Никогда раньше не думала, что больница, рядом с которой я живу, будет вызывать во мне неприязненные чувства. В больничном городке прошло мое детство, как и у других девчонок и мальчишек окрестных домов. Нагромождение больничных корпусов, новых и старых, хозяйственные постройки, гаражи, вечный ремонт и вечное строительство — и все это в деревьях, за которыми никто особенно не следил, и поэтому они заросли кустарником, а кое-где даже высокой травой. Место, более подходящее для игры в войну или в прятки, чем тарасовская городская больница имени Федина, трудно придумать.

В детстве я знала каждый камень и каждое дерево в больничном дворе, а сама больница никогда не ассоциировалась у меня с болью и страданьем — только с игрой, весельем и компанией друзей. Тогда мы не знали ни о смерти, ни о боли, а самым страшным на свете казался санитар Федор из больничного морга — вечно пьяный и вечно мрачный, небритый, всегда — в темно-синем халате. Он выходил из своего подвала, куда отвозил тела умерших, садился на пустой ящик из-под молочных бутылок, курил и думал о своем, щурясь на солнце, а мы дрожали от страха, считая, что он высматривает кого-то из нас, чтобы схватить и утащить в свой подвал. Зачем? Тогда мы себе этот вопрос не задавали.

Теперь не узнаю фединскую больницу. Вернее — не узнаю своих ощущений, когда прохожу мимо. Я почти боюсь ее молчаливых корпусов, в палаты которых попадают мои друзья изломанными и израненными. Некоторые из них навсегда остаются в этих палатах, пропадают без следа. Впрочем, след, конечно, есть — в моей памяти, но… Я не вижу больше их улыбок, не слышу их смеха и не прячу при встрече свою руку от их протянутой для рукопожатия руки — мои друзья-спасатели не умеют рассчитывать силы, когда пожимают руку женщине.

Вот и сейчас в одном из корпусов «Фединки» лежит безмолвный Григорий Абрамович и смотрит в потолок долгим усталым взглядом… А я подхожу к больничной ограде, и в сердце у меня шевелится неприятный страх — неужели с моим первым командиром, нашим любимым Грэгом, мне теперь придется видеться только здесь?..

Григорий Абрамович был ранен, когда наша федеральная спасательная группа выполняла особое поручение министерской контрразведки во время тушения лесного пожара в Подмосковье. Два пулевых ранения в голову, и — вот уже скоро месяц — он лежит парализованным. А командиром Тарасовской ФСГ-1 стала я — капитан МЧС, экстремальный психолог второй категории Ольга Николаева. До сих пор не могу привыкнуть к тому, что теперь я целиком несу ответственность за действия группы и что мне подчиняются любитель головоломок и детективных повестей Игорек и стеснительно-грубоватый дядя Саша Масляков по прозвищу Кавээн — обладатель стальных мускулов и снайперского глаза. Но главное — не могу поверить теперь, что «Фединка» отдаст свою добычу, что Григорий Абрамович сумеет выбраться из нее… Хотя и хочу, очень хочу верить в это.

Я прихожу к Григорию Абрамовичу каждый день, перед тем как идти в управление к ребятам. Люблю приходить к нему рано утром, когда, кроме нянечек, в больнице все еще спят, в коридорах тихо и безлюдно — даже не похоже на больницу. Рассказываю ему все, что случилось вчера, обо всех своих радостях и неприятностях, а их у командира группы всегда хватает.

Сегодня я иду к Григорию Абрамовичу посоветоваться по очень трудному для меня вопросу.

Мне нужен именно его совет, потому что предмет, о котором я хочу посоветоваться, слишком деликатного свойства. Речь идет о задании, которое дал мне руководитель службы внутренних расследований, или контрразведки, как мы ее называем, генерал Чугунков. Дал устно, без всякого приказа, потому что доверить такое бумаге может только сумасшедший!

Я чувствую, здесь немного придется пояснить, иначе непонятно будет, какова связь между раненым Григорием Абрамовичем и моим секретным заданием…

Дело в том, что наше МЧС — Министерство чрезвычайных ситуаций — за десять лет существования, а особенно за последние годы, превратилось в реальную силу, в альтернативную силовую структуру, способную противостоять Федеральной службе безопасности, МВД, всякого рода спецслужбам и спецподразделениям. Жизнь в России по самому своему содержанию стала сплошной чрезвычайной ситуацией, поэтому нам теперь до всего есть дело — от природных катастроф до акций социального протеста. Понятно, что не всем это нравится. Наибольшее раздражение силы МЧС вызывают у людей, приспособившихся к существующему статус-кво и научившихся поддерживать нейтралитет с прежними силовиками.

Их раздражение объясняется тем, что МЧС построена на принципиально иных основах, чем все остальные силовые ведомства. Система внутренних взаимоотношений в структурах МЧС во многом определяется неписаным Кодексом первых спасателей, которые и организовывали эту службу, думая прежде всего не о централизме и единоначалии, а о том, что в чрезвычайной ситуации главная забота — жизнь людей. Главное действующее лицо — Спасатель, а не блюститель буквы закона, как милиционер или полицейский. Те, кто начинал, пытались создать структуру, заботящуюся об интересах человека, а не государства. На первое место в современной системе ценностей выходит отдельно взятый россиянин, а не вся абстрактная Россия в целом, как было прежде. МЧС — это силовая структура будущего. Похоже, что эта забота об отдельно взятом человеке кому-то стала поперек горла, что чье-то терпение наконец лопнуло и против нас, спасателей, начинают необъявленную войну — провокации, интриги, разного рода подставки, выливающиеся иной раз в откровенные диверсии. МЧС вынуждено было создать собственную секретную службу, главная задача которой — противостоять этим идущим от неизвестного адресата проискам, разрушать интриги своих безымянных пока врагов, нейтрализовать непрерывные попытки дискредитировать наши действия и всю нашу структуру вообще.

Несколько последних заданий, которые получала наша группа, убедили меня в том, что наш командир, полковник Григорий Абрамович Воротников, работает на эмчээсовскую контрразведку. Собственно говоря, ничего удивительного в этом не было, потому что генерал Чугунков — его старый друг, вместе с которым они все это начинали… А совсем недавно Грэг сам рассказал мне об этом и еще сообщил, что согласился на уговоры министра и Чугункова возглавить министерскую информационно-аналитическую службу, а руководство нашей тарасовской группой решил передать мне. И вот, пожалуйста, — он лежит в больнице!

А мне позарез нужен его совет. Сама я, возможно, даже права не имею вмешиваться во взаимоотношения людей, на которых падает тень подозрения в сотрудничестве с нашими противниками. Чугунков чуть не выматерил меня, когда я сообщила, что ко мне в руку попали сведения о том, что один из Первых Спасателей, входящий в число главного руководства МЧС, является тайным агентом некой политической группировки, о которой пока известно только, что она существует, что лидером ее является некий крупный бизнесмен, имени которого мы не знали и потому условно назвали его Конкурентом, имея в виду конкуренцию Президенту. Известно было также, что у Конкурента есть своя особая оперативная служба, что-то вроде силовой мини-структуры. У меня не было никаких доказательств того, что один из членов высшего руководства МЧС связан с людьми Конкурента, но зато имелось убедительное свидетельство, что сообщивший мне об этом агенте говорит правду — он искренне считал, что я умру, так и не успев ничего никому сообщить. Случилось так, что мы с ним поменялись ролями, — я осталась в живых, а он… Он провалился в горящий торф и унес с собой всю информацию, которой обладал…

Чугунков долго доказывал мне, что это дезинформация, что сама идея — бредовая, но я стояла на своем, и в результате мне удалось его убедить. Но, как оказалось, ненадолго. Едва он вернулся в Москву и взглянул еще раз на своих друзей, одного из которых должен был объявить предателем и шпионом, сомнения вновь взяли в нем верх. Он позвонил мне и сказал, что отменяет свой устный приказ. Это значило, что мне не нужно разрабатывать план операции по выявлению агента. Я не должна даже думать об этом, а уж говорить с кем-либо… Чугунков так и сказал: «Забудь об этом!»

Легко сказать — забудь! Я не умею отдавать приказы своей голове. Не думать об этом еще можно, конечно, попытаться, но забыть!.. Все равно — не получится. Для меня это слишком важно. Я должна верить в Первых Спасателей. Искать среди них предателя — все равно что рубить тот самый сук, на котором устроено наше гнездо. Но не могу же я согласиться с тем, что этот человек и дальше будет нас всех предавать!

Поэтому мне и нужен был совет Григория Абрамовича — что делать с мучающей меня проблемой.

Я вошла к нему в палату с надеждой, что состояние его и впрямь улучшилось, как утверждают врачи. Но Григорий Абрамович все так же разглядывал потолок, и я даже не знала, чувствует ли он мое присутствие, слышит меня или не слышит.

Я присела на стул рядом с кроватью. Помолчали.

— Как дела? — спросила я.

«Нормально, — молча ответил Григорий Абрамович. — Скучновато вот только без новостей. Я подозреваю, что ты и половины мне не рассказываешь… Что — настолько плохие новости?»

— А что рассказывать? У нас затишье, Григорий Абрамович. Вторую неделю сидим без дела. Ничего в России, слава богу, не случается. Мы тоже скучаем… Игорек с Эркюлем Пуаро соревнуется — дочитывает рассказ до половины, книжку закрывает и пытается вычислить преступника.

«Ну и как успехи?»

— По-моему, очень неплохо, — ответила я. — Раскрываемость у него — восемьдесят. Пуаро он, конечно, проигрывает, у того — все сто процентов. Но Игорек считает, что Пуаро соревнуется нечестно, он применяет интерактивные методы раскрытия преступлений, а Игорек вынужден довольствоваться наблюдениями со стороны…

Я помолчала секунду и добавила:

— Сходим, в общем, с ума потихоньку…

Григорий Абрамович, как мне показалось, вздохнул. Я посмотрела на него внимательно, но он лежал все так же неподвижно и безмолвно.

«Ну-ка, давай, выкладывай, что тебя беспокоит, — сказал Григорий Абрамович. — Не умеешь ты притворяться. Лучше и не начинай. У тебя на лице все написано. С Сергеем своим все никак решить не можете — кому первому делать шаг навстречу?»

— Нет, с Сергеем мы давно не виделись, — ответила я, смутившись от его компетентности в моих личных делах. — И разговаривать о нем не хочу…

«Тогда сама рассказывай, — сказал Григорий Абрамович и вздохнул. — Я же по глазам вижу — ты за этим ко мне и пришла».

— Чугунков звонил, — тоже вздохнула я. — Он не хочет мне верить. Не может подозревать никого из своих старых друзей.

«Я тоже не могу, — ответил Григорий Абрамович. — Этих людей я знаю с тех пор, когда мы еще не были спасателями, мы ходили в горы, вытаскивали из пропастей заблудившихся обмороженных туристов и любили друг друга искренне и бескорыстно… Я с таким же успехом могу самого себя подозревать в сотрудничестве с австралийской контрразведкой. Мы романтики, Оля, мы старые романтики, и нам трудно расставаться со своими идеалами. Я понимаю Костю Чугункова…»

— Я тоже его понимаю! — перебила я. — Не понимаю только одного — почему вы прячете головы в песок, как страусы? Страшно расставаться с добрыми милыми сказками? Страшно смотреть фактам в лицо? Среди вас нашелся человек, который предал вашу дружбу. Конечно, это горько, это — больно! Я понимаю. Предатель — это тот же убийца. Он убивает веру. Но только в тех, в ком она слаба! Если вы откажетесь искать предателя, я перестану вас уважать — и тебя, Грэг, и Чугунка!

Если бы Григорий Абрамович мог двигаться, он бы вскочил и принялся вытирать носовым платком свою лысину. Потому что он явно разволновался.

«Уважать она нас перестанет! — закричал он на меня. — Нам, между прочим, простительно! Мы свои жизни прожили. И прожили так, что не стыдно — ни за себя, ни за друзей! А вот как ты жить будешь, если сейчас отступишь? Как в зеркало на себя смотреть будешь? Мы с Чугунковым не верим? А ты сама-то веришь, что этот шпион существует на самом деле? Что ты не придумала его?»

— Верю! — упрямо кивнула я головой.

«Раз веришь — ищи его. Сама ищи! — Грэг уже успокоился и смотрел на меня мудрым взглядом человека, который знает ответы на все мои вопросы. — Не спрашивай у нас ни разрешения, ни совета. Мы все равно не дадим тебе ни того, ни другого».

Я хотела сказать ему, что была уверена в том, что он не станет отговаривать меня от моего намерения, но тут дверь в палату распахнулась настежь и на пороге появился запыхавшийся Игорек.

— Вот ты где! — сказал он и покосился на Григория Абрамовича. — Здравствуйте, Григорий Абрамович… А мы с ног сбились — тебя разыскиваем. Срочно вылетаем, самолет уже ждет в аэропорту.

— Что случилось-то? — спросила я, поправляя одеяло на груди Григория Абрамовича.

— «Ан-24» нырнул в Каспий! — выпалил Игорек. — На борту — двадцать человек. Воздуха у них часов на пятнадцать. Но это лишь в том случае, если корпус самолета не получил серьезных повреждений и в салоне вообще остался воздух… Нашу группу включили в число спасателей. Только что пришел факс из Центроспаса.

Я поняла, что счет пошел на минуты.

— Извините, Григорий Абрамович, — сказала я уже от дверей. — Сами видите. Работа есть работа. Спасибо за разговор…

Игорек посмотрел на меня диковато и вышел вслед за мной из палаты.

— Да! Еще тебе генерал Чугунков из Москвы звонил! — сообщил он моей спине, еле поспевая за мной по больничному коридору.

— Что сказал? — насторожилась я.

— Свидание тебе назначил, — съехидничал Игорек. — Сказал, через три часа встречается с тобой на борту спасательного судна «Посейдон».

— Передать мне больше ничего не просил? — спросила на всякий случай, хотя была уверена, что Чугунков ни словом не обмолвится по телефону о том, что занимает сейчас мои мысли.

— Не-ет… — протянул Игорек растерянно и в то же время подозрительно. — Он меня в ваши контрразведочные секреты не посвящал.

— Они такие же мои, как и ваши с Кавээном, — огрызнулась я в ответ.

Мы выбежали из больничного корпуса и буквально наткнулись на красно-синий спасательский «уазик», за рулем которого постукивал от нетерпения пальцами по рулевому колесу Кавээн. Едва мы с Игорем ввалились в машину, как «уазик» рванулся с места и буквально полетел по улице. Кавээн водил машину мастерски, в молодости он был автогонщиком и даже участвовал однажды в ралли Париж — Дакар в составе команды Минского автозавода, выступавшей на «БелАЗах». Первого места они тогда не взяли, но «откатались очень даже неплохо», по выражению Кавээна.

Он вырулил на один из проложенных по всему Тарасову спецмаршрутов, согласованных с ГИБДД, включил сирену с мигалкой, что-то там переключил, на что-то нажал, и «уазик», который и без того летел как стрела, понес, как пуля. Казалось, мы просто перепрыгиваем через машины, которые Кавээн обгонял. Милиционеры провожали нас плотоядными, но разочарованными взглядами.

Через четыре минуты мы бежали по летному полю к «ЯК-42», мотор которого уже работал, оглушая нас закладывающим уши ревом.

Через час с небольшим мы пролетели над устьем Волги и я увидела странную картину: река разделилась вдруг на множество маленьких речек, переплетающихся между собой, как кровеносные сосуды…

Еще через сорок минут мы уже ехали из аэропорта Красноводска на берег Каспия, чтобы прыгнуть в катер и помчаться к месту катастрофы.

В красноводском аэропорту нас встретил молодой лейтенантик-туркмен и передал мне пакет с приказами и прочими документами по катастрофе. Пока мы плыли по Каспию к месту падения самолета, я пробежала глазами все самое необходимое: координаты, глубина, метеорологический прогноз, гидрогеологическая и сейсмологическая обстановка в районе падения, предполагаемая причина катастрофы и установленное к этому часу число жертв…

Вдруг мой взгляд буквально споткнулся на одной фамилии в списке пассажиров, который в тот момент я держала в руках.

— Игорь! Дядя Саша! — крикнула я, отвлекая их от увлекательного занятия — они пытались разглядеть впереди «Посейдон», хотя до него было еще миль десять. — Идите сюда! Вам знакома фамилия Менделеев?

— Химик! — лаконично ответил Кавээн.

— Командир, издеваешься? — обиделся Игорек. — Кому она не знакома?

— Нет, ребята! — замотала я головой. — Я не про Дмитрия Ивановича спрашиваю. Вам знаком Николай Яковлевич Менделеев?

Игорек покачал головой:

— Лично я с ним, конечно, не знаком. Но человек в МЧС известный.

— Я с ним водку пил! — выпалил вдруг Кавээн. — Один раз. Когда он к Абрамычу на юбилей приезжал. Ничего, мужик крепкий.

— Тем лучше, — сказала я. — Тогда ответьте мне, кто это? А то я что-то засомневалась. Я в такие совпадения не верю.

— Как это кто? — удивился Игорек. — Руководитель спасательной службы Западноевропейского региона, заслуженный спасатель России, Первый Спасатель, после министра — второе лицо в МЧС.

— Григорий Абрамович называл его Никола Питерский, — сообщил Кавээн.

— Все это так, — сказала я. — Но в данный момент этот ваш Никола Питерский — пассажир того самого «Ан-24», что лежит сейчас на глубине тридцати метров на дне Каспийского моря…

Игорь присвистнул.

— Ни фига себе! — сказал он. — Кого нам выручать придется…

— Не свисти! — прикрикнул на него Кавээн. — Зарплату не дадут!

— Как же он в этом самолете-то оказался? — удивился Игорь.

— А нам не все равно, как? — возразил Кавээн. — Мы теперь спасать его будем, как и всех остальных, вот все дела.

— Официально он в отпуске, — сообщила я то, что узнала из списка пассажиров. — Летел в Красноводск из Питера на рейсовом самолете. С какой целью летел — не указано. Как частное лицо… Вообще — информации по катастрофе очень мало. Ясно одно — что не долетел совсем немного, километров пятьдесят.

Я посмотрела на двух своих подчиненных — весь личный состав нашей группы — и сказала:

— Можете считать это вводным инструктажем перед прибытием на место. Мне осталось сообщить вам очень немногое. Место падения самолета на расстоянии примерно пятидесяти километров к юго-юго-западу от Красноводска в точке с координатами 39 градусов 40 минут северной широты и 52 градуса восточной долготы. Причина катастрофы неизвестна, диспетчер зарегистрировал мат в эфире, после чего самолет пропал с экрана локатора. Посланные на место его исчезновения самолеты аэроразведки провели аэрофотосъемку предполагаемого места катастрофы, и на снимках он был обнаружен в указанной точке. Глубина моря в этом районе — от двадцати до двухсот метров. Самолет лежит на глубине тридцати метров на склоне подводной впадины. Над местом катастрофы сейчас стоят три спасательных судна. Мы будем работать на «Посейдоне». Сейчас монтируется аппарат для спуска спасателей к самолету.

— Как погода? — спросил Кавээн.

— Прогноз ненадежный, — ответила я. — Ветер северный, на море — среднее волнение, штормового предупреждения не передавали. Сейсмическая обстановка — устойчивая, толчков, даже отдаленных, не наблюдается. О жертвах не сообщается, возможно — все двадцать пассажиров погибли вместе с экипажем. Водолазы еще не спускались, и информации о самолете нет никакой.

Отряд мой молчал. А что говорить? Нужно своими глазами взглянуть на место катастрофы. Хотя что там смотреть — такие же волны, как и здесь, за бортом нашего катера. И пустынное море вокруг. Только три спасательских судна над невидимым под водой самолетом. Вот и все, что мы сможем увидеть на месте катастрофы.

Нет, нужно вниз спускаться, тогда хоть что-то прояснится, и только тогда мы сможем решить, успеем спасти людей, попавших в беду, или нет… Если, например, уклон дна там, где лежит самолет, большой, на наших попытках вызволить их можно поставить крест. Малейший толчок приведет к тому, что самолет соскользнет вниз, еще глубже, а при этом может еще и на отдельные части развалиться. Тогда все — конец!

Конечно, даже тогда мы будем пытаться их спасти. Но — уже без особой надежды, что кто-нибудь остался там живой…

Я так задумалась, что не сразу обратила внимание, что Игорек с дядей Сашей Кавээном сидят, уставившись в одну точку, и что-то сосредоточенно и удивленно рассматривают впереди…

— Что вы там увидели, Игорь? — спросила я и лишь потом посмотрела туда же, куда и они…

Признаюсь, что увиденное мной меня тоже поразило. Прямо на нашем пути по воде, словно посуху, двигался… железнодорожный состав! Было от чего остолбенеть. Не сразу я рассмотрела, что вагоны стоят парами и что впереди этих столь непривычных на море сугубо сухопутных транспортных средств идут два небольших спаренных катера-буксира. Они тащили несколько сцепленных между собою барж, на которых и стояли товарные вагоны.

— Товарняк пошел, — ответил на мой вопрос Игорь. — Интересно, а пассажирские, курьерские и скорые здесь тоже ходят?

Я пожала плечами:

— Нет, Игорь, наверное, только электрички…

Железнодорожный паром прополз поперек нашего пути, и мы неожиданно увидели три корабля, прежде скрытые от нас за вагонами.

— Вот мы и на месте, — сказал Кавээн. — Который тут «Посейдон»?

— Где вас черти носят? — «приветствовал» нас молодой полковник МЧС, командовавший работами на «Посейдоне». — Через час уже члены комиссии здесь будут, а у нас еще информации никакой нет. Что мне им докладывать? Что несколько часов ждал спасательную группу?

— Комиссия посидит и без информации, ничего с ней не случится. Да и с вами тоже, полковник! — резко ответила я, возмутившись тем, что он все поставил с ног на голову. — А вот людям, которые там, под водой, возможно, дышать уже нечем! У вас готов аппарат?

— Минут через сорок будет готов специальный тамбур, который можно герметично присоединить к обшивке самолета… — пробормотал он.

Я посмотрела на него уничтожающе. Вот такие, как этот полковник, «спасатели» разваливают наше МЧС! Его больше всего беспокоит, как он будет выглядеть в глазах прибывающего начальства, а о людях, находящихся в экстремальной ситуации и ждущих его помощи, он и не думает. Вот главная опасность для нас, а вовсе не происки наших противников. Самый страшный враг тот, что внутри нас самих.

— Приготовьте немедленно легкий акваланг! — сказала я полковнику. — Пока вы там будете возиться со своим аппаратом, я сама спущусь к самолету, посмотрю на все своими глазами…

— Вам нечего там делать, капитан! — резко возразил мне полковник. — Мои люди уже спускались на дно и делали рекогносцировку…

— Им удалось выяснить, живы пассажиры или нет? — перебила я.

Полковник покачал головой.

— У них было другое задание, — сказал он. — И они его выполнили. А вам, капитан, не мешало бы помнить о существенной разнице в звании и в должности, которая между нами существует!

Я разозлилась.

«Так ты мне свои погоны будешь в нос совать? — подумала я угрожающе. — Хорошо, полковник, сейчас мы всех по своим местам расставим».

У каждого человека есть какие-нибудь психологические проблемы. Это его наиболее больное и тщательно скрываемое место. Опытному психологу достаточно, однако, внимательного взгляда и нескольких фраз, чтобы в общих чертах установить суть психологической проблемы конкретного человека — они все типичны и в силу того — схожи у разных людей. Вот дальше начинается уже сфера индивидуального — у каждого конкретного человека одна и та же проблема развивается по-разному, в зависимости от частностей его жизни. Но мне и не нужно было знать о жизни этого испуганно-нагловатого полковника ничего личного и индивидуального. Он целиком укладывался в общую схему. Я заметила, что, слушая меня, он украдкой пялился на мою грудь.

— Вам, полковник, тоже не мешало бы помнить, что вы взрослый и полностью свободный в своих поступках человек, — сказала я, подойдя к нему вплотную. — Перестаньте думать о том, что и мама, и начальство очень далеко от вас на берегу и вам не у кого спросить, что делать дальше… Здесь начальник вы, и вы должны принимать решение самостоятельно, как бы страшно для вас это ни было.

Я понизила голос и перешла на громкий шепот, слышный только мне и ему, поскольку остальное касалось только нас двоих и я вовсе не хотела, чтобы Игорек и Кавээн слышали мои слова.

— И прекратите наконец грезить, как приятно и спокойно было бы уткнуться в мои груди и заснуть на них. Женская грудь предназначена для мужчин, а не для мальчиков!

Полковник покраснел и плотно сжал тонкие мальчишеские губы. Он явно хотел что-то мне ответить, но легкое покачивание палубы под ногами напоминало о том, что под ногами у нас не твердая и надежная почва, а колеблющаяся поверхность воды, скрывающая под собой неясные опасности и неизведанные глубины.

Неважно, что судовой эхолот показывал всего тридцать метров глубины, — чувственное восприятие всегда берет верх над логикой и здравым смыслом, особенно в таких неустоявшихся зависимых натурах, как этот еще не вышедший из младенческого возраста полковник. Поверхность воды он скорее всего воспринимал как бездну под ногами, а самостоятельность была для него столь же пугающей бездной.

Он оторвал наконец глаза от складок комбинезона на моей груди и посмотрел мне в глаза.

— Делайте, что хотите, — и, быстро повернувшись, ушел к себе в рубку.

Я вздохнула, с горечью убедившись в верности своего мгновенного диагноза. Я была бы рада ошибиться в своих представлениях об этом человеке, но, к сожалению, он был именно тем, кем был, — типичным представителем современных мужчин — слабых и целиком переложивших на плечи женщин всю ответственность за устройство нашей общей жизни. Такие, по-моему, сами не вполне уверены, что они — мужчины. А обилие голубого оттенка в современных сексуальных отношениях лишь утверждает меня в этом предположении.

Игорек сказал мне негромко на ухо:

— Здорово ты его отшила! Интересно, что ты ему там шептала?

— Игорь! Ты не хочешь покраснеть так же, как он? — спросила я Игорька, который постоянно пытался научиться моим профессиональным приемам. — Тогда не спрашивай о том, чего я не стремлюсь рассказывать сама. Давай-ка, быстро готовь акваланги. Спустишься со мной к самолету.

Вода в Каспийском море была не настолько теплой, чтобы получить удовольствие от купания пасмурным днем ранней осени. Поэтому мы облачились в тонкие шерстяные костюмы, натянув поверх них комбинезоны из прорезиненной ткани.

Кавээн проверил наши аппараты, убедился, что баллоны с дыхательной смесью полностью заправлены, и помог нам надеть их.

Мы спустились на специальную площадку для погружений у самой воды и прополоскали водой маски, чтоб стекла не запотели. Я помахала Кавээну рукой и спиной плюхнулась в воду.

Меня поразил контраст в ощущениях, которые я по привычке сразу же стала анализировать. Волнующаяся от довольно заметного ветра поверхность моря сменилась тишиной и спокойствием подводного мира. Только колеблющаяся над головой серебристая поверхность воды напоминала, что где-то существуют волны и ветер.

Я задрала голову и увидела фигуру Игорька, в туче серебристых воздушных пузырьков ввалившегося сквозь поблескивающую перламутром крышу. Он принялся выделывать руками и ногами бестолковые движения, привыкая к управлению своим телом под водой.

Я просигналила ему рукой — спускаемся, мол, вниз, к самолету, и мы, зашевелив ластами, повернулись головами к лежащей на дне цели нашего погружения.

Вдруг беспокойная мысль об акулах, гигантских осьминогах, электрических скатах и прочих морских чудищах пришла мне в голову. Я оглянулась по сторонам, но ничего, кроме сгущающейся метрах в тридцати от нас сероватой мглы, не увидела.

Какие-то рыбешки, очень похожие на обычных селедок, шныряли вокруг нас и вели себя совершенно спокойно. Глядя на них, я тоже успокоилась, к тому же даже вспомнила, что в Каспийском море ни акулы, ни осьминоги не водятся. Даже если это и не так, я быстро себя в этом убедила, чтобы не отвлекаться на всякие не относящиеся к работе страхи.

Дно сливалось в сплошную темную поверхность под ними, и только более темная часть этой поверхности позволяла догадаться, что там склон подводного обрыва и большая глубина. Оставленный водолазами с «Посейдона» фонарь-маячок на якоре-аккумуляторе подсказывал нам с Игорьком место расположения самолета.

Постепенно глаза начали различать огромную светлую сигару, боком лежащую на склоне дна. Одно крыло самолета вонзилось в ил и удерживало его от сползания с обрыва. Это была несомненная удача. Но глубоко ли оно вонзилось и прочно ли удерживает корпус самолета? Никто не мог ответить на эти вопросы.

Мы с Игорем опустились прямо к фонарю, прикрепленному к торчащей кверху хвостовой части самолета. Я помахала рукой, объясняя, что пойду вдоль правого борта самолета, а он должен идти вдоль левого. Игорек закивал головой — понял, мол.

Осторожно перебирая по поверхности самолета руками, я двинулась вдоль фюзеляжа, стараясь держаться ближе к иллюминаторам, почти прижатым к склону дна. Как только стало возможным, я попыталась заглянуть внутрь, но ничего, кроме своего отражения на черном фоне за стеклом, не увидела. Только тишина и неподвижность.

Я пробралась к двери и попыталась ее открыть, зная, впрочем, что без специальных инструментов сделать это совершенно невозможно. Когда я толкала дверь, мне показалось, что корпус самолета слегка качнулся, и я в испуге застыла. Я прекрасно понимала, что одной мне не под силу сдвинуть самолет даже из точки неустойчивого равновесия, но тем не менее больше не решилась искушать судьбу. Вдруг мой слабый толчок станет той последней каплей, которая свалит самолет в пропасть?

Иллюминаторы в носовой части упирались в заиленный склон дна, и мне ничего не оставалось, как сделать попытку добраться до кабины пилотов, наполовину скрытой за огромной грудой ила, которую самолет выпахал своим носом из дна при падении.

Первое, что я обнаружила, добравшись до носовой части, — разбитый фонарь кабины, полностью залитый водой. Это была плохая новость, хотя и наивно было бы ожидать, что самолет сохранит герметичность при падении в воду и ударе о дно, но я все же надеялась. Теперь оставалось надеяться только на то, что хвостовая часть осталась неразрушенной и воздух, скопившийся в ней, позволит людям продержаться хотя бы несколько часов, за которые мы должны успеть до них добраться и спасти.

Я напряженно вглядывалась в глубь пилотской кабины и вдруг увидела лицо человека, прижатое к стеклу. Глаза эти были широко раскрыты и в них явственно читались страх и боль. Рот тоже был открыт — то ли в крике, то ли в последней попытке вздохнуть. Я не могла оторвать от него взгляда.

В профессии психолога есть свои недостатки, или, если хотите, «издержки производства», как выражался преподаватель общей психологии университета, в котором я училась. Главный из этих недостатков — я всегда представляю психическое состояние человека, которого вижу перед собой. Сейчас передо мной был труп человека, умершего мучительной смертью, и я читала в его глазах все, что он пережил в последние мгновения своей жизни.

Волна ужаса, паники и страстного желания вырваться из-под воды на воздух мгновенно охватила меня, но я не могла сдвинуться с места, не в силах оторвать глаз от взгляда мертвого пилота.

Чья-то рука легла мне на плечо, и в ужасе я рванулась кверху, на воздух, на свободу из этой сдавливающей мою грудь воды…

Резкий удар головой о выступающий козырек кабины привел меня в себя. Перед глазами пошли красные круги, но страх и паника испарились.

Я огляделась и увидела Игорька, дергавшего меня за руку и в тревоге заглядывающего мне в лицо.

«Я в порядке! — показала ему жестами. — Один мертвый в кабине пилотов».

«Я не нашел никаких следов того, что пассажиры живы», — ответил мне Игорь.

«Так они все погибли, что ли?» — спросила я.

«Не знаю! Может быть! Не уверен», — пожал плечами Игорек.

«Если кто-то остался жив, то только в хвостовой части, — показала я Игорю на торчащий вверху над нами хвост самолета. — Пошли туда».

Мы перебрались к хвостовым иллюминаторам.

Внутри салона самолета было по-прежнему темно и безжизненно. Как мы ни заглядывали в иллюминаторы, ничего рассмотреть нам не удалось.

Я отцепила с пояса нож с тяжелой металлической ручкой и начала осторожно стучать по обшивке рядом со стеклом иллюминатора.

«Ответьте, кто жив! — выстукивала я азбукой Морзе букву за буквой. — Стучите по корпусу самолета! Ответьте, кто жив!»

Передав свою просьбу три раза подряд, я замерла, приложив ладони к обшивке самолета. Игорек застыл рядом в таком же напряженном ожидании.

Я ждала целую минуту. Ни малейшего колебания мои ладони не почувствовали.

Горькое чувство разочарования начало наполнять меня — я была уверена почему-то, что хоть кто-то из пассажиров останется жив и его удастся спасти.

И вот — молчание в ответ!

Ничего не поделаешь, видно, придется вытаскивать из самолета только тела погибших. В любом случае мы сделаем это, жив кто-то из них или нет. Все будут подняты на поверхность. Уважение к живым начинается с уважения к мертвым. Или по-другому, так, как эта мысль звучит в неписаном Кодексе Первых Спасателей: «Уважай бренное тело — оно носитель бессмертной души!»

«Все, ребята, — подумала я, обращаясь к еще живым для меня пассажирам самолета. — Даю вам последний шанс! Слушаю еще минуту. После чего мы с Игорьком поднимаемся с печальными для всех известиями».

Я передала свой призыв к пассажирам самолета еще три раза и прождала еще секунд сорок. И вдруг чуть не подпрыгнула от радости, хотя и не представляю себе, как можно подпрыгнуть под водой.

Мои ладони явственно ощутили слабый ответный стук. Я возбужденно махнула Игорьку рукой:

«Слушай!»

Он тоже приложил ухо к обшивке. Слабый ритмичный стук прозвучал для моих ушей слаще любой райской музыки. Я знала, что они живы! Мы спасем их! Нужно только узнать, как они и сколько еще могут продержаться.

Я попыталась сформулировать все это в одной короткой фразе, но тут начала понимать, что мне тоже отвечают азбукой Морзе, просто слышно плохо и некоторые буквы выпадают из слов…

«В результате взрыва в носовой части… пятнадцать человек. Трое погибших. Самостоятельно… не сможем. Двери заклинило. Есть раненые. Торопитесь, воздуха осталось на… часа…»

Не сговариваясь, мы с Игорем рванули к поверхности. Сколько воздуха осталось в салоне самолета? На полчаса? На полтора часа? Или на два-три часа? Мы должны исходить из самого худшего варианта, из расчета, что воздуха у пассажиров осталось всего на полчаса. А полчаса — слишком маленький срок, чтобы успеть вытащить из самолета, лежащего на дне моря, пятнадцать человек.

Когда я вынырнула рядом с темным пятном корпуса «Посейдона», я буквально не узнала того моря, которое я видела только что, перед погружением. Вокруг значительно потемнело, серые клочковатые облака, застилавшие небо сплошной пеленой, сбились в кучки, потемнели и мчались над водой с устрашающей скоростью. Волнение на море увеличилось, пена забивала лицо и мешала как следует рассмотреть, что происходит над поверхностью.

«Черт! Ветер поднялся! — подумала я, раздраженно ругнув метеорологов, будто они были виноваты в том, что ветер усилился. — Этого только не хватало. Через полчаса высотный ветер спустится вниз, и тогда здесь начнется такое веселое представление, что лучше на поверхность вообще не соваться».

Рядом со мной вынырнул Игорек и тоже принялся озираться на темное небо и мчащиеся по нему облака. С «Посейдона» увидели, что мы вынырнули, что-то закричали и замахали нам руками.

Я подплыла к площадке для погружений, которая то выныривала из воды на метр-полтора над моей головой, то погружалась в такт бортовой качке судна. Главное — не сунуться под нее, когда она начнет опускаться, — запросто можно себе что-нибудь сломать или проломить голову. Я выждала момент, когда стальная площадка опустилась вниз и коснулась воды, и ухватилась за поручень.

Меня поволокло вниз, под воду, я вновь нырнула вместе с поручнем, но из рук его не выпустила. Через пару секунд движение замедлилось и меня так же неудержимо поволокло кверху. Вместе с площадкой я выскочила наверх, с меня полетели брызги и струи воды. Нужно было торопиться, если я не хотела нырнуть еще раз.

Чья-то твердая и очень уверенная рука подхватила меня и выдернула вверх с начавшей уже следующее погружение площадки.

— Зазевалась, капитан Николаева! — крикнул мне в ухо знакомый голос, перекрикивая шум ветра и грохот волн. — Или купаться понравилось?

«Чугунков! — обрадовалась я, но тут же поникла: — Сейчас он меня спросит, намерена ли я выполнять его запрет на разработку агента ФСБ. Что я ему отвечу?.. Впрочем, сначала — люди, которые ждут нашей помощи. Все остальное — потом!»

— Там, — я показала рукой на волны с белыми гребешками пены, — спокойнее, чем здесь.

Я только что поднялась с места катастрофы на поверхность и самой ситуацией была поставлена в центр внимания. И Чугунков, и полковник, руководящий работами на «Посейдоне», и вообще все остальные ждали моего доклада о результатах погружения.

Кавээн помог мне снять акваланг, и, не снимая комбинезона, я прошла в кают-компанию, потому что на воздухе разговаривать можно было, только крича друг другу на ухо, если, конечно, такой способ общения можно назвать словом «разговаривать».

— Садись, Николаева, — приказал мне Чугунков. Как старший по званию, он мог распоряжаться ситуацией. — И рассказывай — что видела? Люди живы?

Я кивнула, принимая из рук Кавээна огромную чашку чая и делая большой глоток обжигающе горячего и до терпкости крепкого напитка.

— Нам удалось установить контакт с пассажирами самолета и принять от них сообщение, — сказала я, обращаясь к Чугункову. — Кто из них передал сообщение, выяснить не удалось. На борту самолета остались в живых пятнадцать человек. Самостоятельно выбраться они не смогут, двери заклинило в результате ударов о воду и дно. Трое погибли, местонахождение еще двоих установить не удалось, есть предположение, что один из пропавших — пилот, труп которого мы обнаружили в командной рубке. По сообщению пассажиров, воздуха у них осталось немного. Минимум — на полчаса, хотя сообщение не удалось принять полностью.

Чугунков тут же поднялся.

— Полковник Свиридов, немедленно начинайте спуск тамбур-трапа для эвакуации пассажиров, — сказал он. — Сколько человек вы можете поднять за один раз?

— Шестерых, — ответил Свиридов, вытянувшись по стойке «смирно», чем вызвал едва заметную усмешку генерала Чугункова. — Разрешите идти?

— Идите! — раздраженно ответил Чугунков и добавил ему в спину: — И не забудьте проследить, чтобы спасатели взяли кислородные баллоны для тех, кто останется в самолете. Когда вы будете присоединять свой тамбур-трап, из салона могут выйти остатки воздуха…

— Так точно, господин генерал! — Свиридов чуть каблуками не щелкнул, стремясь показать, что он все помнит и сделает все правильно. — Разрешите идти?

— Да идите, черт вас возьми! — уже не скрывая раздражения, заорал Чугунков и вновь всем корпусом повернулся ко мне.

— Менделеев жив или он среди тех трех погибших? — спросил он.

— Не знаю, — ответила я. — Акустический контакт с салоном самолета был очень слабым, неустойчивым. А времени — в обрез. Мы не имели права задерживаться, чтобы выяснять это.

— Конечно, — сказал, тяжело вздохнув, Чугунков. — Вы поступили правильно…

— Константин Иванович, — сказала я, увидев, что мы остались в кают-компании одни. — Я не все сообщила из того, что передали с самолета.

Чугунков внимательно посмотрел на меня.

— Ну, что еще там стряслось? — спросил он напряженным голосом.

— Причиной катастрофы послужил взрыв в носовом отсеке самолета, — ответила я. — Однако, насколько я знаю теорию авиационных катастроф, в носовой части просто нечему взрываться…

— Кроме взрывных устройств, — перебил меня Чугунков. — Ладно. Об этом мы с тобой пока даже рассуждать не можем. Придется ждать, когда поднимут пассажиров. Гадание на кофейной гуще — не наш метод.

Чугунков замолчал. Мы оба молча сидели за столом и пили — я чай, он — кофе. Чашки приходилось держать в руках, потому что бортовая качка усилилась и на столе чашка просто не удержалась бы.

Молчание не успокаивало, а скорее наоборот — раздражало меня.

«Ну, что ты молчишь? — молча обращалась я к Чугункову, изредка отрывая взгляд от своего стремящегося выплеснуться из чашки чая и поглядывая на генерала. — За друга своего переживаешь? Ну так отдал бы приказ этому Свиридову, чтобы тот в нарушение всех наших неписаных законов первым поднял на борт твоего Менделеева. Свиридов обязательно так и сделал бы — он, судя по всему, обожает лизать задницы начальству… Интересно мне, генерал, заглянуть в твою черепушку, о чем ты сейчас думаешь?»

Чугунков словно прочитал мои мысли.

— Радиостанция «Эхо Москвы» о падении самолета сообщила через десять минут после того, как все случилось, — вдруг сказал он мне. — На пять минут раньше, чем об этом узнал я…

Я поставила чашку с недопитым чаем на стол. Кают-компания в очередной раз качнулась вместе со всем «Посейдоном», чашка съехала со стола и разбилась. Я посмотрела на осколки и спросила Чугункова:

— Почему вы сообщаете об этом мне, Константин Иванович?

Он посмотрел на меня тяжелым взглядом и сказал то, чего я никак не ожидала:

— Я думаю, если Николай Яковлевич Менделеев находился на борту этого самолета, когда произошел взрыв, ты, наверное, со спокойной совестью можешь исключить его из списка подозреваемых.

— О чем вы, Константин Иванович? — решила все же на всякий случай уточнить я, хотя прекрасно поняла, что он имеет в виду.

Он посмотрел на меня, усмехнулся:

— Даже если ты пообещаешь, что забудешь о том тайном агенте, который якобы работает среди нашего руководства, я тебе не поверю… Мы проверили канал, по которому информация о падении самолета попала на «Эхо Москвы». Угадай, на кого мы вышли?

— На человека, связанного с ФСБ? — спросила я.

Он покачал головой:

— Вовсе нет. Это было бы слишком просто, и легко можно было бы справиться со сложившейся ситуацией. Вышли на маленького, незаметного человека из предвыборного политического объединения, в которое входит около десятка политических партий и общественных движений. Маленький клерк, который ни за что не отвечает и ничего не знает, я в этом уверен. Его просто использовали как передаточное звено, чтобы сбить нас со следа. И мы пока не сможем узнать, чьих рук дело эта катастрофа. Никаких доказательств у нас нет. Нет даже информации, над которой можно было бы размышлять.

Чугунков ударил себя кулаком по колену.

— И еще — я начинаю тебе верить, — сказал он. — Кто-то из наших передает им информацию. Такую, о которой знает весьма ограниченный круг людей. Буквально — несколько человек…

— Это не может быть совпадением? — спросила я.

— Менделеев летел в Красноводск не в отпуск, — сказал Чугунков тихо и довольно туманно. — Он вообще не в Красноводск летел. Он должен был встретиться в Ашхабаде с министром МЧС Туркменистана, чтобы обсудить перспективы сотрудничества на южных границах бывшего Союза. Об этом, кроме нашего министра, знали только четыре человека. А теперь выходит, что об этом знали не только мы…

«Сам Менделеев, Чугунков, — тут же прикинула я, — кто же еще двое? Ах да — главбух министерства Елена Вениаминовна Крупнова, мне о ней Грэг говорил… И сам Григорий Абрамович? Но он уже почти месяц в больнице! Выходит, этот визит Менделеева в Туркмению был запланирован еще больше месяца назад? Что они там, интересно, затеяли? У них идет какая-то крупная игра, о которой Чугунков, конечно, ничего мне не скажет… Но, похоже, он наконец поверил, что их кто-то постоянно подставляет. Причем кто-то именно из этой первой пятерки. Но кто? На любого подумать трудно! И в то же время — можно».

— Я знаю, что у тебя творится сейчас в голове, — сказал Чугунков. — Можешь подозревать любого из нас. Я скажу только о себе, хотя мои слова нельзя, конечно, расценивать как доказательство, — я не связан ни с какой организацией, враждебно настроенной к МЧС. За остальных не ручаюсь…

Я видела, с каким трудом дались эти слова Константину Ивановичу. Ведь минуту назад он советовал мне исключить из числа подозреваемых Менделеева. Но он прав — дай ему волю, он исключит из него всех пятерых. А агент так и будет продолжать свою предательскую работу, направленную на развал МЧС.

— Почему вы решили поручить это дело мне? — спросила я Чугункова, хотя уже почти знала ответ.

— Потому, что я сам не могу этим заниматься, — ответил он с неожиданной для его сурового и даже порою мрачного лица тоской. — Я не могу подозревать никого из них. И доверить это дело не могу никому. Кроме тебя. Потому что тебя я знаю, это раз. Григорий за тебя поручился — это два. И с тебя, с твоего сообщения об этом агенте все началось — это три…

Генерал вздохнул, посмотрел на часы и встал.

— Ну все, — сказал он решительно, — время! Минут через пять должны поднять первую группу пассажиров. Пойдем на палубу… Если, конечно, все идет по плану, — добавил он, обернувшись в дверях. — И никаких взрывов больше не будет…

— Типун вам на язык, Григорий Иванович! — воскликнула я, выбежав вслед за ним на палубу.

В лицо ударил порыв ветра, и я схватилась за плечо Чугункова, вцепившегося в бортовое ограждение. Он обернулся и крикнул, улыбаясь:

— Держись, Николаева! А то тебя еще придется вылавливать!..

Он показал на внушительные в своей тупой устремленности волны, настойчиво бухающие в борт «Посейдона». Я представила себя в этом кипящем движении воды и зябко повела плечами. Нет, уж лучше спуститься пониже — под поверхность, где нет ни ветра, ни мотающих тебя из стороны в сторону мечущихся между трех «спасателей» волн неспокойного Каспия.

К нам подскочил полковник Свиридов и, бросив на меня уничтожающий взгляд, прокричал:

— Сняли шесть человек. Аппарат идет к поверхности. Поднимут через две минуты. Кислородные подушки переданы в салон самолета.

— Сколько рейсов потребуется, чтобы снять всех? — спросил Чугунков.

— Три, — ответил Свиридов. — Третьим рейсом заберем и умерших. Пока мы выгружаемся, начал спуск такой же аппарат, с «Нереиды», третий рейс опять нам придется сделать…

— Я не понял — что значит «придется»? — крикнул ему Чугунков.

Свиридов отвернулся, будто от порыва ветра, но я прекрасно поняла, что он пытается скрыть, как покраснел от стыда.

— Я имел в виду, что второй рейс мы сделать не успеем, нам достанется только третий, — принялся он объяснять, перекрикивая свист ветра.

Чугунков не стал слушать его объяснений.

— Ну так выражайтесь яснее! — крикнул генерал, перебивая Свиридова. — Чтобы я с первого раза понимал вас правильно!

— Так точно, товарищ генерал! — выпалил Свиридов. — Разрешите идти?

Чугунков только рукой на него махнул, не глядя, — проваливай, мол!

Над поверхностью воды метрах в тридцати от «Посейдона» показалось странное сооружение неправильной формы, которое тут же отчаянно закачалось на волнах, так как центр его тяжести находился довольно высоко, отчего сооружение постоянно грозило опрокинуться кверху дном.

Представляю, что сейчас творилось там внутри! Люди в этом аппарате колотились о стены и друг о друга, словно мячики, — разбивая лбы и носы друг другу. Небольшим краном аппарат подтянули к борту «Посейдона» и подняли над поверхностью воды.

Ветер раскачивал аппарат и не давал опустить его на палубу, грозя разнести в щепы палубные надстройки. Наконец, когда порывы ветра немного утихли, аппарат удалось поставить на палубу, и команда «Посейдона» тут же принялась закреплять его, чтобы он не опрокинулся от ветра.

Измученных пассажиров самолета по одному вытаскивали из аппарата и вели по каютам. Сами они шли с трудом — сил не хватало сопротивляться порывам ветра, набросившегося на нас с новой силой, словно злобствуя, что позволил людям пересилить стихию.

Среди спасенных было три женщины и трое раненых мужчин, одного из которых пришлось нести — у него оказались сломанными обе ноги. У двух других повреждения были менее серьезными. Люди валились с ног от усталости и психологической реакции на свое спасение, на то, что их мучения наконец-то закончились. Разговаривать с ними было практически невозможно. Но попытаться все же стоило.

Выбрав бодрее других державшуюся женщину, мы с Чугунковым направились в каюту, куда ее поместили, и увидели закутанную в одеяло матрону лет пятидесяти, смотрящую на нас с вызовом.

Чем вызвали мы ее негодование, я не сразу поняла, но потом мне стало ясно, что она не могла не искать виновника катастрофы, мы же просто оказались первыми, кто попался ей на глаза. Нам и досталось.

Она, прищурившись, строго посмотрела на нас близорукими глазами и заявила низким мелодичным голосом, полным возмущения:

— Имейте в виду — я подам в суд! На тех, кто все это устроил. И вы мне ответите! Вы заплатите за весь этот ужас! Я чуть не умерла от страха, когда самолет начал прыгать по волнам. Я разбила себе лицо, наконец! Мне просто — больно! Вот! Любуйтесь!

Она полностью освободила лицо от одеяла, и я увидела огромный cиняк, захвативший добрую половину ее лица. Зрелище было, конечно, малоэстетичное, но я не забывала, что женщина-то осталась жива и отделалась в конечном счете легким испугом. Ну, еще синяком… Другим повезло меньше… Хотя для нее это, не спорю, слабое утешение.

Женщина заплакала и вновь уткнулась в одеяло…

Чугунков кашлянул и сказал:

— Извините. — Он запнулся, но, заглянув в список пассажиров, продолжил: — Тамара Алексеевна. Вас ведь так зовут?

Она закивала головой, не прекращая рыдать.

— Ну вот, видите! — обрадовался Чугунков. — А меня — Константин Иванович!

Женщина перестала рыдать, подняла на него глаза и сказала всхлипывая:

— Очень приятно…

— А уж мне-то как приятно, что нам удалось вас поднять со дна морского! — воскликнул Чугунков. — Вы просто поверить не можете…

— Это такой ужас! Такой ужас! — вновь попыталась причитать женщина, но получилось у нее уже менее трагично, чем сначала.

Я знала, что судовой врач сделал ей укол — что-то из сильнодействующих транквилизаторов — и сейчас это должно было подействовать. Она действительно успокаивалась на глазах.

— Сначала этот взрыв! Потом безобразная драка в салоне, прямо рядом со мной. Эти двое никак не могли свалить огромного такого мужчину, очень высокого роста и, вероятно, очень сильного. Впрочем, это не имеет значения. Когда самолет первый раз ударился о воду, драка тут же прекратилась…

— Постойте, Тамара Алексеевна, — вмешалась я. — Вы сказали, был какой-то взрыв?

— А это, собственно, кто? — спросила она Чугункова, показывая на меня жестом недоумения.

Я чуть было не взъярилась от такой наглости, но вовремя сообразила, что вид-то у меня действительно странноватый — на прорезиненный костюм легкого водолаза я накинула только штормовку, а моя обтянутая резиной голова своим видом вызывала, наверное, мысли о неожиданных контактах с инопланетянами.

«Мне только еще ручные ласты надеть не хватало!» — подумала я.

— А это тот самый капитан спасателей, который первым обнаружил, что пассажиры самолета остались живы, — ответил Чугунков на вопрос обо мне.

— Так это вы стучались к нам в самолет? — обратилась женщина ко мне весьма учтиво, словно спрашивала у соседа, не стучался ли тот минут пятнадцать назад в дверь ее квартиры…

Мне почему-то захотелось ответить небрежно, легко, словно речь шла о приятной прогулке в загородном парке, а не о спуске под воду к попавшему в катастрофу самолету.

И я уже раскрыла рот, чтобы сказать: «Да, знаете ли, хотелось просто заглянуть к вам, узнать, как вы? Все ли в порядке?»

Но тут до меня дошло, в какое смешное положение я попала. И подставил меня Чугунков, это с его ответа обо мне началось формирование ее отношения ко мне. «…Тот самый капитан, который первым обнаружил…» Ну, спасибо большое, Чугунок!

Она же за мужчину меня принимает! Я припомнила свои ассоциации на ее слова, обращенные ко мне, и едва не рассмеялась — я же сама ощущала себя мужчиной. Вот что значит — командовать мужчинами и выполнять мужскую работу. С кем, как говорится в известной русской пословице, поведешься, от того и наберешься. Я имею в виду — мужской психологии наберешься.

Чтобы не продолжать дальше этот дешевый маскарад, я подцепила большими пальцами верх прорезиненного комбинезона и стащила его с головы.

— Ох, простите, милочка! — воскликнула женщина. — Я, кажется…

Она готова была извиниться за то, что приняла меня за мужчину, но тут же сообразила, что вслух об этом она не говорила, стало быть, и не догадался никто. Но начало фразы было уже сказано, а Тамара Алексеевна, судя по всему, была из дамочек интеллигентных и терпеть не могла глупых положений. Теперь она просто вынуждена была закончить свою начатую фразу. И она сообразила, как ей вывернуться из сложной ситуации.

— Я, кажется… — повторила она, — теперь я, кажется, вас узнала! Вы же заглядывали там, под водой, в иллюминаторы самолета!

Я кивнула. Хотя знала, что узнать она меня никак не могла хотя бы потому, что я была в плавательной маске. Да скорее всего — она меня и вообще не видела. Просто Тамара Алексеевна сообразила, что я должна была заглядывать в иллюминаторы.

— Конечно! — сказала я. — Конечно, я заглядывала. Да я и сама вас сразу узнала, Тамара Алексеевна. У вас такая примечательная внешность…

Она сначала заулыбалась, транквилизатор все же затормозил ее реакции, но секунду спустя вспомнила о своем синяке в пол-лица и позеленела от злости. Не сомневаюсь, что услышала бы в свой адрес нечто источающее тонкий женский яд, но тут вмешался Чугунков, решивший взять ситуацию на себя. Во избежание дальнейших боевых действий между двумя женщинами.

— Тамара Алексеевна, — спросил он. — А драка в салоне случилась уже после взрыва или до него? Вы, конечно, хорошо помните это, ведь драка началась, как вы сказали, рядом с вами.

— Что вы, что вы! — устало сказала она, сразу полностью переключившись на мужчину, да еще столь представительного и мужественного, как генерал Чугунков. — Они начали драться у самого прохода к кабине пилота. Этот огромный детина, он хотел ворваться туда и захватить самолет. Но пилот и еще один человек, он пропал потом куда-то, не пускали его. Но пилот был невысок ростом, этот второй — вообще худой, как… как…

Она быстро метнула в меня весьма ядовитый взгляд и продолжила:

— Ну, по крайней мере, похудее вашей бравой капитанши. Так вот… О чем это я? Ах да! А тот в кабину к пилотам хотел прорваться, я уже говорила, огромный такой, их еще шкафами называют… Или как это?.. Жлоб! Да! Огромный жлоб! Он в самолете согнувшись ходил, голова не умещалась. Я думала, он этих двоих на части сейчас разорвет! Но нет, худенький который оказался ловким очень. Он закричал как-то по-японски, встал в стойку — прямо как ниндзя из мультфильма, который моя внучка смотрит, и принялся махать ногами. И представляете, этот жлоб, который как шкаф, он отлетел прямо к моему креслу. Я еще наклонилась к нему, помню, и спрашиваю: «Вы не ушиблись?» А он такой грубый, вы себе не представляете! Он мне ответил совершенно по-хамски! Он сказал: «Уйди, тетка, зашибут тебя!» Представляете? Ну, тут я ему все высказала! Все, что я о нем думаю! Он аж покраснел весь и тут же убежал от меня, лишь бы не слушать, что я говорю!

Чугунков воспользовался паузой и, пока она переводила дух, поспешил вставить:

— А что вы, Тамара Алексеевна, думаете о пилоте, который с ним дрался?

— Вы меня, пожалуйста, не перебивайте, дорогой мой! — заявила Тамара Алексеевна. — О пилоте я ничего не думаю, потому что о нем и думать-то нечего! Он выполнял свой долг! Он защищал рулевую кабину от нападения этого злодея, который туда рвался.

— А второй? — успел вставить Чугунков. — Тот, который худой? Он откуда вообще взялся?

Мне было не совсем понятно, почему Константин Иванович ничего не расспрашивает о мужчине высокого роста, который, по утверждению женщины, рвался в кабину управления самолетом. Но я решила не вмешиваться, тем более что у меня отношения со свидетельницей происшествия с самого начала не сложились.

— Худенький? — переспросила Тамара Алексеевна. — Ниоткуда он не взялся. Он, наверное, в салоне самолета сидел, среди других пассажиров. А когда увидел, что на пилота нападают, решил помочь. И он хорошо помог, хорошо, как говорит мой внук, отмудохал этого верзилу.

— Что, простите, он сделал? — не понял Константин Иванович.

— Ну-у, это мой внук так выражается, когда хочет сказать — «сильно побил»… Я думала, так понятнее будет. Он ведь на самом деле так его ногами и норовил все по лицу, по лицу…

— И куда потом девался? — спросил Чугунков. — Вы сказали, он куда-то пропал?

Тамара Алексеевна посмотрела на него растерянно, словно вспоминала, откуда он взялся.

— Вот куда девался, я сказать не могу… — произнесла она медленно, словно прокручивая в памяти события, происшедшие в самолете. — Вот верзила этот, здоровый-то, он в самолете остался. Он еще с пилотом все выяснял что-то, когда самолет уже на дне оказался…

— Не дрался уже? — хмыкнул Чугунков.

— А вы знаете, — удивилась Тамара Алексеевна, — они помирились! Да-да, я потом видела: они сидели вместе и разговаривали о чем-то интересном — шепотом, но возбужденно.

— А худенького уже не было, когда они помирились? — спросил Чугунков.

— Послушайте, дорогой мой! — воскликнула Тамара Алексеевна, и слова «дорогой мой» прозвучали на этот раз угрожающе. — Что вы привязались ко мне с этим своим худым японцем?

— Позвольте, разве он был похож на японца? — перебил ее Чугунков.

— Да нет же! — досадливо отмахнулась женщина. — Но он махал ногами точь-в-точь как эти японцы из американских фильмов.

— Так он был американцем? — удивился Чугунков. — Что же вы сразу не сказали?

— Так! — объявила женщина решительно, никакие транквилизаторы не могли бороться с ней долго. — Это уже похоже на издевательство!

Она встала и, хватаясь за прикрученную к полу мебель, двинулась на генерала:

— А ну-ка, вон из этой каюты! Я обязательно напишу на вас и вашу капитаншу вашему начальнику, генералу Чугункову! Я уже узнала, что он здесь самый главный! А сейчас — вон отсюда!

Я рассмеялась и открыла дверь каюты. Ветер буквально вырвал ее из моих рук и грохнул о стену корабельной надстройки. Я чуть не вылетела следом за ней, но вовремя отпустила дверную ручку.

Стоять на палубе было можно, но ветер нес с собой столько воды, что одежда мгновенно стала бы мокрой насквозь. Я не раз уже успела порадоваться, что не сняла костюм водолаза и комбинезон, когда мы с Игорьком поднялись на поверхность.

— Что вы все худым мужчиной интересовались? — спросила я Чугункова, который появился рядом со мной и так же крепко ухватился за перила трапа, ведущего на верхнюю палубу. — Это что — и есть тот самый ваш Менделеев из Санкт-Петербурга?

Чугунков удивленно на меня посмотрел, а потом рассмеялся.

— Так ведь Менделеев — это высокий «жлоб»! Я думал, ты сразу это поняла, — крикнул он мне, пересиливая ветер. — Просто этот худой напомнил мне одного знакомого. Да, видно, не он — я просто ошибся… Давай-ка поднимемся на капитанский мостик…

В рулевой рубке «Посейдона» нас встретил капитан судна, он же полковник МЧС Свиридов, и тотчас засуетился, доставая надежно припрятанный термос с кофе.

— Нет, голый кофе гонять не гоже! — заявил Чугунков. — Подождите, я спущусь к себе в каюту, у меня там бутылочка хорошего коньяка имеется — очень старый, «Эверест» называется. Кофе с «Эверестом» — это вообще лучший напиток, который я пробовал за свою жизнь!

И генерал скрылся в мутных, наполненных брызгами воды и пены и грохотом волн по борту и надстройке сумерках за дверью капитанской рубки. Он едва не столкнулся в дверях с помощником капитана, который ввалился в рубку и, отфыркиваясь от воды, ручьем лившей с него, заявил:

— Капитан! Может быть, «Нереида» еще один рейс вниз сделает?

— А в чем дело? — резко спросил Свиридов, наверняка не забывший свою оговорку в разговоре с генералом Чугунковым, выдавшую нежелание лишний раз спускать аппарат с «Посейдона» на дно.

— Старший в группе водолазов, лейтенант Носов, руку сломал — волной его неудачно шибануло. Под воду его пускать нельзя. А без старшего группы — не положено. Может, связаться с «Нереидой», посоветоваться с ее капитаном, он не откажется поработать еще…

— Ты что же, предлагаешь нам за чужие спины прятаться? — набросился на него Свиридов, хорошо запомнивший направленное на него раздражение генерала. — Составленный мной план спасательных работ предусматривает повторное погружение аппарата с «Посейдона», а не с «Нереиды»! И работать будем строго по плану! Срочно найти замену Носову! Через пять минут аппарат должен начать погружение.

— Где же я ему замену найду, если один у нас из лейтенантов остался среди водолазов? — возмутился помощник. — Остальных вы сами списали на берег за незнание устава корабельной службы. Наверняка в Красноводске из портового ресторана не вылезают. Устроили людям отпуск, додумались…

— Ты мне делать замечания брось! — закричал на него Свиридов. — Станешь капитаном — тогда болтай все, что хочешь! А сейчас — выполнять мои приказы! И все! Большего от тебя не требуется…

Я не дала помощнику ответить Свиридову и опередила его реплику.

— Я могу пойти с водолазами, — заявила я. — Допуск на погружение у меня есть. Звание — подходит, я — капитан МЧС. А за знание устава корабельной службы я отчитаюсь, как только поднимусь обратно. В этом, я думаю, капитан Свиридов пойдет мне навстречу?

Свиридов сам давно уже понял, что совершил глупость, придравшись к двум лейтенантам-водолазам и оставив их на берегу за незнание устава корабельной службы, который им совершенно не нужен, поскольку они не являлись членами команды «Посейдона». Но хозяином на судне был Свиридов, и оспорить его решение было невозможно… Теперь Свиридов раскаивался в своей глупости хотя бы потому, что лейтенанты в любое время могли нажаловаться на него. Хотя бы вот этому же генералу Чугункову.

— Не возражаю, — коротко бросил Свиридов, мне даже показалось, что он ждал, когда я влезу со своим предложением спуститься еще раз.

— Тогда скорее! — поторопил меня помощник капитана и повел знакомиться с ребятами, с которыми мне предстояло спуститься на дно.

Как нам стало известно, на «Нереиду» подняли еще семь пассажиров. Под водой остались, таким образом, двое. Кто именно, уточнять на «Нереиде» не было времени, но я почему-то ничуть не сомневалась, что одним из них окажется Менделеев.

Тамбур-трап вообще-то предназначен для других глубин, куда доступ легкому водолазу просто закрыт. Здесь его использовали только потому, что на борту самолета оказались раненые и погибшие. К тому же погода испортилась настолько, что стало понятно — начинается шторм. «Посейдон» мотало на двух штормовых якорях, которыми он закрепился над самолетом, и грозило просто перевернуть, так как бортовая качка усилилась настолько, что судно едва не черпало каспийской воды.

Спустить аппарат в воду оказалось серьезной проблемой. Мы все прекрасно понимали, что, едва его освободят от крепежа, которым он намертво был принайтован к палубе «Посейдона», он просто скатится за борт, проломив фальшборт и порвав леера.

К тому же в нем непременно должен находиться один из спасателей — под водой герметичный трап для перехода из самолета в аппарат открывался только изнутри. Это было сделано с расчетом на так называемую «защиту от утопающего» — как ни жестока была идея обезопасить тех, кто внутри, от задыхающихся под водой без воздуха людей, но применить ее оказалось необходимым.

Я помню еще по лекциям, которые читали нам на сборах в лагере спецподготовки, что такая защита была применена в этих аппаратах после нескольких случаев, когда жертвы вскрывали аппарат, не дожидаясь полной герметизации, и в аппарат под огромным давлением врывалась вода, что приводило к гибели и самих спасателей, и тех, кого они пытались спасти от гибели.

Может быть, тогда и родились эти два неписаных правила из Кодекса Первых Спасателей: «Главный враг спасателя — потерпевший» и «Если один мешает спасти многих — не помогай ему». Жестокие, но необходимые правила. Второе из них, если учесть чрезвычайные обстоятельства, в которых приходится работать спасателям, равносильно смертному приговору. Но его нарушение тоже приводит к смерти, только большего числа людей. Вообще Кодекс рождался не из головы, а из конкретных ситуаций на спасательных работах, из смертей и увечьях людей, первыми осваивавших опасные, а часто и смертельные ловушки этой профессии…

Меня закрыли внутри аппарата, а два водолаза — Витя и Станислав — будут сопровождать аппарат снаружи. Я заранее огляделась, пока аппарат снимали с крепежа, за что цепляться, когда меня начнет мотать из стороны в сторону ветром, и от ударов о какие углы беречься.

«Кстати, когда поднимемся на поверхность, — подумала я, — нужно позвонить в Симферополь на завод „Фиолент“ конструкторам этого аппарата. Все углы внутри аппарата должны быть закругленными, это же и ребенку ясно…»

В два иллюминатора, расположенные по обеим сторонам аппарата, разглядеть что-либо было трудно, уже надвинулись сумерки и штормовое небо окончательно почернело. Поэтому я и не старалась увидеть, что творится на палубе, ориентируясь теперь лишь на поведение самого аппарата. Я слышала стук ключей по обшивке аппарата, которыми Кавээн с Игорьком откручивали гайки крепежа.

Мы договорились, что они предупредят меня о том, что через пару мгновений я вместе с аппаратом покачусь за борт. Сначала он стал немного вибрировать и дрожать под порывами ветра, затем перешел на небольшие, но очень настойчивые толчки и рывки.

Я уже приготовилась к состоянию невесомости, которое появится на секунду-две во время падения аппарата, и крепко уцепилась за стойки приборов, регистрирующих давление и температуру воды за бортом, ее химический состав и кучу каких-то параметров, совершенно ненужных для спасательных работ.

Дело в том, что эти аппараты симферопольский НИИ разрабатывал для океанологов, которые оказались не в состоянии оплатить разработку, и их срочно приспособили под спецзаказ МЧС.

Сильный двойной удар ключом по корпусу аппарата — сигнал, который подал мне Кавээн, почти совпал с последовавшим за ним ужасным звуком — то ли скрипом металла по металлу, то ли скрежетом разрывающегося металла. Я чуть не зажала уши ладонями — по металлическому корпусу аппарата звуки проходили внутрь отчетливо и оглушающе громко. Словно дядя Саша стучал по металлической кастрюле, надетой мне на голову.

Я невольно представила, как последний болт, которым аппарат крепился к металлической палубе «Посейдона» и который не успел отвернуть Игорек, вырывается из палубы вместе с лоскутом металла. Как врассыпную от аппарата бросаются все, кто стоял поблизости…

Вероятно, так оно и было, потому что непосредственно вслед за этим выворачивающим наизнанку звуком аппарат дернулся сильнее прежнего и, застыв на мгновение на одном из своих ребер, так что пол у меня под ногами встал под углом в сорок пять градусов, просто прыгнул с палубы «Посейдона», вдавив меня на мгновение спиной в приборную доску.

Я почувствовала, как какая-то чрезмерно длинная и на редкость острая ручка какого-то прибора уперлась мне под правую лопатку и словно вознамерилась проткнуть меня насквозь. Но предпринять я ничего не успела. Сила, с которой меня прижимало к приборной доске, начала быстро ослабевать, пропала совсем, и я ощутила себя легкой и невесомой, но, слава богу, не попыталась воспользоваться этой легкостью и попробовать двигаться по аппарату. Потому что в следующую секунду аппарат ударился о воду и на меня обрушилась та стена аппарата, которая была в этот момент надо мной, вернее сказать, это я на нее обрушилась.

Хорошо еще, что я не выпустила из рук стойки приборов, за которые держалась. Это смягчило удар, но все равно руки мои соскользнули с гладкого и круглого металла, и я плашмя упала на боковую стену аппарата, оказавшуюся в этот момент внизу.

Никогда мне не приходилось заниматься боксом, но теперь я, наверное, могу рассказывать, что испытывает боксер, когда соперник посылает его в нокдаун. На колени я поднялась, но глаза застилал такой туман, а в голове стоял такой оглушительный звон от удара о круглую металлическую раму иллюминатора, что я просто не соображала, что со мной происходит.

А с аппаратом происходила странная вещь. Он вдруг резко прекратил свои рывки и прыжки и начал крениться на одну сторону. Только опасность вновь упасть и приложиться еще сильнее привела меня в себя. Я сообразила, что начал заполняться специальный резервуар, который под водой придает аппарату устойчивость, и сейчас все встанет на свои места в буквальном смысле слова… И в самом деле, аппарат качнулся еще и еще раз, затем плавно перевернулся, и пол оказался там, где и должен быть, — у меня под ногами, а боковая стена, на которую я упала, — справа от меня.

Я бросилась к микрофону проверить, работает ли связь с «Посейдоном».

— Я «Скат-1», — произнесла я позывные, но дальше продолжить не смогла.

— Какого черта, Николаева, ты туда полезла? — услышала я голос, судя по вопросу и сравнительно корректной его формулировке, принадлежащий генералу Чугункову. — Что за самодеятельность!

— Оперативная необходимость, Константин Иванович, — ответила я универсальной формулой, за которую испокон века прятались все спасатели, чтобы прикрыть свои самостоятельность и даже самоуправство.

— Я тебе покажу необходимость, — твердым голосом пообещал мне Константин Иванович. — Вот только поднимись обратно!

— Я подумаю, стоит ли подниматься! — ответила я генералу и выключила микрофон, мне связь пока не нужна, а выслушивать нотации Чугункова — не вижу в этом особого удовольствия…

Легкий стук по корпусу снаружи привлек мое внимание. Я включила внешнее освещение и чуть не отпрыгнула от иллюминатора — в окно аппарата смотрела странная фигура с какой-то узкой и лысой головой и единственным огромным глазом на все лицо.

Какими все же страшными мы можем выглядеть под водой! Оказывается, существует большая разница, когда ты смотришь на одного и того же аквалангиста, сам находясь рядом с ним, и когда он в воде, а ты внутри аппарата и без акваланга и маски… Никогда раньше не предполагала такого. Может, виною тому — электрическое освещение, которое в колышущейся воде искажает изображение?

Кто это был — Виктор или Станислав, мне так и не удалось узнать. Он делал мне какие-то знаки, из которых я поняла только, что он сопровождает аппарат один и связь у него не работает.

Что там у них стряслось, не знаю, возможно, потрепало волнами, когда он погружался вслед за «Скатом». Впрочем, мы могли действовать, и не вступая в контакт друг с другом, — его задачей было только помочь мне точно пришвартовать «Скат» к тамбуру, присоединенному во время первого погружения к одному из иллюминаторов самолета. Остальное я должна делать самостоятельно.

Я включила гидрореактивный мотор и проверила, слушается ли «Скат» рулей. Он послушно покачивался, тормозил и даже пытался перевернуться вверх ногами, когда я заставляла его это делать.

Открыв нижний иллюминатор, я попыталась сориентироваться и без труда обнаружила в темноте небольшую светлую точку — фонарь-маячок, прикрепленный к хвостовым лопастям самолета.

«Прекрасно, — подумала я. — Теперь осталось только пришвартоваться удачно… Где там у нас то ли Витя, то ли Стасик?»

Я вновь включила внешнее освещение и трижды им помигала. Это был условный знак — «К швартовке готова!» В ответ прозвучал двойной удар по корпусу снаружи — «Подходи вплотную». Дальше каждый знал свою партию, как хороший музыкант в оркестре.

Я начала разворот, чтобы зайти с левого борта самолета, куда был присоединен швартовочный тамбур, но вдруг почувствовала, что «Скат» слегка закапризничал и принялся вдруг упрямо своевольничать, самостоятельно увеличивая дугу разворота.

— Это еще что такое! — воскликнула я сердито и чуть не ударила кулаком по приборной панели. — Ты должен меня слушаться!

Я прекрасно помнила, как мы водили такие аппараты на спецпрактике на Черном море и как я выделывала на своем «Коньке-Горбунке» под водой всевозможные кульбиты и фигуры высшего пилотажа, за что меня чуть не отстранили от практики…

Но «Скат» продолжал капризничать, продолжая забирать намного левее, чем я ему приказывала рулями. Я развернулась еще раз и посмотрела в нижний иллюминатор, сама не знаю зачем. Но в голове у меня сама собой складывалась стройная цепочка выводов.

Меня постоянно сносит западнее самолета. Сносить может только течение, которого тут никогда не было, если верить гидродинамическим картам вод восточного побережья Каспия. Значит, это может быть только поверхностное движение массы воды, вызванное сильным ветром. Ветер здесь практически всегда северный. Поверхностную массу воды он увлекает тоже на север. Но склон дна заметно тормозит ее с восточной стороны, и толща воды должна слегка заворачивать к западу.

— Черт возьми! — крикнула я самой себе. — Она же столкнет самолет со склона!

Я поняла, что могу не успеть. Перед глазами уже возникла картина — как самолет начинает шевелиться, слегка сдвигается с места, фонарь-маячок качается у него на хвосте, затем он срывается с места и сначала плавно, потом все убыстряя движение устремляется вниз по склону, поднимая тучи ила и грязи…

Такие картины нужно отгонять от себя, это я знала. Дело не в том, что я верила в какую-нибудь мистику или телепатию с телекинезом. Я знала, что моя мысль или мои представления никак не могли воздействовать на самолет и сдвинуть его с места. Но они могли воздействовать на меня саму, на точность моих движений. И, начав швартовку, я могла слишком сильно толкнуть корпус самолета и сделать так, что картина, которую я воображала, «нарисуется» на самом деле.

Я отогнала нежелательную картинку и представила, как точно и надежно пришвартовываюсь к самолету и он остается на месте, а не сползает неизвестно на какую глубину.

Это придало мне уверенности. Еще раз развернувшись и проверив действия рулей управления, я привыкла к сносу на запад и, погрузившись на уровень самолета, пошла на сближение с ним. Я включила передний прожектор и увидела самолет метрах в пятнадцати прямо перед собой. И сразу поняла, что мои худшие опасения могут оправдаться — самолет явно сдвинулся вниз по склону по сравнению с тем положением, в котором я видела его, когда мы ныряли вместе с Игорьком…

Около самолета я заметила аквалангиста. Он держался возле массивного сооружения, торчащего, словно бородавчатый нарост на гладком, поблескивающем в луче прожектора теле самолета. Это было похоже на огромную пиявку, присосавшуюся к громадной рыбе.

То ли Витя, то ли Стасик махал мне рукой, очевидно, поторапливая. Наверное, он тоже понял, что самолет понемногу сползает со склона и что мы можем не успеть спасти застрявших в нем людей.

Метров за семь до самолета я выключила тягу, переложила рули в обратное положение, не отклоняясь от прямолинейного движения ни на сантиметр, и включила двигатель торможения.

Струя воды из него била в сторону самолета и могла подтолкнуть его и сдвинуть с той точки, на которой он закрепился, но ничего другого мне не оставалось — любой другой способ швартовки требовал гораздо больше времени и не давал надежного результата. Вероятность промаха возросла бы в несколько раз, а промах — это толчок по корпусу самолета. Что будет после такого толчка — откуда мне знать. Я хотела действовать без ошибок, используя даже единственный шанс, если он у меня был.

Корпус самолета подошел вплотную к иллюминатору и закрыл собою всю видимость. Аквалангист, имени которого я, к сожалению, так и не успела выяснить, помог мне попасть в захваты точно и с первого раза, в этом, собственно, его задача и заключалась.

Я облегченно вздохнула.

— Ну вот, собственно, и все! — сказала я сама себе. — Карета подана! Осталось открыть двери…

Не успела я договорить эту фразу, как пол аппарата качнулся подо мной и ушел вниз. Я мгновенно схватилась за выручившие уже меня однажды стойки приборов. Еще не понимая, что произошло, я бросилась к ручке пневмосистемы открывания двери и рванула ее на себя.

Что бы ни случилось, я должна попытаться спасти людей, за которыми и спустилась под воду.

Пока шипел, вытесняя воду из переходного тамбура, воздух, я бросила быстрый взгляд в иллюминатор. Странное чувство неподвижности охватило меня. Словно на вокзале, когда твой поезд трогается одновременно со стоящим на соседнем пути в ту же сторону. Ты ясно чувствуешь, что вагон движется, а за окном все тот же неподвижный вагон соседнего поезда. Так и сейчас за иллюминатором неподвижно торчал бок самолета, в который уткнулось окно моего аппарата. Но пол рывками уходил из-под ног, и я понимала, что это движение не обещает ничего хорошего.

«Самолет ползет по склону! — мелькнуло у меня в голове. — У меня есть несколько секунд, чтобы попытаться сделать то, ради чего я здесь! Вероятно, я полностью не погасила скорость, — дошло до меня, — когда „Скат“ коснулся тамбура, закрепленного на корпусе самолета. А возможно, самолет сорвался со склона сам, а я в последнюю секунду успела пришвартоваться к тамбуру».

Воздух наконец перестал шипеть, и я рывком распахнула тяжелую, массивную металлическую плиту, служившую дверью аппарата. Узкое и тесное помещение тамбура было мокрым, но воды в нем практически не было. Я забарабанила по второй двери тамбура, ведущей в самолет.

— Эй вы, там! — кричала я, мало, впрочем, надеясь на то, что меня услышит кто-нибудь в самолете. — Быстрее! Самолет падает!

Ухватившись за массивный вентиль запора двери, я с мгновенной радостью ощутила, что он подается не только благодаря моим усилиям, изнутри тоже кто-то открывает эту дверь. Надежда на то, что нам удастся выбраться, вспыхнула во мне с новой силой. Я еще быстрее начала вращать этот проклятый вентиль.

Сильный удар сбил меня с ног. Я на мгновение потеряла ориентировку, а когда вновь вскочила на ноги, оказалось, что аппарат опять повернулся боковой стенкой вниз и дверь тамбура находится теперь не сбоку от меня, а вверху, у меня над головой.

«Господи! — мелькнуло у меня в мозгу. — Это значит, что корпус самолета над нами! Если мы не справимся за несколько секунд, самолет упадет на дно и раздавит аппарат в лепешку вместе с нами».

Я вцепилась в вентиль и принялась его вращать с такой скоростью, что мне самой стало удивительно — неужели это делаю я, слабая женщина, никогда не отличавшаяся хорошей физической подготовкой.

Не помню точно, что я делала до того мгновения, когда дверь наконец отвалилась, упав прямо на меня и придавив меня собой, а сверху на нее из иллюминатора самолета вывалились двое отчаянно матерящихся мужчин. Вслед за ними в тамбур хлынули потоки воды.

«Все! Теперь нам всем конец! — успела подумать я. — Не успеем!»

Но сильные мужские руки буквально выдернули меня из-под двери, больно разодрав мне ногу какой-то торчащей из нее железякой, и закинули вверх, в «Скат». Я ударилась головой о какой-то очень твердый и острый угол и на мгновение потеряла сознание…

…Очнулась я оттого, что оторвалась от пола и полетела куда-то. Я инстинктивно выставила вперед руки и наткнулась на спину человека, сидящего за пультом управления «Скатом». От моего удара он покачнулся и коротко простонал, но не повернулся, не отрываясь от управления аппаратом.

Я сразу же поняла, что характер движения аппарата изменился. Мы явно уже не падали, а маневрировали то плавно, то рывками.

Мужчина за пультом напряженно смотрел в иллюминатор и резко дергал то один, то другой из рычагов управления. Я проследила за его взглядом и увидела, как луч нашего прожектора скользит по нагромождению камней, заросших какими-то кустарниками очень странной формы, мелькающими прямо перед нами, в каких-нибудь двух-трех метрах.

Я поняла, что ему удалось отстыковать «Скат» на несколько секунд раньше, чем самолет достиг дна. Пусть в последнее мгновение, но все же он успел это сделать! Теперь мы спасены!

— А ты, дурочка, сопротивлялась! — вдруг закричал мужчина. — Это же совсем не страшно!

И засмеялся каким-то нервным смехом, но я против своей воли тоже начала смеяться и тут же услышала еще один голос, который смеялся как-то навзрыд, и больше было похоже, что он плачет, а не смеется. Мне стало окончательно ясно, что главная опасность миновала.

— Мы, кажется, все же выбрались! — сказала я сквозь смех, от которого никак не могла избавиться, хотя и понимала, что смеяться сейчас нам совсем не от чего.

Неизвестно еще, не получил ли наш аппарат серьезных повреждений, которые могут помешать нам выбраться с глубины на поверхность. Причем неизвестно — с какой еще глубины. Чему уж тут смеяться!

— А, очнулась наконец, спасительница! — сказал мужчина за пультом неожиданно низким и грубым голосом и повернулся ко мне.

Я только сейчас рассмотрела его при тусклом свете внутреннего освещения.

Он сидел за пультом управления боком, в странной позе, вытянув правую ногу в сторону и подогнув левую под себя. Правой рукой он изредка касался вытянутой ноги, морщился при этом и начинал ее слегка поглаживать.

«Кажется, у него — травма! — подумала я. — Интересно, кто-нибудь проверял „Скат“ перед погружением?»

Мне самой было некогда смотреть, полностью ли укомплектован спускаемый на дно аппарат, я доверилась опыту Кавээна, который готовил меня к спуску. Думаю, что он обязательно должен был посмотреть, в полном ли порядке комплект для оказания скорой медицинской помощи.

— Что у вас с ногой? — спросила я у мужчины за пультом. — Вам нужна помощь?

Мужчина взглянул на меня мрачно и ответил, усмехнувшись:

— Что бывает с ногой, застрявшей между креслами, когда самолет неожиданно переворачивается? Перелом скорее всего… Ну, это не смертельно, скорее — обидно! Болит, собака, от дела отвлекает. Посмотри у себя над головой, что там есть из анальгетиков… Да! Ты сама-то как, в порядке?

Я покрутила головой, которая слегка побаливала от удара, ощупала ее руками — вроде бы цела. Руки и ноги ощущала нормально, могла ими двигать, не испытывая боли.

— Я — в порядке! — ответила и заглянула в ящик, где хранился медицинский спецкомплект.

Пакет экстренной помощи был полностью укомплектован, и я еще раз порадовалась пунктуальности Кавээна, выработавшейся у него за годы работы спасателем. Ему, наверное, не раз приходилось сталкиваться с ситуациями, когда отсутствие какой-то мелочи создавало дополнительные трудности в и без того сложном положении.

Поковырявшись в ящике с медикаментами, я отыскала травмокомплект, нашла нужные самовсасывающиеся шприц-тюбики и спросила у мужчины, который морщился все сильнее — видно, шоковое состояние окончательно прошло, да и ситуация выровнялась и не требовала от него сильного напряжения, заглушавшего прежде боль.

— Морфин? — спросила я с некоторым сомнением.

Он молча кивнул головой.

Я передала ему шприц-тюбики гидрохлорида морфина и атропина, который рекомендуют колоть вместе с морфином, чтобы нейтрализовать побочные явления.

Пока он вводил себе лекарство, я отыскала в медкомплекте универсальную шину, которую можно подогнать практически под любой перелом, а затем помогла ему закрепить эту шину на ноге. Второй мужчина все это время продолжал нервно вздрагивать от смеха, по-прежнему забившись в угол. Мне он не пытался помочь.

Минуты через две шина была надета, мужчина у пульта управления облегченно вздохнул и выпрямился, перестав хвататься за свою сломанную ногу. Морфин начал действовать.

Боже! Каким он оказался огромным. Сидя за пультом, он был, наверное, примерно того же роста, что и я стоя. Хотя я и преувеличиваю, но совсем немного. Как говорилось в детской книжке, которую мне читала бабушка в раннем детстве: «… людей такого роста встретить запросто не просто!» А тут встреча была тем более поразительной, что произошла она при столь чрезвычайных обстоятельствах.

— Что же у тебя связь-то не работает, а, спасительница? — пробасил огромный.

Второй, в какой-то форменной одежде, все продолжал всхлипывать и, похоже, уже на самом деле плакал, вжавшись в угол между приборами.

«Обычная послестрессовая истерика, — определила я, машинально делая выводы из его поведения и по привычке ставя диагноз. — Свидетельствует о сильно развитом инстинкте самосохранения и слабости личной воли, а также об ослабленной психологической защите…»

— Я ее выключила, когда погружалась, — ответила я, справившись наконец со своим смехом и лишь изредка вздрагивая от коротких смешков, которые сами собой вырывались из меня.

— Зачем? — удивленно поинтересовался мужчина за пультом.

— Чугунков мешал своими криками, — ответила я. — Не люблю, когда кричат под руку.

— Самостоятельность любишь? — не столько спросил, сколько констатировал мужчина. — Ну что ж, давай знакомиться! Отвечай на вопросы, только быстро. Как зовут? Что наверху? На поверхности кого-нибудь подобрали?

«Начальник! — фыркнула я про себя. — Привык командовать! Что ты! Шишка!.. Кормил бы селедок сейчас, если бы не я… Со сломанной ногой далеко не уплывешь в открытом море…»

— Отвечаю быстро в порядке поступления вопросов, — фыркнула я теперь уже вслух. — Зовут меня Ольга. Наверху — шторм. На поверхности, кроме масляных пятен от вашего самолета, подбирать было нечего.

Он усмехнулся.

— Мелкая птаха, но кусачая, — сказал он.

— Теперь моя очередь, — заявила я. — Вопросов у меня на один больше. Первый. На какой глубине мы находимся? Второй. Как, по-вашему, чрезвычайные обстоятельства освобождают человека от необходимости помнить о половых различиях или вы просто считаете, что все в МЧС должны знать вас в лицо? Насколько мне не изменяет память, мужчины обычно представляются первыми. Вопрос третий. Что за истерическая личность сидит у меня за спиной и прислушивается к нашему разговору? Не та ли, с которой вы выясняли отношения в салоне самолета перед его падением в море? И вопрос четвертый. Когда все же произошел взрыв в носовой части самолета — до вашей драки или после?

Менделеев, а я ни секунды не сомневалась, что это он, почесал в затылке. Мой напор явно не понравился ему. Но выяснить, что же я собой представляю, он, конечно, захочет, а потому на вопросы мои ответит. Хотя это и не говорит, что в его ответах будет — «правда и ничего, кроме правды». А почесывание в затылке — жест скорее театральный, чем искренний. И еще — я видела совершенно ясно, что он тщательно обдумывает каждую свою фразу.

— Ну, на первый вопрос ответить не сложно, — сказал он наконец. — Над нами двести метров каспийской воды, и мы поднимаемся, но очень медленно, потому что… Не знаю, стоит ли это объяснять? Словом, чтобы избежать кессонной болезни. А вот второй вопрос был уж больно заковыристый. Не знаю, стоит ли отвечать на него. Впрочем, вы правы — я не настолько известная личность, чтобы знать меня в лицо. Поэтому считаю необходимым представиться: я генерал-майор МЧС Менделеев, зовут меня Николай Яковлевич. Остальные пункты личного дела, пожалуй, для вас не особенно существенны… За спиной у вас… — он подчеркнуто, даже как-то вызывающе произнес это обращение — «у вас» —…сидит второй пилот самолета, некто Анохин, с которым мы действительно слегка повздорили перед взрывом в носовой части самолета, как вы изволили выразиться, и поразили меня, не скрою, своей, прямо скажем, чрезмерной осведомленностью и гипертрофированной любознательностью. Но позже мы нашли с ним общий язык.

— Каким же это образом? — спросила я.

— А это наш с Анохиным секрет! — ответил Менделеев.

Он повернулся к человеку в летной, как я теперь рассмотрела, форменной рубашке и спросил его, как мне показалось, угрожающе:

— Не правда ли, Анохин?

Тот промолчал. Он уже не бился в истерике, только изредка всхлипывал, сидя на полу и изнеможенно прислонясь к стене аппарата.

— Вот видите, Ольга, — сказал Менделеев, произнеся мое имя как-то подчеркнуто жестко. — Анохин подтверждает мои слова. А на четвертый ваш вопрос я, кажется, уже ответил.

Я собиралась продолжать нашу беседу в форме допроса, но он, очевидно, собирался делать то же самое.

— Теперь вернемся все же к моим вопросам, — твердо сказал Менделеев.

Я сразу же пожалела о своем словесном демарше, предпринятом против него. Ну что у меня, в самом деле, за дурацкий характер!

Сразу кидаюсь с мужчиной в драку. Хотя стоит мне только подумать спокойно и разобраться в самой себе и своих чувствах в этот момент, как я понимаю, что просто мщу всем мужикам за поступок одного из них, принесший мне немало переживаний и даже страданий.

Но при чем тут, скажите бога ради, Менделеев? Ну разве он хоть сколько-нибудь виноват в том, что Сергей ушел от меня?

Я готова была извиниться, но Менделеев не ждал моих извинений, он действовал, сообразуясь с ситуацией, и это, должна признать, были наиболее разумные на данный момент действия.

— В ответ на вашу осведомленность хочу продемонстрировать свою. Несмотря на лаконичность вашего ответа на вопрос о себе, готов поспорить, что имею сомнительное удовольствие общаться с капитаном, кажется, Ольгой Николаевой, экстремальным психологом и командиром одной из региональных групп федерального подчинения.

Я кивнула, желая показать свою готовность к установлению между нами контакта, хотя он удивил меня, конечно, своей догадливостью.

— Рад, что не ошибся, — продолжал Менделеев, хотя в его голосе я не услышала никакой радости, скорее наоборот. — Второй ваш ответ был не менее лаконичен, но из него следуют далеко идущие выводы. И главный из них — я не уверен, что я могу всплывать на поверхность во время шторма, не подвергая свою, а впрочем, и вашу жизнь опасности. Кстати, не мешало бы уточнить, что же там, наверху, происходит на самом-то деле. Не могу согласиться, что вы слишком умно распорядились возможностями, которые предоставляла вам связь с «Посейдоном». Ваша подростковая самостоятельность может дорого мне обойтись!

С этими словами он повернулся к приборной панели и взял в руки микрофон.

— «Посейдон», ответьте «Скату»! «Посейдон», ответьте «Скату»! — несколько раз повторил он в микрофон и переключился на прием.

Эфир был девственно чист, лишь иногда прорывалось какое-то неоформленное в слова хрипение и свист. «Посейдон» упрямо молчал, не желая отвечать на наши позывные, и это серьезно обеспокоило меня. Связь должна была работать! Если, конечно, ничего не случилось там, наверху. Все-таки — шторм! Все может быть!

— «Посейдон» не отвечает! — констатировал Менделеев. — А это значит, что нам не стоит рассчитывать на беседу с генералом Чугунковым и пока придется довольствоваться обществом друг друга, не для всех из нас приятным. Итак, продолжаем разговор!

«Клоун! — подумала я, вновь на него раздражаясь. — Ты должен решение принимать, как старший по званию. А ты — „продолжаем разговор!“. Тоже мне — генерал-майор! Карлсон-переросток! Мне остается ответить только: „Ну, погоди!“ Ничего, ребята! Сейчас я вас развеселю! А то что-то мы с вами заскучали!»

— Согласитесь, с моей стороны было бы наивно верить вам на слово, — заявила я Менделееву, — что вы именно тот человек, за кого себя выдаете. С составом пассажиров самолета были всякие неожиданности. Вы можете доказать, что вы — на самом деле Николай Яковлевич Менделеев, генерал-майор МЧС?

Мой вопрос его обескуражил и еще, показалось мне, — насторожил. Говоря о неожиданностях с составом пассажиров самолета, я-то имела в виду, что в их числе совершенно неожиданно для меня оказался он, Менделеев. А вот что подумал он, услышав мой вопрос? Но мой интерес к его личности явно не понравился ему.

— Пожалуй, я был не прав, — усмехнулся он. — Вы не птаха, вы — оса, которая раздражена и жалит всех, кто под руку попадется. Но ситуация у меня сложная. Документов у меня нет. Как видите, пиджак мой остался в самолете вместе со всеми бумажками, которыми я мог бы подтвердить свою личность. Ну что ж! Придется мне довольствоваться пока званием мужчины средних лет, плотного телосложения, высокого, красивого, но… со сломанной ногой и неустановленной личностью.

«Так-то лучше! — подумала я злорадно. — А то — „я могу…“, „сомнительное удовольствие…“ Генерал-майор он, видите ли! Может быть, еще и обращаться к вам по форме прикажете?»

— А у этого якобы пилота потерпевшего катастрофу самолета есть какие-нибудь подтверждения, что он именно Анохин? — продолжала я расставлять роли в нашей тесной вынужденной компании. — Вашего утверждения, что это именно так, теперь недостаточно, поскольку вы сами — неустановленная личность.

Человек в летной рубашке вскинул голову, послал Менделееву ненавидящий взгляд и вытащил из кармана брюк бумажник. Покопавшись в нем, он достал слегка подмоченную картонку с фотографией и протянул мне. На ней было написано:

«Пропуск. Выдан Анохину Арнольду Аркадьевичу, пилоту гражданской авиации санкт-петербургского летного отряда. Действителен по…»

Дальше шли какие-то неразборчивые каракули и дата — что-то вроде «декабрь 1999 года».

— Куда пропуск? — спросила я.

— На летное поле санкт-петербургского авиаотряда, — быстро и с готовностью ответил он.

— Хорошо, Арнольд Аркадьевич, — сказала я, давая понять, что удовлетворена этим документом. — Вы можете подтвердить личность этого человека?

— Нет! — воскликнул Анохин, сверкая глазами на Менделеева. — Я его первый раз в жизни вижу!

— Позвольте, позвольте! — возразила я. — Как же в первый? А он утверждает, что вы дрались с ним в салоне самолета. Он лжет?

— Да! — крикнул Анохин, брызжа слюной. — Ни с кем я не дрался! Я вышел в салон самолета уже после взрыва, чтобы успокоить пассажиров! А он дрался не со мной, а с одним из пассажиров, причем тот ему здорово врезал, насколько я помню!

«Так, ребята! — подумала я озадаченно. — Я думала слегка развлечься с вами, а тут какая-то интрига вырисовывается. Я что-то ничего пока не понимаю!»

Менделеев неожиданно засмеялся.

— Хороший ход! — сказал он, обращаясь, впрочем, не ко мне, а к Анохину. — Но глупый! Ты в покер умеешь играть, Анохин? А в преферанс хотя бы? Блефовать хорошо, когда никто не видел, что у тебя на руках, иначе тебя просто посадят. И крупно посадят!

— Давайте без загадок! — потребовала я. — Я офицер МЧС и нахожусь при исполнении служебных обязанностей! Прекратите морочить мне голову! Я должна разобраться, что произошло в самолете непосредственно перед взрывом и сразу после взрыва!

— А почему я должен верить тебе? — накинулся вдруг на меня Анохин. — Откуда я знаю, что ты из МЧС? Мы в море, хуже того — мы под водой, где нет ни МЧС, ни МВД, ни ФСБ, ни вообще никакой власти…

Он вдруг осекся.

«Ну, насчет МЧС ты, Анохин, не прав, — подумала я. — МЧС в нашей тесной компании более чем достаточно! Две трети от числа всех присутствующих, можно сказать — абсолютное большинство, способное принимать решения!»

— И что это за допрос?! — вскинулся опять Анохин. — По какому праву мне задают все эти вопросы? Я отказываюсь отвечать неизвестно кому!

Карточка спасателя лежала у меня во внутреннем кармане водолазного костюма, и заткнуть ему пасть мне не стоило труда, но я решила, что смогу вытащить из него больше информации в том случае, если он до конца не будет уверен, что я — офицер МЧС. Он тоже, без всякого сомнения, ведет какую-то игру, так же, как и Менделеев. В чем суть этой игры, я пока понять не могу. Но если я сейчас все окончательно расставлю по своим местам, тот же Анохин сразу замкнется и не скажет больше ничего, что могло бы пролить свет на происшедшее в самолете. А мне почему-то казалось, что эта история со взрывом имеет гораздо большее значение, чем просто — причина катастрофы самолета.

Менделеев снова засмеялся.

— Вот и птаха по клюву получила! — воскликнул он. — Веселая компания подобралась! Из нас троих — один Анохин известно кто!

При этих словах он посмотрел на Анохина, и мне показалось, я прочитала в его взгляде неприкрытую угрозу. При всей его выдержке, которую я оценила сразу же, я не уверена была, что у них с Анохиным дело вновь не дойдет до мордобоя. Драка в тесном пространстве «Ската» на глубине двухсот метров — это я представляю! Увольте меня, уж пожалуйста, от таких развлечений! Да у Анохина и шансов-то никаких против Менделеева, это называется — связался черт с младенцем! Даже если учесть, что черт этот — со сломанной ногой! В самолете-то он не один дрался с Менделеевым, ему помогал кто-то из пассажиров… Вот, кстати, прекрасная возможность поменять тему разговора! Что это за таинственный пассажир, который сумел справиться со столь внушительным противником, как Менделеев?

— Брек, ребята, брек! — развела я руками, словно рефери на ринге. — Давайте лучше сообща решим один вопрос. Что это за пассажир, который участвовал в драке между вами в салоне самолета?

Увидев, как вскинулся Анохин на мой вопрос, я поспешила добавить:

— Ладно, Анохин, не кипятитесь. Можете отвечать, оставаясь в пределах своей версии: что за пассажир дрался с этим неизвестным вам человеком в салоне самолета? Давайте, вы первый и начнете отвечать.

— Позвольте-ка, спасательница! — подал голос Менделеев, и я услышала явную иронию в его голосе. — А почему это, собственно, вас интересует? Что это у вас за нездоровый интерес к дракам между мужчинами? Это что — женское любопытство?

— А вам не интересно, кто это оказал вам столь эффективное сопротивление? — спросила я Менделеева. — Или вам этот человек хорошо известен?

Менделеев заметно смутился и пробормотал:

— Я, по-вашему, знаком со всеми пассажирами этого самолета?

«Ушел от ответа, — отметила про себя. — Это само по себе уже о чем-то говорит. Или он хорошо знает того пассажира, но не хочет в этом признаваться, или он его не знает, но не хочет, чтобы я проявляла интерес к этой личности. И то и другое требует разъяснения…»

— Давайте поступим следующим образом, — предложила, обращаясь в основном к Менделееву. — Доказать друг другу, что мы именно те люди, за которых себя выдаем, мы пока не сможем. Но давайте тогда придерживаться хоть каких-нибудь версий на этот счет. Самая простая — что так оно и есть на самом деле. Но тогда мы должны объяснить свои поступки таким образом, чтобы они вписывались в эти версии. Вы с этим, надеюсь, согласны?

Менделеев секунду подумал и кивнул в знак того, что не возражает. А что еще он мог предложить? Сейчас явно проигрывал мне в активности и просто вынужден был соглашаться на мои предложения.

— Тогда логика ситуации требует, чтобы я начала с себя. В конце концов, это я без всякого приглашения ворвалась в вашу компанию и нарушила ваш приятный ли, неприятный ли, но тет-а-тет на борту затонувшего самолета…

Менделеев хмыкнул. Он явно не возражал.

— Меня эпизод с дракой интересует прежде всего с профессиональной точки зрения, — начала я свои объяснения. — В первой группе спасенных пассажиров была женщина, которая сообщила нам…

— Кому это нам? — перебил меня Менделеев.

— Чтобы задавать подобные вопросы, — отрезала я, — вы должны иметь на то полномочия, а они у вас пока еще весьма сомнительны. Но отвечу на ваш вопрос единственным возможным в данной ситуации способом — сообщила мне и моим коллегам. Вас это устроит?

Менделеев недовольно фыркнул, но промолчал.

— Итак, сообщила нам, — продолжала я, — что в салоне самолета произошла драка, в которой участвовали вы… — Я указала на Менделеева. — Причем ошибиться тут было невозможно, поскольку вашу внешность она описала очень живописно и даже экспрессивно… По ее словам, в драке участвовали три человека. Вторым были вы, Анохин…

— Она врет! — нервно перебил меня пилот. — Вы не имеете права!

— Вы тоже никаких прав тут не имеете! — перебила я в свою очередь. — Даже права на адвоката. Разве что поищете его среди каспийских селедок. Не желаете с ними пообщаться?

Анохин молчал. Видно, я производила на него довольно устрашающее впечатление.

— А раз не желаете, — продолжала я, — то и помалкивайте насчет того, кто какие права имеет. Лучше ответьте еще раз и хорошо подумав — участвовали вы в той драке или нет? Имейте в виду, что если я та, за кого себя выдаю, то мои показания будут рассматриваться в официальном расследовании причин катастрофы. От расследования вы, как пилот самолета, не отвертитесь. Тем более что есть еще второй пилот… Простите, я имела в виду — первый пилот, который тоже может дать свои показания, и они должны будут точно соответствовать вашим.

Не знаю, правильно ли я сделала, упомянув первого пилота, который так и остался скорее всего в рулевой кабине самолета и никогда не сможет дать показания. Но Анохин посмотрел на меня враждебно и как-то злорадно. Я думаю, он знал, что первый пилот мертв.

— Не думаю, что мои слова будут противоречить тому, что покажет Панов, — ответил он тихим, но каким-то интригующим, что ли, голосом, то ли намекая, то ли не умея скрыть, что знает он больше, чем говорит. — Вы, кстати, забыли еще пассажиров, из которых добрая половина видела, что я не участвовал в той драке… Ну, почти не участвовал. Я только столкнулся в проходе из салона в рулевую рубку с этим гражданином, знать которого не знаю и увидел тогда впервые. Мне показалась подозрительной стремительность, с которой он направлялся в кабину пилотов, в которой, как известно, посторонним людям делать нечего. Я, абсолютно его не трогая, просто встал у него на пути, чтобы не дать пройти и выяснить, в чем, собственно, дело. Но он грубо отшвырнул меня со своего пути. Вернее, попытался отшвырнуть. Я вцепился в рукав его пиджака, но он сбросил пиджак и оставил меня за своей спиной. Если бы не вмешался тот неизвестный мне пассажир, не знаю, чем кончилось бы все это. Ему удалось бы ворваться в салон и помешать Панову плавно посадить самолет на воду…

Менделеев слушал его молча и только изредка скептически фыркал.

— Постойте, Анохин, — прервала я. — А зачем потребовалось сажать самолет на воду? Это была вынужденная посадка? Или Панов в одиночку, самостоятельно принял решение посадить на воду исправный самолет и, таким образом, затопить его?

Анохин после моего вопроса занервничал, а Менделеев посмотрел на меня с удивлением и интересом, хотя не могу утверждать, что интерес его был доброжелательным.

— Я отказываюсь отвечать на провокационные вопросы! — заявил Анохин, ерзая в своем углу. — Самолет потерял управление в результате взрыва, устроенного им!

Он ткнул пальцем в Менделеева.

— Курам на смех, Анохин! — отозвался Менделеев. — На какой хрен мне это нужно было?

— Он знает, на какой хрен! — завизжал Анохин. — Он хотел угнать самолет в Турцию! Он угрожал взорвать нас всех! Он террорист! Он преступник! Это он взорвал самолет и утопил пассажиров. Это он убил Панова!

Выкрикнув это, Анохин осекся и посмотрел на меня с удивлением. — Что вы ко мне привязались со своими вопросами? — закричал он. — Кто вы вообще такая? Я вообще не буду больше ничего говорить! Вы не заставите меня говорить то, что я не хочу говорить! Не имеете права!

Менделеев слушал его с мрачной улыбкой, не обещающей всем остальным ничего хорошего. Но когда он начал говорить, я с удовлетворением убедилась, что мне удалось все-таки навязать ему тот стиль общения, к которому я с самого начала стремилась.

— Я не буду даже пытаться опровергнуть тот бред, который он сейчас нес, — сказал он мне, признавая тем самым мое ничем не подтвержденное право задавать вопросы и требовать ответа на них. — Если я тот, за кого себя выдаю, а вы — я все-таки в этом уверен — мало в этом сомневаетесь, у меня не может быть даже теоретических мотивов, чтобы совершить любое из тех действий, которые он мне приписывает. Я хотел угнать самолет в Турцию! Да за каким, понимаете ли… И почему именно в Турцию, почему не на Занзибар?!

Я, может быть, и была согласна насчет отсутствия у него мотивов, но одна мысль не давала мне покоя, мешая согласиться с его логикой.

«Все это было бы хорошо, — размышляла я, — если бы была уверена, что вы, генерал-майор Менделеев, не имеете никакого отношения к нашим противникам. Вы один из немногих подозреваемых в таких контактах, а устроить подобный спектакль — большого таланта не нужно. Возможно, и Анохин работает на тех же людей, что и вы, а теперь вы подставляете его, чтоб самому выйти из сложной ситуации… Мотивы? Если вы и в самом деле тот агент, которого я ищу, за пять минут я накопаю вам с десяток мотивов, которые будут мотивировать ваши действия!»

— Мы несколько отвлеклись от вопроса, который я предлагала обсудить, — мне стало скучно, — и вновь скатились на личности. Меня интересует все же — кто тот третий, что участвовал в драке? Выскажите, пожалуйста, свои мнения. Сначала вы, Анохин.

— Это один из пассажиров, случайно оказавшийся рядом, когда он… Анохин вновь возмущенно ткнул пальцем в Менделеева. — …ломился в кабину пилотов.

— И вы его не знаете, так?

— Не знаю! — отрезал Анохин. — Он помог мне справиться с этим бандитом, и это все, что я о нем знаю…

— А вы что скажете? — повернулась я к Менделееву. — Так было дело?

— Мне вообще-то начинает надоедать этот фарс! — проворчал Менделеев в ответ. — Достаточно нам подняться на поверхность, и мы будем говорить совсем по-другому. С вами обоими.

— Ну это еще неизвестно, как мы с вами будем разговаривать, — заявила я. — Даже звание генерал-майора не освобождает вас от ответственности за свои действия. А вы почему-то предпочитаете о них умалчивать! Это рождает всякие подозрения на ваш счет.

— Ну, хорошо! — устало и раздраженно вздохнул Менделеев. — Подозрения, подозрения!

Он вдруг улыбнулся, и я почувствовала, что сейчас он попытается сменить тон. И не ошиблась.

— Для генерала быть интеллигентом — тяжелый, надоедливый и совершенно ненужный груз! — заявил он. — Но избавиться от него уже невозможно — прирос! Поэтому, только ради того, чтобы меня не подозревали такие очаровательные офицеры МЧС, я расскажу, как было дело. А то, чего доброго, у меня среди личного состава спасателей сложится репутация синей бороды!

— И что же вы хотите рассказать? — продолжала я подковыривать его, не успев правильно оценить изменившуюся интонацию в его разговоре и адекватно отреагировать на это.

Он посмотрел на меня укоризненно и сказал:

— Я хочу рассказать, как все было на самом деле. Может, это освежит и его память.

Он кивнул на Анохина.

— Он сейчас наврет! — выкрикнул тот. — Он с три короба наплетет, только уши развесь!

— Заткнитесь, Анохин! — сказала я ему. — Вас мы выслушали.

— Я летел на этом самолете как частное лицо, — сказал Менделеев, поглядывая на меня как-то заговорщицки, — к своим друзьям в Красноводск, поскольку нахожусь сейчас в отпуске…

«Один раз уже соврал, — отметила я про себя. — Но извинить его, конечно, можно, не станет же он посвящать нас с Анохиным в какие-то тайные контакты между родственными министерствами на межгосударственном уровне. Ладно, послушаем дальше…»

— На подлете к Красноводску самолет начал резко снижаться, и я пошел в кабину пилотов, чтобы выяснить, что случилось. Интерес, на мой взгляд, вполне понятный для человека с моим катастрофическим опытом.

Каламбур вышел не совсем удачный, он сам это понял, слегка засмущался и принялся объяснять, чем поставил себя в еще более неловкое положение.

— Я имею в виду — для человека с моим опытом участия в катастрофах… То есть в ликвидации последствий различных катастроф.

Он окончательно запутался в двусмысленных оттенках своей фразы и умолк. Я не мешала ему собираться с мыслями. В конце концов, времени у нас достаточно, декомпрессия еще не закончилась…

— Я хотел узнать у пилотов, почему самолет снижается над морем, — сделал Менделеев еще одну попытку. — Но пройти к ним мне не дал этот вот самый фантазер, который прямо на наших глазах наплел столько небылиц… Он набросился на меня в проходе из салона к кабине пилотов, вцепился в горло сзади и принялся душить, хотя, я думаю, явно переоценил свои силы. Признаюсь, я несколько растерялся… Нападение было слишком неожиданным и каким-то бессмысленным, что ли? Ну, что я сделал? Я развернулся, отчего он оказался прижатым к какой-то переборке, которая затрещала…

— Это кости мои затрещали! — встрял Анохин.

— Я же сказала, заткнитесь! — прикрикнула я.

— Он по-прежнему был у меня за спиной, но уже со стороны салона, — продолжал Менделеев, не обратив внимания на выкрик Анохина. — Чтобы задержать меня, он действительно вцепился в рукав моего пиджака. Я сбросил пиджак и накинул его на голову этого идиота. Но тут откуда-то возник тот самый пассажир. Он был очень худой и еще — выражение его лица меня поразило. На лице у него я увидел неожиданную для меня злобу и уверенность в своих действиях. Я не умею точно передать то, что я видел, но мне показалось, что этот человек никогда ни в чем не сомневается, и еще… Наверное, ни во что не верит… Не знаю, откуда я это взял, но это так!

Он замолчал и задумался.

— А во что верите вы? — спросила я его. — Есть что-то, во что вы верите?

Это мой любимый вопрос. Если мне нужно понять, говорит человек правду или врет, я всегда задаю этот вопрос. А сейчас Менделеев сам на него меня вывел. Все зависит от того, как человек отвечает на этот вопрос. Он может говорить много и убежденно вроде бы, но я всегда внимательно смотрю за выражением его глаз. Не может человек говорить искренне о том, что ему скучно, глаза всегда выдают эту скуку. Вера — бессознательна, а вранье — слишком сознательный процесс, и поэтому разницу для опытного психолога заметить совсем не трудно…

Менделеев посмотрел на меня удивленно, словно я задала весьма бестактный вопрос. Я понимала, что он прав и вопрос мой действительно бестактен. Человека нельзя, например, спрашивать, верит ли он в Бога. Это слишком интимная сфера, чтобы вот так вот вторгаться в нее бесцеремонно и даже нагло. Верит ли человек в Бога, это он скажет только самому Богу. Если, конечно, будет в тот момент предельно честен с самим собой.

Но у меня был совершенно другой интерес. Меня, собственно говоря, не занимало, верит во что-нибудь Менделеев или не верит. Мне важна была только его реакция на этот вопрос, поскольку реакция эта очень информативна и дает возможность многое понять о человеке.

— Я верю во многие вещи, — ответил он с раздражением. — Во многие и слишком важные вещи, чтобы сейчас обсуждать с вами это… Но кое-что, пожалуй, вам все же отвечу.

Он пристально посмотрел на меня взглядом, не обещавшим ничего хорошего. — Я, например, верю, — сказал он, — что в недалеком будущем мы с вами, капитан Николаева, будем разговаривать совершенно в другом тоне, хотя скорее всего о тех же самых предметах, которые сейчас в центре нашего внимания. Возможно, тогда и меня заинтересует вопрос, на какие идеалы вы ориентируетесь в своей жизни…

— Фу, генерал, — ответила я ему, — даже если вы и в самом деле генерал… Угрожать женщине, да еще используя свое высокое звание и не менее высокое служебное положение! Это под стать только какому-нибудь лейтенантику, страдающему комплексом неполноценности, особенно при встречах с женщинами. Но вам-то, при вашем, как вы выразились, катастрофическом опыте! Наверное, это слишком мелко!

Он вновь смутился. Я давно обратила внимание — чем крупнее, больше, сильнее физически мужчина, тем легче женщине его смутить. Наверное, здесь действует какой-то компенсационный механизм. Женщина всегда находит, что противопоставить грубой силе и превосходящим ее размерам.

Надо отдать должное Менделееву, он быстро справился с собой и неожиданно для меня рассмеялся.

— Вынужден прервать нашу дискуссию, — заявил он. — Хотя для меня очевидно, что ни одна из сторон не добилась результата, на который рассчитывала. Времени прошло еще недостаточно, но попытаемся все же подняться на поверхность, где, я не сомневаюсь, нам представится возможность продолжить нашу беседу.

С этими словами он отвернулся к пульту управления и принялся маневрировать рулями глубины. «Скат» слегка закачался, но движение его относительно окружающей нас воды было почти неощутимым.

Мы начали подъем. Сломанная нога ничуть не мешала генералу Менделееву управлять аппаратом, так как оно было почти полностью ручным. Поднимались мы медленно, чтобы не подвергать себя резкому изменению давления, которое Менделеев постепенно стравливал, изредка поглядывая на нас с Анохиным, как мы там себя чувствуем. Не знаю, как Анохин, а я чувствовала себя совсем неважно. Главным образом — психологически.

«Надо же, — ругала я сама себя, — было связаться с генералом. Теперь неприятностей не оберешься. Еще и от расследования отстранят… А то и с работы выгонят. Что я тогда буду делать? Кому сейчас нужны психологи? Да еще с такой специфической специализацией, как у меня? В школу? Ну да, ничего лучше ты не придумала! — сказала я самой себе. — Школьным психологом тебе никогда не быть. Там работают люди, ничего в жизни не желающие, ни о чем не думающие, ничем не озабоченные… Тебе там останется только революцию в системе школьного образования устраивать либо руки на себя наложить. Но ни то, ни другое тебя, насколько я знаю, не привлекает. Скучно всем это. Так же скучно, как идти, например, психологом в какую-нибудь коммерческую фирму. Крупные коммерсанты любят сегодня держать у себя психологов — набор кадров, взаимоотношения в коллективе, деловые игры, умные разговоры с деловыми партнерами — чтобы пыль им в глаза пустить. Вот, мол, как у нас дело поставлено, даже психолога имеем! Тоска! Хотя деньги платят за это вполне приличные… А зачем мне деньги? Хорошо одеваться? Для кого? Для себя самой? Нарциссизмом я вроде бы не страдаю! Сережа меня бросил!..»

Слезы сами навернулись мне на глаза. Я отвернулась к стене, чтоб ни Менделеев, ни Анохин не увидели моего лица, и потихоньку утерла глаза кулаком.

«Почему это бросил? — возразила самой себе. — Он меня не бросил. Он от меня просто ушел. И то только потому, что я сама этого захотела. Если бы я повела себя по-другому, он до сих пор жил бы со мной и мы продолжали бы ругаться каждый вечер… Ну, положим, далеко не каждый вечер, каждый вечер меня просто дома не было — то на ликвидации последствий землетрясения где-нибудь в Океании, то на учениях в Подмосковье, то во Франции, на катастрофе во время авиационной выставки… А он дома. Один. А может быть, и не один. А чего я хочу? Кто согласится жить с такой женщиной? Которая дома не бывает — раз! Которая работает спасателем — два! И еще хочет, чтобы мужчина был сильнее ее, — три! Меня даже эта дура-тетка, Тамара Алексеевна, с мужиком спутала! Не хочу я быть такой! Эта работа всю меня изуродовала! Я же раньше мягче была и женственнее… Впрочем, откуда мне знать? Мне же даже сравнить не с чем. На меня никто внимания не обращает из мужиков. Видят во мне или дочку — как Григорий Абрамович, или друга, „братана“, как Кавээн, или врага, как эти два придурка…»

Я с обидой посмотрела на Менделеева и представила, какой он в постели. Наверное, это очень возбуждающее сочетание — природная грубость с искренней нежностью. Ведь он, наверное, умеет быть и нежным, этот генерал-майор?

Менделеев был целиком занят рулями глубины и двигателем, ему не до меня.

«А ведь он меня подозревает! — подумала неожиданно для себя. — Он тоже меня подозревает, как и я его, в связях с нашими врагами. И я сама натолкнула его на эти подозрения — своим интересом к драке в самолете и к третьему участнику этой драки…»

Вспомнив про того худого пассажира, так ловко дравшегося с Менделеевым, я вдруг ощутила приближение какого-то воспоминания, которое крутилось на самой поверхности памяти, но никак не проникало в сознание. Очень неприятное состояние. Тот, кто его испытывал, хорошо поймет, о чем я говорю. Уже, кажется, ухватил это слово или этот образ и он вот-вот вынырнет и отпустит тебя, снимет напряжение, но он опять ускользает и ты опять и опять роешься в памяти и настраиваешься на него, и он опять подплывает к самой поверхности и опять дразнит.

Я почти вспомнила, о ком подумала мимоходом, когда Чугунков сказал, что этот худой пассажир похож на одного его знакомого, но мои усилия прервал на этот раз возглас Менделеева.

— Вот черт! — воскликнул он, вглядываясь в иллюминатор. — Похоже, нам не удастся всплыть именно в том месте, где ты погружалась.

Поскольку фраза была адресована мне, я подобралась поближе к Менделееву и тоже заглянула через его плечо в иллюминатор.

«Скат» шел к поверхности под небольшим углом, и в тусклом, теряющемся в равномерной черноте нашем луче чувствовалось еле заметное движение водной массы. Мало того, сверху, с поверхности, изредка проникали какие-то вспышки света, рассеиваемые толщей воды, но все же хорошо заметные…

— Что это? — спросила я Менделеева. — «Посейдон» подает нам знаки?

— Если бы, — ответил он, и я не услышала в его голосе радости. — Это молнии. Там, наверху, — шторм. Всплывать в такой обстановке — равносильно самоубийству. Нас просто размолотит тут друг о друга на волнах…

Я вспомнила те недолгие секунды пребывания во власти ветра и волн при погружении и не могла не согласиться с ним…

— Что с воздухом? — спросила я. — На сколько нам еще хватит?

— Часа на четыре, — ответил Менделеев, взглянув на манометр.

— Четыре часа — слишком мало для того, чтобы шторм утих, — предположила я. — Так или иначе, но подниматься нам придется… Нужно подумать — где лучше это сделать. «Посейдон» далеко от нас?

Менделеев усмехнулся.

— Хотел бы я сам это знать, — ответил он. — Нас снесло значительно южнее того района, где произошло падение самолета. Определить наше местоположение я не могу даже приблизительно. Половина приборов на «Скате» не работает, повреждены во время падения вместе с самолетом на дно.

— Что будем делать?

Не могу даже ответить, кто из нас произнес этот вопрос. Я посмотрела на Менделеева, потом на Анохина. И у того и у другого на лицах было написано одно и то же. Наверное, то же, что и на моем:

— Что будем делать?

Вопрос повис без ответа. На меня навалилась какая-то апатия. Со мной это бывает, когда я лишена возможности действовать активно и вынуждена просто чего-то ждать. Ненавижу ожидание!

Думать не хотелось. Ничего не хотелось. Руки и ноги ломило, как от долгой и трудной ходьбы, в груди почему-то тоже началось странное покалывание. А в довершение ко всему сильно стали чесаться руки и шея. Я уже растерла себе горло до красноты, а зуд все не проходил. Поглядывая на Менделеева, я заметила, что он часто расправляет плечи, словно от сильной усталости, и тоже расчесывает себе спину и сломанную правую ногу.

«Что за чесотка на нас свалилась? — подумала я. — Может быть, кто-то из них заразил меня этой дрянью?»

Я оглянулась на Анохина. Тот прислонился к стене, закатил глаза и тихо постанывал. Вид у него был совершенно больной.

— Николай Яковлевич! — сказала я Менделееву вполголоса. — А этот Анохин, он здоров? Вид у него что-то неважный…

Менделеев повернулся, посмотрел на меня, потом на Анохина. Затем улыбнулся:

— Да не бойся, Николаева, это не заразно. Легкие симптомы кессонной болезни. Как только полностью выровняем давление — само пройдет через пару часов. Я в молодости водолазом работал, можешь мне поверить.

— Я бы рада вам поверить, — неожиданно для себя брякнула я. — И не только в этом, но не могу…

— Что такое? — Он снова повернулся ко мне. — Опять начинаешь нашу странную словесную игру?

— Это не игра, Николай Яковлевич, — возразила я. — Григорий Абрамович, которого вы не можете не знать, из-за этой «игры» уже месяц лежит в больнице… Если это и игра, то начала ее не я. Это жестокая игра. Я не люблю играть в такие игры.

Менделеев хлопнул себя ладонью по лбу.

— Ну да! Вспомнил! — воскликнул он. — Ты же из группы Воротникова. Знаменитый тарасовский психолог, про которого он все уши прожужжал. Вот уж не думал встретиться с тобой при таких обстоятельствах.

Наверное, мое состояние было тому причиной, но я совершенно не обратила внимания, что он уже вспомнил один раз, гораздо раньше, кто я такая, — и фамилию мою, и даже специальность. Сам же мне об этом сказал! А теперь он попросту валяет Ваньку! Или — тоже забыл, что уже говорил это.

— Так вы, значит, не сомневаетесь, что я та, за кого себя выдаю?

— Так же, как и ты не сомневаешься, думаю, что я именно Николай Яковлевич Менделеев, — улыбнулся он мне в ответ.

— А кто это? — спросила я, кивнув на Анохина, который, казалось, задремал в своем углу.

— А вот это и меня интересует больше всего остального, пожалуй, — сказал Менделеев.

— Может быть, вы расскажете, что произошло в самолете? Как это было на самом деле? — попросила я со всей вежливостью и доброжелательностью, на какие была способна в этот момент. — Мне показалось, что вы рассказали далеко не все…

Он посмотрел на меня снисходительно, но на этот раз — добродушно.

— Ты мне сначала объясни, в чем меня-то подозреваешь? В том, что я взорвал этот самолет? Или в том, что я хотел угнать его в Турцию? Кстати, почему именно в Турцию? Глупость какая-то!

— Давайте так, Николай Яковлевич, — предложила я. — Вы рассказываете мне, что там у вас произошло на борту самолета, а я раскрываю свои карты — в чем вас подозреваю и почему. Так пойдет? Но только вы — первый!

Он посмотрел на меня еще раз и улыбнулся, на этот раз удивленно. «Что за девчонки становятся офицерами МЧС!» — прочла я в его взгляде.

— Ну что ж! — вздохнул он. — Мне скрывать-то, собственно говоря, от тебя нечего. Я и в самом деле летел в этом самолете как частное лицо, хотя и не в отпуск, и не к друзьям, и даже не в Красноводск. Со мной был один мой старый товарищ…

Он помрачнел.

— …Чином не вышел, жизнь у него как-то не так сложилась, как у меня, но человек был надежный. Не то чтобы телохранителем при мне он был, специальной подготовки для этого он не имел, а вот чутье у него на разные гадости хорошее. Ну и полетел со мной, так, на всякий случай. Если, говорит, что — так я первый почую… Ну и почуял…

Менделеев помолчал пару секунд.

— Нам минут пятнадцать до посадки в Красноводске осталось. Там бы, вероятно, и застряли. Прогноз паршивый, можно ли дальше лететь — неизвестно. Сижу, нервничаю. Встреча может сорваться, а встреча важная. Теперь-то уж точно — сорвалась. Ну да ладно, теперь другие дела пошли, надо сперва с ними разобраться… Нервничаю, значит. Тут Леня меня за плечо трогает и говорит: «Посмотри на того, вон, худого, словно мощи, придурка, что в первом ряду сидит». Я, конечно, посмотрел. Ну, сидит, ну, головой туда-сюда крутит. Ну и что с того? «Что-то он слишком нервничает», — говорит тут Леня и встает с кресла. Представляешь, в этот же момент встает и этот, с первого ряда кресел. Встает и — шмыг в кабину к пилотам. Леня в два прыжка — за ним. Я за Леней. «Что за х… за ерунда такая?» — думаю. А тут этот козел в проходе встречает и ну за меня цепляться. Еле отбился. Только хотел за Леней к пилотам протиснуться — оттуда этот пассажир худой выскакивает и в стойку против меня встает… Дерется он, конечно, профессионально, могу подтвердить. Съездил меня так, что я в салон улетел, к тетке какой-то под ноги. Только вскочил я на ноги и хотел его приласкать по-настоящему, — уж поверь, я это умею, когда меня разозлить, — как самолет начал резко высоту терять, ну, прямо нырять стал. Мы все с катушек сразу же покатились — и я, и тот костлявый хмырь, что ногами махал, и этот козел тоже…

Он кивнул на сопящего в углу Анохина.

— Я уж почти ползком к кабине пилотов пробираться начал. Что там происходило — ума не приложу… Тут вот и раздался взрыв. Где-то впереди. Что там могло взорваться? Ты, если не двоечница, должна знать, что впереди у самолета ничего взрывоопасного нет… Значит — бомба. Сейчас, думаю, как пиз… как звезданемся об воду! Но к тому времени скорость мы уже потеряли почти, так, больше планировали… Короче, самолет плашмя на воду спланировал и стал тонуть… Знаешь, я дольше слова эти произношу, чем все это длилось на самом деле. Мгновенно ко дну пошли. Что тут началось — я просто не знаю! Пассажиры все в хвост ломанулись, потому что самолет носом вниз накренился и со стороны носа вода хлещет. Друг через друга лезут, топчут друг друга… Зрелище не из приятных, мягко выражаясь. Погружались мы, наверное, секунд тридцать. Не знаю точно, может — меньше, может — больше… Потом удар! Я еще удивился, я-то думал, Каспийское море значительно глубже! Потом опять будто провалились куда-то, еще удар. И застряли — уже прочно. Воздух в хвостовой части скопился. Самолет носом уткнулся в дно, градусов так под пятьдесят, если судить по полу салона. Пассажиры, как куры на нашесте, на креслах верхом сидят, повцеплялись, кто как может. А снизу, со стороны носа самолета, — вода! Представляешь? И даже селедка какая-то плавает. Прямо какой-то колокол водолазный получился. Сначала — визг, вопли… Потом поняли, что остается только сидеть и ждать, когда спасатели до нас доберутся, притихли все…

Он замолчал, посмотрел на меня устало:

— Вот, собственно, и все, что там произошло…

— А этот, худой пассажир, что дрался с вами? — напомнила я. — Куда он делся потом?

— Вот этого я не знаю. — Менделеев тяжело вздохнул. — Я пытался нырнуть, посмотреть — нельзя ли Лешку вытащить из кабины пилотов… Но там все двери перекорежило, не пробьешься. Остался Лешка там, под водой… Жизнь у него непутевая была, и погиб как-то ни из-за чего…

Я вдруг разозлилась на него. До чего же иногда бывают высокомерны наши начальники-командиры, когда речь идет не об их жизнях, а о жизнях их подчиненных или даже друзей! Этот самый Лешка, про которого он рассказывал, погиб, пытаясь спасти самолет от опасности, которую он очень точно почуял. Пусть это ему не удалось! Пусть противник оказался опытнее или хитрее его. Но никто не дает Менделееву права говорить о его смерти столь снисходительно…

Лешка, которого я не знала, но которого почему-то уважаю, несмотря на то, что его прежняя жизнь, может, и не заслуживала уважения, погиб и за него, за Менделеева. Может, именно его вмешательство в план преступников помогло самолету не разбиться, а всего лишь затонуть? Надо уметь уважать человека не только за его жизнь, но и за смерть. Потому что есть люди, для которых смерть — самое главное событие в их жизни. Самое важное из того, что они сумели сделать за все годы своего существования на земле — умереть ради других…

Наверное, я была слишком раздражена на Менделеева за его пренебрежительное отношение к человеку, который погиб почти у него на глазах, и поэтому заговорила не столь доброжелательно, как он:

— Я выполню свое обещание. Хотя это и не слишком разумный шаг с моей стороны. Гораздо умнее было бы продолжать морочить вам мозги и выпытывать информацию, которая поможет мне прийти к окончательному решению.

Менделеев посмотрел на меня как-то недоуменно, но промолчал. Он явно не понял, чем вызвал во мне раздражение. Но остановиться я уже не могла.

— Да, я подозреваю вас! — продолжала. — Подозреваю в преступлении против одной из ценностей моей жизни. Против дружбы и верности. Верности друзьям и самому себе. Я слишком люблю своих учителей — Григория Абрамовича и Константина Ивановича, чтобы на все закрыть глаза и оставить вас в покое.

Я видела, как округляются глаза Менделеева, но продолжала. Что-то несло меня, словно с горы на лыжах, и я не могла ни притормозить, ни остановиться, ни свернуть куда-нибудь в сторону.

— Предательство — самая гнусная вещь из всех, которые мне известны на свете. Все равно, кто его совершает и кого предает. Тот, кого предали, — теряет больше, чем жизнь. Он теряет веру в жизнь и в самого себя. Ему остается только доживать свой век по инерции, не глядя людям в глаза. Он ведь не может поверить, что люди искренни с ним, и, одновременно, не может поверить, что мир устроен так, как устроен, и в основе всего лежат ложь и предательство. Он уходит от мира в себя, в свою скорлупу и начинает исподтишка презирать весь мир и всех, кто встречается на его пути. Ему ничего не стоит представить себе, что они — такие же гнусные и циничные предатели, как тот человек, с которого началось его разочарование в этом мире. Подумайте об этом, генерал, подумайте, когда выпадет свободная минута. Вам станет тошно и от своих государственных дел, от всех этих ваших переговоров с министрами и президентами, от далеко идущих планов, когда вы сами у себя будете вызывать отвращение. Неужели у вас никогда не было таких минут? Вы спрашивали меня — во что верю я?.. Или нет — это я, кажется, вас спрашивала. Ну да все равно. Какая разница! Так вот, я верю, что предателя рано или поздно настигает возмездие! Его предательство к нему же самому и возвращается, и он понимает, что в конечном итоге предал самого себя! Предательство — это самоубийство, Менделеев, поверьте мне… Я ненавижу вас, Менделеев, потому что… Потому что я не могу поверить, что… Что вы можете быть предателем…

Не знаю, что со мной случилось, наверное, виной всему была кессонная болезнь, пусть и в самой легкой форме, но я разревелась, как какая-нибудь дурочка-школьница. Да, собственно, и монолог мой был настолько перенасыщен романтикой и максимализмом, что я сама потом удивлялась, вспоминая, куда подевались в тот момент мой рационализм и моя выдержка, мое понимание людей и внимательность к их психологическим реакциям.

Но самое удивительное, что и на Менделеева скорее всего действовала та же самая кессонная болезнь. Потому что он сделал удивительную для меня вещь. Он обнял меня за плечи. Прижал мою голову к своей груди, поцеловал в макушку и прошептал:

— Бедная девочка, как же тебе тяжело! Попадется мне когда-нибудь тот гад, который тебя обидел!

Мне стало удивительно хорошо. Так спокойно и защищенно я никогда еще себя не чувствовала. Со мной рядом был настоящий мужчина, готовый защищать и оберегать. А я была беззащитной маленькой девочкой, которой захотелось зарыться в крепкие надежные мужские руки, прижаться к пахнущей потом и силой мужской груди и не думать ни о чем — ни о предательстве, ни о том, что наверху штормит Каспийское море, ни о том, что нас унесло далеко на юг и неизвестно, чем все это закончится и закончится ли когда-нибудь вообще. Мне ни о чем не хотелось думать. Хотелось только, чтобы состояние покоя в кольце крепких рук длилось бесконечно, давая возможность чувствовать себя слабой, беззащитной женщиной, которая надеется не на свои силы, а на крепкого мужчину рядом с собой.

Мне очень хотелось спать, и я заснула в объятиях Менделеева, который еще что-то тихо и ласково бормотал мне на ухо, но что — я уже не слышала, а лишь улыбалась во сне…

Насколько бывает неприятным неожиданное пробуждение, я узнала, едва сильный толчок встряхнул наш «Скат» и буквально подбросил меня кверху. Я грохнулась на пол и застонала — не столько от боли, сколько от необходимости возвращаться из сладкого и спокойного сна в жизнь, полную проблем и неразгаданных загадок.

Наш аппарат трепало и крутило из стороны в сторону так, что он вертелся, будто волчок. В иллюминаторы пробивался слабый свет встающего низко над гористым берегом солнца. Ветер стал значительно слабее, но все еще гнал волну, которая бросала наш «Скат», плохо приспособленный к надводному плаванию, из стороны в сторону и то и дело пыталась перевернуть нас вверх дном. Только балластные камеры, полностью заполненные водой, придавали нашему аппарату устойчивость ваньки-встаньки, и мы не переворачивались. Но болтало нас немилосердно! Хуже всех, конечно, приходилось Менделееву с его сломанной ногой.

— Немедленно ответьте, что это за берег? — потребовал Анохин, которого тоже разбудил толчок, настигший наш аппарат, едва Менделеев вывел его на поверхность. — Куда вы меня завезли? Я протестую! Это произвол! Я требую, чтобы меня высадили в Красноводске! Я буду жаловаться на вас Генеральному прокурору! Я…

— Ты сейчас заткнешься, — перебил Менделеев. — Или я высажу тебя прямо здесь, и добирайся тогда вплавь до своего Красноводска!

Анохин примолк, хотя и продолжал возмущенно сопеть. Я обратила внимание, что он ни разу так и не вылез из своего угла между приборами, будто яйцо там высиживал или прятал что-то под задницей.

Однако меня тоже чрезвычайно интересовал вопрос — что это за берег мелькает в иллюминаторе?

— Где мы, Николай Яковлевич? — спросила я, испытывая почему-то неловкость.

О том, как я заснула и вообще чем закончился наш недавний с ним разговор, как ни старалась, вспомнить я не могла. Но чувство неловкости как-то с этим было связано.

Он посмотрел на меня через плечо, и я уловила, что и он смущен чем-то, но спросить напрямую — чем, я, конечно, не могла…

— Насколько понимаю, ветер не менял своего направления… — ответил он на мой вопрос.

— Ветер все время дул северный! Я хорошо это помню! — подал голос Анохин. — Мы должны были оказаться намного южнее Красноводска. Тогда что это за горы на горизонте? Насколько мне известно, в Туркменистане есть только Копетдаг, но его невозможно увидеть с моря.

— Так это и не Копетдаг, — подтвердил Менделеев. — Да и не Туркмения вовсе. Это Эльбурс.

— Вы меня за дурака не держите! — возмутился Анохин. — Это не может быть Эльбрус. Он слишком далеко от Каспийского моря.

— Я сказал Эльбурс, а не Эльбрус, — возразил Менделеев. — А самая высокая гора, что посередине хребта, — вулкан Домавенд… А теперь заткнитесь, Анохин. Нам придется открыть верхний люк, поскольку дышать здесь уже практически нечем.

После его слов я почувствовала, что и в самом деле почти задыхаюсь. Кислорода у нас в аппарате почти не осталось, а от перенасыщенности углекислым газом отчаянно болела голова.

«Но если мы откроем верхний люк, нас при такой качке и волнении на море просто начнет заливать. И через некоторое время „Скат“ пойдет ко дну! А до берега придется добираться вплавь… Сколько тут примерно? О господи! Километров десять, не меньше! Я же столько просто не осилю! Да и Менделеев со своей сломанной ногой — как он доберется до берега?»

— Анохин, вы умеете плавать? — спросила я.

— Какое это имеет значение? — вновь начал скандалить тот. — Вы что, хотите выбросить меня за борт? Это вам не удастся! Я буду сопротивляться! Вы не имеете права! Вам это даром не пройдет! Решили от меня избавиться? Не выйдет! Я никуда отсюда не уйду!

— Вы сами первым выскочите наружу, как только «Скат» начнет тонуть, — отозвался Менделеев. — И хватит базарить, как лоточница, у которой украли пачку сигарет! Тоже мне — пилот второго класса! Не позорьте Санкт-Петербург! Помолчите хотя бы!

Он встал во весь рост на одной ноге, слегка опираясь на сломанную правую для равновесия, и, пригибая голову, не помещавшуюся под потолком аппарата, принялся отвинчивать люк. Анохин что-то возмущенно бормотал себе под нос, но старался не помешать Менделееву.

Наконец Менделеев отбросил крышку люка в сторону, и в аппарат ворвался свежий воздух вместе с солеными брызгами и пробирающей насквозь утренней прохладой. Аппарат продолжал вертеться и накреняться почти до уреза воды, заставляя нас цепляться за все, что попадется…

Вода, которая заливалась порциями по пять-семь ведер за раз, уже стояла на полу аппарата, заливая нас по колени. Я заметила, что вода почему-то теплее воздуха, просто обжигавшего своей прохладой наши распаренные в замкнутой атмосфере лица.

Стало ясно, что аппарат пора оставлять, если мы не хотим нырнуть с ним вглубь еще раз, но теперь уже — без запасов кислорода.

— Николай Яковлевич, — сказала я расстроенно. — Я до берега не дотяну…

— Я, пожалуй, тоже. Но нам и не придется плыть до самого берега, как я понимаю, — туманно ответил он. — Достаточно будет, если продержимся на поверхности полчаса.

«Что у него, крыша совсем, что ли, поехала? — подумала я. — Или он пешком по воде намеревается ковылять на своей сломанной ноге?.. Так на иранцев это не подействует. Если ветер не менял направления, значит, нас снесло к южному побережью Каспийского моря и берег — это Иран! У иранцев свои мифы об Аллахе и пророке его Мухаммеде. Не знаю, есть ли в Коране упоминание, что Мухаммед ходил по воде „аки по суху“…»

Я уже хотела поинтересоваться, почему он так считает, но тут новая порция каспийской воды хлынула в верхний люк, окатив нас с головы до ног. Мы стояли по пояс в воде, и дальше тянуть нельзя — надо срочно выбираться из «Ската», иначе придется делать это уже под водой.

Первым наверх бросился Анохин. Он тащил за собой какую-то сумку небольших размеров. Она лишь на мгновение привлекла мое внимание, и то лишь тем, что я подумала: «А ведь он на дно пойдет с этой своей сумкой, пока мы доберемся до берега…»

И тут же забыла об Анохине. Меня вновь окатило водой, и я, не дожидаясь предложения Менделеева, полезла в люк. Анохина я не увидела. Он, вероятно, был где-то поблизости, но среди волн в белых барашках головы его невозможно было разглядеть. Оттолкнувшись от аппарата обеими ногами, я прыгнула в воду.

И только вынырнув, попыталась оглядеться по сторонам. Как ни ограничена была волнами видимость, все же, когда меня поднимало на гребень, я старалась увидеть как можно больше. Сразу же мне стала понятна причина уверенности Менделеева в том, что нам не придется добираться до берега, — метрах уже в трехстах от нас, можно сказать, совсем рядом, в волнах мелькал какой-то катер, совершенно не похожий на российские катера, которые мы не раз видели в районе Красноводска. Я все еще продолжала надеяться, что это российские или туркменские рыбаки, хотя и понимала, что наши рыбаки не могут ловить рыбу в чужих территориальных водах.

Встреча с иранцами не представлялась мне очень уж приятной, но это все же избавляло от необходимости добираться до берега вплавь. Я побыстрее отгребла подальше от погружающегося под воду «Ската», чтобы меня не потащило вслед за ним вниз, и принялась махать руками, привлекая к себе внимание людей на катере.

Как выяснилось, это было совершенно излишне. Катер шел прямо к нам, вернее сказать, ко мне, поскольку ни Менделеева, ни Анохина я за волнами увидеть не могла. Катер подошел вплотную, и я увидела на палубе двух солдат с автоматами и офицера с мегафоном. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что к России они никакого отношения не имеют. Типично восточные лица не оставляли сомнения. А форма, совершенно не похожая на форму туркменской армии, говорила о том, что и к Туркменистану — тоже.

Офицер что-то закричал в мегафон, и хотя я хорошо расслышала его фразу, не поняла ни слова. Наставленные на меня автоматы красноречиво свидетельствовали о том, что мне, без всякого сомнения, предлагали подняться на борт. У меня других намерений и не было. Уж лучше — в Иран, чем на дно.

С катера мне бросили веревку, и мне удалось за нее схватиться с пятой попытки, поскольку волны постоянно сносили меня мимо катера, и не успевала я ухватиться за веревку, как меня проносило мимо. Но наконец мокрый веревочный конец оказался в моих руках. Я намотала его на правую руку, ухватилась за веревку левой, и солдаты начали меня вытаскивать. Никогда не думала, что это очень неприятное занятие — забираться в катер по веревке при сильном волнении на море. Меня колотило о борт катера, и плечи мои и бедра просто гудели от ударов о металлический борт. Солдаты подтянули меня над водой повыше и, ухватив за руки, перевалили через борт. Не дав мне даже встать, меня поволокли по палубе в какое-то помещение и довольно грубо бросили на пол.

Я села и принялась распутывать веревку, намотанную на руку. Солдаты молча наблюдали за мной, не спуская с меня глаз и держа под прицелом своих автоматов.

Вошел офицер, которого я видела на палубе, и опять закричал мне что-то на незнакомом мне языке. Я напрягла свою память, стараясь припомнить, кто же по национальности эти люди и на каком вообще языке говорят в Иране. Но в голову почему-то настойчиво лез Грибоедов с его «Горе от ума», пока я не сообразила, что это подсказка. Ну, конечно же — персы! И язык, наверное, — персидский. Впрочем, я тут же засомневалась — ковры персидские есть точно, а насчет языка я как-то не уверена, может быть, он как-то по-другому называется?

Вопрос для меня был скорее чисто теоретический, поскольку ни персидского, если такой есть в самом деле, никакого другого восточного языка я не знала. Мне пришлось однажды провести несколько дней в Афганистане, в горах Гиндукуша, но я за те дни практиковалась скорее в знании английского, поскольку мы с моими спутниками говорили исключительно на нем, хотя, как позже выяснилось, с одним из них, кого я принимала за французского офицера, вполне можно было разговаривать и по-русски, поскольку он оказался-таки офицером, но не французским, а российским…

Мгновенная догадка мелькнула у меня в голове и напрочь отвлекла от иранского офицера, который приставал ко мне с совершенно непонятными для меня фразами.

«Ну, конечно! — воскликнула я про себя. — Чугунков навел обо мне справки и знает все мои дела лучше меня самой. Ему, без всякого сомнения, известно, что с капитаном ФСБ Поляковым, с мнимым французом Полем, мы продолжали общение и в Москве… И весьма приятное, надо сказать, общение… Правда, уезжая после нашего короткого, но бурного романа, телефон свой я ему так и не дала и адрес не сообщила. Я тогда думала — если очень захочет увидеть меня еще раз — сам найдет. Он же в ФСБ работает, для него это будет несложно. Но, видно, с тех пор такого желания у него не возникло… Тоже — только изображал из себя влюбленного, чтобы покрутить с молоденькой дурочкой из МЧС и расстаться спокойно и навсегда. Воспользовался моментом. Я, что ли, ему была нужна? Только мое тело, и больше ничего… А теперь меня могут подозревать в связях с ФСБ. Господи, да у меня только сексуальная связь с ФСБ была, и больше ничего! И то — всего несколько дней… И Менделееву это скорее всего тоже известно. Чугунков, я думаю, посвятил его в прошлое офицера, который собирается искать тайного агента среди Первых Спасателей. Поэтому Менделеев так настороженно ко мне и отнесся…»

Чувствительный удар прикладом в спину вывел меня из задумчивости.

«Так! — подумала я, — начинаются неприятности. Нельзя сказать, чтобы они вежливо обходились с дамой…»

Судя по жестам офицера, он хотел, чтобы я поднялась на ноги. Я встала. Он вновь что-то сказал мне, и опять я ничего не поняла.

— Айм нот андестенд! — сказала я ему.

При звуках моего голоса офицер посмотрел на меня как-то странно и замолчал. Я недоумевала, что его так поразило. Я увидела все происходящее его глазами. Стоит перед ним женщина в облегающем водолазном костюме, молчит, на вопросы не отвечает. Ничего у меня с собой нет, поскольку карманов у моего костюма не имеется, а нож и фонарик я отцепила от пояса еще в «Скате». Поэтому меня, наверное, и не пытаются обыскать… Странное, должно быть, я произвожу впечатление на этих азиатов…

«Постой-ка! — вдруг сообразила я. — А почему я решила, что он догадался, что я — женщина? Ведь в этом костюме меня уже приняли однажды за мужчину! Ну, конечно, его поразил мой совершенно не мужской голос!»

Я медленно подняла руки, не надеясь на вежливость и выдержку стоящих рядом солдат и не желая получить еще один удар прикладом. Подцепив края комбинезона на голове большими пальцами, я стащила с головы прорезиненную ткань и встряхнула волосы.

Не могу сказать точно, какой реакции со стороны офицера я ожидала, но только не той, которая последовала. Его губы скривились в презрительной усмешке, и он что-то сказал своим солдатам. Те засмеялись, очень грубо и тоже презрительно. Я бы даже сказала, не засмеялись, а заржали, как стоялые жеребцы.

Не понимая, что происходит, я сказала офицеру по-русски:

— Я российский офицер. Нас унесло штормом, когда мы поднимали людей с самолета, упавшего в море у Красноводска. Я прошу сообщить обо мне в Министерство чрезвычайных ситуаций России.

Мои слова не произвели на него абсолютно никакого впечатления. Он словно забыл обо мне и о чем-то разговаривал с подошедшим к нему вторым офицером, как я поняла, младшим по званию.

Такое невнимание меня несколько начало раздражать. Я ведь не обязана знать языки всех государств, с которыми граничит Россия или бывшие союзные республики, а вот пограничникам не мешало бы понимать хотя бы язык страны, на границе с которой они служат.

Я повторила то же самое по-английски и опять не добилась никакого внимания к себе. Тогда я очень напрягла свою память и начала повторять ту же самую фразу уже по-французски, познания в котором у меня были весьма и весьма плачевные…

Эта попытка закончилась еще одним грубым окриком. Офицер повернулся ко мне спиной и вышел на палубу, бросив что-то двум охранявшим меня солдатам. Один из солдат посмотрел на меня с нескрываемой злостью и что-то произнес свистящим шепотом. Потом сплюнул в мою сторону и тоже вышел на палубу.

Я недоумевала.

«Что вообще происходит? — думала я. — Имею я хоть какое-то право на их внимание к себе? Конечно, имею. Почему же никто не хочет даже смотреть на меня? Или я просто чего-то не понимаю в этих людях? А что я могу не понимать? Люди как люди — обычные мужики, только другой национальности… Что же они к женщине так относятся?.. Я даже сформулировать не могу — как? С презрением, что ли? Чем я могла вызвать их презрение? Я же не предприняла ни одного действия, которое могло бы сформировать такое ко мне отношение. Стою как дура в этом комбинезоне, который мне уже надоел до чертиков! Поневоле начнешь мечтать о какой-нибудь чадре, в которую кутаются их бабы!..»

И тут до меня дошло. Я же выгляжу совершенно неприлично, с их точки зрения. Персы они или не персы, но женщина в их стране должна носить чадру и даже лицо свое не показывать мужчине, не говоря уже о фигуре. Я же одета, как какая-нибудь проститутка из подпольного публичного дома. Кажется, ислам запрещает проституцию… Но мужики — везде мужики и часто нарушают запреты, даже если они исходят от самого Аллаха. Проституткой можно пользоваться, но только тайно и уж ни в коем случае не общаться с нею на улице при других правоверных мусульманах. Все! Я, таким образом, сразу же оказалась для них вне закона. Женщина, так думала я, без чадры для истинного мусульманина просто не существует…

Следующие два часа я провела в обществе своего охранника, который не проронил за это время ни слова и даже, по-моему, ни разу не посмотрел в мою сторону. Мне было тоскливо и безмерно скучно. Единственное, на что я надеялась, это на то, что Менделеева тоже поднимут на борт этого катера и уж он-то сумеет объяснить, кто мы такие и что подданным иностранных государств позволительно появляться в обществе мусульман без чадры. Я опять надеялась на мужчину и ждала от него помощи.

Однако прошло два часа, в течение которых я слышала только, как изредка начинал работать двигатель катера и вновь замолкал, да иногда до меня доносились крики все на том же непонятном для меня языке. За два часа я перерыла всю свою память, но мне удалось вспомнить лишь, что персидский язык правильнее называть — «фарси», отчего легче мне не стало. Еще мне в голову лезли какие-то сельджуки, но кто они такие и какое вообще отношение имеют к Ирану, вспомнить я так не смогла.

Часа через два двигатель заработал ровно и постоянно и катер явно куда-то направился из района, где подобрали меня. Я заволновалась. А как же Менделеев? Его подобрали? И что случилось с Анохиным? Его тоже подняли на борт? Почему их не привели в ту же каморку, где сижу я? Что, меня так и будут держать отдельно от мужчин? Но это же глупо, в конце концов!

Я попробовала подняться с небольшого топчана, на котором сидела, и подойти к двери. Но мой охранник тут же пришел в движение, обнаружив признаки жизни, о которых я начала уже забывать, привыкнув за два часа к его неподвижной фигуре с автоматом.

Он грубо толкнул меня от двери на топчан, затем воровато оглянулся и что-то тихо заговорил таким похотливым голосом, что у меня не возникло никаких сомнений в смысле его слов. Он коснулся моих волос и посмотрел на меня таким масляным взглядом, что у меня просто мурашки пошли по коже от омерзения.

Охранник прислонил свой автомат к переборке и вдруг упал на меня, больно придавив меня своим упитанным телом. Его руки скользили по прорезиненной ткани моего комбинезона и больно сдавливали мне груди.

Я выставила вперед руки и уперлась ему в грудь, но он оказался слишком тяжелым, чтобы мне удалось столкнуть его с себя. Толстый иранец уперся коленом мне в лобок и сделал очень больно, у меня даже в глазах потемнело и руки подломились в локтях. Он, видимо, подумал, что я прекратила сопротивляться и смирилась.

Его правая рука нащупала «молнию» моего комбинезона и принялась ее дергать и тянуть вниз, обнажая тонкий шерстяной костюм, надетый мною под комбинезон.

«Ну, и что ты лежишь? — спросила я саму себя. — Ждешь, когда тебя изнасилуют? А чего ждать-то? Если ты думаешь, что тебе это понравится, так помоги ему сама! Размазня чертова! Нужно было приемы учить, а не дурака валять на занятиях по самообороне! Чтобы справиться с этим толстяком, не нужно быть супервумен, достаточно пары отработанных движений и одного точно рассчитанного удара. А ты вот теперь выкручивайся, как умеешь…»

Пока я рассуждала сама с собой, похотливый охранник уже умудрился расстегнуть не только прорезиненный костюм водолаза, но и шерстяной костюм, который был под ним. Его грубая жадная рука хватала мое тело и шарила по нему, словно он не мог решить, за что ухватиться в первую очередь. Но вот он, воспользовавшись моей неподвижностью, рывком раздвинул мне ноги, и рука, скользнув вниз, проворно проползла по моему животу и, нырнув еще ниже, угнездилась на лобке, а толстые пальцы принялись копошиться у меня между ног, пытаясь протиснуться внутрь меня.

«Ах ты, скотина! — подумала я. — Сейчас ты получишь от женщины такое удовольствие, о котором и не мечтал никогда!»

Возмущение и обида словно взорвали меня изнутри. Я резко согнула ноги в коленях и, прежде чем он успел понять, зачем я это сделала, изо всех сил ударила его коленями по ушам. Он вскрикнул и выпрямился, стоя на коленях передо мной. Я уперлась ногами ему в грудь и резко выпрямила их. Не знаю, откуда у меня появились силы, но он просто отлетел от меня и с грохотом врезался в переборку.

Я застегнула шерстяной костюм и вдруг увидела, что он встал и уже находится в двух шагах от меня, а правая его рука угрожающе поднята и сжата в кулак. Я сразу поняла, что сейчас он будет меня учить, как женщина должна обращаться с восточным мужчиной. Сообразив, что, пока я буду застегивать комбинезон, он успеет меня просто изуродовать своими кулачищами, лихорадочно искала выход из ситуации.

«Пожалуй, в порядок я себя привести успею и потом, — решила я. — А сейчас нужно позаботиться о своей безопасности, иначе я как минимум буду похожа на ту самую Тамару Алексеевну, которую мы с Чугунковым расспрашивали. А заодно попробую объяснить этому восточному мужчине, как нужно обращаться с европейской женщиной…»

Вскочив ему навстречу, я скользнула под его уже опускающейся рукой и оказалась у автомата, который отлетел в угол, сбитый его хозяином при падении. Прежде чем он успел обернуться, я схватила автомат и передернула затвор. И чуть не взвыла от досады — его магазин был пуст.

Охранник повернулся наконец ко мне, увидел автомат в моих руках, и его полное тело заколыхалось от смеха. Он шагнул ко мне без всякого опасения, он-то хорошо знал, что автомат не заряжен.

— Ну, давай, сука! — крикнула я, держа автомат обеими руками перед собой. — Иди! Трахни меня, козел, если сумеешь!

В этот момент я видела перед собой врага. На меня нападали, мне приходилось защищаться. Включился какой-то древнейший психофизиологический механизм, концентрирующий силы существа, подвергшегося нападению, и увеличивающий его силы вдвое, втрое, а то и больше, причем совершенно неожиданно для нападающего, который считает, что уже победил.

Охранник сделал еще шаг, и в этот момент я его ударила. Не знаю, как у меня это получилось, я никогда не отрабатывала такие удары, но получилось у меня классически, не хуже, чем у американских коммандос. Вскинув автомат на вытянутых руках, я резко согнула левую, а на правую перенесла всю тяжесть своего тела. Приклад автомата с лязгом врезался в скулу охранника, отчего он отшатнулся назад и вскинул голову кверху, так как я ударила его снизу из-за разницы в росте. Затем я сделала противоположное движение — я согнула правую руку, а на вытянутую левую перенесла тяжесть своего поворачивающегося вправо тела. Ствол автомата резко ударил его прямо по горлу. Охранник отшатнулся еще сильнее и, завалившись назад, грузно упал на спину, со стуком грохнув головой о железный пол.

Я поняла, что он уже не встанет, по крайней мере — самостоятельно. Швырнув в него ненужный мне больше автомат, я застегнула наконец комбинезон и присела на свой топчан. Плечи мои затряслись, и рыдания сами начали вырываться из моей тяжело поднимавшейся груди. Я прекрасно понимала, что это закономерная реакция после бурного расхода психической энергии и чрезмерного возбуждения, но успокоить себя мне удалось далеко не сразу.

От охранника, валявшегося на полу, шел сильный запах пота и какого-то чеснока. Мне от этого становилось почему-то еще тоскливее.

Рыдания перешли наконец в тихие всхлипывания, и я почувствовала, что успокоилась и вновь могу думать.

Забившись в угол на замызганном топчане и обхватив плечи руками, я плакала и думала о том, что меня ждет в руках этих пограничников, и в голову мне не пришло ни одной более или менее обнадеживающей мысли.

Единственное, на что я надеялась, что удастся встретить среди них хотя бы одного человека более или менее европейских взглядов, которого я попытаюсь убедить сообщить обо мне российским дипломатам.

Впрочем, я даже не помню, есть ли у России дипломатические отношения с Ираном. В голову начали лезть мрачные картинки с экрана телевизора, которые я видела когда-то еще очень давно, — аятолла Хомейни с устрашающей бородой злодея, озлобленные лица фанатиков-мусульман и лозунги, написанные на плакатах в их руках: «Убей русского!»…

Под эти малообнадеживающие картинки-воспоминания я задремала.

Проснулась оттого, что качка прекратилась и двигатель катера заглох. Охранник, пока я спала, успел-таки прийти в себя, но на ноги так и не поднялся. Он сидел, прислонившись спиной к переборке, и с нескрываемым страхом смотрел на меня.

Я чувствовала себя совершенно разбитой и поняла, что в таком состоянии я не в силах не только убедить кого-то мне помочь, просто разговаривать не могу нормально. Непривычное, но известное мне состояние истерики начало подкрадываться ко мне, пугая своими последствиями. Я поняла, что, если меня так и оставят на этом катере сидеть на проклятом топчане, я просто с ума сойду от невозможности предпринять что-нибудь для своего спасения.

Дверь каморки отворилась, и на пороге появился еще один солдат с автоматом, а за ним офицер, они удивленно посмотрели на сидящего на полу охранника. Тот пробормотал что-то неразборчивое, хотя мне послышалось, что он употребил слово «шайтан». Офицер засмеялся, недоверчиво покрутил головой и сказал что-то для меня непонятное, показав кивком, что я должна выйти на палубу. Я обрадовалась просто несказанно, хотя радоваться-то было нечему. Но хоть из этой осточертевшей каморки меня выпустили, и на том спасибо.

Меня вывели на палубу, потом по трапу перевели на берег и посадили в старый облезлый джип, который тем не менее резво рванул с места и помчал нас с сопровождавшими меня двумя охранниками в небольшой городок, видневшийся неподалеку от берега моря.

Было довольно прохладно, несмотря на то, что небо над головой было совершенно чистое и ярко-голубое, а солнце светило ярко и обнадеживающе. Я ежилась на ветру и холодела при мысли, что мне придется неизвестно еще сколько времени носить этот прорезиненный комбинезон, который я просто уже мечтала содрать с себя и облачиться во что угодно, хоть в монашескую рясу.

Меня привезли в какое-то полицейское, наверное, управление, где мое появление вызвало настоящий ажиотаж, впрочем, больше неофициального характера. Мужчины в коридорах, по которым меня вели, демонстративно отворачивались от меня, но я всегда ловила их взгляды, которыми они тем не менее провожали меня.

Как ни странно, среди них я чувствовала себя просто голой — они шарили глазами по моей фигуре, и я понимала, что комбинезон — слишком слабая защита от их проникающих сквозь одежду взглядов. Идя по коридору, я сделала для себя открытие из области этнографии. Меня не волновало нисколько, что оно скорее всего не имеет никакого отношения к истине, главное, оно принесло мне некоторое утешение под этими похотливыми взглядами иранских полицейских.

«Чадра и появилась на иранских женщинах скорее всего из-за гипертрофированной сексуальности их мужчин, — подумала я. — Я столько раз появлялась в этом комбинезоне среди наших российских мужиков и ни разу не заметила у них признаков повышенной из-за этого возбудимости. На востоке женщина просто вынуждена закутывать свое тело в непроницаемую ткань, чтобы избежать элементарного изнасилования. Как это шутят наши российские мужики по поводу чрезмерной любвеобильности? „Трахает все, что движется“? Так это, наверное, очень подходит к местным мужчинам…»

К моему удивлению, меня повели не на допрос или беседу, как я предполагала, а втолкнули в просторную камеру с решетчатой дверью, где уже находилось два человека, разглядеть которых я сразу не смогла, потому что в коридоре горел свет, а в камере было полутемно. Я споткнулась о порог и упала ничком от толчка в спину. Проехав по скользкому металлическому полу, почти ткнулась носом в чей-то ботинок.

Я порядком ушиблась и негромко застонала. Тут же меня подхватил с пола один из находившихся в камере и помог встать на ноги.

— Наконец-то все в сборе! — услышала я знакомый голос и сама встрепенулась от радости.

«Менделеев! — пронеслось у меня в голове. — Слава богу! Уж он-то придумает, как нам отсюда выбраться…»

Это был и в самом деле он. Он сидел на металлическом, привинченном к полу табурете и смотрел на меня. Я сразу же обратила внимание, что на ноге у него — не наша шина из медицинского комплекта, а вполне профессионально наложенный гипс.

— А ну-ка, хватит киснуть! — приказал Менделеев и улыбнулся добро и ободряюще. — У меня тут появилась идея, как нам отсюда выбраться. Хотя, надо признаться, в ситуацию мы попали сложную… Я-то думал, они тебя не подобрали и ты пошла ко дну! Ты ж сама ныла, что не доплывешь до берега. Когда нас расспрашивали с Анохиным, то порознь, то вместе, я пытался задать вопрос о тебе, но только по морде получил, когда проявил излишнюю настойчивость.

— Николай Яковлевич! — прошептала я. — Я тоже думала, что я одна здесь оказалась…

— Ну-ка, рассказывай, о чем они тебя спрашивали? — сказал он. — Мне они такое наплели, что у меня просто глаза на лоб полезли, когда я все это услышал…

— А они со мной вообще не разговаривали, — смутившись почему-то, ответила я. — Даже не пытались. Я же нечистое существо, по их понятиям, да еще в таком виде — распутница, да и только…

Менделеев посмотрел на меня, окинув взглядом с ног до головы, и присвистнул.

— Да-а! — сказал он. — Видок у тебя вызывающий! Женщины у них выглядят по-другому… Тебя просто необходимо переодеть.

Он проковылял к решетке, заменявшей одну из стен камеры, и принялся в нее колотить. Через минуту к решетке подошел охранник и что-то резко ему крикнул.

— Позови офицера! — сказал Менделеев по-английски и добавил, с трудом выговаривая непривычные слова, что-то по-ихнему.

К моему удивлению, солдат ушел и вскоре появился в сопровождении молодого подтянутого офицера, наверное, кого-то вроде лейтенанта, если судить по нашим представлениям об офицерских званиях.

— Господин лейтенант, — сказал Менделеев на хорошем, насколько я смогла оценить, английском. — Я согласен ответить на интересующие вас вопросы, но только при одном условии.

Лейтенант посмотрел на него с интересом, потом бросил быстрый взгляд на меня и усмехнулся.

— Что вы хотите? — спросил, безбожно коверкая английские слова. — Вы вспомнили, почему вы есть сейчас в Иране?

— Я вспомнил, вспомнил! — закивал Менделеев. — Но отвечать буду только в том случае, если вы выполните два моих условия. Первое — переведете нас в нормальные условия европейской тюрьмы. И второе — дадите ей…

Он кивнул в мою сторону.

— … женскую одежду.

— О\'кей! — произнес иранский лейтенант с такой интонацией, словно сказал что-то вроде «Аллах акбар!» — английский, как я поняла, был для него слишком экзотическим языком. — Только — что есть европейская тюрьма?

Тут, насколько я поняла, Менделеев обнаглел. Не знаю, что он собирался предложить взамен, но условия он потребовал просто курортные, в моем представлении, если, конечно, говорить о тюрьме.

— Переводите нас из этой металлической клетки в обычный дом. Раз. Там должен быть туалет. Два. Три кровати. Стол. Три стула. Есть мы должны три раза в день. Нормальную еду, которой нельзя отравиться, как вашими помоями, от которых у меня уже обострилась язва. Это — три. Телевизор. Четыре. Свежие газеты каждый день. Пять. Возможность связаться по телефону с моим адвокатом — шесть. И еще — можете поставить там хоть по три решетки на каждом окне и приставить к нам хоть по десять охранников к каждому, но каждый день ваши люди должны делать у нас уборку. Это седьмое и последнее. Если вы не выполните мои требования, я вам ничего не скажу по интересующему вас вопросу. Офицер выслушал его молча, потом кивнул, повернулся и ушел.

— Вы с ума сошли, наверное, Николай Яковлевич? — спросила я. — Вы думаете, они выполнят хоть одно из ваших требований?

— Выполнят, Николаева, выполнят, — уверенно сказал он. — И не одно, а все! Ну, или — почти все. По телефону они мне разговаривать не разрешат — это верно. А все остальное — почему бы и не выполнить? Они думают, что мне деваться некуда, раз я у них в руках, а сами и не заметили, как на крючке у меня оказались… Я вообще начал сомневаться в общепринятом мнении о чрезмерной восточной хитрости и коварстве. Их обмануть, по-моему, гораздо проще, чем любого из европейцев. Они сами рады обмануться!

— Чем же вы таким их подцепили? — поинтересовалась я совершенно искренне.

— Это долго рассказывать. В двух словах — помог мне этот вот хмырь…

Он кивнул на Анохина, который лежал пластом на жиденьком матрасе и прислушивался к нашему разговору.

— Эта сволочь, оказывается, прихватила с собой из самолета «черный ящик», куда записывается все, что произошло в воздухе — все акустические, электрические и гидродинамические каналы, которые только поддаются записи. По ним можно восстановить довольно точно картину того, что произошло на самом деле.

— А зачем он ему нужен? — недоумевала я.

— Так он тайник в нем устроил! — воскликнул Менделеев.

— Ты врешь, свинья! — заорал на него Анохин. — Это не мой тайник. Я нашел его, когда проверял техническое состояние самолета! Это не мой тайник!

— Это ты врешь, Анохин! — ответил ему Менделеев. — Техническое состояние проверяет перед вылетом специальная команда техников, а ты даже и подходить не должен был к «черному ящику», не то что проверять его. Это прямое нарушение твоих служебных обязанностей и превышение твоих весьма ограниченных полномочий! Дай только попасть в Россию, там я быстро с тобой разберусь!

— Откуда ты можешь знать, что входит в мои обязанности, а что… — начал было спорить Анохин, но его прервало появление того же офицера, которого сопровождал старый иранец в гражданском. Старик нес какой-то узел. Офицер приказал охраннику открыть решетку. Старик распахнул дверь и бросил на пол свой узел. Охранник вновь закрыл нас, а офицер сказал перед тем, как уйти:

— Через половину одного часа вас переведут в другую тюрьму. Тогда… — Он ткнул пальцем в сторону Менделеева. — … ты скажешь, где есть ваш самолет, и покажешь это на карте…

— Я обещал, — ответил Менделеев. — И сделаю, как обещал.

Офицер ушел. Менделеев подобрал с пола узел, брошенный стариком, и протянул его мне.

— Это, без всякого сомнения, женская одежда. Переодевайся!

Я бросилась сдирать с себя прорезиненную ткань. Это было просто наслаждение. Оставшись в шерстяном костюме, который тоже весь пропитался потом и вызывал у меня лишь чувство отвращения, я посмотрела, что мне принесли, секунду помедлила и без всякого смущения принялась снимать и его. Под ним на мне были лишь трусики, которые давно уже не мешало бы постирать, и я решила избавиться и от них. Я оказалась совершенно обнаженной в компании двух мужчин, но только один из них повел себя как мужчина. Менделеев отвернулся к решетке и принялся рассматривать прутья, из которых она была сделана. А вот Анохин уставился прямо на меня, и глаза его бегали вверх-вниз — он бросал взгляды то на мои груди, то на лобок.

«Да пошел ты, козел!» — подумала я и повернулась к нему спиной, пусть рассматривает мою задницу, если уж ему так интересно лишний раз взглянуть на обнаженную женщину. В моем представлении, если у мужчины возникает такое желание, он не пользуется для этого удобным случаем, а раздевает ее сам. Он испытывает от этого настоящее удовольствие, а не просто пускает похотливые слюни…

В узле оказалась рубаха из какой-то серой и довольно плотной ткани, которая прикрыла мою фигуру почти до колен, свободные штаны из полосатого шелка, кофта тонкой шерсти и короткая плиссированная юбка.

Когда я все это надела и представила, как теперь выгляжу, просто ужас охватил от одной мысли, что Менделеев сейчас повернется и увидит меня в таком идиотском облачении. Я, оказывается, настолько привыкла к европейской традиции в одежде, что восточные фасоны казались мне дикими.

Я быстренько подхватила с пола широченные черные шаровары и напялила их на себя. Осталась огромная черная накидка, которую я кое-как на себе пристроила. И оказалась одета, как настоящая иранская женщина — только из накидки торчала моя светло-русая голова с разбросанными по плечам волосами…

Менделеев обернулся и… рассмеялся, чем меня немало смутил.

— Ну, ты просто как с картины Махмуда Малек ош-Шоара! — воскликнул он. — Не хватает заключительного штриха, чтобы ты была неотличима от настоящей персиянки. А ну-ка, подойди ко мне.

Я подошла. Он расправил накидку и набросил мне ее на голову, а на лицо повязал белую полупрозрачную легкую косынку — чуть выше лба, так, что она полностью закрыла мне все лицо.

Он заставил меня отойти на пару шагов, окинул критическим взглядом и сказал удовлетворенно:

— Совсем другое дело!

Странно, но я почувствовала себя в относительной безопасности, как только легкая ткань коснулась моего лица и скрыла его от взглядов окружающих. Мне все было видно сквозь прозрачную ткань, но я почему-то была уверена, что моего лица Менделеев не видит. Не знаю, почему, но я покраснела под своей защитой из ткани, словно девчонка, впервые надевшая взрослое женское платье и вышедшая в нем на улицу под взгляды мужчин.

Не успела я как следует освоиться в новом наряде, как вновь появился офицер с двумя охранниками и коротко приказал:

— Вы все! Идите!

Он бросил на меня внимательный взгляд, потом повернулся к Менделееву и спросил его:

— Это есть твоя женщина?

Менделеев посмотрел на него совершенно серьезно и ответил таким тоном, словно ему задали совершенно бестактный вопрос:

— Да, эта женщина принадлежит мне!

«Однако! — подумала я. — Из него получился бы хозяин гарема!»

Менделееву принесли палку, опираясь на которую, он мог передвигаться довольно сносно без посторонней помощи, не подпрыгивая при этом на одной ноге.

Мы вышли из камеры и последовали за офицером в сопровождении охранников. Нас вывели во двор, Менделеева усадили в небольшие носилки, которые несли два перса крупного телосложения с непроницаемыми лицами. Вся наша процессия вышла за низкие глухие ворота, и нас повели по узкой улице, состоящей из одного нескончаемого глиняного забора. Пройдя метров триста, мы остановились по приказу офицера перед другими воротами, как две капли воды похожими на те, из которых нас вывели, и подождали, пока офицер возился с запором.

Я никак не ожидала, что авантюра Менделеева удастся, но мне пришлось признать, что я плохо знаю то ли жизнь, то ли людей. Особенно — персов.

Нас провели — а Менделеева пронесли — в помещение, вполне европейское внутри, если не считать странной формы окон — низких и широких. Да еще потолок, пожалуй, был низковат. В остальном — комната как комната, разве что стульев в ней не было. Но по раcпоряжению офицера в комнату тотчас внесли три стула, явно позаимствованных из какой-то конторы, потому что на них я разглядела таблички с инвентарными номерами. Офицер что-то сказал охранникам, и они вышли из комнаты.

Менделеев повернулся к лейтенанту.

— Итак, — сказал он, — где мы можем поговорить, чтобы никто не помешал и не подслушал?

Офицер замотал головой.

— Нет! — сказал он. — Не сейчас. Это есть мой дом. Коран велит мне принять гостей и отнестись к ним с уважением, даже если они — мои враги. А я не уверен в том, что они не станут моими друзьями.

Даже Менделеев был, по-моему, удивлен тем, как начали развиваться события, хотя сам все это и организовал. Он покрутил головой, словно ему шею сдавливал тугой воротничок, и почесал в затылке.

— Она… — Лейтенант указал пальцем на меня. — …пойдет на женскую половину.

Менделеев на секунду задумался, что-то там, у себя в голове, взвесил, нахмурился, но потом кивнул и ответил, как я поняла, скорее для меня, чем для хозяина дома:

— Конечно! Гости не должны нарушать обычаев хозяев.

И меня выставили из комнаты! Охранник привел меня на женскую половину и встал у дверей со своим автоматом. Я вошла в просторную комнату, которая никак не походила на европейское жилище хотя бы уже потому, что все, что можно, было в ней застлано коврами — и полы, и невысокие стены, и даже окна были занавешены коврами. В комнате царил полумрак, а три женщины, сидевшие на корточках перед ворохом какой-то материи с иголками в руках, уставились на меня с напряженным интересом.

Головы их были непокрыты, и я рассмотрела лица — слишком подчеркнутые брови, слишком длинные ресницы, слишком черные волосы. Это и есть восточные красавицы, шемаханские царицы, знакомые мне с младенческих лет по сказкам? Я, честно говоря, была удивлена. Они были больше похожи на индианок — в моем представлении. Хотя я тут же призналась себе, что о персиянках у меня вообще нет абсолютно никакого представления. Одна из них была явно постарше, и я даже засомневалась — кем она приходится нашему лейтенанту? Женой? Но она же в матери ему годится! А может быть, это и есть его мать? Кто их поймет, этих персов, как у них семейные отношения строятся! Может быть, это жена старшего брата, который умер, и она теперь перешла к его младшему брату и стала его женой? Я где-то читала, что у восточных народов существует, кажется, такой обычай. Как у нас младшие донашивают вещи старших, так у них младший брат «доживает» с женами старшего… Впрочем, может быть, я что-то напутала?

Старшая встала, отложив иголку, и подошла ко мне. Я молчала, не зная, как мне себя вести. Она подняла руки и сняла с моей головы чадру. Волосы рассыпались по моим плечам. Женщина отступила от меня и посмотрела на мои волосы с каким-то, как мне показалось, ужасом.

«Ну, конечно! — решила я. — Они принимают меня за новую жену своего мужа! Как же мне им объяснить, что я не его жена, что я — вообще ничья не жена? Впрочем, стоит ли объяснять так много? Достаточно будет, если они поймут, что я в их доме временно и у меня есть другой муж. Менделеев, например. Он же сказал лейтенанту, что я — его женщина… может, это их успокоит?»

— Извините, — сказала я по-английски, — я в вашем доме — гостья… Вернее, гостья не я. Гость — мой муж, он сейчас разговаривает с вашим…

Я замялась, не зная, как назвать их мужа, чтобы не попасть впросак.

— … с нашим господином! — продолжила мою фразу одна из женщин помоложе. — Слава Аллаху! А то мы было подумали, что он купил новую жену и теперь все внимание будет уделять только ей. Да еще европейку! Я решила, что у нашего Мизандара в голове джинны устроили пляску!

Она вскочила и принялась что-то объяснять по-персидски двум другим женщинам. Те слушали сначала недоверчиво, а потом неожиданно развеселились и стали откровенно и облегченно хохотать, причем у меня было некоторое подозрение, что часть этого хохота адресована и мне лично.

Меня, конечно, заинтересовало, откуда Зухра, которая тут же сообщила мне, как ее зовут, так хорошо знает английский. Она рассказала, что росла в Тегеране и воспитывалась в доме бывшего посланника Ирана в Великобритании, но потом он попал в немилость к аятолле и пропал в тюрьме. Родные его тоже постепенно исчезли один за другим, и Зухру купил у ее дяди, единственного ее родственника, лейтенант Мизандар, который попал в Тегеран с каким-то поручением и тут же вернулся на побережье, где у него уже был свой дом, доставшийся в наследство от отца, владельца ткацкой фабрики, и две жены — Зейнаб и Лейла. Лейла старшая, а Зейнаб сейчас пошла на базар за хорошим рисом для плова. Мизандар сказал, что сегодня будут важные гости и Лейла должна приготовить плов. За стряпню всегда отвечает старшая жена. А они с Зейнаб — за чистоту и одежду Мизандара.

Заметив мой недоуменный взгляд, брошенный на старшую женщину, Зухра рассмеялась и сообщила, что это не жена Мизандара, а его сестра. Она строгая, конечно, но зря не ругается и не злится по пустякам. Но ее слово на женской половине — закон. Это она послала Зейнаб на базар, потому что Лейла еще должна замочить в молоке баранину, чтобы она поспела к плову, а приготовление пищи — это, как она уже говорила, обязанность старшей жены. А вообще Хабиба, так зовут сестру Мизандара, главная не только на женской половине, но и во всем доме. Когда Мизандар на работе — а он работает офицером, ловит врагов ислама, — Хабиба всем управляет и ведет весь дом. И как Хабиба скажет, так и будет, она умеет убедить Мизандара во всем, что ей нужно. Вот бы и ей, Зухре, научиться этому…

Она на секунду задумалась и прервала наконец поток своего красноречия. Я воспользовалась этой передышкой и задала ей самый естественный вопрос для женщины, которая уже больше суток не видела мыла и косметики, а из воды общалась только с соленой морской. Я чувствовала себя грязной, словно… У меня даже сравнения нет, чтобы адекватно передать это ощущение. А, вот! Словно мусульманин, отведавший свинины!

Я не успела еще договорить до конца, как Хабиба по моей интонации все поняла и сообразила, в чем заключается моя просьба, гораздо быстрее Зухры. Она взяла меня за руку и отвела куда-то в глубь женской половины.

Мы прошли какими-то низкими коридорами сквозь тесные комнаты и оказались в настоящей парной! Хабиба все так же молча показала мне, как пользоваться газовой горелкой, нагревающей воду, как добавлять пару, где лежит мыло и прочие принадлежности женского туалета, необходимые для бани, и оставила меня одну.

Не успела я раздеться, как вновь появилась Зухра и принялась посвящать меня во все остальные подробности и тайны дома Мизандара. Она тоже разделась и помогла мне освоиться с управлением парной.

Я уселась в огромный чан с теплой водой, ласковые руки Зухры мылили мои плечи, руки, нежно прикасаясь к синякам и ссадинам.

Меня охватило такое блаженство, что я напрочь забыла, где нахожусь, кто рядом со мной, как нам выбираться из этого треклятого Ирана, и все остальные свои неприятности. Горячая вода — это было что-то ни с чем не сравнимое. Несмотря на то, что меня долго убеждали, что человек произошел от обезьяны, и я сама в это искренне верила, сейчас я готова была утверждать, что женщина, по крайней мере, произошла от лягушки, рыбы или, на крайний случай, от какой-нибудь приморской ящерицы…

После бани я окончательно пришла в себя, когда женщины подарили мне новое лицевое покрывало и новенькие туфли без задников, точно такие, какие носили сами.

Во мне проснулось любопытство, имевшее конкретную прагматическую цель, которая сама как-то сформулировалась у меня в голове, пока я сидела в чане с горячей водой и нежилась под ласковыми руками Зухры. Мне нужно было ее еще кое о чем расспросить, но тут в дверь постучал охранник и крикнул, что женщину-гостя требует ее господин в отведенную ему комнату. Это было очень кстати, так как мне не терпелось обсудить с Менделеевым свой план.

Меня вновь привели на мужскую половину и поставили перед Менделеевым. Он сделал мне знак рукой, означавший: «Сядь и молча жди!»

Я так и сделала. Что ж, в положении восточной женщины есть свои преимущества. Прежде всего это двусмысленность ее положения. Традиционно она считается рабыней и забитым существом, но ведь Зухра сообщила мне, кто на самом деле в доме Мизандара хозяин. Подчиняться мужчине не такая уж трудная наука, если ты сама умеешь его подчинить исподволь, по-женски.

Менделеев, сидя на кровати с замурованной в гипс ногой, цветисто рассыпался в уверениях своей преданности хозяину, и я просто поразилась, как быстро он перенял восточный стиль слащавого красноречия, когда на собеседника выливается поток красивых, но пустых слов, из которых нет ни слова правды.

Наконец хозяин дома ушел, Менделеев устало вздохнул и сказал мне:

— Разрешаю тебе открыть лицо передо мной, о, неразумная женщина!

— У вас, Николай Яковлевич, совсем крыша съедет, если вы еще в таких речах попрактикуетесь, — ответила я ему. — Может, вы объясните, наконец, что за тысяча и одна ночь вокруг нас разыгрывается? Только учтите, я ведь в сказки не верю. Все должно иметь свое рациональное объяснение…

— Какие уж тут сказки, Николаева! — воскликнул Менделеев. — Тут торг как на базаре идет, даже покруче. Мне только вот этот мешок с дерьмом мешает!

Он махнул рукой на Анохина.

— Даже с тобой вот поговорить толком не могу! Развесил уши, как локаторы! Если ты, Анохин, надеешься, что подслушаешь что-нибудь такое, что можно будет продать иранцам в обмен на твою свободу, то ты просто придурок!

— От придурка слышу! — огрызнулся Анохин, развалясь на кровати и перелистывая газеты на английском языке, который знал весьма приблизительно, как выяснил уже Менделеев на совместных с ним допросах.

— Можно было бы поговорить по-английски, но меня уже тошнит от него с непривычки, — сказал Менделеев.

— Давайте сделаем проще, — предложила я. — Где тут ваш обещанный телевизор?

— С телевизором облом, — признался Менделеев. — Вместо него притащили радиоприемник.

— Сойдет и радио, — сказала я и, включив приемник, нашла какую-то восточную мелодию.

Сделав звук погромче, я пригласила Менделеева сесть у самого приемника, так, что друг друга мы могли слышать, не особенно повышая голос, но Анохину, кроме традиционных восточных завываний под какую-нибудь зурну, или как там у них называют эти дудки, ничего слышно не будет…

— Ну, — сказала я, — если вы сейчас же не объясните мне все, я перестану вам верить и начну действовать самостоятельно.

— Смотри-ка, — сказал он. — Она уже к действию готова и даже угрожает мне! Давно ли киселем по полу растекалась?

— Николай Яковлевич! — возмутилась я. — Вы что, нарочно меня дразните?

— Да нет, нет! — засмеялся он. — Просто приятно смотреть на молодую женщину, когда она бодрая и энергичная, да еще и злая!

Он лукаво усмехнулся и добавил:

— Особенно когда она в столь непривычной для офицера МЧС форме!

Я возмущенно вскочила:

— Сейчас же прекратите надо мной издеваться! Вы об этом пожалеете!

Он дернул меня за широкие шаровары, и я плюхнулась обратно на стул.

— Ладно, не горячись! — сказал он снисходительно. — Не в постели!

— Я жду! — напомнила ему сердито.

— Я тебе сказал уже, что Анохин утащил с самолета «черный ящик», — прекратил он наконец испытывать мое терпение. — Но договорить мне тогда не дали…

Он оглянулся на Анохина, который лежал, уткнувшись в газету, и, казалось, не обращал на нас с Менделеевым никакого внимания.

— Ты помнишь, что в воду он прыгнул с какой-то сумкой, в которой у него и был этот самый ящик? Когда его иранцы выловили, сумку, конечно, отобрали. Ящик обнаружили. Что делают нормальные люди, когда находят «черный ящик», как ты полагаешь?

— Как что? — удивилась я. — Передают тем, кто расследует причину катастрофы. Ну, или на худой конец сами снимают все записи и расшифровывают…

— Ну, так это нормальные! — воскликнул Менделеев. — На нормальных этот подлец и рассчитывал вместе с теми, кому он вез этот ящик. А эти восточные мудрецы, знаешь, до чего додумались? Они попросту вскрыли этот ящик, нисколько не поинтересовавшись содержимым записей приборов! Зато их заинтересовало содержимое самого ящика. И они ведь не ошиблись, вот что самое для меня удивительное и непонятное. Они вытряхнули всю записывающую аппаратуру и нашли в ящике тайник! А в нем — килограмм героина!

У меня голова слегка пошла кругом от такой фантастики. У Анохина — героин! Впрочем, он уже отказался от этого тайника и будет валить теперь вину на кого угодно. И прежде всего — на Менделеева или на меня! Влипли мы с генералом крепко!

Но Менделеев удивил меня еще больше следующей своей фразой:

— Когда меня начали допрашивать и принялись настойчиво выпытывать о том, что в этом «черном ящике», я, еще не зная, о чем речь, просто интуитивно сказал, что все, что там находится, принадлежит мне!

— Зачем? — вырвалось у меня.

— А вот затем! — усмехнулся он. — Из дальнейших вопросов ясно стало, что речь идет о наркотиках. Это же Восток, Николаева! Здесь все цену героину знают — и седобородые старцы, и сопливые мальчишки. А большинство, из мужчин, по крайней мере, не считают большим преступлением ни принимать наркотики, ни покупать, ни продавать их. А уж тем более — бизнес на них делать! Они принялись выпытывать у меня, много ли такого груза было у меня в самолете, который потерпел катастрофу. Не надо было иметь много ума, чтобы ответить на этот вопрос. Я и ответил первое, что в голову пришло. «Триста килограммов!» — говорю. У них аж рты раскрылись настежь, а языки вывалились, как у собак, и слюна закапала! Представляешь, какие это деньги — триста килограммов героина! Да на них можно самого аятоллу поменять в их засраном Иране!

— Ну вы и авантюрист, Николай Яковлевич! — покрутила я головой.

Он даже обиделся.

— А ты знаешь, что мы ни в одних документах, ни в одних сводках у них не числимся? — воскликнул он. — Ты знаешь, что они тут же на моих глазах рапорт о нашем задержании уничтожили? И пока они надеются с моей помощью добраться до этого героина, мы — в безопасности. Да и нога у меня подзарастет, пока они будут с нами возиться. Как только они распрощаются с надеждой выманить из меня сведения о героине, то просто отвезут подальше в море и утопят, как котят. Я в гипсе очень даже хорошо пойду ко дну! Им на крайний случай и одного килограмма героина хватит. Тоже навар не хилый, между прочим!! Им-то он, считай, с неба свалился, вернее — из-под воды к ним вынырнул вместе с нами…

— И когда они поймут, что вы их обманываете? — спросила я. — Что будет тогда? Опять — как котят в море? Или, может быть, другим каким способом? Как щенков, например, или как… Кто у них тут водится? Как верблюжат, например? Или еще проще — бритвой по горлу — и в колодец? Так вот простенько и со вкусом, как говорил один мой знакомый.

Но мой напор пропал даром. Менделеева не так-то легко было сбить с выбранной им линии поведения. Он и сам был мастером словесных баталий и четко отличал обычные психологические наезды от толковых аргументов.

— Ты что, правда была знакома с Евгением Леоновым? — спросил он с таким искренним интересом, что я даже пожалела о своей дурацкой привычке называть литературных и киношных персонажей своими «знакомыми», я-то имела в виду вовсе не Леонова, а его героя…

— Это я была с ним знакома, — неуклюже вывернулась я из дурацкого положения. — Я же не говорила, что он тоже был знаком со мной!

Менделеев сразу смягчил тон, показывая, что увидел мой промах и обыграл его, но на этом — все, военные действия прекратили. Я облегченно вздохнула.

— А я и не собираюсь отдавать им эти триста килограммов героина, которых не существует в действительности, — сообщил он мне заговорщицким тоном. — Хватит с них и одного. А пока будем долго торговаться о цене. Я, конечно, не один знаю, где самолет. Но им известно, что я — генерал МЧС, и они понимают, что без моей помощи они героин не получат, даже если им и удастся самим поднять самолет, лежащий в нейтральных водах… А пока мы будем торговаться, я, конечно, успею что-нибудь придумать и встать на ноги. Я же не зря выбил для тебя восточную одежду и отправил на женскую половину. Ты должна найти возможность выбраться отсюда и передать Чугункову, что я — в Иране.

«Какая самоуверенная личность! — подумала я. — „Я успею!.. Я — в Иране!“ Словно он один здесь! А я — слуга его, что ли?!»

Я почувствовала, что пора и мне проявить активность на полную катушку.

— Не стоит ломать голову! — сказала Менделееву. — Я уже знаю, как отсюда уйти, нужно только уточнить некоторые детали…

Но договорить мне не дал Анохин. Он неожиданно вскочил на кровати и, перекрикивая завывания восточного певца, заорал:

— Вы только посмотрите, что эти гады пишут!

Он размахивал газетой, и не было сомнения, что слово «гады» относится к журналистам.

Менделеев, опираясь на палку, подошел к нему и выхватил английскую газету из его рук.

— Вот! Вот смотрите! — суетился Анохин, тыча в газету пальцем. — Я плохо английский знаю, но это и до меня дошло! Это же просто черт знает что такое!

Менделеев нашел наконец сообщение, о котором говорил Анохин, и начал переводить:

— «Агентство Би-би-си сообщает, — прочитал он, — что от российских официальных кругов стали известны новые подробности о катастрофе, случившейся в Каспийском море с самолетом гражданской авиации России „Ан-24“. Все 56 пассажиров, находящиеся на его борту, погибли…»

— Сколько? — воскликнула я. — По списку же пассажиров — двадцать!

— Тут ясно сказано, — усмехнулся Менделеев. — Пятьдесят шесть. Черным по белому!

— Да там и не поместилось бы столько! Половина салона грузом была занята! — выкрикнул Анохин, явно противореча здравому смыслу, ведь груза можно было взять и меньше, а пассажиров — больше.

— Дальше что написано? — спросила я.

— А дальше — еще интереснее, — усмехнулся Менделеев и стал читать дальше: — «Как стало известно нашему корреспонденту, в Генеральной прокуратуре рассматривается версия о том, что катастрофа самолета была устроена высшими чиновниками из Министерства чрезвычайных ситуаций с целью продемонстрировать безупречность работы их ведомства и доказать необходимость увеличения бюджетного финансирования их министерства. На вопрос корреспондента, кто автор такой версии, источник в Генеральной прокуратуре ответить отказался, лишь туманно намекнул на ее происхождение из среды политических противников нынешнего Президента России. Падение самолета в Каспийское море, согласно рассматриваемой версии, должно было стать „образцовой“ катастрофой, к ней МЧС готовилось заранее и накапливало силы спасателей в заранее запланированном районе. Источник в Генпрокуратуре сообщил также, что в распоряжении упомянутой выше политической группы находится „черный ящик“ с упавшего в море самолета, в котором содержатся записи, изобличающие МЧС в заранее запланированном теракте. Пассажиры, несомненно, все были бы спасены и история никак не выплыла бы наружу, если бы начавшийся внезапно шторм не смешал все планы заговорщиков. Сильная штормовая волна перевернула спасательное судно „Посейдон“, и победный спектакль, подготовленный МЧС для миллионов россиян, обернулся настоящей трагедией. В пользу распространяемой версии говорит и тот факт, что министр МЧС на вопросы корреспондентов отвечать отказывается. Начальник секретной службы, которая существует в МЧС, скрывается в районе Каспийского моря, а находившийся в момент катастрофы в том же районе, по данным, полученным неофициальным путем, генерал-майор Менделеев, который упоминается как непосредственный организатор и автор сценария провалившегося „спектакля“, скрылся в неизвестном направлении. Поиски затонувшего самолета ведутся международной группой спасателей, в которой силы российского МЧС находятся лишь в качестве наблюдателей. Такое решение принято Правительством России, которое на ближайшем своем заседании должно заслушать отчет министра о положении в МЧС. С запросом по аналогичному вопросу обратился спикер Государственной думы России Геннадий Селезнев. Джон Харви, спецкор Би-би-си, Москва».

— Вот это да! — только и смогла сказать я.

— Да уж! — мрачно подтвердил Менделеев, почесывая затылок.

Он был растерян, расстроен и сильно разозлен одновременно.

— Но там же нет ни слова правды, Николай Яковлевич! — возмутилась я. — Сплошное вранье!

— А ты что, не знаешь, сколько в этой жизни на вранье держится? — неожиданно возмутился Менделеев. — Кто доказывать-то будет, что это вранье? Пассажиры, которых Чугунков спас? Кто теперь поручится за их жизнь? Костя там один с министром остался. Им только от Правительства да от Думы успевай отбиваться, а тут еще Президент подключится! Размажут напрочь! Ликвидируют министерство! Есть люди, которые давно об этом мечтают!

— Николай Яковлевич! — хотела предложить я свой план, как можно попытаться спасти ситуацию, но он даже договорить мне не дал. — Что Николай Яковлевич? — крикнул он мне в крайнем раздражении. — Мы тут с тобой в игрушки играем, с иранцами забавляемся, тряпки их меряем. Шахерезада, мать твою, нашлась! А там судьба всего министерства решается! Я — единственный свидетель, который может всю эту чушь опровергнуть, понимаешь ты это? А я тут сижу лясы точу с какими-то идиотами! Я там должен быть! С Костей! С министром! А я…

Он махнул рукой и замолчал.

«Вот и у этого — истерика! — подумала я. — А я-то его сильным мужиком считала! Ошиблась, как всегда, милочка. Если на кого и можно в этой жизни надеяться, то только на женщину. То есть на саму себя! Ладно, Николай Яковлевич! Переживайте, переживайте! Вместо того, чтобы дело делать! Обойдусь как-нибудь и без вас!»

Я подошла к двери и открыла ее, но путь мне преградил охранник с автоматом на груди. Я повернулась к Менделееву и приказала:

— А ну-ка, быстро скажите ему, чтобы он отвел меня на женскую половину!

Менделеев взглянул на меня покрасневшими глазами и махнул рукой. Я накинула покрывало на голову, показала охраннику рукой на Менделеева, потом, сложив руки на груди ладонями друг к другу, присела перед охранником и тихо проскользнула мимо него во двор. Тому ничего не оставалось делать, как идти за мной к женской половине. Он, готова спорить, не понял абсолютно ничего.

Нырнув на половину к женщинам, я попросила у Лейлы чашечку кофе и решила несколько минут подумать спокойно. Кофе был крепкий и такой ароматный, что я чуть не принялась разыскивать Зухру, чтобы та написала мне рецепт его приготовления, но вовремя спохватилась — не до рецептов сейчас, дело надо делать!

Менделеев, конечно, прав, если бы он был в России, а не сидел взаперти в доме этого, неизвестно на кого работающего Мизандара, ситуация не выглядела бы столь катастрофической. Одному Чугункову там, конечно, туго приходится. Он же, ко всему прочему, продолжает нас искать в Каспийском море, эти же скоты иранские не сообщили ему, что подобрали нас и держат у себя. Интересно, откуда они узнали, что в «черном ящике», который утащил с самолета Анохин, есть тайник и в нем спрятан героин?

И тут все факты встали неожиданно в одну стройную цепочку, стоило только мне еще раз повторить про себя фразу Зухры: «Мизандар работает офицером. Он борется с врагами ислама!» Так, кажется, она сказала? Но ведь это же иранская служба безопасности!

Это же иранская контрразведка, черт ее возьми! Вот они откуда узнали про героин. У них наверняка есть связь и с российскими криминальными структурами, и с оппозиционными политическими движениями экстремистского толка, конечно, и контакты отработаны. Они не только про героин узнали с подачи наших «друзей», устроивших эту катастрофу, они нас специально скорее всего поджидали, потому что какие бы случайности с нами ни происходили, все равно за нами должен был кто-то наблюдать, и как только стало ясно, что начался шторм и на поверхность мы подняться не сможем, тут же рассчитали наш возможный путь и уперлись в иранский берег! Вот пограничники во главе с этим Мизандаром, или как его там, нас специально и искали!

Если же контакты между этими гадами, что взорвали самолет, и иранской службой безопасности хорошо законспирированы, Менделеев может о них и не знать. Я-то об этом догадалась лишь после того, как Зухра сообщила мне, кем работает Мизандар. Менделеев ситуацию воспринимает неадекватно, надо бы сообщить ему, что Мизандар не пограничник, а «борец с врагами ислама», как выразилась его жена Зухра…

Впрочем, нет, не буду я ничего ему сообщать! Он слишком высокомерен и слишком иронично ко мне относится. Он сам все знает, сам со всем справится, и ничьи советы ему не нужны! Он же — генерал! Даже — генерал-майор! Вот и пусть сидит «в гостях» у этого Мизандара и морочит ему голову своим мифическим героином! А я в это время доберусь до Чугункова и сообщу ему, где застрял заместитель министра МЧС со своей сломанной ногой. Пусть знает, что самостоятельность провинциальной капитанши из МЧС способна не только неприятности создавать, как тогда — с радиосвязью. Да и при чем здесь я? Я, что ли, виновата, что связь совсем прервалась? Я-то ее просто выключила, когда она мне не нужна была. Да если бы не моя самостоятельность, я бы так и не догадалась, что мы попали в лапы иранской контрразведки, у которой такие интересные контакты с российскими криминально-политическими структурами!

А теперь еще интереснее получается! Ну и талантливые ребята против нас работают! Им бы повести писать на приключенческие сюжеты, а они на политических собраниях штаны протирают. Теперь, если мы каким-то образом все же вырвемся из лап этих иранцев, у них есть килограмм героина, который мы фактически привезли с собой в Иран с затонувшего самолета. Мы этого отрицать не станем, да и попробуй теперь отпереться, что ты не вез на борту самолета наркотики! Это я, конечно, про генерала, ему в первую очередь шить все это будут. Неспроста, наверное, и рейс выбрали, которым он летел, а не какой-нибудь другой. Это же хорошо cпланированная крупномасштабная провокация, направленная на дискредитацию всего МЧС и конкретно — генерал-майора Менделеева!

Если Чугунков не узнает, что мы живы и находимся в руках иранской службы безопасности, он так и будет тратить драгоценное время на совершенно бесплодные поиски нас с Менделеевым по всему Каспийскому морю. Может быть, и к берегам Ирана его занесет в наших поисках.

Но нам-то что от этого? Никакого толку! Сам он в территориальные воды прибрежной полосы не сунется, а если и сунется, и сделает запрос, разве наши «стражи» во главе с Мизандаром скажут ему правду, когда перед ними маячит соблазнительный жирный кусок в виде мифических трехсот килограммов героина.

Они же и Чугункова расценят лишь как своего конкурента, охотящегося за тем же героином, а не как спасателя! Надо отдать должное тем ребятам, что все это придумали, — ловко они вывели из игры одну из ключевых фигур противника — генерала контрразведки МЧС Константина Ивановича Чугункова. Нет, Константин Иванович! Наверное, вы слишком еще романтик, чтоб с этими ребятами состязаться…

Решение, которое я искала, пришло сразу, оно лишь подтвердило мой план, родившийся в гостеприимной бане женщин Мизандара. Нужно бежать! Кому, как не мне, это сделать проще всего? На мое счастье, ислам запрещает женщине показывать мужчинам свое лицо. Жаль, правда, что я не знаю ни слова по-персидски и если со мной кто-то заговорит, я вынуждена буду притвориться немой. Или глухой. Но рта раскрывать мне ни в коем случае нельзя…

Ну, хорошо, убегу я, дальше что? Как что? Дальше я каким-нибудь образом связываюсь с генералом Чугунковым и сообщаю ему не только, что Менделеев жив, но и где он находится. Он нажимает на все каналы, которые ему доступны, и освобождает Менделеева. Тот прихватывает с собой Анохина, который признается на допросе, что он участвовал в заговоре, и все — интрига врагов МЧС разрушена…

Мои несложные логические построения так вдохновили меня на действие, что я просто уже места себе не находила. Мне нужно было немедленно приступать к осуществлению своего плана. Но для этого мне была необходима Зухра, единственная из всех женщин, владевшая английским, а мне нужно было ее кое о чем расспросить и кое о чем попросить…

Я выпила уже три чашки кофе, и меня просто распирало от энергии и жажды деятельности. Я дважды спрашивала, как умела, у Лейлы, где Зухра, но та отвечала что-то по-персидски и лишь приветливо мне улыбалась.

Наконец появилась Зухра, которую Лейла сразу же послала ко мне, видя мое нетерпение. Мало ли, о чем могут говорить две молодые женщины и почему им не терпится друг друга увидеть. Тем более что, кроме Зухры, меня никто вообще в доме Мизандара не понимал.

Зухра тут же принялась сообщать мне все городские новости, и количество рожденных за последний месяц ее подружками детей обрушилось на меня, как струя порядочных размеров водопада. Я не нашла ничего умнее, как просто прикрыть ей рот ладонью.

Она засмеялась и поцеловала меня в ладонь. Эта персияночка просто влюбилась в меня, я почувствовала это еще в бане, когда она мыла мои плечи и спину. Ее руки задержались пару раз на моих грудях, но я не придала тогда этому никакого значения. Теперь ее чувства представлялись мне иначе.

Я никогда не думала о том, как же уживаются в одном доме несколько женщин, принадлежащих одному мужчине? Как же избегают скандалов и диких сцен ревности, когда он предпочитает одну из них всем остальным и проводит с ней несколько часов в своей спальне? Как же ее потом встречают остальные? Улыбкой подруги, знающей, какие ласки она дарила сейчас их общему мужчине, или гримасой ярости, рожденной ревностью обойденной вниманием женщины?

Наверное, случаются в гаремах и скандалы, наверное. Но Зухра подсказала мне одно из решений проблемы взаимоотношений между несколькими женами восточного мужчины. Они просто любят друг друга. Нет, вовсе не так, как сестры. Любят по-настоящему, искренней чувственной любовью, со всей ее плотской страстью и душевной привязанностью. Наверное, это многим помогает избавиться от зависимости от мнения мужчины о них. Я думаю, что бисексуальность в восточных гаремах — самое распространенное явление, и поддерживают такую традицию, конечно же, старшие, ведь им с годами достается все меньше мужской ласки, зато все больше — женской!

«Нужно уважать чужие традиции!» — сказала я самой себе и поцеловала украдкой Зухру в ее густо накрашенные помадой губы. Я почувствовала, как задрожало все ее тело от неподдельного желания. Она даже закатила свои черные глаза и тихо простонала.

«Какая чувственная девочка! — подумала я о ней с еще большей симпатией. — Это очень хорошо, что я ей так нравлюсь, значит, она не сможет отказать мне в маленькой просьбе».

Я знаю, как нужно просить женщин. Это с мужчиной можно торговаться, даже с тем, который к тебе очень хорошо относится. Мужчина плохо различает нюансы взаимоотношений. Там, где он видит всего два цвета — черный или белый, «да» или «нет», согласие или отказ, — женщина различит с добрый десяток… Женщина готова сделать для вас что-то, не получив взамен ничего конкретного, — просто нечто такое, до чего мужчина может просто никогда не додуматься. Например, ваш восхищенный взгляд, брошенный мимоходом на ее платье. Это уже — немалая плата для многих женщин.

Я слегка отстранилась от Зухры, так как Хабиба поглядывала на нас издалека и ей могло не понравиться, что мы среди бела дня, когда остальные работают, принялись любезничать друг с дружкой. Да и вообще — я была не из их гарема, мало ли, как посмотрит на такую связь одной из жен брата хранительница дома. И потом, откуда мне известно — может быть, в их представлении — это уже разврат? Вот если с другой женой своего же мужа — пожалуйста, никаких возражений, а на стороне…

— Зухра, — сказала я как можно ласковее моей потенциальной черноглазой любовнице, — нельзя ли так устроить, чтобы я немного погуляла и посмотрела ваш город? Я ужасно любопытна, и мне нравится рассматривать все новое и неизвестное. У вас в городе есть мечеть? Я никогда не видела мечеть? Ты можешь мне это показать?

Озабоченная складка прорезала ее прелестный глупый лобик. Зухра всем сердцем пыталась угодить предмету своей страсти, то есть мне. Я уже не сомневалась, что, окажись мы с ней в постели, а к этому все и пришло бы, если бы я несколько дней еще оставалась в доме Мизандара, Зухра приняла бы на себя роль мужчины…

— Любовь моя! — ответила Зухра. — Женщинам не везде у нас можно появляться, ты знаешь об этом? Я не хочу, чтобы тебя отвели в шариатскую полицию и наказали плетьми за то, например, что ты войдешь в ресторан или кино одна, без мужчины…

— Я не хочу в ресторан! — возразила я. — Лучше скажи мне — есть у вас здесь железная дорога? Я хотела бы взглянуть на поезда, мне нравится, как вагоны мчатся один за другим, прицепившись друг к другу, а впереди их тянет маленький паровозик. В детстве у меня была такая игрушка…

Не знаю, за кого меня принимала эта молоденькая персиянка, может быть, за полную дуру, но ей в таком случае я нравилась еще больше. Я хорошо чувствую, в какую сторону подыгрывать, чтобы усилить чувство человека к себе…

Зухра с горечью покачала головой.

— Я знаю, о чем ты говоришь, — сообщила мне она. — Я видела такую в Тегеране. Это правда очень интересно, но у нас нет такой… У нас есть только обычная дорога вдоль моря, но по ней ездят только автомобили…

«Это уже кое-что! — решила я. — Осталось выяснить еще некоторые правила поведения».

— А ваши женщины тоже ездят на автомобилях? — спросила я. — Или это позволено только мужчинам?

— Коран запрещает женщине осквернять коня, — сообщила мне Зухра, — а насчет автомобиля в нем ничего не сказано, значит, можно.

«Да я и не собиралась осквернять! Да еще коня! — чуть не выпалила я, но вовремя спохватилась. — Не забывай, милочка, где ты находишься и с кем разговариваешь! Иначе у тебя ничего не получится».

Так мы с ней побеседовали еще примерно с полчаса, и я узнала очень много полезных для себя вещей. Оказывается, женщине не только можно ездить на автомобиле, ей еще и правила при необходимости можно нарушать — мужчины не хотят обращать на нее внимание — ни водители, ни полицейские. А женщины этим пользуются. Если женщина не хочет — она запросто может не разговаривать на улице ни с кем. Традиция запрещает женщине подавать голос в присутствии мужчины, когда у нее приходят месячные. Многие женщины, сказала мне Зухра, прячутся за это правило, когда не хотят отвечать на вопросы, обращенные к ним на улице.

Вывести меня из дома оказалось совсем просто. Зухра просто дала мне старую чадру Зейнаб и велела ее надеть. На мой взгляд, все эти накидки были совершенно одинаковыми, но когда я сказала об этом Зухре, она надо мной посмеялась и показала и особые складки и оттенки черного, которые на первый взгляд в глаза не бросаются, и особенности общего покроя… Оказалось, что почти каждая чадра индивидуальна, словно платье европейской женщины.

Из дома мы выскользнули тихо и спокойно, как будто у двери и не стоял охранник с автоматом. Я вообще не понимаю, зачем его поставили, если женщине все равно нельзя показывать ему свое лицо. Просто так — для устрашения глупых женщин. На востоке многое так устроено — на чистой формальности, которую мужчины продолжают соблюдать, а женщины привыкли ловко обходить…

Мы шли по улице, состоящей из сплошного забора, и я все не верила, что мне удалось так просто выбраться из дома Мизандара. Но там в любую минуту могут хватиться меня и выяснить, что я просто сбежала. Тогда — погоня! Мне нужно побыстрее уносить ноги из этого городишки.

Наконец, когда я уже думала, что длинные глиняные заборы, вдоль которых мы шли, никогда не кончатся, Зухра свернула в какой-то проулок и перед нами открылась широкая площадь с высокой мечетью посередине.

Я, конечно, обманула Зухру, что никогда не видела мечети. Не только видела, но и была на самом верху, на минарете, с которого муэдзин призывает мусульман на молитву. Не по своей, правда, воле, меня там держал в заложницах один то ли американский, то ли пакистанский авантюрист, но к чему было наивной Зухре знать такие подробности моей биографии? Тем более что и мечеть там была намного меньше, и минарет — пониже.

Я честно делала вид, что восхищаюсь мечетью, украшенной цветной мозаикой, а сама исподтишка оглядывала площадь. Мне определенно не везло. Я заметила двух ишаков, привязанных возле какого-то, судя по всему, питейного заведения, и все — больше ничего похожего на транспорт.

Я представила себя верхом на ишаке и даже рассмеялась от такой картинки. Зухра услышала мой смех и тоже закатилась тихим приглушенным смехом, чтобы не привлекать к себе ничьего внимания. Впрочем, на нас и так никто внимания не обращал. Мы были не единственные женщины на площади, и это было очень кстати.

Вдруг до моих ушей дошел звук, которого я ждала, как какой-то просто райской музыки. Я услышала отдаленный рокот мотора, который постепенно приближался к площади. Я молила бога, чтобы он не позволил автомобилю проехать мимо площади. Пусть он только покажется на площади, а дальше я уже соображу, что делать!

На мою удачу, бог прислушался к моим мольбам или просто случай оказался ко мне благосклонным — какое это имеет значение! Так или иначе, но автомобиль выехал на площадь и оказался тем самым джипом, который вез нас с катера в полицейский участок. Если и не тем же самым, то очень на него похожим. Он был точно таким же облезлым и потертым. Я подумала, что в городе, похоже, всего один автомобиль — этот самый джип. Очень скоро мне пришлось убедиться, что это вовсе не так.

Джип подъехал к питейному заведению, у которого скучали два ишака на привязи, и остановился, спровоцировав ишаков на приветственные, а может быть, и возмущенные крики в свой адрес. Из машины вышли двое полицейских и направились в чайхану.

Не могу сказать, чтобы момент для бегства был самым благоприятным, но лучшего я вряд ли дождалась бы. А мое исчезновение из дома Мизандара вот-вот должно уже быть обнаружено. Скоро меня начнут искать. А может быть, эти солдаты меня и разыскивают. Но почему в чайхане? Мне же туда нельзя одной, без мужчины… Может быть, Менделееву тоже удалось удрать и они думают, что мы сбежали вместе? Хотя — куда он побежит со сломанной ногой?! Скорее всего полицейские зашли в чайхану только для того, чтобы выпить по стаканчику какого-нибудь местного пойла? Как бы ни было на самом деле, мне нужно спешить, если я не хочу возвращаться туда, откуда только что сбежала.

Мы с Зухрой находились метрах в тридцати от автомобиля. Я схватила ее за руку и сказала:

— Прости меня, Зухра! Ты очень красивая! Я люблю тебя! Прощай!

Подобрав полы своей чадры, я бросилась к автомобилю. Зрелище, конечно, было самое идиотское, если смотреть со стороны. Мне оно идиотским не казалось, мне было не до того, чтобы комплексовать из-за того, как я выгляжу. Наоборот, чем необычней выглядела ситуация в глазах окружающих, тем больше шансов на успех мне это давало.

Мне осталось добежать всего метров пять, когда из чайханы вышел один из полицейских и тоже направился к автомобилю. Это меня, конечно, не смутило. Я продолжала бежать и оказалась у автомобиля прежде, чем он сообразил, что мчащаяся по площади женщина в чадре ему не снится.

Но едва я коснулась дверцы джипа, как он очнулся и набросился на меня сзади, быстро обежав машину. Его руки схватили мою одежду, и я поняла, что через мгновение будет поздно даже сопротивляться. Сейчас появится второй полицейский, и меня вновь отправят к Мизандару или еще куда похуже!

Мне стало совершенно ясно, что придется драться с этим полицейским. Драться я не умею. Я, конечно, знаю несколько приемов, помогающих освободиться от захвата, но скорее — теоретически, чем практически. Не могу похвастаться, чтобы мне часто приходилось их применять.

Но это был как раз тот случай, когда поздно сожалеть о том, что не научился чему-то заранее. Освобождаться мне нужно было в любом случае, если я не хотела проиграть затеянную мной партию в самом начале.

Воспользовавшись тем, что полицейский вцепился в мою чадру, я, как ящерица, извернулась у него в руках и выскользнула из своего одеяния. Он закричал что-то на своем персидском языке, и я поняла, что на его крик выбежит из чайханы второй полицейский. Дальше медлить было нельзя. И я воспользовалась древнейшим приемом, который применяли женщины против мужчин в безвыходных ситуациях. Я резко ударила его ногой в пах и тут же бросилась к машине.

Завести джип с еще горячим двигателем было секундным делом, благо ключ торчал в замке зажигания.

Я дала задний ход и, слегка вывернув руль, сбила разинувшего от боли рот, но все же сумевшего вскинуть автомат полицейского в пыль перед чайханой. Затем надавила на газ и помчалась по площади, распугивая стягивающихся на вечернюю молитву жителей городка. Сзади раздалась автоматная очередь, но я не стала оглядываться, чтобы узнать, кто стреляет — второй охранник, который выбежал на шум из чайханы, или тот, которого я сбила машиной.

Меня занимала только одна мысль — как мне вырулить на дорогу, которая шла вдоль побережья на запад. Передо мной мелькали какие-то похожие друг на друга заборы, и я на миг даже испугалась, что не найду выезда из этого лабиринта, когда передо мной блеснуло наконец Каспийское море и я даже радостно вскрикнула.

Полицейский пост со шлагбаумом на выезде из городка оказался для меня неприятным сюрпризом. Шлагбаум был опущен, возможно, постовых уже предупредили, что в их сторону движется джип, угнанный у полицейских какой-то сумасшедшей женщиной. Я видела стоящих у шлагбаума полицейских с автоматами, но раздумывать мне было уже некогда.

На полном ходу я сшибла высоким бампером полосатый шлагбаум и успела заметить, как округлились глаза у одного из полицейских, который не мог оторвать взгляда от покрывала на моем лице.

«К черту эти тряпки! — подумала я. — Из-за них дорогу плохо видно!»

И принялась на ходу избавляться от лишней одежды. Проехав еще километров пять по совершенно пустынной прибрежной дороге, я избавилась от сковывающих движение широченных черных шаровар, а также от юбки, оставшись в одних полосатых штанах и плотной серой рубахе.

На указателе топлива красовался какой-то незнакомый мне значок, который я, повертев его в уме и так и этак, расценила как — «полный бак». Это было очень приятное открытие.

Дорога плавно поворачивала вместе с побережьем к северу, и это было еще одно приятное открытие. Оно означало только одно — граница с каждым километром становится все ближе, хотя я и не совсем была уверена — какая граница? По-моему, ирано-азербайджанская… А может быть, ирано-армянская? Да нет, Армения не выходит к Каспийскому морю. Ну что ж! Азербайджан — это тоже неплохо! По крайней мере, гораздо лучше, чем республика Иран…

Раздавшаяся сзади автоматная очередь и свист обгоняющих меня пуль заставили меня пригнуться за рулем и еще сильнее надавить на газ. По моим расчетам, мне нужно было проехать до границы километров тридцать. Это, конечно, если дорога идет до самой границы…

Там будет еще один сложный момент. Я засомневалась, что мне так же с лету удастся преодолеть пограничную заставу, как я раскидала полицейский пост на выезде из города, в котором держал нас в плену Мизандар.

Я внимательно пригляделась в зеркальце заднего вида, кто меня преследует. Оказалось, за мной гнались два таких же джипа. Значит, шансы наши равны! Если не считать того, что у меня оружия нет совсем, а у моих преследователей — автомат у каждого. Я посмотрела еще раз и только в одной машине насчитала приблизительно четыре человека. Или три. Но уж никак не меньше. Итого, самое малое, шестеро! Неплохой расклад! Что делать?

Второй раз за прошедшие сутки вставал передо мной этот вопрос, и я опять не знала, как на него ответить. Тем более что джип мой начал потихоньку чихать и терять скорость. Меня явно догоняли. Это видно было хотя бы по тому, что выстрелы стали прицельнее, точнее. В переднем стекле моего джипа появились две круглые дыры с разбегом извилистых трещинок от каждой.

— Черт! Подстрелят же, как куропатку! — пробормотала я, с надеждой вглядываясь в дорогу впереди.

Когда меня уже почти догнали и пули уже полностью выбили лобовое стекло, я с радостью заметила, что дорога резко сворачивает в горы… Я, кстати, недоумевала: если им так хочется меня убить, почему они не стреляют по колесам? Достаточно пары точных выстрелов — и меня вынесло бы на скорости на каменистую обочину, что неизбежно закончилось бы немыслимым кульбитом джипа вместе со мной. Я разбилась бы в лепешку, и машина — тоже.

«Господи! — даже простонала я от столь простой догадки. — Им же машину жалко! Они разозлились только из-за того, что я угнала их машину. А в этом городишке, как мне показалось, машин вообще немного…»

Это было уже кое-что в борьбе против вооруженных, но обиженных на меня полицейских.

«Ах, вам очень жалко свой драндулет? — подумала я. — Сейчас вы получите возможность полюбоваться его последним полетом…»

Мой расчет был очень прост — я хотела использовать инерцию психологического чувства. Какое чувство движет сейчас всеми этими людьми, которые гонятся за мной? Скорее всего — стремление вернуть принадлежащую им машину. Что они будут делать, увидев, как эта машина летит в пропасть? Переживать будут! По инерции будут думать о машине, а уже потом, когда пройдет первая реакция, вспомнят и обо мне. Значит, у меня есть по крайней мере несколько минут, чтобы уйти от дороги как можно дальше. Уверена, что в горах они преследовать меня не станут. Иранцы, как я успела заметить, ленивы и склонны больше к сибаритству, чем к фанатической агрессии.

Дорога забралась уже довольно высоко над уровнем моря, и ущелье с левой стороны от дороги становилось все глубже. Преследователи уже висели у меня на самом хвосте. Выбрав издалека крутой с виду поворот, я слегка перед ним притормозила и, вывалившись из машины вправо, предоставила ей полную свободу действий.

Укрывшись за большим камнем и прижавшись к каменистой дороге, я услышала, как одна за другой мимо меня промчались две машины. Не дожидаясь продолжения, я тут же вскочила и побежала обратно, за тот поворот, из-за которого мы все только что выскочили. Метров через пять скалы скрыли меня от глаз полицейских, которые, впрочем, и не смотрели назад, все поглощенные одной-единственной картинкой — как джип переваливается через край дороги, летит в неглубокую пропасть и подпрыгивает несколько раз на камнях, подскакивая кверху, словно игрушечный. Затем раздается взрыв…

Я и в самом деле услышала взрыв где-то сзади и внизу. Значит, все так и произошло, как я себе представляла. Я лихорадочно искала какую-нибудь расщелину, по которой можно было бы забраться наверх, подальше от дороги. Если я не сумею этого сделать, полицейские на обратном пути обязательно меня заметят и уж отыграются на мне вволю!

Мне удалось протиснуться в какую-то узкую и тесную щель, в которой я еле-еле поместилась. Единственным ее достоинством было то, что меня практически не видно было со стороны дороги. Ну что ж, именно это я и искала.

Я подождала, пока джипы с расстроенными полицейскими вернутся обратно, и вздохнула облегченно. Все-таки я молодец! Я сумела выбраться из-под ареста в доме иранского контрразведчика, сумела убежать из города без оружия, в немыслимой одежде, угнала машину и обманула своих преследователей. Теперь они доложат, что я разбилась в пропасти вместе с машиной, и на границе меня специально ловить никто не станет. Это, правда, не говорит, что перейти границу окажется очень легко. Впереди у меня еще немало и километров, и препятствий.

Вот, кстати, препятствие первое. Нужно найти ответ на вопрос — куда идти? В какую сторону? Дорога ведет на запад. Мне нужно — на север. Если идти на запад и искать какую-нибудь тропу, ведущую на север, можно настолько углубиться опять на иранскую территорию, что потом снова начнутся проблемы. Из-за чего? Да стоит только кому-нибудь увидеть меня в этой одежде, которая у иранцев считается нижней, вот тебе и проблема!

Нет! Самое лучшее — идти на север сразу же, по горам, которые, слава богу, здесь не особенно высоки. Я осмотрела внимательно, что там, в верху расщелины, в которую я забилась, и, к своей радости, обнаружила, что по ней можно, хоть и с некоторыми усилиями, взобраться наверх.

Я начала карабкаться по скале. Пока расщелина была узкой, я продвигалась довольно быстро, но вот стенки ее разошлись, и пришлось ползти по одной из стенок. Я никогда не занималась скалолазанием и просто не представляла себе, насколько это трудное и опасное занятие. Особенно так вот — без страховки, в одиночку, рискуя каждую минуту сорваться вниз и не дождаться никаких спасателей. Никто и никогда не узнает, где закончились дни экстремального психолога второй категории капитана МЧС Ольги Николаевой.

Напоминание самой себе о том, что я имею отношение к МЧС, заставило меня двинуться вперед с прежней энергией. Я выкарабкалась из расщелины на небольшую площадку и огляделась.

Передо мной расстилалась с виду ровная местность, что-то вроде плато, но вся она была изрезана небольшими трещинами, которые издалека казались еле заметными черточками… Надежда на то, что мне удастся быстро идти по этому плато, шевельнулась в моей груди, но тут же и погасла, едва я подошла к первой трещине.

Она была всего метра три шириной, но вниз уходила метров на десять. Спускаться вниз, а потом подниматься наверх было полным идиотизмом. Обходить эту трещину — еще большей глупостью, поскольку следом за первой виднелась вторая трещина, затем третья, еще и еще одна. Если я каждую буду обходить, мне придется пройти километров пятьдесят, а вперед я продвинусь всего метров на пятьсот.

Оставалось только прыгать. Я разбежалась, подбежала к краю трещины и…

И остановилась. Случайный взгляд вниз — и все мои усилия пропали даром — я испугалась.

Я посидела на краю трещины, поболтала ногами в пустоте, привыкая к ее виду, потом легла на ее край и долго смотрела вниз на дно трещины. Я уже хотела встать и попробовать еще раз ее перепрыгнуть, как вдруг заметила на дне что-то белое. Теперь мне просто необходимо было рассмотреть — что это. Не знаю зачем, может быть, лишь потому, что это оттягивало момент, когда мне вновь надо было разбегаться и заставлять себя прыгать? Но я припала снова к краю трещины и начала очень внимательно приглядываться.

Минут через пять я уже не сомневалась, что там, на дне этой трещины, лежит скелет. Ничего точнее я рассмотреть не могла, но этого было более чем достаточно. Я живо представила, как, охваченная страхом перед этой трещиной, я не могу ее перепрыгнуть и сваливаюсь в нее, прямо на этот белеющий среди камней скелет.

Что-то непонятное мне подняло меня на ноги и заставило отбежать от трещины. Не страх, нет. Это была какая-то энергия, которая возникла во мне неизвестно откуда. Она подхватила меня и понесла прямо к трещине.

Вот и край!

Я отталкиваюсь правой ногой от острого края трещины, мои туфли без задников слетают с моих ног, и я лечу на ту сторону, спокойно, даже не глядя, а просто регистрируя, как приближается ко мне обрыв. Я спотыкаюсь голыми ногами о камни, больно ударяюсь большим пальцем и падаю на бок. Но не в трещину, а уже на другой ее стороне. Потом долго сижу без мыслей и без каких-либо чувств, просто выравнивая дыхание. Затем встаю, разбегаюсь и прыгаю через следующую трещину, даже не посмотрев предварительно, какой она ширины. Я заранее знаю, что перепрыгну…

Я не могу теперь вспомнить, сколько трещин пришлось мне преодолеть таким образом и сколько на это ушло времени. Я знала только, что ноги мои разбиты в кровь, и, когда я наступаю на камни, за мной остается кровавый след.

Но трещины кончились. Я шла еще какое-то время, уже почти в полной темноте, рискуя свалиться в незамеченную мною трещину. Но ничего не случилось.

Окончательно выбившись из сил, я просто упала на камни и, несмотря на ночной холод, заснула, подложив под голову разбитые тоже до крови руки…

Проснулась я от прикосновения чего-то холодного и твердого. Я машинально схватила рукой этот предмет и открыла глаза.

Надо мной стояли двое солдат, и один из них тыкал мне в плечо стволом автомата. В глаза мне светило яркое солнце, и я не могла как следует их рассмотреть.

Один из них сказал что-то другому на незнакомом мне языке, и сердце, забившееся было во мне от вида яркого горного солнца, вновь чуть было не остановилось.

— О! — простонала я. — Опять Иран!

Солдат засмеялся, и я возненавидела его всей душой.

— Э, жэнщина! Да ты живой! Что плачэшь? — вдруг сказал он по-русски с сильным акцентом.

Сердце вновь застучало во мне сильно и равномерно.

— Где я? — спросила плохо слушающимся языком. — Ради бога, скажите, где я?

— Как гдэ? — удивился он. — В горах!

— В каких горах? — начала я на него злиться. — Ты скажи, где я? И вы — откуда?

— Смэшной женщина! — сказал солдат. — В каких горах! В Талышских горах. А мы из Лерика, с заставы. Только вот тэбя мы нэ видели, хотя давно тут на посту стоим.

Он махнул рукой куда-то на север.

— Ты откуда взялся?

— Я из Ирана! С юга пришла, — еле выдавила я из себя. — Там…

И показала рукой за свою спину.

— Э-э! — укоризненно покачал головой солдат. — Какой смэшной женщин! Там нельзя пройти! Там дороги нэт! Там никто нэ ходит. Только козы!

Он приставил к своему лбу два растопыренных пальца, изображая козу.

— Сам ты — козел! — пробормотала я и провалилась в безразличное состояние, когда не хочется ни двигаться, ни говорить, даже дышать и то приходится себя заставлять. Мне стало совершенно безразлично, что со мной будет дальше. Одно я поняла четко — из Ирана я выбралась. Остальное меня в данный момент не интересовало.

Солдаты подняли меня и поставили на ноги. Я застонала и, поджав ноги, повисла у них на плечах. Тот, что со мной разговаривал, выругался и что-то сказал своему товарищу, я не поняла, что.

Меня снова положили на камни, первый солдат ушел, а второй остался со мной. Он сидел рядом, изредка поглядывая на меня с удивлением и качая головой.

«Он сказал — Лерик? — вспомнила я. — Что это за Лерик?»

— Слушай, — спросила я солдата, сидящего рядом. — Где этот ваш Лерик находится?

— Лерик? — переспросил он. — Лерик там!

И махнул рукой куда-то на север.

«Вот черт! — подумала я с досадой. — Что за бестолковый мужик!»

— Ну, начальник ваш где находится? Генерал? — опять спросила я.

— Генерал в Ленкоран сидит, — сказал солдат. — А самый большой генерал — в Баку!

«Фу! — вздохнула я. — Азербайджан!»

Остальное помню плохо. Кажется, меня несли по каким-то камням на носилках и чей-то знакомый голос ругался на незнакомом мне языке. Потом меня куда-то везли на машине и прямо в глаза мне светило ослепительное солнце, а я все пыталась и не могла себя заставить попросить кого-нибудь, чтобы его убрали. Потом помню ровный потолок, который я совершенно бездумно рассматривала. Здесь я и начала понемногу приходить в себя.

«Что это такое со мной было? — думала я. — Я много рассуждала о резервах человеческой психики, но ни разу не испытывала на себе ничего, что можно было бы назвать психофизиологической мобилизацией организма в экстремальной ситуации, о чем написала целую диссертацию. Ну что? Довольна? Твои теоретические выводы полностью подтверждены на практике тобой самой. Об этом, правда, не напишешь научную статью, но признайся, это тебе теперь и не интересно. Практика, которую ты только что пережила, гораздо интереснее и важнее любой оторванной от жизни науки. Ты сделала правильный выбор, когда тебе предлагали остаться в научно-исследовательском институте, который писал внешний отзыв на твою диссертацию. Отказалась и теперь, по-моему, нисколько не жалеешь. Давай-ка, скорее приходи в норму, цель-то еще не достигнута, это только так, промежуточный финиш…»

Мне принесли завтрак, который меня очень удивил и сильно порадовал. Фрукты, восточные сладости и стакан очень вкусного молока. Завтрак принесла очень симпатичная девушка, лицо которой наполовину было завязано платком, а то, наверное, я назвала бы ее просто красавицей.

Мои попытки с ней заговорить никакого результата не дали, но через полчаса после завтрака ко мне заявился какой-то тип в очках и потертом пиджаке, очень похожий на бухгалтера. Он уселся рядом с моей постелью и начал задавать мне совершенно идиотские вопросы — хорошо ли я себя чувствую, могу ли я ходить, не болит ли у меня голова и прочую чушь.

На первый вопрос я ответила, что вполне сносно, на последний — что с головой у меня все в порядке, а вот второй из его вопросов меня просто разозлил. Я лежу совершенно, как я обнаружила вскоре после пробуждения, голая под простыней, а он меня спрашивает, могу ли я ходить! Ну, просто наглец какой-то!

— Ходить? — переспросила я его. — Не знаю. Сейчас попробую.

Он и глазом не успел моргнуть, как я отбросила с себя простыню и встала с кровати. Он тоже вскочил, но тут я пошатнулась, так как разбитые ноги еще не привыкли твердо меня на себе держать, и я упала прямо ему на грудь. Он подхватил меня, покраснев, как стручок горького перца, осторожно высвободил свой нос из-под моих грудей и помог мне лечь в постель, затем аккуратно прикрыл меня простыней и мгновенно исчез.

Но вместо него появился мужчина в белом халате с закатанными до локтей рукавами и небрежно надетой набекрень белой беретке. Именно таким я себе и представляла опытных, знающих свое дело хирургов. Он откинул простыню с моих ног, взял в руки одну ступню, потом вторую, что-то помурлыкал в свои пышные усы и сказал:

— Это — ерунда! Через три часа будешь сам ходить!

Я, честно говоря, ему не поверила, но когда следом за ним появилась все та же симпатичная девушка с платком на лице и, улыбаясь мне глазами, начала мазать мои ступни и пальцы какой-то мазью, я сразу же почувствовала, что он не соврал.

На ноги я встала через полтора часа, хотя все еще и морщилась от неприятного ощущения, но боли уже совсем не было.

«Что за чудеса? — не могла я понять. — За кого они меня принимают? За иранскую принцессу, сбежавшую от своего папаши? Впрочем, не знаю, бывают ли в Иране принцессы? А если не за нее, то за кого? Не за Ольгу же Николаеву, капитана МЧС! Той такого внимания вовек бы не дождаться…»

Все разъяснилось очень скоро, и это разъяснение поначалу меня очень удивило, а затем заставило исполниться благодарности к одному известному мне человеку.

Едва я попыталась подойти к окну моей то ли комнаты, то ли палаты и выглянуть на улицу, как в окне тут же показалась фигура солдата с автоматом.

«Вот тебе и гостеприимство с завтраком из фруктов! — удивилась я. — Значит, я все же арестантка? Неужели и отсюда бежать придется?»

На допрос меня повели на открытую веранду с роскошным видом на море и горы одновременно. В кресле-качалке сидел седой пышноусый майор и просматривал какую-то папочку с документами. Увидев, что меня привели, он встал, предложил мне сесть напротив и вежливо сказал:

— Просто не верю своей удаче! Вы — и вдруг у нас! Об этом можно было только мечтать!

Я посмотрела на него с удивлением:

— Простите, я вас не понимаю, за кого вы меня принимаете?

Майор улыбнулся мне мудро, понимающе. Он прищурил глаза и покачал головой.

— Ах, молодость, молодость! — сказал он. — Никогда она не верит в мудрость старости, пытается везде идти своей дорогой. Что ж? И мы когда-то были такими же! Конечно, вы именно та, за кого я вас принял. Вы капитан МЧС России психолог Ольга Николаева, никакой ошибки быть не может.

Он продолжал слащаво улыбаться мне и смотрел на меня, как кот на рыбу в аквариуме, — соблазнительно, очень соблазнительно, но недоступно! А он не дурак, чтобы просто совать в аквариум лапу и пытаться подцепить юркую рыбу когтями. Это чужая рыба! Он это признал и пытался рыбе понравиться. Мне, то есть. Только вот чья я рыба — ума не приложу!

— Вы правы, я капитан МЧС Ольга Николаева, — сказала я удивленно. — Но не понимаю, право, чем обязана вашему гостеприимству.

Я вспомнила охранника у моего окна и добавила:

— Хотя и оно, как видно, имеет свои границы.

Он внимательно склонил голову, прислушиваясь к моим словам, и, мгновенно сообразив, о чем я говорю, тут же воскликнул:

— Ну что вы! Эти люди приставлены к вам исключительно в целях вашей личной безопасности. Мы знаем, что ваша жизнь постоянно подвергается опасности. Простите, если мои люди охраняют вас слишком уж навязчиво, я тут же отдам соответствующие распоряжения, чтобы подобная нетактичность не повторилась впредь…

— Да бог с ними, с вашими охранниками! — Его чрезмерная вежливость меня даже смутила. — Я только не пойму, я арестована вами или в гостях у вас?

— Ах, как молодость настойчива! Ах, как старость терпелива! — ответила мне эта хитрая лиса, вернее сказать, увильнула от ответа.

— Ну ладно, — вздохнула я. — Скажите тогда хотя бы, что вы от меня вообще хотите?

— Что может хотеть седой мужчина от молодой женщины? — усмехнулся он в свои усы. — Только уважения к своим сединам!

— Ну уж — только! — возразила я, чувствуя, что наконец-то мы начинаем подбираться к сути беседы.

— Конечно, конечно! Не только уважения желает получить мужчина от женщины, но еще хотя бы чуточку искренности… Скажу вам прямо, уважаемая, я не буду задавать вам никаких вопросов. Но вам их зададут другие люди. Со всем уважением, какое только возможно проявить к женщине в Азербайджане. О, поверьте мне! К вам же всего лишь одна нижайшая и совсем небольшая просьба…

Он замолчал.

— Ну! — вынуждена была я его подтолкнуть.

— Ответить на вопросы, которые вам зададут, со всей искренностью, на какую вы способны. Потому что задавать вам их будет сам господин Президент…

Конец фразы он произнес шепотом и даже по сторонам посмотрел — нет ли лишних ушей. Но ушей вообще никаких не было. Ближайший к нам охранник находился метров за тридцать от нас и никак не мог ничего услышать.

«Вот черти! — подумала я озадаченно. — С президентами мне еще не приходилось беседовать. А что? Пусть спрашивает! Соображу, надеюсь, что ответить!»

— И все же я не понимаю! — сказала я ему. — Где же в таком случае сам господин Президент и почему вместо его вопросов я слышу лишь ваши увертки от моих ответов?

— Готов тысячу раз извиниться перед вами и две тысячи раз целовать вашу прекрасную руку, если вы, конечно, позволите!

Он явно заболтался от волнения и понес уже откровенную чушь. Я решила его не прощать.

— Конечно, не позволю! Две тысячи раз! Вы с ума сошли. У меня руки отвалятся!

Он вконец смутился и, понизив голос до еле слышного шепота, произнес:

— Надеюсь, вы засвидетельствуете мое глубочайшее почтение своему высокочтимому жениху и расскажете о том уважении, с которым я к вам отнесся.

— Не-пре-менно… — сказала я с некоторой опаской, подумав, что совсем, похоже, сбрендил старикашка, какого-то жениха мне присочинил!

— А теперь, когда вы обо всем предупреждены, — сказал он, вновь почувствовав прилив энергии, — к господину Президенту.

Я настроилась на довольно длительную дорогу, но, к моему изумлению, мы даже машиной не воспользовались. Майор вывел меня из комнаты, в которой мы беседовали, и, проведя несколькими лестницами и крытыми коридорами, впустил в роскошно обставленный зал, в глубине которого лицом к окну стояло кресло с высокой спинкой. Было достаточно далеко, но я все же рассмотрела, что на одном из подлокотников лежит рука, держащая яблоко.

У самого входа меня встретил серьезный человек средних лет с умными, глубоко посаженными глазами.

— Алескеров, директор Службы безопасности Азербайджана, — сказал он и кивнул головой.

Я ответила ему столь же светским кивком.

— Прошу сюда, госпожа Николаева! — пригласил он меня на широкий диван, перед которым стояла ваза с фруктами и изящная бутылка белого вина с двумя фужерами.

Алескеров усадил меня на диван, потом подошел к креслу у окна и тут же вернулся ко мне:

— Господин Президент приносит вам свои искренние извинения, но он заболел гриппом и не хочет подвергать вас опасности такого же заболевания.

«Вот как! — подумала я. — Что-то странная манера дам принимать. Можно подумать, что я чем-то скомпрометировать его могу. Интересно все же, за чью невесту меня принимают? И откуда эта сплетня про меня пошла? Неужели опять наши „друзья“ постарались? Но зачем им это нужно?»

— Господин Президент желал бы узнать, госпожа Николаева, понравилось ли вам у нас в Азербайджане?

— О, конечно, понравилось! — совершенно искренне воскликнула я, помня об обещании, данном мной майору. — Меня просто поразило гостеприимство вашего…

Я слегка споткнулась.

— …вашего народа! Это просто поразительный контраст, если сравнивать с тем, как меня принимали в Иране…

Яблоко вместе с рукой исчезло за спинкой кресла, раздался характерный хруст, и рука вновь легла на ручку кресла. На яблоке был хорошо заметный след укуса.

— Не сможет ли госпожа Николаева хотя бы приблизительно назвать сроки неофициального визита господина министра МЧС России в Баку?

«Чего? Чего? — пробормотала я про себя. — За кого они меня принимают?!»

— Должна огорчить господина Президента, но в обозримом будущем такой визит вряд ли может состояться, — сказала я только то, что думала сама, ни капли не привирая. — В России, а еще конкретнее — в МЧС, сейчас такая сложная ситуация, что для министра было бы просто преступлением перед своими людьми покинуть Россию в такой момент. Даже с краткосрочным визитом.

Рука с яблоком вновь поднялась, вновь раздался хруст, она вновь опустилась. Яблоко заметно уменьшилось.

«Крепкие, однако, зубы у господина Президента!» — подумала я.

— Однако я думаю, — поспешила почему-то добавить, — что больше всего министр заинтересован в том, чтобы ситуации, подобные нынешней на юге России, в будущем не повторялись! И он, да и я тоже, надеется на плодотворное сотрудничество МЧС с СБА и другими вашими структурами, поддерживающими мир и стабильность в этом регионе.

«Ловко я завернула! — похвалила саму себя. — И, между прочим, все правда! Разве министр будет против, если такие провокации больше не будут повторяться? Конечно, не будет!»

— Мы несколько злоупотребляем вашим вниманием, госпожа Николаева, — сказал Алескеров, подливая мне вина в фужер, — но господина Президента очень интересует еще один небольшой, но важный вопрос.

Я насторожилась, предполагая, что для окончания разговора они оставили что-нибудь уж очень заковыристое. И, надо сказать, не ошиблась в своем предположении.

— Президент был очень озабочен прогнозом, который дал господин министр МЧС России в своем интервью перед юбилеем создания МЧС России. Особенную тревогу вызвало его предположение о массовых беспорядках в Баку во время предстоящего якобы в будущем году государственного переворота в Азербайджане. Мы понимаем, что вам, возможно, трудно будет ответить на вопрос о достоверности этого прогноза, но господина Президента все же интересует ваше личное мнение по этой проблеме.

Я слегка опьянела от двух фужеров прекрасного вина с труднозапоминающимся азербайджанским названием и задумалась, услышав столь неординарный, на мой взгляд, вопрос.

«Мое личное мнение? — удивилась я прежде всего. — А зачем оно им? И когда это наш министр давал такие прогнозы? Да, что-то в этом роде было, но ведь это так, почти шутка… Возможно, с легким намеком, конечно. А если не шутка? Откуда у него такие сведения? Что, агентура у Чугункова есть в Азербайджане? Или это опять какая-нибудь дезинформация с чужой подачи? Вполне, кстати, может быть… Однако пора отвечать…»

— Госпожа Николаева? — склонился ко мне Алескеров, намекая, что моего ответа ждут.

«Была не была!» — решилась я и тронула свой бокал. Алескеров тут же вновь наполнил его вином. Я подняла бокал, встала сама и сказала:

— Вы правы, говоря о моих затруднениях, связанных с вопросом о достоверности источников информации, послуживших основой для такого, не скрою, взволновавшего и меня прогноза. Что же касается моего личного мнения, позволю себе поднять бокал этого прекрасного вина за то, чтобы взаимопонимание между людьми, заинтересованными в сохранении стабильности и спокойствия в наших странах, выросло и окрепло до взаимоподдержки и взаимопомощи. За процветание России и Азербайджана!

Я выпила вино и отдала бокал Алескерову. Тот молча поставил его на столик и показал мне жестом, что предлагает мне выйти из-за столика.

— Господин Президент благодарит вас за оказанную ему честь и обаяние, проявленное вами в беседе с ним. Не откажитесь принять от него в дар этот небольшой ковер с его портретом работы лучших мастеров Шемахи.

И он указал на висящий на стене огромный ковер размером, наверное, три на четыре, с которого на меня смотрел улыбающийся господин Президент, так и не появившийся передо мной из-за спинки своего кресла.

Я посмотрела на его руку, лежащую на подлокотнике. Яблока в ней не было.

«Съел! — подумала я. — Аудиенция окончена!»

Я легким кивком головы поблагодарила Алескерова и направилась к выходу.

У входа я остановилась и, наклонившись к Алескерову, сказала вполголоса:

— Надеюсь, вы поставили в известность о моей встрече с господином Президентом нашего главного советника по безопасности, заместителя министра МЧС России генерала Константина Чугункова?

— Не волнуйтесь, госпожа Николаева, — ответил Алескеров, поблескивая на меня своими проницательными глазами. — Мы все сделали в соответствии с регламентом.

«С каким еще регламентом?» — спросила я саму себя, но ответить мне было некому, поскольку ответа на свой вопрос я не знала.

Совершенно растерянную и слегка опьяневшую от вина, меня посадили в самолет, погрузили вслед за мной огромный ковер, и мы взлетели.

«Я что вам, почтовая посылка? — разъярилась я, поняв, что никто мне не удосужился даже объяснить — куда мы летим и зачем. — Вы меня, как ковер этот дурацкий, погрузили в самолет. Еще бы адрес на лбу написали — доставить туда-то, вручить тому-то! Азиаты чертовы!»

Я решительно поднялась со своего кресла и огляделась. В самолете я была совершенно одна. Лишь на первом сиденье дремал охранник, но его, по-моему, совершенно не интересовал ни вопрос моей безопасности, ни вообще что-либо другое. Он мирно спал.

Я прошла в кабину пилотов, и девушка-стюардесса только улыбнулась мне, а не встала грудью у меня на пути. Удивленная, я влезла в саму пилотскую кабину и задала самый естественный в моем положении вопрос:

— Куда мы летим?

Второй пилот повернулся ко мне и ответил очень, как мне показалось, почтительно:

— У нас приказ — срочно доставить вас в Красноводск на базу объединенного туркмено-российского отряда спасателей.

Я задохнулась от радости.

«Домой!»

Конечно, на глаза у меня навернулись слезы, когда я обняла наконец Игорька и сама попала в медвежью хватку Кавээна. Но это были слезы радости.

А вот с Константином Ивановичем разговор получился трудный. Он сразу же начал на меня орать. Кто мне позволил? Как я смею нарушать приказы? Мне надоело в спасателях работать?

Я вяло отбрыкивалась. Да, никто мне не позволял спускаться под воду в «Скате» в том последнем его рейсе. Но ведь никто и не запрещал… И приказов никаких я не нарушала! Потому что просто некому было мне приказывать… А в спасателях мне работать, конечно, не надоело, хотя я недавно вполне серьезно обдумывала возможность работы школьным психологом.

После этого моего сообщения Константин Иванович посмотрел на меня укоризненно и сказал:

— С ума сошла девка! Какой из тебя школьный психолог? Ты же контрразведчик с международным именем!

— Что такое? — подняла я опущенную было голову, сразу заподозрив подвох с его стороны.

— Тебя же сам Президент Азербайджана лично принимал, — хитро сощурившись, сказал Чугунков, — да еще и подарки тебе дарил!

«Так! Значит, это он мне устроил эту аудиенцию! — вознегодовала я на Чугункова. — Спасибо, Константин Иванович! Удружили!»

— Да вы хоть знаете, что я ему там наговорила? — спросила я его.

— Как не знать? — ответил он. — У меня должность такая — все знать.

— Одного только не пойму, — сказала я растерянно. — За кого они меня принимали?

— Ну, об этом могла бы и догадаться по контексту вопросов, — съехидничал Чугунков. — Тоже мне — контрразведчик.

— Знаете что, Константин Иванович! — возмутилась я. — Или вы мне все сейчас рассказываете, или… Или я всю жизнь в чадре ходить буду!

— О, это страшная угроза, — улыбнулся Чугунков. — Придется рассказать… Хотя тут и рассказывать, в общем-то, нечего. Когда «Посейдон» перевернулся из-за непрофессиональных действий капитана Свиридова и полковника, закрепившего его на двух якорях, как на растяжке, — с кормы и с носа, что допускается только при малом волнении, тогда ясно уже было, что подняться в такой шторм вы не сможете — самоубийство! Я заранее попросил штурманов рассчитать, куда вас вынесет. Получилось несколько вариантов. Все они упирались в основном в иранский берег. Но был один вариант, что вас относит далеко на запад, к Азербайджану. Что вы растеряете друг друга, если сами на берег решите высаживаться, это младенцу ясно было. Ну, за Колю я мало волновался, он человек не только опытный, но и известный, его сразу бы в Россию доставили. А вот за тебя беспокоился… Сидели мы тут с твоими ребятами, думали, что можно сделать, чтобы тебе помочь, если ты в Азербайджане окажешься… Я им сказал, что есть у нас хороший контакт со Службой безопасности тамошней, с Алескеровым. Он сам бывший спасатель, просто отошел однажды от нашего дела, а связи с нами не теряет. Игорек твой и предлагает: «Давайте, — говорит, — сообщим вашему Алескерову, что на их территорию может выйти со сложного задания капитан Ольга Николаева, а чтобы они еще и сами ее искать начали — намекните осторожно, что это, мол, любовница нашего министра». Я сначала посмеялся, а потом вспомнил их интересы, расклад политический и — согласился. Видишь, что из этого вышло!

— Дурак вы старый, Константин Иванович! — сказала я ему, слегка надувшись. — Опозорили честную женщину в глазах соседнего государства. А Игорьку я это еще припомню! Зря вы его заложили!

— Да он и сам бы похвастал, он же страшно горд был этой идеей, — возразил Чугунков.

Разговор происходил на борту самолета, принадлежащего Международному Красному Кресту, над акваторией Каспийского моря.

Мы с Чугунковым летели в Кувейт вызволять Николая Яковлевича Менделеева и Анохина. Как только я сообщила Чугункову о том, где именно в Иране находится Менделеев, тот нажал на одному только ему известные пружины, с кем-то долго говорил по телефону, потом отдавал совершенно непонятные мне распоряжения, и в результате, как он мне потом рассказал, на дом Мизандара в городке, который называется Решт, что я элементарно выяснила по карте, напали какие-то сунниты-традиционалисты, дом его сожгли, самого убили, а Менделеева с Анохиным увезли с собой и передали крупному торговцу шелком в Исфахане, который и заплатил им за это за все. У торговца шелком их выкупила крупная иранская нефтяная компания, которая работала на российском оборудовании и уже десятки лет не могла расплатиться с Россией за это оборудование. А оттуда Менделеев и Анохин попали уже в Абаданское отделение Международного Красного Креста на берег Персидского залива, откуда при первом удобном случае их переправили на танкере в Эль-Кувейт и сообщили оттуда Чугункову — все в порядке. Осталось только прилететь и забрать их домой.

Чугунков чуть не улетел один, но я настояла на том, чтобы он взял и меня не прогулки, конечно, ради, но прежде всего потому, что у меня накопилось несколько вопросов к Менделееву, а если я не задам их сейчас — потом случая может и не представиться.

Визы в Кувейт не было ни у Чугункова, ни у меня, и мы с ним сидели в самолете, наблюдая в иллюминатор, как по летному полю идут Менделеев и Анохин. Первый хромал со своей палкой, и даже в походке его чувствовалось раздражение. Анохин шел, постоянно оглядываясь по сторонам и ежась под жгучим кувейтским солнцем…

Мне Чугунков посоветовал посидеть в закутке у стюардессы, пока он будет вводить Менделеева в курс последних событий в России, о которых Николай Яковлевич имел, конечно, самое туманное представление. Потом он, мол, меня пригласит, втроем и побеседуем.

Я пожала плечами и согласилась. А что мне было делать?

Менделеев был, конечно, возмущен до крайности. Но я чуть не подпрыгнула на своем стульчике в закутке у стюардессы, когда услышала, что возмущен он главным образом моими действиями и провокациями со стороны наших врагов. Причем обо мне он говорил, от этих врагов не отделяя. Тихий голос Чугункова журчал ровно и совершенно неразборчиво, а вот Менделеев бухал своим басом, ничуть не заботясь о том, что его могут услышать, и я слушала, слушала, как он расписывает Константину Ивановичу мою хитрость и умение втираться в доверие, и в конце концов не выдержала.

Я спокойно вышла в салон и направилась прямо к ним. Чугунков сидел ко мне лицом, Менделеев — напротив. Константин Иванович, когда увидел, что я к ним подхожу, только вздохнул и замолчал, отвернувшись к иллюминатору. А Менделеев продолжал бубнить на весь салон:

— Такая, понимаешь, скользкая личность! Выспрашивала меня обо всем! Что в самолете случилось, да с кем дрался, да кто где стоял? Ну я крутил тоже, осторожничал. Так ведь — без мыла в задницу залезет, змея! Пришлось рассказать ей, что и как, очень близко к тому, как на самом деле было. Естественно, без ненужных ей подробностей. Например — куда я летел и зачем? И про это чертово сборище политиков-террористов, которые под нас копают, я ей тоже ничего говорить не стал. Если она с ними не связана — знать ей о том, что они руку к этому делу приложили, незачем, а если работает на них — значит, и сама в курсе. Ты как хочешь, Костя, а я почти уверен, что она на них работает! Слишком много знает. И потом — исчезла в самый нужный момент! И меня подставила! После того как она смылась, мне сразу верить перестали. Этот, лейтенант их, обвинил меня в том, что это я приказал ей бежать, чтобы героин, значит, со дна достать и перепрятать. Ох, намучился я с этим героином! Сто раз уже проклял ту минуту, когда мне в голову пришла эта идея. Даже эта Николаева, которая, как я вижу, и тебе все мозги запудрила, меня раскритиковала. Ну да ладно, хватит про нее, о чертях на ночь глядя не вспоминают. Такая чертовка! Скользкая, как… Ну, знаешь, как что… Я же тебе говорю — в любую дыру без всякого мыла!..

Мне показалось, Чугунков специально отвернулся, чтобы скрыть от меня свою хитрую усмешку, которую никак не мог сдержать.

Я положила руку на плечо Менделееву, отчего он вздрогнул сначала, а потом медленно повернулся и посмотрел на меня, словно на привидение.

— Вы, Николай Яковлевич, я слышу, жалуетесь на то, что я вас будто бы изнасиловала, да еще извращенным способом, через анальное отверстие? — спросила я его, намеренно стараясь смутить и заставить растеряться.

Мне это, кажется, удалось.

— Я разве жалуюсь, а, Костя? — спросил он, беспомощно глядя на Чугункова.

Тот только рукой махнул, потом встал и ушел в кабину к пилотам, предоставив нам самим разбираться, кто кем обижен и кто кого в чем подозревает…

— Давайте в открытую, генерал! — предложила я, зная, что игра начистоту невозможна по определению, и если человек начинает врать, это сразу становится заметно хотя бы по простейшим психологическим реакциям.

Я когда-то сделала самое банальное, на мой взгляд, открытие — самый лучший детектор лжи — это внимательный человек. Нужно только хорошо представлять себе, как реагирует человек, с которым разговариваешь, на простейшие психологические раздражители — ложь, юмор, доброжелательность, агрессивность и тому подобное. Дальше — уже дело техники, лишь наблюдай внимательно и сразу увидишь, где он начинает играть. Там и ищи элементарное вранье.

Тот, кто нечист перед тобой и достаточно умен, чтобы не быть самонадеянным, или сразу откажется говорить начистоту, или врать не станет.

— Я давно ждал этого момента! — пробасил Менделеев в ответ на мое предложение, но неуверенность уже сквозила в его голосе. Я успела уже привыкнуть к его упрямой воле в достижении своей цели, и сейчас малейшее сомнение с его стороны просто бросалось в глаза.

— Тогда признайтесь, — выложила я свой козырь, — вы намеренно застряли в этом чертовом Реште, чтобы дать возможность своим друзьям, а вернее сказать, криминальным коллегам, поднять всю эту мерзкую кампанию против МЧС?

Он даже задохнулся от возмущения.

— Да ты… Ты что говоришь? Ты отдаешь себе отчет, что говоришь? Может быть, я и ногу себе нарочно сломал?

— Прекрасно отдаю! — отрезала я. — Я без особого труда сумела уйти из дома Мизандара и вообще — из Ирана. Неужели это так сложно было сделать вам? С вашим опытом и знанием людей и обстановки? Даже со сломанной ногой. И потом, откуда я могу быть уверена, что нога у вас действительно сломана?

Он беспомощно оглянулся в поисках поддержки, но Чугункова звать все же не стал, и это позволило в моих глазах набрать ему очки.

— Ладно, оставим мою ногу в покое, зарастет быстрее. Но ты хотя бы представляешь себе, сколько раз ты рисковала жизнью? — наконец спросил он. — Извини, конечно, за сравнение, но если бы ты до Алескерова не добралась, отряд, как говорится, не заметил бы потери бойца! А если бы они уложили меня? Они, сволочи, этого только и добивались. Я бы сам им подыграл, и тогда ты имела бы веские основания подозревать меня в сговоре с ними. А что? Я позволяю себя где-то убить, причем в каком-то непонятном для россиян месте, в Иране, а потом на меня вешать можно абсолютно все, что угодно, возразить я уже не смогу.

«С логикой у него в порядке, — отметила я про себя. — Надо почаще менять интонацию, не давать ему возможности собраться».

— Ладно, убедили! — попыталась я продолжить свою тактику, но он меня перебил.

— А вот ты меня, извини, не убедила! Какого черта ты удрала, ни слова не сказав мне? Что это за самодеятельность такая?

«Агрессивность в норме, — отметила я. — Попробуем с другой стороны».

— А вы сами поймете, Николай Яковлевич, — сказала я тихо и очень сочувственно, — если вспомните, в каком вы были состоянии, когда узнали об этой провокации…

Я легко протянула руку и погладила его по черным с проседью волосам. Он опешил и смотрел на меня как-то даже испуганно. Как мальчишка, которого впервые поцеловала взрослая женщина.

«Вот черт! — подумала я. — Он, похоже, не врет! Но это еще не все…»

Я улыбнулась, очень открыто и смело глядя ему прямо в глаза:

— А помните, как вы объявили: «Эта женщина принадлежит мне!» Я тогда подумала, что, если бы это было правдой, это была бы самая счастливая минута в моей жизни…

И тут он меня убедил окончательно. Если бы он рассмеялся, или продолжил бы в тон мне, или перевел бы все в шутку, я бы не поверила ему. А он вдруг мгновенно превратился из мальчишки в очень взрослого и сильного мужчину, обнял меня и сказал:

— Да брось ты, Ольга! Ты красивая, умная и смелая женщина… Будь я помоложе, влюбился бы в тебя, честное слово. Да я, наверное, и сейчас… Но в нашем с Костей возрасте это все по-другому… У тебя еще все будет! И любовь, и семья, и дети… Поверь мне, я очень много женщин видел на своем веку…

И я ему поверила. Нет, не тому, что он говорил, это к делу не относится, хоть мне и больно стало от его слов. Я поверила, что он, Николай Яковлевич Менделеев, говорит правду.

Он никогда не вступал с нашими противниками в тайные отношения, направленные на подрыв авторитета МЧС. Число моих подозреваемых сократилось на одного человека…

Чугунков как-то незаметно появился в салоне и, подойдя к нам, развел руками.

— А я-то думал, что вы до самой Москвы будете выяснять, кто из вас шпион и диверсант, — улыбнулся он. — Так, может, и меня примете в свою компанию, раз все уже выяснили?

— А я вспомнила, кого напомнил мне тот ваш старый знакомый, Константин Иванович, — сказала я Чугункову, — который помог Анохину задержать Менделеева в салоне и не пустил в кабину к пилотам. Я думаю, это он устроил взрыв в самолете, он и первого пилота убил, оттого самолет и потерял управление. — Я повернулась к Менделееву и добавила: — Скорее всего на нем и смерть вашего старого приятеля, Леши, с которым вы летели в Красноводск и который первым заподозрил неладное.

— Я давно его вспомнил, — подтвердил Чугунков. — Его, кстати, не обнаружили ни среди спасенных, ни среди погибших, когда подняли самолет…

— Постойте, — перебил его Менделеев. — Объясните мне, о ком вы говорите? О том тощем, как жердь, хмыре, который ботинком мне по физиономии съездил? Вы его знаете, что ли?

— О нем, — подтвердила я. — О полковнике ФСБ Краевском. Он автор всей этой провокации. И у меня такое чувство, что нам еще придется с ним встретиться.

Мы все задумались и надолго замолчали…

…Рассказать об этой моей каспийской одиссее осталось совсем немного.

Анохин, за которым Менделеев следил во время своих иранских скитаний, как ревнивый муж за любимой женщиной, так и не смог от него улизнуть, хотя и пытался не раз. Его привезли в Москву, за него взялись опытные в допросах следователи из ведомства Чугункова и в итоге заставили рассказать все как было.

Он сдал всех — и Краевского, и первого пилота, которого, как оказалось, тоже купил Краевский, а потом просто убил, признался, что хотел сбежать в Иран, а героин украл у своих же питерских наркодельцов, на которых работал, привозя в город на Неве наркотики из Туркмении и Казахстана, приспособив для этой цели «черный ящик» своего самолета. Министр выступил на закрытом заседании правительства, изложил ситуацию, сообщил не только о бездействии ФСБ, но и о том, что среди служащих в ней офицеров есть такие, что вступают в сговор с силами, стремящимися к дестабилизации обстановки в России. Что он там конкретно рассказывал и какие именно фамилии называл, мне осталось неизвестно, но некоторые головы в ФСБ полетели, правда, из среднего звена. К нашему с Чугунковым удивлению, нигде не фигурировала фамилия «Краевский». Но мы не могли даже проверить, действительно ли человек с такой фамилией работает в ФСБ. Эмчеэсовцев после выступления нашего министра они на пушечный выстрел к себе не подпускали, обиделись…

Я поняла, что предчувствие не обмануло меня. В его смерть я не верила, а это значило только одно — еще пересекутся наши с ним дороги…