицей по имени Суэлла Симмз. Тетушка Хэтти верила, что ее давнишний возлюбленный на самом деле существует, и в качестве доказательства демонстрировала всей семье письма, якобы написанные, когда он был солдатом в Италии во время второй мировой войны. Письма были подписаны каким-то человеком по имени Эбнер Кросс, который, как позже узнал Уоррен, пал в бою в 1945 году и который уж никак не мог сбежать ни в Канзас-Сити, ни в другое место в 1949 году. Но попробуйте объяснить все это тетушке Хэтти!

И попробуйте объяснить Скаю Баннистеру хотя бы через Артура Хэггерти, что Карлтон Барнэби Маркхэм вечером двадцатого ноября (случайное совпадение со временем зверского убийства его жены) сначала смотрел кино в кинотеатре «Твин-Плаза-1» в районе Южного Дикси, потом гулял в парке и шатался по торговым рядам, а затем зашел в «Бар Хэрригэна», посмотрел телевизор и выпил одну порцию мартини, пока у вас нет никого, кто мог бы однозначно подтвердить, что он (или она) действительно видел (или видела) мистера Маркхэма в это время в этих местах.

И вот в пятницу вечером в половине девятого, за тринадцать дней до Рождества, Уоррен въехал на стоянку у парка в поисках свободного места. Он собирался поискать кого-нибудь, кто смог бы опознать Маркхэма по фотографии. Это была исключительно работа для ног, Уоррен возненавидел ее, еще работая полицейским в Сент-Луисе, и продолжал ненавидеть и сейчас — работа тяжелая, нудная и утомительная. Он наконец нашел место для своей машины рядом с пикапом, в заднем окне которого виднелось ружье. Заперев машину, он направился вдоль торговых рядов. Уоррен знал, что это будет нелегкая работа. Так оно и вышло.

Он решил начать с юной девушки, продававшей билеты в спаренный кинокомплекс «Твин 1» и «Твин 2». Он спросил, работала ли она вечером двадцатого ноября. Девушка жевала резинку. Поток зрителей, покупавших билеты на два фильма, начинающиеся в восемь вечера, иссяк, и она наслаждалась передышкой, надувая пузыри.

Уоррен уже знал, что в будние дни фильмы здесь начинаются в 12.15; 15.00; 17.30; 20.00 и 22.30. Маркхэм сказал Мэтью, что успел на восьмичасовой сеанс в день убийства, в четверг, — значит, подтверждалось хотя бы время начала сеанса. Вышел из кинотеатра около половины одиннадцатого, это тоже подтверждалось расписанием. Побродил немного по торговым рядам, затем зашел выпить в бар под названием «Бар Хэрригэна», недалеко отсюда. Домой приехал около полуночи, этого вполне достаточно, чтобы добраться до Помпано-Уэй. Но это не подтверждается показаниями Оскара Рэддисона, видевшего, как он закапывает на заднем дворе одежду и нож в 23.15. Попасть домой в это время Маркхэм мог только в том случае, если убил свою жену в 22.30 или около того и не делал всего того, о чем рассказывал.

— А зачем вам это нужно? — спросила девушка.

Уоррен показал свой полицейский жетон.

— Обычное расследование, — ответил он.

— Я работаю каждый вечер, кроме понедельника и вторника. А это было в понедельник или во вторник?

— В четверг, — ответил он.

— Значит, я была здесь.

— Вы узнаете этого человека? — спросил Уоррен, вынимая из бумажника фотографию восемь на десять.

— Вы шутите, — ответила девушка, даже не взглянув на фото.

— Взгляните, пожалуйста, — попросил он.

— Когда, вы сказали?

— Вечером в четверг, двадцатого ноября.

— Как давно это было?

— Три недели назад.

Она снова надула пузырь из резинки.

Уоррен начал злиться.

— Только взгляните, пожалуйста, — настаивал он.

Девушка взглянула на фото, где Маркхэм был изображен с женой на пляже, на фоне океана и голубого неба.

— Обоих? — спросила она.

— Нет, только мужчину. А что, вы узнали женщину?

— Я не узнала никого из них. А что он сделал?

— Ничего, взгляните еще раз.

— Сколько раз мне смотреть?

— Вспомните, вы не продавали этому человеку билет в четверг вечером, двадцатого ноября?

— Вам известно, сколько билетов я здесь продаю каждый вечер? У нас здесь два зала. Вы знаете, сколько это билетов?

— Сколько? — спросил он.

— Миллионы! — ответила она. — Все эти люди — я даже лиц их не вижу, они только говорят мне, на какой фильм им нужны билеты и сколько, и суют мне деньги в окошко, вот и все.

— Значит, вы не узнаете его? — спросил Уоррен.

— Сколько раз вам это повторять? — ответила девушка.

— Можно мне войти внутрь — поговорить с продавцами воздушной кукурузы?

— Если вам это нужно, покупайте билет, — произнесла она, — мне без разницы, полицейский вы или кто еще.

Уоррен купил билет. Ни о чем не спрашивая, ничего не объясняя, подумал он, надо было сразу зайти внутрь. Он явно стареет.

Причем ежеминутно, как оказалось.

Он знал, что ему предстоит обойти все лавки и магазины. Так и получилось.

Маркхэм утверждал, что заехал в бар без десяти одиннадцать. Это было в пяти минутах езды от торговых рядов, а это означало, что он болтался после окончания сеанса где-то здесь минут пятнадцать. Шансов, что кто-нибудь видел его здесь, а если и видел, то узнает, было ничтожно мало. Но Уоррен прошел весь этот путь, находя утешение в том, что убивает время до посещения «Бара Хэрригэна». Он хотел войти туда в то же время, когда в него, по его утверждению, вошел Маркхэм.

Он обошел все ряды, переходя из магазина в магазин, из забегаловки в забегаловку, протискиваясь сквозь предпраздничную толпу покупателей в шортах, футболках, джинсах, цветастых рубашках с короткими рукавами, в спортивных трусах, — все это было «От кутюр» декабрьской Флориды. Он всем совал фотографию Маркхэма с женой, задавал вопросы людям, которые чаще всего возмущались тем, что их расспрашивают о событиях, произошедших двадцатого ноября, в то время как уже наступает Рождество — самое напряженное время года. Он что, совсем спятил?

Без четверти одиннадцать, исходя из теории, что завсегдатаи любого бара обычно являются туда в одно и то же время каждый вечер, он направился в «Бар Хэрригэна». В 23.32 ему повезло. Хотя это с какой стороны взглянуть.

«Бар Хэрригэна» лез из кожи вон, чтобы походить на настоящий ирландский бар, что на Третьей Авеню в Нью-Йорке. В результате получился псевдоирландский бар в Калузе, штат Флорида. Неважно, что там были и бронзовые перила, и сиденья из черной кожи, и полированное красное дерево, резные зеркала и официанты в зеленых жокейках и с зелеными манжетами. Но все это — чистая подделка, такая же, как Санта-Клаус, звонящий в колокольчик в торговых рядах Южного Дикси.

Маркхэм сказал Мэтью, что, сидя в баре, смотрел телевизор и выпил всего одну порцию мартини, до того как отправился домой без двадцати или без четверти двенадцать. Уоррен показал фото трем барменшам. Все они были в таких же жокейских кепочках и в рубашках с зелеными манжетами, но вместо черных брюк на них были короткие красные юбочки и красные сапожки на шпильках — вероятно, в честь праздника. Никто из них не запомнил Маркхэма тем ноябрьским или другим вечером. Одна из них заметила, что Маркхэм очень симпатичный, ее вообще тянет в блондинам. Разочарованный, Уоррен начал опрашивать посетителей у стойки. И ему, кажется, наконец-то повезло, когда одна из женщин, взглянув на фото, сказала:

— Да, конечно.

— Вы узнали его? — спросил он, волнуясь.

— Несомненно, — ответила женщина, — он сидел справа от меня. Заказал мартини с двумя оливками.

Карлтон Барнэби Маркхэм говорил Мэтью, что заказал порцию очень сухого мартини с двумя оливками.

Уоррен придвинулся к ней вплотную. Это было нетрудно сделать, так как она весила не менее двухсот фунтов и как бы переполняла место, которое занимала. На ней были синие брюки в обтяжку и синяя футболка с надписью на груди: «Толстый — значит красивый». Ее ноги в шлепанцах сложены крест-накрест; волосы соломенного цвета, свободно свисая на одно ухо, были с другой стороны забраны назад и скреплены за ухом бледно-голубой декоративной заколкой. В этом же ухе болталась большая серьга с фальшивыми бриллиантами. Уоррен решил, что ей далеко за сорок. С толстыми людьми разговаривать иногда бывает довольно затруднительно.

— Это было двадцатого ноября, — сказал он, — вечером в четверг.

— Верно, двадцатого, — подтвердила женщина, — в четверг вечером.

— Между десятью и одиннадцатью.

— Да, именно в это время он и зашел, — кивнула она, взяла свой стакан и, сделав изрядный глоток, поставила на место и икнула.

— Он разговаривал с вами? — спросил Уоррен.

— He-а. Только выпил свое мартини с двумя оливками, посмотрел «ящик», заплатил и ушел.

— Во сколько примерно?

— Что «во сколько»?

— Вышел во сколько?

— У меня часов нету, — сказала женщина, показывая голое запястье.

— А откуда вы знаете, когда он пришел?

— Тогда они у меня были, — ответила женщина, — пришлось заложить их, чтобы сделать рождественские покупки. — В подтверждение своих слов она показала на стоящий у ее ног пакет.

— Вы уверены, что это был тот самый мужчина? — Уоррен еще раз показал ей фотографию.

— Конечно, — ответила она, — но женщины с ним не было. Он был один, как мороженое.

— Как что?

— Как мороженое.

Уоррен вздохнул. В это время одна из женщин в зеленой кепочке, поймав его взгляд, покрутила пальцем у виска, подавая ему международный знак, что у его собеседницы не все дома.

— У него не было пятен на одежде? — спросил Уоррен.

— Пятен?

— Да.

— Каких пятен?

— Это вы мне скажите.

— Не было никаких пятен, — ответила она, — он зашел такой красивый, чистый и аккуратный, заказал себе мартини, очень сухое, с двумя оливками.

Женщина поманила рукой ту барменшу, которая показала Уоррену, что она с приветом.

— Еще стаканчик вот этого, пожалуйста.

— Это уже третий, Ханна, — сказала барменша.

— А хотя бы и четвертый, — ответила Ханна.

Барменша пожала плечами и подала ей наполненный стакан.

— Вы помните его? — спросил Уоррен.

— Кого?

— Того человека, который заказал у вас очень сухое мартини с двумя оливками? — продолжал Уоррен, снова вынимая фотографию.

— Нет, не помню, — ответила она.

— Спросите у своих подруг.

— В чем дело? Вы из полиции?

— Да, — ответил Уоррен.

— Что он сделал?

Они всегда хотят это знать. Даже когда им показываешь фотографию жертвы, они спрашивают, что этот человек сотворил.

— Ничего, — ответил Уоррен.

— Ну, конечно, — скептически продолжала барменша, — станете вы расспрашивать о парне, который, возможно, был здесь в ноябре и который ничего не натворил.

— Он важный свидетель, — ответил Уоррен.

— Вы не помните этого парня, заказывавшего сухое мартини с двумя оливками? — спросила она, поднося фотографию к двум своим коллегам, стоящим возле кассового аппарата.

— Со льдом или чистое? — иронически спросила одна из них, посмотрев на Уоррена.

— Чистое, — сказала Ханна и засмеялась.

Две барменши снова посмотрели на фотографию.

— Так вы помните, — спросил Уоррен у Ханны, — что он заказал сухое мартини?

— Ага.

— Мартини «Танкерей», очень сухое, с двумя оливками?

— Точно, — сказала Ханна, кивая.

— Мадам, — сказал он, — я хотел бы узнать…

— Мисс, — поправила его Ханна.

— Извините, мисс, — сказал Уоррен, — я хотел бы узнать ваше полное имя и адрес.

Барменша вернула Уоррену фотографию.

— Зачем? — спросила она. — Вы что, хотите ее снять?

— Кто-нибудь из них помнит про то мартини? — ответил он вопросом на вопрос.

— Толстым везет, — сказала Ханна и снова глупо рассмеялась.

— Могу я узнать ваше полное имя и адрес? — повторил вопрос Уоррен.

— Толстая Ханна, — ответила за нее барменша.

— Правильно, Толстая Ханна, — подтвердила женщина.

— А дальше как?

— Меррит, — ответила Ханна.

Уоррен записал.

— А ваш адрес?

— Уэверли, триста семьдесят два.

— Это здесь, в Калузе?

— Верно, в Калузе, — согласилась Ханна. — Вам и мой телефон нужен?

— Пожалуйста.

Она дала Уоррену свой номер телефона и подмигнула барменше. Допив остатки из своего стакана, она еще раз икнула, с трудом слезла со стула и сказала:

— Мне пора домой, у меня там, наверное, телефон разрывается.

Дружески похлопав Уоррена по плечу, она еще раз подмигнула барменше и вышла из бара.

— Она провела шесть лет в Айс-Крим,[4] — сказала барменша, — там, в Талахасси.

«Айс-Крим» было, возможно, переделано из «Ай Скрим», что само по себе уже достаточно красноречиво. И то и другое является производным от подлинного названия «Айскрин», которое затем переиначили. Институт Айскрина в Талахасси — это частная психиатрическая клиника, названная так в честь своего основателя, доктора Теодора Айскрина. Иногда его называли еще «Институт Айспика»[5] — из-за многочисленных операций фронтальной лоботомии, которые делались здесь в недалеком прошлом.

Проверкой без труда было установлено, что Ханна Исабель Меррит была упрятана в это заведение своим родным дядей и единственным опекуном в 1971 году. Вышла оттуда в 1977 году после того, как консилиум американских психиатров намекнул дядюшке, что ее болезнь лучше всего лечится при помощи лекарств в лоне семьи. Дядюшку звали Роджер Меррит, его телефон был указан в городском справочнике Талахасси. Он сам был болен, что было слышно по телефону, но еще не утратил своеобразного чувства юмора. Он сообщил Мэтью и Уоррену (по параллельному аппарату), что освобождение его племянницы из психушки произошло по причине «экономии средств», потому что он перестал оплачивать больничные счета, после того как в результате автомобильной аварии сам оказался в инвалидном кресле. Сначала он лишился сил, а сейчас под угрозой сама жизнь. Последний раз он видел Ханну, эту «заблудшую душу», в 1983 году, когда она уехала в Калузу, чтобы устроиться на работу нянькой. Он надеялся, что с ней все в порядке.

— Таким образом, у нас есть свидетельница, которая побывала в дурдоме, — заключил Уоррен, когда они положили трубки, — хотя с этим мартини она явно не съезжала с катушек.

— Попросим ее приехать на всякий случай, — сказал Мэтью, — это все, что у нас есть.

Она никому не открывала своего настоящего имени. Снималась под именем Констанс Реддинг. «Констанс» звучало как-то пуритански, вроде Черити или Фелисити, говорила она, что было довольно странно для актрисы, играющей женщин, которые трахаются как кошки. Вторая часть псевдонима указывала на ее огненно-рыжие волосы. Констанс Реддинг. Одному Богу известно, как ее звали на самом деле.

На съемках ее звали сначала Конни.

Потом ее стали звать Конни-Лингус.

На это она только встряхивала своими рыжими волосами и улыбалась.

После этого снова опускалась на Джейка.

Джейк — чернокожий парень, игравший Тома, сына мельника, который получил в наследство после смерти отца только Кошку. Она играла Кошку. Кошечку в сапожках. Современная версия все той же старой сказки. Его и в жизни звали Джейком, но фамилию придумала Пруденс Энн Маркхэм, «Ля Директрис», как они ее называли, если не называли ее «Отто» — в честь Отто Преминджера. Она выудила это имя со страниц «И восходит солнце» Хемингуэя. Это было похоже на шутку, поскольку Джейк в романе был импотентом, а Джейк в их фильме был ненасытным. В титрах смешно смотрелся бы Джейк Барнз.

После первой недели съемок все они напридумывали себе псевдонимы для титров будущего фильма. Оператор хотел, чтобы его называли Сеймуром Хейром. Помощник режиссера претендовал на имя Ван Хун Ло. Звукооператору хотелось, чтобы его звали «Куча Кокофф 1-й». «Ля Директрис» наложила на все эти клички вето. Она добивается, чтобы здесь были класс и стиль, — это она им так сказала. Сама она выбрала себе псевдоним Мартен Н. Прюдо — исходя из предположения, что мужчины не захотят смотреть порнофильм, поставленный женщиной. К тому же «Прюдо» звучало чисто по-французски, что подразумевало богатый сексуальный опыт и имело отношение к первоисточнику — сказке и ее автору, Шарлю Перро. Не все сказки написаны братьями Гримм.

Тик и Моуз сейчас очень жалели, что не узнали настоящей фамилии Конни и Джейка. Они сообразили, что Пруденс Энн Маркхэм, она же Мартен Н. Прюдо, была единственным человеком, знавшим их подлинные имена, поскольку еженедельно выписывала им чеки со счета «Прудент Компани», но вышло так, что ее уже нет в живых. Они не сомневались, что имя Джейк — подлинное, но как там дальше? А Констанс Реддинг, как всякий мог бы догадаться, — такая же кличка, как Конни-Лингус.

Они подумали, что в обычной жизни она была проституткой.

Если это не так, то где она смогла научиться всем этим штукам? Только увидеть ее в «деле» было то же самое, что провести месяц в китайском борделе. Она не могла не быть проституткой.

Поэтому они решили, что лучшим способом напасть на след рыжеволосой проститутки в славном городе Калузе будет обход местных «топлес-клубов».

Таковы были их соображения, которые привели их в «Голую правду» в 22.30 в ту субботнюю ночь.

В ту субботу в половине одиннадцатого вечера Мэтью и Сьюзен танцевали под оркестр, называющийся «Оливер Лейн и Золотые». «Золотыми» были четырнадцать музыкантов, специализировавшихся на исполнении мелодий сороковых годов, известных как «Золотая старина». Мэтью и Сьюзен танцевали под «Звездную пыль» в аранжировке Арти Шоу, хотя в оркестре Оливера Лейна не было партии скрипки.

Люди, каждый декабрь устраивающие «Бал Снежинок», не догадывались, что за последние десять лет в Калузе собралось множество молодых людей, для которых «Золотой стариной» были мелодии пятидесятых и даже шестидесятых годов. Когда «Оливер Лейн и Золотые» заиграли «Мне кажется, я слышал эту песню прежде», никто из этих юнцов прежде этой песни не слышал.

Жизнерадостные старички, которые организовали это ежегодное мероприятие в пользу Американского общества борьбы с раком, воображали, что все будут просто в экстазе от танцев под «Фалды фрака», «Я кричу тебе», или «Песнь Индии», или уж точно — под «Парад лосей», которые, если по совести сказать, никто из присутствующих, кроме Оливера Лейна и его «Золотых», не знал. Они уже исполнили все эти мелодии сегодня вечером и сейчас играли «Звездную пыль». Мэтью крепко прижал Сьюзен, а она подумала, что здесь собрались очень симпатичные и милые люди.

Все действительно выглядело мило и симпатично. Для этого случая был арендован большой бальный зал «Калуза Хайетт» (с видом на сверкающий Мексиканский залив, как говорилось в рекламе этого отеля в «Нью-Йоркер»), а активистки Садового общества Калузы впечатляюще его украсили. Рождественская елка размерами не меньше той, что вырастает в «Щелкунчике», красовалась во всем своем великолепии у дальней стены зеркального зала, отражаясь в мириадах сверкающих огней, дополненных несколькими зеркальными шарами, вертящимися над головами танцующих и отбрасывающими разноцветные блики на пол и окна, выходящие на Мексиканский залив. Залив не был сверкающим, а скорее темным и зловещим. Небо затянуто облаками, обещая дождь, нечастый в декабре. Но в зале все сияло и сверкало.

На столах, накрытых красными скатертями, среди зеленых салфеток стояли маленькие копии рождественской елки, предназначенные для благотворительного аукциона в пользу Американского общества борьбы с раком. Все мужчины были во фраках — многие из них взяты напрокат, а все женщины — в бальных платьях. Женщины помоложе, отдавая дань моде, были в платьях с длинными, до бедер, разрезами, с оголенными плечами и едва прикрытой грудью. Туалеты дам постарше — тех самых «божьих одуванчиков», что голосовали за оркестр Оливера Лейна, — в этом году поражали обилием декора, бисера, в основном из блесток. Жена Фрэнка — Леона, чья полная упругая грудь вызывала зависть у любого из этих молокососов, взращенных на рок-музыке, на Джанис Джоплин и Джимми Хендриксе, была одета в нечто напоминающее по цвету расплавленное серебро, отчего выглядела более обнаженной, чем была на самом деле. Она танцевала с тем самым судьей, который отказал Мэтью в его ходатайстве в прошлый четверг. Танцевала, кстати, буквально прильнув к старому мерзавцу. Более того, этот старый мерзавец держал свою руку на ее серебряной заднице.

Чековые книжки.

Банковские квитанции.

И аннулированные чеки.

Разбросанные по столу в комнате Генри в мотеле.

Общий банковский счет Маркхэмов — тут нет ничего такого, что могло бы быть ему полезным: чеки, выписанные ею на электрическую компанию Флориды, телефонную компанию, за уборку мусора, на счета «Виза» и «Мастеркард», на магазины и лавки по всему городу — обычный бумажный «хвост» деловой семьи.

Его интересовала «Прудент Компани».

Квитанции банка по этому счету свидетельствовали, что чеки, которые он ей присылал, поступали на депозит еженедельно, как часы; но он уже знал это по аннулированным чекам, вернувшимся к нему через его банк. Он хотел знать, какие чеки выписывала она, особенно его интересовали чеки, которые могли дать в руки ниточку, ведущую к фильму.

Он нашел множество чеков, выписанных на компанию под названием «Текно-Индастриэл Лэбз» в Нью-Йорке. Резонно было предположить, что это именно та лаборатория, которой пользовалась Прю. Он не думал, что она выбрала такую дальнюю лабораторию из предосторожности. Ее выбор объяснялся высокими требованиями к качеству. На это нельзя рассчитывать в здешних краях. Она знала, конечно, что съемки порнофильма в штате Флорида, как, впрочем, и в любом другом штате, являлись нарушением закона. Лаборатория в Нью-Йорке, обрабатывая ее фильм, нарушала законы своего штата точно так же, как нарушала законы штата Флорида.

Перед тем как решиться на свое предприятие, Генри внимательно изучил все положения статьи 847 Уголовного кодекса Флориды. Она гласила, что лицо считается виновным в судебно наказуемом проступке первой степени, если оно «имеет во владении, на хранении или в распоряжении с намерением продажи, сдачи внаем, показа, представления или рекламирования какие-либо непристойные, возбуждающие, неприличные или садомазохистские книги, журналы, периодические издания, тексты, газеты, комиксы, рассказы, другие рукописные или печатные тексты, рисунки, фотографии, фильмы и т. п.». Проступок первой степени наказывается тюремным заключением на срок до одного года и штрафом в одну тысячу долларов. Все это мелочи, когда светит возможность крупно поживиться. Мелочи, когда вступает в действие специальное положение: обязанность государства доказать, является ли на самом деле рассматриваемый материал непристойным с точки зрения закона.

Пунктом 7 статьи 847 Уголовного кодекса Флориды выдвигались следующие критерии:

Подобное определение можно применить к двум третям обычных фильмов, демонстрирующихся в любом американском кинотеатре.

Вот почему Генри решил сделать ставку на рискованную карьеру продюсера порнографических, но высококлассных фильмов. Пусть сначала попробуют поймать его — а это будет нелегко, так как он хорошо замел все следы. Затем пусть предъявят ему обвинение, если до этого дойдет дело. А уж потом, если совсем не повезет, пусть попробуют доказать, что фильм был порнографическим.

Он набрал 1–212–555–1212 и узнал номер «Текно-Индастриэл Лэбз» в Нью-Йорке. Мысленно порепетировав минуты две, он набрал номер, который ему сообщили в справочной.

— «Текно», — ответил женский голос.

— Алло, это Харолд Гордон, бухгалтер «Прудент Компани» в Калузе, штат Флорида.

— Да, сэр?

— Могу я поговорить с кем-нибудь из ваших служащих?

— Минуточку.

Генри подождал.

— Алло? — сказал мужской голос.

— Это Харолд Гордон, — представился Генри, — бухгалтер «Прудент Компани» в Калузе, штат Флорида. С кем я разговариваю?

— Руди, — ответил мужчина.

— А как ваша фамилия?

— Холлман. Как, вы сказали, вас зовут?

— Харолд Гордон, бухгалтер «Прудент Компани».

— Слушаю вас, мистер Гордон.

— Я закрываю наши книги расходов за год, сейчас как раз занимаюсь чеками, которые Пруденс Энн Маркхэм выписала на вашу фирму.

— И что?

— И я решил, что именно вы сможете помочь мне разобраться с некоторыми из них.

— Каким образом?

— Я пытаюсь разобраться… У вас есть пара минут?

— Да, пожалуй.

— Миссис Маркхэм была немного рассеянна при указании того, за какие услуги выписывала чеки…

— Ну, — произнес Холлман.

— Например, я думаю, что большинство этих чеков были выписаны за обработку пленки и накладные расходы.

— Да, включая наши расходы на пересылку.

— Да, это, должно быть, те чеки, которые она выписывала в октябре и в начале ноября.

— Ага.

— Вы можете сказать мне, мистер Холлман, ей посылали готовые отпечатки?

— Не думаю, — ответил Холлман, — фильм еще не был закончен. Я знаю, что она еще продолжала работать над ним, когда затребовала назад негативы. А что? Она решила связаться с другой лабораторией?

— Извините, а что вы имеете в виду?

— Работу, которая понадобится ей в дальнейшем.

— Я пока не… она не была удовлетворена работой, которую вы…

— Да, когда затребовала назад непроявленные негативы.

— Что-что?

— Негативы.

— Она попросила вернуть их ей?

— Да, сэр.

— Назад во Флориду? И вы ей выслали?

— Негативы? Да, сэр. Я тоже удивился. Я думал, мы хорошо справляемся со своей работой. Я надеялся, что мы доведем этот фильм до конца. А она отвалила. И я спрашиваю себя: в чем дело? Негативы — вещь нежная, даже пылинка может их поцарапать. Я не знаю, почему она решила, что у нее они будут в большей сохранности, чем в лаборатории. У нас — помещение с искусственным климатом. Единственное, что я могу предположить, — это то, что она решила обратиться в другую лабораторию. Как бы то ни было, мы вернули ей негативы. Ничего себе клиентка, да?

— По почте?

— Нет, сэр, со специальным курьером. Мы серьезно относимся к негативам. Я хотел быть уверен, что она получила их в целости и сохранности.

— И сделали это?

— Да, сэр.

— Когда они были доставлены?

— Я могу уточнить, если это вам необходимо, — сказал Холлман.

— Да, пожалуйста.

— Подождите.

Генри ждал. Он слышал бумажный шорох на другом конце провода. Наконец услышал голос Холлмана.

— Они были отправлены со специальным курьером семнадцатого ноября. Мы представили счет за авиабилеты и прочее, у вас должен быть погашенный чек.

— Да, я… да, конечно, есть, — заверил Генри, — на какой адрес вы их отправили?

— Помпано-Уэй, 1143, — ответил Холлман, — Калуза, Флорида.

Это ее дом, подумал Генри.

— Мистер Холлман, — сказал он, — когда вы говорите, что она могла обратиться в другую лабораторию…

— Да, только это мне и могло прийти в голову. Люди обычно предпочитают хранить свои негативы здесь, после того как получат отпечатки. А она внезапно потребовала их вернуть. Я сразу подумал о другой лаборатории, а что еще? Магнитофонные записи тоже. Она их тоже потребовала вернуть.

— Что вы имеете в виду?

— Звукозаписи. Она потребовала, чтобы и их вернули.

— И вы вернули?

— Конечно.

— С курьером?

— Да, в той же упаковке.

— На тот же адрес?

— Да, сэр.

— Тогда у вас ничего не осталось?

— Ни хрена, — ответил Холлман, — все в ее теплых ручках.

— А вы не представляете, что это может быть за лаборатория? В которую она могла обратиться?

— Нет.

— Понятно, — сказал Генри, — понятно.

Он замолчал, не зная, что сказать. Он чувствовал себя так, словно ему нанесли удар под дых.

— Ну… — наконец произнес он, — тогда эти чеки, которые здесь у меня, они полностью оплачены? Больше задолженности нет?

— Все в порядке, — ответил Холлман.

— Ну, хорошо, большое спасибо, сэр, — сказал Генри.

— Когда вы увидите ее, передайте, что, по-моему, она совершила большую ошибку, — сказал Холлман и повесил трубку.

— Мать твою! — выругался Генри и, швырнув трубку, снова стал рыться в чеках.

Воскресным утром, за четыре дня до Рождества, семья Хоупов завтракала на веранде гостиничного комплекса «Айленд Дрим» на Стоун-Крэб-Кей. Стоял солнечный и ясный день, на воде в заливе совсем не было волн. Буфетная стойка украшена гирляндами и сосновыми ветками. Но Флорида есть Флорида. Рождественская елка за стеклянными дверями, ведущими на веранду, все равно не создавала у Мэтью ощущения приближающегося праздника.

Здесь, во Флориде, месяц назад жестоко убили молодую женщину, выходившую из студии на Рэнчер-роуд. В такой день трудно думать о преступлении. Гораздо проще сосредоточиться на яствах, которые предлагал празднично накрытый стол. Предпочтительней слушать разговоры изящно одетых мужчин и женщин, которые пришли сюда прямиком из церкви, чтобы выпить и закусить на солнечной веранде, расположенной не далее пятидесяти футов от залива, ласкающего белый песок пляжа и погруженную в свои мысли девушку в черном бикини, лениво бредущую по песчаной кромке.

Лучше загрузить свою тарелку яйцами-пашот и сосисками, ростбифом и индейкой, жареной фасолью с жаренной по-домашнему картошкой. Лучше, потягивая свою «Кровавую Мэри», начисто забыть о том, что Пруденс Энн Маркхэм была убита, а в убийстве обвиняют ее мужа. И что этот муж — ваш клиент, и что он держался неестественно, когда вы его снова спросили, над каким фильмом работала его жена. Забыть на время. Сейчас воскресенье, двадцать первое декабря, четыре дня до Рождества, и вы сидите здесь, под лучами солнца со всей семьей (вроде этого, потому что с юридической точки зрения она семьей не является), и ваша дочь снова болтает (она делает это непрерывно начиная с пятницы) про Томаса Дэрроу-младшего, ее Томми, свою первую любовь.

— …Даже больше его, а он — шесть футов и два дюйма. Когда я увидела, как он выходит на Томми, у меня едва сердце не выскочило. Томми был на тридцатиярдовой линии с мячом под мышкой и несся, чтобы забить гол, который спасет «Прескотт». Оставалось полминуты до конца, и «Гоут» выигрывал у наших 7:6. И перед ним — чистое поле, вы меня понимаете? И тут, неизвестно откуда, вырастает этот громила и идет прямо на Томми, и я подумала: «О Боже! Да это же паровой каток, он расплющит Томми в лепешку, его потом по частям собирать придется!» Но Томми заметил его краем глаза и сделал этот свой финт, он был похож на тореадора, клянусь, он был такой грациозный, и этот громила шлепнулся прямо своей мордой! Томми промчался через ворота, подпрыгнул и бросил мяч вниз, и это был полный атас, и «Прескотт» победил 12:7, это было жутко классно!

— Вы извините меня, если я отлучусь на минутку? — сказала Сьюзен.

— Я слишком много болтаю? — спросила Джоанна.

— Нет, нет, дорогая, мне нужно в дамскую комнату.

Она сложила свою салфетку возле тарелки, поцеловала Джоанну в макушку, подмигнула Мэтью и решительно направилась к выходу, так что розовая плиссированная юбка раздувалась вокруг ее ног.

Мэтью остался наедине с дочерью.

— Ты говоришь, он живет в Северной Каролине?

— В Чейпл-Хилл, — ответила Джоанна, — пап, попробуй вот это.

Она протянула ему свою вилку. Мэтью попробовал картофельную оладью.

— А что? — спросил он. — Что-нибудь не так?

— Не знаю, мне кажется, у нее какой-то странный привкус. Может быть, я так привыкла к той дряни, которой нас там кормят, что любая нормальная на вкус еда кажется мне странной. Томми говорит, что нашему школьному повару нужно работать в тюрьме: у него хорошо получается казенная еда.

— А сколько ему лет? — спросил Мэтью.

— Томми или повару? — усмехнулась Джоанна.

— Повару, конечно, — ответил Мэтью.

— Томми семнадцать, но он уже в последнем классе. Он очень умный, папочка, председатель дискуссионного клуба, пишет целые колонки в школьную газету, и это — кроме того, что он лучший полузащитник в футбольной команде Прескотта.

— А чем занимается его отец?

— Преподает философию в Университете Северной Каролины. Томми пока не знает, чем займется, он думает, что, возможно, станет врачом, как его мама. Она психиатр. Томми говорит, что вырос, имея с одной стороны Платона, а с другой — Фрейда.

— Как он выглядит?

— Томми или Фрейд?

— Платон, — ответил Мэтью.

— Подожди, — сказала Джоанна, — у него высокие скулы и красивый рот, темные волосы и великолепные карие глаза и, я, кажется, говорила, рост — шесть футов и два дюйма, весит около ста девяноста фунтов, ходит как танцор, и вообще он — просто чудо, вот как он выглядит.

— Я очень хочу с ним познакомиться, — сказал Мэтью.

— Я надеюсь, что ты и мама… Послушай, я не знаю, что с вами происходит, и я действительно не хочу знать, я даже боюсь спрашивать. Но я думаю, что было бы просто прекрасно, если бы вы оба приехали к нам в марте на День родителей и я бы познакомила вас с Томми и его родителями. Это было бы чудесно.

— Я спрошу твою маму, — сказал Мэтью.

— Ты думаешь, это возможно?

— Думаю, что да.

— Это было бы классно. В Университете Северной Каролины тогда будут каникулы, и отец Томми сможет приехать. Это у его мамы будут проблемы — спланировать свой график так, чтобы никто из ее пациентов не подумал, что ему отказывают в приеме. У нее их полно, много черных, конечно, но и белых тоже хватает.

Мэтью посмотрел на нее.

— Томми черный, — сказала она, — разве я не говорила?

Вернулась Сьюзен.

— Я что-нибудь прослушала? — спросила она, усаживаясь и расправляя салфетку на коленях.

— Сейчас моя очередь, — сказала Джоанна, отодвигая свой стул, — ты уже выбрала десерт, мамочка? Мне кажется, я сегодня объелась.

Она бесшумно исчезла через открытые двери, растворившись в толпе.

— Что случилось? — спросила Сьюзен.

— Попробуй угадать, — сказал Мэтью.

— Расскажите мне о путешествии, которое вы планировали совершить, — попросил Мэтью.

Они сидели в камере Маркхэма. На стене сразу же за зарешеченной дверью находилась фарфоровая раковина с двумя кранами. За ней унитаз без сиденья и укрепленный над ним рулон туалетной бумаги. Один из бывших узников нарисовал на стене календарь и зачеркивал дни, проведенные в камере. Маркхэм был здесь уже почти месяц. Он сидел на грязном поролоновом матрасе, лежащем на прикрепленной к стене койке, напротив раковины и унитаза; трясущиеся руки были сложены между колен.

Вздохнув, он посмотрел на Мэтью и произнес:

— Кто сообщил вам, что мы собирались смыться?

Мэтью прищурился.

— Смыться?

Никто не говорил ему, что Маркхэм и его жена собирались смыться. Это для него было новостью. Он решил пойти по горячим следам.

— Расскажите мне об этом, — сказал он, — вы собирались улететь в Мехико-Сити первого декабря, верно?

— Если вы уже это знаете…

— Вы хотите сесть на электрический стул? — спросил Мэтью.

Молчание.

— Тогда расскажите мне.

Молчание затянулось.

— Ладно, идите вы к черту, — Мэтью подошел к двери камеры. — Выпустите меня отсюда, — позвал он охранника.

— Успокойтесь, — сказал Маркхэм.

— Нет, я не успокоюсь, — ответил Мэтью, — или вы мне все расскажете, или я ухожу.

— Хорошо, хорошо, — согласился Маркхэм, — только успокойтесь.

— Я слушаю вас.

— Это была ее идея, — начал Маркхэм.

— Прю?

— Да. Забрать фильм и сбежать. Закончить его в Мексике, если она найдет там технику, и…

— Почему в Мексике?

— Она подумала, что Карделла не сможет нас там найти.

— Карделла? Кто такой Карделла?

— Генри Карделла. Человек, финансировавший фильм.

— Мне кажется, вы сказали мне…

— Да, да.

— Нет, не говорите «да, да», вы сказали мне, что не знаете, кто финансировал фильм. Вы сказали мне, что вам ничего неизвестно о фильме. А теперь вы…

— Да.

— Опять то же самое.

— Извините, — сказал Маркхэм.

— Если я правильно вас понял, она собиралась сбежать в Мексику с фильмом, который финансировал некто Карделла…

— Правильно.

— Почему?

— Тогда она получила бы сто процентов вместо десяти.

— Это была верхняя ставка? Десять процентов?

— От общей прибыли, — уточнил Маркхэм, — она подсчитала, что прокат фильма может принести восемь-девять миллионов. Плюс еще неизвестно сколько на видеокассетах. Прю выполнила всю работу, и она не могла понять, почему это Карделла должен получить самый жирный кусок пирога.

— Если не считать того, что он вложил деньги…

— Какие-то жалкие сто семьдесят пять тысяч, — сказал Маркхэм.

Мэтью сто семьдесят пять тысяч не казались «жалкими».

— И пока еще он не заплатил всех этих денег. Он выплатил всего-навсего сто пять тысяч к тому моменту, когда ее убили.

Всего-навсего сто пять тысяч, подумал Мэтью.

— Она подумала, что этот фильм можно пустить в прокат как совместный, — продолжал Маркхэм, — когда мы приедем в Мексику. Она сначала покажет то, что у нее есть, чтобы получить кредит на завершение. Потом найти дистрибьютера, отстегнуть ему часть денег, но не столько, сколько дал бы Карделла, если бы она…

— Где я могу найти этого Карделлу? Он здесь, в Калузе?

— В Майами. Зачем он вам нужен?

— Затем, что я вас все еще пытаюсь спасти от электрического стула. Если Карделла узнал, что ваша жена собралась сбежать с этим фильмом…

— Он никак не мог об этом узнать. Никто не знал о Мексике, за исключением нас троих.

— Каких троих? О ком вы еще не сказали?

— Меня, Прю и Джейка.

— Кто такой Джейк?

— Делани. Он снимался в фильме. У него есть связи. Он поехал в Мексику разузнать насчет кредита.

— А почему она не поехала сама? Почему вы не поехали?

— Я же сказал, у Джейка связи.

— Какие связи нужны человеку, чтобы…

— Ну, вы понимаете…

— Нет, не понимаю.

— Он знаком с людьми, которые… понимаете… с людьми, которые не всегда в ладах с законом.

— С преступниками?

— Ну да. Пожалуй, можно сказать и так.

— Почему кредит должен был быть от людей, которые не в ладах с законом?

— Ну, иначе могло не получиться.

— Почему?

— Из-за характера фильма.

Мэтью посмотрел на него.

И неожиданно его осенило.

— Ваша жена снимала порнофильм? — спросил он.

Маркхэм кивнул.

— Кто такой этот Карделла? — резко спросил Мэтью. — Мафия?

— Нет, нет.

— Но он из преступного мира?

— Нет, у него ресторан в Майами. Он законный бизнесмен.

— Который финансирует порнофильм, — сказал Мэтью.

— На порнофильме можно заработать кучу денег, — произнес Маркхэм.

— Почему вы мне сразу об этом не сказали?

— Я думал…

— Ваша жена нарушала закон. Возможно, ее убийство…

— Я так не думаю.

— Где этот Джейк Делани? Он вернулся в Калузу?

— Я не имею о нем известий. Думаю, он все еще там.

— Он знает, что ваша жена убита?

— Не знаю.

— А он не мог ее убить? И после уехать в Мексику?

— Нет, он отправился пятнадцатого.

Мэтью посмотрел ему в глаза.

— Вы ее убили? — спросил он.

Этот же вопрос он задал ему при их первой встрече.

— Нет, — ответил Маркхэм.

Тот же ответ.

— Как мне в это поверить? Вы сказали, что этот фильм может принести восемь-девять миллионов прибыли, а вместе с видеокассетами и того больше. Так как же я…

— Я любил ее. Зачем мне ее убивать? Это было для нас выходом. Этот чертов часовой магазин… — Он покачал головой. — Прю делала грошовые фильмы. Даже тот, что получил премию, — сколько, вы думаете, там осталось после уплаты всех налогов? Десять тысяч? Пятнадцать? Мы посчитали, что если нам удастся… Это будет только начало, понимаете? Она могла и дальше делать такие фильмы, и мы бы заработали целое состояние. Зачем мне было убивать ее?

— Может быть, затем, чтобы получить все.

— Нет, — ответил Маркхэм, — я любил ее.

— Но почему вы мне сразу не рассказали про все это?

— Я не думал, что вам следует знать о фильме.

— Вы не сообразили, что это может оказать какое-нибудь воздействие на дело?

— Я не хотел, чтобы это всплыло.

— А почему?

— Ну, фильм… дорогой, вы же понимаете.

— Да, вы сказали мне. Он стоит восемь или девять миллионов долларов.

— Или больше.

— Поэтому вы решили не говорить об этом своему адвокату?

— Это не имело отношения к убийству.

— Вы об этом не можете знать. Почему вы скрыли такое важное…

— Потому что я… Я подумал… Я подумал, что, если Джейк найдет кредит… тогда… когда вы меня вытащите… Я поеду к нему. И мы сделаем фильм, найдем дистрибьютера…

— Без Прю?

— Да, без нее. Мы найдем людей, которые завершат дело. Смонтируют и все что нужно. У нас остался негатив, так что это не проблема. Прю убедилась, что он вернулся из лаборатории. Так что если меня оправдают…

— Делани захватил фильм с собой в Мексику?

— Нет.

— Вы сказали, что планировали использовать фильм как совместный?

— Как только он найдет нужных людей. Мы собирались показать им фильм. Когда приедем туда.

— Вы планировали взять фильм с собой?

— Да, таков был наш план.

— Тогда вы знаете, где он, — заключил Мэтью.

Маркхэм ничего на это не ответил.

— Вы знаете, где фильм? — снова спросил Мэтью.

Ответа не последовало.

— Вы знаете?

Маркхэм кивнул.

— Где? — спросил Мэтью.

В телефонном справочнике Калузы под заголовком «Оркестры и ансамбли» значилось тринадцать наименований. Уоррен вздохнул. Попробуйте разыскать музыканта в канун Рождества.

Они впервые остались одни после того, как Джоанна вернулась домой в прошлую пятницу.

Было три часа дня накануне Рождества. Они украшали дом, который Мэтью когда-то делил с женой и дочерью. Дочь ушла к подругам вручать подарки. Радио было настроено на УКВ. Они слушали рождественские мелодии. Все было прекрасно — как в доброе старое время. Но и все было не так.

Он еще не рассказал про свое вчерашнее грехопадение.

И они еще не говорили о том, что их четырнадцатилетняя дочь по уши влюбилась в темнокожего парня по имени Томас Дэрроу-младший.

Мэтью вообще не был уверен, стоит ли эту тему обсуждать.

Он вспомнил телефонный разговор с дочерью, когда узнал, что Сьюзен собирается отправить ее в Академию Симмса:

— Она говорит, что это будет мне полезно. Она говорит, что «Святой Марк» совсем испортился. Она говорит… тебе это не понравится, папочка.

— Скажи мне.

— Она говорит, что школу заполонили цветные ребята. Она так сказала.

И потом, после паузы:

— Папочка? Мама сказала «ниггеры». Это про двоих темнокожих ребят, принятых в школу.

— Ужасно, — произнес Мэтью. Его бывшая жена из Чикаго, штат Иллинойс, превратилась во флоридскую расистку.

Рождественская гирлянда выпала из его руки. Он поднял ее и посмотрел на часы.

— Тебя что, такси ждет? — спросила Сьюзен.

— Мне должен позвонить Уоррен. Я дал ему этот номер на всякий случай.

— Уоррен? — переспросила она.

— Чамберс, — ответил он, — частный детектив, который помогает мне.

Он помедлил.

Момент настал.

— Он черный, — сказал Мэтью.

— Он хороший?

— Очень, — ответил Мэтью.

Он подумал, стоит ли вообще ей рассказывать, как приятно было вчера целовать Марси Франклин. Он подумал, не рассказать ли ей, что сегодня он подумывал позвонить Марси. Он подумал, действительно ли она употребила слово «ниггеры» в отношении двоих чернокожих ребят, принятых в школу имени Святого Марка. Он подумал, что сам не знает, чего хочет.

— Сьюзен, — произнес он и вздохнул.

— Я не знаю, что я про это думаю.

Моя жена, подумал он. Простите, бывшая жена.

— Мы говорим про Томми, да?

— А о ком еще? Ты-то сам что про это думаешь?

— Ей четырнадцать, — сказал он, — это еще пройдет.

— А если нет?

— Так что?

— Я тебя спрашиваю, Мэтью.

— Очень давно, — произнес он, — это было до того, как я познакомился с тобой, я встречался с темнокожей девушкой по имени Офелия Блэйр. Я тогда был студентом. Она училась в нашей группе. Офелия Блэйр.

— Что, пришел час признания? — спросила Сьюзен.

В голосе резкие нотки. Возможно, она готова к ссоре.

— Умная и красивая девушка. Я встретился с ней только один раз. Много целовал ее, пытался забраться под юбку, говорил ей, что люблю…

— Мэтью, прошу тебя…

— Умолял ее пройти до конца, потому что я никогда не делал этого с темной девушкой.

— Если ты предполагаешь, что Джоанна…

— Я могу закончить?

— Нет, если ты думаешь, что Джоанна и этот парень…

— Это не имеет никакого отношения к Джоанне!

— Тогда зачем ты мне все это рассказываешь? И пожалуйста, называй вещи своими именами. «Забраться под юбку» — что это значит?

— Черт подери! Я был девственником! Я никогда не делал этого и с белой девушкой, ни с кем! Дело в том, что…

— Да, Мэтью, в чем дело?

— Дело в том, что я лишил ее индивидуальности. Для меня она была просто темнокожей девушкой. Для нее самой — Офелией Блэйр. Она больше не встречалась со мной.

— Это конец истории?

— Да, конец.

— Слава Богу. Не смешаешь ли мне мартини?

Он подошел к бару, вытащил бутылку джина «Бифитер» и бутылку вермута, смешал два очень холодных сухих мартини. Она сидела на диване и соображала, куда бы еще повесить украшения.

— Спасибо, — поблагодарила она, принимая стакан. — Веселого Рождества!

— Веселого Рождества, — сказал он, — мы хотим поссориться?

— Я думала, мы уже поссорились, — ответила она, отпивая глоток.

— Я говорю то, что думаю, Сьюзен…

— Я знаю, что ты говоришь. Ты говоришь, что Томас Дэрроу-младший может быть носителем особой индивидуальности.

— Очень особой индивидуальности, судя по рассказам Джоанны.

— Просто замечательно. Особая индивидуальность, которая к тому же оказывается черной.

— А тебя это огорчает?

— Да, огорчает.

— Почему?

— Мэтью, не задавай глупых вопросов. Джоанне четырнадцать лет. Ей не нужны проблемы, которые и взрослым не всегда удается разрешить.

— Некоторые взрослые их разрешают.

— Не сомневаюсь.

— Сьюзен, я должен у тебя кое о чем спросить. Когда ты решила забрать Джоанну из школы Святого Марка… Ты употребила слово «ниггеры» в отношении…

— Я никогда в жизни не употребляла этого слова!

— Даже когда говорила о двоих темнокожих ребятах, принятых…

— Никогда! В чем дело?

— Но Джоанна сказала мне это.

— Она лжет!

— Потом ты сказала, что забираешь Джоанну из школы, потому что она переполнена неполноценными учениками.

— Ну да. Ты посмотри, что происходит! Тебе понравилось бы, если Джоанна…

— Ты имела в виду темнокожих учеников?

— Нет.

— А когда ты мне сказала: «Мы во Флориде». Что ты имела в виду?

— Это что, суд? Тогда я требую адвоката.

— Ты хотела сказать, что во Флориде ученики не считаются полноценными?

— Я не помню этого разговора и не помню, что имела в виду. Если это был наш обычный разговор и мы орали друг на друга…

— Как сейчас, — вставил Мэтью.

— Ты первый начал, — сказала она.

Наступила гнетущая тишина.

— Я собираюсь просить ее перестать встречаться с ним, — продолжала Сьюзен.

— Я не хотел бы, чтобы ты это делала.

— Она не понимает…

— Она счастлива, гораздо счастливее нас…

— А я нет! — выкрикнула Сьюзен. — Сама мысль об этом…

— О чем?

Сьюзен покачала головой.

— Я уверен, что они целовались, — сказал он.

— Замолчи!

Снова тишина.

— Извини, — произнесла она, — но ты говоришь о моей дочери.

— Она и моя дочь.

— Если ты понимаешь, что это меня волнует, то не нужно…

— Мне кажется, ты совершаешь большую ошибку.

— Да прекратишь ты или нет? Как ты можешь вообразить Джоанну с этим…

— Они — дети, Сьюзен! Чем, ты думаешь, они могут заниматься? Обнимаются, трогают друг друга…

— Заткнись! — крикнула она, выплескивая содержимое стакана ему в лицо.

По радио хор запел «Тихую ночь».

Мэтью вынул платок и вытер лицо. Он уставился на нее, словно не понимая, как все это могло случиться. Он уже собрался сообщить ей, как целовался вчера. Эта мысль доставила ему удовольствие.

Но тут зазвонил телефон.

Хор по радио пел о том, как хорошо и спокойно в мире.

Телефон продолжал звонить.

Сьюзен встала и направилась на кухню.

— Это тебя, — сказала она, вернувшись в гостиную. — Уоррен Чамберс. А потом, будь добр, уходи.

Утром на Рождество он раздумывал, чем бы заняться.

Он уже сообщил Маркхэму, что обвинение против него снято и он свободен. Свободен, чтобы снова погрузиться в эту проклятую жизнь, как он когда-то ее назвал.

— А что с фильмом? — спросил Маркхэм.

— А что с ним? — спросил Мэтью в свою очередь.

— Когда я могу получить назад фильм?

— Я уверен, что он потребуется для суда, чтобы установить мотив преступления.

— А после суда? Я рассчитывал на этот фильм…

— Вы должны обратиться к Баннистеру.

— Баннистеру? Какого черта…

— Он, возможно, захочет его уничтожить, — ответил Мэтью.

И сейчас, около десяти часов утра на Рождество, он размышлял, что ему делать. Он не разговаривал со Сьюзен после их вчерашней ссоры. Он хотел провести Рождество с ней и Джоанной. Вместе распаковывать подарки. Как в доброе старое время. Может, так и сделать, подумал он. Может, стоит вернуться домой еще раз?

Ответила Джоанна.

— Привет, папочка, — сказала она, — с Рождеством!

— С Рождеством, дорогая! — сказал он.

— Мама сказала, что ты сегодня не придешь.

— Да?

— Что у вас случилось?

— Сам не знаю, — ответил он.

— Вы, мальчишки, все такие необязательные, — произнесла Джоанна.

— Это уж точно, — сказал Мэтью и, немного помедлив, продолжал: — Послушай, Джоанна, если кто-нибудь скажет тебе, чтобы ты не встречалась больше с Томасом…

— А кто мне это скажет?

— Ну, кто-нибудь…

— Я и представить себе такого не могу…

— Дорогая, никто не должен подвергать цензуре твои разум и сердце.

— Да?

— Запомни это.

— Хорошо, — сказала она, — позвать маму?

— Да, пожалуйста, — сказал он, — очень надеюсь, что она все поймет как надо.

Когда трубку взяла Сьюзен, это было и впрямь как в старые времена. Интересно, подумал он тогда, с которой Сьюзен он разговаривает: с ведьмой или с феей? Но вместо этого…

— Мэтью, я не думаю, что тебе следует сегодня приходить. Я много размышляла о вчерашнем, и мне кажется, что ты заехал куда-то, к чему мы оба не готовы. Вчерашний разговор напомнил мне самые болезненные моменты в прошлом, а, честно говоря, я уже совсем не та, что прежде. Я знаю, что ты хочешь увидеться с Джоанной, давай после Рождества. Ну, можешь встретиться с ней завтра, обменяетесь подарками, если, конечно, хочешь. Я думаю, что для нас всех будет хуже, если мы проведем этот день вместе, учитывая неблагоприятную обстановку. Ты согласен?

— Конечно, — ответил Мэтью.

— Значит, так, — сказала она.

— Значит, так, — повторил он.

Наступила долгая пауза.

Затем она произнесла:

— Мэтью, ты не…

И замолчала. Потом сказала:

— Мэтью, ты не считаешь, что я права? Я думала, зачем… О, черт, я не знаю.

— И я тоже, — сказал он.

— Давай обождем?

— Конечно.

Опять тишина.

— Я ничего не скажу Джоанне, — сказала Сьюзен.

— О чем?

— О ее приятеле.

— А-а-а…

— Я тоже обожду.

— Это хорошо, — одобрил Мэтью.

— Значит, так.

— Значит, так.

— Веселого Рождества, — сказала она.

— Веселого Рождества, — сказал он.

Послышался щелчок.

Он положил трубку и вышел в гостиную. Смешал себе мартини. Десять утра.

Зазвонил телефон.

Сьюзен, подумал он. Перемена настроения. Или Джоанна, в слезах.

Он прошел на кухню и снял трубку.

— Алло? — спросил он.

— Мэтью?

Женский голос.

— Да?

— Это Марси Франклин.

— О, привет!

— С Рождеством!

— С Рождеством!

— Я хотела извиниться за тот день. Мне кажется, я перебрала, обычно я так не косею.

Тишина.

— Я рада, что оказался правильный телефон, — сказала она, — я нашла его в телефонном справочнике за прошлый год.

Снова тишина.

— Ну, что ж, — произнесла она, — я знала, что ты занят. Рождество как-никак. Я просто хотела…

— Ты не пообедаешь со мной? — спросил он.

— Я была уверена, ты ни за что об этом не спросишь, — ответила она.