Шеффер казался чересчур юным для командования подлодкой, да, собственно, и был таким — двадцать четыре года, лихо подкрученные усики, жидкая бородка, узкие плечики и великоватая фуражка. Он ехидно усмехался, чуть кривя рот на левую сторону, и пах молоком, как пахнут толстощекие упитанные младенцы, только-только покормленные матерью. С Дёницем он держал себя нагло, точно не всемогущий гросс-адмирал стоял перед ним, нахмурив высокий лоб, а какой-то лейтенантик, которого нужно было проучить за небрежно выполненный приказ.

Вермут, будучи старше Шеффера всего на год, выглядел мужественнее и обязательнее. Он смотрел на окружающий мир без издевки, но с желанием узнать как можно больше, впитать в себя еще немного информации — звуков, запахов, цветных картинок и вкусов. Под командованием Вермута, как говаривали моряки, служить было достаточно легко, потому что приказы он отдавал четкие, простые и понятные, а в случаях, когда ситуация по какой-то причине выходила за рамки обыденного, вполне мог взяться за дело сам.

Оба они, молодые и подающие надежды обер-лейтенанты цур зее, верили в будущее так, точно всю предыдущую жизнь провели на никогда не всплывавшей на поверхность подводной лодке. Надводные события — от появления на политическом небосклоне бывшего австрийского художника до бесследного исчезновения целой группы подчиненных Зиверса где-то в недрах Южного континента — их не интересовали. Собственно, именно поэтому Дёниц выбрал этих двоих — не зависящих от окружающего мира, способных выполнить любой приказ и достаточно молодых для того, чтобы бояться еще за свою намечающуюся карьеру.

U-977 Шеффера шла второй. Капитан знал, что вез, и потому на его плечах лежала двойная ответственность. Получивший командование лишь в марте сорок пятого года, за месяц до описываемых событий, Шеффер все время боролся с искушением нарушить порядок конвоя и свернуть с середины пути куда-нибудь в сторону Южной Америки, более или менее безопасной и готовой принять его, команду и хранящиеся на борту ценности, способные окупить его существование, а заодно — его пока еще не рожденных детей, внуков и правнуков. Но он не мог на это решиться — и вовсе не из-за Дёница или иного непосредственного начальника, но из-за Зиверса, хитроумного и злого, способного стереть с лица Земли любого неугодного, причем такими способами, о которых разумные люди опасались даже заикаться.

«Пятьсот тридцатая» Вермута несла в своем железном чреве гораздо более таинственный и ценный груз, тем не менее, совершенно невозможный к похищению и перепродаже.

Их было пятеро — людей в обтягивающих трико. Все в них выглядело странно: безносые лица, скрытые черными масками, одинаковые формы затылков и покатые лбы, танцующая походка и форменные, напоминающие эсэсовские, пиджаки без знаков различия поверх псевдоцирковых костюмов. Их глаза защищали круглые очки на ремешках, руки прикрывали кожаные перчатки, а прямым спинам явственно не хватало ключей для завода. Впрочем, один из пяти выделялся: на правом рукаве он носил красную нашивку с вышитой черными нитями символикой Аненербе и всегда шел посередине. Когда они гуськом проходили по узкому коридору, он — единственный из всех — не держался за выступающие из перегородок рукояти и смотрел исключительно в пол, рискуя удариться головой о какой-либо слишком низкий элемент конструкции.

И еще он носил с собой предмет. Предмет представлял собой параллелепипед двадцать на тридцать на тридцать сантиметров и казался очень легким; ни малейшей усталости не чувствовалось в движениях носителя, казалось, сейчас он подкинет предмет вверх, достанет из-за пазухи еще пару таких же — и начнет весело жонглировать, развлекая скучающих матросов. Тем не менее, странный человек — назовем его главным — всегда оставался столь же бесстрастен, сколь и четверка его подчиненных.

Стоит заметить, что из своих кают они выходили крайне редко. Им было отведено три отдельных помещения — небывалая роскошь для подводной лодки, где обособленную клетушку мог позволить себе разве что капитан. Собственно, именно капитанскую каюту и занимал главный, остальные жили по двое в помещениях, ранее служивших подсобными. То из одного, то из другого порой выходил один из странных пассажиров, чтобы попросить капитана о чем-либо или задать какой-то вопрос. Различить их внешне было совершенно невозможно, поэтому Вермут условно считал, что разговаривает всегда с одним и тем же человеком.

Собственно, даже голоса людей в масках были абсолютно одинаковыми. Глухие, лишенные всяческих эмоций, спокойные, они вызывали удивительное аудиальное раздражение. С пассажирами не хотелось разговаривать, а ответы на их вопросы являлись скорее частью выполнения приказа, чем естественной реакцией на обращение.

Оба капитана получили только один приказ: плыть прямо и быстро. Целью путешествия был указан оазис Ширмахера, странный клочок Новой Швабии, климатически совершенно не похожий на остальные земли Антарктиды. Рихардхайнрих Ширмахер получил свою долю славы, исследовав район с воздуха, вернувшись в Германию с докладом и тут же попав под колеса репрессивной машины. Его лишили права на полеты и посадили в Главное командование люфтваффе перебирать какие-то бумажки. Ширмахер никогда не говорил о том, что же он увидал, летая туда-сюда над оазисом, а его аэрофотосъемку отправили куда-то в архивы Аненербе под наслоением грифов «совершенно секретно».

Тем не менее Вермут, как и прочие разумные люди, приближенный к тайне, без труда обо всем догадывался и в связи с этим опасался, не будет ли это его плавание последним в карьере и в жизни. Опасения эти, правда, были закопаны так глубоко, что никакой аненербовский телепат не сумел бы догадаться о том, что гложет молодого командира.

Значительно сильнее Вермут боялся не физической смерти, а необходимости постоянно контактировать со странными пассажирами, которые, как он подозревал, относятся не к человеческой расе, а к какой-то потусторонней, тайной, вытащенной Зиверсом[1] из небытия ради неизвестной простым смертным цели. Поэтому Вермут планировал максимально быстро и четко выполнить приказ, доставив пассажиров и их груз к оазису, а затем получить следующее указание и беспрекословно ему следовать. Он искренне надеялся на то, что ему прикажут вернуться в Германию. Или, скажем, в Аргентину — лишь бы подальше от ледяного континента.

Шеффер подобных чувств не испытывал. Он знал о том, что на другой подлодке плывут странные люди, но не более того. Его подлодка шла второй, рейс ничем не отличался от десятка уже совершенных за время службы, и лишь золото, оставленное без внешней охраны — надзор за грузом был целиком и полностью возложен на плечи Шеффера, — отчасти смущало обер-лейтенанта. Впрочем, драгоценные металлы он тоже транспортировал не впервые.

Первое вмешательство пассажиров в командование транспортом произошло в районе острова Святой Елены, на тридцать шестой день плавания. Если до того странные персонажи ограничивались простыми просьбами вроде выдачи дополнительного пайка (это сильно удивляло Вермута, уверенного в том, что другие в пище не нуждаются), то теперь один из них, неотличимо безликий, совершенно беззвучно, как всегда, появился на мостике и обратился к капитану с просьбой о возможности поговорить наедине. Они отошли на корму субмарины в крошечную подсобку, где хранились инструменты и машинное масло для бытовых нужд. Там другой сказал Вермуту, что они должны сменить курс. Куда, поразился Вермут, как сменить? Древний назвал новые координаты: 47° 9’ южной широты и 126° 43’ западной долготы. Абсолютно пустой участок Тихого океана, до ближайшего острова, которым являлся британский Питкэрн, — несколько тысяч километров.

Капитан оказался в трудном положении. С одной стороны, он понимал, что неисполнение требования пассажира в данном случае может привести к весьма неприятным последствиям, с другой стороны, у подлодки просто не хватило бы ресурса на плавание подобной продолжительности. Последний факт он и изложил пассажиру. Тот немного подумал и спросил, может ли лодка направиться в указанную точку после остановки в оазисе Ширмахера. Вермут подтвердил такую возможность. На том и сошлись. После остановки и пополнения запасов горючего и прочих расходных материалов в Новой Швабии U-530 направится по названным координатам, в то время как «девятьсот семьдесят седьмая» пойдет обратно в направлении Европы.

Впоследствии капитан Вермут не раз возвращался к странным координатам и пытался понять, что же такого могли найти в этой точке. Но тщетно.

Во второй раз другой появился на мостике за три часа до прибытия в точку назначения. Он сказал, что займется координированием, потому что никогда не бывавшему в Новой Швабии капитану трудновато пройти фарватер. В глубине души Вермут обиделся, но промолчал, поскольку определенная доля правды в словах пассажира была. Как ни странно, пассажир вел подлодку не хуже обер-лейтенанта. Отдавал верные команды, направлял подводный корабль, хитроумным образом курсируя вдоль берега, и в итоге провел его между двух больших льдин, чуть правее оазиса. Там пряталась бухта, накрытая сверху полупрозрачными листами льда, тонкими и пахнущими опасностью, точно сейчас, с минуты на минуту, они обрушатся на всплывшую уже подлодку и потопят ее своей реальной тяжестью, противостоящей видимой легкости. Но все обошлось.

Удивительным для Вермута было то, что человека, который встретил пассажиров на подледной пристани, звали Ганс-Юрген Хельригель. Ему не было еще и тридцати, и Вермут хорошо помнил Хельригеля, учившегося в академии тремя курсами старше. Они не были близко знакомы, и Ганс-Юрген не подал виду, что знает Вермута, — а может быть, и не узнал вовсе. Хельригель вел себя по отношению к гостям подобострастно, показывая учтивыми жестами дорогу и чуть склонив голову, точно с телом его затылок соединялся изогнутым в районе шеи железным прутом.

Загадка Хельригеля заключалась в том, что он героически — пусть и при весьма загадочных обстоятельствах — погиб в сорок четвертом. Насколько Вермут знал, Хельригелю предложили перейти в Аненербе и командовать одной из исследовательских подлодок Общества. Далее все покрывалось завесой тайны, но спустя два года после ухода Вермута из Кригсмарине пришла официальная информация, что он вступил в неравный бой с врагом и предпочел капитуляции смерть. Только по коридорам и кабинетам ходили совсем другие слухи, мол, Хельригель бился не с обычным врагом, а с какими-то неизвестными созданиями, поднявшимися с морских глубин. Ввиду того, что к тому времени сотрудничество с другими уже было официальной линией Партии, дело Хельригеля замяли, объявили его героем, который защищал потусторонних друзей Рейха от внешней угрозы (хотя от чего можно было их, всемогущих, защищать, оставалось загадкой), и, наконец, о нем забыли. Теперь же он стоял перед Вермутом и при этом был живее всех живых.

Еще более удивился Вермут, когда его самого и команду встретил другой человек — знаменитый Эрих Вюрдеманн, прославившийся успешным сражением с группой других еще до того, как те официально стали друзьями. В том бою Вюрдеманн превратил в кровавую кашу полтора десятка биомашин, прежде чем его U-506 была затянута на нечеловеческую глубину могучими щупальцами и размолота в труху огромными челюстями. Вермут никогда не задумывался, откуда известны такие подробности: они просто проявлялись в кабинетных сплетнях, подобно математическим аксиомам, хотя нередко шли в разрез с объективными фактами. В частности, другие никогда не были замечены на море и казались офицерам, не имевшим с ними прямого контакта, исключительно сухопутными существами.

Вюрдеманн попросил Вермута построить несколько урезанную команду из сорока восьми человек на пристани, разделил их на группы и перепоручил лейтенантам, Вермута же повел сам. Краем глаза обер-лейтенант заметил, как аналогичным образом строят команду Шеффера, и как люди в темных, незнакомых подводнику мундирах, быстро переносят ящики с грузом по стапелям на берег.

Первой фразой, обращенной к Вермуту лично, была просьба ни о чем не спрашивать и просто выполнять приказы. Ввиду того, что именно так обер-лейтенант и собирался впредь поступать, беспокойство Вюрдеманна казалось излишним. Более того, Вермут и словом не обмолвился о том, что другой хотел использовать его подлодку в качестве транспортного средства, отправившись к непонятной точке вдали от человеческих берегов. Вюрдеманн показал коллеге его комнату в одном из коридоров подледного комплекса, порекомендовал не болтаться где попало без необходимости и откланялся.

Точно так же был поселен и Шеффер — в двух комнатах от Вермута, за поворотом коридора. Вермут не знал об этом в течение нескольких последующих дней, потому что вечером после прибытия на базу Шеффера свалила с ног сильная ангина и он не покидал своей комнаты, не появлялся даже на завтраках, обедах и ужинах.

Две недели прошли для обоих капитанов впустую. Они ждали приказа, который, казалось, должен прийти с минуты на минуту, но он не приходил и не приходил. Часть базы, куда провели таинственных пассажиров, для рядовых сотрудников Кригсмарине была закрыта, но в доступной половине нашлась прекрасная библиотека, несколько комнат отдыха и спортзал. Шеффер выполз из каюты только через шесть дней, вялый и сонный, но достаточно быстро набрал былую форму и к моменту приказа был целиком и полностью готов к исполнению последнего.

А приказа все не поступало.

Взрыв произошел внезапно. Тряхнуло, подбросило, посыпалось, перекосилось, Вермут набил себе шишку на лбу, причем в темноте так и не понял, обо что. Слышались крики, автоматные очереди, топот. Обер-лейтенант нашарил выключатель, но свет не зажегся, и Вермут в первый и последний раз пожалел о том, что не курит. Одеваться в темноте было довольно трудно, но минут за пять он вполне справился, даже проверил, заряжен ли пистолет. К этому моменту шум снаружи почти прекратился или, по крайней мере, перебрался куда-то далеко, превратившись в отдаленное эхо. Вермуту стало интересно, где Шеффер, он осторожно открыл дверь и выглянул наружу.

Боеготовность базы за последнюю неделю упала практически до нуля. Сонное царство, царившее среди вечных льдов, постепенно охватывало тела и умы; офицеры и матросы бродили бледные, скучные, с каждым днем в спортзале становилось все меньше и меньше посетителей, а сводки с фронтов и из тыла были подозрительно одинаковыми и равно оптимистичными — и Вермут, и Шеффер, и все более или менее умные офицеры подозревали фальсификацию. Самой странной вещью в этих сводках было отсутствие Вождя. Гитлер не упоминался, точно государство возглавлял не он, а Шверин фон Крозиг на пару с Дёницем — имена последних появлялись все чаще и чаще. На фронтах же немецкая армия праздновала успех за успехом, неотвратимо тесня советских захватчиков от Познани к Варшаве и от Варшавы к Белостоку. Вермуту было неприятно это слышать, поскольку еще недавно упомянутые территории принадлежали Германии, а советские солдаты оборонялись и никак не могли считаться «захватчиками». Над базой витала дымка приходящей из-за океана лжи, пропитывая стены, потолки, постели и даже еду в офицерской столовой.

С момента прибытия подлодок минула неделя, потом еще одна и еще одна. Вермут, несмотря на первоначальную неприязнь к Шефферу, к его заносчивости и в определенной степени мягкотелости, постепенно сошелся с коллегой, поскольку иных вариантов не существовало. Постоянные сотрудники базы держались обособленно от «пришельцев», переговаривались в их присутствии шепотом и на контакт не шли. Команды обеих субмарин занимали в столовой дальние столики, и даже если кто-то из гостей пытался подсесть к «местным», те немедленно замолкали и молча хлебали свой суп. Параллельно с бытовым просиживанием штанов шла и работа: обе подлодки приводили в порядок, укомплектовывали топливом и сухпайками, подготавливая их для длительного перехода.

Так или иначе, ничто не предвещало беды, которая все-таки случилась.

Когда Вермут, наконец, застегнулся, вооружился и вывалился из каюты, в коридорах царила кутерьма. Носились матросы и солдаты — полуодетые, вооруженные и безоружные, под вой сирены пролетали электрокары с установленными на них пулеметами, где-то раздавались очереди, вопли, металлический стук. Вермут сумел поймать за руку пробегавшего матроса и спросил: «Что случилось, почему все на ушах?» — «Американцы напали!» — прокричал матрос, вырвался и убежал. Сперва Вермуту показалось, что все ясно. Но осмыслив ответ матроса, он понял, что неясно по-прежнему ничего. Американцы сумели тайно подобраться к оазису и нанести удар? Как? Системы слежения и предупреждения опасности на базе отвечали самым современным требованиям, подобных устройств не было даже в резиденции фюрера!

Вермут побежал к подледному доку. Первой его обязанностью была защита собственной подводной лодки, хотя он пока не представлял себе уровень угрозы и тем более не понимал, как собирается сражаться с грозными американскими морпехами, имея лишь табельный пистолет и офицерский кортик. По дороге он встретил немецкого рядового, тащившего за спиной огромный трофейный М2. Из академического курса, посвященного оружию потенциального противника, Вермут помнил, что даже без станка подобная пушка весила под сорок килограммов.

Он добрался до дока через пару минут. Основная канонада гремела именно здесь: немцы засели на одной половине дока, американцы — на другой. И те, и другие опасались повредить подлодки, поэтому старались стрелять по потолку, обрушивая на противника ледяную крошку, а порой и достаточно крупные сталактиты. Обрушения свода на док немцы не боялись, поскольку внутри наледи была стальная арматура и бетонная опалубка. Американцы этого не знали и потому атаковали менее активно.

Плюхнувшись рядом с каким-то рядовым, палившим короткими очередями из «тридцать восьмого», Вермут практически заорал тому в ухо: «Доложите ситуацию, рядовой!» Солдат, перекрикивая стрельбу, доложил. Потом Вермут потребовал доклада от рядового с другой стороны — тот изложил свою версию событий. В результате у Вермута в голове сложилась более или менее полная картина — отчасти описанная солдатами, отчасти домысленная.

Как выяснилось, американцы подошли на подлодках на расстояние торпедирования и запустили несколько торпед прямо во входную группу базы. Торпеды, судя по всему, были управляемыми, поскольку витиеватая конфигурация бухты не позволила бы причинить серьезный вред обычной торпедой типа «Марк 14». Вермут не знал, что у американцев есть самонаводящиеся управляемые торпеды, хотя Германия уже давно применяла подобное вооружение. Что ж, поплатились за собственную невнимательность.

Входная группа обрушилась, похоронив под своей тяжестью две тарелки Циммермана и опытный Focke-Wulf Fw 500 «Kugelblitz», который доставили всего за два месяца до того и толком не успели даже испытать. Воспользовавшись паникой и расчищая путь торпедами, американские подлодки добрались до самой базы, после чего всплыли и расстреляли из палубных орудий все движущиеся немецкие объекты в радиусе поражения, в том числе аэростат наблюдения и еще один диск Циммермана, который на момент атаки возвращался на базу и потому не попал под обрушившиеся своды входной группы.

Полежав немного за наскоро построенными заграждениями из мешков, Вермут пополз обратно в коридоры базы. Со своим пистолетиком он явно ничего сделать не мог и потому подумал, что в данном случае лучше пойти по пути наименьшего сопротивления. То есть отсидеться в каюте. Но осуществить этот план ему не позволили.

До каюты Вермут добрался быстро. Тут, в глубине базы, стояла относительная тишина, да и беготни стало меньше: защитники сгруппировались в точках «фронта», находившегося на достаточном отдалении от жилых отсеков для офицеров. Немного подумав, Вермут прошел к соседней двери и постучал. «Можно?» — спросил он. — «Можно».

Шеффер сидел на кровати и читал книгу. «Как вы можете читать в таких условиях?» — поразился Вермут. «А что делать? — пожал плечами Шеффер. — Я командир подводной лодки, а не пехотинец; кто хорошо умеет передвигаться ползком и стрелять из положения лежа, тем и штандарт в руки, а я подожду, пока все уляжется». — «А если не уляжется?» — «Если не уляжется, то придется действовать по обстоятельствам».

В этом был весь Шеффер. Он мыслил простыми категориями, не планируя даже завтрашнего дня — но его удивительные инстинкты позволяли ему мгновенно принимать правильные решения, которые отразились на его мундире тремя наградами — Нагрудным знаком подводника и парой Железных Крестов (первого и второго класса). Вермут, будучи старше Шеффера на год, пока ни одной награды не получил и, более того, понимал, что вряд ли ему что-либо светит ввиду явного ухудшения ситуации на европейских фронтах.

Вермут сел на стул. «И что? — спросил Шеффер. — Вот вы сели здесь, Вермут, и думаете о том, как все плохо. Ничего изменить вы не можете, ничего сделать тоже, однако теряете время, сидите и рефлексируете. А могли бы, между прочим, читать книгу, обогащать себя знаниями и получать максимально возможное в данной ситуации удовольствие».

Вермут хотел возразить коллеге, но в этот момент раздался стук в дверь. «Войдите!» — громко произнес Шеффер. Дверь распахнулась, и оба обер-лейтенанта вскочили как по команде. В каюту вошли двое: Эрих Вюрдеманн и один из странных пассажиров U-530. Вюрдеманн сделал шаг вперед и сказал: «Как хорошо, что вы оба здесь. Вы должны спасти нацию, господа».

«Мы готовы!» — за двоих ответил Вермут.

«Прошу вас следовать за мной».

«Можете называть меня Ганс», — внезапно вклинился странный человек.

«Да, герр Ганс», — склонил голову Вермут.

Вюрдеманн, не обратив внимания на вмешательство другого, кивнул и сказал: «Я рассчитываю на вас, господа».

Он вышел первым. «Пойдемте», — сказал Ганс своим глухим, странным голосом; Шеффер и Вермут последовали за ним. Все четверо шли достаточно долго, обходя стороной затронутые боями части базы, чтобы попасть в другое крыло — то самое, в котором расположилась ставка других. Ни Шеффер, ни Вермут здесь никогда ранее не бывали, поскольку все двери были закрыты, а допусков и, соответственно, ключей у обер-лейтенантов не было. Теперь же Вюрдеманн открывал дверь за дверью, пропускал вперед моряков и Ганса, затем закрывал дверь.

Примерно через пять минут, спустившись на два уровня вниз (как понял Вермут, этот этаж располагался в толще льдов уже под водой), они оказались в большом помещении, напоминающем конференц-зал. Дорогие ковры, обитые деревом стены, портреты фюрера и министров, длинный дубовый стол и две дюжины стульев около него. В помещении находились четверо других и капитан-лейтенант, представленный как Йоахим Дееке. Насколько помнил Вермут, Дееке, как и Вюрдеманн, числился погибшим при выполнении служебного задания.

«Господа, — повернулся к обер-лейтенантам Вюрдеманн, — сейчас к вам обратится Рейхспрезидент Великой Германии гросс-адмирал Карл Дёниц». Вермут нахмурился и открыл было рот, но Вюрдеманн предупредил его вопрос. «Фюрер покончил с собой тридцатого апреля, последние полторы недели страну возглавляет Дёниц». Шеффер скривил рот в иронической усмешке, видимо, не будучи уверенным в политических талантах старого вояки. Вермут сдержался, не проявив никаких эмоций.

Обер-лейтенанты полагали, что обращение будет письменным или переданным посредством записи, но все оказалось гораздо удивительнее. Экран на одной из стен комнаты осветился, и на нем появилось лицо Дёница. Гросс-адмирал заметно постарел и осунулся.

«Добрый день, господа», — сказал он.

— «Здравствуйте, господин гросс-адмирал!» — в один голос поздоровались Вюрдеманн и Дееке. Прежде чем с опозданием произнести ту же реплику, Вермут понял, что никакого привычного «Хайль Гитлер!» уже нет, и потому приветствие звучит несколько по-граждански, непривычно. Еще более его удивила прямая телевизионная связь — о такой технологии Вермут не слышал.

«Господа, — обратился Дёниц к нему и Шефферу (он, судя по всему, видел их комнату на своем экране), — вы, полагаю, уже знаете, что произошло вчера. Фельдмаршал Кейтель подписал акт о безоговорочной капитуляции Германии. Мы проиграли войну — но мы не можем поступиться нашей честью. Поэтому, прежде чем сложить оружие, мы — точнее, вы — должны выполнить свои обязательства перед теми, кто помогал нам все эти годы».

Дёниц выразительно посмотрел на других.

«Любой ценой — повторяю! — любой ценой вы должны доставить их и их груз в указанное место. После этого считайте себя свободными ото всех обязательств по отношению к Рейху. Можете сдаться союзникам, можете затопить подлодки, можете бежать в Аргентину — это уже не будет касаться никого из нас. Но ваша последняя миссия важнее всех прочих, которые вам поручались на вашей службе Германии. Вы меня понимаете?»

«Да, господин гросс-адмирал», — в один голос отозвались обер-лейтенанты.

«Родина надеется на вас», — сказал гросс-адмирал и отключился.

Вермуту подумалось, что последняя фраза в свете предыдущих прозвучала лицемерно. Мол, сейчас Родина на вас надеется, а потом можете продать ее кому угодно.

Обер-лейтенанты застыли, ожидая дальнейших указаний. Как ни странно, их дал Ганс. Или не он — все-таки различить других (кроме главного, который, как и во время путешествия к оазису, молча стоял и смотрел в пол) было практически невозможно.

«Господа, мы должны погрузиться на подводную лодку и отправиться по указанным ранее координатам: 47° 9’ южной широты и 126° 43’ западной долготы. Капитан-лейтенант Хельригель уже собирает ваши команды. В течение нескольких минут солдатам удастся временно выбить американцев из дока, мы погрузимся на лодки и отправимся в путь».

«Но, — возразил Шеффер, — выход с базы завален…»

«Нет, — покачал головой Вюрдеманн, — есть другой путь, через подводный тоннель. Мы пройдем его и выйдем в свободные воды примерно в двадцати километрах от базы — а вот там все будет зависеть от вашего, господа, искусства».

«У нас нет времени», — сказал Ганс и пошел к выходу. За ним гуськом потянулись остальные другие. Дееке открыл им дверь и вышел первым, возглавив группу. Вюрдеманн, Шеффер и Вермут направились вслед.

Тоннель оказался достаточно узким. Первым шел Шеффер, вторым — Вермут с пассажирами. Команды сумели собрать не полностью: на U-977 не хватало девятерых, на U-530 — шестерых. Но в целом все было более или менее неплохо. Американцев действительно удалось выбить из дока примерно на час, которого как раз хватило, чтобы разместиться на подлодках, привести их в состояние готовности — и исчезнуть подо льдами.

Они прошли через тоннель успешно. Никто их не преследовал, никто не заметил две лодки, идущие под водами Южного океана по направлению к ничего не значащей точке. Безо всяких проблем лодки миновали землю Грэхама, всплывая на поверхность в наиболее безопасных местах. Делая примерно по 600 километров в день над водой или в два с половиной раза меньше под водой, подлодки должны были приблизиться к заданной точке через двадцать дней. Другие практически не вмешивались в дела команды, и лишь Ганс появлялся иногда на мостике и беседовал с Вермутом о различных вещах. Другой понимал, что внешне неотличим от собратьев, и всегда представлялся, прежде чем начать разговор. Тем не менее, Вермут не был до конца уверен, что общается с одним и тем же другим, поскольку подозревал, что у них может быть коллективный, муравьиного типа разум.

На шестой день плавания Ганс пришел к Вермуту в каюту — в отличие от первого путешествия другие разместились всего в двух комнатах, оставив капитанское капитану. Вежливо постучал, спросил разрешения присесть, пристроился на откидном стульчике. Вермут спросил: «Пьете?» — «Нет, спасибо, нельзя», — ответил Ганс. «Вы хотели что-то у меня спросить?» — поинтересовался обер-лейтенант через полминуты неудобного молчания. «Да», — ответил Ганс. И ничего не спросил.

Они посидели еще некоторое время, а затем Ганс, наконец, отважился — если можно применить это слово к существу, полностью лишенному эмоций. «Скажите мне, обер-лейтенант, чего вы хотите от жизни?» — «Что?» — удивился Вермут.

«Я поясню. Мы работаем с людьми всего восемь лет, с тысяча девятьсот тридцать седьмого года по вашему летосчислению. Не так и много официальных лиц имеют допуск к работе с нами — перечислить их можно по пальцам одной руки. Гитлер, Геббельс, Гиммлер, Зиверс, в общем, думаю, вы сами можете без труда прикинуть этот список. Всеми этими людьми движет только одно — безумие, жажда власти, желание затоптать ближнего. До недавних пор мы воспринимали это как само собой разумеющееся, поскольку сами подвержены тем же страстям. Но последние две недели оказались немного… другими, скажем так. Оказалось, что люди достаточно разные, и многие руководствуются совсем другими правилами и принципами. Об этом я и прошу вас рассказать».

Вермут смотрел на Ганса, точно баран на новые ворота. Он никак не мог ожидать от таинственного пассажира подобной откровенности — пусть даже о самом себе Ганс ничего не рассказал. Открытием для человека стало наличие у других определенных эмоций и некоторого интереса к людям.

«Ну, я даже незнаю, — промямлил он. — У меня есть девушка. В Штутгарте. Я сам из Алена, но жил потом в Штутгарте, пока не поступил в Академию. И мы с Лизой знакомы с детства, и, в общем, я хотел на ней жениться — и сейчас хочу. Еще…»

«А родина? Скажите честно, обер-лейтенант, все равно Германии уже не существует. Что для вас — Родина?»

Вермут подумал.

«Родина — это люди. Если все те, кого я люблю, переедут из Германии в какую-нибудь Южную Родезию, я поеду за ними, и Родезия станет моей новой родиной. Земля без людей — ничто».

Кажется, он дал правильный ответ. Ганс поднялся и кивнул. «Спасибо, обер-лейтенант, — сказал он. — Вы исчерпывающе ответили на мой вопрос».

В течение следующих двух недель Вермут неоднократно беседовал с Гансом. Командир по-прежнему не мог отличить своего собеседника от прочих, и каждый раз сомневался в том, что разговаривает с тем же другим. Если он действительно беседовал только с Гансом, то остальные, значит, почти не появлялись вне своих кают. Гансу были интересны исключительно личные аспекты жизни Вермута. Другой расспрашивал о семье, о женщинах, о любви к Партии, об учебе, об отношении к унтерменшам — и Вермут, этот мальчишка двадцати четырех лет от роду, отвечал, отвечал, стараясь быть максимально честным и не понимая, какие эмоции он должен испытывать. Бояться других? Теперь, после длительного общения с Гансом, он уже не видел в них представителей сверхрасы, арийских полубогов, вызванных из небытия всемогущими колдунами Аненербе. Не видел он в них и тайных соратников фюрера. Другие казались обер-лейтенанту существами, потерявшимися в чуждом им мире и пытающимися найти не власть, а выход.

Тем временем команда волновалась. Матросы и офицеры знали о том, что это их последняя миссия, и требовали решить, что делать дальше. В один из дней было решено провести всеобщее голосование, отрицающее классовые различия и военную иерархию. Каждый имел право голоса, и каждый голос был равен другому. Вариантов было три: вернуться в Германию и сдаться союзникам, уже оккупировавшим территорию страны; тайно высадиться в Южной Америке или еще где-либо и попытаться исчезнуть; открыто предложить себя государству, поддерживавшему режим Гитлера и пока еще стоящему на собственных ногах. Японии, судя по всему, оставалось немного, а вот Аргентина вполне подходила — на том и остановились. Из сорока четырех голосов тридцать один был подан в пользу высадки в Аргентине и сдачи аргентинским властям.

Когда до цели оставалось идти порядка суток, а подлодка двигалась над водой в штатном режиме, Вермут столкнулся с другим в коридоре и тот неожиданно пригласил его в одну из своих кают. «Вы уверены?» — спросил Вермут. «Да, обер-лейтенант, я совершенно уверен», — ответил Ганс.

Вермут не знал точно, в которой из кают живет вероятный руководитель других. Ганс открыл дверь правой. Вермут шагнул внутрь и, резко остановившись, обернулся. «Не беспокойтесь, — отозвался Ганс, — проходите».

На трех койках из четырех лежали другие. С виду они были мертвы — грудные клетки оставались неподвижными, черные очки на резинках сняты, сморщенные веки смежены. «Что с ними?» — «Они отдали свою энергию господину, чтобы он добрался до пункта назначения и выполнил свою миссию». — «Господин — это тот, что в соседней каюте?» — «Да». — «А ты?» — «Я должен быть четвертым: меня как раз хватит».

Вермут нерешительно дотронулся до одного из тел. Оно шевельнулось, поскольку оказалось легким, высохшим, точно пустым внутри.

«Кто вы?» — спросил обер-лейтенант.

Ганс поднял руки и, оттянув ремешок, перенес свои круглые черные очки с глаз на лоб. Глаза у него были такие же черные, как и стекла очков. Ни зрачка, ни радужки, только непроницаемая тьма. «Вы знаете, обер-лейтенант, кто такие альвы?» «Нет», — покачал головой Вермут. «Садитесь, обер-лейтенант, послушайте одну сказку», — сказал Ганс и сел сам — прямо на железный пол, поскольку на койках места не было. Вермут присел рядом. Некоторое время оба молчали.

«Мы — альвы, — сказал Ганс. — Мы жили на земле много лет назад, потом была война, мы разделились на два народа, две коалиции. Одни остались на поверхности, вторые — мы — ушли вниз. С людьми мы общались, но наша цивилизация была значительно более развитой, нежели человеческая, и вы воспринимали нас как богов. Мы подчинили себе огонь на несколько тысяч лет раньше вас, раньше изобрели колесо, лук и так далее. Потом человек стал нас догонять. В подземелья, называвшиеся Свартальфахейм, он не спускался, но вот наших наземных собратьев вырезал под корень уже к шестому веку, если следовать вашему летосчислению. Подземные же альвы остались».

«И Аненербе вызвало вас наверх».

«Ну, можно сказать и так, — отозвался Ганс. — Хотя скорее не вызвало, а просто установило контакт. Нас очень мало, раса вырождается, и потому до недавнего времени мы вас просто боялись».

«Вы — нас?»

«Да, обер-лейтенант. Сколько вас? Два с лишним миллиарда? А нас — около пяти тысяч. И женщин — очень мало. Мы живем значительно дольше вас, но не настолько, чтобы не бояться смерти — как личной, так и всего народа».

«И что дальше?»

«Дальше на нас вышел Рихард Вольфрам из Аненербе. Нам предложили сделку: мы предоставляем правительству вашей страны определенные технологии, а вы возвращаете нам законное право на жизнь. Мы хотели жить на земле — и не просто существовать, а иметь влияние, власть, быть привилегированной группой. Ваши врачи должны были помочь нам с проблемами увеличения популяции».

«Что за технологии?» — спросил Вермут.

«Если говорить о науке, то здесь вы гораздо лучше развиты, чем мы. Даже подводная лодка для меня остается чудом, хотя я впервые плавал на подобной пятнадцать лет назад. Но мы тоже кое-что можем. Мы умеем управлять психоактивностью определенных существ. Если мы захотим, на нашей стороне выступят волки, змеи, рыси и совы. Или морские твари. Поверьте, обер-лейтенант, не все американские и советские корабли погибли от немецких торпед. Некоторые ушли в глубину по несколько более экзотическим причинам».

Вермут оперся на руку и поднялся.

«Скажите, Ганс, зачем вы мне рассказываете все это? В чем состоит миссия вашего господина?»

Ганс странно поморщился под маской — было видно, как натягивается кожа около глаз.

«Уже ни в чем, обер-лейтенант. Я должен был отдать свою энергию еще вчера, но не сделал этого, и господин умер».

Вермут молчал, ожидая продолжения.

«Вы, обер-лейтенант Отто Вермут, разъяснили мне одну вещь. Вещь, которую мы почти забыли. Вы показали мне, ради чего вы живете — и я понял, что у меня нет ни одной причины, ради которой стоило бы жить мне. Я говорил, что мы способны управлять животными. Там, в дне пути отсюда — точка, из которой можно вызвать достаточно крупных существ из глубин. У нас есть устройство вызова — вы видели его у господина. Вызвав наших зверей, мы бы затопили ваши подлодки — а через примерно полгода земля снова стала бы нашей. Рейх не смог исполнить свои обещания, но дал нам возможность взяться за дело самим. И мы взялись за дело».

Вермут ничего не понимал.

«Тогда почему? Почему вы не сделали этого?»

«Потому что я понял, что для нас вся эта земля, вся эта жизнь на солнце — пустой звук, давно забытый период. Мы не можем даже находиться наверху без специальной защиты и темных очков — настолько мы изменились по сравнению с нашими предками. Просто это ваша земля».

Вермут покачал головой.

«Мне с трудом верится в подобный альтруизм».

«Его и нет, обер-лейтенант. По крайней мере, у альвов. Он есть у отдельного индивидуума — у меня. Вам просто повезло».

Вермут вышел из каюты. Ему очень хотелось выйти на палубу, вдохнуть чистого воздух, почувствовать ветер и морские брызги. Альв появился следом.

«И что теперь?»

«Теперь — плывите в свою Аргентину. На точке мы остановимся и сбросим в море тела и устройство вызова. Команда пусть думает, что в этом и заключается некий ритуал».

«А вы… Ганс?»

«Да, пусть остается „Ганс“, — усмехнулся альв. — Играет ли мое имя хоть малейшую роль?.. Я уйду с ними. В бездну. А наши собратья, оставшиеся в Свартальфахейме, будут ждать сигнала еще тысячу лет — или дольше»…

Ящик с устройством вызова оказался нечеловечески тяжелым — Вермут невольно вспомнил, с какой легкостью носил его господин альвов. Его привязали к телу господина и соединили ремнями с телами оставшихся троих. Затем Ганс настоял на том, чтобы на палубе подлодки остались только они — четыре мертвеца, сам Ганс и Отто Вермут. Шефферу заранее радировали, чтобы всплыл, но никого не выпускал на палубу своего корабля.

«Пора прощаться, — сказал альв. — Я сам заберу их в глубину».

«Я все-таки не понимаю, Ганс, — отозвался Вермут. — Это же ваша раса, ваш народ, а вы предали его…»

Ганс покачал головой.

«Вы знаете, сколько детей было у Йозефа Геббельса?» — внезапно спросил он.

«Шестеро. Но почему „было“?»

«Перечислите их».

«Хельга, Хильда, Хельмут, Хольда, Хедда и Хейда».

«Как хорошо вас муштруют — от зубов отскакивает. Так вот, тридцатого апреля, как вы знаете из радиосводок, Геббельс покончил с собой».

«Да».

«Но ни одна радиосводка не говорит о том, что сначала они с супругой убили своих детей — одного за другим, сперва усыпив их морфием, а затем вколов цианистый калий».

«Откуда вы знаете, Ганс?»

«Мы знаем. Мы знаем гораздо больше вашего. Неважно, откуда. Важна причина поступка Йозефа и Магды Геббельс. Можете ли вы назвать ее?»

Вермута сбивал с толку сюрреализм ситуации: он, командир подводной лодки, стоял на ее палубе и разговаривал о семье министра пропаганды с потусторонним существом, называвшим себя альвом и совсем недавно собиравшимся выпустить из глубин нечто чудовищное.

«Нет», — на всякий случай ответил он.

«На самом деле — можете. Вы, обер-лейтенант, молоды и не слишком-то верите в Рейх, да и верить уже не во что. Вы легко согласились идти в Аргентину и сдаться там властям. А Йозеф Геббельс покончил с собой не из-за того, что боялся презрения, трибунала и прочих бренных мелочей. Он покончил с собой из-за того, что рухнула его вера, его мечта. А когда рушится вера — ничто уже не может устоять. И поэтому он забрал с собой своих детей, свою надежду и свое будущее, поскольку он не хотел, чтобы они жили в мире, где нет веры, принадлежавшей их отцу, и тем самым — в его системе ценностей — совершил высочайшее благодеяние. А на вопрос о причинах моего поступка ответ вы найдете сами».

С этими словами Ганс бесцеремонно, ногой столкнул ящик с палубы, тот потянул за собой тела, а последний альв прыгнул следом, хватаясь за уходящий вниз груз, как за исчезающую надежду.

Подводные лодки U-530 под командованием обер-лейтенанта цур зее Отто Вермута и U-977 под командованием обер-лейтенанта цур зее Хайнца Шеффера успешно добрались до Аргентины с разницей в один месяц, поскольку потеряли друг друга из-за серьезного шторма. Первым сдался властям Шеффер — 10 июля 1945 года его подлодка всплыла в порту Мар-дель-Плате. Шеффер дошел до точки назначения 17 августа. На момент интернирования обоим командирам было по двадцать четыре полных года.

Впоследствии Хайнц Шеффер написал книгу «U-977, 66 Tage unter Wasser», вышедшую на немецком языке в 1950 году в висбаденском издательстве Limesverlag и пережившую несколько переизданий на английском, французском, финском, русском и испанском языках. Ни одного слова правды в этой книге не было. Впрочем, Шеффер ничего толком и не знал.

На момент создания этого рассказа, в сентябре 2012 года, оба командира еще здравствовали. Когда они умрут, — а смерть обоих уже не за горами, — человечество снова забудет про альвов из Свартальфахейма. До той поры, пока новый австрийский художник не решит использовать в качестве краски человеческую кровь…

Вольфрам Зиверс (1905–1948) — один из руководителей расовой политики Третьего рейха, генеральный секретарь Аненербе (с 1935 года), оберфюрер СС, заместитель председателя управляющего совета директоров Научно-исследовательского совета Рейха.