Все права защищены

Контактная информация lazarchuk.andrey@gmail.com

Эта цифровая книга, в том числе ее части, защищена авторским правом и не может быть воспроизведена перепродана или передана без разрешения автора.

Наш город называется Верхний Бештоун. Бештоун значит «Гнездо Орла» на горском языке, а Верхний — что раньше был ещё и Нижний. Но теперь там ничего нет, даже развалин. Когда-то тут жили горцы. Потом была война с горцами. Это было двести лет назад при Инператоре Мисре. С тех пор горцы сюда не приходят, только торговцы от них. Продают железные украшения и ножи, очень красивые. Город стоит на реке Юе. Она очень быстрая и холодная, так что купаться нам не разрешают. Купаться можно на нижних озёрах. Город стоит между гор. На горах всегда лежит снег. Ещё к городу подходят две дороги, простая и железная. Дальше они ведут в Туннель, который проходит через горы в Пандею. Сейчас Туннель закрыт железными воротами. Это чтобы пандейцы не забирались к нам. По горам проходит граница, там есть пограничная застава, на заставе служит мой папа. Он не просто пограничник, а инженер пограничник. Он делает так, чтобы границу совсем нельзя было перейти.

Мама тоже служит на заставе, она переводчик. Если ловят нарушителя горца, то она с ним разговаривает. Она говорит, что горцы совсем дикие и не признают границ. Им просто ничего нельзя объяснить. Раньше всё это называлось Горный Край и было общим, а теперь поделилось. То есть не теперь, а после войны.

Посредине города протекает река Юя. Она быстрая и холодная, потому что течёт с гор. Та часть города, что на правом берегу, называется Военным городком. А та, что на левом — Шахты. Говорят, что раньше это были разные посёлки, и штатским нельзя было проходить в Военный городок без пропуска. Но это было в далёком прошлом.

Наша гимназия носит имя Гуса Счастливого. Это полководец, который победил горцев и спас Пандею от их ношествия. Если бы не мы, пандейцев давно бы не было на свете. А теперь они наши враги. Хотя и не воюют с нами. Но всегда радуются, когда у нас что-нибудь плохое.

Наша гимназия стоит на главной улице Военного городка, улице Принца Кирну. Это не потому что мы монорхисты, а потому что принц Кирну — герой войны. Ещё есть Вторая городская гимназия, в Шахтах, у них серая форма, а у нас чёрная. Во Второй городской учатся вместе мальчики и девочки. Это нелепо. Так говорит мама. У нас девочки учатся в отдельном крыле, и их классы называются «белыми». А классы мальчиков — «синими» и «зелёными». Мы носим галстуки такого цвета. Ещё есть разные реальное училище и ремесленное училище, они носят коричневую форму.

Что случилось перед экзаменами. Старшеклассники говорят, что всегда вывешивали список вопросов. А теперь вывесили просто список тем. Как хочешь, так и учи. А что и про что будут спрашивать, не твоё дело. Поэтому мы все пошли на плац и стали моршировать. Мы моршировали четыре часа. Никто нас не заставлял, мы сами. И зря Морк Бадл на себя наговаривает, он вообще потом пришёл.

Поэтому я не считаю написать двенадцать сочинений наказанием. Это будет хорошее упражнение для меня. Я пишу почти бес ошибок, но иногда плохо выражаю свои мысли.

То, что вопросы завтра вывесили, я считаю мудрым распоряжением господина директора.

Планов на лето у меня ещё нет. Если кому-нибудь маме или папе дадут отпуск, мы поедем к бабушке на ферму. Я был там четыре года назад, и мне очень-очень понравилось. Бабушка выращивает лошадей и осликов, а также еду для них — овёс, тыквы, морковку и репу. Репы могут вырасти очень большие, такие, что два человека с трудом поднимают. Я думаю, меня научат ездить на лошади — не в повозке, а как Гус Счастливый, в специальном седле на спине. Мама и папа уже давно не были в отпуске. А пока я хожу на рыбалку на Юю. Уже поймал шесть синеспинок и большого горного угря. Это не правда, они не ядовитые вовсе.

Конец сочинения № 1.

Лимон проснулся от звука шагов на кухне и приглушённых незнакомых голосов. Ему только что снилось, что он, разведчик, подползает к краю крыши, чтобы подсмотреть и подслушать, чем там внизу занимаются шпионы, и вдруг крыша стала скользкой и покатой, — поэтому он какое-то время лежал неподвижно, вцепившись обеими руками в матрац и пытаясь понять, где это он: всё ещё во сне или уже нет? Было душно и сумрачно, как перед грозой, и даже весёлое шум-дерево за окном замерло в полнейшей неподвижности и молчании.

Утро, осторожно подумал Лимон. Совсем раннее утро. Вчера договаривались с Сапогом идти на рыбалку. Да. Поэтому лёг не раздеваясь…

— …никакой информации, — сказал кто-то чуть громче, чем прежде. — Вообще никакой. Как будто ничего не было…

— А радиоперехват что нам говорит? Вражьи голоса?

— Клевещут, по обыкновению. Якобы вся армия вторжения сдалась на милость победителя…

— Похоже на правду, — медленно произнёс совсем другой голос, густой и тяжёлый. — Во всяком случае, раненых за эти месяцы в системе почти не прибавилось. У меня семьдесят коек пустые стоят — как приказали держать в готовности, так и держу…

— Тише, доктор, детей разбудите…

А вот этот голос Лимон узнал бы из тысячи! Из ста тысяч!

— Папка!

Скатившись с кровати, он вышиб дверь, одним прыжком слетел с лестницы, потом, держась за балясину, стремительно описал полукруг — и влетел на кухню, едва не врезавшись в подпирающего стойку корнета Кишу, старого своего друга (ну, и друга отца, конечно). Сам отец сидел за столом спиной ко входу и только начал оборачиваться на шум…

— Папка! Ты приехал!

Лимон уткнулся лицом в грубую саржу полевого мундира, выцветшего, просоленного, пахнущего потом, табаком и пылью. Не было на свете ничего лучше этого запаха… И тут же отпрянул, вытянулся во фрунт, бросил руку к воображаемому берету:

— Господин майор, рекрут Джедо Шанье к торжественной встрече построен! Больных нет, отставших нет!

— Вольно, — сказал отец. — Разойдись, оправиться.

— Так точно!

— Ну, хватит, хватит. С другими поздоровайся.

— Доброе утро, господа!

— Утро добрым не бывает, — традиционно откликнулся Кишу, остальные заулыбались.

Лимон знал всех собравшихся, просто некоторых немножко больше. Вот док Акратеон, военврач третьего ранга, он как-то раз вправлял Лимону вывихнутую руку и ещё один раз, наверное, привиделся в бреду, когда Лимон валялся в госпитале после наркоза. И ротмистры Тец и Кату, с которыми не раз хожено и езжено в горы на козью охоту. И майор танковых войск Гюд-Фарга, которого маленький Лимон по глупости смертельно обидел, но тот сумел забыть и простить…

— А чего вы так рано? — спросил Лимон.

— Могу задать тот же вопрос, — ухмыльнулся Кишу.

— Ну, мы с Сап… с Мичеду договорились идти на рыбалку, — сказал Лимон. — Поэтому… вот.

— Ну а у нас машина в город рано шла. Кстати, господа офицеры, может, и мы тоже — на рыбалку? Костерок, рошперы… а? Когда ещё такое выдастся?

— Может быть, и никогда, — сказал отец. — Нет, Кишу, времени нет. Сегодня надо всё обсудить и к вечеру подавать рапорт.

— Да что там обсуждать, и так всё ясно, — сказал Кишу и помрачнел.

— Ясно, конечно, но решение собрания должно быть, — сказал Гюд-Фарга. — А чтоб оно состоялось, мы должны его подготовить. Не полагаясь на здравый смысл остальных. Потому что здравый смысл может раз — и забуксовать. Все помнят?

— А что случилось? — спросил Лимон.

— Пока ничего, — сказал отец. — Иди умывайся. Потом поговорим.

Сказано было так, что Лимону ничего не оставалось делать, как тащиться в ванную, долго спускать воду из медного крана, чистить зубы, мыть с мылом лицо и шею, приглаживать непокорные торчащие волосы пластмассовой щёткой… Сначала он хотел обидеться, но потом понял, что тут не до обид и что происходит что-то нехорошее; слишком уж озабочен был отец.

В задумчивости Лимон стал подниматься к себе. И услышал характерный щелчок — маленьким камешком по стеклу. Лимон вбежал в комнату, лег животом на письменный стол, дотянулся до окна, толкнул незапертую створку. Под окном прямо в клумбе стоял Сапог, то есть Элу Мичеду, собственной персоной — в камуфляже и высоких ботинках, но почему-то без рюкзака и удочек.

— Я сейчас, — сказал Лимон.

— Не пойдём, — сказал Сапог и, как будто Лимон мог не услышать его, сделал запретительный жест: скрестил руки перед лицом. — Отмена. Отбой.

— Почему?

— Говорят, война завтра начнётся.

— Что?

— То самое. Перебежчика задержали. Может, и не завтра, но вот-вот.

— Опа… И что теперь?

— У меня схрон есть. Пересижу, пока пограничники отходят, а потом в тылу врага займусь диверсиями. Хочешь со мной?

— Конечно, хочу! Только у меня Шило на шее, ты же знаешь. И мать… Может, их эвакуируют. Тогда я — сразу. Ага?

— Как скажешь. Просто меня потом можешь и не найти.

— Схему оставь.

— Ну да. Чтобы тебя пандейцы захватили…

— Я её сожгу. Или съем.

— Я подумаю.

— А чем ты собираешься их взрывать?

— Бензиновыми бомбами. Помнишь кино «Истребители танков»?

— Помню. Хорошее кино.

— Ну ладно, я побежал. Надо ещё в схрон жратвы притащить. Вечером увидимся, я тебе на карте покажу, ты запомнишь.

— Подожди, — сказал Лимон. — У меня взрывпакеты есть. Если их гвоздями обвязать, классные гранаты получатся, не хуже настоящих.

— А много?

— Четыре штуки. Два мне, два тебе. Идёт?

— Давай!

— Вечером. Они у меня тоже припрятаны. Сейчас не достать — там отец и ещё другие.

— Понял. Ладно, тогда вечером всё и обсудим. Может, ещё добудешь?

— Не знаю, попробую.

— Ну, я побежал…

Лимон слез со стола. И понял, что в комнате не один.

Шило, в одних обвисших синих трусах, стоял в дверях, протирая глаза костяшками пальцев.

— Ты чего? — спросил Лимон.

— Я тоже с вами, — сказал Шило.

— Куда ещё?

— В диверсанты.

— Так, начинается. Тебе сколько лет?

— Ну, одиннадцать.

— А в диверсанты берут с тринадцати. Так что придётся тебе, братец мой, подрасти.

— Да? По-моему, ты врёшь. Пойду у отца спрошу.

— Что спросишь?

— Почему тебе в диверсанты можно, а мне нельзя.

— Не вздумай.

— Я же говорю, ты врёшь.

— Ну, вру. Даже не вру, а так. Всё равно тебе о матери надо будет заботиться. Ты же знаешь, кто-то должен.

— Тогда ты заботься, а я пойду в диверсанты.

— Нет уж, я первый сказал.

— А прав тот, кто сказал последний. В общем, тебе решать — или я с вами, или ты с матерью. А не решишь — спросим у отца. Как он скажет, так и будет. Правильно же?

— Ты маленький ушлёпок, — медленно сказал Лимон, понимая, что ничего сделать нельзя. — Ладно, пойдёшь с нами. Но смотри. Ты знаешь, что диверсанты делают со своими, если те не подчиняются приказу?

— Чьему?

— Командира группы.

— А кто у нас командир?

— Тебе это пока рано знать. Вот соберёмся все — тогда…

— А что диверсанты делают со своими?

Лимон молча провёл пальцем по горлу.

— И ты меня?.. — Шило повторил жест.

— Если командир прикажет — да.

— А если он мне прикажет?

— Тогда сам и будешь управляться. Дадут тебе пистолет с одним патроном…

— А у вас есть пистолеты?

— Есть, — соврал Лимон. И тут же отметил для себя: об этом надо подумать.

Война! Завтра! От этих слов по спине поползли восхитительные мурашки. Ну, проклятые пандейцы, только суньтесь!..

Он быстро перебрал в уме ближайших друзей. У Пороха была охотничья трёхзарядка, у Костыля — учебная мелкашка; а Маркиз как-то говорил, что знает в Шахтах слесаря, который делает маленькие пистолеты, похожие на зажигалки, и продаёт их не слишком дорого или даже меняет на всякую домашнюю технику. И это надо успеть прокачать за сегодняшний день…

— Ну что, рекрут, уже составил план мобилизации?

Лимон вздрогнул и обернулся: в дверях стоял отец.

— Никак нет!

— Ладно, сын, давай по-простому. Сам был такой, всё понимаю. Теперь слушай и мотай на ус. Есть подозрение, что пандейцы захотят в ближайшее время пощупать нас за мягкое. Возможно, на этом участке границы.

— Завтра? — спросил Лимон и почему-то сглотнул.

— Нет, не завтра — это уж точно. Но через декаду-другую — не исключено. Идёт по ту сторону подозрительная возня… А может, ничего и не будет, просто они там у себя решили отметить юбилей битвы при Канцтрёме и ритуально популять в Мировой Свет. Но мы тут посовещались и на всякий случай решили отправить всех допризывников в Старую Крепость…

— Что?!!

— На все вакации.

— Папка, но как же…

— Конечно, понадобится решение объединённого офицерского собрания, но я думаю, нас поддержат. Почти не сомневаюсь.

— А если я не захочу?

— Это не обсуждается.

— Почему?

— Во-первых, потому что это приказ. Во-вторых, туда же отправляется мать, будет работать в столовой. Так что тебе здесь одному…

— Но вот Костыль… Кай Килиах, ты его знаешь… он же подолгу живёт один, и ничего!

— Да я не сомневаюсь, что ты проживёшь один. Но смотри: я — один из инициаторов создания этого обязательного летнего лагеря, и мой же сын в него не едет. Как я буду выглядеть?

На это Лимон ничего разумного возразить не мог.

— И когда отправляться? — мрачно спросил Лимон.

— Дня через два-три, раньше подготовиться не успеем. Подумай, что с собой взять…

— Купи мне мелкашку, — сказал Лимон.

— Там же будет тир, — сказал отец.

— Тир — это одно…

Отец некоторое время молчал.

— Хорошо. Попробуем сегодня что-нибудь придумать. Но… ты понимаешь.

— Не маленький.

— А бунтовал кто?

— Там всё сложно было. Не для себя ведь — для всех.

— Для некоторых.

— Ну, это ты мне потом рассказал. А тогда я думал, что для всех.

— Да, всякое случается. Я постарше тебя был, курсант уже, а в такую же почти историю влип. Потом долго надо мной висело, что вот сейчас раз — и из пограничного училища в общеармейское… Удержался как-то. Впредь будем умнее, так ведь? И ладно, с мелкими вопросами покончено. Теперь давай о главном…

И тут Лимон испугался. Отец с матерью уже давно ссорились, едва успев увидеться…

— Нет, не то, что ты подумал. Тут пока всё остаётся, как было. Слушай. Пандейцы сейчас разведывательную активность развили — не помню такого. Два десятка шаров в день — это только которые мы замечаем…

К шарам, конечно, давно привыкли. Медленно-медленно ползёт по небу едва заметная точка. Ветер почти всегда постоянный, и ползёт она по известному маршруту — из седловины Семи дев, потом над Дикими озёрами, над старым заброшенным санаторием «Горное озеро», потом вместе с потоками воздуха чуть снижается, проходит когда рядом, а когда и над самим шахтёрским городком, — и устремляется юг, к Солёным болотам, и дальше, дальше — вдоль старой разбитой бетонки, ведущей — со многими, конечно, поворотами и всякими промежуточными городками — прямо к столице нашей Родины… Лимон как-то подсчитал, что если сесть на велосипед и ехать по восемь часов в день, то путь займёт сорок два дня из пятидесяти, положенных на вакации. Увы: во-первых, не было велосипеда; а во-вторых, на месте некоторых городков торчали вполне себе ещё радиоактивные развалины, и преодолевать эти зоны разрешалось только в закрытых спецфургонах…

Впрочем, так далеко шары вряд ли залетали. Обычно ещё когда шар только подлетал к городку, доносился тихий стрекот пулемётной очереди, и на месте точки появлялась более светлая чёрточка, несущаяся к земле. Потом, если повезёт, можно было найти смятую от удара и всю спёкшуюся внутри коробку размером со школьный ранец; поговаривали, что удавалось находить и целые, но Лимон в это не верил, уж слишком простой и безотказный был механизм самоуничтожения: стеклянная ампула с белым фосфором и термитная шашечка… А если каким-то чудом шар миновал пулемётные посты, вступала в дело ракетная установка, что охраняла станцию. Ракеты были картонные и наводились по радио вручную, но срабатывали безотказно. Ф-ш-шшш! — белый извивающийся след, потом магниевая вспышка и сноп ярчайших искр, а через несколько секунд резкий удар, как кувалдой в дно пустой бочки…

Но случалось это когда раз в декаду, когда раз в несколько дней…

— Два десятка? — переспросил Лимон. — А почему не стреляют?

— Возможно, что и больше. А не стреляют потому, что в основном они летят западнее нас, над Нижним…

— Пап, а там-то что высматривать?

— Разные есть предположения. Ну, во-первых, нет ли военной активности с нашей стороны, не подтягиваем ли мы технику. Нет, не подтягиваем. Да по нашей хилой однопутке много ли подтянешь? И подумалось мне, что таким нехитрым способом пандейцы усиленно принялись считать трафик соли. Зачем? Элементарно: во-первых, перед войной всегда запасаются солью — и армия, и население, — поэтому потребность в соли увеличивается, а значит, увеличивается и добыча. Во-вторых, собирая данные по добыче соли и анализируя их, можно узнать численность населения страны. Ну и так далее. В общем, добывается стратегическая информация огромной ценности. И вот тут есть одна маленькая тонкость… — отец замолчал и внимательно посмотрел на Лимона. — То, что я дальше скажу — исключительно между нами.

— Так точно, — сказал Лимон.

— Так вот: одной авиаразведкой здесь не обойтись. Потому что, допустим, мы хотим задурить противнику голову и начинаем гонять порожняк, или же наоборот — используем более грузоподъёмные вагоны, хотя полотно их может и не выдержать, ну а вдруг? В общем, способы дезинформации есть. И пандейцы понимают, что в случае чего мы именно к дезинформации и прибегнем. Верно?

— Нет возражений, — сказал Лимон короную фразу ротмистра Кату голосом ротмистра Кату.

— Значит, авиаразведку следует подкрепить чем?

— Наземной, а ещё лучше агентурной, господин майор!

— Верно. Где лучше всего иметь агента?

— На товарном дворе?

— Может быть. А ещё где?

— В бухгалтерии шахт. В тарном цехе. Э-э… На складе мешковины?

— Тоже неплохо. Но и этим мы можем поманипулировать: шить мешки в запас или отправлять соль не в мешках, а навалом. Про бухгалтерию вообще молчу, они и в мирное-то время… Нет, попробуй самое узкое место найти, где и шпион информацию нужную получит, и нам трудно будет незаметно подкрутить показатели?

Лимон задумался. Он задумался так, что левая рука невольно подползла к лицу, и ноготь большого пальца сам собой забрался между зубами. Отец молчал.

— Мост, — сказал Лимон. — Который около станции. Вернее, весы. Или как она там — весовая платформа?

Весовая платформа была поставлена в незапамятные времена — тогда же, когда и мост, — чтобы не выпускать со станции на мост и на дальнейший очень сложный отрезок пути перегруженные поезда. Солекопы и коммерсанты много раз пытались каким угодно способом от неё избавиться, но путевики стояли насмерть.

— Так, — сказал отец. — Самое узкое место нащупано. Но все трое контролёров многократно проверены и подозрений не вызывают. Пожилые семейные люди. У всех дети…

— Пап!

— Ты уже должен был сообразить. Подсаживается, допустим, в пивной к контролёру какой-нибудь скромный полузнакомый работяга — и вдруг тихо так говорит: мы, мол, знаем, как твоих ребятишек зовут, где они учатся и какой дорогой домой ходят. И чтобы ничего не случилось с ними, ты нам с каждого дежурства приносишь листочек: с правого берега на левый такой-то груз переброшен, а с левого на правый — такой-то. И все будут живы-здоровы… Логично?

— Логично.

— У одного из контролёров дочка уже несколько дней не ходит в школу, будто бы болеет…

— Так ведь уже вакации.

— Она в коммерческом, им ещё декаду учиться.

— Понял, пап. Проверить, да?

— Да. И не только её. Всех. Познакомиться — и внимательно смотреть, не крутится ли поблизости какой-нибудь подозрительный взрослый. Или не подозрительный.

— А сколько… э-э… объектов наблюдения?

— Три семьи. Два человека, четыре человека, и пять или шесть человек — там бабушка то приезжает, то уезжает.

— Тогда мне нужно кого-то подключить.

— Конечно. И сделать это нужно всё буквально сегодня. Информацию я тебе дам всю, какая есть. И напоследок просто-таки алмазное требование: следить, присутствовать, всё замечать, но ни во что не вмешиваться. Ни во что. Ни при каких обстоятельствах. Объяснять, почему так — не требуется?

— Нет, всё понятно. Но тогда…

— Ты сейчас быстро собираешь группу, а часа через два вы получаете от меня подробный инструктаж. Ясно?

— Так точно, господин майор! Разрешите идти?

— Сначала завтрак. И быстро, а то уже скоро подъём флага…

— Штрафники, говорите? — переспросил господин Хаби, Гил Хаби, тот самый контролёр, у которого дочка без объяснения причин не ходила в школу. — Слышал, слышал о вашем геройском поступке, да. Помню, мы в старших классах и не так куражились…

— Ничего плохого мы не сделали, — сказал Лимон.

— А я и не говорю, что плохое, — усмехнулся господин Хаби. — Окна-то целы остались?

— Все до единого.

— Ну, вот. А мы бунтовали — так наоборот, ни единого стекла не осталось. Это, правда, давненько было… Так что вы конкретно хотите от нас?

— Мы должны навестить больную, — сказал Лимон.

— Больную… Больная никого не желает видеть, о чём и мне сообщила громогласно — не далее как час назад. Думаете, вы будете успешнее?

— Не знаю, — Лимон сделал вид, что растерялся. — А что с ней?

Господин Хаби поднял голову и задумчиво посмотрел на открытое окно второго этажа.

— Илли, детка, — сказал он. — Ты ведь всё слышишь?

— Я не детка, — грустным голосом отозвалось окно.

— Не детка, — согласился господин Хаби. — Бледная отважная девица, летящая в ночи… как там дальше?

— Я всё равно не выйду.

— Пожалуйста, — сказал Лимон. — Иначе нам штраф не погасят.

— Ну и пусть, мне-то что?

Господин Хаби развёл руками.

— Женщины, — сказал он. — И жить не дают, и убить нельзя. Держитесь от них подальше, пока есть возможность.

Вообще-то, наверное, можно было с чистой совестью поворачиваться и уходить, потому что ну никак этот человек не походил на несчастного отца, которого вынуждают изменять Родине, приставив нож к горлу любимой и единственной дочери. Видно было, что ситуация его искренне забавляет, и вообще держался он весело и раскованно — притом, что на первый взгляд показался мрачным угрюмцем: невысокий, широкий в плечах и поясе, с коротко стриженной круглой головой почти без шеи и с маленькими бесцветными глазками, и не сразу можно было рассмотреть множество морщинок у уголков глаз и уголков рта, какие появляются у людей, часто и охотно смеющихся, но ещё чаще вынужденных сдерживать смех; последняя книжка, которую Лимон прочитал, была «Физиогномика преступления» доктора криминалистики Б. Фарха, и теперь в форме голов и лиц, в рисунке подбородков, губ и бровей Лимон разбирался как никто до него. Да, можно было уходить, но тут из-за спины высунулся Шило и сказал:

— А давайте мы споём!

— Это ещё зачем? — спросили из окна.

— Ну мы должны хоть что-то сделать, — сказал Лимон. — Мы же не можем сказать, что навестили больную, если не навестили. И не можем не навестить, потому что нам поручили навестить.

— Коллизия, — сказал господин Хаби.

— Ладно, — сказал грустный голос из окна. — Одну песню, и всё. Только… Пап, ты им скажи, чтобы не пялились!

— Вот! — строго поднял указательный палец господин Хаби. — Пялиться не будете?

— Ни за что, — твёрдо сказал Лимон.

— А на что? — одновременно спросил Шило.

— Ни на что, — сказал господин Хаби. — Глаза в землю.

— Так точно, — ответил Лимон. Шило промолчал.

— Ну, заходите, — сказал господин Хаби и сделал приглашающий жест в сторону двери.

Дома здесь, в станционной слободке, сильно отличались от привычных городских. Во-первых, построены они были не из камня или кирпича, а из деревянных брусьев; во-вторых, не выходили фасадами на улицу, а стояли в глубине более или менее обширных дворов и двориков, где кто-то разбивал огороды, кто-то держал кур и коз — а здесь вот росли несколько плодовых деревьев и колючие кусты «змеиной ягоды». Дом окружала открытая веранда под выцветшим полотняным тентом. Слева от дома и в глубине стоял сарайчик с решетчатой дверью, за которой, ворча, ходила большая рыжая собака.

Шило быстро обогнал Лимона и шагнул в дом первым.

— Ух ты! — сказал он.

Лимон вошёл следом. В просторной прихожей — а может, гостиной, а может, столовой — было полутемно; сильно пахло печеньем. Посередине комнаты стояла будто бы светящаяся изнутри скульптура: вскинувшая руки женщина в лёгком плаще. Фигура была невелика, меньше живого человека, но почему-то казалось, что ты смотришь на неё снизу вверх.

— Кто это? — спросил Лимон.

— Семейная реликвия, — ответил господин Хаби. — Всё, что осталось.

Наверху раздались неровные шаги. Лимон посмотрел на лестницу: появились босые ноги, немного неуверенно нащупывающие ступеньки. От лодыжек и выше колыхались полы тяжёлого и явно слишком большого махрового халата. Ноги прошли примерно пол-лестницы и задумчиво остановились, но потом что-то решили про себя и уже легко и быстро сбежали вниз.

— Кхгм! — в наступившей тишине сказал господин Хаби.

Вид спустившегося сверху существа вызывал изумление: огромный халат — это ещё ладно; но вместо головы торчал серый бумажный пакет из-под хлеба, в котором были прорезаны две косые щели для глаз и одна, ещё более косая — для рта. Левая половина пакета была наспех вымазана чем-то красным.

— Илли, детка…

— Молчи, отец! — сказало существо, скрещивая руки на груди. — Ты мне не указатель! Ты дом не смог защщить* от чужаков! Они пришли, чтоб петь — так пусть поют. Иначе — горе!

И правой рукой с хищно изогнутыми пальцами существо описало в воздухе медленную дугу.

— Пойте, — сказал господин Хаби. — А то мы точно таких бед огребём…

Лимон понял, что сначала надо закрыть рот.

— На рассвете туман, туман, на рассвете шаги, шаги… — затянул было Шило, но настолько не попал в мотив, что заметил это и сам.

— О, — вскликнул господин Хаби. — Что вы, оказывается, знаете!

— Наш отец собирает старые песни, — сказал Лимон. — У него целый ящик этих… — он показал руками. — Которые вставляют…

— Одних Имперских маршев — шесть штук! — гордо добавил Шило.

— А вы, получается, братья? — догадался господин Хаби. — А почему-то совсем не похожи.

— Сводные, — сказал Лимон.

— Так вы будете петь, или я ухожу и начинаю творить несчастья? — капризно спросило существо.

— Сейчас… — Лимон откашлялся и, пощёлкивая для ритма пальцами, начал: — На рассвете туман, туман, на рассвете шаги, шаги, будет нами экзамен сдан, захлебнутся кровью враги…

— …Этот тусклый и серый свет, этот горестный мокрый лес… — подхватил господин Хаби; Лимон удивлённо на него покосился.

— …где застряла в дубах картечь… — вплёлся, наконец, Шило, — где нам выпало лечь…

Господин Хаби обхватил одной рукой за плечо Лимона, другой — Шило, и втроём они допели до конца старинную песню о курсантах-пограничниках, которых забыли на рубеже. Когда они заканчивали, Лимон увидел, что у господина Хаби в глазах навернулись слёзы.

— Молодцы, — сухо сказало существо. — Теперь мне можно вернуться к моим печалям?

— Иди уж, — вздохнул господин Хаби. — Никакого в них понимания и никакого сочувствия… Эту песню ещё мой дед пел — и это как раз про их выпуск было.

— Он был пограничник?

— Да, в самом начале… когда ещё были границы. А потом он был чистильщиком. Это императорская контрразведка так называлась. А потом его оттуда прямым ходом — в штрафники… прямо вот как вас. Ладно, братцы, я с ночи, поспать надо. Давайте ваш бегунок, я подпишу.

Лимон достал из портфеля тоненькую папку с поддельным обходным листом (труднее всего далась подпись директора) и ручку.

— Вот здесь, — показал он.

— Вижу, вижу… — господин Хаби близоруко прищурился. — А что, у Брешке тоже кто-то болеет?

Лимона пробило холодным потом. Ах, как мы лопухнулись, подумал он. Но сказал совершенно спокойно:

— Нет, больных больше нет, там кто-то отстаёт по предметам, у кого-то книги в библиотеку не сданы…

— Ну, понятно… — господин Хаби длинно и вычурно расписался, отдал папку Лимону. — Может, будет время — ещё зайдёте? Споём…

— С удовольствием, — сказал Лимон.

— Только, наверное, это уже осенью будет, — добавил Шило.

Они вышли из дома, прошли под деревьями, миновали калитку и оказались на улице — почти в другом мире.

— Фффф… — Лимон оглянулся — господина Хаби видно не было. — Я думал, что напущу в штаны.

— С чего это? — не понял Шило.

— Не знаю. Мне вдруг показалось…

— Что?

— Что он… они, вернее… настоящие шпионы.

— Брось.

— Ну, сам подумай: мы узнали то, за чем приходили?

— Ну да!

— А что, если эта, с пакетом на башке — вовсе не его дочка?

— А кто?

— Шпионка. И он всё время под её надзором. Или его вообще загипнотизировали. Представляешь…

— Если загипнотизировали, то мы с тобой тут ничего не сможем. Это надо просто отцу сказать…

— Да, наверное… Слушай, надо вернуться, только не отсюда, а обойти дом… Я вроде бы понял, где её комната — вдруг удастся заглянуть?

Вчера всё начиналось очень интересно. С самого раннего утра, ещё было темно совсем. Я проснулся, потому что к дому подъехала грузовая машина. Мотор работал очень громко, у нас такой двор, что из него всегда всё сильно слышно. Я проснулся. Это приехали родители. Они не знали, что я проснулся, и поэтому разговаривали не шопотом, а нормально. Так я узнал, что на заставу пришёл пандейский перебезчик, и что завтра начнётся война. Я вылез через окно и побежал предупредить моего друга. С которым мы собирались на рыбалку. Я предупредил и пошол обратно готовиться к войне. Чтобы воевать, нужны запасы, а у меня было мало запасов. А потом прибежал этот мой друг и сказал, что в городе пандейские шпионы и мы должны их выследить. И мы пошли следить. Мы следили весь день и выследили, но не живьём, а дом, где они прятались. И тогда мы пошли делать воздушный змей, чтобы через шпионскую телекамеру с него наблюдать за шпионами с верху. Змей мы сделали быстро, потому что для него было много заготовок, и если бы клей сохнул быстрее, то ещё быстрее бы сделали. Змей был совсем прозрачный, а так бы он походил на большую птицу. Чтобы клеить прозрачную плёнку, нужен специальный клей, а он медленно сохнет. Или утюгом. В общем, мы закончили делать змея вечером, когда ветер совсем стих. И пришлось испытания отложить до утра. Утром снова был хороший ветер, но наши пришли не все, а только мой друг со своим братом и тот парень, у которого мы делали змея. Мы отнесли змея с камерой на берег Юи и стали запускать. А это тот берег, где находится железнодорожная станция и товарный двор. Там большой забор. Мы запустили змея и стали смотреть, что показывает камера, но тут пришол сторож и начал нас прогонять. А мы сказали, что имеем право, потому что мы по эту сторону забора, где земля всехная. А он сказал, что приведёт собаку. И тогда тот парень, у которого мы делали змея, и говорит: приводите, если не жалко. И достаёт рогатку — настоящую, для охоты на птиц. И пули к ней. Сторож ещё построжился, но ушол и больше нам не досождал.

Со змеем мы это здорово придумали, только всё одно зря, потому что ничего подозрительного не увидели, а потом батарейка камеры закончилась, и пришлось всё сматывать и уходить. А по дороге мы встретили отца моего друга с товарищами, и он спрашивает: что вы делаете? Мы ему рассказали, он подумал и говорит: пока достаточно, вы молодцы, но больше не надо, не спугните их. Потому что враг хитёр и коварен. И вообще послезавтра все с самого утра начинают уезжать в лагерь Старая Крепость на всё лето, а мы поедем первыми, чтобы ставить палатки и вообще готовить всё. То есть завтра. Поэтому все по домам и собираем вещи, а за домом этим теперь настоящие контрразведчики будут подглядывать.

И мы пошли по домам, потому что надо вдумчиво собраться.

Конец сочинения № 2.

Выехали затемно, в открытом военном грузовике с высокими бортами, и уже к середине пути Лимон замёрз и начал ёрзать. Более хитрый Шило сразу натянул на себя прихваченное из дому одеяло, закутался в него и теперь крепко спал, не просыпаясь даже на ухабах. Лимон попытался отвоевать для себя хотя бы уголок тёплой мягкой ткани, но получил сонный, а потому несдерживаемый отпор — и отступился, зная по опыту, что спящего Шило победить невозможно. Он становится хуже дикой кошки.

Тогда Лимон начал, как это описывалось в «Спутнике разведчика», согреваться мелкими движениями. Но сидящая рядом костлявая тётка в скользком пластмассовом плаще недовольно проворчала: «Чего ты трясёшься?» — «Не трясусь», — сказал Лимон и согреваться перестал. Холод тут же полез под рёбра. Надо было что-то делать. Он встал и, протискиваясь между тюками, сваленными посередине кузова, и чужими коленками, стал пробираться вперёд, к кабине. Встал, прижался животом и грудью к высокому борту. Теперь ветер холодил лицо и глаза, зато тело быстро отогрелось. Поверх кабины виден был кусок дороги, выхваченный фарами, и смутный силуэт далёкого главного хребта Зартак уже проявлялся на фоне разгорающегося Мирового Света. Желтоватая ломаная линия, отделяющая горы от неба, была видимой и чёткой, а это значило, что ближайшие дни будут сухими, тёплыми и ветреными…

Потом тряхнуло, грузовик снизил скорость — и, задрав капот, с воем полез куда-то вверх. Он лез и лез, скрежеща старыми шестерёнками, всё громче воя мотором, и Лимон испугался, что вот сейчас что-нибудь оборвётся в железном нутре, и машина покатится назад, набирая скорость… но тут крутой подъём кончился, и машина с облегчением понеслась, трясясь и подпрыгивая, по нормальной дороге — нормальной, если не считать того, что справа была отвесная стена, а слева светящиеся столбики обозначали, надо полагать, обрыв. Потом свет фар упёрся в крутой склон, сплошь заросший колючими кустами, машина круто развернулась — и снова полезла вверх, вверх, вверх, цепляясь колёсами за малейшие неровности. И уже тогда, когда казалось: ну, всё, — снова началась ровная дорога, и на этот раз тянулась долго, хоть и виляла туда-сюда. Стало уже почти светло, когда машина, пыхнув тормозами, остановилась — кажется, просто в чистом поле. Фары продолжали светить, и только теперь Лимон понял, что вокруг сгустился туман, прохладный, не так чтобы совсем густой, но шагов за тридцать всё расплывается — вон ещё одна машина стоит, а дальше ещё, но её можно только угадать по оставшимся гореть габаритным огням.

А потом как-то сразу сделалось очень слышно: как пощёлкивает, остывая, мотор, как где-то течёт вода, как несколько человек ходят, невнятно переговариваются и что-то роняют на землю. Звуки странным образом искажались, то есть были громкие, но не совсем понятные, и было много таких, которые вообще ничем не могли быть вызваны… Лимон стряхнул оцепенение. С лязгом откинулся задний борт, пассажиры стали по очереди спрыгивать вниз, их там ловили. Шило встрепенулся, сел прямо.

— Что, уже? — удивился он.

— Уже, — сказал Лимон, накинул на плечи рюкзак и чёрный жёсткий футляр с новенькой мелкашкой — и, легко перекатившись через боковой борт, повис на руках, поймал ногами тугое колесо, а потом уже с колеса спрыгнул на землю.

Возвращались уже по темноте, усталые, но довольные. В открытом багажнике лежали два мешка земляных яблок, два мешка настоящих яблок, мешок огурцов и завёрнутый в холстину копчёный окорок. В отличие от Валбона, другие фермеры с готовностью восприняли то, что машина из лагеря будет сама приезжать, сама привозить деньги и забирать товар, сама уезжать. И все как один (с разной долей прямоты) намекали на желательность использования детского труда, который иначе пропадёт втуне, беситься будут детишки от безделья-то, всё одно их надо чем-то занимать, игрой в мяч да рукомашеством, да строевой — а так бы поработали на свежем воздухе, а потом под вечер картошечки с маслом да с парной поросятинкой, этого в городе найдёшь шиш да два шиша, какая там поросятина, сало одно: на продажу-то кормить просто — брюквы побольше, вот и всё; а вот порося для себя надо кормить вдумчиво, сначала травой, и чтобы он бегал вдоволь…

Уже миновали мост, когда по радио передали сигнал к спуску флага. Не останавливаясь, хором исполнили «Славу Отцам» (тренер выбивал ритм на баранке, Илли — на штурманской панели, с которой давно поснимали все приборы), потом — «Горную стражу». Лимон вытирал слёзы, но это были слёзы восторга. Он очень любил эти минуты — подъёма и спуска флага. Какой-то настоящий, подлинный восторг вырывался из груди, и не сам он пел — всё в нём пело. А давай ту, которую… — сказала Илли. Про курсантов песню никто не знал, и Лимон исполнил её соло. Все уже устали. Тренер вытирал рукавом пот с лица.

— Отличная песня, — сказал он. — Потом дашь списать слова?

— Обязательно, — улыбнулся Лимон. Он тоже устал.

Потом мы приехали в лагерь. Лагерь находится считается в горах, но на самом деле это низкое предгорье. Даже сама Старая Крепость и то выше и иногда её закрывают облака совсем. Мы туда поднялись по тропе, это заняло час или немного больше. Я уже был в крепости в прошлом году и раньше, а оказывается, что были не все, например, Шиху Ремис из четвёртого «синего», он в прошлом году с нами не ездил, и ещё трое ребят и девочка из Второй гимназии, и другая девочка из коммерческого. Тропа крутая, но идёт как бы ступеньками, поэтому подниматься легко, а когда хочется, можно сесть и смотреть вниз. Вокруг растут странные кривые деревья. Много колючек. Поэтому часть горы кажется чёрной. Потом тропа раздвояется, и широкая идёт к смотровой площадке под стеной крепости, а узкая и незаметная идёт в канаву и дальше в трубу под стеной, и мы туда пролезли. Говорят, что в крепость ходить нельзя, но на самом деле можно, только за деньги и по специальным дням. Поэтому мы прошли через канаву. Внутри крепость маленькая и похожа как большой дом с внутренним двором и балконами. Только всё очень старое. Посередине двора есть колодец но без верёвки и ведра, а воду видно, и ещё там сильное эхо. А в подвалах, куда можно спуститься, лежит огромное количество старых чугунных и каменных ядер. Много тысяч. Целые горы. Даже не представляю как их сюда привезли. Наверное, на ослах. В подвалах очень холодно, там долго нельзя. Поэтому мы пошли на башню, которая называется Две девы. Она так называется потому что, очень давно, с неё спрыгнули две девушки от нисчастной любви. Там очень высокий обрыв, и они наверное очень долго летели. Наверное успели передумать. Но вернуться не смогли. Так часто бывает.

Обратно мы спустились налегке и быстро. Уже начинался вечер. Потому что назначена была игра в мяч между нашими и фермерскими, ужин назначили на поздно, после игры, а пока дали компот и сладкие пирожки. В нашей команде играл мой друг Кий Килиах, а остальных я не знаю. Фермерские ребята все были старше, и только один тоже пятиклассник, но он играл лучше всех. Фермерские занимаются в сельской школе, там учат совсем по-другому. А этот парень ездит в реальное училище в Бештоуне, на велосипеде, каждый день полтора часа туда и обратно. Поэтому у него ноги такие быстрые. Он нам забил два мяча, а мы им четыре, но потом пропустили ещё один, но всё равно выиграли. Они сказали, что это только начало, а когда они разыграются, то нас просто растопчут. Ну а мы сказали, что топталка у них маленькая и никогда не вырастит. А потом был общий ужин и костёр и песни, особенно когда был спуск флага. Фермерские пели марш Танкистов и марш Свободного труда. Свободный труд это такая большая фермерская организация, чтобы их никто не угнетал. Но их никто ни угнетает итак.

В лагере уже живут сто восемьдесят человек, а завтра должны приехать ещё пятьдесят. Много палаток стоят пока пустые, для всех желающих. Мы всем рады.

Конец сочинения № 3.

Наверное, Лимон выпил слишком много компота, и среди ночи его подняло. Он не сразу понял, где находится (это была всегдашняя его беда — очень долго привыкать к какому-то новому месту и даже пугаться, если просыпался не дома, да ещё в полной темноте), но в конце концов сообразил, что к чему, выбрался из спального мешка, нашарил у кровати резиновые тапочки и тихо, стараясь ни на что не наткнуться, добрался до полога. За пологом было прохладно, сыро — и совершено ничего не видно. Лимон знал, что лагерь должен освещаться хотя бы десятком фонарей — однако же не было ни одного: просто темнота вокруг слабо и почти равномерно то ли серела, то ли голубела, — в общем, пропускала сквозь себя что-то среднее между этими цветами.

Лимон обогнул палатку и остановился. Теперь перед ним был абсолютно чёрный непроницаемый занавес. Пахло разрытой землёй.

Уходить хоть на несколько шагов от палатки как-то совсем уже не хотелось.

На шее у Лимона, как и у всех остальных ребят, висел «маячок» — небольшой импульсный фонарик, предназначенный не столько для освещения своего пути, сколько для подачи сигнала, если вдруг потеряешься. Лимон на всякий случай потрогал, на месте ли он — и, тщательно считая шаги и стараясь выдерживать прямую, чуть-чуть отошёл, оглянулся, прислушался, потом встал на колени, оттянул резинку трусов и помочился настолько бесшумно, насколько это вообще было возможно. Хотя девчачьи палатки стояли напротив мальчишеских, то есть вообще по другую сторону «линейки» — аллеи, на которую открывались пологи палаток, где по утрам полагалось выстраиваться на поверку и подъём флага, и где завтра предстояло разбивать клумбы и ставить скамеечки и качели, — Лимон на всякий случай стеснялся: мало ли что. Вообще его стеснительность временами становилась почти болезненной, он сам себя понимал плохо.

Всё. Встал, застегнулся. Осторожно развернулся — как по команде «кругом». Глаза уже немного привыкли к туманной мути, так что впереди уверенно угадывались и тёмные горбы палаток, и ватный ком света вокруг довольно близкого фонаря. Лимон сделал шаг, другой… и вдруг понял, что за спиной его кто-то есть. Не очень близко… но есть. Слышалось сдерживаемое тяжёлое дыхание — и ещё какой-то непонятный звук, как будто воду переливают из чашки в чашку. Сразу вспомнились рассказы Гюд-Фарги, побывавшего на южных границах — о странных чудовищах, появившихся в радиоактивных пустынях, об уродливых и беспощадных людях, умеющих видеть в темноте и тумане — и безо всякого оружия буквально наизнанку выворачивающих уснувших часовых; а попробуй не усни, когда они то ли какой-то газ выделяют, то ли умеют неслышно нашептать на ухо… Но то на юге, за проклятой Голубой Змеёй — здесь же у нас тихий северо-восток, у нас сроду ничего похожего не появлялось…

Лимон сделал ещё несколько шагов к палаткам. Тот, кто был позади, тоже сделал несколько шагов и остановился, с трудом дыша. Надо было обернуться, посмотреть, сверкнуть фонариком, поднять тревогу… и внезапно Лимон обнаружил, что ничего такого он просто не в состоянии сделать. А в состоянии — только добраться до палатки, забраться с головой под одеяло и ничего не знать и не видеть.

А если это подкрадывается враг? Если Пандея напала этой ночью? И это парашютист, который…

Никакой это был не парашютист. Это было южное пустынное чудовище, каким-то невозможным способом попавшее сюда. И оно охотилось на Лимона. Оно выслеживало Лимона.

Он бросился бежать и через три шага напоролся на колышек.

Больно было невыносимо, но эта боль белым огнём на миг выжгла страх. Лимон перевернулся на спину, схватил «маячок» и пыхнул им в сторону преследователя.

Рядом, буквально в пяти шагах, стоял, широко расставив передние ноги, громадный горный лось. Лимон впервые видел лося. Но даже сейчас он понял, что со зверем что-то не в порядке. У него было не два ветвистых рога в форме Чаши Мира, как полагалось, а какая-то заросль из рогов, маленьких и больших, — и передние отростки, нависая над лбом, почти совсем закрывали ему глаза. Может быть, лось и видел что-нибудь, но только возле самых копыт. И ещё зубы. Они не помещались во рту и торчали в разные стороны — и некоторые, кажется, сквозь губы и щёки.

И ещё на нём совсем не было шерсти. Чёрная гладкая, местами потёртая, местами в коростах — кожа. Будто это не зверь вовсе, а огромный старый ботинок.

— Порох! — крикнул Лимон, уже не таясь; своего голоса он не узнал. — Порох, проснись!

— Что? — сказали совсем рядом. — Это ты, Лимон?

— Я! Возьми ружьё, патроны с пулями — и за палатку, быстро. Без света. Я услышу, дам свет.

— Сейчас…

Да, Порох был парень что надо — буквально через десять секунд Лимон услышал позади негромкие шаги и поклацывание металла о металл: Порох загонял патроны в магазин.

— Смотри… — тихо сказал Лимон, не оборачиваясь. И нажал кнопку «маячка».

Туман полыхнул в ответ. Совершенно пустой туман.

Порох присел рядом.

— Что там хоть было-то? — спросил он.

— Лось… или похожее на лося… не знаю. Слишком много рогов, голый, чёрный…

— Пойдём, — сказал Порох.

Лимон попробовал встать, но разбитая нога подломилась.

— Ой, ма… — протянул Лимон, холодея от предчувствий.

Он стянул тапочек, ожидая увидеть жуткое кровавое месиво, однако всё, вроде бы, было цело — просто до ступни не дотронуться, и как-то странно: с одной стороны, жутко больно, с другой — пальцы ничего не чувствовали.

— А-а… — опёрся на пятку, поднялся с помощью Пороха, дальше попрыгал на одной ноге, разбитую держа на весу.

Навстречу уже бежали с фонарями…

Он очнулся, будто от тяжёлого сна, хотя и не спал. Это было как удушье. В позапрошлом году Лимон, добывая озёрные грибы, слишком глубоко нырнул и поэтому еле вынырнул — вынырнул, уже не помня себя, с разрывающим огнём в груди, умирая от ужаса, — и долго лежал на траве, зная умом, что только что избежал смерти, но совершенно ничего при этом не чувствуя.

Вот что-то похожее было и сейчас…

Без всякой мысли Лимон сел, нашарил костыль, не с первой попытки встал. Нога болела, но это совершенно не имело значения. Хуже было то, что он начисто не помнил, где он сейчас и что вообще происходит.

Какой-то лось, вспомнил он. Какой-то поганый лось.

Лимон откинул полотняный полог — и ничего не увидел, просто стало чуть светлее. Серый густой воняющий чем-то туман скрывал всё.

— Эй! — сказал Лимон и сам не узнал своего голоса. Как девчонка пропищала. — Есть кто?

Тишина. Нет, не совсем тишина. Что-то шипит и потрескивает. Непонятно, что это и в какой стороне.

Да что же…

И тут он вспомнил про укол. Ну да, конечно. Какое-нибудь снотворное. Как в кино про шпионов. Просыпаешься — и ничего не помнишь.

Так. Я…

Лимону на миг показалось, что сейчас он не вспомнит ни имени, ни родителей, ни дому — ничего. Но нет. Я — Джедо Шанье, мне тринадцать лет, я закончил пятый «зелёный» класс… отца зовут Личи-Доллу Шанье, он майор пограничной стражи, мать — Страта Шанье… И ещё есть брат, и он же где-то здесь, его надо найти!..

— Шило! — позвал Лимон. — Хамилль! Эй! Отзовись!

— Не кричи, — с мукой в голосе произнёс кто-то сзади. — Не надо так кричать…

Лимон оглянулся. Стоял незнакомый взрослый. В светлых брюках и сером свитере с каким-то значком. В очках. Над очками лоснилась здоровенная лысина.

— Вы кто? — спросил Лимон. — Что случилось? Где все?

— Не знаю… Тут что-то сгорело, дым… Господи, как голова болит… я вижу — медпункт…

— Да, — сказал Лимон. — Медпункт. Только тут никого нет.

— Какие-нибудь лекарства… не знаешь?

— Нет. Может, там? — он кивнул на брезентовую дверь, из которой только что вышел. — Но я не…

— Пойду посмотрю…

Лысый, пошатываясь, обошёл Лимона и скрылся в палатке.

Сгорело, подумал Лимон. Наверное, всё-таки война…

Вдруг сделалось страшно.

Он прошёл двадцать шагов — и вдруг услышал множество голосов. И тут же потянуло сырым противным дымом.

Я не знаю что произошло и не знаит ни кто. Может быть потом нам скажут, а пока я напишу что помню и как помню. Но всё равно всё это как плохой сон. Сначало Джедо Шанье ночью разбил ногу. Он говорил, что видел громадного горного лося, без шерсти как голенище. Был сильный туман, и он держался всё утро и потом. Мы ходили как в молоке, видно было совсем ничего. Джедо сделали укол от боли и он спал. Поэтому мы решили отложить окончательное формирование нашего отряда. Мы решили сделать свой отряд, чтобы тренераваться. Название отряда было или «Золотое знамя», или «Неустрашимые». «Неустрашимые» назывались отборные бойцы у Императора Цаккха и у Гуса Счастливого. Но мы ещё окончательно не решили. Потому что Джедо был наш командир, и без него было нечестно. Потом протрубили к обеду, но ничего не получилось. Я помню, что просто лёг. Мне было непонятно чего страшно, но страшно очень сильно, только бежать некуда, и хотелось зарыться. И не знаю, что делали другие. Потому что закрыл глаза и зажал уши. И так лежал. Потом мне стало казаться, что меня уже похоронили, и тогда я встал, хотя ноги не слушались. Все вокруг плакали или стонали. Я не знаю, сколько так было, потому что туман всё так и стоял, и казалось, что в тумане кто-то ходит очень громадный. А потом както стало легче, только очень пусто в голове, мне даже объяснить тяжело, но это как будто есть просо без соли, только не на языке, а вообще везде. И все стали подниматься на ноги, и всем тоже было плохо, а некоторых даже рвало. Я думаю, это пандейцы пустили какой-то газ. И столовая сгорела, точнее кухня.

Никому ничего не хотелось делать, а только лежать и сильно грустить, и поэтому я стал всех заставлять что-то делать. На меня злились, но делали. Потом пришёл Джедо. Он стал делать то же, что и я, и теперь злились на него. Несколько человек вышли из отряда, и никто о них не жалел. Мы построились и пошли помогать поварам готовить еду.

Вечером никуда не поехали, потому что просто не смогли. Тренер Руф Силп, державшийся до последнего, тоже «поплыл» и сказал, что надо дождаться завтрашнего дня, и вообще утром должна прийти помощь, и нужно сначала получить инструкции из города, а уж потом что-то делать, иначе как бы не наломать дров… Лимон понимал, что это отговорки, но с самой мыслью был согласен: в таком состоянии ехать ночью просто невозможно. Вообще взрослые выглядели хуже ребят, это Лимон ещё успел уцепить, но он тоже слишком устал, чтобы обдумать замеченное, да и верно сказано: что к ночи чёрный чугун, то утром светлое пёрышко…

Лимон зашёл в медпункт, взять обезболивающих таблеток. В медпункте сидела пропавшая утром толстая Мьеда и перебирала какие-то документы — что-то на стол, что-то на пол. Она была растрёпанная и говорила невнятно, таблеток не дала, и Лимон решил, что лучше не связываться.

Он долго не мог уснуть, ворочался. Болела нога, томило беспокойство. А вдруг в городе ещё хуже? Они ведь ближе к границе — первый удар был по ним. Главное, всё непонятно…

Он изо всех сил старался не думать о родителях — и, разумеется, только о них и думал, представлял картины вражеского вторжения, и отец с пулемётом всех побеждал, спасал мать… и вдруг эта правильная картина исчезала, и он будто сверху видел: перевёрнутая горящая машина, и несколько тел разбросаны вокруг, и кто-то маленький — кажется, он сам — ковыляет рядом и, не дотрагиваясь до трупов, пытается заглянуть в лица, узнать… а ещё лучше — не узнать…

Вся палатка была плотно наполнена стонами, всхлипами и невнятным бормотанием. Это тоже было страшно.

Всё же удалось уснуть. Скверным липким сном, который, однако, отгородил Лимона и от того, что было, и от того, что ждёт — то ли впереди, то ли просто за полотняным пологом палатки…

Лимон проснулся от боли и от холода. Одеяло сползло, а больная нога как-то неудачно заползла под здоровую. Он с трудом распрямился, потом сполз с койки, нашарил костыль, дохромал до выхода и выглянул наружу.

Как ни странно, было уже светло. Светло и настолько ясно, что вся Крепость была как на открытке. Значит, время уже позднее. Но никто не трубил подъём… впрочем, и жрать не хотелось совсем — настолько не хотелось, что одна мысль об еде вызвала тошноту. А почему подумал об еде? Наверное, по привычке: личный состав должен быть накормлен…

Его передёрнуло от презрения к себе. Вся затея с отрядом была дурацкая и совсем детская. Для первоклашек. Вот произошло что-то настоящее… и что? Что дальше-то?

Надо ехать в город, твёрдо сказал он себе. Ехать в город. Хоть что-нибудь, да узнаем.

Он растолкал Сапога, Пороха, Костыля и Маркиза. Дольше всех отбивался Маркиз.

— Парни, — сказал Лимон. — Я сейчас поеду в город. Вы здесь при оружии. Охраняйте всё, а особенно кухню и тир. Оружейку. Понятно?

— Кто на неё позарится? — пробормотал Сапог.

— Не знаю, — сказал Лимон. — Но это сейчас самое ценное. Из всего, что здесь есть.

— Я с тобой, — сунулся сверху Шило.

— Нет, — сказал Лимон. — Сегодня мы с тобой будем порознь. С братом в разведку не ходят.

— Почему?

— Не дурак, должен понимать…

— Лимон прав, — сказал Порох. — Будешь при мне. Поучу тебя обращению с ружьём.

— Не хочу, — со склочными нотками в голосе сказал Шило. — Я в город. Пусть Лимон остаётся.

— Это приказ, — сказал Лимон.

— Какой ещё приказ…

И тогда Лимон врезал брату. Прямо по свисшей с верхней койки башке.

— Ты чего?..

— Это приказ. Я командир. Ты боец. Если недоволен, можешь уходить. Мне такие не нужны.

Капнула кровь. Потом ещё, ещё и ещё. Все посмотрели вниз, на кляксы.

— Я понял, командир, — сказал Шило.

— Вот и отлично, — сказал Лимон.

— Но я…

— Что?

— Ничего.

Лимон вышел. Его трясло.

Он едва не убил маленького поганца.

— Ты как? — спросил вдруг Костыль. Встречный ветер трепал волосы и вроде бы бодрил.

— Бывало получше, — честно сказал Лимон.

— Голова?

— И голова тоже. Не болит, а так… будто глиной набита.

Костыль согласно кивнул.

— Я тут подумал… ночью. «Собирателей брызг» ты же видел?

— Если честно, то нет. Книжку только читал.

— Старую или новую?

— А они что, разные?

— Ага. Старая ещё при Империи была написана, там принц Прау в главных героях, ну и вообще — они там искали оружие против Синего союза. Ты хоть помнишь, что такое Синий союз? Или хотя бы Кидон?

— Союз — это Кидон с какими-то другими мелкими странами… Помню только, что первая большая война против них была. И какой-то Жёлтый ещё был союз… но про тех вообще ничего не знаю. У меня где-то учебник старый был, лет двадцать назад выпущен, только я его так положил, что давно найти не могу. Там про Кидон было несколько слов. Теперь — вообще пусто. С кем воевали? — а, так, с какими-то врагами, память о них стёрлась…

Костыль потёр нос.

— Дед мой, пока ещё жив был, всё говорил, как выпьет: да ты знаешь, мол, от чего вас тогда спасли? Пусть самой страшной ценой, говорил, но вы хоть нормальными людьми остались… Но что было бы — не говорил. Только, мол — радуйтесь и живите, а о том вам лучше и не знать ничего… Ах, да, так вот я о чём: в той старой книжке многое отличается от того, что есть в новой. Сейчас… плохо я рассказываю…

— Нормально рассказываешь. Ты ж не Маркиз. Это он — как по писаному.

— В общем, там было так: экспедиция попала в заколдованную долину. Пока они были в ней, то у них всё просто… ну, весёлые были, бодрые, сильные, как быки… В общем, благодаря этому и выбрались. И тут же свалились. И вот тут у них такое началось… в общем, кто-то встать не может, кто-то плачет, не останавливается, а один совсем ушёл и со скалы спрыгнул. Понимаешь?

— Но у нас же… мы же не в экспедиции. И Область отклонений далеко отсюда.

— Это понятно, понятно… Просто… вот Крепость там была, а стала здесь. Может, и Область так же? Ведь этот твой лось…

— Знаешь, Кий, мне сегодня что-то похожее мерещилось ночью. То ли спал, то ли не спал. Будто Бал-Акрад, физик бывший, мне заново всё объясняет, а я тупой-тупой… И вот он про эти другие миры, которые наш Мир окружают, как-то по-новому рассказывал — только я то ли не понял, то ли не запомнил. У тебя так бывает? Когда во сне что-то очень нужное понимаешь, а проснулся — и уже всё, драные тряпки вместо понимания…

Костыль помолчал.

— Такого, чтобы во сне, вроде бы не было, — но я, кажется, въезжаю. У меня так наяву случается. Вот, думаешь, сейчас-сейчас-сейчас что-то выдашь — ну, совершенно гениальное, — а потом бац — и всё рассыпалось, а то ещё хуже — вдруг доходит, какая это ерунда была на самом-то деле… А ты Бал-Акрада откуда знаешь, он ведь в старших классах преподавал?

— А он вёл кружок оптики, я в него ходил. А потом его оттуда уволили, и я перестал ходить. Второй препод, этот, как его…

— Зануда.

— Зануда, да. В общем, не зря его так прозвали… Держись!

— Вижу…

Порох, неподрассчитав, въехал в выбоину на дороге, грузовичок подбросило, потом повело юзом. Но Порох выровнял руль, притормозил, потом остановился; мотор заглох. Обернулся. Одновременно с ним обернулась Илли. Как деревянные горские куколки-игуши. Лица у обоих были остановившиеся и бледные.

— Вы видели? — спросил Порох одними губами.

— Что?

— Там, в канаве…

— Нет. А что там?

Порох привстал, вытянул шею и стал всматриваться.

— Давай подъедем, — сказал Лимон. — Продёрни назад.

Порох вдруг быстро-быстро замотал головой.

— Нет, — сказал он. — Показалось. Это просто — показалось.

Он снова завёл мотор и рывком тронулся с места.

— Илли, — спросил Лимон, — что это было?

— Я не поняла, — сказала она.

— Но что-то было?

— Наверное, свинья. Свинью сбило машиной.

— Откуда тут свиньи?

— Диких — полно, — сказал Порох. — Да, похоже на свинью. Зря я…

Последний наш день в летнем лагере прошол так. Сначало наш Командир Джедо Шанье хотел ехать в город обратно за тем, чтобы вызвать подмогу и вообще узнать как дела, потомучто никто не понимал здесь что случилось. Он договаривался ехать с тренером Руфом Силпом и ещё другими ребятами из нашего отряда, но ночью Руф Силп напал на старшего вожатого и вожатый его связал. Я сказал что нужно узнать, что сделалось с Руфом Силпом, потому-что он мой двоюродный дядя или троюродный не помню. Но Руф Силп меня не узнал, он говорил что напали подземные пандейцы через туннель, переоделись нашими и теперь захватывают страну. У них клыки, а когда на них смотриш не прямо а как бы боком, то видиш и головы как у собак. Поэтому в город вместе с Командиром поехали Лей Тюнрике, мы зовём его Порохом но не потому что он нервный, а на лице у него следы пороха, взорвался патрон. Ещё на руке. Лей ходит на охоту как взрослый. Ещё он умеет водить машину, потому и поехал. Второй поехал Кий Килиах. А третьей Илли Хаби, я про неё писал раньше. И сразу как они уехали, приехали деревенские.

Они приехали на трёх грузовиках и их было человек сорок, парни и несколько взрослых и даже один совсем старый. У всех были толстые палки, у многих ружья. Они кричали чтобы мы убирались обратно в свой город и больше не возвращались потому что они думают, что это всё изза нас. То есть пока нас не было всё шло хорошо, а теперь жить невозможно. Старший вожатый Дачу Трам пытался им что то объяснить но его ударили палкой сзади и потом долго пинали, он сейчас в сознании но ему очень плохо. Вобщем нам пришлос быстро собирать свои вещи сколько можно унести и немного еды. И вот сейчас мы сидим у костра у дороги и я пишу это сочинение. У нас много избитых, девочки плачут. Завтра идти пешком ещё целый день. Если раньше за нами не приедут. Вечером будем дома.

Конец сочинения № 5.

— Не ходи, — сказал Порох. — Если это был газ, то там он мог скопиться.

Лимон ещё раз посветил вдоль лестницы. Нижняя дверь была наполовину открыта, луч фонаря проходил сквозь щель и что-то там нащупывал… но невозможно было понять, что это такое. Нет, не так. Понять — можно было. Невозможно было поверить.

— На две ступеньки, — как будто попросил Лимон.

— Не надо, — сказал Порох. — Лимон. Не надо. Там никого нет.

— Да, наверное, — сказал Лимон. Его колотило. — Эй! — закричал он снова. — Есть кто живой?!!

Но не отзывалось даже эхо.

— Пойдём отсюда, — сказал Порох.

Они выбрались из бетонной будки. Снаружи было необыкновенно ярко и очень тепло. Лимон покосился на мертвеца у стены, потом посмотрел вверх. Илли стояла на вышке с винтовкой в руке и смотрела на них в бинокль. Он махнул ей: спускайся.

— Если это был газ, — сказал Лимон, — то почему они не закрыли двери? Ведь это же специальное убежище?

— Наверное, этот открыл дверь и вышел, — сказал Порох. — И убил всех.

— И сам умер, — сказал Лимон.

— А кого тогда мы на дороге встретили? Он ведь точно про башню говорил?

— Точно про башню.

— Значит, и он отсюда…

— Не понимаю, — сказал Лимон. — Эти все умерли, а он прошёл десять километров…

— Бывает, — сказал Порох.

Они вернулись к машине. Костыль ждал.

— Я думаю, все мёртвые, — сказал Лимон. — И все они там. В убежище. Наверное, они думали, что будут просто бомбить, а вместо этого — пустили газ. Наверное, и солдат с вышки умер. В общем, надо ехать, предупредить. Нашёл бензин?

Костыль кивнул.

— Тогда так: ты и Порох заправляетесь, если есть канистры — берёте с собой. Мы с Илли быстро пробежим по остальным домам…

— Начни с караулки, — сказал Костыль. — Я бы начал с караулки.

— Ага, — кивнул Лимон.

Подошла Илли.

— Я никого не увидела, — сказала она. — Никаких больше трупов.

— Хорошо, — сказал Лимон. — Пойдём поищем оружие — и в город.

— Зачем нам оружие в городе?

— Ну… лучше бы низачем, конечно…

Караулка примыкала к гаражу, и дверь у неё была такая же, как у гаража — железная, на толстых петлях. Лимон осторожно потянул за приваренную скобу, заменяющую дверную ручку — и створка тяжело, но плавно пошла на него. Прикрываясь дверью, он чуть высунулся — ничего. Достал фонарь, пустил широкий луч. Нет, пусто. Кивнул Илли — пошли.

Зачем-то сделано несколько ступенек вниз. Они бетонные с железными уголками. Само помещение небольшое: в конце его стол, очень старый, над столом календарь и какие-то графики. Скамья вдоль стены. Две выгородки для чистки и проверки оружия. За ними — пирамида. В пирамиде — три автомата и винтовка «питон», десятизарядная. В одном углу открытый стеллаж с зелёными коробками патронов, в другом…

В другом, широко раскинув ноги, сидел гвардейский корнет первого класса в парадной форме с двумя рядами орденских планок на груди. Берет его с кокардой из скрещенных молний был аккуратно засунут под погон. В левой руке корнет сжимал пистолет, в правой — сложенный лист бумаги. Остро воняло кровью и мочой. Корнет был несомненно мёртв, хотя Лимон не видел никаких повреждений на теле.

Стараясь не поворачиваться к покойнику спиной, он стянул со стеллажа две коробки патронов, не глядя, передал их Илли. Потом взял два автомата, повесил на плечи. Дотянулся до винтовки. Сообразил: к винтовкам нужны другие патроны. Ага, вот эти коробки, коричневые.

— Давай мне что-нибудь ещё, — сказала Илли.

Он подал ей винтовку, взял одну коробку. Да, эта была куда тяжелее тех, в которых хранились автоматные патрончики…

Пятясь, они вышли на свет. Порох и Костыль грузили в кузов тяжёлые канистры, а высоко над ними совершенно беззвучно ходили кругами огромные белые птицы.

Лимон опустил на землю патроны и оружие, выпрямился. Сказал: — Сейчас, — и, зачем-то махнув рукой, снова спустился в караулку.

Просто мертвец, сказал он себе. Просто мертвец.

Корнет сидел всё в той же позе, но теперь Лимону показалось, что из-под опущенных век он внимательно следит за каждым его движением — и ждёт. Лимон взял с пирамиды последний «гепард» и, держа его обеими руками за шейку приклада, потянулся стволом к рукам мертвеца. Если схватит, подумал он, я успею отпустить. Ему тут же представилось, что ремень захлёстывает его запястье — и ствол заходил ходуном. Дурак, сказал себе Лимон. Трус и дурак. Он зацепил мушкой обшлаг правого рукава, потянул к себе. Рука подалась медленно — как тяжёлая деревянная колода. Упала со стуком на пол. Лимон быстрым движением схватил записку и отскочил, тяжело дыша. Потом сунул её в карман, сжал зубы, взял с полки ещё одну коричневую коробку и только тогда попятился к выходу.

И налетел на Костыля. Просто чудо, что удалось не заорать.

— Ты что так долго? — спросил Костыль.

Лимон пожал плечами. Говорить он не мог.

— Что-нибудь ещё взять? — продолжал Костыль.

Лимон подбородком показал на коробку в своих руках.

— Что с тобой? — Костыль был настойчив.

— Но… га… — с трудом соврал Лимон.

— Понял, — сказал Костыль. — Иди сядь, мы сами всё притащим…

На листе бумаги Лимон написал печатными буквами: «Кий Килиах, Стальной переулок, 14. Первая гимназия, класс пятый „синий“. Подорвался на растяжке». Приклеил пластырем к груди. Пластырь клеился плохо. Ладно, подумал Лимон, ветром не унесёт, а кровь засохнет — вообще будет не отодрать.

Порох уже сидел на водительском месте, а Илли медленно прохаживалась перед машиной.

— Мне всё равно надо переодеться, — сказала она.

Лимон кивнул.

— Садись впереди, ты мокрая, — велел он. — Я в кузове.

— Командир, — еле слышно сказал Порох. — Мы тут решили домой не ехать. Ни к ней, ни к нам. В какой-нибудь магазин…

— Нет, — Лимона передёрнуло. — Давайте к нам. Родителей всё равно дома не было, так что… Илли, ты же поносишь пока мои вещи?

— Ну и зря, — сказал Порох.

— Наверное, — согласился Лимон. — Только я… не могу. Всё равно что раздевать покойника.

— Может быть, и придётся, — сказала Илли тихо. — Всё поменялось, Джедо.

— Посмотрим, — сказал Лимон. — Может быть… но потом.

— Я понимаю, — сказала Илли. — Хорошо. Давай как ты говоришь.

Порох выкатил грузовичок из госпитального двора и свернул налево.

— Если все мёртвые, — сказал Порох, проехав два квартала, — то почему на улицах вообще никого нет?

— Возможно, успели объявить тревогу?

— А кто у нас вообще объявляет тревогу?

Лимон задумался. Пограничники о происшествиях сообщают в штаб обороны — это в двух сотнях километров отсюда, — и в командный пункт частей прикрытия. После чего им, если ситуация серьёзная, дают приказ отступать и размещаться в тылу укрепрайона (потому что подставлять под удар опытных специалистов по наблюдению и выслеживанию шпионов — как-то не по-хозяйски); отец упоминал, что место размещения время от времени назначается новое, но всегда за городом; кстати, при эвакуации города пограничники помогают полиции… В любом случае, место это должно быть вблизи дороги, а значит, разминуться с колоннами пограничных машин сегодня было бы просто невозможно. То есть или они не покидали застав, или…

Да, тревога. Тревогу должны были дать полицейские, получив приказ из командного пункта. Командный пункт где-то в горах, на полпути к заставе. Вернее, не на полпути, а на половине расстояния. Другая дорога. Лимон её не знал. Никогда там не был.

— Ты дорогу на укрепрайон знаешь? — спросил он Пороха.

Тот молча покачал головой. Отец его, инженер-лейтенант первого класса Гай Тюнрике, служил в танкоремонтной мастерской — здесь, в городе. Здоровенный, весёлый, похожий на медведя, в танкистском несгораемом чёрном комбинезоне и почти всегда верхом на мотоцикле, наголо бритый, с короткой трубкой в белых зубах. Лимон знал его мало и жалел об этом — но невозможно же дружить со всеми, кто тебе нравится… В общем, понятно, что в укрепрайоне Порох не бывал.

— Сапог должен знать, — сказал Порох.

— Но Сапога нет среди нас, — пробормотал Лимон. — Всё, приехали, тормози.

— Я въеду во двор, — сказал Порох.

Офицерский двухэтажный дом на четыре семьи имел арку с воротами и внутренний дворик; ворота сейчас были распахнуты, да не просто распахнуты, а сорваны с петель: кто-то выехал со двора, не позаботившись открыть замок. Помогая себе всем телом крутить руль, Порох вписался в арку, ничего не задев.

— Ребята, — сказал Лимон. — Подождите меня, я проверю…

— Я с тобой, — сказала Илли.

— Не стоит…

— Ничего. Пошли.

Дверь в квартиру была заперта. Лимон почему-то на сразу смог провернуть ключ. Наконец дверь открылась.

Пусто. Слава Творцу, пусто…

— Туда, — показал Лимон на лестницу. — Комната направо. Я сейчас…

Сам он прошёл по нижнему этажу и взялся за дверную ручку материной комнаты. Родители давно ночевали порознь, тем более что отец большую часть времени проводил на заставе. Лимон был твёрдо уверен, что не разводятся они только из-за него и Шила. Он даже как-то привык к этой мысли… Немного помедлив, он повернул ручку и потянул на себя дверь. Никого. Две набитые вещами сумки. Тёплые вещи, вываленные на кровать. Всё.

Мелкими шажками Лимон подошёл к кровати, протянул руку и взял старую меховую безрукавку. Она будет великовата Илли, но не слишком…

Потом он с каким-то нехорошим облегчением вышел и плотно закрыл за собой дверь.

Илли стояла посреди его комнаты и озиралась.

— Вот, — сказал Лимон и открыл шкаф. — Штаны, рубашки, свитера — выбирай. Должны более-менее подойти.

— Спасибо, — сказала Илли. — Там, внизу — всё нормально?

— Не знаю, — сказал Лимон. — Уехать она не успела. Собралась, вещи уложила… Но и дома её нет. Так что — не знаю.

— Вот эти можно? — спросила Илли.

— Что хочешь, — сказал Лимон. — И знаешь что? Бери с запасом. Мало ли…

— Носков побольше, — сказал от двери Порох.

— Да, — сказал Лимон. — Все носки. Лей, тебе надо чего-нибудь?

Тот покачал головой.

— Тогда… — Лимон взял ещё одни полуформенные штаны, две пятнистые майки и тёмно-серый свитер с кожаными нашивками на плечах и локтях. — Пошли в машину. Илли, ты переодевайся не спеша, но постарайся побыстрее, ладно? Вот рюкзачок…

Мотор Порох не заглушал, грузовик стоял, тихонько пофыркивая. Лимон, как бы проснувшись, оглядел кузов, вернулся на кухню, достал из ящика два лохматых коврика и бросил их — один поверх засохших кровавых луж, другой — на штабель коробок с патронами. Забрался и сел, поставив автомат между колен. Тут же к нему подсел Порох.

Некоторое время они молчали.

— А вдруг так везде? — спросил Порох.

— Наверное, — сказал Лимон. — Просто… по-другому я не понимаю. Если бы только у нас — уже были бы спасатели, армия…

— Значит, всё?

— Похоже на то.

Помолчали.

— Я дурак был, — сказал Порох. — Всё мечтал о том, как было бы здорово, чтобы все на свете взяли и исчезли. И я — один…

— Так плохо было?

— Да не то чтобы плохо… Не знаю, как сказать. Не по-моему. Всё, что ни делалось — делалось не по-моему. Вот я и намечтался…

— Да брось ты.

— Ну, почему? Помнишь, проповедник приезжал… как его?.. Забыл. Ну, в общем…

— Да помню. Только не верю я во всю эту шелуху.

— Да и я тоже не верю. Другое дело, что нельзя придумать того, чего на свете быть не может. Наоборот может быть, а чтобы так — нет.

— Скажешь тоже. Вот я сколько раз придумывал, что могу летать. Даже без крыльев — так, раскинул руки и полетел. Ну, и?..

— Горцы могли.

— Сказки.

— Не сказки. В школьной фильмотеке есть вполне себе документальное кино…

— Кино — это…

Вышла Илли, переодетая, с рюкзаком на плече.

— Правильная девчонка, — сказал Порох. — Надёжная.

Он перекинул ноги через передний борт и сразу оказался на водительском месте.

— Куда теперь, командир?

Илли забралась в кузов.

— Две точки, Лей. Штаб гарнизона — просто для очистки совести. А потом — продуктовый склад. Надо в лагерь завезти… ну, сколько сможем.

Порох кивнул, не оборачиваясь.

И тут Лимону показалось, что он слышит какой-то невозможный здесь звук!

— Ребята, тихо, — сказал он. — Порох, заглуши мотор.

Тот послушно повернул ключ.

Сначала казалось, что это шумит в ушах. Но потом Лимон разобрал: «…я вышел, и дверь затворилась за мною, и скрип половиц был отчётлив и тих…»

Эту пластинку он узнал бы и будучи разбуженным посреди сна: «Голубая чаша» Игне Балло, соседка тётушка Яни крутила её хотя бы раз в декаду; вы ничего не понимаете в высокой поэзии, говорила она, а ведь потом мы будем гордиться: с этим мальчиком мы жили в одно время и в одном городке… Игне окончил Вторую гимназию и уехал в столицу, и с пор о нём было мало что известно; вроде бы поёт то ли в клубе, то ли в ресторане…

Дверь в квартиру тётушки Яни была приоткрыта, Лимон вбежал — и остановился. Автоматический проигрыватель своим суставчатым рычагом только что приподнял пластинку, перевернул и положил на карусель; раздалось несколько щелчков, карусель закрутилась, коромысло звукоснимателя приподнялось, сдвинулось, опустило иглу на край пластинки…

Шорох. Молчание. Потом начальные аккорды. Лимон знал, что сейчас будут «Горы зовут», а потом — «Два глотка чистой воды». Он волей-неволей уже всё помнил наизусть.

Проигрыватель стоял на массивной тумбочке возле дивана. На диване лежала тётушка Яни, уронив руку вниз так, как её ни за что не уронит живой. А на груди тёти Яни лежала, свернувшись, кошка Можа. Глаза её были открыты, сухи, мутны и неподвижны.

Лимона вдруг охватило холодом, по всему телу пошла «гусиная кожа», а потом хлынул пот. Он попятился, что-то зацепил прикладом — рухнуло с грохотом и звоном, — повернулся и бросился бежать. Несколько секунд выпало из его жизни. Как-то сразу он оказался около машины, вцепившийся до синевы на костяшках в поручень и изо всех сил машину трясущий; и ещё он видел бледное круглое пятно с тёмными пятнами там, где должно было быть лицо Пороха, и слышал, как Илли говорит сверху: ну, тихо, тихо, не надо, хватит…

Он сглотнул, сказал: уже всё, уже всё, — и полез в кузов. Но потом его долго ещё время от времени сотрясал озноб.

Пришлось заночевать. Пороха развезло просто в кисель, он ничего не мог и мало что понимал. Лимон и Илли кое-как, отбирая друг у друга руль, сумели стронуть грузовичок с места и даже не разбили его по пути к гимназии. А также умудрились не разбить, закатывая в гараж — благо, тот был пуст, а Лимон знал, как открывается тяжёлая дверь.

Интересно, что и учебного бронетранспортёра не оказалось на месте… но Лимон отметил это вскользь и постарался поскорее забыть: мозг уже не выдерживал. Хотелось упасть и зарыться.

Держа что-то бормочущего Пороха с двух сторон, поднялись на третий этаж и свернули налево, в мужские дортуары. Там жили те, кого родители не могли забирать домой, и сироты. Сироты вообще существовали на полном пансионе. Но и тут имел место непонятный разнобой: Костыля, который подолгу жил один, в дортуары не селили, а Маркиз койку имел, хотя и жил по преимуществу у тётки, сестры его покойной матери.

Дортуары от остальной гимназии отделяла фанерная стенка и дверь из рифлёного стекла — то есть преграда, в сущности, символическая. Но и её не пришлось преодолевать: замок не был заперт.

В комнатку Маркиза и зашли — она была первая по коридору, самая маленькая, на одну койку, и здесь, бывало, велись долгие и умные беседы — разумеется, до ужина, после которого посторонние подлежали изгнанию. Потом Лимон быстро пробежал по остальным комнаткам — даже не в надежде найти живого или из опасения соседства с мертвецами, а просто так, чтобы не оставлять в тылу. Всё было открыто, убрано и голо — как и полагалось в самом начале вакаций. В торце коридора находилась служебная комната, единственная запертая из всех — и Лимон, уже без всяких колебаний, откинул штык-нож, подцепил им хлипкую задвижку и сорвал её вместе с замочком. Там были одеяла, простыни, полотенца — он взял целый ворох и вернулся.

Порох ничком лежал на голом матраце, обеими руками закрыв голову. Лимон первым делом подошёл к окну и опустил светозащитную штору, потом накинул на Пороха два одеяла, повесил на спинку кровати полотенце и поманил Илли за собой. Они вышли и притворили дверь, оставив небольшую щель.

— Наверное, надо бы караулы расписать, — сказал он. — Но я не могу. Я сейчас сдохну. Ты, по-моему, тоже. И обязательно что-то съесть…

Илли замотала головой.

— Тогда спать. Выбирай комнату, проверь окно, чем-нибудь подопри дверь. Спинка стула как раз вровень с ручкой… Туалет вон там, вода ещё течёт. Иди первой.

Сам он запер на защёлку входную дверь (ту самую, символическую), положил под неё одно свёрнутое одеяло, снял жилет, сложил пополам и пополам, лёг, примеряясь… и вдруг всё погасло. Не сразу, но очень быстро. Как будто кто-то пробежал пальцами по тумблерам…

Я пешу вечером. Дома. Дом пустой. В нем нет не жывых не мертвых. Горит свет, но очень тускло. В окно виден пожар где-то далеко, я думаю это на станции, но не на самой, а где ихние мастерские. Со мной Йо Денци и Шиху Ремис, и скоро должны прийдти Окад Борка, Тойлу Детре и Эмин Цезука, ребята из нашего и «зелёного» класса. Я пригласил их ночевать потому что так лучше. И у нас ещё есть еда. Отец всегда говорил что нужно дома держать много припасов, потому что война может начаться в любой момент. Я надеюсь, что они с мамой живы и скоро нас спасут.

Когда мы шли в город из лагеря, мы встретили Джедо Шанье, Лея Тюнрике и Илли, фамилию её я забыл, она не из нашей школы. Но она очень храбрая девчонка. Они уехали вчера из лагеря в город за помощью, а когда мы их встретили, они сказали что город пустой и что скорее всего все умерли не известно отчего. С ними был полуживой человек, как будто обвареный кипетком. Лей сказал, что это наверное Поль. Но я Поля видел в прошлом году и он совсем непохож. Ничего не могу сказать.

Я не верю что в городе все умерли, потому-что ничем не пахнет. Если умерли то прошло уже два дня, я помню как два дня не работал холодильник и как пахло когда его открыли. Случилось что-то другое, чего мы пока не знаем. Наверное это похоже на того лося, которого видел Джедо, и ещё Джедо и Лей говорили что в городе на крыше видели огромную чёрную обезьяну с карликом на спине. Мне кажется это все просшествия одного ряда. И они как-то связаны с Областью отклонений что в долине Зартак.

Но все подумали что, скорее всего, люди умерли и побежали в город бегом, и многие плакали. Зря Джедо сказал это. Хотя я его не веню, командир должен быть исключительно и всегда честным, как горский судья. Их если уличат в слове неправды, сразу язык обрезают и изгоняют из племени. И они тогда уходят высоко в горы или бросаются в пропасть.

Командир не стал возвращаться в город а сказал, что они тогда уходят все и ещё с братом в лесной домик Пороха. С ним поехали ещё Зее Фахт и Гас Кер-Керту, мы их приняли в нашу разведгруппу, а в городе у них сейчас никого не было, родители Гаса уехали на юг с подвижным сан-отрядом в тот же день, когда мы только приехали в лагерь, а мать Зее была воспитательницей в нашем лагере и ищчезла, и теперь Зее собиралась её искать.

Я сижу, и думаю, как нам жыть дальше. Надо ли просто ждать спасателей или нужно начать устанавливать правильную жызнь? Я думаю припасов хватит надолго, если не кончится электричество, но Джедо сказал что видел, что из города уезжали фермерские грузовики полные награбленных вещей. Значит они ещё приедут за нашими запасами, тогда надо устанавливать оборону города, а это очень трудно, потому что у нас ничего нет и мало понастоящему обученых бойцов.

Я ходил смотреть баррикаду у которой погиб Кий. Можно попробовать перекрыть дороги, но совсем не получится перекрыть пешие пути. Или всем уйти на левый берег. Наверное так будет проще.

Конец сочинения № 6.

Прошло декады две. Лимон не был уверен в точности этого срока, поскольку в самом начале никто не догадался вести календарь, а потом, когда какая-то дата зачем-то понадобилась, подсчитать дни не смогли — все называли разные цифры, расходясь как минимум на день в ту или другую сторону. Лимон взял среднее и своим приказом назначил текущим днём.

В конце концов, не это было самым важным…

Дом Пороха имел одно чудесное свойство: его почти нельзя было найти. То есть — стоя в трёх шагах на тропе и глядя на него в упор, ты всё равно видел только поросшие плющом деревья, кусты, вывороченные корни давно упавших великанов… Порох говорил, что ничего специально не делал, так само получилось. Просил однако, чтобы не протаптывали дорожек, ходили каждый раз разными путями.

Основой дома, его главной стеной и потолочной балкой, было старое огромное синедрево, поваленное ураганом. Слой почвы здесь (да и вообще везде, где росли синедрева) был довольно тонкий, корни раскидывались широко и крепко вцеплялись в камни — и если уж такое дерево падало, то вырывало корнями всю землю до камней. Получалось стоящее на ребре здоровенное колесо, и когда дожди смывали почву, выходило что-то очень похожее на кидонский знак. Поэтому, наверное, и название «синедрево»: в древности Кидон назывался Царство Синь, отсюда и Синий союз… — а больше в синедреве ничего синего не было: листья очень даже зелёные, широкие, кожистые.

«Кидонский знак», использованный Порохом, был громаден: метров десять в поперечнике. А поскольку упало дерево на рощицу тонких диких яблонь, Пороху осталось только притянуть верхушки нескольких деревцев к висящему над землёй стволу, уложить поверх них непромокаемую прозрачную плёнку, прижать её ещё несколькими деревцами, пустить по ним хмель и плющ — а потом под образовавшимся шатром выкорчевать ненужные яблоньки и сделать плетёный пол.

Помещение получилось высоким, больше трёх метров, и просторным. Дождь туда не попадал, ветер не просвистывал, на случай внезапных холодов стояла армейская печь-излучатель. Ещё здесь было четыре снарядных ящика в качестве сундуков, сколоченный из досок стол, такой же шкаф без дверок, задёрнутый куском плащ-палатки, козлы для гамака… Практически в этом же шатре располагался погреб — его, конечно, Порох рыл не в одиночку, отец помогал, — а немного дальше — такая же малозаметная уборная. В общем, мечта партизана…

Труднее всего оказалось спрятать грузовик; единственное подходящее место нашлось метрах в пятистах от дома, под таким же, только поменьше, упавшим деревом. Лимон надеялся, что простая маскировочная сеть будет достаточным укрытием.

— …и я не то чтобы совсем к ним переехал с имуществом, но как бы на правах постоянного гостя был… в старину, если книжки читали, знаете, что в обычае было у господ — приезжать к соседу поохотиться, там, или порыбачить, да и оставаться на год, на три, а то и побольше. А что? — развлечений вокруг мало, всё земледельцы да монахи, а тут люди твоего круга — вот и не отпускали их… Честно скажу, была у меня корысть, и сильная корысть. Хоть Моорс и оставил мне своих пилюль полный мешок, но со временем действие их ослабевало — то ли привыкание вырабатывалось, то ли вещества выдыхались. И, джакч, бывали вечера, когда я думал: а какого демона, массаракш?.. — взять «графа», дослать патрон — и в лоб, и конец мучениям. Почему-то именно вечерами… да. У ваших-то родных ни у кого болей нет? Ну так вы и не знаете ничего…

Кое-что знаем, подумал Лимон. Книги «Затаившаяся смерть» и «Змея под подушкой», кино «Найди меня и убей»… Особенно хорошо было кино — про двух братьев-выродков, один из которых стал знаменитым учёным, а второй — хонтийским шпионом.

— А Поль — он как-то умел боль снимать. Просто руками. Я и… загостился. Тана его сначала на меня косилась, потом привыкла. Я полезным пытался быть, я ведь много чего умею — ну, работу всякую делать… дрова там, и… впрочем, я не об этом. В тот день мы на охоту собирались, на коз. Коз, если знаете, брать лучше ночью, в темноте, с ночным прицелом. Это ж не для развлечения, а для мяса… Хотели три-четыре тушки взять, потом закоптить. Ну и начали неторопливо: мешки, соль, перец, травы, упряжки — мясо мы на собаках собирались везти. Вот… И вдруг меня накрыло, да так, что я сознание почти сразу потерял — с отвычки, что ли. Или удар был сильнее обычного, не знаю…

— А что вас так испугало? — хмуро спросил Порох.

— Испугало? — кажется, не сразу понял господин Рашку. — Ах, вы об этом… Дело в том, мальчики и девочки, что боли у выродков на самом-то деле бывают не от испуга или там угрызений совести. Таков побочный эффект работы башен ПБЗ…

— Что? — не понял Лимон. — Почему же тогда?..

— Потому что это — государственная тайна.

— И вы нам её выдаёте?

— Можно и так сказать. Дело в том, что теперь, надо полагать, никакой тайны больше не существует. Она умерла вместе с системой ПБЗ.

— Как это? — вскинулся Лимон. — Башни на месте…

— Башни на месте, — кивнул Рашку. — Но они не работают.

— То есть нас могут в любой момент?..

— Да. И я не исключаю, что — уже.

Стало тихо. Невозможно тихо. Лимон почувствовал, что его мелко трясёт. Не снаружи, а внутри. Как будто он совсем пустой, и там, в пустоте, что-то трепещется. Флаг на пронизывающем ветру.

Илли медленно поднялась на ноги.

— Но можно же проверить, — сказала она. Голос её был слишком спокойным. — Радио, телевидение…

— В нашей провинции ретрансляция шла всё через те же башни ПБЗ. Так сделали в своё время… вроде как временно. Оно и осталось. Видно, либо наша башня отключилась, либо где-то по цепочке. Есть ещё прямой военный кабель — телефон там и прочее. Я попытался позвонить. Сигнала нет. Совсем никакого.

— Но было бы что-то видно… слышно… — пробормотал Гас.

— Прошлый раз — не было, — сказал Рашку. — Ни видно, ни слышно. Вот так же связь отрубилась… и всё. Потом дожди пошли…

Он наклонился вперёд и уткнулся лицом в ладони.

— Но ведь дождей нет, — сказал Порох.

Не поднимая головы, Рашку кивнул. Что-то сказал, никто не понял. Он сильно потёр руками щёки и глаза. Слёзы всё равно остались.

— Да, — повторил он. — Дождей нет. На это и надежда.

— То есть, ещё может быть… — начал Лимон.

— Я дорасскажу, — сказал Рашку. — Что было в тот день.

— Конечно.

— Так вот: нас было трое взрослых и четверо ребятишек — ну, вы ребятишек Поля должны знать?

— Я знаю, — сказала Зее. — То есть я знаю, что они есть. Наша одна учительница…

— Кайме Лаар, — подхватил Рашку. — Двух её дочек — врачи от них совсем отказались, а Поль на ноги поставил… — так она с его детьми года три занималась, ни венди не взяла… Когда всё началось, мы с Полем были в гараже, а Тана с дочерью — во дворе, как раз напротив нас, развешивали бельё. Мы их хорошо видели. Поль ещё сказал что-то вроде: вот лучшее, что я сумел сделать в жизни… И тут меня долбануло. Очнулся, лежу в блевотине, сам весь как под танком побывал — и тут меня на обиду пробило, потому что друг мой Поль ко мне не подходил и помощи мне в моём положении не оказывал, а сидел рядом с жёнушкой, обнимал её — а жёнушка-то, между прочим, вполне нормальная дама, никаких болей не испытывает, ничего такого… В общем, обиделся я, как малое дитё, и даже заплакал. Такая дурная слабость накатила… Человек после такого приступа минут на пять глупенький становится и мягонький, как щеночек, что хочешь с ним делай. И как-то отвык я с Полем от подобного состояния… Но — собрался, встал, под кран залез, рубашку замызганную с себя содрал, в общем, оправился — и в армейском смысле, и в штатском. Выхожу к нему, а он всё так же с Таной сидит, и тут я начинаю понимать, что всё это мне очень не нравится. В общем, выяснилось, что все полтора часа, что я в отключке валялся, Тана тоже в отключке валялась, только в другой совсем, и было ей настолько худо, что Поль сам страшно перепугался, как бы она не умерла прямо у него на руках — ничего он сделать не мог. И потом, когда я уже вроде как отошёл, Тана всё никак прийти в себя не могла — очень перепугалась. Мне-то что: поболело — прошло. А она всё помнила, что ей намерещилось, а намерещилось ей много всего разного, тут уж и я стал вспоминать, что санаторий этот на проклятой земле поставлен. В общем, худо ей было по-чёрному. А дети ничего, быстро отошли и как-то сразу вес этот джакч забыли. Как сон забывается. У вашего брата это легко…

— Просто маленькие крепче, — сказал Шило.

— Ну да… А Тане всё хуже становится, и смотрю я — Поль запаниковал, не знает, что делать. В общем, решил он в город за доктором съездить… вернее, сначала он хотел Тану туда отвезти, да я его отговорил. И поехал Поль один — взял мой мотоцикл и поехал. А я, значит, остался присматривать за Таной и остальными… Посмотрите, как он — спит?

Лимон и Илли одновременно шагнули к лежбищу Поля, наклонились над спящим. Да, сейчас Поль был именно глубоко спящим человеком, пусть страшно худым, но, в общем, здоровым. Он дышал глубоко и ровно, страдальческие складки у губ исчезли. Собака лежала, прижавшись к нему, и сторожила. Она лишь открыла глаза и предостерегающе посмотрела — так выразительно, как будто приложила палец к губам. Лимон кивнул ей и вернулся.

— Спит, — сказал он.

— Это хорошо… Часа три прошло, наверное. Я Тане догадался пилюлю скормить, которыми меня Моорс снабдил, и её вроде как отпустило. Даже что-то по хозяйству попыталась делать… А я слышу: едут. Сначала подумал, что Поль доктора везёт, а потом соображаю — не тот мотор. Не мотоцикл и не легковушка, и даже не санитарная. А броневичок. Какой броневичок, откуда? Погнал штатских в подвал, сам ружьишко в руки — и на чердак. Смотрю — въезжает во двор «росомаха» без башни, ну, такая у нас одна — в штабе гарнизона, связничок. Тормозит — и вываливается из неё инженер-подполковник Трикс в одних подштанниках, но в портупее и с пулемётом наперевес. Помните Трикса, наверное — здоровый такой кабан, в ручной борьбе чемпион? Вываливается он — и сразу прёт с пулемётом ко мне на чердак, я даже удивиться не успел. На чердаке огляделся, меня не увидел, к северному окну бросился, пулемёт установил, приложился — ну, вот сейчас горская банда из-за ската вылезет, бренча монистами…

Рашку внезапно замолчал, будто услышав что-то далёкое, потом достал из нагрудного кармана фляжку, приложился к ней и сделал три громких глотка.

— Береги печень смолоду, — сипло сказал он. — Понятно, молодёжь? Впрочем, вы уже какие-то не такие… не пьёте, не курите…

— Это плохо? — спросил Шило.

— Да не то чтобы плохо, — сказал Рашку. — Не совсем понятно… Это как десять лет назад — вдруг тараканы исчезли. Вы и не знаете теперь, что такое тараканы. Не вывести их было, особенно в казармах, спящим солдатикам пятки до живого мяса обкусывали. Ничто их не брало, никакой яд. И вдруг за какой-то год — как и не было никогда, джакч. Спорили учёные, в чём природа феномена, но так во мнениях и не сошлись… Наподобие этого и с вами. Вроде бы всё хорошо, а почему хорошо, непонятно. Поэтому иногда страшновато.

— Я курю, — сказал вдруг Гас.

— Ну, слава Творцу, — сказал Рашку. — Ещё не всё пропало… Заканчиваю. Подошёл я к Триксу аккуратно, спрашиваю — а мы с ним знакомы и на «ты», — что ты, мол, тут делаешь? А он меня увидел — ну и как будто так и надо, хорошо, мол, Тим, что и ты со мной, а то эти сволочи всё норовят со спины зайти. И целится во что-то. Я спрашиваю, что, мол, происходит, а он — ты что, не слышал, вторжение пандейцев вкупе с немирными горцами, да ещё какие-то летающие обезьяны с ними и карлики-наездники на обезьянах…

— Мы видели, — сказал Лимон.

— Кого?

— Обезьяну с карликом-наездником.

— Летающую?

— Нет, простую. Но огромную, таких не бывает.

— Ну, хоть не летающую… Нет, ребята, я вам верю, я сам за эти дни много нового для себя открыл. Просто в тот момент всё это звучало как бред. Да и было бредом. В общем, он понёс что-то про прорыв из туннеля, про голых девок в канализации… много ещё чего. Вроде он уже который день с ними сражается. Тут я понимаю, что у него куку замкнуло и что не зря его в санаторий потянуло… вот что хотите мне говорите, а место там специфическое… А потом он говорит: но я всех их положил, я их, гадов, заманил в город и взорвал газовые мины. И теперь им полный чёрный джакч. Постой, говорю, а как же жители? А я, говорит, сигнал воздушной тревоги дал, чтобы в бомбоубежища все ушли… И тут я понял, что он говорит правду, — а он это во мне почувствовал… психи — они всё понимают куда лучше собак. Только реагируют иначе… Ты, спрашивает, кто? Ты не Рашку — и за пистолетом. Только зацепился у него пистолет… Вот, собственно, и всё.

Он помолчал.

— Бомбоубежищ, которые и от газа защитили бы, у нас в городе три штуки всего. Остальные — вентилируемого типа… Я на пятый день в город съездил — когда Тане полегче стало. Я понял уже, что Поль под газовую атаку попал. Надеялся, конечно, его найти, но мне только рассказали про вас — что это вы его подобрали…

— Кто рассказал? — жадно спросил Лимон.

— Шиху Ремис, из «чёрной» гимназии, знаете его?

— Маркиза? Конечно. Как они там?

— Тяжело. Они как будто закрепились в Военном, мосты перекрыли, но там жрать нечего, склады-то в основном на станции… В общем, там сейчас… — Рашку покачал головой. — Безнадёга. Деревенские грабят город. Дней пять ребята ещё продержатся…

— А потом?

— Пойдут на поклон к деревенским. Деревенские выкатили ультиматум: вы работаете, мы кормим. Типа, по справедливости.

— С самого начала об этом говорили, ещё до… до того дня, — сказал Лимон.

— Это верно, это верно… — покивал головой Рашку. — Дело-то всё в деталях… в отношениях…

— А что? Какие детали?

— Ну… берут в полную собственность. Могут делать, что хотят. А кто не желает в рабство — что ж, тому полная свобода. На все четыре стороны. С пустыми руками…

— Ну почему так? — вдруг с отчаянием спросила Зее. — Ну почему всегда так?..

— Деревенские, — сказал Рашку и стал смотреть куда-то мимо всех. — Я, когда совсем молодой был, вот чуть постарше вас — батрачил у фермера. И меня знаете что поразило тогда больше всего? Вот у него два десятка свиней. И каждую он знает, у каждой имя — Синеглазка там, Цветик, Кубышка… Они у него розовые все, чистые, отмытые, хоть целуй, хоть за стол с батраками сажай — батраки, те позаскорузлее будут. А потом он их режет. И никак не может понять, почему меня от этой хренотени корёжит. Ведь всё правильно, всё разумно, а я какими-то детскими глупостями маюсь. В общем, ушёл я от него. Взял окорок Синеглазки — и ушёл… Н-да. Чего это я в воспоминания-то ударился? А-а… сообразил. Как раз тогда война с Кидоном закончилась. У них такая же система ПБЗ была, как у нас сейчас, а мы их всё-таки завалили. ПБЗ ведь как действует? — сбивает боеголовки с траектории, а кроме того — не позволяет детонаторам сработать синхронно. Чтобы атомная или там термоядерная бомба взорвалась — нужно, чтобы внутри неё две сотни детонаторов сработали абсолютно одновременно. И вот излучение башен эту синхронность каким-то образом расстраивает, и бомба сама себя разрушает. Но при переходе с частоты на частоту излучение заодно зацепляет по голове некоторых особо невезучих граждан… Многие обижаются и даже преступают закон. Их тоже понять можно — хотя и не простить, всё-таки измена не прощается… Так вот, наши использовали для разрушения их системы башен обычные боеголовки, не ядерные. И добились того, что ретрансляционное поле распалось. Говорят, что и без диверсионных групп не обошлось. В общем, как только появились бреши — тут и долбанули во всю мощь… Я вот к чему, мальчики и девочки: с того дня, как нас всех прибило какой-то ненормальной депрессией, у меня полностью прошли все боли. А это может означать только одно: система ПБЗ мертва…

Я пешу черес двадцать шест дней. Это были самые трудные дни для всех нас. Мы нашли убежища и открыли их. Там были все мёртвые. Но не просто мёртвые а какие то высохшие. Говорят, горцы когда то хоронили своих вождей так что, те не сгнивали а, оставались такими как есть на много лет. Что то похожее мы увидели в убежищах. Запах был странный как будто запах старых листьев или старой травы. Мы не стали даже спускаться а, закрыли убежища и завалили их сверху, так было страшно. Но мы поняли что, почти никто живой не остался, кроме одного убежища. Оно было под новым клубом и само новое. Оттуда вышли двенадцать человек, а двое остались мёртвые, сказали что, они сошли сума. Убили друг дружку, обе женщины, одна уборщица а, другая кассир. Которые вышли тоже почти все были женщины, только директор и инструктор в тире. Мне кажется они ничего не понимают, только лежат и плачут. Я посылаю бойцов чтобы их кормить и с ними разговаривать.

Очень мало еды. Всё что собрали в домах и магазинах, уже кончилось. Кто-то захватил пограничный склад и никого туда не пускает стреляет не знаю кто. А со станции всё вывозят фермеры а, мы туда, хотели ночью, но те стали стрелять и ранели у нас господина Дачу, он был хороший человек и храбрый воин. И ещё двоих других ранели. Тогда я подполз и сжог им грузовик. У нас мало оружия и совсем мало патронов.

Вчера я встречался с Заки Робушем. Я про него уже песал. Это фермерский мальчик который ездил в город учиться на велосипеде. Деревенские его послали как парламентёра типа ты их всех знаиш. Мы с ним поговорили. Со взрослыми у них то же беда. Они или всё забросили и только пьют мёртвую, или злые и всех бьют. Это в основном молодые парни. За хозяйством приходится упираться ребятам. Поэтому они снова предлагают нашим всем перебраться на фермы и работать там и есть.

Может так и придётся сделать. И будет правильно. Но после стрельбы на станции наши боятся.

Конец сочинения № 7

Лимон сидел и строгал палочку. С одной стороны, предложение Рашку было заманчивым, с другой — он уже как-то привык к лесному лагерю и только начал его обустраивать… Там комфортнее, здесь — незаметнее. Там больше народу, там нормальные взрослые, там есть пулемёт и собаки — здесь свобода и… и что-то ещё. Почему-то приходилось себя убеждать, что нужно уходить в санаторий. Что так будет лучше для всех…

Подошла собака. Её звали Илин. Или Илир? Лимон слышал про них раньше, но вот так, вплотную, общался впервые. Сначала ему было не по себе от её взгляда. Из-под тёмных бровей пристально смотрели серо-жёлтые глаза с овальными фиолетовыми зрачками. Рашку говорил, что эти собаки полностью понимают простую человеческую речь и могли бы сами говорить, если бы правильно было устроено горло. Когда-то док Моорс даже операции им делал, пытаясь сформировать говорильный аппарат — или как он там называется? Но когда пандейцы произвели налёт на лабораторию, говорящие собаки дружно сбежали…

— А ты как считаешь? — спросил Лимон. — Оставаться нам здесь или идти с вами?

Собака помотала толстой башкой: не знаю, мол. Если бы у неё был ответ, она заколотила бы лапой по земле, требуя, чтобы ей нарисовали знаки, из которых она выберет нужный.

— Вот и я тоже не могу решить… А если мы останемся, ты не хочешь остаться с нами?

Собака наклонила голову. Это означало проявление интереса.

— Будем охотиться. А если тут туго станет, поднимемся в горы, к козьим пастбищам. Там пастушьи хижины заброшенные есть, я знаю. Лето свободно проведём, а там, думаю, что-то прояснится. Не верю я, что война случилась. Уже бы пандейцы здесь были на каждом шагу, что я, пандейцев не знаю? Трое на лежачего — и ничего не боятся. Ну так как, если мы останемся — будешь с нами жить? Я знаю, у тебя там друзья, родственники — ну так это не навсегда, только на лето. Считай, вакации…

— Ты мою собаку не соблазняй, — сказал Рашку; как всегда, он приблизился беззвучно. — Она молодая, жизни не знает. Плохому научишь… Я прикинул — человек тридцать нас там может жить: озёра есть, охота есть, огородик у Поля тоже немаленький, и расширить его легко. Хотя результат, конечно, не сразу будет…

— Э-э… господин Рашку, — сказал Лимон. — А в… э-э… обычное время вы здесь на что жили?

— Ну… капало понемногу. Тане в наследство пол-лесопилки достались, так что денежки хоть небольшие, но капали постоянно. Деревенские к Полю приезжали, чтоб он им их болезни определил, они ему как-то больше доверяли, чем нашим докторам — за шамана, что ли, считали. Да и… в общем, я ему по линии ДОЗа небольшой пенсиончик выхлопотал как пострадавшему от бесчеловечных опытов доктора Моорса. Что, кстати, чистая правда… Добавим огород, охоту… В общем, не роскошествовали, но и не бедствовали. Закупались в основном у фермеров…

— Понятно, — сказал Лимон.

— Запасов сейчас, конечно, маловато — как-то неожиданно и в неудачное время всё произошло. Но, думаю, с деревенскими так или иначе придётся договариваться, и чем раньше, тем лучше. А подступиться с недобрыми целями к нам будет трудно, построено-то всё давно, тогда фактор горцев сильно учитывали. Крепость — не крепость, но этакий укреплённый лагерь, да.

— Я понимаю, — повторил Лимон. — Просто… Нет, не могу объяснить. Почему-то кажется, что если отсюда уйдём — то и отовсюду покатимся. Как-то так.

— Думаю, ты не прав, — сказал Рашку, — но не буду настаивать. В конце концов, дорогу знаете. Чуть что…

— Конечно, — сказал Лимон. — Рации бы ещё достать…

— Без ретранслятора они берут только по прямой, так что даже если бы они и были…

— Там если дальше по склону подняться метров на сто, санаторий будет виден, — сказал Лимон. — В хорошую погоду, конечно. Но раций нет…

— Раций нет, — согласился Рашку и задумался. — Могу оставить свой фонарь. Ночью можно будет сигналить. Заряжается он долго, но светит хорошо. Телеграфную азбуку кто-нибудь из вас знает?

— Все знают.

— Ну и отлично. Будем переписываться. Или всё-таки с нами?

— Пока поживём тут.

— Ну, смотрите. Что-то тревожно мне…

— И мне тоже.

— Но остаёшься при своём?

— Почему-то да.

— Интуиция… она тоже нужна. Главное, не спутать её с… чем-нибудь ещё. С тайными желаниями…

— Какие у меня тайные желания? — сказал Лимон и вдруг почувствовал, что лицо его кривится. — Если бы были… я бы…

— Извини, — сказал Рашку. — Не подумал.

— Мы ведь все так решили, — сказал Лимон. — Не я один… Едет.

Действительно — донеслось ворчание мотора. Потом из-за деревьев выполз грузовичок, Порох махнул рукой и стал разворачиваться.

— Не забудьте там машину заправить, — сказал Лимон. — А то вдруг мы действительно соберёмся — а бензина в обрез.

— Не забуду, — сказал Рашку. — Ещё с собой канистрочку выдам. С бензином у нас пока что хорошо. С удачей хреново.

Вышел Поль. Он уже неплохо двигался, но ещё не мог говорить, а только писал — и, кажется, не очень хорошо видел. Во всяком случае, пару раз в сумерках Лимон замечал, что Поль идёт неуверенно, вытянув перед собой руки. Илли, как медобязанная, осматривала его и говорила, что глаза очень сухие и мутноватые — но, в общем, в сравнении с тем, что раньше — небо и земля. Вообще, конечно, то, что произошло с Полем, выглядело чудом. Да и сам он был чудом — хотя и привычным. Однако вот поди ж ты…

Лимон и остальные подошли прощаться. Поль поочерёдно обнимал всех, гудел что-то ободряющее. В руках у него уже была какая-то сила. Рашку стоял рядом, подстраховывал, что ли. Позади к Рашку прислонилась собака — подпёрла его под колени, внимательно и безотрывно смотрела куда-то в лес. «Кто там?» — спросил Рашку; собака покачала головой. Уже несколько ночей к лагерю подходил кто-то тихий, почти незаметный — не человек. Его пытались выследить, пугнуть — безрезультатно. Он просто растворялся в темноте.

Наконец Поль забрался в кузов, Рашку сел рядом с Порохом, собака, непостижимым образом сложившись, уместилась у него в ногах; Порох ещё раз помахал рукой (лицо у него было одновременно сосредоточенное и растерянное) и, усердно газуя, пролавировал между деревьями на дорогу; там он приостановился, сдал назад, развернулся — и тут же исчез из виду.

— Ну вот… — сказал Шило, подходя к брату. — Так он ничего и не рассказал.

— Что он мог рассказать? — пожал плечами Лимон. — Как пришёл в пустой город и чуть не умер? Так мы это и так знаем…

— Может, он видел кого…

— Кого он мог видеть…

— Как ты думаешь, наши?..

— Не знаю. Не думай об этом, понял?

— Да я стараюсь. Но отец же мог уехать на заставу?

— Мог.

— А почему они не спустились вниз, в город? Они же должны были понять, что что-то случилось.

— Должны были. Не знаю. Может, и спустились. А может, там пандейцы… ну, что-нибудь…

Произнося это, Лимон почувствовал вдруг, как ослабли у него ноги, и переступил, чтобы не задрожали и не подогнулись колени. Что-то холодное пронзило его от горла и до живота. Он вдруг словно чужими глазами увидел остановившийся вокруг него мир… стволы деревьев выступали из бесцветной травы, как потрескавшиеся кости давно вымерших великанов, и кусты висели в воздухе подобно причудливым клубам дыма; дом за спиной стал ажурным, прозрачным, почти вымышленным; ребята, стоящие рядом или чуть в отдалении, вдруг превратились в кукол из гимназического театра «Бисбауш»: белые гладкие продолговатые головы, разрезанные щелью рта, узкие плечи, мягкие руки и ноги с как бы надутыми кистями и ступнями… каждой такой куклой управляли двое актёров: один двигал руками и ногами, а второй — головой, глазами и челюстью. Вот и сейчас: как будто сдвоенные призрачные тела стояли за плечами Илли, Гаса, Зее и Шила; да и за собой он чувствовал какое-то холодноватое присутствие… Все замерли на полянке перед домом, неподвижные, расположенные в определённом, но никому не известном порядке. Лимон смотрел на это откуда-то сверху и сбоку…

— Эй! — услышал он сквозь звон. Это была Илли. Она спешила к нему — но медленно, словно сквозь воду. — Что с тобой?

Голос растягивался, искажался, плыл.

Лимон успел присесть, упереться кулаками в землю. Потом — мягко упал на бок. Он ещё мог видеть то, что происходило прямо перед ним, но почти ничего не понимал и уж подавно не мог ничего сделать сам.

Сначала всё оставалось как было. Потом от деревьев отделились две фигуры, похожие на человеческие, но с головами кузнечиков. Они шли медленно, на полусогнутых ногах, и водили вправо и влево какими-то странными трубами с решётчатыми щитками на концах. Что же это такое, какой-то задней частью мозга подумал Лимон, но ответа не получил. Люди-кузнечики прошли мимо Лимона, один со стороны ног, далеко, второй — перешагнув через его голову, и снова стало не на что смотреть. Прошло сколько-то времени. Потом ударил короткий звук взрыва, а вслед за ним — несколько заполошно-длинных автоматных очередей…

Новерно, это последе сочинение. Мне кажется уже больше ничего небудит. Наша гимназия сгорела. Её сожгли. Я видил сам кто это делал. Я не знаю зачем. Я раньше сам думал: хоть бы её сжечь. А теперь так не думаю. Я даже думал что заплачу. Мы были совсем глупые и ничего не понемали.

Сейчас я закончу это сочененеие и мы пойдём в горы к пограничникам. Мы это я, Шиху Ремис, Эмин Цезука и вожатый Дачу Трам. Я боюс что, Трам не дойдёт. Но всёравно. Мне и Траму нужно уходить из города потому что деревенские говорят что нас нужно убить. То есть они не знают что мы ето мы, но нас могут выдать ребята из реального училища с которыми, мы их хотели поставить охранять мост а, они отказались. И ещё Морк Бадл, он из нашай гимназии старшего класса, выпускного, но не закончил, не сдал экзамин. Он собрал тех кто, хочет как деревенские. Но не работать на фермах а, грабить вместе с ихними. Я чуть не застрелил его и жалею что, Вожатый Трам вмешался и не дал. Я бы застрелил и не мучался. Я не знаю что, они хотят ещё грабить, ничего не осталось. Каждый день из города караван машин, до верху.

Всё. Меня зовут, мы уходем.

Лимон очнулся и попытался вскочить, но понял, что неподвижен. Он вообще не чувствовал ни рук, ни ног, ни остального тела. Будто его придавило мягкими тяжёлыми мешками. Было абсолютно темно, но хотя бы лицо и глаза он чувствовал, и лицом и веками он сразу ощутил плотно натянутую тряпку, вонючую и заскорузлую, и это странным образом успокоило: Лимон не запаниковал, не закричал и не задёргался, а замер и стал вспоминать, что случилось, но ничего не вспомнил. Уснул… и всё. Он попытался сосредоточиться на руках, пошевелить пальцами — но добрался только до локтей, туго стянутых за спиной. Он представил себе, что будет, когда верёвку разрежут (он понял уже, что лежит на земле связанный по рукам и ногам, с мешком на голове, но вроде бы без кляпа) — и даже застонал от предчувствия той боли.

И тут же получил резкий удар по рёбрам.

Лимон дёрнулся, но промолчал.

— Ты чего, Тапа? — спросил незнакомый голос.

— Да вот… очнулся, а притворяется, джакч, — сказал другой незнакомый голос, по звучанию совсем детский.

— Очнулся — хорошо. Вон уже как раз Тич едет…

Лимон ничего не услышал, но почувствовал, что земля подрагивает. Неизвестный Тич ехал на чём-то увесистом.

Потом Лимона рывком посадили и содрали с головы мешковину. Было светло, но глаза засорились, чесались, всё кругом расплывалось. Видно было, что рядом стоят и ходят несколько человек. Зато стало нормально слышно. Подъехал трактор с бортовым прицепом. Из прицепа выпрыгнуло ещё несколько человек, потом один — огромный — выбрался из кабины.

— Ну, много вы тут наоколачивали? — жирным басом спросил он.

— Да вот, Тич, — в детском голосе кишели заискивающие нотки, — трое живых всего… тут как получилось…

— А остальные?

— Пацан убежал, не догнали, а девка… в общем, пока Мису её пялил, она у него пистоль попыталась вытащить… ну и вот. Хорошо, я вовремя заметил…

— Ты, Тапа, глазастый, — с непонятной интонацией сказал Тич. — И всё ты успеваешь заметить. Как нарочно, а?

— И ничего не нарочно! — заорал вдруг Тапа. — Ты всегда меня подозревать теперь будешь, да? Мне теперь что, обосраться и не жить? Ты так, да?!.

— Уймись, малявка, — сказал Тич. — Давайте грузите этих. Полезного чего нашли?

— Нашли, но мало, — сказал кто-то ещё — кажется, тот, кто поднял Лимона и снял с него мешок. — Четыре ствола, но патронов всего ничего… ну и жратвы чуток. А так… мелочь.

— Откуда они?

— Да из города, откуда ещё. На охоту пошли…

— Ну да, а кабаны шустрее оказались, ха. Не спрашивал, этих пандейцев не видели случаем?

— Спрашивал. Видели. И даже отогнали.

— Ну!..

— Вроде как тот пацан, что утёк, гранату успел бросить. Никого не зацепил, но спугнул.

— Интересный пацан. Надо бы его добыть всё-таки. Может, пригодится.

— Добудем, Тич. Куда он денется? Жрать захочет — придёт…

Тем временем Лимона ухватили под мышки и за ноги, подтащили к прицепу со стороны откинутого борта — и, качнув, бросили на обитый жестью настил. Он прокатился мордой по скользкому, забрыкался, повернулся на бок, даже попытался сесть. Верёвки дико впились в кожу. Трое живых, подумал он. А Шило, похоже, ушёл. Это хорошо…

Он пытался проморгаться, но становилось только хуже.

— Эй, — сказал кто-то рядом. — У парня руки уже почернели. Хрена ли так затягивать?

— Учи, падла, — и звук удара. — Хе, действительно. Кто так вяжет, овцелюбы? Ну-ка дай-ка сюда…

Лимона снова сунули мордой в скользкую вонючую жесть, но верёвки вдруг лопнули — и на локтях, и на коленях. Потом руки вообще упали по обе стороны от туловища — чужие и неживые. И ноги разъехались… Лимона рывком перевернули, посадили спиной к борту. Сам он мог только крутить головой. Сильные руки пропустили толстую верёвку у него под мышками, вокруг груди — и, похоже, закрепили где-то сзади.

— Ну, парень, молись, чтобы ничего у тебя не отвалилось, — сказал всё тот голос.

Потом борт захлопнули, мотор взревел — в прицепе тут же завоняло соляркой — и трактор неторопливо покатил куда-то.

— Ты шевели руками, шевели, — сказал кто-то рядом.

— Я не могу, — сказал Лимон. — Я их не чувствую. Вы можете протереть мне глаза?

— Нечем.

— Просто рукой.

— Не стоит. Всё грязное. Тут не на что смотреть.

— Ребята, кто со мной? Гас? Илли?

— Илли зарезали, — сказал издали кто-то хрипло.

— Ты кто? Не могу узнать.

— Я Зее.

— А Гас? Шило?

— Гас без сознания. А Шило сбежал. Сначала уснул, потом сбежал…

— Это он дежурил?

— Да.

И тут руки Лимона начали как будто оттаивать. Он знал, что будет больно, но не думал, что настолько…

Гас умер под утро, так и не придя в сознание. Он просто перестал дышать, и всё. Лимон долго колотил в ворота, требовал, чтобы открыли — хотя толком не знал, зачем. Просто что-то надо было делать. Наконец Зее и Дину оттащили его и не то чтобы успокоили, но — смирили.

В сарае, не считая мёртвого Гаса и погружённого в себя взрослого, осталось шесть человек. Помимо Лимона, Зее и Дину, это были два третьеклассника из «серой» гимназии и молчащая девочка примерно того же возраста. Кто она, откуда — понять было нельзя. На ней был балахон, сделанный из мучного мешка (что именно мучного, ясно было по штемпелю) и бахилы — наверное, тоже из мешка, только более грубого и толстого. Зее пыталась её разговорить, но без толку.

Остальных продали. Лимон не сомневался, что с утра продадут и их.

Весь вчерашний день, пока было светло, он обшаривал сарай в поисках хоть какого-то оружия — обрезка трубы, палки, куска арматуры… Но нет — хозяева хорошо подготовились к приёму гостей. Только бесполезные колёсные диски, веник, тряпьё. Жестяные кружки, палочки для еды.

Всё.

В туалет выводили. Питьевая вода стояла в деревянной бадейке без ручки.

Вечером, когда продали последнюю партию — кажется, действительно для ухода за свиньями, — Лимон начал подметать пол. Он тупо и аккуратно мёл, и мёл, и мёл — сначала от центра к стенам, потом вдоль стен. Кучка пыли и всяческого сора росла. Потом он сел перебирать тряпьё. Это приходилось делать уже почти исключительно на ощупь, свет мерк. Но пока он не померк окончательно, Лимон нашёл несколько вещей, которые могли пригодиться: разорванная на спине рубашка из плотной ткани, несколько здоровенных непарных носков, детские ползунки, прожжённая в нескольких местах непромокаемая накидка. Её было очень трудно порвать голыми руками, тогда Лимон заточил о цементный шершавый пол палочку для еды и с её помощью сделал несколько проколов-надрезов в неподатливой ткани; после этого она стала рваться на ленты.

— Что это будет? — тихо спросила Зее.

— Ещё не знаю, — соврал Лимон. — Рви теперь ты…

Потом, в полной уже темноте, он стал руками перебирать собранную пыль. Что-то совсем лёгкое — в основном это были щепочки и сухие листья — он отсеивал, более тяжёлый и плотный мусор ссыпал в носки, вложенные один в другой. Подливал немного воды из кружки, трамбовал, досыпал снова. Наконец получилось две увесистые колбаски. Их он засунул в оторванные рукава рубашки, завязанные узлом у манжет. Это уже стало походить на дубинки. Потом — всё так же вслепую — стал плести из матерчатых лент тугие косички. Из косичек сделал удобные ручки с петлями, чтобы дубинки не выскользнули из рук. Смочил дубинки ещё немного, чтобы не пересохли за ночь, и оставил пока. Теперь нужно было наточить как можно больше палочек для еды…

— Ты хочешь уйти прямо отсюда? — тихо, на ухо, спросил Дину.

— Нет, с дороги, — так же тихо ответил Лимон. — Не думаю, что нас станут обыскивать.

— Это да. Значит, надо попасть в одну партию…

— Ага. Типа, мы Гаса одного не оставим…

Но под утро Гас умер. А Лимон почувствовал, что больше так не может…

Ночь они провели в придорожном винограднике, не сомкнув глаз и в буквальном смысле слова не снимая пальцев с курков. То есть младшие, конечно, спали, и Дину провалился в лихорадочный полусон-полуобморок, но ни Лимон, ни Зее не испытывали ни малейшей потребности в сне. Обоих трясло; Лимону хотелось говорить, говорить, говорить, и он только огромным усилием воли заставил себя заткнуться: ночью звук уходит далеко; Зее, напротив, впала в мрачность, несколько раз огрызнулась, потом просто замолчала. Они сидели и вслушивались в темноту, и темнота не обманывала их ожиданий: кто-то не очень крупный, но упорный ломился сквозь колючие заросли, высаженные по краю виноградника, кто-то деятельно плескался в канаве; вдали лаяли собаки — но, слава Свету, лай не приближался. Вообще-то Лимон сомневался, что за ними устроят погоню — испугаются, пойдут искать добычу полегче.

Пожар уже потух — в конце концов, дом не деревянный, огню там не разгуляться; а бочки с соляркой сгорели довольно быстро — плотный дым валил часа два, расплываясь в вышине грязно-серым грибом, потом иссяк… У вернувшихся охотников за рабами наверняка найдётся много дел на пепелище.

Но даже злорадства Лимон не испытывал. Какое-то опустошение. Почти то же самое, что было тогда, в лагере — не сразу, как накрыло, а потом, позже…

Или — когда стало понятно, что в городе нет живых.

Или…

Хорошо, что Шило сбежал, подумал Лимон. Так бы не знал сейчас, что с ним делать. Маленький мерзавец. Он вдруг вспомнил, как Шило просился в отряд. Где сейчас Сапог, интересно? Массаракш, как бы нам снова собраться… Но уже не будет Илли и Костыля. Уже не будет. Никогда не будет.

Но за Илли мы отомстили. Он вспомнил глаза этого урода… без подбородка… когда тот понял, что сейчас будет. А вот так, сказал ему Лимон. Мы вам ничего не сделали. Ничего. А теперь — не будет пощады. Сволочи. Вы нас заставили. Ну и горите огнём…

Они убегали, а тот безумный парень, что всё время качался, и качался, и качался, теперь плясал на фоне стены дымного пламени, разом охватившего бочки. И за рёвом огня не слышно было воплей урода. Нет, немного слышно… совсем чуть-чуть.

Всё правильно сделали, сказал Лимон сам себе. Прислушался. Возможно, тот, кто мог возразить, спал. Или просто не хотел возражать. Значит, всё правильно.

Жирного Кабана не убили, оставили в сарае. Сарай поджигать не стали. Против Кабана никто ничего плохого не сказал. А урода — убили. Так и надо.

И не его одного. Впрочем, других всё-таки в драке, а его уже после, но — какая разница. Уродам — уродская смерть.

Папка, сказал Лимон про себя, ты-то как считаешь? Ты ведь должен ещё где-то рядом бродить… А может, ты жив? Может, ты уехал к себе на заставу? Поэтому я тебя не слышу? Деда ведь я долго слышал, когда тот умер, а тебя — совсем не слышу, и маму тоже. Может, всё не так плохо?..

Или вы не хотите со мной таким разговаривать?

Так ведь я только сегодня таким стал. Каким? Таким.

Он замолчал и стал только слушать. Ночь по-прежнему чем-то хрустела, шуршала… Потом совсем неподалёку — наверное, сразу за шоссе — завопили лягушки. Начала одна, ответила другая — через минуту это был хор. Ещё через пять минут хотелось заткнуть уши.

Застонал Дину. Наверное, неудачно повернулся. Лимон дотянулся до него, потрогал повязку. Почти сухая. Он не знал, хорошо это или нет. Пусть будет хорошо. Ничего, завтра Дину будет у врача. Всё обойдётся. Любой ценой — всё обойдётся.

Он испытал прилив какого-то мрачного восторга.

— Что там? — прошептала Зее.

— Вроде всё путём, — сказал Лимон.

— «Всё путём», — передразнила Зее. — Ты из офицерских, а говоришь, как солекоп.

— Мы из простых, — сказал Лимон. — Родители на электростанции работали. Отец инженер, мать — техник. Пришла разнарядка… и вот. Я как раз в школу пошёл.

— Понятно, — сказала Зее.

— Из-за этих лягушек мы ничего не услышим, — сказал Лимон.

— Вряд ли нас ищут, — сказала Зее.

— И всё равно.

— Это конечно.

— Я думаю, надо отползти, — сказал Лимон. — Метров на пятьдесят. Будет обидно, если прихватят из-за лягушек.

— Давай, — согласилась Зее. — Только…

— Что?

— Да… ни демона не видно…

— Ну так и нас не видно тоже.

— Это да. Ты вперёд, я следом.

Лимон закинул двустволку за спину — по-охотничьи, стволом вниз — и на корточках, руками и отчасти головой находя проход между лозами, полез вперёд. Один ряд… второй… какая-то проволока, джакч… кстати, утром не забыть отломать кусок подлиннее… как сегодня проволоку искали, смех…

Потом несколько рядов были совсем редкими, а дальше вдруг встала стена. Ну так же не сажают виноград… выходит, сажают. Сплошняком. Что за люди, джакч… одно слово, овцелюбы.

— Всё, пришли, — сказал Лимон.

— Здравствуйте, девочки, — передразнила Зее.

— И ты знаешь?

— А кто не знает? Тссс…

Лимон прислушался. Лягушачьи вопли продолжались, но уже не заглушали другие звуки. Например, кто-то опять ломился через заросли…

— Вот это и есть ёжики, — сказала Зее. — У нас дома жил. Ужас. Особенно ночью. Еж, проходящий сквозь тумбочку… Держи.

— Что?

— Шинельку прихватила.

— Умничка.

— А то.

Лимон как мог расстелил «шинельку» — на самом деле, конечно, плащ-дождевик, прихваченный из дома в качестве трофея. Джакч, сколько мы добра спалили! — с каким-то дурным весельем подумал Лимон. И как мы его палили!

— Поместимся?

— Дык.

— А чего ты такая была примороженная?

— Замнём, а?

— Давай замнём.

— На самом деле… — и Зее замолчала. — Не могу объяснить. Знаю, а объяснить не могу. У тебя так бывает?

— Не скажу, что каждый день…

— Тебе холодно?

— Нет.

— А чего дрожишь?

— День такой.

— Слушай, Джедо…

— Давай ты меня Лимоном будешь звать? А то я долго вспоминаю, кто такой Джедо.

— А почему Лимон?

— Да… я, когда в нашу гимназию поступил, сразу подхватил желтуху. И ещё, когда нервничаю, такой вот коркой с бугорками покрываюсь. Ну — конечно, Лимон, кто же ещё?

— Вот такой коркой?

— Ага.

— А ты нервничаешь?

— Что-то вроде. Не знаю. День тяжёлый. Ты тоже была…

— Лучше не вспоминать.

— Вот.

— А… Лимон…

— Что?

— Я хочу спросить… ты не обидишься, нет?

— Не знаю.

— А, всё равно. Ты и Илли… вы были как?

Лимон вдруг почувствовал, что его пробивает потом.

— Мы… не знаю, как правильно… ну, дружили, что ли. Она мне… очень нравилась. Только не подумай, что…

— Я ничего не думаю.

— Вот как с парнями. Илли была свой парень. Если ты понимаешь…

— Конечно.

— Но вот такого…

— Что?

— Вот как с тобой сейчас…

— Лимон…

— Да.

— Наверное…

— Что?

— До утра мы доживём. А до вечера?

— Не знаю. Воля Света.

— Или командира.

— Не смейся. Какой из меня командир…

— Самый лучший. Даже не думала, что такие бывают.

— Зее…

— Что?

— Ты сама — как?

— Я… как-то. Я будто падаю с какой-то башни… или выше башни… что бывает выше башни?

— Запускают шары.

— С шара. От самого Мирового света.

— Ты не падаешь, ты летишь.

— Как скажешь, командир. Есть не падать. Есть лететь.

— Слушай, а…

— Что?

— Тебе удобно?

— Слегка.

— Ложись вот так.

— Ага.

— Лучше?

— Смеёшься?

— Тихо!..

Что-то громко сломалось совсем рядом.

— Это я ногой, извини.

— Понял.

— Лимон…

— Что?

— Не знаю. Просто… просто… только не… если ты меня не поцелуешь, я умру…

— Зее…

— Ага. То, что ты думаешь…

— Я сейчас… ни о чём…

— Тссс… Дай руку…

— Зее…

— Не говори ничего… лучше ничего не говори…

Лимона охватил жар. Жар распирал. Рука, ведомая тонкими, но сильными пальцами Зее, ощутила под ладонью сначала мягкое и шелковистое, с чем-то маленьким горячим торчащим, потом прохладное и податливое, потом снова горячее, но уже бешено вжимающееся и мокрое…

— Да… да… да… — шептала Зее. — Трогай… я хочу, чтобы ты меня трогал…

— Зее…

— Ты знаешь, что делать…

— Я никогда…

— Всё ерунда… вот так… да расстегни же пряжку, джакч… вот так, вот так… о-о-о…

— Зее…

— Молчи, дурак, только молчи… Молчи!

И Лимон молчал.

Я решил что, буду продолжать песать пока могу. Иначе вообще не понятно зачем. Это на зло. В горах холодно и дуит ветер. Мы ушли мало. Вожатый Трамп задыхается и падает. Он говорит что, у него, ещё и сломаны реббра. Мы ушли так что, станцию было видно ещё. Сверху. Там мы нашли пустой домик. Он сложен ис камней а щели забиты глиной, и крыша каменная плита. Старая чугунная печка бес трубы. Я нашол дрова и мы разожгли печ. Дым уходил вщель. Было тепло. Трамп сказал что, это такой дом были на тропах горцев чтобы, зимой когда ветер, было где укрытся. Я удивился что, горцы так рядом с городом и Трамп сказал что, да, ни чего страного потому, что они всегда. Где то рядом их древнее кладбище и, они туда ходят много лет. Когда он был как мы то, встречал в горах здесь горцев с дарами ихним мертвецам. И что после войны когда, сделали границу и всё, стало нельзя ходить, на кладбище всегда продолжали ходить и их убивали, а по мести горцы напали на санаторий и зарезали там всех кто был и, больше санаторий не работал и всё. Я не знаю правда, ли эта эстория. Но похоже правда. Потому что всякие страшилки расказывают странные а, правда всегда простая. Утром мы попробовали итти дальше но, вожатый Трамп не смок. Он сказал что бы мы оставили его в доме дали немного еды а, сами шли к пограничникам. И мы пошли бегом. Мы шли восемь часов. Когда мы пришли то, застава была пустая. То есть там были только собаки в клетках почти все мёртвые, но не все. От голода. Эмин нашол собачью еду и стал давать тем которые, ещё ели. Я сказал чтобы, он не открывал клетки, опасно. Но он не понял или не поверил. Я не видел, видел только Шиху Ремис. Он открыл и две собаки бросились на него и задушили. Шиху не успел. Он их убил но, не успел. У него не было оружия толко труба. Он их убивал трубой долго. Потом я пробовал звонить по телефону и рацию, ни не там, не там. Наверное мы всё таки одстались тут одни а, убиваем друг друга, зачем это неправильно. Я не знаю куда делись пограничники хотя, можетбыть их захватили пандейцы. На плацу я нашол непонятные гильзы но, немного. Не наш калибр и длина и, написано не по нашему. Гильз было мало восем штук и я решил что, это не расстреливали а стреляли в вверх.

Мы обыскали всю заставу чтобы, найти оружие хоть какое. Всё обыскали до нас но, мы нашли. На кухне. В поварской в сундуке лежали два охотничьи ружья старые, и патроны. И ещё порох и капсуля. И там же нож потом топорик-лопатка потом старый штык от шкендера это, такая императорская винтовка даже с гербом на ложе. Штык очень хороший. Жалко что один штык я, давно хотел шкендер себе. В гараже не осталось машин а должны. И лыжы пропали все. И мы похоронили Эмина и пошли обратно.

На ночь пришлос разбить палатку. Деревья тут низкие и широкие называются стланцы. Очень сильный запах. Потому что на этой высоте только идёт весна и растут шишки. Я проснулса сильно болела голова ещё, было темно. Рядом кто то шол какие то звери. Очень тижело. Всё хрустело и дрожжало. Я сидел с ружьём не уснул до утра. Когда зажогся Мировой Свет я вылес и увидил что, все кусты и деревья вокруг изломанные но, ни кого нет. Кто ходил? Не знаю. Потом мы сняли палатку побежали в нис. Нашли домик. В нём была кровь и рвота. Вожатого Трампа не было ни где. И следов. Я не знаю что, могло случитса. Маркис сказал что, что угодно. Я с ним, согласный. Мы долго сидели у домика и думали куда, теперь итти. Маркис сказал надо итти к Пороху. Но не через город. А если не через город то, по горам через речки к санаторию потом дальше. И мы пошли.

Первую машину пришлось пропустить, над кабиной торчали головы, и когда она поехала мимо, Лимон насчитал в ней семь человек, а Зее — восемь. Зато вторая была небольшим пикапом, в котором явно ехали только двое. Лимон махнул рукой, и молчаливая девочка — Эрта, — волоча за собой обоих третьеклассников, выбежала на дорогу. Они кричали и размахивали руками. Пикап притормозил и пополз небыстро, однако не останавливаясь совсем; водитель и пассажир энергично озирались, не без основания предполагая засаду, да где там — Лимон кое-что смыслил в маскировке. Наконец машина остановилась на самой осевой напротив детишек, пассажирская дверь приоткрылась, там завязался какой-то разговор. Лимон не слушал — он считал до десяти.

На счёт «восемь» один из третьеклассников — это был полный джакч, но Лимон так и не мог запомнить их имена: Прек и Резар? Перт и Ренор? — в общем, что-то из древней истории… — и уж тем более научиться различать их (вы что, братья? — нет, раньше даже не знали друг друга…) — так вот, один из Прека-Ренора завопил, показывая рукой вверх по склону. Конечно, оба в машине уставились на невидимую угрозу…

Девять… десять.

Лимон выскользнул из-под травяной накидки, метнулся к кабине и сунул ствол ружья под рёбра пассажиру. Тут же раздался глухой удар: Зее стволом своего ружья пробила боковое стекло со стороны водителя, прохрипела:

— Руки!

— Вылезай! — в свою очередь рявкнул Лимон.

Пассажир — костлявый прыщавый парнишка лет шестнадцати, одетый в слишком просторную для него дорогую жёлтую кожаную куртку, — посмотрел на водителя — водительницу — и начал медленно выбираться наружу.

— На колени, потом мордой вниз, — сказал Лимон.

— Что вы делаете? — воскликнула водительница. Лимон мельком взглянул не неё. Взрослая тётка в очках, цветастом платке и меховой жилетке, светлые волосы стянуты назад в косичку или хвостик…

— Руки! — повторила Зее. — Руки на руль, джакч, смотреть перед собой, не шевелиться. Я психованная, поняла?! И молчать!

Лимон наскоро ощупал парнишку. Вроде бы пустой.

— Лежать, — повторил он. — Народ, быстро помогли Дину.

Дину уже плёлся, болтаясь вокруг толстого дрына.

Ребятня бросилась помогать.

— Отполз в кювет, — сказал Лимон парнишке. — Лёг, руки на голову, замер. Имей в виду — мне тебя пристрелить легче, чем так оставлять. Понял?

Тот ухитрился кивнуть.

Лимон не сдвигаясь с места, проследил, чтобы Дину погрузили в кузов. Туда же забрались и третьеклассники.

— Эрта!

Молчаливая девочка выросла перед ним.

— Гранату. Положи ему на спину.

Гранат у них, конечно, не было, но у Эрты в карманах была припасена пара булыжников — ровно на этот случай. Она наклонилась над лежащим, примостила булыжник у него между лопаток, выбралась из кювета.

— В кузов, — сказал Лимон.

Сам он достал из-за пояса пистолет, демонстративно передёрнул затвор, забрался в кабину, поставил ружьё между колен, сунул пистолетный ствол в бок водительнице.

— Зее, заходи с моей стороны.

Дождался, пока она села и захлопнула дверь.

— Поехали.

— Я никуда!.. — в голосе водительницы попёрли истерические нотки. — Без сына я никуда!..

— Ничего с ним не случится, — сказал Лимон. — Это просто камень. Поехали — быстро. У нас раненый. Или я пристрелю тебя и поведу сам. Доступно? До трёх. Раз… два…

Тётка газанула. От нервов — чересчур сильно, завизжали покрышки.

— Полегче. Раненого везёшь.

— Куда мы едем? Нигде никого… никаких врачей…

— Молча — вперёд. Когда надо будет, я скажу, что делать.

На самом деле он по-настоящему не знал, что будет дальше. Нельзя «засвечивать» санаторий. И что? Убить потом эту дурную тётку? Или высадить её где-то возле города, а дальше постараться вести машину самому? Не по ровному шоссе, а по крутому горному серпантину?

— Давай её здесь выкинем, — сказала Зее. — Я поведу.

— Нет, — сказал Лимон, поняв смысл сказанного. — Подальше. Около поворота на башню.

— Почему?

— Да просто так. Час топать обратно…

— Твоё слово, командир.

Некоторое время ехали молча.

— Дети, — сказала наконец тётка. — Почему вы такие жестокие?

— Э-э… — подавился словами Лимон.

— Подожди, — сказала ему Зее. — Жестокие. Потому что. За нас некому заступиться, кроме нас самих. Это жестокость? Мы жили и никого не трогали. Это жестокость? Нас захватили, связали, избили. Кого-то изнасиловали, кого-то убили. Просто так. Но это ведь не жестокость, потому что это же ваши сделали, не мы…

— Какие ещё наши? — испуганно спросила тётка.

— Деревенские. Ваши — это деревенские.

— Но мы никакие не деревенские! Я работаю в Передвижной школе, преподаю…

— Всё равно, — сказал Лимон. — Живёте среди них… Зачем едете в город, а?

Тётка испуганно посмотрела на него и промолчала.

— Вот и всё, — сказал Лимон. — Главное сказано.

— Но ведь…

— Там наши дома, — медленно и как-то в сторону сказала Зее. — Наши вещи. Наши родные. Наши, понимаете? Наши мёртвые. Вы ведь едете, чтобы пограбить нас? Порыться в могилах? Думаете, это легко и безопасно, да?

— Не пугай её, — попросил Лимон.

— Как скажешь, — и Зее, отвернувшись, стала смотреть в окно. — Только…

— Что?

— Мародёров всегда ставили к стенке, — сказала Зее.

— Хорошо, — сказал Лимон и ткнул тётку стволом в рёбра. — Останови.

Он никогда не видел, чтобы человек бледнел настолько быстро и до такой степени. Даже тот, без подбородка… впрочем, он, кажется, так до конца и не поверил…

Машина остановилась.

— Выходи, — сказал Лимон.

Тётка, не попадая по скобе замка, пыталась открыть дверь. Наконец открыла, выбралась. Застыла, зачарованно глядя на пистолет в руке Лимона.

— Садись на её место, — сказал Лимон Зее. Она кивнула, быстро перелезла на водительское сиденье, захлопнула дверь, поёрзала, дотянулась до педалей…

— Как тут всё противно, — сказала он. — Захватано…

— Поехали уж.

Зее ещё раз посмотрела на тётку, потом решительно нажала педаль. Машина прыгнула вперёд и понеслась, подпрыгивая.

Некоторое время ехали молча. Потом Лимон сказал:

— Спасибо.

Зее только дёрнула плечом.

Прошло дня четыре. Или пять. Или семь. Лимон вдруг не то чтобы потерял ощущение времени — но оно для него размылось, утратило важность и чёткость. Он засыпал когда попало и когда попало просыпался, что-то ел, не задумываясь о том, откуда бралась еда и где её взять завтра…

Из Дину вытащили дюжину крупных дробин и ввели лошадиную дозу микроцида; оперировал аптекарь Пщщь, в прошлом армейский фельдшер, гость этого дома; ему помогал Эдон, старший сын Поля. После операции Пщщь сказал, что несколько дробин так и останутся в теле, но это уже не так опасно — опаснее будет пытаться их достать. Он как-то не очень был похож на врача, скорее на пожилого рыболова с плаката про бдительность: это где рыболов вроде бы смотрит на поплавок, но видит и вражеского пловца-незаметчика… Неплохие были плакаты, Лимону они нравились; о серьёзных вещах в них говорилось с хорошей порцией юмора.

После операции Дину тоже по преимуществу спал, а когда не спал, с ним сидел Порох. Пороха было просто не оттащить от друга; Лимону казалось, что Порох и сам испытывает неловкость от такого своего поведения, но сделать с собой ничего не может. Ничего, сказал Эдон, когда Лимон поделился с ним наблюдением, это нормальная реакция… ну вот представь: сейчас появится твоя мать; ты ведь от неё ни на сантиметр не отойдёшь?

Про мать он сказал зря. А вот Шило… Шило два дня прятался, потом пришёл с повинной. Его спасло только то, что он не оправдывался и не врал. Лимон так и сказал: о прощении не меня просить надо, а Илли и Гаса. Это потом, когда всё кончится, найдёшь жреца, он тебе объяснит, что делать и как дальше жить. А сейчас просто запомни, что доверия к тебе нет — но это вовсе не значит, что надо бежать и вешаться на первом же суку. Просто я тебя не буду ставить на ответственные места. Смирись. Перевари это в себе. Любой мог уснуть. Выпало тебе. Обычно за такое пристреливают — другим в острастку. Но мне стращать некого…

Не Зее же?

— Давай так: будто ничего не было, — сказала она.

— Почему? — довольно глупо спросил Лимон.

— Мне… надо понять, — сказала она. — Это займёт… время.

Она странно выговаривала слова.

— У тебя кто-то?.. — Лимон не закончил, потому что боялся выбрать между «был» и «есть».

— Да, но не в этом дело. И вообще не в этом. Я даже не знаю… — и она повернулась и ушла.

Больше Лимон к ней с вопросами не приставал.

Я пешу уже в санаторее. Мы опоздали совсем ничего. Если бы на пол часа раньше. Нас по дороге стало шесть человек. Один рядовой первого класа пограничник. Расказал что, был в потруле когда случилось то что у всех. Из ихней секции один рядовой бросил всё и ушол в горы и пропал. А Тулан и другой рядовой заняли НП на перевале Куджергдеж и сколько то дней были там потому, что думали что, началась война. Связи то не было ни с кем. А потом ночью на них напали какие то звери второго, рядового, убили а, Тулан сумел отстреляться и уйти. Он говорит как собаки только больше и, в темноте, светятся глаза.

Мы вышли к санаторею с заду, от котельной. А потому что тропа идёт по ращелине ничего не слышали. И только когда прошли далеко услышали крик потом, выстрелы, потом увидели. Женшина убегала в неё стреляли из ружей. Тулан сразу начал стрелять в тех но не успел, женщину уже убили. И тут же ранили Тулана стрелял с крыши. Я приказал рассыпаться но, Шиху Ремис не послушался, у него была винтовка питон и он стрелял стоя как в тире. Он снял снайпера а потом ещё одного с автоматом. Остальные начали убегать. Мы их прогнали и сожгли одну машину, уехали на остальной. У противника было три убитых и несколько раненых, у нас один раненый, неопасно. Это всё были деревенские бандиты. Потом вернулись несколько кто прятался. Один был брат Джедо Шанье, нашего командира, Хомилль. С ним была девочка Элера. И ещё одна девочка нашлась, Эрта. Она сидела с ножом в чулане. Было много убитых. Хомилль сказал что, непонятно почему так убивали, ведь обычно бандиты захватывают людей продавать. Он сказал что, они кого-то боялись. Наверное. Среди убитых я узнал господина Рашку и городского аптекаря, имени не знаю. И ещё дети. Хомилль сказал что знает всех по иминам я велел ему составить список. Но он сказал что, вдруг ещё какие-то незнакомые, не видел раньше. И ещё он сказал что, всё так внезапно, потому что бандитов привёл Йо Денци из нашей гимназии и даже из нашей компании. И его знал и Поль, и Рашку, и Хомилль, и поэтому бандиты сумели войти. Я знаю что, увезли захватили Поля его сына и наверное дочь. А женщина которую убили при нас была, его жена.

В санаторей ведут две дороги но проехать можно только по одной, и ещё та тропа по которой мы пришли. И ещё дорога на озеро но она короткая и дальше никуда. С другой стороны озера тоже была когда то дорога но её закрыло обвалом. Давно.

Я знаю что, Йо Денци обязательно умрёт.

До башни добрались быстро, никого не встретив по дороге. Один раз услышали недолгую перестрелку со стороны города; потом там занялся пожар.

— Ответят, — пробормотала Зее. — За всё…

Они пересекли шоссе и поехали вдоль железнодорожной насыпи. Виден стал Стальной мост, и Лимон вспомнил, что там, совсем рядом с мостом, остался дом Илли. Они пришли тогда, потому что искали шпионов… Массаракш, как же давно это было. Лимон уже догадался, что отец их тогда… разыграл? обманул?.. в общем, сделал так, чтобы, узнав о возможной войне, ребята не свинтили в лес, в диверсанты. А толку?

Почему-то так остро вспомнилось то утро, когда отец с другими офицерами приехал домой совсем рано утром, а Лимон услышал… Это было так давно и так безвозвратно.

— Когда всё кончится, — спросил он, — что ты будешь делать?

— Лежать где-нибудь, — сказала Зее. — Если повезёт, то чуть прикопанная. Если не повезёт, то так.

Лимон помолчал. Подумал.

— И никаких родственников?..

— Не знаю. В столице остался дед, но писем от него давно не было. Они с отцом… ну, не дружили, что ли. Дед — это мамин отец, — пояснила Зее. — Они из старого купеческого рода. А папка — простой строитель. Мезальянс… Вообще-то я думаю, мать вполне может выжить. У неё приспособляемость, как у снежной ящерицы. Я тут немножко в неё…

— А что, у тебя какая-то особая приспособляемость?

— Ну, посмотри: с кем я замутила? С командиром…

— Это не считается.

— Это всё считается… Ладно, замнём. Только имей в виду: девушки — совсем не то, чем кажутся. Они очень себе на уме, только не всегда об этом догадываются. В них такой маленький человечек сидит, который ими управлять может, а отчитываться не обязан. Я вот своего вроде как контролирую… но, может быть, он просто хитрит, поддаётся и заманивает.

Лимон посмотрел на неё.

— Даже не знаю, что сказать…

— Тогда просто болтай. Это лучше, чем молчать. От молчания дурные мысли заводятся… Вон то не наш поворот?

— Ещё нет, этот просто к карьеру.

— Смотри, вон там, видишь, в тени?..

— Где? Ага… Порох, притормози! Давай вперёд медленно, но будь готов к полному газу…

— Сцепление пожжём… — не оборачиваясь, отозвался Порох.

— Как-нибудь…

— Джакч…

На всякий случай Лимон развернул пулемёт. Карусель жалобно скрипнула.

В тени, образованной углублением дороги, стояла виселица, на которой болталось пять тел с завязанными лицами и стянутыми за спинами руками. Ещё один труп валялся у них в ногах — наверное, не выдержала верёвка.

— А ведь это деревенские, — тихо сказала Зее, и Лимон понял, что она права: характерные фермерские штаны с нагрудниками, резиновые сапоги…

— Значит, есть ещё какие-то наши, — сказал Лимон. — Ещё кто-то держится.

— Там какая-то бумажка, — сказал глазастый Порох. — Эх, бинокль бы…

— Я посмотрю, — сказал Брюан и открыл дверь.

— С-сидеть! — свирепо рявкнул Лимон.

— Ну, что там может быть, — сказала Зее. — «Мародёрам — смерть на месте»…

— Там вполне может быть смерть на месте, — сказал Лимон. — Я бы точно поставил пару мин. А чего там точно нет, то это как найти этих ребят… Поехали.

Если бы не Шило на этот раз, то, глядишь, и покрошили бы друг друга. А так вот вышла хоть какая-то польза от этого поганца…

Убитых снесли в одно место, прикрыли плёнкой и начали рыть могилу. Всего убитых оказалось одиннадцать человек: Рашку, госпожа Тана, её старшая дочь Сами (может быть; как-то так получилось, что Сами никто раньше не видел вблизи; в общем, хорошо одетая девушка, предположительно Сами), третьеклассник Прек (пытался стрелять из охотничьего ружья, не смог перезарядить), аптекарь Пщщь (никто не помнил его имени; похоже, он голыми руками пытался защитить своё семейство: был весь изрезан, но умер от выстрела в грудь), трое очевидных бандитов — и трое никому не знакомых людей в старой и замызганной, но тёплой зимней одежде… К раненому Дину прибавились раненый Ин-Пи (два удара ножом в живот — однако то ли широкий и крепкий ремень монтажника, который Ин-Пи носил почти беспрерывно, спас его, то ли толстый слой сала: раны оказались хоть и глубокими, но слепыми) — и пограничник Тулан, и как раз его-то рана могла оказаться самой опасной, хотя поначалу казалась лёгкой: пуля вошла ниже правой ключицы и застряла под лопаткой, там её можно было даже нащупать. Пограничнику становилось всё хуже, он стал серым, дышал часто и неглубоко; а иногда его бил очень болезненный кашель, и на губах появлялась розовая пена.

Впрочем, и Дину, который вроде бы уже выздоравливал и даже порывался ходить, после перестрелки, беготни по лестницам и комнатам, приседаний и падений — почувствовал себя сильно хуже, лёг, стал серый, покрылся испариной. Повязки его обильно промокли сукровицей и, похоже, жидким гноем.

Шило, сумевший спрятаться сам и спрятавший Элеру, видел через щель в ставнях, как в машину забросили Поля и Эдона, потом госпожу Тану — и вроде бы всё. Ни в живых, ни в мёртвых, получается, не числились ни третьеклассник Резарт, ни жена и сын аптекаря. Может, их увезли, может, прячутся где-нибудь…

— И собака! — вспомнил вдруг Лимон. — Как её?.. Илир! И где вообще собаки? Тут же было собак — как собак…

— Сейчас проверю! — вскочил Шило.

— Иди с ним, — бросил Лимон Маркизу. — Прикрывай.

— Есть, командир, — Маркиз встал и посмотрел на Сапога. Тот кивнул.

Когда бойцы вышли, Лимон спросил Сапога:

— Как мы решим?

— Ты, — сказал Сапог.

— Почему?

— Не потяну. То ли устал, то ли… не знаю. Лучше ты. Всё время боюсь ошибиться…

А уж я-то как боюсь, подумал Лимон.

— Хорошо, — сказал он вслух. — Только… сам понимаешь.

— Я им объясню.

— И надо нам хотя бы по секциям разобраться.

— Сделаю.

— И… я вот что подумал… карты нет, но я так набросаю… — он схватил с полки какой-то серый от пыли медицинский журнал, раскрыл его на чистых страницах «для заметок» и начал быстро чертить: — Вот мы, вот проезжая дорога к Старым шахтам, вот заваленная. Вот тут они сходятся, дальше дорога одна почти до самого города, там раздваивается, эта вокруг города к шоссе и железке, эта через мост в город. Ехали мы так, — он показал, — и прибыли минут через пятнадцать после того, как бандиты смылись. То есть мы с ними как-то ухитрились не встретиться. А должны были, потому что…

— Если только они не поехали к Новым шахтам, — Сапог пальцем показал на перекрёсток. — Тогда вы разминулись буквально на пару минут.

— Вот! — сказал Лимон. — И это ведь логично: не каждый день им мотаться на пятьдесят-сто километров, а сделать базу рядом с городом…

— Именно, — сказал Сапог. — Теперь только не горячиться. Без разведки мы туда ни ногой.

— Но разведку надо произвести сегодня. Потому что завтра Поля и Эдона могут увезти на пастбища, и джакч мы их там найдём. А у нас раненые. То есть врач нужен вообще-то уже сегодня, ну ладно, ночь протянем на микроцидах… а дальше? Эдон, конечно, ещё тот врач, но хоть какая-то подготовка у него есть…

— Вообще-то можно не нападать на базу, — сказал Сапог. — Можно сделать засаду вот здесь. Вот тут поставить наш броневик…

— «Неустрашимый», — подсказал Лимон.

— Угу, — согласился Сапог. — А вот тут уронить дерево. И…

Лимон долго смотрел на исчерканный карандашами лист.

— Что-то мне не нравится, — сказал он. — Одна машина пойдёт, две, три? Может, у них тоже пулемёты стоят? То есть покрошить-то мы их покрошим, я уверен, но нам же нужно наших добыть в сохранности. А под таким огнём…

Теперь задумался Сапог.

Вернулся Шило.

— Ребята, — сказал он дрожащим голосом. — Собаки это… мёртвые все. И я не знаю…

— Думаешь, отравили? — спросил Лимон.

— Думаю, задушили. Руками. Всех. А некоторых… пополам…

— Джакч… — выдохнул Лимон и сел. Сапог громко и фальшиво что-то высвистал.

— То-то в городе сегодня было так безлюдно, — сказала Зее, до этого сидевшая молча.

— Так, — сказал Лимон. — Шило, где Маркиз?

— Поднялся к раненым.

— Зее, ты с Шилом. Собирайте всех… да, в коридоре возле палаты. С оружием. По одному не ходить категорически! Через пять минут…

Его слова прервала длинная, на расплав ствола, пулемётная очередь.

Карабин Охотника был не очень ухватист, всё-таки рука человека устроена чуть иначе, чем у этого четверорукого-шестипалого, — однако управлялся вполне логично и, что называется, интуитивно. Непонятно было одно: как он стреляет? Единственное, что могло сойти за патроны или хотя бы за пули, представляло собой медные диски размером с ноготь мизинца и толщиной миллиметра три. Ими был набит трубчатый пластмассовый магазин, который вставлялся снизу в рукоять — примерно как у «удава». Какая сила выбрасывала диск из ствола, Лимон понять не мог. Судя по значкам на переводчике огня, стрелять можно было одиночными и очередью, а также регулировать силу выстрела. Лимон выставил стрельбу одиночными и самую малую силу, прицелился в труп обезьяны и выстрелил. Отдача ощутимо, но мягко толкнула в плечо, раздался короткий резкий свист. Была вспышка, но не обычная пороховая на дульном срезе — а как будто мгновенно вспыхнула и рассыпалась искрами тончайшая проволочка, натянутая между оружием и целью. Труп обезьяны слегка подбросило и развернуло, и Лимон восхитился силе удара — сравнимом, наверное, с ударом пули тяжёлого пулемёта. Пробовать, что будет на максимуме, он пока не стал.

Разбираться с огромным револьвером было некогда. Это Лимон отложил на потом.

Выехали за два часа до рассвета, с трудом разместившись в тесном кузове «Неустрашимого». С ранеными остались Элера — хотя она со страшной силой рвалась в дело по освобождению отца и брата, но здесь от неё было куда больше пользы, — и Шило: на него пал жребий. Реально бросали жребий: свёрнутая бумажка в шлеме. Шилу было и страшно оставаться практически единственным вооружённым бойцом (раненый Дину был нехорош, и в случае чего рассчитывать на него особо не приходилось, а Ин-Пи непонятным для жителя приграничья образом совершенно не владел огнестрельным оружием), и дико досадно, что в настоящий бой пойдут без него…

Я пешу это сочинение в большом горе. Потомучто всё хорошо наченалось. Мы отправились высвобождать пленников захваченных деревенскими бандитами. Командир повёл пеший отряд а, я и Лей Тюнрике, перекрыли дорогу с пулемётом. Чтобы не могли ни сбежать ни ударить стылу.

Командир и ребята сделали всё очень тихо и только под конец началась стрельба и сразу стихла. Мы растревожились но, скоро появилась юный боец Эрта и сказала что, вот, пленники свободны. И к нам стали выходить знакомые и не знакомые люди. Среди них был Поль и старший сын Эдон. Всего вышло пятнадцать человек. Мы столько не ждали. Потом пришол боец Брюан младший сын Поля. Он сказал что, всех бандитов перебили и, что сейчас надо будет вести машину и пусть это будет Эдон. Он не сказал Полю что, его жена убитая. И наверное доч. Мы не знаем. Убитая лежит, а мы её живую в лицо не видели ни кто.

Потом приехала машина с Эдоном. Она была пустая и в неё стали грузиться пленники. Эдону Брюан сказал. Но среди пленников был один раненый в обе ноги и, Поля посадили к нам в «Неустрашимый». «Неустрашимый» — это наш броневик с пулемётом мы его сами сделали. И господин Рашку, которого тоже убили. Последними пришли командир, Зее Фахт и Шиху Ремис, они там всё подожгли сказали шесть машин награбленного и ещё в гараже.

Мы с Леем так и не учавстсвовали в схватке. Прикрывали тыл. Это тоже почётно но, не так достойно. А наши бойцы герои я так счетаю.

И все мы поехали обратно.

Мы вернулис и легли спать потому, что уже не было сил никаких. Легли где, кто упал. Я проснулся от жажды пошол пить и, встретил Лея. Он сказал что, не может спать уже давно, несколько дней или больше. Что у него от этого всякие мысли, особенно плохие. Было уже светло. Мы с ним стояли и курили когда, увидели что, Поль. Он подошол к убитому шестипалому и долго на него смотрел. Потом вернулся и сел рядом с нами. Он сказал что, шестипалого тоже нужно похоронить и обезьяну. Только не в землю а, сжечь, я не понял почему. Дров много и сделать костёр. Я спросил кто это, а он сказал: гость из прошлого. И ещё сказал что, плохо помнит, как будто было не сним, и всё забыл. Будто, сказал он, из старого кино, видел когда-то в детстве.

Пока мы спали Поль и Эдон лечили раненых. Он сказал что, всё нормально только у Ин-Пи, всех остальных нужно, или, оперировать в настоящем госпитале, или, готовить шаманское зелье, так он сам сказал, а он не знает справится ли Эдон. А главное когда деревенские напали, они бросили гранату в лабораторию потому, что там был господин Рашку и стрелял. Мы с Леем сказали что, любую помощь от нас. Тогда, он сказал что, нужно съездить в город в госпиталь и привезти целое, он покажет что. Мы пошли в лабораторию. Там всё было перебитое, потому что из стекла. Он показал какая нужна центрифуга и какие пробирки. Мы сказали что, да, разбудили Маркиза и Шило и поехали. Мы съездили в госпиталь взяли что, надо и, вернулись. Уже начались похороны. Командир спросил где мы были и почему без приказа, я сказал что, пожалел его будить. Он сказал что бы мы больше так небыло. У нас не банда. Я сказал есть, командир. И мы занялись похоронами, а Поль и Эдон тутже ушли на полчаса, потом Поль вернулся. Среди убитых действительно была его старшая дочь Сами. Поль стоял как совершенно бесчувственный. Такой же был отец когда, умерли от лихорадки, мои сёстры ещё маленькие. Мама страшно плакала а он нет и, ничего не говорил совсем. А потом снова стал как обычно, только другой.

После этих похорон мы сложили дрова целую поленницу, на верёвках затащили наверх обезьяну и, рядом положили шестипалого. Всё облили соляркой и Поль поджог факелом. И сказал что то не понятное, я стоял рядом не понял.

А потом пришол Эдон и сказал что, ничего не получилось. Что Поль сам только что восстановился и поэтому внутри у него всё истощённое. Я понял что, кровь. Что они из крови Поля что-то хотели сделать. Потому что Поль поправлялся от таких ран которые, вообразить человеку нельзя.

Потом Поль надолго задумался и ушол. Я думал он ушол чтобы, никого не видеть а, он на самом деле ходил к раненным. Потом он вернулся и сказал командиру чтобы, съездить тут недалеко, а тем временем ращистить площадку перед домом.

Мы поехали на мотоцикле господина Рашку потому, что дорога не настоящая и машина не пройдёт.

Мотоцикл водит хорошо Маркиз он и сел за руль. Я за ним а, Поль в коляску с собакой. Это старый армейский мотоцикл «Барсук» он, жрёт любое горючее и, едет где хочет. Только медленно как трактор. Говорят что, после войны на них фермеры пахали землю. Ни чего странного. У него сзаду крюк, а впереди шкворень для пулемёта. Но мы пулемёт не взяли. Потомучто в коляске ехал Поль а, он оружия в руки не берёт это все знают. Поэтому за него приходится стражаться другим. Это не в укор а, просто, к слову.

Мы долго ехали вдоль берега озера до причала километра три и потом от берега через бугры. Это где старый причал немного подальше. Там такое место что, людей мало ходит. Просто там нечего делать. Мокрый лес ходить трудно и противно. Есть змеи. Нет ни ягод ни грибов ни зверья. Раньше такие леса называли ведьмиными. Это когда верили в ведьм. Потом перестали.

А перед поездкой Поль долго разговаривал с командиром. Наверное пол часа.

Сейчас он показывал куда, ехать. Мы нашли нужную лощину. Она нас привила на странную поляну. Вокруг был хилый полу мёртвый лес. Потому что, казалось холоднее чем, обычно и, везде. Поль сказал остановиться и остановились. Маркиз не стал глушить мотор он сказал ему так спокойнее. Мне Поль сказал за ним не ходить а, сам пошёл. Медленно и как бы что то ища. Потом он остановился немного дальше от нас. И тут получилось что то чего, я не понял.

Потому, что перед Полем как будто раздвинули занавес как в театре. И я увидел большой чёрный треугольник высотой в дом и шириной примерно тоже. А потом мне показалось это был не треугольник а, конус, как шатёр горцев, но у них шатры цветные а, этот был совсем чёрный. И я вспомнил страшилки про чёрный шатёр в который, нельзя войти. Ты к нему идёшь идёшь идёшь а, он к себе не подпускает. И путешественник изнемогает и падает и, тогда шатёр его пожирает. Не знаю правда это или, нет. Но вот сейчас я сам увидел как, Поль подошёл. И он знал где, его искать. И может быть он смог бы в него войти. Командир потом сказал что, Поль мог перенести этот шатёр перед домом и в нём вылечить раненных.

Но тут вспыхнула вспышка такая же как, у карабина командира. Который раньше был у шестипалого. Вспышка была от дерева к Полю. Очень сильная. Мы стали стрелять в дерево но, там никого не оказалось. А Поля разорвало на части. Мы нашли только целую руку и часть головы и всё. Очень сильный был взрыв. И чёрный шатёр сразу исчез. А на том дереве мы нашли второй такой же карабин привязанный. Горцы ставят такие самострелы на горных тропах. Только там старые ружья или даже арбалеты. И тонкие верёвки. А здесь верёвки не было а, какой то приборчик с линзами. Я его сразу снял.

Мы сложили что, осталось от Поля, в мою куртку. И поехали на зад.

Да, и собака пропала. Она была недалеко от Поля когда, это случилось. А от взрыва мы не сразу начали видеть. Мы её звали и искали. Но пришлось ехать одним.

Вот так плохо закончился день который, начинался очень хорошо.

— Мы тут посовещались…

Лимон открыл глаза. Вернее, постарался открыть глаза. Веки будто слиплись, пришлось их тереть и приподнимать пальцами. Ещё немного, мрачно подумал он, и будут меня звать Лысаком… как там у Верблибена: «младые девы, вздымающие веки Столь старому отродью, что даже борода его… брада его…» Забыл.

Это была Элера. Младая дева. За ней толпились братья, числом два: Эдон с Брюаном, с сумкой чрез плечо. Смеркались сумерки…

— Да, — сказал Лимон. — Вы говорите, я, если не пойму, переспрошу.

— По поводу раненых, — сказала Элера.

— Что именно?

Язык всё ещё был распухший, но Лимон как-то приспособился, и речь получалась почти внятная. Надо было только не торопиться…

— Отец рассказывал… он же почти ничего не помнил, совсем какие-то обрывки… что когда он был молодым, ещё до мамы — из его крови выделяли плазму и вводили смертельно раненым, и те выживали. Вот сейчас попробовали повторить, но не получилось…

— Дальше.

— Но мы же — его дети! Может, у нас такая же кровь?

— Так, — Лимон понял, что очнулся. — А вы можете так же, как он?..

— Не проверяли, — сказал Брюан, — не пришлось. Но всякие порезы затягиваются моментально и никогда не гноятся.

— Всё ясно, — сказал Лимон. — С кого начнём?

— С меня, — сказал Брюан. Только сейчас Лимон увидел, что он бледный как бумага. — Брат всё-таки опытнее меня во всех этих опытах, а Элька… она больше в маму…

— Сколько времени понадобится? — спросил Лимон.

— Да… мы первую дозу уже отогнали, можно уже вводить…

— Тогда пошли!

Раненые лежали по двое: Дину с Ин-Пи, оба не слишком тяжёлые, и пограничник Тулан с Фитором, пареньком из станционного посёлка, который был с ними в лагере (Сапог его вспомнил) и у которого сейчас гнили обе ноги: он пытался бежать, и деревенские влепили ему с двух стволов дробью пополам с крупной солью. И Тулан, и Фитор приходили в сознание изредка и были откровенно плохи.

Госпиталь разместился в обихоженном крыле главного корпуса — то есть, по сути дела, в квартире Поля. Это получилось само собой, как будто так и надо. Но всё время на глаза попадались какие-то очень личные вещи, вроде фотографий на стене или застеклённых полок с тряпичными куклами в неизвестных науке костюмах.

И так получалось, что Лимон сейчас разгуливает по этой квартире как хозяин, а настоящие хозяева держатся за ним, подобно свите… Они вошли в проходной зал, откуда был вход в обе палаты, и сидевший в кресле с книжкой аптекарский сынок (как его?.. забыл) вскочил им навстречу.

— Как они? — спросил Лимон.

Тот только покачал головой.

Лимон поколебался несколько секунд, потом направился в палату тяжёлых.

Госпожа Тана и госпожа Илутера, жена аптекаря, обеспечили раненым весь возможный уход, так что в комнате даже не воняло; но видно было, что оба раненых уже доходят. Лимон постоял, держась за спинки кроватей, как будто получая через них какую-то информацию. Дети Поля мялись за его спиной.

Лимон обернулся.

— Первому — Тулану, — сказал он. И для верности показал: — Вот этому.

Эдон молча кивнул. Присел рядом с раненым пограничником на корточки, закатал рукав. Не глядя, протянул руку. Брюан вложил в неё длинную резиновую трубку. Эдон наложил жгут раненому повыше локтя, снова протянул руку. Брюан достал из сумки большой — реально большой, Лимон раньше таких не видел — шприц, наполненный прозрачной жидкостью, и подал брату. Потом подал ватку со спиртом. Тот стал тереть бледную влажную кожу на сгибе локтя. Появилась лёгкая краснота. Эдон несколько раз примеривался, наконец воткнул иглу, потянул поршень — в шприце заклубилась чёрная кровь. Сними, сказал Эдон. Брюан осторожно снял жгут. Эдон начал вводить содержимое шприца в вену. Лимон видел, как в иглу медленно втянулись завитки крови. Шла минута за минутой. Наконец Эдон ввёл всё до конца, вынул шприц и, подложив ватку, согнул локоть.

— Всё понял? — спросил он брата. Тот, почему-то бледный и потный, кивнул.

— Пойдём делать вторую дозу, — сказал Эдон. — Завтра, если понадобится, повторим…

— Я могу колоть, — сказала Элера. Элька. — Хоть колоть-то я могу?

— Наверное, — сказал Эдон. — Завтра и решим.

Лимон посмотрел на лежащих. Ничего не изменилось.

— А когда?.. — начал он.

— Не знаю, — сказал Эдон.

В дверь заглянул Ин-Пи. Он держался одной рукой за брюхо, но в целом выглядел ничего себе. Пожалуй, подумал Лимон, получше, чем я или Брюан…

— Вот ведь, — сказал он. — Папка ваш. Сколько людей ему всем обязано… и так…

Он вдруг взрыднул, закрылся рукавом и исчез.

Лимон застыл в непонятном испуге. Осторожно оглянулся. Дети Поля стояли с каменными лицами. Даже Элька. Ни слезинки. Просто закушенные губы.

— Я загляну к Дину, — сказал он. — Вы идите пока.

— Мы через полчаса… ну, или чуть больше, — сказал Эдон. — Можешь тут подождать.

— А я нужен? — спросил Лимон.

— Ну… а кому вводить?

Лимон кивнул. Конечно, он командир…

— Ему, — он показал на Фитора.

— Командир, — сказал Эдон нерешительно. — Вообще-то военная медицина предписывает…

— Я знаю, — сказал Лимон. — Но мы сделаем, как я сказал.

Он дождался, пока дети Поля уйдут (держась чуть плотнее, чем обычно держатся друг к другу люди, даже самые близкие друзья), и вошёл к палату к Дину.

Тот лежал с открытыми глазами, совершенно неподвижно. Услышав Лимона, он скосил глаза, но ничего не сказал.

— Не спишь? — спросил Лимон, просто чтобы с чего-то начать.

— Нет, — равнодушно сказал Дину. — Просто лежу.

— Больно?

— Почти нет. Так… распирает.

Они помолчали.

— Эдон делает какое-то зелье, — сказал Лимон.

— Знаю, — сказал Дину. — Это я подсказал.

— Ты?

— Ну. Так получилось. Бред был, наверное.

— Может, и не бред. Может, получится.

— Бред — в прямом смысле. Сейчас пропотел, так ничего. А когда жар, такое мерещится… Слушай, командир. Только не перебивай, ладно? И не говори, что… в общем, лучше ничего не говори. Так вот: я знаю, что запасы на нуле. Почти на нуле. Что мы тут можем просидеть несколько дней — и всё. Нужно будет или ехать грабить, или сматываться отсюда всем кочевьем. Поэтому… в общем, я не хочу, чтобы вы из-за меня, из-за нас… неправильно решили. Чтобы мы не… не влияли, что ли. Дай мне какую-нибудь пукалку — под подушку засунуть.

— Не говори глупостей, — сказал Лимон.

— Это не глупость, — сказал Дину. — Нельзя отряду гибнуть из-за одного-двух. Ну, трёх.

— О гибели пока речи нет. Так, небольшие трудности. Мы ещё на наш лесной склад не заглядывали, может, деревенские его не унюхали. Да и вообще… Ладно, слово даю: если действительно трудности какие возникнут, я сделаю всё, что ты просишь. Согласен?

— Ну, крыть-то мне нечем… Но слово ты дал.

— Дал.

— Тогда, может быть…

— Что?

— Попробуешь вскрыть мне гнойники?

— Ты с ума сошёл?

— Нет. Тут наверняка прорва книжек по медицине. Поищи, а? Это ведь не труднее, чем козу разделать. Сделай, а? Джедо, друг. Если честно, мне как-то ссыкливо помирать от трёх дробинок.

— Картечин. И явно не трёх.

— Да какая это картечь… Вон в Музее Стражи картечь — это картечь. А тут… сволота мелкая. Разрежь, а? Я не буду орать… ну, я постараюсь не орать. Тут у Рашку какое-то обезболивающее должно быть. Он же на таблетках сидел. Поищешь?

— Таблетки поищу, а… резать… Пусть лучше Эдон, он всё-таки учился.

— Да вот что-то у них не получилось с первого раза. Он боится, понимаешь? А это ведь просто шкуру разрезать, и всё! Гной вытечет…

— Я подумаю. Всё равно не сегодня. Мне хоть чуть-чуть поспать надо. Слушай, а давай Зее попросим? Она с ножом обращается, знаешь…

— Нет уж. Вот кому я свой стручок ни за что не покажу…

— Почему?

— А у меня там татуировка. В прошлом году, было дело, проспорил… ну, нашему одному…

— И что у тебя там изображено?

— Написано.

— Что?

— «Зее». Это не про неё, но всё равно…

— А про кого?

— Да была у нас в гимназии вожатая. Зее Фрафшери. Из «отчичей». Тогда же и уехала — кажется, в Столицу. Её с одним нашим застукали в шкафу… ну и пришлось вот…

— С тобой, что ли?

— Нет, со мной не застукали.

Лимон нащупал за собой табурет и сел.

— Хорошая у вас там жизнь была, в «серой»…

— В горном.

— Ах, да.

— Ну, не жаловались. Слушай, командир…

— Что?

— Чего-то меня эти ребята здешние пугают.

— Которые Поля?

— Ну да. Как-то странно себя ведут, не по-людски. Отца ещё не похоронили даже…

— И что?

— В том-то и дело, что — ничего. Морды у всех рыбьи, голоса как из бумаги…

— Ну, держатся, стараются. Ты себя вспомни, когда… понял.

— Тут другое. Мы всё-таки не сразу. У нас время было подготовиться. Успели… перебояться, что ли. А эти… не знаю.

— А меня Порох больше беспокоит. Он что-то в себе держит, никому не говорит, а я вижу, что уже край. Давай я его сюда пришлю, пусть он с тобой посидит. А ты его попробуешь прокачать.

— Да не смогу я. Сейчас опять жар попрёт, и всё.

— Ну, тем более. Он говорит, что спать не может, вот и пусть бессонным делом займётся.

— Ну, как скажешь. Отказываться не стану. Так как ты решил насчёт в меня ножиком потыкать?

— Найду самоучитель, посмотрю, какие там картинки…

— Ну и отлично… Слушай, а почему ты решил эту вакцину не на мне испытать?

Лимон задумался.

— Не знаю, — сказал он. — Хотел. Но что-то ткнуло…

— Тогда иди ищи книжку.

— Почему так? — тихо спросила Зее.

Лимон помолчал. Мимо вели небольшими группками уже разоружённых бойцов Морка. Трупы самого Морка и его ближайших клевретов пока валялись посреди дороги.

— Понял, что… если заговорю с ним… то, может быть, не смогу. Лучше так. Потому что… В общем, не хочу я об этом.

— Я поняла.

— И больше ни слова, хорошо?

— Ни за что, — сказала Зее.

Подошёл Маркиз.

— Там это… Сапог Хвоста нашёл. Под брезентом.

— Живого?

— Нашёл живого…

— Скажи, пусть просто пристрелит, и всё.

— Точно? — спросил Маркиз. — И ни о чём не спросим?

— А что он может сказать?

— Не знаю. Мало ли… Всё-таки он из нашей группы…

— Он предатель, Маркиз.

Маркиз козырнул и быстро пошёл обратно.

— Хотя подожди, — сказал Лимон ему вслед. — Я сам.

Маркиз остановился. Медленно обернулся. Лимон поравнялся с ним, хлопнул по плечу и пошёл дальше — вдоль второго грузовика.

Грузовик был какой-то бесконечный.

У заднего борта, где был трап, стояли Сапог, Шило — и совершенно неузнаваемый Хвост. Он был одет в тёмно-зелёный полувоенный, а на самом деле чисто декоративный костюмчик из тяжёлого шёлка. Волосы по сторонам головы были сострижены, а оставшийся валик покрашен в ярко-оранжевый цвет. В ушах краснели здоровенные горские серьги не то с гранатом, не то с рубином, на шее висела толстенная цепь из серого металла. Лицо Хвоста уже было разбито, кровь текла из разорванной губы и из носа.

— Постой, — сказал Лимон.

Сапог опустил правую руку, продолжая левой прижимать Хвоста к борту.

Зря я пошёл, подумал Лимон. Он достал из кобуры пистолет и дослал патрон.

— За что? — прошептал Хвост. — Я ничего…

— Ты предатель, — сказал Лимон. — Ты провёл бандитов в наше расположение. Достаточно?

— Я не предатель, — ещё тише сказал Хвост. — Вы все куда-то делись… а там тоже наши, из класса, и Морк из нашей гимназии…

— Действительно из нашего класса? — спросил Лимон подошедшего Маркиза.

— Да, — тот кивнул. — Братцы-акробатцы и Угорь.

— Хорошая компания, — хмыкнул Лимон. — Два идиота и кошкодав.

— А что… мне… было… делать?.. Вас никого. Почему вас никого?

— Ты врёшь, — сказал Маркиз. — Мы ещё были в городе, когда ты смылся к Морку.

— Мне сказали, что вас убили. Вас не было нигде. Я искал…

— Если бы искал — нашёл бы. А ты просто пошёл к Морку.

— Он у Морка сосал, — сказал Сапог тяжело.

— Что? — Лимона передёрнуло.

— Это Морк такое правило завёл. Все, кто пришёл проситься в отряд, должны у него отсосать. Кто отказывается — тех в рабы.

— А ты… откуда знаешь? — спросил Лимон.

— Да всё тот же деревенский рассказал. А сейчас Угорь подтвердил. Я с ним парой слов перекинулся.

— Что, и Угорь тоже?

— Нет, говорит, это началось, когда мы в горы ушли, а наши, которые остались, решили двинуть к Морку. Вот он и решил покуражиться.

— Джакч… И что же ты, тварь, не пошёл в рабы?

— Там, думаешь, лучше? — Хвост совсем опустил голову. — Деревенские — они тоже… такие же… И вот что. Пристрелите меня сейчас. Потому что иначе… я вас убью. Застрелю, отравлю, битого стекла подсыплю… никогда не прощу, что вы меня бросили одного…

Лимон начал поднимать пистолет.

Хвост вдруг выскользнул из захвата Сапога, упал на колени и пополз на коленях к Лимону.

— Джедо, миленький, не надо, пожалуйста, ты не слушай, что я говорю, я ни за что, никогда… меня нельзя убивать, пожалуйста, у меня мамка, может быть, жива…

— Что? — спросил Лимон. Маркиз, стоявший за его плечом, опустился на корточки и спросил то же самое: — Что?

Захлёбываясь, Хвост заговорил:

— Я домой… заглянул домой, думал, она как все, а там прибрано и записка… что телеграмма от бабушки, надо срочно ехать… и чемодана нет, и вещей дорожных… это значит, мы только в лагерь уехали, а тут телеграмма, я же не знал… а машины утром часто ходят…

— Посмотри на меня, — сказал Маркиз. Лимон видел, как Хвост с трудом поднимает голову и таращится на Маркиза, а слёзы и сопли текут, не капают, а текут…

— Врёшь, — сказал Маркиз. — Только что придумал.

— Не-е-ет!!! — заорал Хвост. — Не вру!!! Честное стражницкое, не вру! Можно сходить и посмотреть! И записка… — он стал расстёгивать нагрудный карман, не смог, рванул и вырвал клапан вместе с пуговицей. — Вот! Я что, её специально…

— Дай, — сказал Лимон.

Он развернул листок. Тетрадный, в клеточку. Чёткий учительский почерк.

«Сын! Мне нужно срочно съездить к бабушке. Пришла телеграмма. Я думаю, мне понадобится неделя или чуть больше. Почти наверняка я вернусь оттуда раньше, чем ты из лагеря. Но на всякий случай, если вас отпустят раньше срока или я задержусь, будь умницей. Деньги в комоде. Обедать ходи в столовую, не ешь всухомятку. Если будут какие-то трудности, обратись к тёте Адарке или к Тюнрике, я с ними договорилась. Не забудь сменить постельное бельё. Обнимаю. Мама.»

— Правда, — сказал Лимон и протянул записку Маркизу. Услышал, как тот зашипел. Адарка Ремис, незамужняя тётка, у которой Маркиз жил…

А ведь у Маркиза отец и дед тоже могли уцелеть, подумал Лимон. Если их не расстреляли по горячке, то — вполне… Дед и отец Ремисы сидели в специальном лагере на западе, это был не каторжный, а довольно благоустроенный лагерь, и вообще они не считались заключёнными, а назывались «временно интернированными» — потому что Маркиз был не только по прозвищу Маркиз, но и по титулу. Старый аристократ. Дед так вообще был когда-то адъютантом последнего императора…

— Из-за тебя погиб Поль, его жена и дочь. Из-за тебя погиб Рашку, который хоть что-то понимал в происходящем. Ещё несколько человек, которых ты не знал. Из-за тебя умрут, наверное, наши раненые, потому что врачей нет, а все лекарства вы выгребли. И теперь из-за того, что твоя мать жива…

— А зачем ты велел лекарства сжечь?! — рыдая, выкрикнул Хвост.

— Я? — не понял Лимон. — Когда?

— Ночью! На шахтах! Я, между прочим, вас тогда не выдал! Узнал, но не выдал! А мог! В трёх шагах от тебя стоял, ты меня не видел! И сказал, чтобы машины сожгли! И стали жечь! А мы, между прочим, за лекарствами приезжали! Потому что у деревенских какая-то болезнь!..

— То есть ты и своих сдал, — сказал устало Лимон. — А знаешь что? Живи. Я скажу, чтобы тебя не трогали. И даже жрать давали. Только говорить с тобой нельзя будет. И когда всё наладится — убирайся. Матери что-нибудь соврёшь.

— Надо его пометить, — сказал Сапог.

— Как?

— Я сделаю.

— Только не уродуй.

— Куда уж больше.

— Ладно, задержались мы тут, — сказал Лимон. — Давайте через десять минут в штабе. Надо решать, что делать дальше.

Перед пробуждением и несколько минут после него Лимон испытал вдруг настоящее счастье — впервые за множество дней… Он даже не торопился открывать глаза и вообще шевелиться, потому что малейшее движение могло это счастье спугнуть, а то и смести. Заменив чем-то другим.

И всё же он приоткрыл один глаз и потянулся, раскидывая руки… но рядом никого не оказалось. Он повернул голову. Примятая подушка и скомканная простыня… то есть не приснилось! Тогда, в винограднике, было что-то другое — как бы продолжение побега. А сейчас… нет, сейчас всё было по-настоящему. Моя девушка, произнёс он про себя. Моя женщина…

Массаракш, хорошо-то как!

И она вошла. В каком-то смешном халатике, с мокрыми волосами.

— Выспался, командир?

— Не знаю, — сказал Лимон. — Кажется, всё ещё сплю…

— Не хотела тебя будить. Но там Дину…

— Что с ним?!

— О, нет, всё прекрасно. Он просто вспомнил одну вещь. Важную. Поэтому нам надо ехать.

Лимон сел и понял, что он голый. Но это почему-то было не страшно. Как первые люди на первом плоту, подумал он.

— Дай мне во что-нибудь одеться, — попросил он. — Так что вспомнил Дину?

— Что в шахте должна была остаться хотя бы одна смена.

— Но раз они не выбрались…

— Могло что-то сломаться.

— Но тогда… Сколько они без еды?

— Там есть еда. Там много еды. Может, поэтому бандиты заняли под базу именно новую шахту, а не старую. Одежда вот, на стуле.

— Это не моё…

— Пусть теперь будет твоё. Так вот, еда там есть, и очень много. Дину его отец рассказывал, а он же был старшим проходчиком и всё там знал. В одной выработке ещё задолго до войны сделали храм — то ли Творца, то ли Хранителя, не помню. А после войны, когда в храмы ходить перестали, в этой пещере оборудовали склад продовольствия…

— Погоди, — сказал Лимон, натягивая хрустящие неразмятые стражницкие штаны. — Я что-то краем уха слышал. Но это же вроде как раз на Старых шахтах?

— Да нет же. На Старых — подземный санаторий, а храм — на Новых. Это точно. И даже если солекопы не могут подняться, то пробраться в склад они могут вполне…

— Пошли к Дину.

Я заканчеваю своё последнее ис заданых и наверное канчается тут наше всё. А казалось прошло так мало времени.

Потомучто последнее постараюс по порядку.

Мы ещё были в Санатории когда туда прехал Морк Бадл с половиной своего отряда. Морк был выпускник нашей гимназии чего я теперь сильно стыжус. Я не знаю как в гимназии могли воспитать такого скота. И извиняюс перет настоящим скотом что сравнил. И я когда то щитал его хорошим смелым дерским парнем. Я ошибался.

Когда Морк приехал и со своими парнями пошол к нам типа я щас с вами расберусь, командир просто взял и положил их одной очередью, никто сразу и не понял. А потом командир сказал остальным из его отряда что теперь у них новый командир и вообще мы армия поэтому, ничего такого. Дисциплина или расстрел. Они резко поверили хотя, раньше никаких расстрелов не было это, командир на месте придумал. Он вообще всю нашу армию на месте придумал потому, что иначе нас оказывалось меньше чем один на десять а, когда он типа ими нас пополнил то, стало нормально.

А потом командир сам сделал хирургическую операцию нашему бойцу Дину Яррику которому, деревенские засадили картечь. И получилось. А которых командир не успел про оперировать умерли.

И когда Дину пришол в ум он вспомнил что, в шахте могут быть живые солекопы. Мы поехали к шахте. С нами был ещё штаб майор с башни ПБЗ который выжил чудом. Там все остальные погибли от газа. Шахта была запечатана как бы от наводнения. Надо было запустить реактор чтобы, убрать затвор и поднять клеть. Пока мы это делали командир поехал в город чтобы, привести к порядку остальной отряд, там люди всякие. Потом к нам приехали из отряда штаб майора Лобату и сказали что, к городу приближается поезд. Ну и здорово. Потом приехали грузовики с бочками с водой мы думали что, солекопы будут хотеть пить хорошую воду потому, что в шахте вода есть всегда только грязная.

Нам сильно помог Ингджел Пирек который когда то был механик на шахте. Он запустил реактор и запустил машины шахты. Сначало мы подняли гидрозатвор и, оказалось, что клеть поднята. В неё погрузились штаб майор Лобату с фонарями и с ним ещё двое его бойцов и стали спускаться. Клеть спускается почти двадцать минут. Мы ждали очень сильно. Потом она начала подниматься. Поднялась она полная сто двадцать пять человек, все солекопы. Они выбрались и действительно начали много пить. Как был прав командир! У них там внизу было много консервов и сухих галет а, воды было просто мало. Хватало едва едва. Потому что кто то наверху пытался перекрыть вентиляцию и дренаж. Он не смог потому, что механизмы давно не чистили. Благодаря чего солекопы могли кое как дышать внизу и немного воды. По две трети кружки на человека. Потом поднялись ещё сорок и наши кто спускались. И сразу кто мог пошли пешком а остальные на машинах в город. Я зобыл сказать что, у госпожи Арлинды сын был в шахте и вот он вышел. И у некоторых бойцов вышли отцы или братья, только мало потому, что у нас сдесь бойцы дети военных а, военные погибли почти все. Но для шахтинских сегодня большой праздник второе деньрожденье. И ещё Зее Фахт ждала своего отца знала что, не будет но, всёравно ждала. Потом она была очень мужественная. Я горжусь что знаю её. Хотя она из шахтинских. Говорят раньше в шахтах гибли чаще чем на границе или войне. Теперь вышло наоборот.

И мы все отправились в город как можно быстрее.

В городе уже были те которые, приехали на поезде. Комиссар Мемо Грамену и с ним солдаты. Ещё были врачи и другие, а так же продовольствие и еда. Это был спосательный поезд. Мы приехали когда комиссар уже закончил митинг он сказал что, Неизвестные Отцы низвергнуты и теперь можно не петь Славу Отцам на поверках а, мы и не пели. Мы пели Горную Стражу. Я не знаю почему не надо петь Горную Стражу на поверках это классная песня. Теперь у нас не Страна Отцов а Республика Ода. Не знаю лучше это или хуже. Комиссар сказал что, все вопросы к нему, больше никто. И даже хотел нас розоружить. Особенно жаловались деревенские которые успели. Но комиссар сказал что будет разбираться с каждым случаем, когда мы сказали, что не дадим. Ещё он хотел найти господина Рашку и расстроилса когда, узнал. Спрашивал точно ли и кто видел его труп. Я сказал что я видел и сам хоронил. Он очень расстроилса.

Весь день в городе особенно в Шахтах был плач и торжество. А в Военном просто собрались и помянули наших родителей. Мы теперь точно оставались одни хотя, комиссар пришол и говорил что, Республика нас не оставит. Что мы будем учиться и служить и что на нас надежда. Не знаю. Я бы его в отряд не взял хотя, он давний подпольщик и партизан. Но я бы не взял.

Ещё мы долго сидели у Дину. Ему намного лутше он сам встаёт и ходит пока на костылях. К нему все приходят и говорят какой он молодец всех спас а, я вижу, ему грустно. Его отец тоже мог быть в шахте а он взял отпуск и уехал с матерью и сестрёнкой. И теперь надо узнавать всё заново. Но я говорю что, тогда они может быть живы все вместе, а так был бы он один а, остальные умерли, как у всех. Но Дину это не успокаивает.

Штаб майор не осталса в городе а, ушол в лес. Он сказал из осторожности. Я тоже бы так поступил.

Врачиха Нолу которая вместе с поездом, говорит что, командир молодец, сделал очень грубо но, правильно. Что многие полевые хирурги и так не могут. Она оказывается тоже из наших шахтинских. И когда узнала фомилию Дину очень восхитилась. Что они с его отцом были друзья, и ещё один парень из военных. А потом они разговаривали и Дину сел а из под подушки выпал револьвер. И она его попросила прочитала что, написано и, спросила где взяли. Я сказал что, его нашол Порох в ящике мёртвого гвардейского офицера. А Дину сказал, что выпросил его у Пороха на случай если, пойдёт гангрена. И врачиха сказала, что теперь она просит его у Дину потому, что это память. И заплакала.

Дину конечно револьвер отдал. Всёравно к нему патроны старые.

Ушли под утро и в моросящий дождь. Вечером Шило обежал всех и сообщил, где и когда встречаться, а ещё — что на всякий случай лучше ночевать в Шахтах или на Станции, потому что мосты могут перекрыть. Мосты действительно перекрыли, Лимон через прицел видел, что там расположилась комиссарская милиция. Прицел у карабина Охотника был хорош, просто надо было сообразить, как им пользоваться. И теперь целиться можно было и в полной темноте, и в тумане, и сквозь дождь, и даже сквозь нетолстые стены.

Лимон проснулся первым и тихонько разбудил Зее. Они быстро оделись, не включая света, подхватили рюкзаки и оружие — и ушли через чёрный ход. Квартира главного инженера Фахта располагалась в роскошном трёхэтажном доме прямо напротив шахтоуправления, где теперь была ставка комиссара Грамену, охраняемая двумя десятками солдат и милиционеров. Пулемёты торчали с крыши, из заложенных окон, из бойниц приволоченных откуда-то бронеколпаков. Поэтому и пришлось уходить чёрным ходом, через двор, спортплощадку и Пандейский рынок.

Днём отсюда, с рынка, с пригорка, был хорошо виден станционный посёлок — и дом Илли в частности. Однажды, проверяя патрули, Лимон проехал мимо него и увидел, что одно окно светится. Кто-то ему сказал потом, что господин Хаби жив, что его как раз накануне катастрофы срочно отправили на тот самый разъезд на пятьдесят каком-то километре — что-то там надо было чинить или регулировать. Лимон несколько раз порывался зайти, но так и не смог.

Зее спросила тогда: ты всё её помнишь? Помню, сказал Лимон. А ты её любил? Лимон задумался и сказал: не знаю. Но я почему-то вспоминаю её чаще, чем… ну… Костыля хотя бы, или Гаса, или Поля… Не знаю, почему так. Зее долго молчала, потом сказала: кажется, я тебя понимаю… Больше они об этом не говорили.

На рынке их ждал Шило с собакой.

Шило приютила госпожа Арлинда; у неё же жили дети Поля — и Хвост! Причём госпожа Арлинда знала про него всё. Знала, и тем не менее… Этого Лимон понять не мог. Какие там были отношения между Элерой, Брюаном и Эдоном с одной стороны — и предателем Хвостом с другой, — Лимон не знал и знать не хотел. Впрочем, Эдон почти всё время проводил в больничке. Доктор Нолу считала его хорошим фельдшером, а он старался изо всех сил.

— Порядок? — спросил Лимон брата. Тот кивнул.

Они прошли рынок, некоторое время посидели в кустах, ожидая, когда появится и скроется патруль, пересекли перекрёсток и пошли по тропе вдоль аллеи чернодревов — прочь от города.

Дождь, наконец, кончился. Осталась мокрая липкая взвесь, предвещающая туман. Это хорошо, подумал Лимон.

Минут через двадцать их окликнули:

— Пароль?

— Идите в жопу, мальчики, — сказала Зее. — Отзыв?

— Джакч, джакч и джакч, — отозвалась темнота голосом Дину. Шелохнулись кусты, и появился он сам, опираясь на палку, и с ним Маркиз и Сапог.

— А Порох? — спросил Лимон.

— Будет ждать нас на выезде из леса, — сказал Сапог. — У него мотоцикл. И эта… Эрта.

— Массаракш, — сказал Лимон. — Зачем?

— Ну… она же от него ни на шаг. Привязалась. А чего, отчаянная девчонка…

— Отчаянная… ладно, теперь уже ничего не… — он втянул воздух. — Маркиз. Может, объяснишь?

— Пойдёмте. Тут пройти метров сто осталось.

— И что?

— И сразу будет проще объяснять.

— Давай, пока идём — хотя бы в общих чертах.

— Хорошо. Во-первых, завтра нас всех собирались арестовать. Вот то собрание утреннее, где быть надлежало обязательно…

— Откуда знаешь?

— Извини. Но источник надёжный. Очень надёжный.

— А причина?

— Ну я же говорю: давай дойдём…

Лимон знал: иногда Маркиза не переспорить.

Пройти пришлось не сто метров, а раз в пять больше — но наконец из предутреннего тумана возникли три силуэта, а за ними обозначилось что-то массивное и угрожающее.

Одного из встречавших Лимон узнал сразу — это был Князь. Двое других, в одинаковых широких плащах, явно штатские — были ему не знакомы.

Князь приложил руку к берету. Лимон ответил тем же. А потом вперёд шагнул один из штатских… и Маркиз метнулся ему навстречу, обнял, как-то жалко пискнул, отстранился…

— Какой ты… — сказал штатский. — Ну, а теперь деда обними…

И Маркиз неловко обнял второго.

— Господа, — сказал Князь. — Прошу прощения, но время не позволяет…

— Да, — сказал отец Маркиза. — Позвольте представить моего отца: маркиз Эгон Ремис. Старший Хранитель императорских регалий и Глава тайного Совета Блюстителей. Я — маркиз Кшиссел Ремис, председатель Генеалогического Совета. Позвольте ещё раз удостовериться: господин Динуат Яррик присутствует здесь?

— Да, это я, — сказал Дину, чуть выдвинувшись вперёд. — А в чём, собственно?..

— Ваши родители — Чак Яррик и Лайта Лобату?

— Да. Вы что-то знаете о них?

— Знаем. Сейчас они в безопасности. Ваш отец немного… пострадал… но он жив и поправится. Ваши мать и сестра в полном здравии. Но главное в другом…

— Кстати, я подтверждаю личность Динуата Яррика, — сказал штаб-майор слегка охрипшим голосом. — Я знаю его с рождения.

— Отлично, — сказал маркиз-председатель. — Отец, прошу вас.

Самый старший из собравшихся на тропе маркизов подошёл к Дину вплотную.

— Властью, данной мне Советом Блюстителей, и по праву Старшего хранителя императорских регалий объявляю вам, господин Динуат Яррик, что вы являетесь единственным оставшимся в живых законнорожденным потомком по женской линии императора Эрана Артиана Двенадцатого, и вручаю вам знак Волка-Артиана, покровителя династии… Вы — наследник престола, принц Динуат Артиан.

Что-то звякнуло, Дину машинально наклонил голову — и на плечи ему легла тяжёлая плоская цепь, хорошо видная даже в сумерках.

После чего все три маркиза и штаб-майор опустились на одно колено и склонили головы.

— Постойте… — растерянно сказал Дину и оглянулся. Впрочем, Лимон был не то что растерян — потрясён. Как и остальные. Одна только собака Илир вдруг просунулась вперёд и легла у ног Дину. — Подождите. Почему единственный? А как же принц Арду?

— Принц Арду, — сказал маркиз-дед, поднимаясь с колена, — был убит во время волнений в Столице в начале лета. Впрочем, вряд ли он мог бы быть с нами после всего того, что с ним вытворяли в ДОЗе. Ещё двоих спрятанных наследников контрразведка выследила несколько лет назад…

— Тогда… — Лимон снял рюкзак, откинул клапан, нашарил свёрток. Вытянул. Это был стеклянный меч, завёрнутый в небольшую старинную скатерть с имперскими гербами по углам; Зее нашла её на дне бельевого ящика. — Дину, твоё высочество… на. Прими. Пусть будет как символ…

— Господа! — сказал Князь. — Ваше высочество! Времени нет. Прошу грузиться. Извините, будет тесно…

Стало чуть светлее, и теперь Лимон смог различить то, что стояло на тропе — разведывательно-боевая «Саламандра», почему-то в пустынном камуфляже.

— Не привыкать, — сказал маркиз-дед.