Антон шагал по Арбату, и его охватывала волна нежности и доброты ко всему живому. Он был молод, честолюбив и, черт побери, достаточно красив, чтобы радоваться жизни. Вокруг него суетливо сновали люди. У некоторых из них были довольно хмурые лица. Они были озабочены своими проблемами. Но Антону почему-то хотелось подойти к кому-нибудь и поднять хоть как-то человеку настроение. Однако он понимал, что это всего лишь ситуативное чувство, и выглядеть он будет неадекватно. Поэтому своего намерения он так и не осуществил.

Вместо этого он зашел в гастроном и, потолкавшись в очереди, купил бутылку портвейна. Что ж, теперь можно и в метро. Сегодня будет самый счастливый день в его жизни. Он так решил, а значит, все получится.

Юля жила на Фрунзенской набережной в одном из так называемых «элитных» домов. Ее папа был каким-то большим начальником в военном гарнизоне города Москвы, и ее квартире все завидовали. Антон тоже был из тех, кого обуревала зависть. Но он был уверен, что со временем у него тоже будет что-то подобное. Хотя сейчас, кроме комнаты в общежитии на пять человек, он абсолютно ничего не имел. Однако честолюбие и энергия молодости, присутствовавшие у Антона в достаточной мере, позволяли ему надеяться на лучшее будущее.

Он шел на вечеринку, которую Юля организовала у себя дома. Она была посвящена двум событиям одновременно: во-первых, отбытию Юлькиных родителей на Черноморское побережье Кавказа, а во-вторых, Международному женскому дню. Но для Антона эта вечеринка имела еще одну, самую главную для него особенность.

Там должна была быть Настя. Конечно, они много понаделали глупостей, но все же любят друг друга. Это же очевидно. Антон твердо решил сделать ей предложение. Она не сможет от него отказаться.

Он вздохнул полной грудью еще морозный, но уже пахнущий весной воздух и прижал к лицу букет мимозы, купленный заблаговременно. Пахнет весной… Нет, Антона не покидало сегодня ощущение эйфории. У него все должно получиться!

Он прошел от станции метров двести, вошел в подъезд «сталинки» и поднялся на седьмой этаж.

— Ой, Антошечка, проходи, — выскочила на порог разнаряженная Юля. — Как хорошо, что ты пришел! Уже все собрались.

— Это тебе, с праздником! — и Антон чмокнул хозяйку дома в щеку.

— Спасибо, — Юля взяла букет и буквально окунула в него свое лицо, — весной пахнет.

Антон прошел в гостиную. Посередине стоял огромный стол. За ним сидела разнополая компания — человек двадцать.

Поставив бутылку портвейна на стол и поздоровавшись со всеми, он отыскал глазами Настю. Праздник уже начался, и к нему тут же подошел старый знакомый Володя Суровцев, который учился в Литературном институте и сочинял стихи. Само по себе это никому неудобств не причиняло. Страшно было другое — графоманский бред, который позволял себе Суровцев, он спешил донести до масс. Он декламировал стихи, независимо от ситуации и компании, в которой он находился. Говорили даже, что он мог внезапно начать говорить рифмованные фразы во время занятий любовью. Впрочем, эти злые языки принадлежали женщинам, которых он бросил.

Антон сразу же понял, что сейчас произойдет, и попытался увернуться, но было поздно — Володя надвигался на него как танк.

— Послушай, старик, — восторженно воскликнул он.

И начал:

— Ну как, нравится? — заглядывая в глаза Антону, спросил Суровцев.

— Да, ничего, — машинально ответил тот, отыскивая глазами Настю.

Черт, как же она была хороша!

— А вот, слушай еще, — назойливой мухой прожужжал над ухом Суровцев.

— Ну и как?

— Да, очень хорошо, — не глядя на Суровцева, ответил Антон. — Извини, старик, потом поговорим.

— Ну да, конечно. Иди, вон твоя примадонна, — слегка обидевшись, отошел Володя. — Только вот что-то Джульетта, похоже, не очень жаждет своего Ромео.

Слова его резанули ухо Антону, но Настя была рядом, и он решил сразу броситься с места в карьер.

— Привет, — подошел он к Насте, достал из пиджака флакон духов «Огни Москвы» и протянул ей. — С праздником.

— Спасибо, — довольно холодно ответила та и, равнодушно взяв флакон, положила его в карман платья.

— Настя, — взял ее под локоть Антон, — нам надо поговорить.

— Я тоже так думаю. Но не здесь. Пойдем прогуляемся.

— Хорошо.

Они оделись и потихоньку, чтобы не привлекать внимания друзей, вышли на площадку. Спустившись вниз, они молча пошли по улице. Уже опустились сумерки, и в окнах то там, то здесь зажигались огни.

— Настя, — начал Антон, беря свою подругу за руку, — так больше не может продолжаться…

— Да, это точно. — Она повернулась к нему лицом, и Антон поразился, насколько оно было злым. — Эти все твои похождения просто аморальны!

«Черт! — мысленно выругался он. Эйфория этого вечера тотчас улетучилась. — Это надо же было ей тогда прийти именно в тот момент. Ну хоть на пять минут бы раньше или позже. Ну бывает же такое невезенье! А девочка тогда была просто класс».

— Настя, ты все неправильно поняла, — попытался оправдаться Антон.

— Что я поняла неправильно? Ты же с ней спал! И поэтому все, мой милый. Мне надоело, хватит!

И Настя с силой вырвала свою руку. Антон некоторое время шел молча, и внутри его вскипала злость. Наконец его прорвало.

— Ах так? — гневно спросил он. — Я вообще-то не хотел ничего вспоминать, но раз уж ты сама начала… Да ты на себя посмотри? Мне только и говорят о том, с кем ты спишь.

— Это кто же тебе говорит? — сощурила глаза Настя. — Уж не Юлечка ли?

— Настя, при чем тут Юля?

— А, ты уже ее защищаешь? — распалилась Настя. — Конечно, понятно, у нее же квартира есть! Не надо будет по общагам мыкаться. Папа ей еще одну сделает.

— Ну, знаешь ли, — буквально задыхался от ярости Антон. — А переспать со всей общагой — это нормально? Это не аморально? Да, похоже, и не только в нашем корпусе. По-моему, ты уже и иностранцев охватила. Я не прав?

Настя побледнела как лежащий на дорогах снег. И тихо прошептала:

— Это не твое дело. Понятно?

— Конечно, понятно. Значит, ты проституткой заделалась? За заграничные шмотки уже даешь?

Настя повернулась и отвесила Антону пощечину. Потом, ни слова не говоря, она зарыдала и, закрывая лицо руками, побежала в сторону метро.

— Ну и черт с тобой, — махнул рукой Антон, потирая щеку и со злостью провожая глазами удаляющийся силуэт Насти.

Он постоял на месте минуты две-три, выкурил сигарету и пошел обратно, в квартиру Юли. Там почти все были уже пьяные и читали стихи.

— Я очень рада, что ты вернулся, — шепнула Антону на ухо Юля, когда тот сел за стол.

Он ничего не ответил, а только наливал себе рюмку за рюмкой. Ему стало легко и хорошо. Гости постепенно рассасывались, а он, отягощенный водкой и впечатлениями вечера, все сидел и смотрел в одну точку. Наконец он собрался пойти к себе в общагу. И тут он услышал горячий шепот прямо в ухо:

— Тоша, ты не можешь идти в таком состоянии. Может быть, останешься здесь?

Антон несколько секунд думал, потом махнул рукой и сел обратно на диван.

— Да, я останусь, — поднял он мутные глаза и встретил участливый взгляд Юли.

Лариса Котова сидела в своем кабинете и раздумывала о бренности жизни. В общем-то, можно было уже идти домой, но не хотелось. Отношения с мужем у нее были до предела сложными, и степень этой сложности зависела от количества выпитого им горячительного напитка. Периодически она выгоняла своего благоверного из дома, и каждый раз казалось, что «навсегда»…

Но их дочь желала видеть своего папочку ежечасно. И папочка с радостью возвращался, когда Лариса немного остывала. Лариса особой радости от возвращения Евгения не испытывала, но все же с мнением Насти считалась.

В данный момент Евгений находился дома, отдыхая от своих праведных бизнесменских трудов, и наверняка потягивал какую-нибудь жидкость крепостью не менее сорока градусов. Скорее всего, джин «Гордонс». Лариса даже зримо представляла его, вальяжно расположившегося у камина на диване, лениво переключающего телевизионный пульт. У изголовья его ложа находилась та самая бутылка, которая обычно через полтора часа валила Евгения замертво.

Лариса вздохнула и, встав с кресла, обошла вокруг стола. Взяв сигарету и зажигалку, она подошла к окну и, закурив, осталась стоять около него. Она находилась в кабинете своего собственного ресторана «Чайка». Она имела деньги, жизнь ее была наполнена событиями и приключениями — иногда она помогала кому-нибудь разобраться с криминальными проблемами. Но сейчас она чувствовала пустоту и скуку.

«Господи, — с тоской подумала Лариса, — любовника, что ли, завести?»

Она вернулась к столу и, стряхнув пепел сигареты в пепельницу, села в кресло.

«Где его только найти, — размышляла она дальше, — разве что среди своих посетителей?»

И она невзначай посмотрела на маленький экран монитора, который отражал все, что происходило в зале ресторана. Это было нововведение, которое имело место в «Чайке» уже месяц. Собственно, сегодня там ничего особо интересного не происходило. На весь вечер ресторан снял какой-то новоиспеченный депутат городской думы, и в данный момент по поводу светлого события его избрания высказывался толстенький человечек в дорогом костюме. Лариса с усмешкой отвернулась. Уж этот толстяк ей никак в любовники не годился.

Она, снова вздохнув, встала и совсем уже собралась ехать домой. Оглядев напоследок кабинет, она потянулась к выключателю, но в это время на экране появилось лицо женщины. Брюнетка, с большими карими глазами, с хорошо очерченным и плотно сжатым ртом, она производила довольно интересное впечатление… Если бы не презрение, сквозившее во взгляде, в жестах, во всей ее прямой и хорошо сложенной фигуре. Женщина как будто заметила, что за ней наблюдают, и отошла подальше от установленной в зале потайной видеокамеры, на экране снова возник толстый мужичок.

«Черт, где-то я видела уже лицо этой брюнетки, причем совсем недавно!» Ларисе почему-то расхотелось уходить домой, и она вернулась за стол. Отодвинув кресло и опершись об него коленкой, она уже с интересом наблюдала за происходящим на экране. Подождав еще минут пять, она вышла в коридор и прошла в зал. Приближаться к гуляющей компании она не стала, а расположилась за колонной. Торжество было в самом разгаре, компания, состоявшая в основном из солидных людей среднего и пожилого возраста, изрядно набралась.

На Ларису никто не обращал внимания: у собравшихся здесь людей были несколько другие цели. Лариса же очень внимательно наблюдала за той самой женщиной, лицо которой она видела на экране, одновременно пытаясь вспомнить, где же она могла ее видеть. Дама в свою очередь держалась непринужденно и снисходительно. Казалось, что она играет понятную только ей роль.

Стоп! Ну, конечно! Лариса даже слегка стукнула себя по лбу.

Это же Анастасия Николаевна Горецкая! Одна из самых лучших актрис тарасовского драмтеатра. Говорят, она когда-то снималась и в кино, но картин с ее участием Лариса не видела, а может, просто не помнит. Ведь вряд ли она снималась в главной роли.

Тут Лариса услышала за спиной приглушенные шаги и, обернувшись, увидела своего заместителя Степаныча. Вернее, звали его Дмитрий Степанович Городов, но из-за своей грубой мужицкой внешности и несколько стариковского менталитета, помноженного на постоянное скептическое ворчание, он заслужил именно это обращение. Так его звала не только Лариса, но и остальной персонал ресторана, включая его непосредственных подчиненных.

Вопросами сдачи зала в аренду занимался исключительно он, и Лариса тут же поинтересовалась — кто это у них сегодня в гостях.

— Да это же Клубнев Иван Сергеевич, — растирая свое красное лицо руками, сообщил Степаныч. — Его благополучно-таки избрали в депутаты. По этому поводу и пирушка, надрались уже, как свиньи, — неодобрительно добавил он. — Как бы не заблевали тут все…

И Степаныч, отличавшийся поразительным умением в любом явлении видеть лишь самые негативные стороны, шумно выдохнул.

Лариса снова перевела взгляд на гуляющую компанию. В этот самый момент со своего места поднялся сам Клубнев и попытался толкнуть речь.

— Я очень благодарен вам всем за ту поддержку, и моральную, и материальную, которую вы мне все оказали. Дружба — она всегда познается в экстремальных ситуациях, и с уверенностью можно сказать, что здесь собрались настоящие друзья. Очень благодарен моей Настеньке. Спасибо тебе, мое золотце, — он попытался поцеловать сидевшую рядом Горецкую, но та только раздраженно отмахнулась.

— Перестань, пожалуйста, — процедила она.

Лариса стояла достаточно близко к столу и поэтому расслышала все прекрасно.

— Она что, жена этого депутата? — шепотом спросила она у Степаныча.

— Угу, — угрюмо буркнул он, наблюдая за компанией своими почти всегда воспаленными глазами-жучками.

— Я очень хочу, чтобы и впредь, — продолжал между тем Иван Сергеевич, — мы собирались со всеми вами здесь, за таким же обильным и большим столом. Я очень благодарен вам за то, что вы все у меня есть. Давайте за это и выпьем.

Из присутствующих никто не возразил против такого предложения, и все дружно опрокинули рюмки в свои глотки. Клубнев, поставив рюмку на стол, встал со своего места и нетвердой походкой поплелся к мужчине, сидевшему через несколько мест от него. Тот сидел спиной к Ларисе, и рассмотреть его она не могла. Зато прекрасно заметила, каким взглядом его одаривала сама Горецкая.

«Ого, — подумала про себя Лариса, — а здесь, похоже, кипят настоящие и совсем не театральные страсти».

— Юрка, друг, — Клубнев благополучно добрался до предмета страсти Горецкой и с трудом рухнул рядом, — ты самый лучший друг. Ты знаешь об этом? — Клубнев пьяно обнял «друга» за плечи и стал почти что кричать ему в ухо.

Судя по тому, как Юрка был одет, он был главным спонсором всей предвыборной кампании Клубнева. Он слегка отстранился от Ивана Сергеевича и повернулся к Ларисе в профиль. Клубнев что-то упорно говорил ему, тот же со всем соглашался и для пущей убедительности постоянно кивал головой. Профиль у «спонсора» был просто классический: прямой греческий нос, тонкие губы. На вид его возраст колебался от тридцати пяти до сорока пяти. Выглядел он просто шикарно.

«А Горецкая не дурочка, — усмехнулась про себя Лариса. — Вот этого, наверное, она и сама могла бы выбрать себе в любовники. Хотя… Скорее нет — он больше наверняка ухлестывает за молоденькими длинноногими дурочками, а на Горецкую если и клюнул, то только из-за мужа. Наверняка тот ему зачем-нибудь нужен, не просто же так он дал ему денег. Хотя, конечно, может, они и на самом деле друзья…»

Ее мысли прервал пьяный крик того самого толстого мужичка, которого Лариса видела на экране у себя в кабинете.

— Я предлагаю выпить за звезду, озарившую небосвод нашего города, — с пафосом восклицал он. — Она засияла там так, как никто до нее не сиял. Она даже не звезда, а целое созвездие ярких звезд, каждая из которых воплощает одно из ее достоинств!

Толстяк кричал так, как будто все присутствующие находились в пустыне, а он являл собой глас божий и боялся, что кем-то не будет услышан. У Ларисы даже в ушах зазвенело от этого противного жидкого тенорка.

— Я думаю, что вы все уже поняли, — продолжал орать мужик, — что этот тост я предлагаю за Анастасию Николаевну.

Та, судя по всему, не была в восторге от тоста, но все-таки, слегка привстав и кисло улыбнувшись, поблагодарила.

— Спасибо тебе, Влад, но зачем столько эпитетов! Если бы все это было верно, то я бы не уехала из Москвы, — как-то даже слишком скромно произнесла она.

— О, тогда мы потеряли бы прекраснейшую из женщин, — пробасил чей-то голос справа.

Толстый мужичок тем временем засеменил к Горецкой, наверное, для поцелуя, но та, предвидя такой поворот событий, протянула ему руку, и тому ничего не оставалось, как довольствоваться этим. Однако он и из этой ситуации попытался вытянуть максимум приятного для себя. Поцеловав актрисе пальцы, он с жаром и пылкостью перекинулся выше и, не встречая особого сопротивления, дошел до плеча.

— Влад, перестань, пожалуйста, дурачиться! — оторвал его от этого занятия новоиспеченный депутат Клубнев. — Это все-таки моя жена, и при мне клеить ее неприлично!

— Понял, — довольно хмыкнул Влад, — буду клеить ее без тебя.

Вся компания довольно засмеялась, а Горецкая с неприязнью посмотрела на мужа и тут же отвернулась, не забыв при этом скользнуть взглядом в сторону «друга» Юрки. Тот был достаточно сумрачен и шутку не поддержал.

— Анастасия Николаевна, — сладким голосом начала подсевшая к ней дама лет шестидесяти.

«Очень сухонькая, но сильно молодящаяся, — мысленно прокомментировала ее появление Лариса. — В ее возрасте пора сменить губную помаду на что-то более спокойное и не такое броское. А волосы совсем не обязательно красить в фиолетовый цвет. Каштановый подошел бы лучше».

— А это правда, — продолжила дама заговорщицким шепотом, — что Маша Астафьева — любовница Якушева?

— А? Что? — рассеянно посмотрев в сторону экзальтированной особы, переспросила Горецкая и тут же машинально ответила: — Кажется, да.

— Какой ужас! — зашептала дама. — Она же совсем еще девочка. Ну и нравы пошли… В наше время такого не было. Якушев ей просто в папы годится. Какой ужас! А ведь у него была любовница. Как же она перенесла отставку?

— Я не знаю, нормально, наверное, — равнодушно ответила Горецкая. — Завела себе другого. В чем же проблема?

— Ну, я не знаю, — протянула дама с фиолетовыми волосами. — А как на все его проказы смотрит жена?

— А что жена? — даже с каким-то вызовом переспросила Горецкая. — Она-то уж, наверное, не страдает от этого.

— Да она у него просто душка, как от такой куколки можно ходить налево? — патетически возмущалась дама. — Не понимаю… Да, — махнула она рукой, — все мужики одинаковы. У вас, наверное, тоже такие же проблемы? — вдруг игриво поинтересовалась она.

Горецкая совсем не ожидала такого поворота темы и растерянно пожала плечами.

— Я думаю, что нет, — не совсем уверенно ответила она.

Разговор был ей явно неприятен, и она отвернулась.

— А все-таки Якушев — чудо! — мечтательно закатив глаза, встала со своего места дама.

Похоже, она сама была не прочь заполучить его себе в любовники. Но, наверно, возраст все-таки не позволял.

Лариса вздохнула и пошла к себе в кабинет. Там она, потянувшись, попросила Степаныча принести ей кофе и какой-нибудь легкий салат из морепродуктов. Ей опять стало скучно. Проблемы у всех были одинаковые. Наверняка та же Горецкая, приходя домой, тихо ненавидит своего мужа и страстно мечтает о каком-нибудь поклоннике.

Беззвучно открылась дверь, и в кабинет вошел Степаныч, неся на подносе кофе, салат и мартини. Последнее он прихватил на всякий случай, и это в данном случае пришлось кстати.

— Спасибо, — поблагодарила Лариса, — ты, как всегда, предусмотрителен.

Степаныч неуклюже поклонился, шутливо изображая галантного кавалера, и, слегка улыбнувшись, вышел. Лариса, еще раз мельком взглянув на экран монитора и отметив в очередной раз, что Горецкую она видела не только в театре, выключила изображение.

Немного погодя она включила небольшой телевизор JVC, который стоял на тумбочке. На экране тут же возникла довольно миленькая дикторша, которая объявила о продолжении программы «Новости» на местном канале и передала слово своему коллеге, который должен был ознакомить телезрителей с криминальной стороной провинциальной жизни.

На экране замелькали улицы Тарасова. Их снимали из белой милицейской машины с мигалкой. Камера остановилась на здании «Салона красоты», постепенно размывая изображение и фокусируя его на молодом человеке с микрофоном в руке. Он бодрым голосом, с довольно оптимистической интонацией начал рассказывать о недавнем убийстве в районе мясокомбината. Потом он вскользь упомянул о парочке пьяных драк в Заводском районе, закончившихся очень неудачно для их участников — два человека оказались в результате на кладбище. И, наконец, сделав паузу, он перешел к главному событию — трупу, найденному с ножом в груди в городском парке «Липки». Ларисе даже показалось, что репортер сожалеет о том, что за прошедшую неделю так мало произошло убийств. Настолько плотоядным было выражение лица человека, который рассказывал об этих в принципе не очень веселых происшествиях.

Лариса отпила кофе и налила в бокал немного мартини, не переставая при этом смотреть на экран телевизора. Изображение молодого человека, с оптимизмом вещавшего о смертях других, наконец сменилось кадрами, снятыми на месте происшествия.

«Два дня назад, — вещал голос за кадром, — в парке «Липки» был обнаружен труп мужчины с ножевыми ранениями в области груди. При нем нашли заграничный паспорт, подтверждавший, что этот человек являлся гражданином Республики Конго. Имя убитого — Андрэ Амбесси, 1970 года рождения. Если кто-нибудь знает этого мужчину и может что-либо сказать, городское УВД просит позвонить по телефонам: 02, 86-75-34 или 86-98-76. Анонимность гарантируется».

Номера телефонов застыли на экране на фоне увеличенной фотографии конголезца. Лицо его было слегка поцарапано, а в открытых глазах стоял ужас, смешанный с удивлением. Тело было прикрыто простыней. При виде фотографии Лариса, чуть не расплескав бокал, поставила его на стол и тут же потянулась за ручкой, чтобы записать номера телефонов. При этом она не сводила взгляд с экрана. В горле у нее пересохло.

Прикрыв глаза, она наконец-то совершенно отчетливо вспомнила, где видела этого негра. Примерно неделю назад он посещал ее «Чайку». Спутать она не могла. Личность конголезца была слишком колоритной. Лариса потерла виски, пытаясь вспомнить подробности…

…Был будний день, и в ресторане в обед почти не было посетителей. Сама Лариса находилась в зале, когда в дверь вошла очень странная парочка. Несмотря на то, что ворота Тарасова уже десять лет были открыты для иностранцев, появившийся в проеме двери негр не мог не привлечь внимания. Для российского города, тем более провинциального, это был элемент экзотики. Но еще больше привлекала внимание его спутница. Это была уже не молодая, примерно раза в два старше своего спутника, но прекрасно сохранившаяся дама, блондинка в темных очках.

Лариса тогда с интересом отметила эту необычную парочку и невольно заинтересовалась ими. Оглядевшись вокруг, они прошли за угловой столик. Мужчина, галантно отодвинув стул, усадил даму и только после этого сел сам. Заказав тогда что-то чисто символическое, они оживленно заговорили. Они находились далеко от Ларисы, и слышать их разговор она не могла, да в общем-то и не хотела.

Больше говорил мужчина, а дама только слушала, снисходительно наклонив голову. Андрэ — теперь-то Лариса знала, как его зовут, все больше волновался и размахивал руками. Затем он в пылу разговора приблизил свое лицо к лицу собеседницы так близко, что та невольно отшатнулась; было заметно, что она испугалась, но это быстро прошло. Она, похоже, пыталась его в чем-то убедить, но большие губы конголезца на этот раз стали совсем узкими. Было видно, что он не согласен с ее доводами. Он снова стал жестикулировать и говорить что-то резкое.

После этого дама в темных очках вдруг встала и решительно вышла из ресторана. Андрэ остался сидеть за столиком. Сидел он недолго — может быть, минуты две. Он оставил деньги на столе и в задумчивости покинул «Чайку».

Тогда Лариса спешила по каким-то своим делам и вскоре забыла эту историю и странную пару — молодого негра, скорее даже мулата, и молодящуюся блондинку постбальзаковского возраста.

Но сейчас картина того дня совершенно четко реставрировалась в ее голове. И она потянулась к трубке телефона.

Лариса набрала записанный номер, включив одновременно камеру, показывавшую происходящее в зале. Там наметилось некое оживление, связанное с тем, что участники банкета парами покидали ресторан, собираясь, видимо, дальше развлекаться на квартире или на даче.

Трубку сняли довольно быстро, и Лариса тут же объяснила, что она располагает сведениями по поводу личности убитого в «Липках».

— Минуточку, я соединю вас со следователем, — сказал женский голос на том конце провода.

— Следователь Карташов слушает, — услышала Лариса через несколько секунд и тут же обрадованно подскочила.

Дело в том, что Олег Валерьянович Карташов был давним ее знакомым. Они встречались несколько раз во время ее прошлых криминальных приключений. По мнению Ларисы, Карташов должен был быть ей благодарен за то, что несколько «висяков» перестали быть таковыми.

— Добрый вечер, Олег, — приободрившимся голосом начала Лариса. — Это Котова. Я думаю, вы меня помните?

— Конечно, конечно, — после некоторой паузы удивленно и одновременно слегка настороженно сказал тот. — Очень рад.

— У меня есть некоторые сведения о конголезце, которого нашли в «Липках», — по-деловому сказала Лариса. — Может быть, вы заедете ко мне в «Чайку»?

— Да? — как-то недоверчиво переспросил Карташов. — Ну что ж, наверное, заеду… Можно прямо сейчас?

— Конечно, можно, — ответила Лариса и положила трубку.

Карташов не заставил себя долго ждать, и уже минут через двадцать Степаныч провел его в Зеленый кабинет, который использовался Ларисой для встреч конфиденциального и личного характера. Время до его прихода директор «Чайки» провела в каком-то напряжении и толком не могла понять, почему. Она чувствовала себя слегка возбужденной и встревоженной. Этот негр никак не выходил из головы. Да и дама, которая была с ним, тоже казалась Ларисе знакомой.

Интересно, что могло связывать достаточно молодого африканца и эту выглядевшую очень богемно сексуальную даму? Хотя почему бы и не заподозрить в этом во всем любовную связь? Стареющие женщины вообще падки на всякую экзотику. Но разговаривали они не очень любовно…

— Прошу вас, присаживайтесь, Олег, — указывая на кресло, предложила Лариса.

— Очень рад снова встретиться с вами, — улыбка следователя показалась Ларисе даже искренней. — Что же вы хотели мне рассказать?

— Может, что-нибудь выпьете?

— Если только пиво.

— Хорошо.

Лариса снова позвала Степаныча и попросила его принести пиво. Через минуту тот внес в кабинет две банки «Гиннеса». Карташов, удобно устроившись в кресле и открыв банку, приготовился слушать.

— Дело в том, — начала Лариса, — что где-то с неделю назад этот самый негр приходил ко мне в ресторан.

— Да? И что? — спросил Карташов.

— И приходил не один, а с дамой куртуазной внешности лет пятидесяти. И разговор их носил, так скажем, не очень дружеский характер. В конце дама встала и ушла.

— Очень интересно, — поставив банку на стол, задумался следователь. — И это все?

— Да, — простодушно ответила Лариса.

— Что ж, информация чрезвычайно содержательная, — ехидно заметил в ответ Карташов.

— Может быть, теперь расскажете мне, что вы знаете об этом деле?

Карташов вопросительно посмотрел на Ларису. И тут вошел официант, который нес на подносе блюдо из сома под названием «Тихий омут», сырное ассорти и пудинг с вишневым вареньем.

Оперативник, который нечасто баловал себя подобными деликатесами, оценил угощение быстро. В конце концов, эта дама по имени Лариса несколько раз уже помогала ему сохранять реноме в глазах вышестоящего начальства. Она постоянно умудрялась оказываться в центре криминальных событий и распутывать достаточно сложные истории. Преступники в результате ее действий оказывались в тюрьме. И Карташов, несмотря на то, что рассказ Ларисы ровным счетом ничего не прояснял в деле, решил поделиться с ней информацией. Тем более что это было неделикатно — так вкусно поесть и ничем не отблагодарить гостеприимную владелицу ресторана.

— Конечно, — сказал вслух Карташов, глотая слюну в предвкушении пиршества. — Хотя ничего стоящего я, пожалуй, сказать не смогу. То, что труп нашли два дня назад, ты уже наверняка слышала по телевизору, — неожиданно перешел он с Ларисой на «ты».

— Так. Продолжай, — в тон ему ответила Лариса.

— Мы выехали на место. Труп обнаружила молодая пара. Было уже достаточно темно, и они сначала решили, что негр просто пьян. Если бы девушка не заметила лужицу крови, то так бы и прошли мимо. Документы у него все были на месте. Рядом с телом валялась легкая косынка. По-моему, этот материал называется то ли шифон, то ли газ, — Карташов неопределенно поиграл в воздухе руками. — Но это не столь существенно. Гораздо важнее, что тут же был обнаружен пакетик с анашой.

— Его убили ножом?

— На теле множество ножевых ранений в области груди. Все лицо поцарапано, похоже, ногтями. Следов уколов вроде бы нет. Но пакетик с анашой настораживает. Вот, пожалуй, и все.

— Да уж, не густо, — пробормотала Лариса, — интересно, правда, как попала туда эта газовая косынка. Вряд ли она принадлежала негру.

— Да, ему она точно была не нужна, — согласился следователь.

— И анаша… — протянула Лариса. — Если он занимался наркотой и его пристукнул кто-то из своих, то зачем же оставлять этот пакет? Логичнее взять его с собой.

— Я об этом уже думал. Все это странно, — снова поддакнул Карташов, с удовольствием уплетая рыбу.

— А эта парочка, которая его обнаружила? Они никак не могли?

— Да вроде бы нет. Проверили мы их. Оба студенты, из приличных семей, только поженились. С наркотой связаны не были…

Лариса бросила рассеянный взгляд на монитор. Банкет еще не закончился. И тут она, вглядевшись в лицо Горецкой, поняла, почему оно привлекло ее внимание. Она видела ее недавно не в театре. Лариса уже давно не посещала спектакли местного драмтеатра. Просто это была или та самая куртуазная дама, приходившая сюда вместе с негром, или Горецкая очень на нее похожа. По крайней мере, чертами лица. Конечно, та дама была блондинкой, а Горецкая — яркая брюнетка. Но ведь парики еще в ходу, и никто не запрещает эксцентричным женщинам пользоваться ими.

И Лариса поспешила поделиться информацией с Карташовым.

— Олег Валерьянович, мне кажется, что та дама, с которой у меня в ресторане был убитый негр, — это Горецкая… Причем пришла она на встречу с ним в парике.

— Кто такая Горецкая? — недоуменно спросил Карташов.

— Ведущая актриса драмтеатра. И ее ты сейчас можешь видеть на этом мониторе.

Следователь еще более недоуменно уставился на экран.

— Здесь она брюнетка, а с негром приходила сюда как блондинка.

Карташов нахмурился и подозрительно посмотрел на Ларису.

— А тебе не показалось?

— Я не уверена на все сто, но все это вполне возможно…

— И что же она хотела тогда от этого конголезца?

— Или он от нее, — уточнила Лариса.

— Ну да. Или он от нее, — задумчиво повторил Карташов. — Но это точно была она?

— Я еще раз повторяю — она тогда была в темных очках и с другой прической. Впрочем, это мог быть просто парик.

— Ну ладно, все равно, видимо, ею придется заняться… — произнес Карташов, и в его интонации зазвучали некие зловещие нотки типа «ну, сейчас мы с ней разберемся!».

— А это кто рядом с ней? — спросил Карташов, указывая на Клубнева.

— Ее муж, с недавнего времени депутат городской думы, — ответила Лариса.

— Ого, — присвистнул следователь и поморщился. — Черт, это немного меняет дело. Не люблю я этих депутатов и их жен. С ними слова не скажешь без особого разрешения.

— Очень тебе сочувствую, — усмехнулась Лариса. — Но это твоя работа.

— А может быть, ты, Лариса, возьмешься за это дело? — осторожно спросил он. — У тебя же есть большой опыт.

— У меня нет совсем мотивов для этого, — возразила Лариса.

Однако эти слова были скорее кокетством, нежели отражением ее действительного мнения. Она в последнее время стала ощущать, что ей не хватает приключений, которыми она постоянно разнообразила свою жизнь.

— Лариса, у тебя ведь обычно хорошо получается, — продолжил нажим Карташов. — Я с твоей помощью получил кучу благодарностей от начальства.

— Ты предлагаешь мне продолжить благотворительность? — улыбнулась Лариса.

— Мне кажется, что ты без этого жить не можешь.

— Без чего?

— Без того чтобы куда-нибудь не вляпаться. И потом почему-то, глядя на тебя, я чувствую, что тебе скучно.

Карташов посмотрел на Ларису в упор, и та опустила глаза.

— Итак, ты поможешь мне?

— В чем может выражаться моя помощь? И как это все будет выглядеть?

— Я могу тебя взять стажером, — сказал следователь.

— Вот это да! — снова улыбнулась Лариса. — Хорошая должность для человека, благодаря которому ты получил кучу благодарностей.

— Не обижайся. Просто дело в том, что линией Горецкой удобно заняться тебе, а не мне как официальному лицу. И не убеждай меня в том, что это дело тебя не заинтересовало. Иначе ты бы не позвонила мне.

В словах Карташова была доля правды, и Лариса это не могла отрицать. Она немного помолчала, потом уже по-деловому сказала:

— Я думаю, надо начать с личности убитого. Горецкой я займусь сама, потом… Известно, где он жил?

— Только несколько часов назад выяснили, — с готовностью ответил Карташов. — Квартиру снимал у одной старушки. Завтра я еду туда утром. И могу взять тебя с собой.

Поскольку Лариса ничего не возразила, Карташов принялся за десерт. Зал ресторана тем временем опустел. Загулявшая депутатская компания, уже несколько раз собиравшаяся на выход и все время откладывавшая свое отбытие, наконец покинула «Чайку».

Лариса, посмотрев на часы, устало сказала:

— Кажется, пора по домам.

Она встала с кресла. Карташов, допив кофе, поблагодарил ее и тоже встал.

— Я могу подвезти, — предложила Лариса, закрывая кабинет и направляясь к заднему выходу.

— Если можно, — слегка смутился следователь, послушно идя за ней, — хотя мне недалеко.

— Вот и отлично, — констатировала Лариса.

Дома Лариса застала уже ставшую обыденной картину. Муж пьяно храпел на всю спальню, и она, закрыв дверь, чтобы хоть немного приглушить эти звуки, решила, что будет лучше, если она поспит на диване в гостиной.

Заглянув к дочери и убедившись, что она тоже находится в объятиях Морфея, Лариса прошла в ванную. Постояв минут пять под холодной водой и слегка успокоившись, она постелила себе постель и довольно быстро заснула.

Утро началось с будильника, причем звон раздался из спальни. Лариса вскочила с дивана и не сразу сообразила, откуда идет звук. Но как только ясность восстановилась в ее голове, она тут же бросилась выключать звонок: видеть невыспавшуюся, похмельную морду своего благоверного у нее не было ни малейшего желания.

Убедившись, что драгоценный покой храпуна-мужа не нарушен, она с облегчением вздохнула и пошла на кухню готовить завтрак. Настя в очень скором времени уедет в лагерь, Лариса ждала этого момента с нетерпением. Тогда в защиту Котова выступить будет некому. И она наконец-то поживет в тишине и покое.

Она уже заканчивала завтрак, когда в дверях кухни возник муж.

«Вот черт, — подумала про себя Лариса, — не успела я спокойно уехать по делам. Сейчас начнется».

— Ты где вчера была? — подперев косяк для сохранения равновесия, поинтересовался Евгений.

— Тебя это не должно касаться, — отрезала Лариса, все еще надеясь избежать ссоры.

— Ты, между прочим, моя жена, — морщась, проговорил Котов. — По крайней мере пока…

— Что, головка бо-бо? — ехидно заметила Лариса, обратив внимание на его подвижную мимику. — Опять вчера был перебор?

— Лариса, у меня нервная и очень напряженная работа, — напыщенно затянул свою излюбленную волынку муж.

Теперь поморщилась она. Но тут же заявила безапелляционным тоном:

— Я не обязана тебе ни в чем отчитываться. Но все-таки скажу: у меня были дела, и я задержалась у себя в «Чайке». Устраивает? И вообще, прекрати, пожалуйста, свои претензии. Ты находишься в этой квартире только потому, что так хочет наша дочь. Кстати, после ее отъезда в лагерь я не хочу тебя здесь видеть. А теперь, извини, мне пора. У меня куча дел.

Котов хотел было что-то сказать, но, не найдя подходящих аргументов для возражений, только махнул рукой.

Лариса встала из-за стола и осторожно, как драгоценную вазу, обошла мужа. Еще вчера она договорилась с Карташовым, что сегодня с утра они вместе съездят на квартиру таинственного конголезца Андрэ. Милиция через фирмы, занимавшиеся недвижимостью, выяснила, что он снимал комнату у какой-то бабульки в центре города.

Она заехала на «Вольво» за Карташовым, и через час они уже были у дома, в котором снимал комнату Андрэ Амбесси. Это была обычная девятиэтажка, стоявшая на одной из центральных улиц.

— Какой этаж? — спросила Лариса.

— Третий.

— Тогда дойдем без лифта. Ходить пешком полезно.

Олег только пожал плечами и молча пошел вверх.

— Он жил вместе с хозяйкой? — поинтересовалась Лариса, когда они почти уже поднялись.

— По-моему, нет, — пожал плечами следователь. — Сама Галина Семеновна сейчас живет на даче. Мы вызвали ее только вчера.

Нажав на звонок, им пришлось подождать минуту, прежде чем они услышали шаги. Затем наступила тишина: вероятно, хозяйка тщательно рассматривала пришельцев в «глазок». И только после этого дверь открылась. На пороге стояла женщина лет примерно шестидесяти и рассматривала гостей с открытой неприязнью. Она была одета в домашний халат и тапочки.

«И что мы ей плохого сделали? — подумала Лариса. — Можно подумать, это мы ей подсуропили этого африканца в квартиранты».

— Следователь Волжского РОВД Карташов Олег Валерьянович, — представился Олег, доставая удостоверение. — А это наш стажер, — махнул он рукой в сторону Ларисы.

Она слегка усмехнулась, но вовремя спохватилась и, сделав серьезное лицо, коротко представилась:

— Лариса.

— Мы с вами вчера договаривались о встрече, — начал Олег и замолчал, ожидая хоть какого-то ответа от хозяйки.

— Проходите, — буркнула она как-то очень недовольно.

«Вот старая плесень, — с неприязнью подумала Лариса. — Как деньги получать в долларах, так это ничего, а как отвечать, так посмотрите — какие мы сердитые!»

Они прошли по коридору и, миновав одну дверь, вошли в небольшую комнату.

— А комната, где жил Андрэ? Это та, мимо которой мы прошли? — поинтересовалась Лариса, входя в образ стажера.

— Да, он там живет, — сухо ответила хозяйка. — Только я уже несколько дней его не видела. А что, он что-нибудь натворил?

— Галина Семеновна, расскажите, пожалуйста, когда Андрэ появился у вас? — начал Карташов, усаживаясь без приглашения на старую софу и не обращая внимания на вопрос хозяйки. — И вообще, как вы его нашли? Или он вас?

— Как нашел? Да очень просто, — скрипучим голосом ответила Галина Семеновна. — Как все, по объявлению. Я дала объявление в фирму, что сдаю комнату… Примерно месяц назад он и позвонил. То, что он черный, меня, конечно, удивило. Я даже хотела ему отказать, но он сказал, что заплатит в долларах. Сейчас это как-то постабильнее, чем рубли. К тому же его зовут прямо как моего первого внука — Андрей. Я его Андрюшей и звала. А у меня дочка недавно вышла замуж. Скоро родить должна. Деньги очень нужны, — зачем-то суетливо стала оправдываться она. — Комната ему понравилась, к тому же я на дачу должна была уехать.

— А вы не боялись, что он вас ограбит?

— Да что у меня брать-то! — развела она руками, призывая гостей в свидетели того, что брать у нее действительно нечего. — К тому же моя комната запирается на замок.

— А вас не удивило, что иностранец не хочет останавливаться в гостинице?

— Удивило, конечно, — утвердительно кивнула хозяйка. — Только эти иностранцы — они тоже все со странностями. Может, он сэкономить хотел. В гостинице-то поди дороже. К тому же и приготовить у меня можно самому. А то с их ресторанской пищи совсем загнуться можно.

Галина Семеновна махнула рукой, демонстрируя свое пренебрежение к любому проявлению общепита и уверенность в превосходстве домашней кухни.

— А с кем он общался, вы не в курсе? — рассматривая фотографию в серванте, спросил Карташов.

— Говорю же, что меня здесь не было, — как-то слишком раздраженно ответила Галина Семеновна. — Откуда я могу это знать?

— А может быть, нам его комнату осмотреть? — предложила Лариса.

Эта бабка начинала ее раздражать.

— Да, пожалуйста, проходите, — отойдя от двери, у которой она стояла, пробурчала хозяйка.

Карташов с Ларисой прошли в комнату. Она была меньше первой. В ней стояли только письменный стол, шкаф, книжная полка и кровать. Все было чистенько и аккуратно.

В этот момент в дверь позвонили. Лариса и Олег почти одновременно вздрогнули и переглянулись.

— Вы кого-то ждете? — шепотом спросил Карташов.

— Нет, — так же шепотом ответила Галина Семеновна. — Открывать можно?

— Конечно, можно, — разрешил Карташов. — Только я, пожалуй, постою рядом с вами.

Приоткрыв дверь сначала на цепочку, Галина Семеновна обнаружила на лестничной площадке свою соседку из квартиры напротив, Марью Васильевну. Хозяйка закрыла дверь, чтобы снять цепочку, и через секунду открыла ее вновь.

— Ты приехала, что ли? — начала соседка, еще не переступив порог. — А то я смотрю тебя совсем не видно, а ходит только какой-то негр. Просто жуть!

Марья Васильевна зашла в прихожую и тут же, увидев посторонних людей, осеклась и растерянно проговорила:

— Здрасьте. Ой, Семеновна, ты извини, у тебя гости, я как-нибудь в другой раз зайду. Ты когда обратно-то на дачу поедешь? Скоро?

— Следователь Волжского РОВД Карташов Олег Валерьянович, — тут же взял инициативу в свои руки Карташов, проворно выхватив из кармана свое удостоверение. — Я думаю, что вы как раз зашли вовремя.

Марья Васильевна, слегка побледнев и испуганно всплеснув руками, поднесла их ко рту и вытаращила глаза. Потом, опомнившись, она с ужасом спросила:

— Господи, а что случилось-то? С дочкой что?

— Совсем, что ли, рехнулась?! — отмахнулась от нее, как от нечистой силы Галина Семеновна. — Это же надо такое сказать! Вон жильца моего ищут, — мотнула она головой в сторону Ларисы и Олега.

— Да мы вообще-то его уже не ищем, мы его нашли. — Карташов сделал скорбное лицо и добавил: — Вот только он этого уже не узнает.

— Пьяный, что ли? — недоуменно покосилась на следователя Галина Семеновна.

— Мертвый, — коротко сказал Карташов.

— Батюшки! — опять всплеснула руками сердобольная соседка. — И кто же это его? Вроде бы он здесь тихо все время жил, не хулиганил…

— С ножом в груди нашли его в городском парке.

— Ужас какой! — прижала руки к груди Галина Семеновна.

— А вы случайно не видели, кто к нему ходил? С кем он встречался? — осторожно поинтересовался Олег.

— Да, я его часто встречала. Все время один, — Марья Васильевна задумалась, стараясь припомнить. — Нет, никого не видела… Вот только, — она уже в который раз всплеснула руками, — женщина к нему приходила. Не скажу, что часто, я ее раза два примерно видела, ну, или три. Точно уж не упомнишь.

— А какая женщина? — встрепенулась Лариса.

— Ну какая, обычная. Вот только старовата она для него. Возраст-то уже у нее не молоденький. Хотя, — махнула она рукой, — сейчас нравы-то какие, сами знаете. Все перепуталось, ничего не поймешь. То ли муж с женой, то ли мама с сынком, то ли папа с дочкой, — сокрушенно вздохнула она.

Все это время Галина Семеновна неодобрительно посматривала в сторону соседки и участия в разговоре не принимала. Ей, похоже, было все равно, лишь бы побыстрей все убрались и дали спокойно заниматься своими дачными делами.

— А вот, посмотрите, — Карташов достал фотографию Горецкой, — эту женщину вы здесь не видели?

Марья Васильевна взяла фотографию и поднесла ее поближе к глазам. Рассматривала она ее достаточно долго.

— Н-нет, — протянула она как-то неуверенно, — кажется, не видела.

— Вы посмотрите внимательнее, — настаивал Карташов. — Может быть, прическа у нее была другая или макияж.

Марья Васильевна наморщила лоб и стала снова изучать глазами фотографию. Пауза затянулась. Олег нетерпеливо переминался с ноги на ногу, но поторопить не решался.

— Вроде бы как похожа она на ту, которая сюда приходила, — наконец заговорила старушка. — Но точно утверждать не могу. Та блондинка была, а эта вон темная какая-то.

— А вы представьте ее со светлыми волосами, — перебил ее следователь.

— Ну, может быть, и она, — снова неуверенно произнесла Марья Васильевна. — Вроде похожа.

— Так кажется или она? — немного резковато насел на бабульку Карташов. — Узнать сможете, если что?

— Нет, узнать не могу, — категорично вдруг отрезала Марья Васильевна. — Да и идти мне надо. И так вон как задержалась! А у меня еще не сварено ничего.

И старушка направилась в сторону двери.

— Так ведь и весь день можно проболтать! — продолжала ворчать она.

— Вы отказываетесь нам помочь? — повысил голос Карташов.

— Не знаю я ничего, не знаю… — Марья Васильевна взялась за ручку двери. — Приведите мне ту блондинку, тогда я скажу, а так — не знаю… Семеновна, давай выпускай меня отсюда!

Галина Семеновна, с неприязнью окинув взглядом своих непрошеных гостей, отперла дверь и выпустила соседку на лестничную площадку. Она явно намекала Ларисе и Карташову, что им тоже пора уходить.

— Еще один момент, — подняла вверх палец Лариса, — можно еще раз заглянуть в комнату Андрэ?

— Пожалуйста, — не скрывая своего недовольства, буркнула хозяйка.

Лариса прошла в комнату и осмотрелась вокруг. Что хотела здесь увидеть, она, пожалуй, объяснить не могла. Просто захотелось осмотреть вещи. Порой они говорят гораздо больше о своих хозяевах, чем что-либо еще.

— А книги эти ваши? — спросила она у хозяйки, подходя к книжной полке.

Галина Семеновна, мельком взглянув на полку, тут же ответила:

— Почти все мои. Но вот этих, — указывая на книги русских классиков, — у меня не было.

«Наверняка квартирант что-то читал», — подумала Лариса и заглянула под подушку. У нее самой была такая привычка — класть книги в это самое место.

И она обнаружила на простынке небольшую книжицу. Лариса подняла ее и прочитала имя автора: Антон Неводов. Это был сборник стихов. Причем автор ей был совершенно неизвестен.

— Что-нибудь нашла? — подошел к ней Карташов.

— Да вот, — рассеянно перелистывая страницы, показала она ему книжку. — Кстати, очень сентиментальные стихи, — и, открыв наиболее истрепанную страницу, она продекламировала четверостишье:

Следователь Карташов, понимавший, видимо, в поэзии так же, как студент театрального училища в токарных станках, кивнул в знак согласия.

— Кстати, судя по истрепанной странице, они Андрэ очень нравились. И странным мне кажется все это, — задумчиво заметила Лариса.

Хозяйка тем временем совсем приуныла и решила, наверное, что ее «гости» никогда уже не уйдут. Заметив это и еще раз оглядев все вокруг, Карташов кивнул Ларисе на дверь, показывая таким образом, что им пора. Она встала и направилась к выходу.

— Комнату я пока вынужден опечатать, — обратился Карташов к Галине Семеновне.

И, опережая ее протест, тут же добавил:

— Это ненадолго. До выяснений всех обстоятельств дела. А то, может, родственники какие найдутся…

— Какие уж тут родственники! — совершенно расстроенно заметила хозяйка.

И, махнув рукой, ушла на кухню, вероятно, для того, чтобы не видеть подобного вандализма по отношению к ее жилплощади.

Карташов повесил пломбу на дверь комнаты, и они с Ларисой поспешили на выход.

— И что ты обо всем этом думаешь? — спросил следователь.

— Пока еще не знаю, но… Опять Горецкая… — Лариса посмотрела на Карташова цепким взглядом.

— Да мало ли что она могла тут делать! Может быть, в роль входила, — отмахнулся Карташов.

— Я понимаю: Горецкая — жена депутата, пусть и местного масштаба. Кому охота связываться. Тем более вызывать на допрос, — в интонации Ларисы послышалось ехидство.

— На какой допрос? — возмутился Карташов. — Ты что?! В качестве кого я ее вызову? Свидетельница? Обвиняемая? Нет, — он сделал категоричный жест рукой. — Пока не будет фактов, я не имею права.

— Просто боишься, — спокойно констатировала Лариса.

Олег промолчал, только каким-то раздраженным жестом открыл подъездную дверь.

— Хорошо, — вздохнула Лариса, подходя к своей машине. — Значит, право буду иметь я.

Карташов неодобрительно посмотрел на нее, хотел что-то сказать, но промолчал и только вздохнул.

— Ладно, мне в отделение пора. У меня еще куча дел.

— Тебя подвезти?

— Нет, спасибо, мне тут рядышком. Поговорить кое с кем надо.

— Как хочешь. Я поехала, — пожала плечами Котова.

— Ты звони, если что, — напоследок кинул Олег.

— Ты тоже.

Роль Горецкой, безусловно, во всей этой истории Ларисе очень не нравилась. Но, кроме подозрений, причем довольно смутных, у нее ничего не было. Может быть, актриса действительно вживалась в роль. Вроде бы в драмтеатре готовилась постановка «Отелло». Дездемону должна была играть именно Горецкая. А может, Андрэ вообще был ее любовником…

Стоп! А вот это, между прочим, не так уж и безобидно. Если они действительно были любовниками, то мог иметь место обычный шантаж. У мужа предвыборная гонка, а жена… Экзотика — она, конечно, хороша, но в разумных пределах. Ко времени, к месту и к обстоятельствам.

Лариса уже подъехала к «Чайке» и, не переставая размышлять, медленно вышла из машины и направилась внутрь ресторана.

Зайдя в свой кабинет, она тут же набрала номер кассы театра. Усталый женский голос ей ответил, что премьера «Отелло» состоится сегодня. Голос также порекомендовал сходить на эту премьеру, но одновременно предупредил, что билетов нет.

«Зачем же тогда рекомендуете?» — чуть не выкрикнула в трубку Лариса, но вовремя сдержалась. Она лишь вежливо поинтересовалась:

— А Горецкая будет играть?

— Конечно, — тут же заверили на том конце провода. — У нее роль Дездемоны. Прекрасная партия! В роли Отелло — Якушев. Такой чудесный дуэт!

Кассирша, похоже, села на своего любимого конька и начала распространяться по поводу местных звезд на всю катушку. Лариса поспешила поблагодарить за информацию и повесила трубку. Отсутствие билетов ее не пугало, а в том, что пойти на спектакль необходимо, она уже не сомневалась. Позвав Степаныча, она попросила его достать билеты, и он, понимающе кивнув, тут же исчез.

У господина Городова везде были «свои» люди, и в этом ему не было равных. Даже Лариса с ее деньгами порой не могла решить какой-то вопрос без него. И в том, что сегодня вечером у нее будет билет в театр, она ни капельки не сомневалась.

Решая текущие дела, она весь день не переставала думать о Горецкой и таинственном Андрэ. Что же занесло его в нашу отнюдь не процветающую страну? У них там, правда, в Конго, жизнь, наверное, не сахар… Но в мире есть масса других стран, куда можно было податься. В ту же Францию, например, которая некогда была для Конго метрополией. И чем больше Лариса думала об этом, тем мрачнее она становилась и тем меньше ей нравилась вся эта история.

Спектакль оказался каким-то средним: не вечерним и не дневным. В честь премьеры, да еще и Шекспира, в театре решили дать еще один дополнительный спектакль. К тому же престиж драмтеатра с недавнего времени стал подниматься, и укрепить его лишний раз не мешало. Поэтому спектакль начинался в четыре и в семь. Несмотря на все связи Степаныча, он смог достать билет только на четыре часа, чему Лариса была даже рада.

Сначала она хотела приехать к окончанию спектакля и сразу пройти за кулисы, чтобы поговорить с Горецкой, но потом решила, что премьеру «Отелло» стоит и посмотреть.

Несмотря на неудобное время, в театре было полно народу. Во многих Лариса узнавала посетителей своего ресторана. Увидела она и ту старушенцию с фиолетовыми волосами, которую заметила на банкете Клубнева. Она даже хотела с ней поздороваться, но вовремя вспомнила, что та и не подозревает о ее существовании — ведь тогда Лариса наблюдала за всем происходящим на экране монитора и из-за колонны.

На старой театралке был какой-то невообразимый наряд со сплошными разрезами и «махрушками». Подивившись очередной раз экзальтированности этой дамы, Лариса на всякий случай отошла подальше.

«Интересно, она еще мечтает о Якушеве или уже нет?» — почему-то подумала Лариса, проходя на свое место.

Надо отдать должное, постановка была великолепна, и Горецкая играла прекрасно. «Она действительно неплохая актриса», — подумала Лариса, проходя за кулисы после окончания спектакля. Спросив у уборщицы, где находится гримерная Горецкой, и получив не очень вразумительный ответ, она после третьей попытки все-таки нашла нужную дверь, при этом столкнувшись в коридоре с той самой экзальтированной старушенцией. Та с восторженным видом куда-то неслась, совершенно не обращая внимания на окружающих.

«Точно несется к Якушеву, — мелькнуло в голове у Ларисы, — буквально на крыльях любви». Усмехнувшись, она постучала в гримерную Горецкой.

— Да-да, войдите, — услышала она слегка растерянный голос Анастасии Николаевны.

Идя к актрисе, Лариса долго думала о том, как ей начать разговор. В конце концов, вспомнив ее высокомерие, она решила, что лучший способ — это нападение. Может быть, от неожиданности она сама все расскажет. Правда, что заключалось в слове «все», Лариса и сама не знала.

Анастасия Николаевна сидела перед зеркалом и выглядела очень печальной и уставшей. Удивленно взглянув на вошедшую, она недоуменно спросила:

— А вы кто? Вы ко мне?

— Я к вам. Лариса Котова, — тут же представилась она. — Я хотела с вами поговорить.

— Я вас слушаю, — удивленно подняв брови, произнесла Горецкая. — Вы что, хотите попробовать себя в театре?

Лариса чуть не фыркнула, но вовремя сдержалась и, подавив смешок, совершенно серьезно ответила:

— Нет, вы знаете, у меня уже есть работа, которую, надо сказать, я очень люблю.

— Да? — снова подняла брови Горецкая. — Это редкость в наше время — любимая работа. Тогда о чем же вы хотели поговорить?

— Мне очень понравился спектакль и мне бы хотелось высказать восхищение вашим талантом…

Брови Горецкой поднимались все выше, и она чуть было вообще не открыла рот от удивления.

— Ну, милочка, — насмешливо проговорила актриса. — Вот это вы наговорили! Я прекрасно знаю цену своему таланту, поэтому не утруждайте себя эпитетами. Если у вас есть какая-то просьба — говорите, я постараюсь помочь.

— Понимаете, — не спеша начала Лариса, — меня интересует один молодой человек.

— Да? — усмехнулась Горецкая. — А при чем тут я? Вы что, хотите, чтобы я вас с кем-то познакомила? Что ж, это можно. В юности у меня тоже было много романов, — она мечтательно подняла глаза к потолку.

— Нет, знакомиться я не хочу, — уже более сухо сказала Лариса. — Тем более что тот, о ком идет речь, уже мертв. Меня интересует Андрэ Амбесси.

Горецкая вздрогнула, и в глазах ее промелькнул настоящий страх. Это длилось не больше секунды, но Лариса успела это заметить. Горецкая все же была актрисой, поэтому уже через секунду ее лицо приняло все то же надменное выражение. И она довольно сухо заметила:

— Я не знаю никого с таким странным именем. В нашем театре его нет. — А в театре, я думаю, его никогда и не было. Его нашли убитым два дня назад в «Липках».

Горецкая слегка побледнела и, чтобы скрыть неловкость, встала. Лодочкой сложив руки на груди, она нервно заходила по гримерной.

— Вы что, из милиции? — резко остановившись, спросила она.

— Нет, что вы. Просто он мой друг, и я хотела бы узнать, почему его убили.

— Он ваш друг? — удивленно спросила актриса. — Но он ничего… — она тут же осеклась и отрезала: — Я ничем не могу вам помочь. Я не знаю этого парня. К тому же, судя по имени, он иностранец.

— Очень жаль. Мне сказали, что вас видели вместе.

— Нас? — с преувеличенным удивлением спросила Горецкая. — Этого не может быть. Я понятия не имею, о ком вообще вы говорите.

«И все-таки она вздрогнула, — отметила про себя Лариса, — не такая уж она и хорошая актриса. И она его знала».

— «Мамина косынка легкая из газа, и твоя слезинка заискрилась разом, улетела птицей легкая косынка, на ладони нежной белая снежинка», — вдруг продекламировала Лариса стихи того самого Неводова, томик которого она нашла под подушкой в комнате африканца.

Горецкая с каким-то мистическим ужасом посмотрела на Ларису.

— Что это? — прошептала она одними губами.

— Стихи, — как можно наивнее и безразличнее ответила Лариса, наблюдая за мимикой Анастасии Николаевны. — Антон Неводов написал…

А актриса стояла, совсем бледная, судорожно вцепившись в спинку стула, на котором она только что сидела.

— Хорошие стихи. Я люблю поэзию, — она начала приходить в себя. — Вы извините, но мне надо немного отдохнуть. У меня еще один спектакль.

— Да-да, конечно. Весьма символичный, между прочим.

— Что вы хотите сказать? — глаза Горецкой сверкнули гневом, но она сдерживала себя.

— Ничего. Я просто к слову. Всего вам хорошего. Успехов вам и только главных ролей в театре, — Лариса открыла дверь, чтобы выйти.

— Спасибо, — совершенно машинально ответила Горецкая.

Закрывая дверь в гримерную, Лариса еще раз оглянулась. Горецкая стояла прямо, облокотившись о стул с высокомерно поднятой головой. Ее мысли были очень далеки отсюда…

«И все-таки я не зря сюда приходила, — пробираясь к выходу, размышляла Котова, — она что-то знает — это абсолютно точно. Но вот как же ее раскрутить? Карташов? Он не будет связываться… Хотя… стоит, наверное, попробовать. Может быть, его и проймет мой рассказ?»

Лариса вышла из театра и не спеша поехала домой. Чувствовала она себя ужасно уставшей…

Благоверный Ларисы не спал. И это было плохо: к семейным баталиям она была совершенно не готова. Тем не менее, как только она вошла на кухню, Евгений тут же заявил, что покидать родные пенаты он категорически не согласен даже тогда, когда Настя уедет в лагерь.

— Хорошо, — согласилась Лариса, — ты будешь жить на первом этаже, в комнате для гостей. Вопросы есть?

— Нет уж, позвольте! — возмутился муж. — Лариса, в конце концов, что происходит?

В интонациях мужа засквозил театральный пафос, сродни тому, что она наблюдала в драмтеатре.

— Лара, ты меня не слышишь? — продолжал Котов. — Значит, у тебя действительно появился любовник? Ты мне изменяешь?

Она услышала последнюю фразу и удивленно посмотрела на Евгения.

— Котов, ты рехнулся, — констатировала она и совершенно честно добавила: — Мне очень хотелось бы найти себе кого-нибудь, кроме тебя. Но пока у меня это не получается. Как только я кого-то найду, я тебя уведомлю об этом в письменном виде.

Евгений обиженно отвернулся и насупился. Похоже, он даже немного протрезвел, а Лариса прошла к холодильнику. Она почти весь день ничего не ела, и теперь чувство голода обострилось с новой силой.

Она совершенно машинально бросила креветки в кастрюлю с водой, потом также рассеянно села на стул и задумалась. Спустя где-то минут пять она взяла телефонную трубку и набрала номер. Ждать пришлось недолго, и уже после третьего гудка она услышала знакомый голос:

— Алло.

— Олег, это Лариса, — начала она сразу же. — Ты знаешь, я встречалась с Горецкой и поняла, что она все-таки замешана в это дело. Может, ты ею все-таки займешься?

— Ты что, с ума сошла? — возмутился Карташов. — Как это я, интересно, ею займусь? На каком, простите, основании? На одних твоих умозаключениях далеко не уедешь. К тому же она жена депутата. Нет, я — пас. К тому же если даже они и были любовниками с этим африканцем… Что же здесь такого? У нас свобода и демократия. Все спят, кто с кем хочет.

— И кто не хочет, — буркнула Лариса.

— Что? — не понял Олег.

— Да так, ничего. Просто к слову. И чем же ты собираешься заниматься?

— Мы будем раскручивать наркотическую версию, — напыщенно заявил Карташов. — А если у тебя появятся факты, милости просим…

— Ты как тот мужик, — не удержалась Лариса, — потерял кошелек, а ищет его под фонарем. Не потому, что там потерял, а потому, что там светлее.

— Ну, знаешь ли… — растерялся Карташов, — а если слушать все твои бредовые идеи, то…

— В общем, спокойной ночи, — оборвала его Лариса. — Удачи вам, Олег Валерьянович. И берегите себя…

Съехидничав напоследок, она повесила трубку.

— Ну и ладно, — в сердцах вслух бросила она, — сами разберемся.

Утро началось на редкость тихо и спокойно. Можно даже сказать, благочинно. Евгений молча сидел на кухне и курил. На завтрак Лариса приготовила индийскую пиццу и салат «Гранатовый браслет».

— Отлично, просто великолепно, — расточал комплименты кулинарному искусству жены Котов.

— Не подхалимничай, — буркнула Лариса, садясь за стол, — в спальню я тебя все равно не пущу.

Котов вздохнул и насупился. Выпив кофе, он довольно крякнул и, уже выходя из кухни, бросил в сторону Ларисы:

— Ну, ничего страшного. Неделя-другая, и все успокоится.

Она пожала плечами. Выяснять отношения с мужем сейчас ей не хотелось. Гораздо более важным было начало расследования всего, что касалось личности актрисы Анастасии Горецкой. Ей предстояло выяснить круг ее знакомств, понять ее настоящее и постараться заглянуть в прошлое.

С этими целями она и решила отправиться с утра в Тарасовское театральное училище. Она рассудила, что именно это учебное заведение должна была в свое время окончить Горецкая.

Храм искусства находился в самом центре города и представлял собой старое трехэтажное здание. Рука реставратора не касалась его минимум лет двадцать. Стены его потрескались и находились почти в аварийном состоянии.

Припарковав свою машину напротив, Лариса вышла и слегка удивленно оглядела этот приют высокого творчества. Именно «приют», уж больно сиротливо смотрелось здание на фоне новостроек.

Вестибюль театрального училища был заполнен молодыми людьми, которые еще только желали приобщиться к великому миру театра. Иными словами, это были абитуриенты.

Известно, что все абитуриенты, как правило, начинают свое знакомство с учебным заведением с секретаря. Лариса решила последовать их примеру. Поднявшись на второй этаж и остановившись перед табличкой «деканат», она приоткрыла дверь и заглянула в приемную. За письменным столом сидела молоденькая девушка в вызывающей мини-юбке и с увлечением играла на компьютере. Лариса не видела самого монитора, но по мимике, отражавшей каждый ее промах, она сделала такой вывод.

— Простите, — начала она с порога, — могу я с вами поговорить?

Девушка с трудом оторвалась от монитора и равнодушно уставилась на Котову.

— Что вы хотели? — слегка растягивая слова, спросила она.

— У меня к вам не очень большое дело, — вежливо ответила Лариса. — Я журналистка из «Тарасовского вестника». Понимаете, мне надо написать статью об одной нашей замечательной актрисе. О Горецкой Анастасии Николаевне. Вы знаете такую?

— Конечно, — с готовностью ответила секретарша. — Она у нас довольно часто бывает, иногда дает уроки, помогает даже с финансами. Вы знаете, у нее муж — депутат. Я сама за него голосовала. Лариса ободряюще кивнула.

— Он такой замечательный человек, — с улыбкой поведала секретарша. — Но… Что же вы хотели от меня?

— Я бы хотела встретиться с теми, кто помнит ее в те годы, когда она училась здесь.

— Но это было так давно, — на лице девушки застыло какое-то подобие разочарования.

Она встала со стула и прошлась по комнате, демонстрируя свои длинные, безупречные ноги.

— Вы знаете, что? — сказала она после некоторой паузы. — Вам надо обратится к Маргарите Юрьевне Ракитиной. Она, правда, уже на пенсии, но своих учеников помнит прекрасно.

— А как мне ее найти?

— Адрес у меня где-то есть. У меня часто его спрашивают. Ее, наверное, любили…

Она подошла к своему столу и, порывшись в ящиках, извлекла оттуда тетрадный лист.

— Вот, это то, что надо. Можете списать.

— Спасибо, — поблагодарила Лариса, аккуратно записывая адрес в органайзер.

Попрощавшись с секретаршей, она вышла из здания и направилась к своей машине. Ракитина жила недалеко от училища, на улице Пушкина.

Эта улица находилась в самом центре города и была на редкость тихой и спокойной. Нужный дом оказался «хрущевкой» и был совсем рядом, так что Лариса не стала перегонять машину, а, поставив ее на сигнализацию, прошла к дому пешком.

Квартира номер 4 находилась на первом этаже. Ларисе не пришлось долго ждать. Дверь открылась почти мгновенно.

Перед ней стояла уже совсем старенькая женщина, но с потрясающе прямой осанкой и необыкновенно живыми глазами. Они изучающе смотрели на Ларису.

«Пожалуй, судя по этому блеску в глазах, она чувствует себя гораздо моложе многих моих ровесников», — подумала Котова.

— Здравствуйте, меня зовут Лариса. Мне ваш адрес дали в театральном училище.

— Чем могу быть полезна? — спросила Маргарита Юрьевна. — Ведь вы, кажется, у меня не учились?

— О, нет, — поспешила заверить ее Лариса, — просто мне надо написать статью о лучших выпускниках училища. В деканате мне посоветовали обратиться к вам.

— Конечно, — сразу засуетилась Ракитина, — что же мы в дверях-то стоим? Проходите, пожалуйста.

Лариса прошла в комнату и принялась изучать интерьер. Ей показалось, что время в этой маленькой квартирке просто остановилось. Небольшой совершенно древний телевизор, комод примерно начала века, фикус в углу комнаты… У Ларисы возникло ощущение, что она перешагнула в прошлое. Обстановка напоминала квартиру ее бабушки. На нее пахнуло детством.

— Сейчас будем пить чай, — продолжала суетиться хозяйка.

Лариса как завороженная ходила по квартире, рассматривая фотографии на стенах, которые были аккуратно вставлены в рамочки. Здесь были и дореволюционные снимки женщин в длинных платьях и мужчин во фраках, были также и военные и, конечно же, групповые фотографии выпускников театрального училища.

Маргарита Юрьевна тем временем внесла самый настоящий самовар и поставила его на круглый стол. Затем на столе появились вазочки с вареньем и с печеньем и чайные чашки с блюдечками.

— Прошу вас, садитесь, — пригласила хозяйка и сама села на стул с высокой спинкой.

Лариса последовала ее примеру.

— Так что вы хотели узнать? — с улыбкой осведомилась Маргарита Юрьевна.

— Мне нужно написать об Анастасии Горецкой и ее выпуске.

— О, — счастливо закрыв глаза, проговорила Ракитина. — Это были очень талантливые ребята. Это, пожалуй, мой самый лучший выпуск за весь период работы. Они были талантливы абсолютно все! Такое, знаете ли, бывает очень редко. Но… — она тяжело вздохнула, — к сожалению, не у всех все сложилось так, как им хотелось.

Она встала и, открыв комод, извлекла оттуда огромную папку. Что-то поискав в ней, Маргарита Юрьевна протянула Ларисе фотографию тех лет.

— Вот, это Володя Волков, он сейчас в Америке. В свое время стал одним из первых диссидентов. Отказался как-то играть роль председателя колхоза, потому что тот показался ему отвратительным. Был скандал. Его вызывали в партком, выгнали из театра… А это Лина Катц. Она живет сейчас в Израиле. Я слышала, что у нее своя труппа. Очень замечательная девочка. Она, кстати, дружила с Настей Горецкой. А вот и она, кстати сказать, — Маргарита Юрьевна показала на красивую, но какую-то уж слишком строгую девушку с высоко поднятой головой.

Лариса даже вздрогнула. В том, что это она была тогда в парке, сомнений больше не оставалось.

— Она потом перевелась в Москву и там даже проучилась какое-то время, а потом что-то не получилось… — вздохнула старая преподавательница. — В общем, она не любит об этом говорить, а я не спрашиваю.

— А с кем Анастасия Николаевна еще дружила? — спросила Лариса, когда хозяйка замолчала и отхлебнула чай из блюдца.

— С Надей Петровой. Вот она, крайняя справа. Пожалуй, из всего курса самая талантливая. Ее звали в Москву, но у нее был бешеный роман с Волковым, и она отказалась. А потом произошла вся эта история с ролью председателя колхоза. В конце концов они поженились и уехали в столицу. Говорят, Наденька там блистала.

— А где она сейчас?

— Она умерла через два года, — тяжело вздохнула Ракитина, — рак. Вот после этого Володя и уехал в Америку. Он ее сильно любил.

Маргарита Юрьевна еще раз взглянула на фотографию и вдруг оживилась:

— А вот это Антон Неводов, — показала она на молодого человека с мужественным лицом, больше похожего на разведчика из фильмов про войну, чем на выпускника театрального училища. — Это просто замечательная личность.

— Постойте, — перебила ее Лариса, сжавшись от волнения как пружина, — это какой такой Неводов?

— Он потом стал поэтом, его приняли в Союз писателей. Очень хорошая поэзия. Сейчас и песни пишет для наших популярных исполнителей. Они, кстати, с Горецкой вместе перевелись в Москву после третьего курса.

— Не может быть, — тихо прошептала Лариса.

Она слишком хорошо помнила тот томик стихов под подушкой в комнате бедного конголезца.

— Почему не может быть? — слух у этой женщины был отменный.

— Я просто недавно читала его стихи, — улыбнулась Лариса. — Мне очень понравились.

— Так вот, — у Маргариты Юрьевны заблестели глаза. — У Тоши Неводова и Настеньки был потрясающий роман! Не хуже, чем у Нади с Володей. Они боготворили друг друга и не расставались ни на минуту. Это была прекрасная пара. Они и в Москву вместе поехали…

Произнеся все это на эмоциональном подъеме, Маргарита Юрьевна вдруг снова сделала грустное лицо.

— Ну, а потом что-то между ними произошло. Одному богу известно.

— А где сейчас Неводов? Тоже эмигрировал?

— Почему же? Совсем нет. Он сейчас живет в Москве. Состоит в Союзе писателей. Очень уважаемый человек.

— А может быть, у вас и адрес его есть?

— Конечно. У меня есть все адреса, — с гордостью заявила Ракитина.

Она встала, снова подошла к комоду и достала оттуда еще одну большую папку.

— Вот, пожалуйста, — согнувшись над столом, быстро нашла нужную фамилию Ракитина. — Неводов. Это его старый тарасовский адрес, а вот и московский. Вернее, два московских… Раньше он жил где-то на окраине, в однокомнатной. А сейчас вроде бы как живет в центре.

Лариса быстро списала на всякий случай все адреса и рассыпалась в благодарностях хозяйке.

— А Горецкая давно вышла замуж? — задала она следующий вопрос.

— Давно, уж лет двадцать прошло. Точно я этого не скажу, — как-то равнодушно ответила Ракитина. И вдруг на ее лице снова засверкал восторг:

— А как она сыграла в «Отелло»! Вы видели этот спектакль?

— Конечно, — поспешила заверить ее Лариса. — Я в восторге!

— Да… Вы не представляете, как это приятно — смотреть на своих учеников! Это ни с чем не сравнимое чувство.

Маргарита Юрьевна гордо вскинула голову вверх и устремила свой взгляд куда-то ввысь. Видимо, она переживала чувства, которые мог понять только истинный педагог.

Лариса поняла, что больше она уже здесь ничего не узнает, и очень вежливо постаралась закруглиться.

— А можно, я к вам еще приду? Очень интересно было с вами пообщаться…

— Конечно, — просияла хозяйка, — мне будет очень приятно видеть вас здесь вновь.

Лариса вышла от Ракитиной исполненная энергии и азарта. Все сходится: Неводов был некогда любовником Горецкой, и его стихами, кстати, весьма и весьма средними, зачитывался ее недавний поклонник! Все это очень неспроста.

«Ну что ж, — задумчиво проговорила она. — В Москву! В Москву! К господину литератору по имени Антон Неводов!»

Может быть, там, в столице, она найдет ответы на некоторые вопросы, которые связаны с делом о смерти негра-чужеземца на тарасовской земле?

Она посмотрела на часы и решила, что если она поторопится, то успеет уехать на фирменном поезде. Можно было, конечно, подождать завтрашнего утра и воспользоваться услугами Аэрофлота, но она решила, что лучше переночевать в вагоне СВ, чем дома, где находился порядком доставший ее в последнее время муж.

Москва встретила Ларису на следующее утро шумом Павелецкого вокзала. Выйдя из поезда, она огляделась и вздохнула полной грудью. Лариса любила Москву. Но не ту, которую видят приезжие, не магазины, не рынки, не базары, а старую, булгаковскую Москву.

Она любила бродить по тихим, никому не известным улицам, где навсегда поселились покой и тишина. Казалось, что их еще не коснулась рука цивилизации и перестройки. Она любила сидеть в старых московских двориках.

Любила она и Москву помпезную, с театрами и ресторанами, но тихая и спокойная ей нравилась больше. Особенно привлекали ее почему-то Сокольники. Туда-то она и направилась, решив отложить визит к Неводову на более позднее время. К тому же на улице была прекрасная солнечная погода, был конец июля. Такие погожие деньки скоро сменятся холодными и дождливыми. Поэтому радость от прогулки по парку в такую погоду Лариса предпочла следующему шагу в ее расследовании.

Она провела в Сокольниках почти полдня и пообедала в небольшом ресторанчике, отметив про себя в очередной раз, что ее «Чайка» лучше. Достав бумажку с адресом Неводова, Лариса пришла к выводу, что она совершенно не имеет понятия, где находится данная улица. Пришлось обратится к услугам городской справки.

Однако ее подстерегала относительная неудача. На ее звонок откликнулась пожилая женщина, которая, не открывая двери, прокричала Ларисе, что «Антоша на даче» и рассказала, каким образом туда можно доехать.

Поездка в Подмосковье заняла у Ларисы около двух часов. Был уже вечер, когда она очутилась в уютном коттеджном городке среди сосен. Дача Неводова представляла собой двухэтажное, довольно симпатичное здание из красного кирпича.

Лариса решительно шагнула в сторону огромного, закрывающего весь двор забора. Калитка, на ее удивление, была не закрыта, и она вскоре оказалась в довольно уютном дворике, где уже стояло несколько машин. Из дома доносилась музыка, визги и разнополые крики.

«Похоже, хозяин дома. И у него гости. Может быть, мой визит пришелся не ко времени?» — раздумывала Лариса. Однако возвращаться назад было уж совсем глупо. Она уже собиралась позвонить, как дверь неожиданно распахнулась сама. На пороге появился довольно симпатичный, но абсолютно пьяный мужчина примерно пятидесяти лет. Увидев Ларису, он растерянно застыл на месте, смешно открыв рот.

— Могу я увидеть Неводова? — воспользовалась Лариса замешательством незнакомца.

— А почему Неводова? — не понял тот.

— Мне нужно увидеть Антона Неводова, — чеканя слова, повторила Лариса.

— А зачем вам он? — пьяно улыбнулся мужчина. — Я что, вам не подойду?

— Если вы не Неводов, то не подойдете, — попыталась обойти его Лариса.

— Нет, я не он, но я могу подойти, — упорно не соглашался мужчина, загораживая ей путь. И тут же возмущенно добавил: — Почему все хотят Неводова и никто не хочет меня? Ты меня тоже не хочешь? — Он наклонился к самому лицу Ларисы, предоставляя ей возможность ощутить всю гамму запахов, от него исходивших.

Это была смесь перегара, чеснока и чего-то мясного. И Лариса решительно сказала:

— Нет, не хочу.

— Вот и я о том же, — грустно выдавил из себя мужчина. — А между прочим, я тоже лауреат и тоже пишу стихи.

— Я очень рада, — натужно улыбнулась Котова. — Я могу пройти?

— Да, пожалуйста, — совсем расстроился мужчина, — меня, кстати, зовут Виталиком.

— Очень рада, — обходя его, ответила Лариса. — А где я могу найти Антона?

— Там, — неопределенно ответил Виталик, махнув рукой в сторону дороги, — я в последний раз его видел в ванной, а где он сейчас — я не в курсе.

Произнеся все это, он устало вздохнул и уселся прямо на крыльцо. Лариса хотела уже войти внутрь, как на порог выпорхнула молоденькая девочка с ярко накрашенными губами и неестественно длинными ресницами.

— Ах, вот где мой пупсик скрывается! — Она бросилась на Виталика и повалила на землю.

И без того короткая юбка девушки задралась до пояса, и Лариса заметила, что под ней абсолютно ничего не было. «Похоже, я совсем отстала от моды», — с сарказмом отметила она.

Девочка совершенно спокойно села на Виталика верхом и также спокойно попыталась стянуть с него штаны. Тот довольно заурчал.

Преодолев наконец порог, Лариса оказалась в огромном холле с двумя колоннами и лестницей, ведущей наверх. В холле было тихо, но откуда-то сбоку раздавались непонятные звуки, похожие на всхлипывания. Оглядевшись вокруг себя, Лариса обнаружила дверь и решила начать рекогносцировку с нее. Открыв дверь, она оказалась в ванной комнате, посреди которой находилось нечто типа маленького бассейна. В нем плескались две девушки и мужчина, который и издавал те самые непонятные прежде Ларисе звуки.

Теперь же они стали очень даже понятны. Мужчина сидел на краю ванны, а девушки, поочередно ныряя в воду, ласкали его языком. Растерявшись от такого зрелища, Лариса не заметила еще одного мужчину, который сидел на ковре и наблюдал осоловелыми глазами за происходящим. Собственно, Лариса обнаружила его присутствие только тогда, когда оказалась в его объятиях. Мужчина обхватил ее сзади и буквально повалил на ковер.

Она хотела возмутиться и попыталась вырваться изо всех сил, но он, ничего не говоря, крепко прижал ее к себе и закрыл ее рот своим. Не переставая ее прижимать к полу так, что ей стало больно, он наконец освободил ее рот, и его губы стали опускаться ниже.

— Да вы что, рехнулись? — еле выдавила из себя Лариса. — Да прекратите же, черт возьми!

Мужчина же оказался на редкость проворным, и вскоре его язык уже шарил по внутренней стороне бедра Ларисы.

— Классное тело, — услышала она вдруг насыщенный мужской голос у себя над ухом. — Я могу к вам присоединиться? Что-то я тебя раньше не видел.

Лариса обнаружила у себя над головой еще одного голого обитателя коттеджа.

— Слушай, Макс, а ты эротично смотришься, — заметил он. — Я могу позвать Жака, он тебя поимеет. Слушай, это будет совсем интересно.

И тут Ларису охватила самая настоящая паника. Из ванны тем временем продолжали доноситься булькающие звуки.

— Дмитрич классно расслабляется, сейчас здесь закончу и пойду к ним, — услышала Лариса все тот же голос и, к своему ужасу, обнаружила, что под платьем у нее уже ничего нет.

Это стало последней каплей, и она, собрав все силы, совершила мощное движение тазом, и человек, находившийся сзади, упал на ковер.

В следующее мгновение Лариса пулей вылетела из ванной и бросилась на второй этаж по лестнице. Там она вошла в первую попавшуюся ей на глаза дверь и…

То, что она увидела, было похоже на восточную сказку. На большом пушистом ковре лежала необыкновенно красивая девушка с очень сексуальной грудью. На ней сидел мужчина. Его лица Лариса не увидела, потому что он сидел к ней спиной. У него была атлетическая фигура. Он двигался в такт музыке, которая гремела где-то за стенкой. Другая девушка сидела рядом и поглаживала грудь первой, при этом периодически капая на нее апельсиновый сок. Как только капля растекалась по груди лежащей девушки, мужчина наклонялся и слизывал сок. Одновременно одной рукой он возбуждал вторую девушку.

«Интересно, конечно, но как же мне найти этого Неводова?» — с досадой подумала Лариса и закрыла дверь, дабы не мешать троице продолжать путешествие в мир сексуальных изысков.

Пройдя по коридору, она открыла другую дверь. Посреди комнаты находился большой стол, на котором стояла куча нетронутых блюд с едой и бутылки с разнообразными напитками.

Лариса вдруг поняла, что ужасно проголодалась. Возле стола танцевало несколько абсолютно голых пар. Они не обратили на пришедшую никакого внимания. Лариса решила не церемониться и присела за стол.

Она положила в свободную тарелку несколько салатов и принялась есть. Открыв бутылку «Порто Баррос», налила себе вино в фужер.

В это время одна из пар плавно перевела танец в соитие.

Лариса невольно остановила на них свой взгляд и тут почувствовала, что ее кто-то взял за руку. Обернувшись, Лариса увидела довольно высокого мужчину с правильными, почти греческими чертами лица. Он был одет в махровый халат. Ему было на вид лет пятьдесят.

— Я могу за вами поухаживать? — очень мягко спросил он.

Лариса молча кивнула и внимательно посмотрела на незнакомца. Что-то знакомое почудилось ей в его облике.

— А вы кто? — с интересом спросил он. — Я вас раньше не видел… Вас Макс привел?

— Нет, я сама пришла, и весь вечер не могу найти Неводова.

Брови мужчины поползли вверх.

— А что его искать, если он перед вами?

Лариса внимательно на него посмотрела. Да, сходство с фотографией, пусть и тридцатилетней давности, было несомненно.

— Понимаете, — тут же начала Лариса, — я журналистка и хотела бы с вами поговорить.

— Что-то вы не похожи на журналистку, — недоверчиво покосился он на нее, — уж я-то вашу братию знаю. А уж столичных-то можно вообще за версту узнать.

— А я не столичная, я приехала из Тарасова.

— Да? — сразу оживился Неводов. — Так ведь это город моего детства! Я там и учился и начинал… Давайте выпьем за наш город и наше знакомство.

Он налил себе водки, а Ларисе вино, и они выпили.

— Чудесный город, — пустился Неводов в воспоминания. — А какая у нас Волга… А какие девушки! Кстати, — спохватился он вдруг. — Меня зовут Антон.

— Лариса.

— Вот и замечательно. Вот и познакомились, — придвинулся Неводов поближе.

Вино приятно расслабляло, и Лариса почувствовала, что усталость уходит, а на смену ей приходит чувство какого-то умиротворения. — Так о чем вы пишете? — вернул ее в реальность вопрос Неводова.

— Мне надо написать статью об одной нашей очень уважаемой и известной актрисе. Об Анастасии Горецкой.

— О Насте? — удивленно воскликнул он, и лицо его сразу потускнело. — И ради этого вы ехали из Тарасова? Чтобы поговорить со мной?

— Ну да, — пожимая плечами, ответила Котова.

— А кто же вам сказал, что о ней надо разговаривать именно со мной?

— Ваш педагог, Маргарита Юрьевна Ракитина.

— А-а, — разочарованно протянул Неводов, — эта старая сплетница вообразила себя центром вселенной и теперь с умилением рассказывает всем, какие у нее ученики.

Ларису слегка покоробило от таких слов, но она промолчала, ожидая продолжения.

— Так что вы хотите знать о Горецкой? — равнодушно спросил Антон.

— Да в общем-то все. Меня интересуют ее друзья, знакомые. Она ведь здесь училась какое-то время? И говорят, что у вас даже был роман?

— Я ничем не могу вам помочь, — вдруг очень сухо заявил Неводов. — Да, у нас действительно был небольшой флирт, но… Она решила, что я для нее недостаточно хорош. А вообще, я вам скажу, что блядь она хорошая. Вот и весь разговор.

И Неводов встал, собираясь куда-то идти.

— Подождите, — вскочила вслед за ним Лариса. — Ну хоть какие-то подруги у нее были?

— Были, — Неводов снова сел и пристально посмотрел на Ларису. — Например, Юля Рыбакова. Сейчас живет в Москве. Они тут и познакомились. Мы, в принципе, все дружили, но потом Настя уехала в Тарасов… А Юля живет на Фрунзенской набережной. Если вы хотите ее увидеть, то лучше сделать это все же завтра. А сейчас пойдемте танцевать.

— А имя Андрэ Амбесси вам ни о чем не говорит? — не отставала Лариса.

— Нет, — равнодушно пожал плечами Неводов. — Впервые слышу. По-моему, что-то французское с африканским акцентом…

И, обняв Ларису и прижав к себе, он увлек ее за собой. Вокруг продолжался танцевально-сексуальный марафон. Лариса заметила, что к одной паре пристроился парень, и девушка оказалась, как ветчина в гамбургере, сжата со всех сторон.

Лариса с Антоном были единственными из танцующих одеты, и Лариса даже почувствовала себя несколько неловко. Это было все равно, что прийти в баню в верхней одежде и потом зайти в парилку, не снимая ее.

— Можно мне где-нибудь отдохнуть? — прошептала она на ухо Антону, почувствовав, как в ней неожиданно просыпается желание близости с мужчиной.

— Может быть, я разделю твой отдых? — переходя на «ты» и прижимая ее еще сильнее к себе, так, что Лариса почувствовала его восставшую плоть, спросил он.

— Нет, не надо, — вдруг чего-то испугавшись, отстранилась она от него. — Я очень устала и… У меня болит голова.

— Хорошо, — сразу уступил он. — Я еще никогда не брал женщин силой. Пойдем, я провожу тебя в комнату для гостей. Там тебя никто не потревожит, если ты, конечно, вдруг сама не захочешь, — добавил он с улыбкой.

Они спустились на первый этаж, и Неводов проводил ее по коридору. Открыв одну из дверей, он впустил Ларису в небольшую, но очень уютную комнату.

— Здесь ты сможешь спать спокойно, — и, бросив на прощание взгляд, вышел.

Лариса тут же разделась и, заперев дверь, рухнула на кровать. Заснула она мгновенно.

Утром она проснулась достаточно поздно. Оглядевшись вокруг, она тут же вспомнила всю вчерашнюю пирушку. В доме стояла абсолютная тишина. Открыв дверь, она вышла в коридор и прошла в ванну, чтобы хоть немного умыться. Там она обнаружила несколько спящих прямо на ковре людей. Перешагнув через них и наспех умывшись, Лариса решила, что нужно еще наведаться в столовую и хоть что-то перекусить перед обратной дорогой.

Поднявшись на второй этаж, она снова чуть не споткнулась о кого-то. Добравшись до столовой и заглянув в нее, она расхотела завтракать: две пары голышом спали прямо на столе, среди салатов и бокалов.

«Нет, в такой обстановке я есть не буду, — твердо решила она. — Ладно, не умру, позавтракаю в отеле».

Она спустилась вниз и, никем не замеченная, вышла на улицу.

Через два часа она уже была в центре столицы. Расправившись с завтраком, она поехала в район Парка культуры, чтобы встретиться с Юлией Евгеньевной Рыбаковой, некогда бывшей подругой Анастасии Горецкой.

Дом, где жила Юля Рыбакова, представлял собой обычную высотку с вахтером при входе. Внимательно осмотрев Ларису, вахтерша опустила очки на нос и дребезжащим голосом спросила:

— Вы к кому?

— К Рыбаковой, — бросила Лариса на ходу.

Но бабулька снова углубилась в свое вязание, и ей, похоже, было абсолютно до лампочки, к кому идет эта женщина. Вопрос больше был задан для проформы, из любопытства.

Лариса поднялась на огромном лифте с зеркалами на одиннадцатый этаж и вскоре вышла в довольно большой холл. Нужная ей квартира находилась слева. Она нажала на звонок и принялась ждать. Ожидание продлилось довольно долго, и, как показалось Ларисе, дверь ей открыли неохотно.

На пороге стояла неопрятно одетая женщина, с торчащими в разные стороны волосами и с огромными, на пол-лица, очками, которые, по мнению Ларисы, делали ее просто уродиной. От такого зрелища Лариса слегка растерялась, приоткрыв рот. Женщина же, состроив ко всему прочему кислую физиономию, не собиралась проявлять инициативу в общении и равнодушно смотрела на пришедшую.

— Могу я видеть Рыбакову Юлию Евгеньевну? — спросила наконец Лариса.

— Вы ее уже видите, проходите, — отходя от двери, тусклым голосом произнесла женщина. — Проходите туда, — махнула она рукой в неопределенном направлении, а сама скрылась за ближайшей дверью.

— Я сейчас, — донеслось уже оттуда.

Лариса огляделась вокруг себя. Довольно уютная прихожая была не очень большой, но отделана по последнему слову дизайна. Из-под потолка непонятным образом распространялся мягкий свет, окутывая мебель как бы теплым покрывалом.

Гостиная также резко контрастировала с образом хозяйки, только что представшей перед глазами Ларисы. Мягкая мебель, явно из какого-нибудь элитного салона, была стилизована под Францию XVIII века, тяжелые шторы на окнах создавали эффект таинственности и полумрака. Даже огромный телевизор был обрамлен старинной рамкой и совершенно не портил интерьер.

— Ну вот и я, простите, что заставила вас ждать, — раздался голос вернувшейся Рыбаковой. — Просто я никак не могу войти в эту роль, вот и хожу как пугало.

Лариса обернулась на голос и второй раз за короткий промежуток времени открыла рот.

Теперь перед ней стояла очень красивая и ухоженная женщина, с гладко зачесанными волосами, с большими зелеными глазами, с чувственным ртом и тонкой ниточкой бровей. На ней был длинный халат с широкими рукавами, выгодно подчеркивающий ее слегка располневшую фигуру. Теперь можно было с уверенностью сказать, что это и есть хозяйка всего этого антиквариата. Довольно улыбнувшись от произведенного эффекта, она села в кресло и жестом предложила гостье сделать то же самое. Лариса тут же буквально утонула в его недрах.

Рыбакова, дотянувшись до журнального столика с резными ножками, взяла пачку сигарет и, достав одну, прикурила ее от золотой зажигалки. Передав пачку Ларисе и выпустив дым, она откинулась на спинку кресла и извиняющимся тоном объяснила:

— У нас скоро премьера, а у меня никак не получается эта кошелка. Просто беда какая-то. Представляете — у женщины есть все: деньги, муж, дети, а она ходит, как выдра ощипанная. Как же так можно совершенно махнуть на себя рукой! В конце спектакля она, правда, все-таки вспоминает, что она женщина, но только после того как у мужа появляется любовница. В общем, ничего интересного, — махнула она рукой.

Рыбакова снова затянулась сигаретой и стряхнула пепел в хрустальную пиалу.

— Так чем я могу быть вам полезна? — с любезной улыбкой осведомилась она.

— Я из Тарасова. Меня зовут Лариса Котова, — представилась Лариса.

— Ну, как зовут меня, вы знаете, — улыбнулась Рыбакова. — Так чем я могу помочь?

— Понимаете, я журналистка и пишу статью об актрисах, закончивших наше училище и работающих в тарасовских театрах.

Юлия Евгеньевна удивленно подняла брови.

— Но я никогда не делала ни того ни другого, — сказала она. — К тому же в вашем городе, к своему стыду, конечно, я никогда не была. Говорят, что там необыкновенно красиво.

— Если честно, меня интересует личность Анастасии Горецкой, — прервала Лариса витиеватые комплименты ее родному городу. — Вы же были с ней знакомы?

Рыбакова задержала во рту дым, давая таким образом себе время для раздумий. Потом она выпустила его колечками и только после этого ответила:

— Да, я ее знала. И даже очень близко, но это было так давно…

— Но может быть, вы помните, с кем она тогда общалась особенно близко?

— Давайте лучше перейдем на кухню, — предложила хозяйка, — заодно и кофе попьем.

Лариса была не против подобного предложения, и они вскоре переместились на просторную кухню, которая была отделана под дерево.

Рыбакова быстро сварила кофе и разлила его по малюсеньким чашечкам. Чинно отхлебнув один глоток, она начала говорить:

— Это было чудесное время. Мы были молоды, полны оптимизма и радужных надежд. Я и сейчас все это вспоминаю с удовольствием. Настя была очень красива. В ней уживались, по моим понятиям, совершенно несовместимые вещи: она была холодна и высокомерна, но одновременно непосредственна и ужасно наивна. У нее была способность удивляться и радоваться буквально всему. Ей, кстати, сулили большое будущее… Да, у Горецкой было много романов. Каждый раз она влюблялась на всю жизнь, но через месяц, а то и раньше она об этом забывала, и все начиналось сначала. Очень серьезно у нее было только с Антоном Неводовым. Слышали, может быть? Он пишет стихи.

Лариса кивнула. «Да, не только слышала, но и видела, совсем недавно и в очень интересной ситуации», — с ехидцей подумала она.

Рыбакова тем временем продолжала:

— Дело даже шло к свадьбе. Но… как это обычно бывает, что-то там не сложилось. Весь курс за них переживал. Очень красивая пара была. Да они, кажется, из Тарасова оба и перевелись.

— Да, это так. И никто не знает, почему у них все распалось?

Рыбакова посмотрела на Ларису слегка насмешливым взглядом, словно решая, стоит ли продолжать говорить или нет. Наконец природная женская болтливость взяла свое:

— В общаге Настя познакомилась с каким-то там конголезцем или бенинцем, точно я не знаю, из университета Патриса Лумумбы, — в интонациях Рыбаковой промелькнули осуждающие нотки. — Она почему-то мало мне об этом говорила. И у них даже было что-то вроде романа. Правда, я этому не очень верила.

— А куда делся потом этот негр? И, кстати, как его звали?

— По-моему, Дени. Но точно я не помню… У него еще здесь была жена, ее звали Констанция, прямо как в «Трех мушкетерах». Настя, как только узнала об этом, с ним рассталась. Потом его жена родила, и он уехал вместе с ней на свою историческую родину.

— А Неводов?

— С Неводовым так и не получилось ничего, — со вздохом повторила Рыбакова. — И Горецкая возвратилась в свой родной Тарасов. Правда, сначала она съездила туда с этим самым африканцем.

— Как это? — удивилась Лариса.

— А так… Было лето, и они поехали на машине знакомых вместе под Тарасов в какой-то санаторий, то ли «Три дуба», то ли «Три березы». Примерно как-то так называется — точно не помню. По-моему, именно из-за этого и произошел разрыв с Неводовым.

— Печальная история, — вздохнула совсем в тон хозяйке дома Лариса.

— Обычная, — пожала плечами Рыбакова. — Вы меня извините, — она взглянула на стоявшие на столе часы, — мне надо спешить на репетицию. Меня ждет моя «кошелка». Я вам так ничего и не рассказала по вашей профессиональной части…

Юлия Евгеньевна виновато посмотрела на Ларису.

— Ничего страшного, — успокоила ее Лариса. — Скажите, когда вы сможете уделить мне время?

— Может быть, завтра? В первой половине дня, — немного подумав, ответила Рыбакова.

— Хорошо, — сказала Лариса, про себя подумав, что она и так достаточно узнала от Рыбаковой по своей «профессиональной части», чтобы встречаться с ней еще и завтра.

— Спасибо, — еще раз поблагодарила Лариса. — Вы очень интересно рассказываете.

— Да я вам таких историй тысячу расскажу! — просияла Юлия Евгеньевна.

Лариса распрощалась с гостеприимной актрисой и вышла на лестничную площадку.

Вечерним поездом она отправилась обратно в Тарасов. И тут ее поджидала неожиданная встреча. Все началось с того, что прямо рядом с вагоном СВ притормозила белая «Ауди». Из нее вылез весьма импозантный мужчина, вежливо поздоровался с проводниками и зашел в купе, в котором уже сидела Лариса. Это был не кто иной, как «друг Юрка», которого она видела на банкете, посвященном избранию в депутаты Ивана Клубнева, в своем ресторане.

Вальяжно расположившись на своем месте, он тотчас наговорил кучу комплиментов Ларисе. Она же, мило улыбаясь, решила вытянуть из попутчика все, что касалось семьи Клубнева. Собственно, приглашение в ресторан от Юрия последовало очень скоро. Лариса, разумеется, не отказалась.

Однако там Юрий, сославшись на то, что все это походит на совдеповскую столовую, предложил вернуться в купе и заказать ужин туда. Спустя некоторое время в дверях купе возник официант с передвижным столиком и шампанским в ведерке со льдом.

— А вы в командировку или как? — начала издалека Лариса, когда первый бокал был выпит, конечно же, за прекрасных дам.

— В командировку, — нехотя ответил Юрий. — У меня в вашем городе дела. Очень, кстати, симпатичный городок.

— Спасибо. Если не секрет, чем вы занимаетесь?

— Бизнесом, — совершенно неопределенно ответил он.

— И долго пробудете в Тарасове?

— Нет, не очень, — также вяло ответил Юрий. — Давайте лучше выпьем. Шампанское вроде бы неплохое. Я предлагаю тост за нашу встречу.

— Вы знаете, вам обязательно надо побывать в нашем драмтеатре, — поставив свой бокал, заметила Лариса. — У них прекрасный актерский состав. Одна только Горецкая чего стоит.

Лариса заметила, как едва уловимо напряглось лицо Юрия. Но через секунду уже все было в порядке.

— Да… — рассеянно проговорил тот, — Горецкая… что-то припоминаю. У нее муж избран депутатом, кажется.

— Именно, — подтвердила Лариса. — А мне показалось, что вы хорошо знаете эту семью.

Он вздрогнул, но тут же, овладев собой, улыбнулся:

— Да, вы правы… Не знаю, откуда такая осведомленность, но вы правы. Меня с Иваном Сергеевичем связывают деловые отношения.

— Да? И чем вы занимаетесь?

— Для красивой женщины вы слишком любопытны, — пересаживаясь на полку Ларисы, заметил Юрий.

Он явно собирался перейти к активным действиям в отношении Ларисы, а ее вопросы относительно Горецкой его мало интересовали.

Последующие десять минут прошли в словесной схватке между Ларисой и Юрием. Первая оборонялась, второй атаковал, подкрепляя слова попытками обнять и пощупать ее. Лариса, однако, всячески показывала, что в ее планы не входит сексуальная авантюра в купе СВ.

В конце концов Юрий понял, что на его пути встретилась очередная «динамистка», обиделся, залег на свою полку и углубился в чтение последнего номера «Коммерсанта». Лариса, досадуя на то, что никакой информации у него вытянуть не удалось, тихонько вышла из купе.

Она стояла у окна в коридоре где-то около получаса и рассеянно смотрела на сумерки, опускающиеся над среднерусской равниной. Когда она вернулась в купе, ее спутник мирно похрапывал.

Раздевшись, она тут же уснула. Утром между ней и Юрием состоялся обычный в таких случаях обмен мнениями по поводу погоды и перспектив прибытия поезда в конечный пункт назначения согласно расписанию. Физиономия московского бизнесмена при этом выражала его недовольство и даже возмущение от того, что случайная попутчица его отвергла.

Впрочем, все это улетучилось, когда на перроне показалось знакомое здание тарасовского вокзала. Выйдя из поезда, Лариса тут же забыла про своего попутчика. Она не узнала от него ничего интересного. Более того, Юрий решительно обрубал все попытки разговорить его на интересующую Ларису тему. И в конце концов мысли ее начали вертеться вокруг того самого санатория, в котором, по словам Рыбаковой, в начале далеких семидесятых отдыхала Горецкая с загадочным африканцем.

Взяв такси, Лариса быстренько добралась до дома. Она тут же поспешила связаться со следователем Карташовым. Трубку взяли почти сразу.

— Карташов слушает, — официально отрапортовали на том конце провода.

— Привет, это Лариса, — несколько игриво сказала она ему в ответ.

— Где ты была? Никак не могу до тебя дозвониться!

— Я была в Москве. А что, у тебя есть новости по делу?

— Нет, — со вздохом ответил он. — А у тебя?

— Пока что только любопытные вещи из прошлого актрисы Горецкой…

— А, — разочарованно протянул следователь. — Я думал, факты какие…

— Слушай, Олег Валерьянович, ты не знаешь, где под Тарасовом располагается санаторий под названием либо «Три дуба» или «Три березы»?

— «Три березы» знаю, — ответил Карташов. — Это около Поливановки. А что?

— Пока ничего, но надо кое-что проверить. У тебя-то как дела?

— Глухо, — вздохнул Олег. — Пока связи с наркотиками не обнаружили, но работаем в этом направлении.

— Удачи вам, — пожелала Лариса и положила трубку.

Она прошла в ванную и смыла свою непонятно откуда взявшуюся утром усталость под тугими струями прохладной воды. Потом она позвонила в ресторан, выслушала доклад Степаныча о прошедших днях и предупредила, чтобы ее сегодня не ждали.

Санаторий «Три березы» располагался за Тарасовом в одном из довольно живописных мест. Название ему дала березовая роща, находившаяся неподалеку. Впрочем, березы были не единственными представителями здешней флоры — они сменялись огромными дубами и даже соснами. И еще в окрестностях санатория были пруды.

Оставив машину на асфальтированной дорожке, Лариса прошла к трехэтажному зданию главного корпуса, который представлял собой образец типичной санаторно-курортной архитектуры сталинско-хрущевского времени.

Она попробовала представить себе, как выглядело здание в начале семидесятых годов. Интересно, от чего здесь лечилась Горецкая?

Усмехнувшись, она зашла в главный корпус и, обнаружив на одной из дверей табличку «Администрация», постучалась. Услышав, что можно войти, она открыла дверь и оказалась в небольшом, но достаточно уютном кабинете. Здесь не было евродизайна, однако было довольно мило.

За столом сидела относительно молодая, но совершенно некрасивая женщина. Казалось, что над ней усердно работали несколько уродцев, создавая подобную себе. На большой голове ютились маленькие глазки, носик и крохотные, слегка припухлые губки.

— Чем могу помочь? — любезно поинтересовалась хозяйка кабинета.

Голос у нее был тихий и мелодичный и совершенно не соответствовал внешности.

— Я бы хотела отдохнуть здесь пару дней, — ответила Лариса.

— Нет проблем. Вам номер «люкс» или…

— Лучше «люкс».

— Отлично. Есть на втором и на третьем этажах, — открыв какую-то папку, предложила Алина.

Это имя Лариса прочитала на пластмассовой табличке, которая была прикреплена к ее белой блузке.

— Мне все равно, — сказала Лариса.

— Вы будете делать процедуры? У нас имеется…

— Нет, я только хочу отдохнуть, — перебила ее Котова. — Сколько я должна?

— В кассу заплатите триста рублей.

— Очень хорошо, спасибо…

Лариса быстро заплатила требуемую сумму и вернулась к администраторше.

— Вот ваш ключ. Номер 203, — с любезной улыбкой вручила та ключ.

— Спасибо, но у меня есть маленькая просьба.

— Да, пожалуйста, — выжидательно уставилась Алина.

— У вас есть пожилые горничные?

— Конечно, — растерялась Алина, — а в чем проблема?

— Просто я не доверяю молоденьким девочкам, — манерно сказала Лариса. — Не могли бы вы прислать мне кого-нибудь постарше?

— Хорошо, это не проблема, я пришлю вам нашу бабушку. Это мы ее так называем, — объяснила администратор. — Она работает здесь с открытия санатория в шестьдесят девятом году, и ни разу на нее не было жалоб. Вот только завтра она, наверное, не сможет. У нее проблемы с внучкой. Она лежит в больнице и нужна операция… Словом, девочка в очень тяжелом состоянии.

— Большое вам спасибо. Завтра она мне и не понадобится, — сказала Лариса и вышла из кабинета администратора.

Она поднялась на второй этаж и нашла свой номер, открыла дверь и очутилась практически в обычной двухкомнатной квартире, только вместо кухни была огромная лоджия. Номер был очень даже симпатичный. Она села в кресло и задумалась. Ее мысли снова начали вертеться вокруг Горецкой и ее экзотического приятеля-мулата. У нее прямо-таки пунктик какой-то на представителей черной расы. В молодости негр, сейчас тоже… Какой-то расизм наоборот получается…

Тут в дверь постучали, и на пороге появилась чопорная худосочная женщина с тонкими поджатыми губами. На вид ей можно было дать и сорок пять, и шестьдесят пять.

Поздоровавшись, она огляделась вокруг и недоуменно спросила у Ларисы:

— А где же ваш багаж?

— У меня нет багажа, честно говоря, я просто хотела с вами поговорить.

— Со мной? — удивилась горничная.

— Да, я слышала у вас проблемы с внучкой, может быть, я смогла бы вам помочь?

— Мне теперь уже никто не поможет. Ей срочно нужна операция на сердце. Мы уже договорились с докторами, но… не хватает пяти тысяч.

— Что? Долларов? — Лариса явно не ожидала такой суммы.

— Да что вы, — махнула рукой горничная, — конечно, рублей.

Лариса облегченно вздохнула. Она, конечно, не Рокфеллер, но такую сумму дать может. К тому же, если это оформить как благотворительную акцию, с нее снимут часть налогов. Даже если она ничего не узнает от горничной насчет интересующего ее дела, все равно начинание благое. В конце концов для Ларисы пять тысяч рублей — такая ерунда!

— Я смогу вам помочь, — твердо заверила горничную она. — Кстати, я не представилась — я директор тарасовского ресторана «Чайка» Лариса Котова.

— Бог ты мой, да как же это так, — всплеснула руками горничная. — Мы не сможем отдать вам эти деньги.

— И не надо… Вас как зовут?

— Марья Федоровна, — с готовностью откликнулась собеседница Ларисы.

— Дорогая Марья Федоровна, мне нужна кое-какая информация примерно тридцатилетней давности.

Горничная недоуменно посмотрела на Ларису.

— Да уж не знаю — смогу ли я, — смущенно выдавила она из себя.

— Примерно в семьдесят первом — семьдесят втором году здесь отдыхала очень известная ныне в городе актриса Горецкая, — Лариса внимательно посмотрела на Марью Федоровну. — Причем приезжала она сюда не одна, а с одним чернокожим другом. Мне сказали, что вы работаете здесь с момента основания санатория. Так что вы должны помнить этот эпизод.

И вдруг заметила, как плотно сжались губы горничной.

«Значит, помнит», — промелькнуло у Ларисы в голове. Она замолчала, давая горничной переварить информацию.

Женщина тяжело вздохнула, присела на диван и, подняв глаза на Ларису, спросила:

— И что же вас интересует?

— Все, что связано с этой парой. Чем тогда они занимались, какие отношения между ними были и все такое прочее.

Марья Федоровна внимательно посмотрела на Ларису и спросила:

— А вы нам, правда, поможете?

— Я вам говорю это абсолютно точно, — прижала руки к груди Лариса. — У меня есть свой ресторан, к тому же, если я вам помогу, у меня уменьшатся налоги. Так что это выгодно и мне.

Последний довод убедил горничную окончательно, и она, еще раз вздохнув, заговорила:

— В каком году это было — я уже не помню. Но Горецкую я запомнила очень хорошо. Такая эффектная женщина! И вдруг — с этим негром. Впрочем, он тоже был ничего себе, симпатичный, высокий такой. Она поселилась здесь и прожила довольно долго, примерно месяца три. Горецкая практически никуда не выходила, а негр — тот пробыл один день и пропал, только в конце приехал на машине. Они еще спорили и ругались.

— А вы не в курсе, по поводу чего?

— Не знаю. По-моему, она его обвиняла и говорила, что это он во всем виноват. А он ее успокаивал.

Горничная замолчала, раздумывая, стоит ли говорить дальше.

— И что же? — настаивала Лариса.

— Да вам лучше к бабке одной обратиться, — неожиданно сказала Марья Федоровна. — Она все это лучше знает. Она тут недалеко живет, в Поливановке. Адреса у меня нет, но как ее найти — я вам скажу.

— А что за бабка-то?

— Она часто к ней приходила. Акушерка она.

— Что? — не поверила своим ушам Лариса. — Акушерка? Так, выходит, Горецкая была беременна? И как раз в этом обвиняла негра?

Марья Федоровна молчаливым кивком подтвердила слова Ларисы.

— Да, но это тайна. И я ее сказала вам только потому, что рассчитываю на вашу помощь моей внучке, — покраснев, сказала горничная и опустила голову.

— И что же, она родила? — продолжила спрашивать Лариса.

— Этого я не знаю, но, скорее всего, да. Меня не было неделю, я в отпуск уходила, а когда вышла на работу, ее в санатории уже не было.

— Очень интересно, — пробормотала Лариса. — Вы мне очень помогли.

— А зачем вам это? — спросила горничная.

— Да так, просто интересно, — уклонилась она от ответа и протянула Марье Федоровне свою визитку. — Вот мой телефон и адрес. Деньги я перечислю на ваш счет в Сбербанке. У вас ведь есть сберкнижка?

— Конечно, есть, — суетливо подтвердила горничная.

— В таком случае я жду вашего звонка с тем, чтобы вы назвали мне номер вашего счета.

— Хорошо. Я только вас очень прошу — помогите мне! — в глазах пожилой горничной застыла мольба.

— Я держу свое слово, — несколько сухо сказала Лариса, предотвращая попытки Марьи Федоровны удариться в сентиментальность.

Та молча кивнула, с благодарностью посмотрев на Ларису. Та же, в свою очередь, возвратила горничную к своим проблемам. Марья Федоровна быстро объяснила Ларисе, как и где можно найти акушерку — бабу Глашу.

На этом разговор между Ларисой и Марьей Федоровной закончился. Через полчаса Лариса уже направлялась пешком в сторону поселка Поливановка, находившегося в двух километрах от санатория.

Она быстро нашла нужную ей улицу и медленно пошла по ней, всматриваясь в номера домов. В конце улицы она заметила какое-то оживление. Там стояла толпа людей.

«Может быть, свадьба? — подумала она. — Да вроде бы нет, сегодня же не пятница и не суббота».

Все ближе подходя к толпе, Лариса начала понимать, что людское оживление имеет место как раз около нужного ей дома. Подойдя к дому, она услышала причитания и увидела на глазах собравшихся слезы. Толпа состояла в основном из бабулек.

— Что случилось? — спросила она у одной из старушек. — Мне бы бабу Глашу увидеть…

При последних словах Ларисы старушка начала вытирать платочком глаза.

— Нет больше нашей Глаши, — скорбным голосом поведала она Ларисе. — Вот только что Нюрка в овраге ее нашла мертвую.

Внутри Ларисы растеклись одновременно и жалость, и досада.

— Годков-то немало ей было, — вступила в разговор другая старушка, — да только бегала она не хуже молодой. А вот ведь как бывает — голову ей кто-то пробил, а потом в овраг сбросил.

— Да кто же такое сделал? — удивилась Лариса.

— А кто знает, — развела руками старушка. — Вон хулиганья сколько развелось!

И снова стала всхлипывать. Тут в начале улицы показалась милицейская машина, и Лариса поспешила ретироваться. Вступать в контакт с правоохранительными органами у нее не было на этот раз ни малейшего желания.

Было двенадцать часов ночи, когда Анастасия Николаевна Горецкая входила в подъезд собственного дома. Она уже с улицы услышала оглушительный рев рэп-музыки, доносившийся из окна.

«Все понятно, молодежь веселится», — подумала она. Войдя в подъезд здания, где располагалась ее фешенебельная квартира, она наткнулась на почти снисходительную улыбку человека в омоновской форме, который охранял покой знатных обитателей подъезда.

— Ваши сегодня гуляют, — полувопросительно— полуутвердительно заметил светловолосый здоровяк.

— Да, у Дашеньки сегодня день рождения, — улыбнулась Горецкая.

— Ну-ну, — промычал тот. — Опять не работает лифт. Вы уж извините, все работники пьяные. У них тоже, наверное, день рождения…

— И это называется элитным домом, — покачала головой Горецкая.

И, вздохнув, направилась пешком по лестнице на четвертый этаж. Однако, когда она подошла к двери своей квартиры, ее охватило какое-то неприятное предчувствие. То ли это была своеобразная реакция на странные крики, доносившиеся из квартиры, то ли на подозрительный сладковатый запах, который разносился по лестничной площадке.

Вообще-то Горецкая не должна была возвращаться домой, так как первоначально решила переночевать с мужем на даче. Но по дороге между супругами случилась небольшая размолвка из-за пустяка, и Анастасия Николаевна, резко развернувшись, направилась обратно.

Ее муж — депутат городской думы Иван Клубнев — был человеком крутого нрава. Это осталось у него с армейских времен, потом он вышел на гражданку в звании полковника. Поэтому в скандалах Клубнев, как правило, жене не уступал. Своенравная по натуре жена, однако, тоже не могла смириться с проявлениями примитивного патриархата.

Горецкая быстро вытащила ключ из кошелька. Но руки почему-то предательски задрожали — ключ не входил в замочную скважину. Она стала сильно тарабанить руками и ногами по двери, как будто торопила судьбу дать ей увидеть худшее.

Дверь открыли не сразу. Стучать ей пришлось минут пять. Горецкая уже истошно кричала, да так, что приоткрылась дверь напротив. Анастасия Николаевна даже угрожала вызвать милицию. Но музыка по-прежнему оглушительно ревела, и истеричные женские голоса кричали что-то нечленораздельное.

Наконец дверь соизволили открыть. Глазам ошеломленной Горецкой предстала впечатляющая картина.

На пороге стояло рыхлое, толстое и высокое существо среднего рода, в комбинации, из-под которой торчали жирные волосатые ляжки, а вместо пышного бюста наружу пробивалась обезьянья щетина.

Лицо существа было под стать телу — оно было похоже на рыльце откормленной свинюшки. Однако от представителей животного мира это лицо отличало обилие безвкусной, вульгарно-яркой косметики. В ушах покачивались огромные клипсы в виде полумесяцев, которые обычно носят уличные женщины.

— Кто вы? — с придыханием спросила Горецкая.

— Я — мама Дашеньки, — ответило существо противным фальцетом.

— Что-о? — Горецкая чуть было не рухнула на пороге.

— Да, ее приемная мама…

— Моя вторая мама, — раздался глумливый голос за спиной неизвестного существа.

И тут Горецкая узнала голос своего сына. Роман стоял в проеме комнаты в одних трусах, причем из них что-то торчало. Из-за спины его обнимала женская рука. Она совершала движения в сторону торчащего в трусах молодого человека «предмета».

— Где ты, мой маленький, дай тебя пощупать, — демонстративно показывая свою страсть, громко говорила владелица руки.

Лица ее видно не было, потому что Роман высунулся в прихожую из комнаты, в которой не было света.

— Кого это там принесло? — раздался из другой комнаты голос, в котором Горецкая узнала голос своей дочери, шестнадцатилетней Даши.

— Ой, не знаю, сейчас выясню, — с противной манерностью ответило существо среднего рода. — По-моему, это ваша Валентина, сутенерша. А где девочки? — спросила горилла в комбинации. — Ой, мне бы тоже мальчика привезли, я бы заплатила.

И существо погладило шерстяной лапой в маникюре и медных кольцах плечо Горецкой. Это было последней каплей, которая переполнила чашу.

— Что тут такое? — закричала Горецкая. — Я сейчас милицию позову.

— Ой, бл…, праведная нашлась! — закатила глаза «вторая мама».

— Да кто там пришел? — с истеричностью в голосе спросила Даша, выходя из комнаты.

Вид у нее был крайне недовольный, волосы растрепаны и облиты шампанским. Она была в костюме Евы в Эдеме. Пьяные глаза ничего не выражали.

— Курва какая-то пришла, — продолжала возмущаться «вторая мама».

— Кто ты такой? Или… такая? Не знаю уж, как тебя назвать, — заикаясь и трясясь от злобы, спросила Горецкая.

— Как, вы меня не знаете? — искренне удивилась «мама». — Я знаменитая поэтесса Трушкова. Любая блядь считает за честь со мной общаться и мамой меня называть.

— Анастасия, это ты? — с трудом ворочая языком, выдавил из себя Роман, у которого в трусах шуровала рука неизвестной девицы. — Ты же сказала, что не придешь!

— Новая мамочка у нас! — из-за его спины показалась-таки мордочка девицы.

Это была довольно яркая, симпатичная деваха лет восемнадцати, не столь пьяная, как сын Горецкой и «поэтесса» Трушкова. Ее рыжие волосы были красиво разметаны по округлым плечам, а упругая грудь как бы бросала вызов ханжеской морали, которую в данном случае представляла собой Горецкая.

— Маман, а тебя каким ветром сюда занесло? — спросила она, насмешливо глядя на Горецкую. — Ты из какой фирмы? У Лорки работаешь?

— У какой Лорки?

— В «Пиковой даме».

— Какая «Пиковая дама», бл…! — неожиданно заорала Даша на девицу, которая по-прежнему нежно обнимала брата и рылась в его штанах. — Это наша маман! Анастасия, ты же сказала, что тебя сегодня не будет! Зачем кайфолом устраивать? Мне шестнадцать сегодня, поняла?

— Ой, я завтра напишу новую песенку о матери, которая устраивает кайфолом. «Дочки-дочки-дочки-ма-те-ери, ах, невинность мы утра-ти-и-ли!» — вдруг запела Трушкова своим противным голосом. — Нет, я лучше срифмую, и голос у меня, сами понимаете, не такой, как у Преснякова, — у Вовки лучше получится.

И, махнув по-лебединому волосатой ручкой, «поэтесса» сочла за благо удалиться в направлении кухни.

— Ну, вы поговорите с дочкой, вы все-таки первая мать, я-то вторая, пойду кофейку вам поставлю, — обернулась Трушкова в дверях кухни.

Несмотря на то, что все происходящее выглядело прямо-таки издевательством над хозяйкой дома, декламация стихов Трушковой разрядила все же обстановку. Тем более что у Горецкой после всего, что она увидела, как-то не было сил особо сопротивляться и словесно противостоять молодому поколению. Внутренне она была бы рада, если бы все это сейчас закончилось, «гости» бы мирно разошлись по домам, дети улеглись бы спать. Она даже не стала бы читать им нотацию утром, а предпочла бы все забыть.

Все-таки шок от увиденного был серьезный. Она вдруг поняла, что совершенно не представляет, как живут ее дети и в каких компаниях проводят свое свободное время.

— Мне надо здесь разобраться, — взяла себя в руки Горецкая и, оттолкнув Романа, прошла в комнату.

Даша же, пробормотав невразумительные слова оправдания, удалилась в ванную и бухнулась там прямо на пол.

Горецкая же очутилась в самой большой комнате их квартиры. И то, что предстало ее глазам, было хуже того, что она уже видела.

На обеденном столе, среди объедков и окурков, раздавленных тут же в сервизных тарелках, лежало женское тело. Раздвинув ноги, оно впускало в себя какого-то длинноволосого парня, который ритмично в такт рэпу двигал тазом. Лицо девушки было закрыто тазом другого мужчины, который тоже исполнял танец в духе модного нынче стиля «латинос». И, наконец, третий парень, закрыв глаза, тихо медитировал в кресле. Однако девушка и его задействовала — она свободной рукой интенсивно проводила сеанс мануальной терапии с его членом.

Горецкая была в ужасе. На нее никто не обращал внимания. Она не могла даже голосом выразить своего возмущения, потому что ее все равно никто бы не услышал — мощные колонки «Сони» перекричать было сложно. Она попыталась выключить музыку, но у нее это не получилось — сзади подошел какой-то лысый молокосос и, ущипнув ее за мягкое место, ухватил за грудь.

— Ты любишь, когда тебя трахают в задницу? — прокричал он ей на ухо.

С женой депутата в этот момент чуть было не случился инфаркт. Но она чисто машинально переспросила:

— Что?

— Я спрашиваю, тебе нравится, когда в попку делают бо-бо? — спросил молокосос. — Дело в том, что я по минету не очень загоняюсь, люблю анально! А ты, наверное, больше минет любишь! Ну, ничего, мы подружимся…

И тут Горецкая с размаху дала подростку оплеуху. Он осел на стул, совершенно не понимая, что происходит. Следующим движением она повернула ручку громкости на музыкальном центре, и в комнате установилась тишина.

— Что за херня? — подал голос длинноволосый парень, занимавшийся проникновением в лежавшую на столе девушку.

— Анастасия, езжай на дачу обратно, я сам разберусь, — покачиваясь, зашел в комнату Роман, покуривая какую-то странную сигарету.

Это была не сигарета, а скорее самокрутка. И тут до Горецкой дошло, что за запах стоял в квартире. Было совершенно очевидно, что компания вовсю баловалась «травкой».

— Роман, что ты куришь? Я сейчас вызову милицию.

— Не надо милицию, — заторможенным голосом запротестовал Роман.

— Милицией пугать не стоит! — пронзительно завопила «вторая мама», которая к этому времени вернулась из кухни с подносом. — Попейте кофейку, разберитесь тут по-родительски. А я, наверное, пойду, муж уже заждался… Привел, наверное, какого-нибудь.

И, обращаясь к хозяйке квартиры, доверительным тоном сообщила:

— Скажу вам как женщина женщине — у меня тоже бывают проблемы. И не только в критические дни. Муж, бывает, кого-то удочерит, а потом не поймешь — то ли это дочка, то ли любовница… Вас сама судьба привела, надо домой поехать разбираться.

Тут, осознав, что ситуация несколько изменилась, парни, занимавшиеся любовью с девушкой на столе, стали зачехлять свои боевые орудия. Вернее, они сами собой зачехлились по законам физиологии. Оба активных парня тихо оставили в покое девушку и проследовали в угол, где валялась их одежда.

Невозмутимым был только «медитатор» в кресле. Ему было уже все равно.

Тут Горецкая разглядела лицо девушки на столе. Она была абсолютно пьяна. В ней она узнала лучшую подругу дочери, одноклассницу Марину, которую классный руководитель всегда ставила в пример как круглую отличницу, особенно успевавшую по английскому языку.

Горецкой стало дурно. От Марины она этого не ожидала. Отец — профессор истории, мать — преуспевающий адвокат. Как часто в погоне за карьерой, добиваясь лучшего будущего для своих детей, зарабатывая на кусок хлеба с маслом и черной икрой, люди забывают о духовном воспитании.

Такие праведные мысли вдруг неожиданно пришли в голову Горецкой, когда она наблюдала за голой Мариной, лежащей среди остатков шикарной трапезы.

— По-моему, мы наблюдаем неожиданное пришествие Девы Марии, — выспренно высказался любитель минета.

— Я бы не советовал вам делать из мухи слона, — неожиданно интеллигентно произнес длинноволосый, натягивая плавки и спокойно обращаясь к Горецкой.

— Заткнись! — сказал Роман. — Одевайтесь и двигайте отсюда.

— Что? — переспросил его длинноволосый.

— Двигайте, с Анастасией я разберусь сам.

— Анастасия — это кто? — улыбнулся лысый молокосос, потирая все еще горящую щеку.

— Это его первая мама, — встряла из прихожей Трушкова, которая уже собиралась на выход. — Просто сейчас модно называть родителей по имени. Рома с Дашенькой у нас продвинутые люди…

И, мерзко хохотнув, «поэтесса» лязгнула замком входной двери и спустя несколько мгновений покинула квартиру. Еще долго был слышен топот ее каблучков по лестнице.

— Нас, кажется, выгоняют? — осведомился длинноволосый у своих приятелей.

— Похоже на то…

— В таком случае пошли. Девок будем забирать?

— Эту мы уже никуда не потащим, — кивнул длинноволосый в сторону Марины. — А что касается Ирины, то пусть с ней Ромка разбирается.

— Сейчас же вон отсюда! — заорала Горецкая.

— Анастасия, успокойся, сейчас будет полный «the end», как любят писать в конце фильма, — попытался обнять ее Роман, но мать вырвалась из его объятий.

Тут на пороге появилась та самая Ирина, с которой надлежало «разбираться» Роману. Это она шарила в его трусах в тот момент, когда Горецкая пришла к себе домой. Она была уже одета, если, конечно, это можно было назвать одеждой — короткое полупрозрачное платье и кружевные чулки.

— Я — нормальная девчонка, не подумайте ничего худого, — нараспев произнесла она. — Рома, я не буду дожидаться Леху, поеду сама. Скажешь тогда, что я отработала. Если что, звони… Телефон знаешь.

— Что еще за Леха? Это что, проститутка? — вытаращила глаза Горецкая.

— Зачем же так грубо? — скривила губы Ирина. — Не все же такие богатенькие, как вы, нужно иногда делиться. Вы отнимаете у нас, мы отнимаем у вас… Чао, Рома! — и, послав ему воздушный поцелуй, девушка проследовала в прихожую.

Ребята поспешили за ней.

— Мы тебя проводим!

— Скажите, какая галантность! — хохотнула Ирина. — Ну, ладно, пошли. Только учтите — я свое здесь уже отработала.

Через минуту в квартире остались только Горецкая, ее дети (Даша по-прежнему валялась в ванной комнате) и пьяная вдрабадан отличница Марина. Роман с огромным трудом перебазировал ее с загаженного стола на диван.

— Что делали в этом доме все эти люди?

— Это Дашкины друзья, да и мои тоже… Во всяком случае, Трушков — наш общий друг.

— Ты дружишь с гомосексуалистами?

— Прежде всего, я дружу с талантливым человеком, — спокойно глядя матери в глаза, ответил Роман.

— Ах, да, конечно! — Горецкая в первый раз за время пребывания в своей квартире усмехнулась. — Знаменитая песня — «Я такая заводная, что с тобою сплю, летая». И еще — «Ты моя морковка, я твоя золовка».

— Да это гипершлягеры! — возразил Роман.

— Не знаю там гипер что… А у тебя все нормально с сексуальной ориентацией? — Горецкая подозрительно посмотрела на сына.

— А ты что, не видела? — Роман явно намекал на проститутку Ирину.

— Сейчас все возможно. Смотрю я на ваше поколение и думаю — не такими мы были.

— Конечно… Скажи еще, что в тридцать лет в первый раз в рот взяла!

— Что? — взвилась Горецкая. — Да как ты смеешь так с матерью говорить!

— А что я такого сказал? Трушков всегда говорит, что до тридцати лет сохранял девственность.

— Мне все равно, что говорят подобные люди! Как ты-то смеешь так разговаривать!

— Смею.

Роман в последний раз затянулся косяком и осторожно положил окурок в пепельницу.

— Ты куришь анашу?

— Очень расслабляет, советую… А то, похоже, у вас с отцом жизнь сложная, напряженная… Очень помогает.

Наступила пауза. Горецкая вытащила из лежавшей на столе пачки сигарету и, чиркнув зажигалкой, затянулась.

— Мама, ты давно не курила, — в тоне Романа послышались более теплые нотки.

— И все-таки «мама»?

— Да, я давно тебя так не называл. О нашей семье говорят, что мы одни из самых экстравагантных в городе.

— Иногда я думаю, что чего-то не смогла дать вам. Может быть, я виновата перед вами, но я хотела как лучше.

— Ты же знаешь, мама, что у нас всегда хотят как лучше. Получается же… — Роман развел руками.

— А может быть, не надо об этом?

— Как скажешь… — Я хочу с тобой поговорить серьезно.

— В таком случае выпей коньячку. Это настроит тебя на правильный тон.

И Роман галантно поднес матери рюмку «Гастон де Лагранжа». Горецкая, немного помедлив, залпом осушила рюмку. Роман остался до конца кавалером и тут же подал матери кусок лимона. После того, как коньяк рассосался внутри, Горецкую понесло.

— Может быть, я плохая мать? — задала она для начала риторический вопрос. — Однако не спеши судить меня. Да, в погоне за материальным счастьем и карьерой я упустила главное. Мы с отцом так и не сумели создать нормальной семейной атмосферы, и все, чему мы научили вас, — это брать от жизни то, что лежит на поверхности. Вы же берете сейчас не самое лучшее.

— А что ты считаешь лучшим?

— Для начала тебе придется выслушать мою историю. Налей мне еще коньяка.

Роман пожал плечами и снова наполнил рюмку. Горецкая выпила и продолжила:

— Я родилась в многодетной семье. И знаю, что такое кусок хлеба и когда его недостает. Игрушки, которые передаются от старших к младшим, чужие поношенные вещи. И я знаю трудную дорогу наверх. Когда мне было шестнадцать, у меня не было времени на развлечения. У меня была одна цель — выбиться из нищеты и стать личностью. Я мало рассказывала вам о своей семье. Да и что рассказывать: мать — почтальон, отец — пьяница. Соответствующий круг общения. Когда я окончила школу, то с большим трудом поступила в театральное училище. Да и взяли меня не столько из-за таланта, сколько из-за оригинальности. Среди элитных девочек с правильными манерами и умением себя держать выделялась я — этакая простушка, для которой театр был светом в окне. И знаешь, что меня подтолкнуло пойти туда? Моя тетя работала там уборщицей и как-то предложила мне посмотреть пьесу. Я зашла в полутемный зал, уже шел спектакль, я тихонечко села с краешка на галерке и завороженно смотрела на сцену. Это был другой мир, он был так не похож на то, что окружало меня всегда! Помню, тогда у меня возникла детская мечта — устроиться бы здесь хоть билетершей, чтобы бесплатно смотреть на этих людей, которые показались мне тогда такими необычными. И я на следующий день подошла к главному режиссеру и попросила его устроить меня билетершей. Конечно, это было глупо — мне ведь тогда было всего тринадцать. А он почему-то предложил прочитать какой-нибудь стишок, потом пригласил работников театра и попросил меня исполнить любимую песенку. Когда я кончила петь, Николай Петрович подошел ко мне и тихо сказал: «Настенька, когда ты будешь постарше, не иди в билетерши. Тебе в театре надо быть актрисой». Эти слова я запомнила на всю жизнь, и они стали моим девизом.

— И что, ты тогда решила посвятить себя театру?

— Да, представь себе. Уже тогда я начала готовиться к поступлению в училище. А потом… Потом поступила. Наверное, это был самый счастливый день в моей жизни. Учиться было тяжело, мне никто не помогал. Приходилось экономить стипендию, чтобы хоть иногда хватало на мороженое и развлечения. И не столько само обучение было сложным, сколько общение в кругу сверстников. Меня уже не принимали бывшие одноклассники, я потеряла двух подруг. Зато приобрела новых… А после перевелась в Москву, и там уже началась совсем другая жизнь…

Горецкая замолчала, уносясь мысленно в прошлое.

— А как же личная жизнь? — спросил неожиданно Роман. — Ведь, насколько я знаю, за отца ты вышла в двадцать четыре. Неужели до этого никого не было?

— Был. Я любила одного парня. Он был поэт, драматург. У нас было много общего. Он и стал моей первой любовью. Я и не знала, за что я его любила. Иногда мне кажется, что он олицетворял собой тот другой мир, который я увидела тринадцатилетней девочкой, сидя на галерке. Он был из очень интеллигентной семьи, он любил меня…

— Почему вы расстались?

— Как-то я застала его примерно в такой же компании, как и тебя сейчас… — Горецкая сглотнула слюну. — Налей еще коньяку.

Роман повел бровями, но просьбу матери выполнил.

— Наверное, все-таки я в душе так и осталась простым человеком с малой толикой ханжества. Я не смогла простить. Он часто звонил мне, прибегал на мои спектакли. Даже когда я сошлась с вашим отцом и была беременна тобой, Неводов предлагал мне бросить мужа и уйти к нему. Но я так и осталась дочерью почтальонши и слесаря. И в вопросах морали была непреклонна.

— Ой ли! — скептически покачал головой Роман.

— У меня было много мужчин. Конечно, я не была святой девой, как остроумно заметил твой приятель.

— То есть ты изменяла отцу?

— Нет, это было до отца. Назло Неводову. Я встречалась с другими парнями, порой сегодня с одним, завтра с другим. Даже хотела устроить свою жизнь с кем-нибудь из них, но всегда что-то ломалось в наших отношениях.

— Значит, отец оказался подходящей парой? — насмешливо спросил Роман.

— Я полюбила этого мужлана, — тихо сказала Горецкая. — Знаешь, как мы познакомились — я же тебе ни разу не рассказывала! В театр согнали молодых офицеров, что-то вроде культпохода. Помню, мы показывали им нечто идеологически выверенное, одобренное вышестоящим руководством и нормативными документами Министерства культуры, регулирующими досуговую деятельность.

Роман чуть не расхохотался, услышав официальные идиоматические обороты.

— Знаешь, почему я говорю такими словами? Эти формулировки мы заучивали в театральном училище на предмете «социально-культурная деятельность». У нас был очень строгий преподаватель, и эти слова навсегда засели у меня в голове.

— Так как все же вы познакомились с отцом? — с интересом спросил Роман.

— Я была в ужасном настроении, у меня были новые сложности с очередным любовником. Иногда меня посещали бредовые мысли стать монахиней. Я уже начинала ненавидеть мужчин, но вдруг, сидя зареванной в гримерке после спектакля, вытирая тампоном грим, я услышала настойчивый стук в дверь. Я подумала, что это уборщица тетя Валя, которая поторапливала актеров и часто ворчала, что ей приходится долго задерживаться, исполняя свои служебные обязанности. «Ну и хамство, — подумала я тогда, — стучать так настойчиво!» — «Кончай демагогию, тетя Валя!» — крикнула я тогда по-свойски. Но услышала из-за двери густой мужской бас. Он сказал: «Это не тетя Валя». Я удивилась и спросила: «А кто же?» — «Поклонник вашего таланта лейтенант Клубнев», — ответили мне. И, не дожидаясь, пока я его приглашу, он распахнул дверь и уверенным шагом направился ко мне. Он и тогда был здоровый, мне даже стало жутковато. Но он по-доброму мне улыбнулся и протянул огромный аляпистый букет разноцветных роз, больше похожий на декоративный веник. «Я хочу с вами познакомиться», — запросто сказал он. Вот с этого все и началось. Мне почему-то сразу понравилось его открытое мужское лицо. «Я вас люблю, — немного погодя сказал он. — И как актрису, и как… женщину».

— Простой парень, — снисходительно прокомментировал поведение отца в молодости Роман.

— Да, это он сейчас такой важный, полковник в отставке. А тогда — старший лейтенант, мальчик молодой.

— Все были в восторге? — спросил Роман.

— Нет, далеко не все, — возразила Горецкая. — Мои подруги в театре возмущались, как я могла предпочесть человека не нашего круга, учитывая то, что меня не оставлял в покое Неводов, да и режиссер смотрел косо. Потом в конце концов мне пришлось уйти из театра. Да к тому же я уже была беременна, а отец получил назначение в ГДР.

— И все-таки ты уехала из ГДР в театр, — напомнил матери Роман. — И оставила нас с Дашей. Я-то помню, хотя мне было всего шесть лет.

— Не вини меня. Театр для меня, может быть, больше, чем семья. Я сыграла много ролей, получила звание заслуженной артистки. Тебе, наверное, не понять, что тот первый спектакль в моей жизни так и остался ярким маяком, манящим меня в другую жизнь. Как бы мне ни было плохо, какие бы трудности меня ни преследовали, я выхожу на сцену и рождаюсь там заново. Я перечеркиваю свою жизнь…

— Ох, Анастасия, — вздохнул Роман. — К чему этот театральный пафос! Мне кажется, что все это у тебя наигранно. Ты говоришь, что не изменяла отцу? Да это просто смешно — потому что ты жила в Союзе по крайней мере года три без него.

— Представь себе, не изменяла. Я любила твоего отца, люблю и сейчас. Этот грубый человек, с которым мне нелегко было ужиться, чью властность я никогда не воспринимала и не воспринимаю и сейчас, сумел спасти меня от последнего падения. Я люблю его даже больше, чем как мужа, и к браку с ним отношусь почти с религиозным трепетом.

Последний экзерсис актрисы со стажем поверг ее скептика-сына в гомерический хохот. Он закатился в истерике и начал кататься по ковру. Дополнительные ощущения создавала и марихуана, которая, как известно, способствует безудержному веселью, если для того есть повод.

— Чему ты смеешься? — лицо Горецкой снова зарделось краской гнева.

— Слушай, мать, — Роман чуть приподнялся с пола. — А что это за молодой африканец ходит у тебя в знакомых? Ты даже парик надеваешь, когда с ним встречаешься. Лицо Горецкой стало каменным. В комнате воцарилась тишина.

— Ты что, подглядываешь за мной? — наконец выдавила из себя она.

— Да нет, это чисто случайно. Шли с ребятами по городу мимо телецентра, и я увидел, как вы садились в машину. Хорошо, что ребята не узнали тебя. Но я-то тебя и в гриме разгляжу! Вовка сказал — смотри, старая перечница-интернационалистка молодого эфиопа поехала иметь! Знаешь, как мне было стыдно! Я ребятам сразу сказал — чего вы уставились на эту старуху, пойдем лучше винца хлопнем…

Горецкая с трудом взяла себя в руки.

— Плохо же ты думаешь о матери! — покачала она головой.

— Ну, и кто же он? Только не говори, что это начинающий актер и вы поехали репетировать сцену Отелло и Дездемоны.

— Это не начинающий, а уже состоявшийся видный драматург из Москвы.

— Ах да, понятно, это как в анекдоте — негритенок спрашивает бога: «Господи, почему ты мне дал такие мелкие кудри кольцами?» А тот отвечает: «Это чтобы спасти тебя от палящего африканского солнца». — «Господи, а почему ты дал мне такую черную кожу?» — «Это для того, чтобы отражать лучи африканского солнца». — «Господи, для чего ты мне дал такие пухлые губы?» — «Для того, чтобы темной африканской ночью жарко целовать черных женщин». — «Но господи, для чего же я родился в Москве!»

И Роман сам захохотал над только что рассказанным анекдотом.

— Рома, не юродствуй! Во-первых, он родился не в Москве. Приехал он из Конго. Во-вторых, сейчас мы снимаем фильм, по сценарию которого нужен актер-африканец, только и всего…

— А это тоже было запланировано в сценарии, чтобы африканец целовал тебя нежно в щеку, усаживая в машину? Ты еще отпрянула тогда, отвратительно кокетничая… Даже таксист, по-моему, усмехнулся. И зачем было тебе ходить в парике и в темных очках?

— Наверное, для того, чтобы другие не сделали такие же выводы, что и ты, — гневно проговорила Горецкая.

— Ну-ну… А вообще-то парик тебе идет. Лет на двадцать моложе ты в нем выглядишь.

— Мне-то в принципе все равно, кто что подумает. Я не хотела, чтобы ты видел меня с ним. Возможно, он и питает ко мне какие-то чувства. Но в моей верности к отцу можешь не сомневаться.

— Это меня не колышет. Я хочу повести разговор о другом.

— О чем же?

— Иногда мне кажется, что ты являешься мне матерью только потому, что меня родила. А на самом деле всегда проявляла какую-то автоматическую заботу обо мне. У тебя всегда был свой свет в окне — театр. Впрочем, как и у отца — армия. Он такой же фанатик-солдафон, как ты актриса.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Знаешь, мама, наше взаимопонимание нарушено давно. Еще до того, как ты уехала из ГДР. Твой отъезд только укрепил мою уверенность в своей правоте. Я всегда мечтал иметь нормальную семью.

— Ты просто не знаешь, что такое нормальная семья.

— Может быть, и не знаю. Но каждый человек этого хочет. Иногда человеку хочется, чтобы его поняли самые близкие люди.

— Ты не договариваешь, Рома… — грустно заметила Горецкая.

— Ты помнишь тот эпизод, когда нас, детей военнослужащих, повели на экскурсию в старый замок? В Харцгероде…

— Да, вас куда-то там собирали.

— Ну, так вот… Все дети пришли с рюкзаками, наполненными домашними завтраками. А ты мне дала купюру в десять марок, чтобы не возиться.

— Ты же знаешь, я плохо готовлю…

— Дело не в этом, мама. Наверное, с детства, с того самого момента, у меня утвердилась мысль, что то, чего не дает тебе семья, можно купить. Десять марок — это было щедро. На них можно было обожраться пирожными и мороженым. Но мне всегда хотелось съесть что-то пусть не такое изысканное, но приготовленное твоими руками. Я сохранил эту купюру на всю жизнь. Я так и не истратил тогда эти деньги и голодный вернулся вечером домой. А в рюкзак вместо домашнего завтрака я положил маленькую обезьянку, которую ты мне купила в Берлине. Ее я тоже всегда ношу за собой. Эта мягкая игрушка на всю жизнь заменила мне мать.

— Теперь понятно, почему ты возишь ее вечно в своем автомобиле. А я-то думала — мальчик впал в детство… Оказывается, ему не хватает мамы, и он ищет ее в неодушевленных предметах и странных личностях типа Трушкова. А может быть, ты просто заигрался? И не надо быть столь категоричным.

— Все равно, мама… Я не забуду тебе ни той купюры, ни твоего негра!

Роман резко поднялся с пола и, борясь с алкогольным и наркотическим опьянением, направился в сторону кухни.

— Подожди, — остановила его Горецкая.

— Что?

— Если в чем-нибудь я виновата перед тобой, прости меня, я не могла иначе! Жизнь для меня — это сплошная лестница наверх. По ней идут, спотыкаясь, падая, тебя кто-то отшвыривает, кто-то пренебрегает тобой. Но ты знаешь одно: тебе надо чего-то добиться в жизни. И обратного пути вниз… нет. Нет! Нет семьи и нет места никаким чувствам. И все заслоняет одно… Тот спектакль, увиденный в тринадцатилетнем возрасте, так и стоит перед моими глазами. И я, добившись очень многого, все еще думаю, что не достигла цели…

— Кончай, ты не на сцене! — оборвал ее Роман. — Ладно, ты все равно не изменишься. Вот теперь я понимаю, что все! Теперь — все! Я разберусь с твоим негром и докажу, что ты мне врешь.

Он обличающе показал пальцем на мать. Горецкая решила до конца сыграть свою роль и опустилась на колени. Чем, однако, вызвала финальную усмешку сына. Тот окончательно утвердился в мысли, что мать неисправима в этом своем лицемерно-патетическом экстазе. Продолжать дальше с ней общаться ему совершенно не хотелось, и он, махнув рукой, вышел прочь из комнаты.

«Ну, ты у меня еще попляшешь, Анастасия!» — почти с ненавистью выдавил из себя Роман, заходя к себе в комнату и с размаха плюхаясь на диван.

После того как Лариса узнала о смерти бабы Глаши, она поспешила домой и тут же позвонила Карташову. Однако после пятой попытки бросила это безнадежное занятие. Следователя постоянно не было на месте. А ей хотелось знать подробности убийства, произошедшего в окрестностях Тарасова. В том, что это было убийство, она почти не сомневалась.

Наконец, помаявшись в пустой квартире, она поехала к себе в ресторан. Клиентов в этот час было очень мало. На ее прибытие очень отреагировал администратор Степаныч. Он обычно тяготился ее отсутствием, потому что ужасно не любил принимать какие-либо решения самостоятельно.

В это время зазвонил телефон, и Лариса услышала в трубке голос Марьи Федоровны. Она сообщила Ларисе номер счета, куда следовало перевести деньги. Еще один звонок в банк, и проблема с деньгами для внучки горничной была решена.

Лариса, обсудив со Степанычем текущие дела, осталась в кабинете одна. У нее снова в голове возник образ Анастасии Николаевны Горецкой. В том, что разговор с ней по поводу драматических событий прошлого и настоящего неизбежен, сомневаться не приходилось.

Еще раз набрав номер Карташова, она с облегчением услышала его голос.

— Мне надо с тобой поговорить, — оборвав ритуальные приветствия следователя, заявила Лариса.

Карташов слегка замялся и проворчал что-то неопределенное.

— Что там у тебя? Проблема в том, что у меня куча дел. — Я могу подъехать к тебе в управление и подождать, пока ты освободишься.

— Ладно, — после некоторого раздумья ответил следователь. — Приезжай. Я предупрежу на вахте…

Карташов еще раз вздохнул и неожиданно сказал:

— Я думаю, тебе интересно будет узнать, что у меня в кабинете сидит госпожа Горецкая и жалуется нам на проблемы со своим сыном.

— Что-о? — от удивления Лариса чуть было не выронила телефонную трубку.

— Короче, подъезжай, поговорим на месте, — казалось, Карташов был рад, что впервые за все время их знакомства он сумел удивить ее — обычно было иначе.

Положив трубку и бросив на ходу вошедшему в кабинет Степанычу, что ее некоторое время не будет на месте, Лариса быстро уселась в машину и на предельной для города скорости рванула в городское отделение милиции.

Там она быстро поднялась на второй этаж и осторожно постучалась в кабинет Карташова. Ей тут же предложили войти, и она не замедлила воспользоваться этим приглашением.

За столом кабинета восседал Олег, а перед ним в позе кающейся Марии Магдалины сидела сама Горецкая. На приход Ларисы она отреагировала равнодушным мимолетным взглядом. Было заметно, что у нее действительно в данный момент существовали некие проблемы.

Карташов указал Ларисе на стул у стены.

— Это наш стажер, — пояснил он Горецкой. — Она будет вести ваше дело со мной. Не могли бы вы еще раз повторить все сначала?

— Да, могу, но вы понимаете, мне очень трудно, — манерно, с плачущими интонациями ответила Горецкая.

Она до сих пор еще не узнала Ларису. А ведь разговор в гримерной театра между ними состоялся всего несколько дней назад.

— Понимаю, не волнуйтесь. Все будет хорошо. Мы вам поможем, — успокаивающим тоном гипнотизера сказал Карташов актрисе.

«Интересно, почему это мы вам поможем, а не она нам?» — подумала Лариса, прежде чем Горецкая заговорила.

— Вы знаете, я, наверное, плохая мать, — с пафосом начала Анастасия Николаевна, — но у меня есть оправдание. Я — актриса. Мой дом — театр…

«Интересно, это она из спектакля шпарит или сама импровизирует?» — продолжила мысленно ехидничать Лариса.

— А мой сын, — продолжала Горецкая, — он, как оказалось, очень чувствительный мальчик. Где-то месяц назад он обвинил меня в чудовищных вещах, вплоть до интимной связи с… ну, в общем, не важно…

При последних словах Лариса подалась вперед и вопросительно посмотрела на Карташова.

«Не сейчас», — поднял он палец вверх. Лариса удержалась от вопроса и продолжала слушать.

— Я не знаю, к кому мне обратиться. У нас много знакомых, но особо близких друзей нет. Всех их прельщает только положение моего мужа, и все, — Горецкая всхлипнула и замолчала.

«Ничего не понимаю, что происходит, — недоуменно подумала Лариса. — При чем тут ее мальчик?»

Выпив стакан воды, Горецкая продолжила:

— Как-то я случайно попала на их вечеринку. О, это было ужасно. Какие-то странные люди, анаша, все голые. Ничего не понятно — где мальчики, где девочки… У нас был серьезный разговор. А вот уже три дня Романа нет дома. Может, эта ужасная компания совсем поглотила его? — она опять всхлипнула.

— То есть вы думаете, что с ним что-то случилось плохое? Вы обзванивали больницы?

— Конечно. Но безрезультатно. Я думаю, что он принципиально ушел из дома, чтобы стать одним из них. Это просто ужасно, я очень прошу мне помочь. Найдите сына! — с пафосом закончила Горецкая.

Лариса почувствовала облегчение. Да, в театре она, наверное, действительно играет бесподобно. Но здесь, в кабинете Карташова, эта напыщенная театральность была неуместна. Котова почувствовала даже некоторую усталость, как будто это она только что закончила монолог.

— Приметы Романа я уже все записал, — сказал Карташов и незаметно для Горецкой кивнул Ларисе, давая понять, что теперь она может задавать свои вопросы.

— Простите, — скромно начала Котова, — Анастасия Николаевна, а имя Андрэ Амбесси вам ничего не говорит?

Лариса сидела сзади Горецкой и не могла видеть ее лица, но по тому, как напряглись и слегка вздрогнули ее плечи, она поняла, что попала в точку.

— Нет, — ровным голосом, не оборачиваясь в сторону Ларисы, ответила Горецкая.

— А у меня есть сведения, что вас видели вместе и неоднократно. Андрэ Амбесси недавно был найден мертвым в парке «Липки». Он гражданин Конго, прибыл в Россию совсем недавно, месяц или два назад.

— Это какая-то ошибка, — бесцветным голосом ответила актриса.

— Более того, вас видели вместе в ресторане, где вы с ним повздорили по какому-то поводу… — продолжала Лариса.

— Чушь, — нервно вскрикнула Горецкая и наконец обернулась. — Это наговор, и я могу подать на вас в суд за клевету в отношении меня.

Она прищурилась, посмотрела на Ларису повнимательнее, и по недобрым огонькам в ее глазах та поняла, что Горецкая наконец узнала ее.

— Успокойтесь, пожалуйста, — встал со своего места Карташов. — Это обычные вопросы следствия. Никто вас ни в чем не обвиняет. Мы приложим все усилия, чтобы найти вашего сына. Кстати, у вас дома все на месте? — неожиданно спросил он.

Горецкая бросила на следователя почти ненавидящий взгляд, но это было лишь мимолетно. Потом она опустила голову и тихо сказала:

— Да, пропали доллары. Семь тысяч…

Карташов вздохнул и пожал плечами:

— Ну, значит, развлекается где-нибудь…

— Найдите его! — снова прижала руки к груди актриса.

— Я же говорю — мы приложим все силы, — повторил Карташов и, слегка обняв ее за плечи, повел к двери.

— Если будут какие-нибудь новости, я вам обязательно позвоню, — открывая дверь, успокаивал Горецкую следователь.

Но тут произошло совершенно неожиданное. Горецкая уже вышла в коридор, и Карташов собирался закрыть дверь, но тут она с силой дернулась, и в кабинет буквально влетел жгучий брюнет кавказской национальности. Он был не очень высокого роста, но энергии у него было больше чем предостаточно.

— Я это так не оставлю, — заорал он с порога, правда, безо всякого кавказского акцента. — Меня футболят уже в третий кабинет! Что это за е… твою мать, в конце концов!

От его крика у Ларисы зазвенело в ушах, и она инстинктивно вжалась в стул. Карташов поморщился и, показав на освободившийся после Горецкой стул, предложил:

— Да вы садитесь, рассказывайте. Что у вас случилось?

«Представляю, сколько раз в день он произносит эту фразу», — с сочувствием подумала Лариса.

— Пока вы не примете каких-либо действий, я отсюда никуда не пойду, — твердо заверил вошедший.

— Как вас зовут?

— Игорь, но можно просто Гога, — уже более миролюбиво сказал «кавказец».

— Так в чем дело, Игорь? — почти ласково обратился к нему Карташов.

— Три дня назад какой-то молокосос сбил мою невесту — Оксану Коробову. Я хожу к вам уже три дня, и меня каждый раз куда-то отшвыривают. Все, достаточно!

Карташов тут же вспомнил, что еще с утра ему принесли папку как раз с этим делом, но он до сих пор ее не просмотрел. К тому же еще эта Горецкая притащилась… Он тяжело вздохнул и почувствовал себя ужасно усталым.

— Гога, — начал следователь и тут же, поморщившись, спросил: — Как фамилия ваша?

— При чем тут моя фамилия! — снова начал кипятиться Гога. — Я говорю о наезде не на себя. При чем тут моя фамилия?

— Да что вы кричите-то, в конце концов?! — не выдержала Лариса.

Тут Гога обернулся и с удивлением посмотрел на нее. Похоже, он вообще только что заметил присутствие в кабинете женщины.

— А это кто? — спросил он.

— Это наш стажер, — отмахнулся от него Карташов.

— Тоже ничего, но моя Оксана была лучше, — с неприязнью сказал Гога.

— Ты что себе позволяешь! — вскипел уже Карташов, повышая голос до уровня армейского командира. — Как твоя фамилия? Или я сейчас прикажу выкинуть тебя отсюда.

Гога привстал со стула и угрожающе посмотрел на Карташова. Битву взглядов выиграл последний. Видимо, разум все-таки не до конца был потерян странным «кавказцем», говорящим по-русски без акцента.

— Иванов моя фамилия, — упавшим голосом наконец сказал он.

И эта фраза неожиданно разрядила обстановку. И Карташов, и Лариса как по команде улыбнулись. Уж очень эта простая, даже слишком простая русская фамилия контрастировала с колоритной внешностью Гоги.

— Ну так вот, господин Иванов, — удалив улыбку с лица, сказал Олег. — Я рассмотрю ваше дело, и мы примем соответствующие меры. А вы пока можете идти.

— Нет, — твердо возразил Гога, упрямо мотнув головой. — Рассматривайте сейчас.

Тут в разговор вступила Лариса:

— Гога, это вам не Театральная площадь, чтобы устраивать здесь забастовки. Вы мешаете работать. Неужели вам непонятно, что, кроме вашей Оксаны, есть еще масса дел, которые тоже требуют безотлагательных действий?

— Уберите этого стажера, — изменился снова голос Гоги. — Женщинам место на кухне и в постели, но никак не в милиции. Гоните своего стажера на хер!

— Так, — стукнул кулаком по столу Карташов. — Все, мне надоело.

И нажал кнопку под столом. Через несколько секунд в дверях кабинета появились милиционеры-сержанты и выжидательно уставились на капитана.

— Короче, этого выведите отсюда, — указал Карташов на Иванова.

И тут Гога, вместо того чтобы возмутиться, неожиданно упал на колени. Ярость уступила место отчаянию и униженным мольбам.

— Ну, пожалуйста, капитан, ну ведь ты тоже человек! Пожалуйста, найди его!

Даже видавшего виды Карташова пробрала эта сцена, и он движением руки остановил уже готовых броситься на Иванова и вывести его из кабинета сержантов.

— Если ты хочешь, чтобы я этим занялся, — Олег наклонился над стоящим на коленях Ивановым и погрозил ему пальцем, — то веди себя нормально и не идиотничай! Все понял?

Иванов тут же кивнул.

— Садись на стул, и будем разговаривать спокойно. Свободны, — махнул он рукой в сторону сержантов, и те через несколько секунд удалились за дверь.

— Так, посмотрим, — Олег открыл папку и бегло ее просмотрел. — Твоя Оксана, которая сейчас лежит после наезда на нее неизвестного автомобиля, была, судя по показаниям некоторых свидетелей, проституткой. Это правда?

— У нее было свободное поле деятельности, — как-то вдруг расплывчато ответил Иванов. — И если проституткой, то это неважно. Она была хорошей проституткой, — внес он небольшую поправку. — Я же уже говорил, что женщина должна быть в постели. А там она была… — он мечтательно закрыл глаза, — королевой.

— Стоп, — заерзал на стуле Олег, — спасибо, я все понял. Как она себя сейчас чувствует?

— Очень плохо. Она третий день не приходит в сознание. Если бы я нашел того придурка, я бы его убил, честное слово.

— Верю, — охотно согласился с ним Олег, — но это мы сделаем уже без вас. А вы можете идти.

Гога отвернулся и продолжал невозмутимо сидеть.

— Я даю вам честное слово, что лично займусь этим делом, — спокойно сказал Карташов.

— Вам же сказали, что вы можете идти, — опять не выдержала Лариса.

Иванов молча сверкнул на нее глазами, потом встал и вышел из кабинета.

— Я еще вернусь, — почему-то обращаясь к Ларисе, сказал он. — И тогда мы поговорим.

Дверь закрылась, и Олег облегченно вздохнул.

— И так вот каждый день, — пожаловался он, — сплошные е. нутые, прости господи… Короче, тот, кто считает, что милиция — это сплошная романтика, просто безнадежный осел.

— Я никогда не была в числе тех, кто так думает, — сказала Лариса. — У меня к тебе, во-первых, рассказ о моих встречах в Москве и Тарасове, а во-вторых, просьба…

И она кратко пересказала Карташову свою московскую поездку и происшествие в санатории «Три березы». Не упустила она и событий тридцатилетней давности.

— Ну и что? — выслушав ее рассказ, пожал плечами Карташов. — Это все абсолютно ничего не доказывает. По крайней мере то, что Горецкая убила… — Карташов заглянул в папку, — этого Андрэ Амбесси, — прочитал он имя и фамилию по слогам.

— Как это не доказывает?! — начала возмущаться Лариса.

— Тихо, не кипятись, — улыбнулся Олег. — Мы уже нашли несколько мест, в которых появлялся африканец, причем в одно время с торговцами наркотиками. Мы проверяем сейчас всех… Что же касается историй о стародавней любви, то… Все это ненадежно — эта учительница, выжившая из ума, подружки… Этот ненормальный Неводов со своими сексуально озабоченными дружками… Кстати, если он устраивает такие вечеринки, значит, ему постоянно надо самоутверждаться. Слушай, а может быть, его Горецкая бросила, потому что у него не вставал?

Карташов неожиданно задумался.

— Ну и что? — скептически поджала губы Лариса.

— Да нет, это слишком невероятно! — встряхнул он головой. — Подозревать еще и этого Неводова… Потому что он импотент… Чушь какая-то, совсем можно рехнуться на этой работе!

Лариса только усмехнулась. Сначала она вспомнила крепкое тело Неводова и значительное уплотнение в паху, когда она с ним танцевала. Если это имеет место сейчас, то в молодости он, наверное, был вообще половым гигантом. А с другой стороны, она взглянула на Карташова. Неспроста у него такие мысли, может быть, это просто какая-то рефлексия на собственные проблемы?

Впрочем, до личных проблем Олега Валерьяновича ей дела не было. Это его проблемы, и пусть он их как-нибудь решает сам. А вот смерть бабы Глаши-акушерки, пожалуй, проблема общая.

И Лариса, уже вставая со стула, чтобы выйти из кабинета Карташова, сказала:

— Олег, ты не можешь сообщить мне все обстоятельства смерти одной бабки?

— Какой еще бабки? — недовольно поморщился Карташов. — У меня и без бабок твоих дел по горло.

— Вчера в Поливановке в овраге была найдена бабулька со следами насильственной смерти. В окрестностях санатория, где некогда отдыхала Горецкая, а к ней приезжал негр…

Карташов посмотрел на Ларису хмурым взглядом, с минуту соображал, зачем она обратилась с этой на первый взгляд непонятной просьбой, потом махнул рукой и сказал:

— Ладно, узнаю…

— Спасибо, я не буду больше мешать тебе работать…

Лариса встала и направилась к выходу из кабинета. Вскоре она задумчиво спустилась вниз и, погруженная в свои мысли, медленно пошла к «Вольво». Сняв машину с сигнализации, села в салон. Она и не заметила, что следом за ней медленно тронулась белая «девятка»…

Лариса рассеянно вела машину к своему ресторану. Ей не давало покоя исчезновение сына Горецкой. Очень странная семейка… Может быть, с парнем действительно что-нибудь случилось? Карташов говорил, что у Горецкой есть еще и дочь шестнадцати лет. Это где-то десятый класс. Может быть, она что-нибудь знает про брата?

А где может учиться дочь депутата и актрисы, если они к тому же еще и проживают в центре? Что ж, можно начать, пожалуй, с первой гимназии.

Лариса резко развернулась и поехала в сторону крытого рынка. Данное учебное заведение находилось на улице Мичурина. Если ей повезет, то она может найти там Дашу и поговорить с ней.

Тем временем белая «девятка» неотступно следовала за «Вольво», аккуратно повторяя все ее маневры…

Увы, в гимназии номер один ей не повезло. Секретарша, к которой она обратилась, сказала ей, что ученица по фамилия Клубнева в этой школе не учится.

Лариса, однако, не отчаялась и решила проверить еще и специализированную английскую школу. Она была слишком занята своими мыслями, чтобы обратить внимание на белую «девятку», которая опять поехала за ней.

В английской школе, вернее, около нее, Ларису ждала удача. Группа подростков, куривших возле забора, охотно откликнулись на имя Даши Клубневой.

— Да вон она, с училкой разговаривает, — махнула в сторону школы одна из девочек.

Лариса повернула голову и увидела высокую девочку с волосами цвета красного дерева, которая что-то доказывала пожилой учительнице. Когда Лариса подошла к ним, разговор уже был закончен, и Даша, состроив на лице презрительную мину, направлялась в сторону выхода из школьного двора.

— Даша Клубнева? — довольно бесцеремонно остановила ее Лариса, когда они поравнялись.

— Да. А что? — удивленно подняв брови, резко спросила та.

— Я могу с тобой поговорить?

— А что?

— Я из милиции, инспектор Котова, — стараясь быть дружелюбной, улыбнулась Лариса. — Где у вас здесь посидеть можно?

— Там, за школой, есть скамейка, — махнула рукой Даша.

Они обошли здание и оказались в небольшом, почти закрытом со всех сторон дворике. Около забора стояло несколько довольно приличных скамеек.

Как только они сели, Даша тут же спросила:

— А у вас сигареты не будет?

Лариса решила не строить из себя добродетель и молча вынула из кармана пачку. Даша аккуратно, двумя пальчиками, взяла сигарету и закурила.

— Вы о моем брате? — спросила она после того, как выпустила дым.

— Да, твоя мама очень беспокоится.

— Ну уж да, — усмехнулась она, — она никогда в жизни о нас не беспокоилась. Не думаю, что у нее материнские чувства проснулись.

— Но она действительно выглядела обеспокоенной.

— О, это она умеет. Все-таки одна из лучших актрис города. Иногда это даже приятно.

— И все-таки… Неужели тебя не интересует, где твой брат? — удивилась Лариса.

— А что интересоваться? Он уже большой мальчик, совершеннолетний. Даже собственный загранпаспорт имеет.

— Но ведь и со взрослыми может что-то случиться, — терпеливо продолжила Лариса. — Ты, случайно, не знаешь, где он?

— Ой, да что с ним может ужасного приключиться! — сморщилась Даша. — Я только не хочу, чтобы мать поднимала шум. Если вы не скажете ничего ей, то я могу вам рассказать, где он.

— Так где же?

— Небось сидит у своей жидовки и в ус не дует. Тоже мне, нашел примадонну! — в голосе Даши явственно прозвучало презрение.

— У кого сидит? — переспросила Лариса.

— У Яны Гольдфельд, — четко, по буквам произнесла Даша. — Это его любовь, и, к моему сожалению, взаимная.

— А почему к сожалению?

— А потому что она дура и сука…

Лариса не стала выяснять, почему именно Даша наградила подружку своего брата такими хлесткими эпитетами, а предпочла продолжить выяснять факты:

— А где мне найти эту Яну?

— Соборная, 17, квартира 85, — сказала Даша, и в ее интонации Лариса снова почувствовала недоброжелательность.

По-видимому, девочка испытает даже что-то типа радости, если будет знать, что по этому адресу прибудет милиция и начнутся разборки. А матери, наверное, не говорит, потому что хочет ее позлить. Неприязнь к матери тоже сквозила в начале разговора — этого нельзя было не заметить.

— Даша, ты мне очень помогла, спасибо. — Лариса встала со скамейки.

— Пожалуйста, — равнодушно пожала плечами Клубнева, — тоже мне, проблему нашли… Вам там что, в милиции, заняться больше нечем? Лучше бы преступников ловили.

— Даша, а у Ромы случаем нет своей машины? — уже собираясь уходить, вдруг спросила Лариса.

— Конечно, есть. Он же у нас большой, — теперь уже с завистью ответила Даша. — Зеленая «десятка».

— А может быть, они на машине куда уехали?

— Может быть. Хотя вряд ли… Если вам номер машины нужен, то я его не помню, — как бы предупреждая следующий вопрос, сказала Даша. — Машину эту можно легко опознать по игрушечной обезьянке, висящей в салоне в качестве амулета. Мой братец большой оригинал в этом смысле.

— Что ж, еще раз спасибо.

— Еще раз пожалуйста… — усмехнулась Даша и отвернулась от Ларисы, достав из школьной сумки зеркало.

Лариса вернулась к своей машине и вскоре уже ехала по направлению к саду «Липки», рядом с которым, согласно адресу, полученному от Даши, проживала Яна Гольдфельд.

Лариса поднялась на третий этаж, позвонила в дверь и начала продумывать свою пламенную речь по возвращению блудного сына домой. Открывать, однако, ей не торопились. Сын, вероятно, отнюдь не жаждал воссоединения с родителями. Нажав еще раз на кнопку звонка и для полной убедительности подержав ее подольше, Лариса прислушалась. За дверью была полная тишина.

Может быть, конечно, просто никого нет дома. Но ждать не входило в планы Ларисы. Позвонив еще раз для очистки совести, она повернулась и начала спускаться вниз, как вдруг услышала характерный щелчок открываемой двери. Обернувшись, Лариса увидела взлохмаченную седую голову древней старушки, высунувшейся из соседней двери.

— Чего звоните-то как оглашенные? — проворчала старушка, с любопытством рассматривая Ларису.

— Да мне бы Яну увидеть, — последовал дружелюбный ответ.

— Нету ее, — ворчливо ответила соседка.

— А когда будет?

— А я откуда знаю. Уехала она, и все. — Дверь начала закрываться.

— Подождите, — через секунду Лариса уже была перед дверью, — куда уехала?

— Она мне не докладывает, но я так думаю, — хитро прищурилась бабулька и, махнув Ларисе рукой, давая знак приблизиться, зашептала: — На родину рванула… На историческую. С хахалем своим. Разве она его бросит?

— Вы хотите сказать, что они уехали в Израиль? — удивленно громко воскликнула Лариса.

— Я ничего не хочу сказать, — вдруг сухо ответила старушка, закрывая дверь. — До свидания.

Похоже, она была возмущена такой бестолковостью Ларисы. Надо же, она ей доверила такую тайну, а та орет на весь подъезд.

Лариса озадаченно повернулась и начала спускаться по лестнице.

«Хорошо, — размышляла она, — Яна собиралась уехать в Израиль. У нее были собраны, предположим, все документы и была готова виза. Но как вместе с ней мог поехать Роман? Одного загранпаспорта мало, чтобы уехать в какую-либо страну. К тому же если ты еще и русский… Так! Стоп! Помнится, Эвелина Горская говорила ей о том, что она собиралась ехать отдыхать на Кипр, и при этом радовалась по поводу того, что ей не нужно доставать визу. А уже оттуда, с Кипра, можно перебраться в Израиль — обычно туристические путевки предполагают паромную экскурсию на один день на Землю обетованную. Может быть, наша сладкая парочка отправилась тем же путем?

Да, дела… Но все это может совершенно не иметь никакого отношения к тому делу, которым она сейчас занимается, а именно убийству африканца по имени Андрэ, который, по всей видимости, был любовником матери исчезнувшего Романа. Хотя как знать… Роман исчез и, если верить старушке-соседке, вместе с Яной поехал за границу.

Хорошо бы все еще раз обдумать, и для этого, наверное, надо поехать домой. Прямо сейчас…»

Лариса спустилась вниз. Остановившись перед подъездной дверью, она достала пачку сигарет и зажигалку, но прикурить не успела. Она почувствовала сзади себя чье-то тело и руку, которая зажала ей рот. Руки незнакомца были так сильны, что Лариса оказалась абсолютно обездвижена. Повернуть голову, чтобы узнать хотя бы, кто на нее напал, она не могла. Несколько секунд она слышала только тяжелое дыхание. Напавший явно предпочитал молчание.

— Ты, милицейская курва, — услышала она наконец над ухом чей-то знакомый голос, — ты знаешь, что еще никто и никогда не говорил так со мной в присутствии посторонних?

Лариса инстинктивно попыталась вырваться.

— Будешь дергаться, я тебя прямо здесь оттрахаю или убью. Понятно? — интонации незнакомца стали угрожающими.

Лариса интенсивно закивала головой в знак согласия. Ни та, ни другая перспектива ее явно не устраивала.

— Хорошо, сейчас я уберу руку и ты пойдешь со мной, — смилостивился незнакомец. — И без фокусов.

В этот момент ей в бок уперлось что-то тяжелое и металлическое. «Предмет, похожий на пистолет», — неожиданно промелькнул у нее в голове ни к селу ни к городу оборот, характерный для ментовского протокола.

Она машинально кивнула головой, и нападавший, держа за плечи, вывел ее из подъезда. Ларисе все же удалось скосить взгляд, и она узнала в злоумышленнике Гогу Иванова. Она облегченно вздохнула. С ним, кажется, можно вполне разговаривать, только нужно знать, как и на какие психологические рычаги давить.

Гога же повел ее к белой «девятке», которая стояла возле ее «Вольво».

— У меня есть своя машина, — заметила Лариса, но эта фраза была оставлена без ответа.

Гога впихнул ее в свою «девятку».

— Подождите, — начала Лариса, усаживаясь на переднее сиденье. — Я не собиралась вас обидеть и могу извиниться.

Ее тон был очень доброжелательным и вежливым.

— Очень хорошо, но ты поедешь со мной. Теперь ты моя заложница, — упрямо мотнул головой Гога, поворачивая ключ зажигания.

— Что? — не поверила своим ушам Лариса. — Вы хоть понимаете, что это уголовно наказуемо. Вы совершаете преступление.

— Преступление уже совершено, а это возмездие. Возможно, ваши коллеги хоть зашевелятся, и, может быть, хоть одно преступление в нашем городе будет раскрыто. И того, кто сбил мою Оксану, найдут.

— Но мои коллеги не в курсе того, что я у вас, — выдвинула свои аргументы Лариса.

— А я им сейчас сообщу об этом, — спокойно заявил Гога.

— Но я не работаю в милиции! — буквально закричала Котова.

Гога удивленно повернулся к Ларисе.

— То есть как не работаешь? А что же ты тогда делала в кабинете следователя?

— Я иногда помогаю нашим правоохранительным органам расследовать преступления, — скромно заявила Лариса.

— Ты что, осведомитель, что ли? — брезгливо морщась, спросил Гога.

— Нет. Это просто мое хобби. Мне очень интересно этим заниматься. Я практически частный детектив…

— Ты что, серьезно? — недоверчиво спросил Гога.

— Вообще-то я директор ресторана. Но я иногда распутываю некоторые криминальные дела. Вы бы лучше рассказали мне о том, что случилось с вашей Оксаной…

— Так, хорошо, предположим, я тебе поверил, — немного подумав, сказал Гога. — Но где гарантии?

— Какие гарантии? О чем ты говоришь? — не поняла Лариса. — Скажи лучше, как состояние твоей подружки.

Она настойчиво пыталась разрядить ситуацию известными ей психологическими методами.

— Она не приходит в себя, и врачи говорят, что надежды мало, — глухо ответил Гога.

— Ясно. А ты можешь подробнее рассказать, как все случилось?

Гога недоверчиво скосил взгляд в сторону Ларисы, потом вздохнул и начал говорить:

— Три дня назад Оксана не пришла ко мне. Такого никогда не было, и я начал волноваться. Я обзвонил все больницы, и в одной из них мне сказали, что поступила женщина без документов после аварии: ее сбила машина. Я поехал в эту больницу и узнал мою Оксану. Она, наверное, умрет, — голос Иванова дрогнул. — Я знаю, что в нашей стране практически не раскрываются такие преступления, но по отношению к себе я не могу этого допустить.

Иванов снова стал говорить жестко и безапелляционно.

— А свидетели аварии есть? — спросила Лариса.

— Нет, говорят, что давали объявления, но позвонили только три человека. Один говорит, что это был «Москвич», другой — синяя «десятка», а третий — что красная «Ауди».

— Негусто.

— Вот и я об этом. Это дело станет одним из так называемых «висяков», и про него забудут. А я этого не хочу.

— Все ясно. А где произошла авария?

— На перекрестке Вольской и Московской.

— А машину тоже не нашли?

— Нет.

— Я постараюсь помочь вам. Но и вы поймите меня — я же не работник милиции… Меня совершенно незачем захватывать в заложники.

Гога хмуро посмотрел на Ларису. Похоже, что, выговорившись, он несколько успокоился.

— Как с вами можно связаться? — взяла инициативу в разговоре Лариса.

— Компания «Хонда». Вот мой телефон, я почти всегда на рабочем месте, — Иванов протянул ей визитную карточку.

— Отлично, — проговорила Лариса, убирая визитку в сумочку. — Так я могу идти?

— Идите, — поникшим голосом ответил Гога.

Лариса вышла из его машины, аккуратно закрыла дверь и пересела в свою «Вольво».

Черт, бывают же такие сумасшедшие… Она подождала, пока «девятка» уедет, и только после этого повернула ключ зажигания.

Кажется, она ввязалась в еще одно дело. Ладно, если милиция не хочет этим заниматься, то ей, как говорится, сам бог велел.

Но если искать машину, побывавшую в аварии, то логичнее всего это делать на станции техобслуживания. С другой стороны, там же ее будет искать и милиция. Надо поставить себя на место того человека, который сбил эту самую Оксану. Но у Ларисы никак этого не получалось. Если он смылся с места происшествия, то он или просто испугался (тогда возможен и добровольный приход в отделение со временем), или очень не хочет сталкиваться с правоохранительными органами. Или же он просто был пьяным и не понял, что произошло.

В конце концов, машину могла уже найти милиция! Что она голову себе морочит! Вот ведь, довел этот ненормальный, соображать перестала.

— Черт побери! — выругалась вслух Лариса.

И, достав сотовый телефон, она набрала номер Карташова.

— Олег, меня чуть было не взяли в заложники.

— Что? — неподдельно удивился следователь.

— Да, этот ненормальный Гога Иванов. Он надеялся, что это ускорит поимку преступника, наехавшего на его подружку.

— Он что, больной? — возмутился Карташов. — С тобой все в порядке?

— Да, я его успокоила, обещав помочь.

— Но это безобразие! Я сейчас же пошлю оперативников, и его арестуют!

— Ладно, дело уже прошлое, — оборвала Лариса возгласы возмущения Карташова. — Ты лучше скажи, машину уже нашли?

— Какую машину? Которая наехала на проститутку?

— Да. Я бы хотела на нее посмотреть.

— Нет, не нашли… Подожди минуточку — у меня звонит внутренний телефон.

Лариса услышала вдалеке какой-то треск и приглушенный голос Карташова. Через минуту он вернулся к разговору с ней.

— Слушай, Котова, тебе просто везет, — с подъемом заговорил он. — Похоже, нашли твою машину. Давай быстро дуй ко мне. Так уж и быть, возьму тебя с собой. Побудешь еще раз моим стажером.

Через пятнадцать минут Лариса уже подъезжала к отделению милиции. Олег ждал ее на крыльце.

— Придется ехать в Ленинский район, — уныло сказал он. — Ее обнаружили там.

— На моей машине? — насмешливо спросила Лариса.

— Ну, ты же знаешь наши проблемы… — слегка смутился Олег.

— Ладно, знаю, — махнула она рукой. — Куда едем?

— Улица Ламповая.

Через полчаса Лариса и Карташов подъехали к одному из тихих двориков, которых было много в этом районе. Когда-то здесь строил свои дома один из тарасовских заводов, пока во времена перестройки совсем не разорился.

Во дворе стояла зеленая «десятка» и около нее уже толпилась куча машин, которые, судя по всему, только что сюда подъехали. «Десятку» тут же окружили люди в штатском.

— Не поняла, что это они делают? — выходя из машины, спросила Лариса.

И тут же услышала кудахтание бабульки-пенсионерки:

— Я все машины в нашем дворе знаю. А эта стоит уже третий день, и никого. Опять эти чеченцы распоясались, а у нас полон дом детей. Безобразие! Раньше такого не было!

Ей понимающе кивал молодой парень, один из тех, кто вылез из подъехавших машин.

— Олег, что происходит? — спросила Лариса.

— Позвонила какая-то бабка, судя по всему, вот эта самая, и заявила, что у них во дворе стоит машина с взрывчаткой. А так как приметы проходят по моему делу, то, соответственно, позвонили и мне. Сейчас ребята все проверят, а потом и мы подойдем.

Минут через пять проверка закончилась. Никаких бомб обнаружено не было. Успокоив разволновавшуюся бабульку, оперативники быстро уехали. Лариса с Карташовым в сопровождении какого-то майора из городского управления начали осматривать машину.

На бампере ясно были заметны следы засохшей крови. То, что это была кровь, могла определить, конечно, только экспертиза… Но… с правой стороны бампер был сильно помят. Да, в аварии она уж точно недавно побывала.

Но совсем не это привлекло внимание Ларисы. Осторожно просунув голову в салон, она увидела, что перед лобовым стеклом висела игрушечная обезьянка.

Зеленая «десятка» и эта игрушка… Да ведь это же машина Романа Клубнева! Господи боже мой!

Теперь совершенно понятно, почему он вместе со своей возлюбленной решил так срочно свалить из дома, а заодно и из страны. Лариса быстро сорвала игрушку и также быстро вынырнула обратно.

— Ну что там? — подошел к ней Олег.

— В салоне все чисто. Вот только на бампере вроде как кровь. Да и помят он… Похоже, это та самая машина, на которой произошел наезд.

Карташов закивал головой, потом кивнул майору:

— Видите, какие стажеры у меня работают. Все замечают…

Ему явно хотелось похвастаться перед майором из ГУВД, с какими женщинами он работает. Тот слегка улыбнулся и с некоей завистью посмотрел на коллегу.

— Ты меня обратно довезешь? — спросил Олег, подходя к «Вольво».

— Конечно, — заверила его Лариса, широко улыбаясь.

— А что это ты такая довольная? — не удержался Олег от вопроса, садясь в салон.

— Олег, — елейным голосом начала Лариса, — а ты не хочешь со мной совершить путешествие?

— То есть? — не понял ошарашенный Карташов.

— Например, в Израиль… Говорят, что мы все произошли оттуда. Бог наш Иисус Христос тоже там родился.

— Ты меня приглашаешь? — продолжал удивляться следователь.

— Что-то вроде того… Только путешествие это будет носить деловой характер.

— Слушай, я ничего не понимаю… — Карташов начал слегка раздражаться. — У вас что, Лариса Викторовна, крыша отъехала на почве криминалистики?

— Нисколько, — не обиделась Лариса. — Дело, во-первых, в том, что я подозреваю, что сын Анастасии Горецкой находится именно там, а во-вторых, это он наехал на Оксану. Машина, которую мы видели, принадлежит ему.

— Что-о?! Ты рехнулась? — вытаращил глаза Карташов.

— Совсем нет. Я как законопослушный гражданин не могу скрывать долго улики.

— Ну и что? У тебя новое хобби?

— Нет, не у меня. Видишь эту обезьянку? — Лариса достала из сумочки игрушку. — Я уверена, что она принадлежит Роману Клубневу.

— Откуда ты знаешь?

— Надо чаще выходить в народ, — снисходительно ответила Лариса.

Она подробно рассказала Карташову о встрече с Дашей Клубневой и разговоре с соседкой Яны Гольдфельд.

— Ну что? Мы едем в Израиль? — спросила она Карташова после того, как закончила свой рассказ.

— Я постараюсь все устроить, — хмуро сказал Олег, покусывая губы.

В маленьком номере гостиницы «Рэдисон» в Хайфе, где остановились Роман Клубнев и Яна Гольдфельд, стояла напряженная тишина. За окном в душной палестинской ночи слышались звуки из соседнего ресторана — надрывалась Офра Хаза.

Они жили в престижном районе Хайфы. Остановились они в этом городе не случайно, так как именно здесь жила родственница Яны, Анна Абрамовна Либерзон. Это была двоюродная тетка ее отца, словом, седьмая вода на киселе. Поэтому совершенно неудивительно, что незваные гости из России, а именно таковыми являлись в этой ближневосточной стране Яна и Роман, не были приняты ею с гостеприимством, внутренне присущим каждому правоверному иудею.

Она, конечно, не прогнала их с порога, даже угостила кофе и фаршированной рыбой. Более того, оставила в своем доме на два дня и разрешила бесплатно пользоваться горячей водой. А потом настойчиво попросила «в целях Ромочкиного и Яночкиного удобства» жить в гостинице, чтобы она, «дура старая», как самокритично называла себя госпожа Либерзон, не стесняла их — «молодых, красивых и подающих большие надежды людей».

На прощание она сказала, что всегда рада видеть Яночку и Ромочку у себя в гостях по пятницам.

«Чайку пошвыркаем, не забудьте купить есенинские пирожные — тут наш русский Хаим продает на углу… Его жена умеет очень вкусно готовить, прямо как у нас в Ленинграде».

Подобные словесные эскапады красноречиво свидетельствовали, что Яночке и Ромочке не придется впредь рассчитывать на доброту их родственницы. Поэтому они, погоревав, решили снять номер в гостинице. Деньги у них были — правда, немного, всего каких-то десять тысяч долларов, причем семь тысяч Роман просто-напросто украл из дома. И в принципе, если жить скромно и снимать квартиру за триста пятьдесят долларов — а еще лучше найти работу (особенно по субботам, когда гоям, то есть неевреям, неплохо платят — ведь правоверные евреи по этим дням считают для себя неприемлемым какой-либо труд), то этих денег молодым хватило бы надолго.

Однако Рома и Яна были весьма юными созданиями и далеко не практичными детьми богатых родителей. Пойти на рынок грузчиком или мыть посуду в арабском ресторане Ромочка считал занятием, недостойным его высокого происхождения. Действительно, куда там: отец — бывший советский офицер, а мать — знаменитая, хотя и на провинциальном уровне, актриса.

Яна же, дочь несостоявшейся великой пианистки и врача-хирурга, мечтала быть поп-звездой, а никак не парикмахером, уборщицей или, хуже того, массажисткой. Насчет последнего, кстати, в Израиле существовала достаточно жесткая конкуренция.

Итак, они приехали в Израиль и сразу затосковали. В принципе, в Хайфе ничего нового по сравнению с Россией почти не было. К израильской экзотике в виде пальм, незнакомых надписей на непонятном алфавите и к разноликой, разнорасовой и разноязыкой толпе они привыкли достаточно быстро.

Здесь их считали «олим хадашим», то есть «новыми иммигрантами» из стран СНГ. Таковых в Израиле было довольно много. В Хайфе существовали целые кварталы русских иммигрантов, и коренным жителям это не особенно нравилось, так как состав населения страны за последнее время существенно изменился за счет большого наплыва оборванцев из России. Вместе с этим значительно увеличились преступность, проституция и мошенничество.

На них смотрели как на потенциальных преступников, что поначалу их забавляло, но потом стало доставлять множество неприятностей. Хотя, когда они платили деньги, бесстрастные лица израильтян вспыхивали солнечными улыбками, и эта жаркая страна представала настоящим земным раем. И Яна, и Роман не знали иврита, а по-английски могли объясниться лишь на уровне разговорного. Поэтому общались они в основном между собой.

— Что мы будем делать, когда кончатся деньги? — неожиданно спросил Роман, подставляя свой торс под мощную струю вентилятора.

— Наверное, пойдем работать, — равнодушно ответила Яна.

— Может быть, Анна Абрамовна соблаговолит оставить нас как бедных родственников и сделает вид на жительство. В конце концов ты еврейка, а я евреем могу легко стать, если женюсь на тебе.

— А если нас вышлют из страны?

— Это еще почему?

— Ты забыл, что ограбил собственную мать? Да и еще кое-что висит на тебе…

— Матери нужно будет написать, а насчет второго никто не догадается. Все шито-крыто… — возразил Роман.

— И все-таки это мерзко, Рома. Неважно, в какой тюрьме сидеть.

— Да что ты паникуешь? — Роман начал раздражаться. — Пока что все у нас идет прекрасно. В этом шикарном отеле мы занимаем самый дешевый номер. Деньги пока есть… Ладно, если будет нужно, пойдем работать на этих сук-арабов или в ваш гребаный кибуц…

— Ты-то, может быть, и пойдешь, потому что мужчина, — рассудительно заметила Яна. — Ты обязан… А что буду делать я? Все свое детство я потратила на музыку. Мама мне с детства внушала — Яночка, чего не добилась я, должна будешь сделать ты. А что мне здесь делать? Соперничать с Офрой Хазой или с Даной Интернэшнл?

— А что, выучи инглиш и иди пой!

— Да, но ты забываешь, что у меня отвратительное произношение!

— Ничего, поднатаскают…

— Это в каком смысле? — Яна аж приподнялась на кровати, обнажая свою голую грудь.

— Ты же говорила мне в России, что Израиль — хорошая страна, а Анна Абрамовна — добрейшей души человек.

— Все так, но мне уже надоели эти единственные в мире памятники архитектуры, колыбели всех религий. И туристические восторги меня мало занимают.

Яна встала и с капризной миной удалилась в ванную. Роман вздохнул и, щелкнув пультом, включил телевизор. Он не понимал, о чем говорят на экране, но от скуки смотрел все подряд. В данном случае на экране были последние известия.

Он родился в семье не только богатых, но и очень популярных в провинциальном российском городе родителей, чья успешная карьера со временем поставила их в ряды элиты общества. Но здесь он никому не был нужен, и никого не интересовало то, что его мама — звезда тарасовского театра, а папа — народный избранник муниципального уровня. Это в Тарасове он мог зайти в кафе или ресторан, и малейшая оплошность со стороны официанта или непонравившийся ему взгляд охранника вызывали в нем желание вызвать метрдотеля и отчитать его. Порой это успешно проходило, и Роман мог реализовать таким образом свои комплексы.

Но здесь ему казалось, что не только прохожие на улицах, но и парикмахеры, официанты, таксисты смотрели на него как на человека второго сорта. И это было не потому, что он выглядел бедным — отнюдь нет. Просто взгляды эти были равнодушными, знакомых здесь практически не было, и ощущение это было скорее внутреннее. Все-таки ему было всего лишь восемнадцать, и, вырвавшись из привычного общественного окружения, он чувствовал себя одиноким и непонятым. Незнание языка усугубляло ситуацию.

К тому же то, что случилось с ним накануне отъезда, не давало ему оснований для особого спокойствия.

— Да здесь с тоски подохнешь! — крикнул Роман. — Может, лучше переехать в Тель-Авив?

— А, мне все равно! — беспечно ответила Яна, плескаясь в струях душа. — Я решила-таки изучать иврит и английский.

— У тебя же отвратительное произношение!

— Зато меня понимают. А ты, хоть и учился в элитной школе, ни бэ ни мэ ни кукареку… А насчет Тель-Авива ты неплохо придумал — говорят, там неплохие дискотеки. К тому же, может быть, я смогу там найти себе продюсера. И вообще будет все классно.

Роман не нашел, что ответить, и, переключив пару раз пультом каналы телевидения, вдруг неожиданно крикнул:

— Яна, мне надоело с тобой заниматься любовью все дни напролет!

— А что еще нам делать?

— Я боюсь уже выходить из номера гостиницы.

— Почему?

— Потому что меня тошнит от презрительных взглядов этих жидов!

— Брось, дурак, это тебе кажется.

— Может быть… Но мне все равно это надоело. Проваляешься с тобой в постели три дня, а потом смотреть на тебя тошно!

— Ах ты, мерзавец! — Яна показалась на пороге ванной с гневным выражением лица.

— Не то чтобы ты мне противна, а вроде выходит так, что мы заключенные в одной камере.

— Когда у нас кончатся деньги, нас выпустят из этой камеры, даже выгонят, — успокоила его подружка. — Ромочка, у тебя просто сдают нервы. Я, конечно, понимаю, что ты, такой холеный мальчик, совершил плохой поступок. Но ты мужчина и должен взять себя в руки.

— Это как?

— Стереть это все из памяти.

— И мать с отцом тоже?

— Получается, что да… Вспомни, что ты говорил мне про нее.

Роман нахмурился и отвернулся к стене. Неожиданно на него нахлынула волна ностальгии. Он вспомнил Анастасию, когда она бывает доброй и злой, как недовольно хмурит брови отец. Они с Дашей за глаза называли папу «наш Ванечка», но в личном общении этот оборот не употребляли — все же отставной офицер не позволил бы им такие модерновые штучки. Зато мама снисходительно относилась ко всему этому. Впрочем, секрет заключался в том, что дети-то не представляли для нее такой уж большой ценности.

Как там, интересно, Дашка? Впрочем, чего ей? У нее постоянно меняются ухажеры, дискотеки, подруги… Это в детстве они были с ней близки, а потом, когда начали взрослеть, что-то разошлись. В конце концов, она — девушка, он — парень. Они, конечно, остались друзьями и даже позволяли себе иногда совместные «отрывы», подобные тому, что был на дне рождения Даши, с которого, собственно, для Романа и начались неприятности, заставившие его оказаться здесь, в номере отеля «Рэдисон». Юлии на дне рождения, естественно, не было, ведь Даша ее на дух не выносила.

Ах, эти милые, добрые лабиринты тарасовских улиц! Советская, Красноармейская, Белоглинская… Сами названия веют чем-то великодержавным и ностальгическим, по-русски широким и простым. И неожиданно на Романа накатила такая сентиментальная волна, что он не выдержал и пустил слезу. Тоска не отпускала, и всхлипы перешли в рыдания. Казалось, вот-вот он забьется в истерике.

Яна, до этого безразлично вертевшаяся у зеркала, вдруг повернулась и тихо спросила:

— Роман, да ты что?

Он не отвечал. Она подошла, схватила его за плечи, но он плакал как маленький.

— Ромочка, милый. В жизни люди делают и не такие грехи. Ну, что в конце концов произошло?

— Мне страшно, — выдавил из себя Роман.

Он уткнулся в полотенце, в которое Яна завернулась после того, как вышла из ванной. Ее длинные пальцы скользнули по его русым волосам, и в такт какому-то ритму, исходившему из глубины сердца, она начала медленно поглаживать его голову. Она чувствовала почти материнскую потребность успокоить этого расплакавшегося пацана.

«Как странно, — подумала она про себя. — Мальчишки так быстро развиваются физически, но… Психика-то слабенькая. Мы раньше начинаем чувствовать себя женщинами, чем они — мужчинами. И дело даже не в том, кто когда начал половую жизнь. Женщина, наверное, в чем-то более совершенна, и, может быть, не зря мои предки, древние иудеи, ввели в закон вести родословную от матери. В конце концов в психологическом плане мы сильнее. Если бог дал им мускулы и агрессивность, то нам спокойствие, терпение и нечеловеческую силу ждать».

Пока они повзрослеют, пока вернутся с войны, вырастут наши дети. Мы всегда ждем. Женщина только внешне может казаться ветреной и пустой, на самом деле внутри ее живет нечто от праматери Евы, совершившей первый грех. Это нечто и есть та самая сильная сущность, а сила женщины в умении по-своему, по-женски противостоять суровым реалиям жизни. Так было, есть и будет…

Яна даже сама удивилась, насколько глобальный мысленный экзерсис она себе позволила. Получилось некое монументальное полотно, еще немного, и она бы придумала свою версию сотворения мира. Однако эти мысли позволили ей еще больше утвердиться в понимании того, что в данном дуэте с Романом она, именно она, сильнее.

Неожиданно, повинуясь внутреннему велению, Яна нагнулась над головой Романа и стала страстно, порывисто целовать его волосы, потом нос, щеки… И наконец губы их встретились.

Рука Яны плавно заползла под футболку Романа. Казалось, ее нежные пальцы передают биоэнергетическими потоками тонус упругим мышцам юноши. Еще мгновение, и они сольются вместе. Но ей хотелось хотя бы на несколько минут оттянуть финальную сцену совокупления.

Каким же милым и ласковым показался он ей! И не было того уверенного взгляда, когда со спокойной наглостью он подошел к ней на дискотеке в Тарасове. Это был роман, типичный для представителей золотой молодежи губернского города. Он подошел к ней походкой гуляющего леопарда. Его стройные сильные ноги обтягивали голубые джинсы впритык. И в районе ширинки выделялось то самое, о чем строгая еврейская мама запрещала Яне думать.

Тогда этот милый нахал показался ей то ли сказочным принцем, то ли просто окультуренным рэппером. Да она и сама не знала толком, что именно покорило ее. И любовная интрижка почему-то продолжилась и переросла в то, что Яне казалось любовью.

Ромка всегда был не совсем обычным, не таким, как другие ребята этого круга. А может быть, именно с ней он и стал немного другим. Но больше всего ей нравились в нем, наверное, некоторая артистичность, которая могла передаться от матери, и иногда суровая прямолинейность, почти как у солдафона-отца.

Но его сестра, Даша, с вечно то зелеными, то оранжевыми волосами и какими-то безумными стекляшками в ушах, браслетами на лодыжках и серьгами в ноздрях, губах и где только можно, раздражала ее. Даша всегда хотела расстроить их связь, ей не нравилось то, что Рома хотел жениться на Яне и всерьез думал об этом. Даша говорила, что Ромке надо найти такую же кикимору, меняющую цвет волос, как хамелеон, и с такими же неустойчивыми моральными взглядами, как и у нее самой.

Но Ромке не нравились такие девушки, и излишняя экстравагантность сестры порой претила ему самому. К тому же Яна была уверена, что Рома ее любит. Он доверял ей, и, может быть, его сегодняшние слезы являлись свидетельством этого самого доверия.

Пока эта ретроспективная кинолента проносилась у Яны в голове, Ромка уже успел свалить ее на пол и жадно, порывисто целовал в шею, грудь, подбородок… Ее ноги уже лежали на его плечах, а он делал с ней все то, о чем она всегда мечтала. И то, чего не позволила бы ни с кем другим никогда.

Он был ее первым парнем, и она не хотела никого другого. Возможно, кто-то сказал бы, что это наивная глупость. В первых рядах будут стоять, конечно же, Даша и ее надутая как мыльный пузырь мамочка, строящая из себя строгую Алису Фрейндлих губернского масштаба. Сама-то в молодости, судя по рассказам Ромки, была шлюшка дай боже… Даже сейчас молодые негритосы глаз кладут и целуют на прощание. А послушаешь ее — так строгий Станиславский в юбке и Немирович-Данченко в блузке.

«Эх, мальчишка, мальчишка!» — думалось Яне, когда Рома с придыханием неотрывно танцевал на ней.

— Милый, ты меня любишь? — спросила она.

— А как же! — почти машинально ответил Роман и продолжил свой танец.

Он был уже почти на вершине блаженства или, как бы выразилась его «великая» мамаша — «в третьем акте пятиактной шекспировской трагедии» — когда неизменно по законам жанра наступает момент кульминации.

И он наступил, этот момент. Только выразился он не в истошном крике, как любил делать экзальтированный Рома в момент оргазма, а в весьма банальном, осторожном стуке в дверь гостиничного номера.

— Черт, кого принесло! — воскликнул Роман.

— Наверное, не заплатили за гостиницу.

— Мы уплатили.

— Может быть, кто-то из знакомых?

— Ну, не Анна же Абрамовна потратилась на транспорт, чтобы приехать на другой конец города!

— А кто же это? У нас нет никаких знакомых в Хайфе!

Тем временем стук повторился, и прозвучал он уже более настойчиво.

— Рома, пойди разберись как мужчина. Наверное, портье пришел опять со своими замечаниями насчет ключей.

— Я на вашем иврите могу сказать одну-единственную фразу: «Они руцале ля холь» — «Я хочу есть». Сомневаюсь, что нам принесли еду. Мы ничего не заказывали.

— Что же, мне, что ли, идти? Я же совершенно голая! — возмутилась Яна.

— Ну, накинь что-нибудь, — настаивал на своем Рома. — Халат, кстати, под креслом. К тому же женщины легче могут объясниться с мужиками. Ты знаешь более-менее иврит, к тому же неплохо жестикулируешь.

Яна вздохнула и потянулась за халатом. Как всегда, именно ей приходилось играть первую скрипку во многих ситуациях. Она накинула-таки халат и проследовала к двери.

— Кто там? — спросила она.

Далее последовал недолгий словесный винегрет из иврита, русского и английского. Минуты через две Яна вернулась в комнату. Она была бледна и в руках держала какой-то уже вскрытый пакет.

— Что там? У тебя такое лицо, как будто ты увидела призрак! — сказал Роман.

— Наверное, это действительно призрак, — тихо ответила Яна.

— Что?

— Посмотри вот это. — И она протянула Роме пакет, откуда вывалилась та самая игрушечная обезьянка из плюша, которую он постоянно возил в автомобиле в качестве амулета.

Роман машинально протянул к ней руки, но, едва притронувшись к ней, резко вскрикнул:

— Откуда это?

Игрушка упала на пол.

— Принес портье, — ответила Яна. — Сказал, что передала какая-то русская женщина.

Олегу Карташову на редкость легко удалось выбить командировку в Израиль. Когда было упомянуто имя Горецкой и ее мужа, все проблемы решились сами собой. Начальство не хотело лишний раз собирать шишки. К тому же подтвердилось, что найденная машина, брошенная на улице Ламповой, принадлежит именно Роману Клубневу. Лариса летела с ним по горящей путевке.

Лариса любила авиацию, однако никогда не летала вместе со своим мужем. Евгений с юных лет терпеть не мог самолеты. Может быть, потому что первый жених Ларисы был летчиком. Неожиданно она вспомнила о нем. Интересно, что было бы с ней, если бы она тогда выбрала в спутники жизни не Евгения. Об Андрее она не слышала уже лет десять. Может быть, он уже на пороге пенсии по выслуге лет.

Нет, все же, наверное, выбор Евгения был правильным шагом с ее стороны. Несмотря на то, что отношения их сейчас отнюдь не безоблачны. А то пришлось бы мотаться ей по гарнизонам. И не было бы ни дома, ни ресторана, ни денег…

Да и какой смысл вспоминать о прошлом? Лучше подумать о будущем. Интересно, думает ли о нем Олег?

Карташов безмятежно посапывал в своем кресле. Лариса задержала на нем взгляд. Они знали друг друга уже почти два года, и никогда не было никакого намека на нечто, выходящее за пределы делового интереса. Но почему-то именно сейчас Лариса почувствовала, что, наверное, не против расширения спектра их отношений. Несмотря на то, что Олег был младше Ларисы на несколько лет. Но это отнюдь не было препятствием — год назад у нее уже была связь с одним человеком, который тоже был ее моложе. Правда, это все закончилось — Котов тогда приехал из Москвы и заявил о решительном возвращении к семейному очагу. И она ради Насти согласилась на продолжение совместной жизни с мужем.

Но сейчас жизнь ее явно подталкивала к тому, чтобы что-то изменить. И скорее всего в личной жизни. Поскольку именно здесь коренились многие ее психологические проблемы. Карташов представлялся ей весьма подходящей кандидатурой, чтобы оживить свою личную жизнь.

Но об этом после. После того как они сделают дело…

Когда спустя час после этих размышлений они с Карташовым спускались по трапу самолета, Лариса физически ощутила давление солнечной энергии. Такого не было даже в самые жаркие дни тарасовского лета. В общем-то, это было неудивительно — еще при подлете к Тель-Авиву им сообщили, что температура воздуха на земле плюс сорок в тени.

В Тарасове Олег выяснил, что у Яны Гольдфельд есть родственница в Хайфе, и поэтому, скорее всего, им следовало направиться туда.

Через полчаса после приземления они уже ехали в небольшом автобусе, увозившем их в глубь страны. В Хайфе они достаточно быстро разыскали Анну Абрамовну Либерзон и представились ей друзьями родителей Ромы Клубнева, которые путешествуют по Земле обетованной.

Анна Абрамовна очень испугалась такому наплыву гостей и постаралась побыстрее выпроводить так называемых «друзей». На прощанье она, правда, пожелала им приходить в ее дом и скрасить ее старость. Единственное, что удалось у нее выяснить, — это то, что Яна и Рома находятся в одной из гостиниц.

Ларисе и Олегу пришлось тащиться в полицейское управление, предъявлять свое удостоверение и просить оказать небольшую помощь. Дежурный офицер выразил неожиданно на чистом русском языке огромную радость по поводу прибытия коллег из России, пустился в воспоминания детства о том, как он ходил в одну из харьковских школ. Ностальгические воспоминания полицейского закончились тем, что он предложил гостям водки. Однако Лариса и Олег вежливо отказались, и он тут же стал обзванивать все гостиницы.

— О! — после пятого звонка наконец воскликнул он. — «Рэдисон». Сделайте свои дела и приходите в гости. Мы с женой будем очень рады.

— Спасибо, зайдем. Если, конечно, будет время, — заверила его Лариса, подталкивая Карташова к выходу из участка.

— Совсем мужик затосковал среди евреев, — с сочувствием заметил Олег, когда они вышли.

— Не фига было уезжать, — философски парировала Лариса. — Тем более что он сам еврей.

— Ну, — протянул Олег, — это у нас он был евреем, а здесь он — русский.

В гостинице «Рэдисон» они без труда выяснили у портье, в каком номере остановилась Яна Гольдфельд.

— Ну, и что теперь? — спросил Олег. — Пора их брать?

— Минуточку, — задумчиво сказала Лариса.

Она вдруг подошла к стойке и попросила у портье конверт. Потом она положила туда маленькую игрушку — обезьянку, ту самую, которую она вынула из машины Романа.

— Передайте это, пожалуйста, в тот самый номер, где расположились эти господа, — попросила она портье.

— Да, мадам, — с готовностью ответил тот и тут же исчез в лифте.

— А теперь подождем, — Лариса опустилась в кресло, стоящее в холле.

— Ты решила провести психологическую артподготовку? — усмехнулся Карташов.

— Ты, кажется, становишься догадливым, — пошутила Лариса, одарив его снисходительной и в то же время ласковой улыбкой.

— Рома, что с тобой? — Яна схватила юношу за руку и заглянула в его глаза.

— Эта игрушка всегда висела у меня в машине, Яна, — чеканя слова, испуганным голосом проговорил Роман. — Позови портье. Спроси его, где сейчас эти русские. Если они в гостинице, то пусть поднимутся к нам в номер.

Яна тотчас вышла и через минуту вернулась. Роман за это время успел натянуть штаны и рубашку.

Минуту они сидели молча. Роман опустил голову и о чем-то напряженно раздумывал. Наконец в дверь постучали.

— Да, да, входите, — как можно спокойнее сказал он.

Дверь открылась, и на пороге номера показались Лариса и Олег.

— Чем могу быть полезен? — неожиданно резким голосом спросил Роман, высоко поднимая голову и окидывая гостей недружелюбным взглядом.

«В любом случае, — думал он, — эта игрушка еще ничего не доказывает, да и вообще это может быть шуткой».

Однако его напускная уверенность через несколько секунд поколебалась, когда Карташов достал свое удостоверение и представился.

— Прошу, садитесь, — указал он на кресло, входя в роль следователя.

Роман побледнел и последовал приглашению Карташова.

— Как давно вы находитесь в Израиле? — официальным тоном начал Олег.

— Я точно не помню. Где-то больше недели.

— А как же вы так быстро попали в Израиль, — не удержалась и влезла Лариса, — ведь, насколько я понимаю, получить визу не так уж и просто.

— Мы ехали через Кипр, — тихо ответила Яна. — Оттуда попали сюда, потому что была запланирована экскурсия.

— Вы что, собираетесь остаться здесь навсегда? — удивилась Лариса. — Без визы?

— Мы бы потом получили, — как-то не совсем уверенно заметила Яна.

— А между прочим, Рома, — назидательно заметил Карташов, — твоя мать себе места не находит. Ты бы хоть ей сказал, куда направляешься.

— Моя мать? — скептически улыбнулся Роман. — Да ей вообще дела нет до того, где я нахожусь. Слушайте вы ее больше. Она просто репетировала очередную роль.

Поскольку Олег ни словом не обмолвился насчет машины и обвинений лично в его адрес, Роман снова почувствовал себя уверенно.

— Рома, но это все-таки твоя мать… — продолжила Лариса.

— Да ее больше негры интересуют, чем собственные дети, — ухмыльнулся Роман.

— Негры? Это интересно… — оживился Олег.

Роман отвернулся и пробурчал себе под нос:

— Это тоже очередная роль.

— Ладно, — тут же согласился Карташов. — Оставим это пока и вернемся к твоей обезьянке.

— К какой обезьянке? — как-то глухо спросил Роман.

— Вот к этой, — Карташов указал на кровать, где валялась игрушка.

— Ах, к этой! Мне ее только что передал портье… Кстати, если это сделали вы, то я не понимаю — зачем. Впрочем, кажется, это моя обезьянка.

— Мы ее нашли в твоей машине, — подтвердил Карташов.

— Да, но дело в том, что мою машину угнали.

— Да? — искренне удивился Олег. — И когда же это произошло?

— Примерно за день до того, как мы сюда уехали.

— А почему же ты не заявил о пропаже?

— Я же все равно собирался уезжать сюда. Мне не было смысла брать автомобиль с собой сюда.

— Но ведь ее можно было продать, — заметила Лариса.

Роман начинал нервничать. Он чувствовал, что круг сужается и не остается никакого шанса выбраться. Он пытался что-то придумать, но голова была пустой. Он устал от страха, который преследовал его каждый день после того происшествия.

У нее было очень красивое лицо. Он помнил его до мельчайших морщинок вокруг глаз. И эти глаза! Нет, забыть такое просто невозможно. Он до сих пор помнил тот немой вопрос, который застыл в ее глазах. А она так и не успела понять, что же произошло…

— Тебе плохо? — услышал он вдруг голос Яны.

— Нет, — с трудом ворочая языком, ответил Роман, — нет, все хорошо.

Он посмотрел на Олега и на Ларису. Он все еще надеялся, что выкрутится. Ему всегда везло. Повезет и на этот раз.

— Так почему вы не попытались продать машину? — официально спросил Карташов.

— Так я же сказал, что ее угнали.

— Слушай, перестань пороть чушь, — не выдержал Олег. — Никто у тебя ничего не угонял. В машине только твои отпечатки пальцев и, скорее всего, пальчики твоей подружки. Это именно твоя машина наехала и сбила девушку. И именно ты сидел за рулем.

«Вот теперь точно все. Раз он так уверенно это говорит, значит, у него есть на то особые причины. Может быть, та девчонка осталась жива и сама им все рассказала?» Роман опустил голову на руки, и отчаяние захлестнуло его.

У него уже не было сил отрицать то, что было.

— Да, — тихо, почти одними губами проговорил он, — это я на нее наехал. Но я этого не хотел. Она полезла прямо под колеса — переходила улицу на красный свет…

— А что потом?

— Потом я просто испугался. Отвез машину подальше от центра и бросил в каком-то дворе. Про обезьянку я забыл. А она всегда приносила мне счастье.

— На этот раз не принесла.

— Да, это потому, что я ее бросил, — задумчиво произнес Роман.

Яна сидела на диване, обхватив коленки руками, и начала тихо всхлипывать.

— И что теперь будет? — сквозь слезы спросила она.

— Этого не знает никто, — уклонился от прямого ответа Олег.

— А того негра тоже ты убил? — вдруг спросила Лариса.

— Что? — посмотрел он на нее ошалелыми глазами. — Какого негра?

— Я так понимаю, что ты обвинил свою мать в связи с негром?

— Да, но она сказала, что это снимают кино… Если вы, конечно, имеете в виду именно того негра.

Роман был совершенно растерян и начинал думать, что этим людям про него известно или абсолютно все, или по крайней мере очень многое.

— Ты, конечно же, не поверил, — продолжила Лариса. — Тебе было очень стыдно, что твоя мать путается черт знает с кем. И ты его убил.

— Да вы что? С ума, что ли, сошли? — Роман привстал с кровати и прижал руки к груди. — Никого я не убивал. Вы что, теперь хотите повесить на меня все преступления в городе?

И немного погодя спросил:

— А что, у моей матери действительно была связь с этим негром?

Лариса внимательно смотрела на юношу, стараясь понять, действительно ли он искренен. И интуитивно почувствовала, что скорее всего он говорит правду.

— Мы не полиция нравов, и на этот вопрос ответить не можем, — сухо произнес Карташов.

— Так его что, правда, убили? — не унимался Роман.

— Да, его убили. Его нашли в саду «Липки» около трех недель назад.

— Но я его даже не знал. Как я мог его убить? — Роман переводил взгляд с Ларисы на Карташова и обратно, словно пытаясь уверить их в своей абсолютной непричастности к этому трагическому событию.

Транспортировка Романа домой не вызвала особых осложнений в плане контактов с официальными израильскими властями.

Карташов быстро связался с офицером полиции, тем самым, который вырос в Харькове и приглашал их с Ларисой в гости. Он пообещал Олегу взять это дело под контроль.

Буквально через полчаса он лично появился в номере гостиницы «Рэдисон». Карташов тут же объяснил ему, что для транспортировки подозреваемого в преступлении человека понадобится машина и хотя бы один сопровождающий. Он кивнул при этом в сторону сидящего Романа. Тот казался совсем отрешенным, но когда прозвучали слова: «подозреваемого в преступлении», он невольно вздрогнул и помутневшим взглядом обвел окружающих.

— Хорошо, — быстро согласился офицер, — я распоряжусь насчет всего, но все-таки жалко, что вы не побываете у меня в гостях.

— Как-нибудь в другой раз, — с улыбкой пообещала ему Лариса.

Офицер пробурчал что-то нечленораздельное, помялся и пошел к телефону, чтобы отдать нужные распоряжения.

В номере опять воцарилась тишина. Карташов закурил и отошел к окну. Яна молча сидела в углу комнаты.

Тут Роман вдруг поднял глаза на Ларису и почти прошептал:

— Вы не можете…

— Что не можем? — тут же отреагировал Карташов, повернувшись в его сторону.

— Вы не можете со мной так поступить! — с отчаяньем в голосе выкрикнул Клубнев. — Я не хочу возвращаться. Я же не специально ее сбил.

— Да вы не волнуйтесь, молодой человек, — устало вздохнул Олег. — Следствие разберется.

Юноша опять уткнулся лицом в ладони и заскулил.

— Госпожа Гольдфельд, — официально обратился к Яне Карташов, — а вы можете остаться. К вам у нас претензий нет. Разве что со стороны израильских властей…

Яна покачала головой.

— Нет, я поеду с Ромой. Ему понадобится моя поддержка. К тому же я могу выступить как свидетель. Я тоже была с ним в машине тогда, когда это произошло.

— Как вам будет угодно, — пожал плечами Олег.

Тут в дверь снова постучали, и в номер зашел полицейский.

— Сопровождающий один, — пояснил бывший харьковчанин. — Но вас на спецмашине быстро доставят до аэропорта в Тель-Авиве.

— Это просто замечательно, — искренне обрадовался Олег.

— Но подождите, — беспомощно развела руками Яна. — Нам же надо собраться…

— Собирайтесь, — разрешил Олег, — только побыстрее, пожалуйста. Нам не терпится вернуться назад в Россию.

Когда они прибыли наконец в Тарасов, Яна наотрез отказалась от поездки домой и отправилась вместе со своим любимым в отделение.

Лариса и Олег с некоторой завистью смотрели на нее и Романа. Есть все-таки любовь на свете, и в возрасте, в котором находились эти молодые люди, это самое сильное и яркое чувство. И жертвенность Яны не могла не вызвать у них уважения.

Однако им необходимо было сделать следующий шаг — вызвать Горецкую и объявить ей о том, что ее сын нашелся и обвиняется в совершении наезда на человека.

Пока они ждали актрису в кабинете, Олег был возбужден и курил сигарету за сигаретой.

— Не понимаю, чему ты радуешься? — удивилась Лариса. — Я не думаю, что Горецкая под наплывом материнских чувств признается в убийстве своего любовника. Кстати, что-то наша примадонна не торопится, — она взглянула на часы. — И неплохо бы узнать, как там чувствует себя пострадавшая Оксана. Она все еще в коме?

— Я сейчас выясню, — засуетился Олег и набрал номер телефона больницы.

— Мне почему-то немного жалко Романа. Какой-то он уж слишком беззащитный, — проговорила Лариса.

— Ничего, у него есть защитники — мать, отец, влиятельные люди, — сказал Карташов, кладя трубку после разговора с врачами. — К тому же, кажется, и сам господь бог на его стороне.

— Что случилось?

— Мне сообщили, что состояние Оксаны пошло на улучшение. Она пришла в сознание. Скоро можно будет ее допросить. Если все так, как утверждает Роман, то, возможно, его и не придется сажать в тюрьму.

В этот момент в дверь постучали, и в кабинет вошла Горецкая. Губы у нее были плотно сжаты, а вся фигура выражала высшую степень неудовольствия. За ней семенил ее супруг, депутат городской думы Иван Сергеевич Клубнев.

«Так вот почему ее так долго не было, — подумала Лариса, — она связывалась с мужем».

— Прошу вас, проходите, — сделал широкий жест Карташов, — а вы пока останьтесь за дверью.

Последняя фраза адресовалась Клубневу и далась следователю с большим трудом. На лбу у него выступили капельки пота. Понятное дело, не каждый день ему приходится выпроваживать депутатов из своего кабинета.

— Это еще почему? — возмутился Клубнев. — Речь идет о моем сыне!

Лариса отметила, что супруги явно поменялись ролями. Горецкая тихо молчала, а вот ее супруг явно почувствовал тягу к театральным подмосткам.

— Я обязательно вас позову, — как можно любезнее ответил Олег, — но пока мне хотелось бы поговорить с вашей женой.

— Ну, хорошо, — со скрытой угрозой в голосе сказал Клубнев и вышел из кабинета.

— Я не поняла, — вскинула брови Горецкая, — у вас что — ко мне какое-то отдельное дело?

— Вы так и не вспомнили, кто такой Андрэ Амбесси? — спросил Карташов.

— Нет, — совершенно ровным голосом ответила она. — Ваш стажер, — она презрительно посмотрела на Ларису, — в прошлый раз уже задавала мне этот вопрос.

— Можно и повторить, — улыбнулась в ответ Лариса.

Горецкая попыталась уничтожить ее взглядом, обведя глазами с ног до головы. Лариса легко выдержала этот взгляд, в свою очередь насмешливо посмотрев на актрису.

Даже босоножки, которые она едва успела почистить от пыли Земли обетованной и на которых особенно задержала свой взгляд Горецкая, не испортили ей настроение.

— Я видела вас вместе, — спокойно сказала Лариса. — Это произошло за несколько дней до того, как его убили.

— Так я не поняла, что вы говорили по поводу моего сына? — проигнорировав вопрос Ларисы, повернулась Горецкая к Карташову.

— Вашего сына обвиняют в том, что он сбил девушку и скрылся с места преступления, — официальным тоном сообщил Олег.

— Вы имеете в виду эту проститутку? — насмешливо поинтересовалась в ответ Горецкая, кивая на папку, лежавшую перед Карташовым. — Мне уже поведали об обстоятельствах дела. Ваше начальство пошло навстречу…

Она явно намекала на то, что Карташов в этом деле — никто, и все решения будут приниматься в обход его, на более высоком уровне.

— Род занятий здесь не имеет значения. Он сбил человека и понесет за это наказание, — Олег упорно проявлял твердость.

— Я могу его увидеть?

— Я думаю, что это возможно, — немного помедлив, ответил Карташов.

Горецкая снисходительно кивнула головой и более вальяжно расположилась на стуле. Ларису она просто не замечала. Держалась актриса по-прежнему спокойно и уверенно.

— Вы можете получить свидание, — быстро переговорив с кем-то по внутреннему телефону, сообщил Карташов. — А ваш супруг ждет вас в коридоре.

— Спасибо, — холодно поблагодарила Горецкая и встала со стула.

— Простите, — остановила ее Лариса. — Что вы делали во вторник пятнадцатого июля вечером?

Горецкая недоуменно посмотрела на Карташова.

— Я что, должна отвечать? — удивленно спросила она.

— Я думаю, это нормальный вопрос, — ответил Олег. — Здесь нет ничего предосудительного.

— Хорошо, — повернувшись к Ларисе и вперившись в нее глазами, сказала Горецкая. — Я не помню точно, что я делала пятнадцатого июля вечером. По-моему, после спектакля в театре я направилась домой.

— Кто это может подтвердить?

— Муж и дети. Но они вряд ли вспомнят, когда именно я приехала домой, — Горецкая снисходительно посмотрела на следователя и Ларису.

— Спасибо, — как можно вежливее улыбнулась Лариса. — А вас не затруднит еще вспомнить про четверг двадцать четвертого? Конкретно про первую половину дня…

Горецкая тяжело вздохнула и, не глядя на Ларису, ответила:

— В четверг мы ездили на дачу к друзьям. На весь день. Это могут подтвердить все. Но позвольте узнать, чем вызваны эти вопросы?

— В эти дни были совершены преступления, которые так или иначе связаны с вами. Мы хотим проверить ваше алиби, — объяснил Карташов.

— Могу я узнать поконкретнее?

— Насчет первого вы наверняка и сами догадываетесь, — сказала Лариса. — Пятнадцатого был убит Андрэ Амбесси, тот самый африканец, связь с которым вы упорно отрицаете. Хотя ее может подтвердить и ваш сын. А двадцать четвертого была убита старушка баба Глаша, проживающая недалеко от санатория «Три березы», в который вы некогда, около тридцати лет назад, приехали вместе с негром из университета Патриса Лумумбы. Только его звали не Андрэ, а как-то по-другому. Может быть, даже Дени… Вы помните те славные времена?

Лариса в упор смотрела на актрису.

— Чушь какая-то! — дернула губой Горецкая. — При чем тут баба Глаша и моя жизнь тридцать лет назад?

— Может быть, и ни при чем, — соблюдая принцип презумпции невиновности, сказала Лариса. — Однако странно, что события имеют такую взаимосвязь.

— Мне кажется, что ваш стажер страдает манией преследования, — безапелляционно заявила Горецкая, обращаясь к Карташову. — Я вам посоветовала бы сначала представить мне факты, а потом обвинять меня в чем-либо… Когда вы это сделаете, я буду с вами разговаривать. А сейчас мне нужно увидеться с сыном, извините…

И она, подняв высоко голову, вышла из кабинета.

— Послушай, Лариса, ты что, обвиняешь ее в убийстве старухи? — спросил Карташов.

— Наверняка дача, куда они ездили, находилась недалеко от этого самого санатория, — улыбнулась Лариса. — И вообще я многое поняла. Если хочешь, я могу изложить тебе свою версию событий.

— С удовольствием ее послушаю. Только закажу кофе в кабинет.

— Может быть, пока депутат и актриса проводят свидание с сыном, мы успеем пообедать в «Чайке»? — спросила Лариса. — А то мне не нравится тот кофе, который вы здесь пьете.

— Может быть, тем более что это рядом, — воспрянул духом Олег. — Поехали…

…Они обедали в Зеленом кабинете, куда подали овощной салат, яйца, фаршированные креветками, консоме по-немецки и бутылку мартини.

— В общем, получается довольно милая картина, — начала Лариса. — Главное заключается в том, что Андрэ Амбесси не был любовником Горецкой.

— А кем же он был?

— Ее сыном, — спокойно ответила Лариса. — Все очень просто. Горецкая в юности влюбляется в начинающего поэта Неводова. И он вроде бы в нее тоже. Но Неводов — натура творческая и непостоянная. Вероятно, Горецкая застала его на одной из пирушек, подобных той, на которой я сама побывала, будучи в Москве.

Карташов при этих словах подозрительно посмотрел на Ларису.

— Нет, в групповушке я не участвовала, — поспешила успокоить его Лариса.

— А не в групповушке?

— Я не буду отвечать на этот вопрос, — решительно сказала она. — Тем более что это не имеет никакого отношения к делу. Я лучше продолжу ретроспективу. Так вот — скорее всего, молодая Настя Горецкая испытала шок от измены любимого и, грубо говоря, пошла по рукам. Об этом мне говорила ее подруга Юля Рыбакова. Итак, она начала встречаться со всеми подряд, и тут-то и подвернулся тот самый негр из Конго, который учился в университете Патриса Лумумбы. И надо же такому случиться, что она забеременела. Аборт можно было делать только подпольно — она испугалась. Горецкая до последнего пыталась это скрыть, но как только наступило лето, она уехала с чернокожим другом подальше от Москвы, под Тарасов, в тихий санаторий «Три березы». Деньги, вероятнее всего, у него были, и он оплатил ее пребывание, а сам уехал. Все-таки в СССР учились дети из высокопоставленных семей развивающихся стран.

— И что же произошло там? — заинтересованно спросил Карташов.

— Там она нашла акушерку, и Горецкая благополучно родила чернокожего малыша. Конечно, о том, что он останется у нее, не могло идти и речи. Но у этого африканца была жена. Кажется, ее звали Констанция. Как уж ему удалось уговорить ее имитировать беременность, а потом взять чужого ребенка себе, это известно теперь только богу. Может быть, у нее были какие-то женские проблемы. Тем не менее она взяла младенца, и семья Амбесси благополучно отбыла в свое Конго. Где и оставалась до сих пор. Что вот только вынудило вернуться к своей родной мамочке выросшего Андрэ? Об этом наверняка сможет рассказать нам Горецкая. И заодно еще о том, зачем она его убила.

— Невероятно, — скептически скривился Карташов. — А бабку-акушерку она грохнула, чтобы не осталось свидетелей?

— Скорее всего, да. А может быть, просто не выдержали нервы — все-таки после того, как убьешь своего сына, пускай и незаконнорожденного, чувствовать себя будешь не шибко комфортно.

— А как быть с пакетом марихуаны, который был обнаружен на месте происшествия?

— Ну, может быть, африканец и этим занимался в легкую… Может быть, он был наркоманом и шантажировал Горецкую, просил деньги в обмен на молчание об этой экзотической истории тридцатилетней давности.

— И все-таки ты поосторожнее с выводами, — хмуро заметил Олег. — Необходимо тщательно проверить ее алиби.

— Я этим и собираюсь заняться, — сказала Лариса. — Да и тебе советую.

— Нам пора возвращаться, — поглядел на часы Карташов.

Лариса молча кивнула и, допив кофе, поднялась с дивана. Они быстро доехали до отделения на ее «Вольво» и, пройдя мимо дежурного, который с некоторых пор начал очень подозрительно посматривать на пару Карташов — Лариса (видимо, вообразил невесть что), поднялись на второй этаж.

У двери кабинета Карташова в одиночестве сидел Клубнев.

— Олег Валерьянович, — поднялся он навстречу Карташову. — Так, кажется, вас зовут…

Карташов сухо кивнул.

— Так вот… Роман не мог этого сделать, — эти слова депутат произнес с напором в голосе.

Зайдя в кабинет, он продолжил свою речь уже в более сентиментальном духе:

— Он всегда был чудесным ребенком. Всегда послушным. Зачем портить мальчику жизнь? Ведь эта девушка… она жива и скоро выздоровеет. Я сам с ней договорюсь.

— Вам придется договариваться прежде всего с ее женихом, — вступила в разговор Лариса. — А он жаждет крови.

— Вы не понимаете, — чуть склонил голову набок Клубнев. — Я привлеку к этому делу очень влиятельных людей. И вы очень пожалеете, что не хотите мне помочь.

— Вы хотите, чтобы Романа выпустили? — спросила Лариса.

— Конечно, — повернулся Клубнев в ее сторону. — Наконец-то хоть кто-то меня услышал. Конечно, не просто так, а под залог. К тому же я смог бы что-нибудь сделать для вашего отделения.

— Но это не могу решить только я один, — ответил Карташов. — Мне надо поговорить с начальством…

— Молодой человек, — снисходительно посмотрел на него Иван Сергеевич, — с вашим начальством я могу поговорить и сам.

— Тогда что вы делаете у меня? — спросил Олег.

— Я пытаюсь вам доказать, что мой сын невиновен.

— Но я не определяю степень вины, я лишь расследую дела. Я не могу отпустить вашего сына, потому что он находится под следствием.

— Я думаю, ваше начальство будет очень недовольно вами, молодой человек.

— Это еще почему? — искренне удивился тот.

— Потому что им придется выполнять вашу работу. Вы не можете разобраться с таким простым вопросом. В нашем департаменте вас не потерпели бы и несколько часов.

— Хорошо, что я нахожусь в своем департаменте, — вздохнул Олег.

Клубнев смерил Олега уничтожающим взглядом и, слегка покосившись на Ларису, выскочил из кабинета, хлопнув дверью.

— Господи, — обхватив голову руками, буквально закричал Олег, — ну почему обязательно надо так хлопать дверью?

— А где же Горецкая? — спросила Лариса.

— По-видимому, уехала домой, — устало ответил Карташов. — У нас по-прежнему нет достаточных оснований для того, чтобы допросить ее по всем правилам…

— Пока что нет, — возразила Лариса. — Я надеюсь, что они появятся…

Она взглянула на часы. С момента ее прибытия в Тарасов прошло уже почти четыре часа. А она все еще не успела отдохнуть с дороги.

И она сказала:

— Олег Валерьянович, я, наверное, поеду домой, пораскину еще мозгами и, скорее всего, буду у тебя завтра.

— Если ты принесешь новости, будет еще лучше…

Не успел он произнести эти слова, как дверь в кабинет распахнулась, и на пороге показался горячий кавказский парень по имени Гога Иванов.

«Боже мой, — мысленно чертыхнулась Лариса, — только не это!»

Однако Гога, увидев ее в кабинете следователя, улыбнулся и тут же спросил Карташова:

— Ну что, вы его нашли?

Тот в ответ кивнул.

— И что вы собираетесь с ним делать?

— Мы? — удивился Олег. — Да ничего. Мы ничего не решаем, это компетенция суда.

— Не надо никакого суда, — вдруг заявил Гога и уселся на стул.

— Что значит не надо? — не понял Олег.

— Я сам с ним разберусь. Где он находится? Я буду жаловаться на вас на всех. Мне не надо никаких мифических судов. Он должен заплатить, и он это сделает.

— Подождите, — поднял Олег обе руки вверх, — вы знаете, что ваша девушка уже поправляется?

— Да я знаю, но ее лицо и тело еще долго будут в ссадинах и синяках, — упрямо заявил Иванов.

— Я советую вам догнать вон того господина, — Лариса подозвала Иванова к окну и указала ему на Клубнева, который в этот момент выходил из отделения. — Это отец подозреваемого. Он очень влиятельный человек, может быть, он поможет вам чем-нибудь…

Иванов сверкнул глазами и опрометью выскочил из кабинета.

— Зачем ты это сделала? — спросил Карташов.

— Пускай поговорят. Один, может быть, перестанет быть таким высокомерным, а другой, возможно, охладит свой пыл… Кстати, мне тоже пора.

И Лариса, с жалостью посмотрев на Карташова, которому, по-видимому, еще предстояло объясняться с начальством по поводу разговора с семейством Клубневых-Горецких, вышла из кабинета.

— Золотце мое! — неожиданно радостно встретил Ларису на пороге ее дома Котов. — Я очень рад, что ты приехала.

Возможно, в иное время Лариса и порадовалась такому к себе отношению, но когда Котов приблизил к ней свое небритое лицо и дохнул на нее перегаром, она поняла, чем вызвано подобное радушие.

Муж снова был пьян. Она уклонилась от поцелуя в губы и поспешила в спальню за халатом. Ей не терпелось смыть с себя дорожную грязь. Тем более что надо было появиться в ресторане, чтобы решить несколько деловых проблем.

— Могла бы, между прочим, и меня с собой взять в командировку, — обиженно продолжал Котов. — Слушай, Лара, а может быть, нам вообще взять отпуск и устроить себе медовый месяц?

Лариса покосилась на мужа и молча шмыгнула в ванную. «Что-то с ним явно происходит ненормальное», — подумала она. Впрочем, конечно, про медовый месяц стоило бы подумать. Только вряд ли вместе с Евгением.

Через полчаса она уже на своей серебристой «Вольво» спешила по направлению к «Чайке».

Поздоровавшись с обслуживающим персоналом, она прошла в кабинет и сразу позвала к себе администратора Степаныча.

Машинально включив монитор, она стала рассеянно смотреть на посетителей. Их было не очень много, она быстро всех рассмотрела, и один привлек ее внимание.

Это был толстенький мужичок, одиноко сидевший за угловым столиком. Лариса с усмешкой отметила про себя, что ему давно пора заняться спортом. И он показался ей явно знакомым.

Она уже не чувствовала вкуса пищи и машинально проглатывала кусочки. Она мучительно вспоминала, где могла его видеть раньше. И как только он потянулся за своим бокалом, Лариса вспомнила — это был тот самый толстячок, который на банкете по поводу избрания Клубнева депутатом пытался оказывать Горецкой знаки внимания. И она, помнится, была от них не в восторге. А как его звали?.. Кажется, Влад… Ну что ж, если он вхож в компанию Горецкой и Клубнева, вполне может быть, что он присутствовал и на том пикнике в четверг двадцать четвертого.

Так и не притронувшись к консоме, Лариса встала и направилась в зал, прихватив с собой бутылку мартини. Она подошла к столику, где сидел Влад, и, поздоровавшись, попросила разрешения присесть. Влад сначала недоуменно поднял глаза, но потом вмиг лицо его просветлело. Он окинул Ларису взглядом, и в тот момент, когда осмотр ее фигуры закончился в районе ног, он был сама любезность.

— Конечно, конечно, очень приятно, — засуетился он.

— Меня зовут Лариса, я владелица этого ресторана. Я как-то видела вас здесь в компании друзей, — попыталась объяснить она свое появление за его столом. — С вами была одна актриса… Мне она очень нравится… Ее фамилия Горецкая… Может быть, вы нас познакомите? Как-нибудь?..

— О да, конечно. Буду весьма признателен, — залепетал «колобок». — Да, кстати, я не представился — Влад.

— Очень приятно, — ответила Лариса. — Вы давно знакомы с Анастасией Николаевной?

— Да я, в общем-то, больше знаком с ее мужем, — несколько смущенно ответил Влад. — Знаете ли, добрейшей души человек. А с Настей мы познакомились лет пять назад. Замечательная женщина.

— А вы не могли бы мне рассказать о ней? Я большая поклонница ее таланта, — стараясь не краснеть от того, что говорит явную неправду, попросила Лариса.

— У нее хорошая семья, прекрасные дети… Я даже и не знаю, что сказать, — толстячок несколько растерялся. — Вы спрашивайте.

По поводу детей Лариса сама все знала. Ее, по правде сказать, интересовал только тот день, когда Горецкая ездила к кому-то на дачу. Но как покорректнее подойти к этому вопросу, она не представляла. Подумав немного, она решила, что действовать надо напрямик. К тому же рассиживаться с этим толстячком у нее не было ни времени, ни желания.

— Вы знаете, Горецкая такая творческая личность. Она, наверное, и отдыхает как-нибудь экзотически, — высказала она предположение.

— Ну, это вы загнули, — сложил толстые губы в трубочку Влад. — Недавно у нашего друга был день рождения, так мы на весь день ездили к нему на дачу. Настя была просто в восторге от такого отдыха и радовалась как ребенок. Так что все как у людей, обычно…

— Было весело?

— Да, мы чудесно провели время.

— А Анастасия Николаевна всегда была с компанией?

Влад покосился в сторону Ларисы, и она поспешила объяснить:

— Я имею в виду, ей не было скучно?

— Кстати, вы правы, — засмеялся Влад каким-то скрипучим смехом. — Она действительно куда-то уезжала. Это было днем, но в любом случае мне неудобно было спрашивать, куда она едет и вернется ли вообще.

— А она вернулась?

— Да, часа через полтора. Мы уже ели шашлыки.

— И что? Неужели никто не заметил ее отсутствия? Она все-таки очень яркая женщина.

— Не знаю. Потом спрашивали — куда это она пропала, но она только отшучивалась и смеялась по поводу того, что ей даже по лесу побродить нельзя в одиночестве. Везде, мол, ее желают видеть на людях.

В этот момент Лариса неожиданно обнаружила руку Влада у нее на коленке. Круговыми движениями он продвигал ее вверх. От такой наглости она чуть не подскочила. В конце концов, тоже мне Аполлон нашелся!

Она не резко, но в то же время решительно отодвинулась от него.

— Так вы познакомите меня с Горецкой? — улыбнулась она.

— Это будет зависеть от того, как сложится наше с вами общение, — глядя маслеными глазами на нее, сказал Влад.

— Хорошо, я сейчас отлучусь в кабинет и вернусь к вам, — не переставая улыбаться, сказала Лариса и кокетливо подмигнула Владу.

Она встала со стула и вскоре удалилась в служебное помещение. Естественно, возвращаться к нему она не стала — то, что хотела узнать о Горецкой, она уже узнала.

Вечером Ларисе позвонил Карташов и сообщил о результатах экспертизы по делу Амбесси.

— У него в крови был найден наркотик, который вызывает галлюцинации, — сказал он.

— И что это доказывает?

— По крайней мере, это доказывает мою версию о наркоте, — почему-то зло ответил Олег.

— У тебя какие-то проблемы? — услышав тон его голоса, поинтересовалась Лариса.

— Главная проблема в том, что в дело никак не вписывается твоя Горецкая.

— Почему?

— Завтра объясню, если хочешь, подъезжай в управление.

— Хорошо, — согласилась она. — Советую тебе, Олег, хорошо выспаться.

— Тебе что, любовники уже домой звонят? — неожиданно раздался из-за спины голос Котова.

— Да, представь себе, — равнодушно ответила Лариса. — А тебе-то, собственно говоря, какое до этого дело? Ты можешь вообще отсюда отваливать. Мы же договорились…

Евгений, который был в этот вечер на удивление трезв, обиженно насупился и ретировался на третий этаж, где он в последнее время оккупировал одну комнату и практически не выходил оттуда…

…Утро началось как обычно, только Котов не стал готовить себе завтрак. Когда Лариса вошла в кухню, он молча, с обиженным видом сидел в кресле.

«Как будто и не спал», — усмехнулась про себя она, но промолчала. Она вообще сделала вид, что его не заметила. Она быстро приготовила себе и дочери немецкий салат.

— Сколько раз я тебе говорила, что нужно соблюдать дисциплину! — раздраженно произнесла Лариса, видя, как нехотя дочь приближается к столу.

— Я беру пример с папы и отказываюсь есть.

— Что? — вытаращила глаза Лариса.

— Он объявил голодовку…

— Но это глупо…

— А не глупо вести себя так, как будто мы чужие люди? — подал голос Евгений. — Нам давно уже надо поговорить о будущем.

— Мы уже столько раз это обсуждали! — вздохнула Лариса.

— Ну, может быть, еще раз обсудим?

— А толк-то какой?

— Лара, я снова собираюсь в Москву, там затевается большое дело…

— Прекрасно, — просияла Лариса. — Как хорошо день начинается!

Котов раздраженно бросил зажигалку, которую он вертел в руках, на стол и вышел из кухни.

— Мама, ну зачем ты так? — с укоризной посмотрела Настя на мать.

— Настя, мне некогда с тобой сейчас обсуждать этот вопрос. Сегодня вечером, я думаю, мы все соберемся и спокойно поговорим… По крайней мере, я надеюсь, что это будет возможно…

Лариса чувствовала, что в деле наступил решающий момент. Нужно было разоблачать Горецкую. Но пока она этого не сделает, к семейным проблемам она не притронется. А именно к ним относился серьезный разговор с Евгением, который действительно назрел. Особенно в свете его последних заявлений о перемещении в Москву.

Раньше Евгений несколько лет жил в столице, навещая семью лишь раз в два месяца. Такая жизнь Ларису сначала не очень устраивала, но потом она привыкла. Да к тому же и отношения с мужем эмоционально явно, что называется, подсохли. Терпела она его только из-за Насти.

Что ж, она явно не против, если Евгений уедет снова в Москву на ПМЖ. По крайней мере, дома будет поспокойнее. Да и вообще: меньше народу — больше кислороду! Завершив свои циничные рассуждения по поводу мужа, Лариса начала думать о Горецкой.

Вот эта проблема покруче — придется весьма серьезно постараться… В том смысле, чтобы она призналась, что совершила два преступления. И как это сделать, Лариса пока не имела никакого представления.

Она поспешила в «Чайку». Там она в течение полутора часов занималась хозяйственными делами. Она напряженно думала о том, как же вывести Горецкую на чистую воду. Зацепок, прямо скажем, было не очень много. Показания Влада о том, что она отлучалась с дачи — и практически все. Что же касается случая с конголезцем, то тут вообще никаких свидетельств того, что Горецкая к этому причастна.

Постепенно зал заполнялся, и Лариса, случайно бросив взгляд на стоявший у нее в кабинете монитор, заметила Горецкую. Прямо-таки на ловца и зверь бежит… Похоже, ей очень нравится «Чайка».

Лариса вспомнила все разговоры с актрисой — в театре и в кабинете Карташова — и пришла к выводу, что Анастасия Николаевна не в курсе, что директором этого ресторана является именно она. Потому что сама Лариса ей об этом, кажется, ни разу не говорила. Иначе Горецкая вряд ли посещала бы этот ресторан.

Сейчас актриса была не одна. Когда стоявший рядом с ней мужчина обернулся и попал в поле камеры, Лариса узнала в нем своего попутчика по спальному вагону — Юрия. Они стояли рядом, чуть прислонившись друг к другу, и выжидательно оглядывались по сторонам.

— Степаныч, — обратилась Лариса к своему заму, — по-моему, этой паре нужна помощь. Спроси, что они хотят. А лучше всего постарайся сделать так, чтобы они сели в отдельную кабину.

Степаныч тут же понимающе кивнул, и через минуту Лариса увидела его уже на экране. Он был сама любезность. Они скрылись с экрана, но по направлению движения Лариса поняла, куда они пошли. Быстро переключив монитор, она убедилась, что не ошиблась. Степаныч, посадив их в кабину для конфиденциальных встреч — у Ларисы в ресторане имелся и такой вид услуг, уже раскланивался, вероятно, принимая заказ.

Лариса, переключив камеру на звук и на всякий случай включив запись, уставилась на монитор. О том, что подглядывать нехорошо, она знала еще с детского сада, но другого выхода у нее не было. А вдруг Горецкая о чем-нибудь да проговорится.

Лариса заметила, как рука «друга Юрки» накрыла руку актрисы, и невольно подалась вперед. Горецкая просто млела от счастья и придвинулась к нему ближе. Другая его рука опустилась под стол. Что она там делала, Ларисе не было видно, но для того, чтобы догадаться, не нужно было обладать какой-то небывалой фантазией.

Внезапно Лариса поняла, что именно она сейчас сделает. Да простит ее за это бог. Она набрала домашний номер Клубнева и стала ждать.

После пятого гудка трубку взяли, и Лариса услышала голос хозяина квартиры.

«Бог на моей стороне», — подумала она между делом.

— Клубнев слушает, — по-армейски четко прозвучал голос отставного полковника.

— Добрый день, Иван Сергеевич, — слегка изменив голос, начала Лариса. — Вы не могли бы сейчас подъехать в ресторан «Чайка»?

— Кто это говорит? — недовольно буркнул Клубнев. — Для чего я туда должен ехать?

— Вы увидите свою жену с любовником, — резко сказала она. — Они находятся в кабине для конфиденциальных встреч.

И бросила трубку. После этого она вызвала к себе верного заместителя Степаныча.

— Помнишь, у нас тут была вечеринка одного депутата?

— Клубнева, что ли? — сразу же уточнил Степаныч.

— Да. Ты его помнишь?

— Конечно.

— Ну, вот и прекрасно. Как только он появится здесь, проведи его, пожалуйста, ко мне.

— Хорошо, — пожал плечами Степаныч и удалился в зал.

Монитор тем временем бесстрастно отражал все, что происходило в кабинке, где заперлись Горецкая и Юрий. Им только что принесли заказ, и они пили «Кровавую Мэри» на брудершафт.

Отлично! Жалко вот только супруга еще нет. Такой кадр пропадает зря!

И в это время к Ларисе влетел возмущенный Клубнев в сопровождении Степаныча.

— Я не понимаю, что вы себе позволяете, — начал он с порога.

Увидев Ларису, он, однако, удивился еще больше.

— Это вы? Вы что, не в милиции работаете?

— Нет, — спокойно ответила Лариса. — Я бы посоветовала вам успокоиться и посмотреть вот сюда.

И она показала ему на экран, где застыли два человека в долгом поцелуе. Клубнев без труда узнал свою жену.

— О боже! — прошептал он, садясь на стул. — Что это?

«Вот чудак, — усмехнулась мысленно Лариса, — неужели он никогда не думал, что его жена может ему изменять? Учитывая к тому же, что она актриса».

— Это безнравственно, — воспылал Клубнев праведным гневом. — Вы подглядываете за своими клиентами?

— Вовсе нет. Эти камеры установлены только для того, чтобы вовремя пресечь скандал, драку или изобличить мелкого воришку. Но в данной ситуации это необходимо. Я серьезно подозреваю вашу жену в убийстве. Так что давайте досмотрим спектакль до конца. К тому же ваша жена там явно играет главную роль.

На экране наконец перестали целоваться, и Горецкая, прижавшись к Юрию, вкрадчиво заговорила:

— Тебе нравится это место? Правда, здесь уютно и никто не мешает?

Он мягко улыбнулся и кивнул головой. Юрий действительно был красив, и Лариса невольно залюбовалась им.

«Неужели Горецкая всерьез считает, что она нравится ему? Неужели, когда мне будет столько же лет, я буду вести себя так же и жить одними идиотскими иллюзиями? Ужас!» — Ларису аж передернуло.

Иван Сергеевич, бросив на нее быстрый взгляд, похоже, догадался, о чем она подумала. Он вжал голову в плечи, как бы защищаясь от чего-то, и сразу стал выглядеть старше. Ларисе стало его немного жалко. Этот человек, в общем-то, ни в чем виноват не был.

— Ты договорился с моим мужем? — заглядывая в глаза Юрию, продолжала Горецкая.

— Нет, — поморщился он. — Этот старый болван всего боится и считает, что такое количество нельзя продать без накладных.

Клубнев вздрогнул и невольно распрямил плечи.

— Это я болван? — тихо спросил он в пустоту.

— Ничего, — заверила Горецкая, — я с ним поговорю. Он меня слушается.

— Да? — сделал удивленное лицо Юра. — Интересно узнать, почему?

— Не знаю, — кокетливо повела она плечами. — Наверное, любит меня.

— Вот сучка! — прошептал Клубнев.

Лариса невольно покосилась в его сторону. В устах избранника народа данное высказывание звучало грубовато, если не сказать больше.

— Так ты меня возьмешь с собой? — продолжала ворковать Горецкая. — Ты же обещал!

— Настя, я не могу. Ты же знаешь, что у меня семья, у тебя тоже…

— Мне все равно, — с пафосом произнесла Горецкая, заламывая руки. — Я без тебя все равно не могу. Так больше не может продолжаться! Юра, ты же обещал развестись!

«Смахивает на дешевую трагедию», — подумала Лариса и снова посмотрела на Клубнева. Тот сидел на стуле, слегка подавшись вперед, смотрел на монитор, сцепив руки.

— Господи, — вскочил со своего места Юрий, — о чем ты говоришь, Настя! Зачем нам что-то менять? К тому же я не могу терять клиентов из-за твоей дурацкой прихоти. На Западе очень чтят семейные традиции, а у меня полно контрактов с иностранцами. Да половина из них сразу прекратит со мной все контакты, как только узнают, что я бросил жену и двоих детей. Если я не состоятелен в семье, то я не состоятелен и в делах. У нас не Голливуд, где подобные вещи только прибавляют популярности.

Он сел и нервно закурил.

— Но ты же обещал, — настойчиво повторила Горецкая.

— Давай оставим все как есть, — положил он свою руку на ее.

— Я должна уехать, — она подняла лицо.

Глаза ее горели и были похожи на глаза сумасшедшей.

— Ты не понимаешь… — она всхлипнула.

Лариса поняла, что приближается кульминация этого дела, и на всякий случай набрала номер Карташова.

— Олег, ты не можешь ко мне сейчас приехать?

— Срочно? — удивился Карташов.

— Да.

— Хорошо, а в чем дело?

— Если все будет хорошо, то мы сможем раскрутить Горецкую.

— Каким образом?

— Все подробности на месте. Подъезжай в «Чайку» сейчас.

— Ну, ладно… — Карташов искренне недоумевал.

— Я жду у себя в кабинете. Поторапливайся, а то все пропустишь.

Она положила трубку.

— Кому вы звонили? — голос Клубнева звучал глухо.

— Своему хорошему другу, — постаралась успокоить его Лариса.

Клубнев кивнул и повернулся к экрану.

— Мне надо уехать. Я хочу в Москву! Это город моей юности, моей молодости! Как тогда мы любили!..

Юрий с удивлением посмотрел на Горецкую.

— Настя, с тобой все в порядке? — осторожно спросил он.

— Да, со мной все в порядке. Мой сын курит анашу и сбивает на своей машине проституток. Моя дочь трахается со всеми подряд. Моему мужу нет ни до чего дела, кроме своей карьеры. Мой любовник меня бросает. У меня все нормально! — истерично выкрикнула она.

— Настя, перестать, пожалуйста, — поморщился Юрий. — Ты не в театре, и не стоит входить в роль. Никто тебя не бросает. Ты замечательная женщина, и я не хочу тебя терять.

— Это все слова. Они ничего не значат.

— Мне пора вмешаться, — вдруг встал со своего места Клубнев. — Подождите, — остановила его Лариса. — Вполне может быть, что все еще только начинается.

— Юра, — умоляюще продолжала говорить Анастасия Николаевна, — возьми меня в Москву. С твоими связями я устроюсь в один из театров. Мне все равно в какой, лишь бы играть. У меня будет своя квартира, а ты будешь часто приходить ко мне.

Юрий скептически смотрел на Горецкую.

— Мне надо уехать, — продолжала она, нажимая на второе слово. — Надо! Меня тут обвиняют черт знает в чем.

«Вот! Вот где начало самого главного!» — внутренне торжествовала Лариса.

В этот же момент Юра настороженно поднял голову и с интересом посмотрел на Анастасию Николаевну.

— Что значит «обвиняют»? — не понял он. — Кто обвиняет?

— Да так, ерунда, — беспечно махнула она рукой. — Просто стажер-милиционер, как ее там, Лариса-крыса, слишком много себе позволяет. Ты бы узнал, может, ей денег надо. Что это она так выслужиться старается? А может, следователя хочет заарканить? — Горецкая даже улыбнулась и допила вино. — Но он же совсем еще мальчик…

— О чем ты говоришь? — нахмурился Юрий.

Клубнев весь напрягся и, казалось, был готов пробуравить монитор взглядом. Лариса держала его за рукав, чтобы он, не дай бог, не бросился по направлению к кабине и все не испортил.

Горецкая тем временем сделала паузу и манерно спросила:

— Ты мне поможешь?

— В чем?

— Нет, сначала скажи, что поможешь… — в голосе ее послышались капризные нотки.

— Настя, я не господь бог. В чем должна состоять моя помощь? — равнодушно спросил Юрий.

— Не знаю. Доказать все равно ничего нельзя. А бабка и так была старая.

Лариса с облегчением вздохнула. Именно для того, чтобы были сказаны эти слова, она и затеяла всю эту операцию с вызыванием мужа. Однако, похоже, Горецкая решила излить свою душу не мужу, а любовнику.

— Господи! — Клубнев обхватил голову руками. — Какая еще бабка? Она что, бредит?

— Не думаю, — серьезно ответила ему Лариса.

— Она мне даже снилась! — повысила голос Анастасия Николаевна.

— Может быть, ты объяснишь все-таки, что случилось? — спросил Юра.

— Понимаешь, это произошло случайно, но… — замялась Горецкая. — В общем, по моей вине умерла бабка. Но она была очень старая и все равно бы умерла, — поспешно добавила она, замечая, как постепенно вытягивается лицо собеседника.

— Ты что? Рехнулась? Настя, какая бабка? Почему? Что она тебе сделала? — обрушил он на нее град вопросов.

— Я же сказала, что так получилось, — виновато посмотрев на Юрия, опустила глаза Горецкая. — У нее оказалась очень хорошая память, и она многое помнила… А тут еще все эти события…

— Что она могла помнить? О чем? Какие события? — продолжал недоумевать Юрий.

— Я должна отсюда уехать, — театрально заламывая руки, сказала Горецкая. — Я должна…

Клубнев тем временем схватился руками за голову и принялся раскачиваться из стороны в сторону как маятник.

— Господи, моя карьера… — внезапно простонал он. — Я только начал вставать на ноги. Настя, что ты натворила?

Он внезапно вырвал свою руку, которую держала Лариса, и бросился к выходу из кабинета. Лариса не стала его останавливать.

И в этот момент в ее кабинет вошел капитан Карташов в штатском.

— Ну что опять за спешка? — недовольно спросил он.

— Тихо, садись и смотри, — оборвала его Лариса, указывая на кресло. — Давай немного подождем. Она уже призналась, и все это записано на пленку. А сейчас, я думаю, развернется пьеса под названием «Отелло». В роли Дездемоны выступит Анастасия Горецкая, а в роли мавра — депутат городской думы Иван Клубнев.

— А дальше?

— А дальше появимся мы.

— Не возражаю…

Карташов пожал плечами и уставился на экран.

— Юра, выйди, пожалуйста, — прозвучал глухой голос Клубнева.

Он уже стоял на пороге кабинки для «конфиденциальных» разговоров. Горецкая, вздрогнув, уставилась на мужа так, как будто увидела привидение. Юра же, удивленно вскинув брови и усмехнувшись, встал.

— Извини, старик. Так получилось.

Он похлопал депутата по плечу и вышел из кабины. Казалось, он был рад, что все закончилось именно так. Похоже, что признания Горецкой и ее приставания насчет Москвы ему самому были неприятны.

— Ты что, за мной следил? — вскочила Анастасия Николаевная со стула.

Ее глаза пылали праведным гневом.

— Делать мне больше нечего, — устало ответил Клубнев. — Сядь на место и перестань из себя опять кого-то изображать. Я не знаю всех твоих ролей и сейчас не оценю твоей игры.

Горецкая хмуро посмотрела на мужа и села.

— Ты всю жизнь играешь: сначала роль жены, потом матери. Я уверен, что и сейчас, с Юрием, ты пыталась играть роль любовницы, которую отвергли, — Клубнев поморщился. — Так себе, между прочим, сыграла. Иногда я уже и не могу отличить, где ты настоящая, а где нет. С кем ты спишь, мне все равно. Ты никогда не была монашкой, но сегодня я услышал о тебе такое!

— Что? Что ты услышал? — с ужасом спросила Горецкая. — Как ты мог что-либо слышать?

— Во всех ресторанах стоят камеры. И «Чайка» не исключение.

— Нас что, и сейчас видят и слышат? — с еще большим ужасом спросила Горецкая и привстала.

— Сейчас это уже не имеет значения. Так я все-таки не понял, в чем тебя обвиняют?

Горецкая смотрела на мужа широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить ни слова. Видимо, на нее большое впечатление произвело скоропалительное исчезновение Юрия и внезапное, как снег на голову, появление мужа.

В этот момент Карташов отвел глаза от монитора и вопросительно посмотрел на Ларису.

— Пора? — спросил он.

Лариса кивнула.

— Пожалуй…

Они вышли из кабинета и направились по служебному коридору в зал, прошли мимо стоявшего около стойки бара Степаныча и вскоре уже открывали дверь в кабину, где сидели Клубнев и Горецкая.

— Извините, я вынужден прервать ваш диалог, — так обозначил свое появление перед супругами Карташов. — Продолжим разговор у меня в кабинете.

И, довольный собой и ситуацией, Олег Валерьянович заученным движением обнажил свое удостоверение. Его рука с книжечкой застыла аккурат между лицами обоих супругов.

— Мы с вами уже встречались. Не так давно… По поводу вашего мальчика…

Горецкая сидела молча, опустив голову.

— Я думаю, нам есть о чем поговорить с Анастасией Николаевной, — продолжил Карташов.

— Вы ничего не докажете, — с вызовом подняв голову, заявила она, — я ничего не говорила и никуда не пойду. Ты можешь подтвердить что-либо, что может быть использовано против меня? — обратилась она к Клубневу.

— Нет, — тут же спохватился он. — И вообще я не пойму, по какому праву вы врываетесь к нам и портите нам обед? У меня вообще депутатская неприкосновенность!

— Да к вам и нет никаких претензий, — спокойно парировал Карташов. — Успокойтесь, пожалуйста. А вот за дачу ложных показаний мы можем привлечь и вас. Так что пройдемте, Анастасия Николаевна. Вы обвиняетесь в убийстве Кортневой Глафиры Даниловны.

— Это кто? — только и смогла спросить она.

Лицо ее побледнело, как будто она наложила на себя обильный грим.

— Это та самая акушерка, которая когда-то помогла вам. За что, собственно, и поплатилась, — вступила в разговор Лариса. — Это опять вы? — устало проговорила Горецкая, окидывая Ларису презрительным и ненавидящим взглядом.

— Я думаю, мы найдем повод для разговора, — сказала Лариса. — К тому же запись вашего признания по поводу Кортневой у нас имеется.

— Подождите, — вскочил со стула Клубнев. — А мне-то что делать в этой ситуации?

— Можете пойти с нами. Вам же интересно будет послушать рассказ вашей жены… — чуть усмехнулась Лариса.

Андрэ Амбесси рос очень послушным и хорошим мальчиком. С раннего детства он понял, что он не такой, как все. У него были образованные родители, а это в его стране было редкостью и считалось большим преимуществом. У отца была хорошая работа. У них был большой дом с бассейном и садом. Отца уважали, к ним в дом часто приходили гости, которые принадлежали к элите конголезского общества.

Многие его сверстники завидовали ему, все хотели с ним дружить. Отец был помощником премьер-министра, а мать занимала ответственный пост в правительстве, связанный со здравоохранением.

Однако в середине девяностых отца отстранили от работы в результате политических интриг, к тому же умерла мать, Констанция. А потом отец попал в автокатастрофу. Несколько месяцев врачи боролись за его жизнь, но безуспешно.

Вот тогда-то, когда отец находился на больничной койке, Андрэ и узнал, что у него есть еще одна родина. И что находится она гораздо севернее, и что вообще у него другая мать. Отец показал ему фотографию настоящей матери, Анастасии Горецкой. На снимке она показалась Андрэ очень красивой.

У Андрэ у самого начались трудности с работой — особо напрягаться он не привык, а у власти находились люди, которые не жаждали принимать его на теплое место. И мысль о том, что у него есть другая мать и страна, в которой, несмотря на кризис, все же лучше, чем в родном Конго, не давала ему покоя.

И он твердо решил уехать в Россию. Он надеялся на то, что его мать вспомнит о грехах своей юности и поможет ему устроиться в той далекой стране. Он рассчитывал устроиться в России переводчиком с французского.

«Хуже уже все равно не будет», — уговаривал он сам себя. В посольстве ему помогли отыскать Горецкую Анастасию Николаевну и дали адрес.

Город Тарасов ему понравился, и он решил остаться здесь. Посмотрев спектакль с участием Горецкой, Андрэ дождался ее у входа.

Он представился ей весьма прямолинейно:

— Здравствуйте, я ваш сын Андрэ.

Услышав это, Горецкая слегка побледнела, потом изобразила радость, но было видно, что на самом деле это лишь маска, скрывающая беспокойство.

Они встречались потом несколько раз, Анастасия Николаевна обещала помочь Андрэ с устройством на работу. Однако никоим образом не хотела признавать африканца своим сыном.

Тогда, в кафе, у них состоялся разговор, после которого Горецкая пришла к выводу, что ее сын не принесет ей ничего, кроме лишних проблем. Андрэ был слишком импульсивным и ко всему прочему каким— то наивным.

— Я хотел бы увидеть своих брата и сестру. Они же мне родные, — настаивал он.

— Нет, — испугалась Горецкая. — Только не сейчас. Мне надо им рассказать о тебе, они же ничего не знают.

— Хорошо, — протянул Андрэ. — Но я думал, что мы будем жить вместе.

«Этого еще не хватало», — подумала про себя Горецкая, но только улыбнулась и погладила сына по руке.

Андрэ говорил по-русски почти без акцента, и актриса поинтересовалась, где он так хорошо выучил язык.

— Отец дома часто говорил на этом языке, — объяснил он. — И я так думаю, что он станет мне в конце концов родным.

— Почему?

— Я бы хотел остаться здесь навсегда, — твердо заявил Андрэ.

— Обсудим это позже, — ушла от разговора Анастасия Николаевна.

«Мне надо от него отвязаться, — подумала она. — К тому же предвыборная кампания Ивана еще не закончена. У него слишком много противников, которые могут использовать эту историю».

С тех пор Горецкая стала избегать встреч со своим сыном. Не отвечала на телефонные звонки, а один раз ей даже пришлось выходить из театра через черный ход, чтобы не встретиться с Андрэ.

А он тем временем терпеливо ждал, когда его мамаша устроит его на работу, и проматывал свои деньги, которые привез из Конго.

Один раз он все-таки подкараулил свою мать и снова навязал ей неприятный для нее разговор о том, чтобы она, что называется, «впустила его в свою жизнь».

После этого разговора Горецкая серьезно задумалась о том, каким бы образом ей поскорее избавиться от этой обузы в виде сына. Андрэ, поняв в конце концов, что мать боится огласки, решил немного ее пошантажировать, но она просто не стала с ним разговаривать. Она выбежала из ресторана, в который они зашли пообедать. К тому времени Горецкая стала надевать парик и темные очки, когда встречалась с сыном, чтобы знакомые не узнали ее. Более того, ситуация осложнялась еще и тем, что ее сын Роман случайно на улице заметил ее с Андрэ и обвинил в любовной связи с ним. Это уже переходило все границы.

А Андрэ вышел из себя и, решив, что надо все выяснить до конца, в очередной раз пришел в театр. За два часа до встречи он принял наркотик из группы энергетических стимуляторов, чтобы более уверенно чувствовать себя в разговоре. Это было вечером пятнадцатого июля.

— Я не могу больше жить, ничего не делая, — начал он, как только они вместе с матерью вышли из театра. — У меня заканчиваются деньги.

— Не надо было транжирить, — резко парировала Горецкая.

— Ты же обещала мне помочь! Прошел уже месяц и даже больше, но ничего не изменилось. К тому же мне нужно российское гражданство. Ты должна признать во мне своего сына.

— Что? — от возмущения она просто позеленела. — Это невозможно! Карьера моего мужа полетит к чертовой матери!

— Муж тебя волнует больше, чем сын? — с отчаяньем воскликнул Амбесси.

— Конечно, — спокойно ответила Горецкая, — если бы не твой папашка, то я никогда бы не решилась тебя родить.

— Но я-то родился! Ты должна позаботиться обо мне!

— А по-моему, ты уже достаточно большой мальчик, чтобы самому о себе позаботиться, — возразила Горецкая.

Начинало темнеть. Они торопливо шли по улице, обмениваясь колкими фразами. Горецкую постепенно начала охватывать паника.

«Если об этом узнают — это же ужас!» В душе она уже сто раз прокляла себя за то, что послушалась тогда Дени и оставила ребенка. Он же говорил, что увезет его отсюда, и она никогда не услышит о нем!

Уже стемнело, когда они зашли в «Липки» и сели на скамейку.

— Я не могу уехать обратно, — глухо сказал Андрэ, — у меня нет денег на билет. У меня почти совсем не осталось денег.

— Я постараюсь достать, — не глядя на мулата, ответила Горецкая. — Какая сумма тебе нужна?

Он покосился на нее.

— Ты не поняла. Я не хочу отсюда уезжать. У меня здесь появились друзья, и мне с ними хорошо.

— Тогда пусть эти друзья о тебе и заботятся, — холодно заметила Горецкая.

— У меня есть мать, — твердо проговорил Андрэ. — Почему ты не хочешь знакомить меня с твоими детьми?

— Давай прекратим этот бестолковый разговор, — начала терять терпение Анастасия Николаевна. — О тебе никто не должен знать. Я тебе уже говорила об этом не раз. Ты — мое прошлое, которое мне надо забыть.

— Но ты же обещала!!! — буквально заорал Андрэ.

Он выхватил из-под куртки газовую косынку.

— Вот она, эта газовая косынка, про которую писал твой любовник Неводов. Об этом мне рассказал отец. Я запомнил эти стихи.

— Ну и что? — как можно более равнодушно спросила актриса, но голос ее чуть дрогнул.

— А то, что я на тебя рассчитывал…

— Я ничего не обещала, — вставая со скамейки, заметила Горецкая. — И не преследуй меня больше, пожалуйста.

— Хорошо, — поднялся вслед за ней Андрэ. — Тогда я сам им всем расскажу о себе.

— Нет, — вцепилась ему в рукав Горецкая, — ты не должен этого делать!

— У меня нет другого выхода.

— Ну почему ты не умер?! — неожиданно с театральным пафосом воскликнула Горецкая.

Вдруг Андрэ весь передернулся, и судорога пробежала по его телу. Затем он выпрямился, и лицо его исказил ужас. Он смотрел куда-то мимо Горецкой, и взгляд его был стеклянным.

— Андрэ, — тихо позвала она. — Что с тобой? Тебе плохо?

Он резко подскочил и, оглянувшись вокруг себя, принял бойцовскую стойку. Затем он резко выхватил из своей сумки нож и с размаху начал бить себя в грудь. Брызги крови долетели до Горецкой, и она невольно вскрикнула, пораженная картиной, которая происходила перед ней. От ужаса она начала креститься и вспоминать «Отче наш».

А Андрэ, нанеся себе несколько ударов, дернулся и рухнул на землю. Горецкая в ужасе отшатнулась и попыталась достать из сумки носовой платок. И она не заметила, как из нее выпал пакет с марихуаной, который она на днях изъяла у своего другого сына, непутевого Романа. Вокруг никого не было, только луна освещала тело ее черного сына и нож в его груди.

Бросив прощальный взгляд на Андрэ, который уже лежал бездыханным, она сначала попятилась назад, а потом решительно развернулась и быстро пошла прочь.

Олег выключил магнитофон и откинулся на спинку стула. «Вся человеческая жизнь уместилась на одной ленте», — с грустью подумала Лариса.

Горецкая отрешенно смотрела в окно.

— Я не жалею, что он умер, — глухо заметила она, — но его я не убивала.

— Хорошо, — согласился Карташов. — По поводу Андрэ мне теперь все ясно. У него в крови нашли наркотик, который по истечении определенного срока вызывает сильные галлюцинации. Поэтому самоубийство в этой связи выглядит естественным. К тому же и экспертиза показала, что это вполне возможно. И вообще это давайте оставим… А вот дело Глафиры Кортневой разберем подробнее. Она-то чем вам помешала?

— С появлением Андрэ в мою жизнь вошел страх. А потом я случайно узнала, что кто-то очень интересовался той моей жизнью, тридцать лет назад. Вы приходили ко мне в театр, потом в кабинете задавали вопросы насчет Андрэ… Ко всему прочему, мне позвонила из Москвы старая подруга Юля Рыбакова и рассказала о вашем появлении. Я поняла, что надо принимать меры… Тем более что меня могли обвинить в убийстве этого негра — что, в сущности, и произошло.

— Но ведь она была старой, эта бабушка, — сказал Карташов. — Неужели вы подумали, что она что-то может вспомнить?

— Она вспомнила. Когда я приехала к ней, она меня узнала. Это все и решило. Конечно, можно было ее и не убивать. Но у меня уже был какой-то нервный срыв. И я сбросила ее с обрыва в овраг. Решила, что так будет спокойнее. Потому что она уже совсем погрузилась в маразм… Даже если бы я ей заплатила, она бы все равно проболталась, если бы дело дошло до расспросов.

— Ну да, — пробормотал себе под нос Олег, — можно было и не убивать. Просто так получилось…

Он вызвал конвоиров, и Горецкую вскоре увели.

— Я могу идти? — с трудом поднялся со стула Клубнев, который за все время монолога Горецкой не произнес ни единого слова.

Ларисе показалось, что он постарел лет на десять.

— Да, конечно, — кивнул ему Олег.

— Я могу нанять адвоката?

— Это ваше право.

Клубнев вышел. Лариса вздохнула и посмотрела на Олега. Он не выглядел победителем.

— Ужасно устал, — улыбнулся он.

— Я тоже. Но как все глупо…

— А ты, как всегда, права. Мисс Марпл N-ского уезда, — встал Карташов и, подойдя к Ларисе, обнял ее за плечи.

— Я думаю, нам надо отметить завершение очередного дела, — кокетливо улыбнулась она. — Я приглашаю тебя в «Чайку».

— Двух дел, — поправил Олег. — Я не против. А РОВД Волжского района, как всегда, вынесет тебе благодарность за помощь следствию.

Лариса только усмехнулась в ответ.

Карташов ужинал вместе с Ларисой в «Чайке» через неделю после завершения этого дела. Он сообщил ей, что ему должны были присвоить очередное звание, но почему-то задерживают. И он лично связывает это с делом Горецкой. Якобы Клубнев через какие-то свои связи давит на начальство.

А адвокат, нанятый депутатом думы, желает опровергнуть все признания Горецкой, сделанные «под давлением следствия».

— Словом, обычная история, когда в милицию попадают сильные мира сего, — резюмировал Олег.

— Ну, я надеюсь, что ты не очень разочарован моим вмешательством в дело. Все-таки я так или иначе негативно влияю на твою карьеру…

— Брось ты, — отмахнулся Карташов. — Я уже получил за счет тебя несколько персональных благодарностей от областного руководства.

— Я очень рада.

— Тем более что каждое такое дело дает мне возможность с тобой общаться, — лукаво покосился на Ларису Карташов.

— А тебе это нравится?

— Конечно, — немного смущенно ответил Олег, поглощая салат из говяжьих языков под майонезом.

— Кстати, что у тебя с мужем? Ты говорила, что он снова собирается в Москву? — стараясь быть равнодушным, спросил Карташов.

— Да, отбыл два дня назад. Пока на разведку…

— И какие перспективы?

— Я бы желала, чтобы они были для него как можно более радужными. В плане столичного бизнеса…

— То есть ты не хочешь с ним жить? — напрямую спросил Карташов.

Лариса не стала отвечать, только сделала неопределенно-кислое выражение лица.

Карташов пожал плечами, взглянул на Ларису каким-то более теплым и заинтересованным взглядом и придвинул к себе испанский суп из морской рыбы.

Ужин удался на славу, Карташов, вытерев губы салфеткой, приблизился к Ларисе и чмокнул ее в щеку.

— Все было замечательно, — сказал он.

— Господин капитан не желает продолжения банкета? — удивленно спросила Лариса.

— Все зависит от вас, — уклончиво ответил Олег.

— В таком случае можно продолжить у меня дома, — неожиданно даже для себя сказала Лариса.

Карташов сделал вид, что нисколько не удивился этому предложению, и, улыбнувшись, ответил:

— С удовольствием…

Они вышли из Зеленого кабинета и направились к служебному выходу.

— А что стало с Романом Клубневым? — спросила Лариса, когда Карташов удобно устроился в ставшем уже привычным ему салоне «Вольво».

— Оксана Коробова, ну та девушка, которую он сбил, оказалась честной, — ответил Олег. — Она признала, что сама нарушала правила…

— То есть его отпустили?

— Да, и его прямо на крыльце встретила невеста.

— Яна?

— Да, и губы их слились в длительном поцелуе, — сказал Олег, выразительно посмотрев на Ларису.

Она улыбнулась и включила мотор. Через несколько секунд машина тронулась с места, увозя ее и следователя Карташова в теплую летнюю ночь.