Начало штрафным формированиям положил приказ наркома обороны СССР И.В. Сталина от 28 июля 1942 г. № 227, более известный под неофициальным названием «Ни шагу назад!»^{7}. Уже первые фразы указывали на его чрезвычайный характер: «Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами. Враг уже захватил Ворошиловград, Старобельск, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа...

Каждый командир, красноармеец и политработник должны понять, что наши средства небезграничны. Территория Советского государства — это не пустыня, а люди — рабочие, крестьяне, интеллигенция, наши отцы, матери, жены, братья, дети. Территория СССР, которую захватил и стремится захватить враг, — это хлеб и другие продукты для армии и тыла, металл и топливо для промышленности, фабрики, заводы, снабжающие армию вооружением и боеприпасами, железные дороги. После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало намного меньше территории, стало быть, стало намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 миллионов населения, более 800 миллионов пудов хлеба в год и более 10 миллионов тонн металла в год. У нас нет уже теперь преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину».

Итак, приказ, как видим, был продиктован предельной остротой обстановки, которая сложилась к концу июля 1942 г. на южном фланге советско-германского фронта. Главное — оказалась утраченной стратегическая инициатива, перехваченная Красной Армией у немцев в результате зимнего контрнаступления под Москвой.

Еще 5 января 1942 г. на заседании Ставки Верховного Главнокомандования И.В. Сталин, явно переоценив результаты контрнаступательных операций под Москвой, Ростовом-на-Дону и Тихвином, потребовал от Генерального штаба разработать план общего наступления на всех фронтах — от Ладожского озера до Черного моря. Наши войска ни на одном из направлений не имели необходимого превосходства, поэтому Генштаб выступил за переход к активной стратегической обороне. Но Верховный Главнокомандующий настоял на своем, поставив задачу добиться, чтобы 1942-й стал годом окончательного разгрома фашистской Германии.

Ошибочность, нереалистичность сталинской установки вскоре дали о себе знать. На северо-западном направлении в январе — апреле 1942 г. войска Ленинградского и Волховского фронтов, наступая навстречу друг другу, вели бои на любанском направлении. В оборону противника глубоко вклинилась 2-я ударная армия (командующий — генерал А.А. Власов). Из-за просчетов Ставки и командующего Ленинградским фронтом генерала М.С. Хозина армия попала в окружение и практически перестала существовать. Вырваться из кольца удалось немногим, сам Власов предпочел сдаться в плен. Операция Волховского фронта (командующий — генерал К.А. Мерецков) по выводу из окружения 2-й ударной армии обошлась потерей почти в 95 тыс. человек, из которых около 55 тыс. — безвозвратные (то есть погибшие в боях, умершие от ран на поле боя и в лечебных учреждениях, пропавшие без вести, попавшие в плен).

Трагедия произошла и на юго-западном направлении в районе Харькова. Зимой — весной 1942 г. войска Юго-Западного и

Южного фронтов вели наступление против донбасско-таганрогской группировки немцев. Продвинувшись на 90—100 км, они закрепились в образовавшемся в линии фронта Барвенковском выступе. Отсюда 12 мая войска Юго-Западного фронта (командующий — маршал С.К. Тимошенко) начали новое наступление, первые дни проходившее с видимым успехом. Однако противник нанес встречные удары по северному и южному фасам Барвенковского выступа, и крупная группировка наших войск попала в окружение. Операция закончилась тяжелым поражением, потери обоих фронтов превысили 277 тыс. человек, из них более 170 тыс. — безвозвратные.

Катастрофически завершилась и попытка советского командования изгнать врага из Крыма. Готовившееся к наступлению командование Крымским фронтом (командующий — генерал-лейтенант Д.Т. Козлов) не смогло своевременно вскрыть планы противника. К тому же и Ставка и Генштаб буквально до последнего дня не могли определиться: против всех правил военного искусства фронту ставилась задача и обороняться, и наступать.

8 мая соединения 11 -й немецкой армии генерал-фельдмаршала Э. Манштейна нанесли внезапный удар. Несмотря на значительное превосходство в силах и средствах, советские войска после двухнедельных боев были вынуждены оставить Керченский полуостров и эвакуироваться на Тамань. Безвозвратные потери Крымского фронта и Черноморского флота составили более 176 тыс. человек. Наряду с командующим и штабом фронта главную ответственность за катастрофу несет представитель Ставки ВГК армейский комиссар 1 ранга Л.3. Мехлис, активный, но часто бездумный проводник сталинской линии. С потерей Керченского полуострова советским войскам 3 июля пришлось оставить и Севастополь.

Неудачи Красной Армии в районе Любани, под Харьковом и в Крыму позволили противнику, вновь захватившему стратегическую инициативу, приступить к осуществлению собственного плана на южном участке советско-германского фронта. Он состоял в уничтожении войск РККА западнее Дона с целью захвата нефтеносных районов Кавказа. В конце июня, нанеся удар на стыке Брянского и Юго-Западного фронтов, немцы прорвали оборону советских войск и стали быстро продвигаться в направлении Воронежа и к Дону. 6 июля был частично захвачен Воронеж. Южнее противник отбросил наши войска за Дон и продолжал развивать наступление по западному берегу реки к югу, стремясь во что бы то ни стало выйти в большую излучину Дона. К середине июля стратегический фронт Красной Армии оказался прорванным на глубину 150—400 км, что позволило вермахту развернуть наступление в большой излучине на Сталинград. С захватом немцами Ростова-на-Дону (24 июля) и форсированием Дона в его нижнем течении непосредственная угроза нависла и над Северным Кавказом.

Войска Юго-Западного, Южного и Брянского фронтов понесли тяжелейшие потери. Чтобы восстановить устойчивость стратегической обороны, Ставка ВГК вынуждена была использовать значительную часть своих резервов — шесть общевойсковых армий и шесть танковых корпусов^{8}.

В соответствии с директивой, подписанной А. Гитлером 23 июля, группа армий «А» должна была наступать на Кавказ, а перед группой армий «Б» поставили задачу, носившую вначале вспомогательный характер — силами 6-й армии генерал-полковника Ф. Паулюса овладеть Сталинградом. Правда, уже 30 июля это решение было пересмотрено, и сталинградское направление стало приоритетным, сюда с кавказского направления была повернута 4-я танковая армия. Из города, лежащего на второстепенном направлении, Сталинград быстро превратился в ключевой пункт, где решалась судьба всей кампании 1942 года.

Вероятность того, что вермахт может предпринять наступление на сталинградском направлении, советское командование не исключало и ранее. Чтобы отразить немецкое наступление в большой излучине Дона, Ставка ВГК еще 12 июля 1942 г. образовала Сталинградский фронт (командующий — маршал C.KL Тимошенко, затем генералы В.Н. Гордов, А.И. Еременко), перед которым была поставлена задача занять рубеж западнее Дона и не допустить прорыва противника.

Несмотря на то что соединения 6-й армии уступали войскам Сталинградского фронта в живой силе, артиллерии и особенно в танках, им удалось к концу июля добиться заметных успехов. Немцы смогли на двух участках выйти к Дону, создав угрозу окружения 62-й армии в междуречье Дона и Чира. В ходе контрудара Сталинградский фронт потерял большую часть имеющихся у него танков, лишившись бронированного «кулака», и оказался не в состоянии изменить обстановку к лучшему.

Бесспорно, сказывалось недостаточное умение высшего командного звена управлять большими массами живой силы, бронетанковой техники и другими средствами боя. Но надо прямо сказать, что поражение советских войск было во многом обусловлено и ярко выраженным оборонительным синдромом.

Отходили на многие сотни километров, отходили, разумеется, с тяжелым сердцем, уступая более изощренному противнику, но в мозгу у многих теплилась успокоительно-предательская мысль: Россия велика, авось, враг не проглотит всю, подавится.

Отход, отступление... Подчас вроде и военное искусство диктует выровнять линию фронта, занять в тылу более удобную позицию. Но приходит пора, когда надо во что бы то ни стало зацепиться именно на этом рубеже, задержать здесь наступающего противника, не уповая на то, как обширна Россия. И тут, как и в любом бою, сражении, многое зависит не только от командующего армией или командира корпуса, дивизии, но и от командира роты, взвода, от рядового бойца. От их дисциплины и стойкости, умения и готовности вгрызться в землю, погибнуть, но дальше не отступить.

Тонко передал это состояние Константин Симонов, рисуя образ одного из героев повести «Дни и ночи» командира батальона капитана Сабурова: «Вечер был прохладный, но после степного палящего солнца, после пыльного перехода Сабуров все еще никак не мог прийти в себя, ему беспрестанно хотелось пить. Он взял каску у одного из бойцов, спустился по откосу к самой Волге, утопая в мягком прибрежном песке, добрался до воды. Зачерпнув первый раз, он бездумно и жадно выпил эту холодную чистую воду. Но когда он, уже наполовину поостыв, зачерпнул второй раз и поднес каску к губам, вдруг, казалось, самая простая и в то же время острая мысль поразила его: волжская вода! Он пил воду из Волги, и в то же время он был на войне. Эти два понятия — война и Волга — при всей их очевидности никак не вязались друг с другом. С детства, со школы, всю жизнь Волга была для него чем-то таким глубинным, таким бесконечно русским, что сейчас то, что он стоял на берегу Волги и пил из нее воду, а на том берегу были немцы, казалось ему невероятным и диким».

Десятки и сотни тысяч Сабуровых, иные от самой границы дошедшие до Волги, вспоминая это страшное расстояние, думали не о том, как шли сюда, а именно о том, как придется идти обратно. И было в их невеселых мыслях, говоря словами писателя, то особенное упрямство, свойственное русскому человеку, что не позволяло ни разу за всю войну допустить возможность, при которой не будет этого «обратно».

Но так были настроены далеко не все. Двухмесячное поспешное отступление, а порой и бегство действовали на людей угнетающе; стойкость, упорство, воинская дисциплина дали глубокую трещину. В те самые июльские дни 1942 г. в ЦК ВКП(б) направил письмо полковник Тетушкин, командир 141-й стрелковой дивизии, которая занимала оборонительный рубеж в районе Воронежа. Офицер, прошедший еще школу Первой мировой войны, стал свидетелем беспорядочного отступления наших войск, о чем он с огромной болью писал секретарю ЦК Г.М. Маленкову: «Какую же картину отхода армий Ю.З. (Юго-Западный. — Ю.Р.) и Брянского фронтов я наблюдал? Ни одной организованно отступающей части я не видел на фронте от Воронежа на юг до г. Коротояк. Это были отдельные группки бойцов всех родов оружия, следовавшие, как правило, без оружия, часто даже без обуви, имея при себе вещевые мешки и котелок. Попутно они (не все, конечно) отбирали продовольствие у наших тыловых армейских учреждений и автомашины. Кто идет с винтовкой, то она обычно ржавая (а производства 1942 г.). Картина эта мне знакома по прошлому году».

Полковник Тетушкин обращал внимание на недостаточную стойкость и плохую обученность пехоты, отсутствие беспрекословного повиновения младшего старшему, особенно в звене младший командир — боец. О какой дисциплине можно говорить, если бойцы на походе или вообще вне боя бросали противогазы, саперные лопатки, шлемы, оружие (даже пулеметы), лошадей. Противник в отношении дисциплины намного сильнее нас, — замечал комдив, вспоминая немецких пленных, которых гнали десятки километров до советских штабов и у которых все было цело до последнего личного номерка, у всех обязательно вычищены сапоги и выбриты лица.

С убежденностью старого воина Тетушкин подсказывал и один из путей решения проблемы: «У нас не хватает жесткой дисциплины, чтобы наверняка обеспечить успех в бою, чтобы никто не смел бросить свое место в окопе в любой обстановке. Умри, а держись. Все это должно быть обеспечено соответствующим законом, отраженным в уставах. Все, что мы имеем сейчас (уставы, положения) — этого не достигают...

Дисциплина, как и везде, особенно необходима в бою, тут она решает дело. Причем, если даже нет командира при бойце, он должен упорно защищаться или двигаться вперед на противника так же, как и с командиром»^{9}.

То, что часть рядового и командно-начальствующего состава была парализована страхом перед силами врага, а то и полной безысходностью, подтверждали и донесения особого отдела (ОО) НКВД Сталинградского фронта. Раньше историки практически не обращались к такого рода документам органов безопасности из-за их секретности. Между тем они содержали куда более объективную информацию, чем, скажем, донесения политорганов, в которых преобладала пропагандистская сторона. В этом заключается их особая ценность как исторического источника.

«Немецкая армия культурнее и сильнее нашей армии, — говорил, например, своим сослуживцам по 538-му легкому авиационному полку Резерва Верховного Главнокомандования красноармеец Колесников. — Нам немцев не победить. Смотрите, какая у немцев техника, а у нас что за самолеты, какие-то кукурузники...»

«Нас предали. Пять армий бросили немцу на съедение. Кто-то выслуживается перед Гитлером. Фронт открыт и положение безнадежное, а нас здесь с 6 июля маринуют и никак не определят», — такова была точка зрения начальника штаба артиллерии 76-й стрелковой дивизии капитана Свечкора.

В высказываниях военнослужащих, как следовало из материалов ОО НКВД, полученных в том числе путем перлюстрации почтовой корреспонденции, все чаще стали фигурировать далекие тыловые рубежи, до которых кое-кто психологически уже был готов отходить.

«Положение у нас крайне тяжелое, почти безвыходное... Так мы довоюемся, что и на Урале не удержимся» (начальник отдела укомплектования штаба фронта майор Антонов).

«Если на Дону не удержимся, то дела будут очень плохие, придется отступать до Урала. Если союзники нам не помогут, то сами мы не справимся с разгромом гитлеровцев» (техник Автобронетанкового управления капитан Погорелый).

«Немцы сейчас вырвали инициативу из наших рук и, если [мы] не сумели удержаться на Дону, не удержимся и на Волге. Придется отходить до Урала» (интендант 2-го ранга Фей)^{10}.

Подобного рода «пораженческие», по терминологии тех дней, мысли и высказывания были не редкостью. Их нарастание отметил и такой чуткий к фронтовым настроениям писатель, как Василий Гроссман, автор одного из лучших романов о Сталинградской битве «Жизнь и судьба». Один из его героев, подполковник Даренский, был командирован на левый фланг фронта с проверкой войск, «затерявшихся в песке между каспийским побережьем и калмыцкой степью». Проехав сотни километров, офицер увидел, что встреченные им люди и не помышляли о какой-либо перемене к лучшему, «настолько безысходным казалось положение войск, загнанных немцами на край света». «Даренский, — читаем в романе, — постепенно подчинился монотонной тоске этих мест. Вот, думал он, дошла Россия до верблюжьих степей, до барханных песчаных холмов и легла, обессиленная, на недобрую землю, и уже не встать, не подняться ей».

Даже такой стойкий офицер, как командир батальона Ширяев, герой еще одного произведения «сталинградского» цикла — повести В.П. Некрасова «В окопах Сталинграда», признается в разговоре с главным героем лейтенантом Керженцевым: «А скажи, инженер, было у тебя такое во время отступления? Мол, конец уже... Рассыпалось... Ничего уже нет. Было? У меня один раз было. Когда через Дон переправлялись. Знаешь, что там творилось? По головам ходили...»

Порой «пораженческие» размышления соответствовали реальному положению дел, отражая, например, слабое и неумелое руководство войсками, недостатки боевой техники. Но при всем при этом в конкретной обстановке лета—осени 1942 г. такие настроения выдавали слабый психологический настрой многих военнослужащих, упадок духа и внутреннюю готовность к дальнейшему отступлению.

Именно в этот момент и был обнародован приказ № 227. Впервые после начала войны власть решилась сказать всю правду о реальном положении на фронтах. Дальнейшее отступление Красной Армии грозило Советскому Союзу утратой национальной независимости и государственного суверенитета.

«Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв», — прозвучало в приказе наркома обороны.

Историки войны давно установили, что главный спрос за огромные людские и материальные потери, понесенные к этому времени, — с самого автора приказа № 227 и его ближайшего окружения, не сумевших должным образом подготовить страну к отпору гитлеровскому нашествию. Правда и то, что этим приказом вождь в свойственной ему манере отводил от себя вину, перекладывая ее на других. Но это правда не вся.

Подумаем, какие действия могли быть предприняты в столь чрезвычайных условиях? Выбор оказывался не велик: продолжать борьбу с врагом не на жизнь, а на смерть, или попытаться пойти с ним на мировую, прекратить боевые действия, то есть, по сути, капитулировать.

Несмотря на спекулятивные публикации, появившиеся в СМИ в 90-е гг. прошлого века, о неких контактах советского руководства с верхушкой фашистской Германии, нет ни одного достоверного подтверждения того, что И.В. Сталин, В.М. Молотов или кто-то другой были готовы расплатиться за перемирие (мир) отказом в пользу врага от огромных территорий либо какой-то другой несоразмерной ценой.

Даже если предположить невероятное — уход Сталина и его окружения с руководящих постов и формирование нового правительства (о такой возможности вождь гипотетически упомянул 24 мая 1945 г. на приеме в Кремле командующих войсками Красной Армии), последнее располагало бы тем же скудным набором действий. Без большого риска ошибиться можно утверждать, что любое руководство, в тот момент попытавшееся купить мир за счет капитуляции, было бы неизбежно сметено. Следовательно, руководством страны и народом признавался лишь один путь — продолжать сопротивление.

Но чтобы повернуть события в желаемое русло, требовалось наконец остановить вражеское наступление, упершееся своим острием в Волгу. Какими рычагами располагал для этого Верховный Главнокомандующий? Продолжать тасовать командные кадры, списывая на генералов и иных высших командиров развал управления войсками, как это было летом — осенью 1941 г.? Первый год войны, однако, показал: лихорадочная перестановка маршалов и генералов, сопровождавшаяся расстрелами генералов Д.Г. Павлова, В.Е. Климовских, Н.А. Клича, А.А. Коробкова, A.T. Григорьева, А.И. Таюрского, С.И. Оборина, С.А. Черных и тюремным заключением ряда других военачальников, неэффективна. Тем паче, что более подготовленных кадров, чем те кто уже стоял у руля войск, в распоряжении Ставки Верховного Главнокомандования не было.

Перетасовывать военачальников прежними темпами Сталин перестал, но спрос с них установил жестокий. В соответствии с приказом № 227 командиры частей и соединений, командующие, допустившие самовольный отход войск с занимаемых позиций без приказа вышестоящего командования, отстранялись от занимаемых постов и предавались суду военного трибунала.

Но не в одном руководящем составе было дело. Верховный, как видно, понимал: нужно включить не только кадровые, но и все возможные рычаги воздействия на армию. Он (а стиль документа выдает личное авторство Сталина) прежде всего обратился к самому сокровенному у фронтовиков. Отсюда — апелляция к их родственным чувствам («территория Советского государства—это не пустыня, а люди—рабочие, крестьяне, интеллигенция, наши отцы, матери, жены, братья, дети»), к долгу перед народом, который никогда ничего не жалел для своих защитников («население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной Армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную Армию, а многие из них проклинают Красную Армию за то, что она отдает народ под ярмо немецких угнетателей, а сама утекает на восток»).

Эмоциональное начало подкреплялось разумными доводами о том, что как ни велика и богата наша страна, бесконечное отступление рано или поздно приведет к тому, что «останемся без хлеба, без топлива, без металла, без сырья, без фабрик и заводов, без железных дорог».

Корень зла Сталин увидел в недостатке порядка и дисциплины непосредственно в войсках — ротах, батальонах, авиаэскадрильях, стрелковых и танковых полках, дивизиях, следствием чего было постоянное оставление занимаемых позиций. Любой, самой жестокой ценой остановить отход наших войск — таким был пафос сталинского приказа.

Для сознательных, стойких бойцов было достаточно призыва: «Ни шагу назад без приказа высшего командования». А для слабодушных и настроенных на дальнейший отход Верховный,

образно говоря, обнажил кнут. Он не только давал право, но и прямо требовал на месте истреблять паникеров и трусов. А командиров рот, батальонов, полков, дивизий, комиссаров и политработников, отступивших с боевой позиции без приказа свыше, объявлял предателями Родины и приказал поступать с ними именно гак, как с предателями.

В качестве одной из важнейших карательных мер приказ наркома обороны № 227 определил введение в Красной Армии штрафных формирований. Военным советам фронтов, их командующим предписывалось «сформировать в пределах фронта от одного до трех (смотря по обстановке) штрафных батальонов (по 800 человек), куда направлять средних и старших командиров и соответствующих политработников всех родов войск, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на более трудные участки фронта, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления против Родины». В пределах армий формировались от пяти до десяти штрафных рот, куда по тем же основаниям направлялись рядовые бойцы и младшие командиры.

Нарком также приказал сформировать в пределах каждой армии 3—5 хорошо вооруженных заградительных отрядов[5] (до 200 человек в каждом), поставить их в непосредственном тылу неустойчивых дивизий и обязать их в случае паники и беспорядочного отхода частей дивизии расстреливать на месте паникеров и трусов.

Репрессивный аппарат заработал без промедления. Во исполнение сталинского приказа нарком юстиции СССР и Прокурор СССР 31 июля 1942 г. издали директиву № 1096, в которой содержалась квалификация действий командиров, комиссаров и политработников, привлеченных к суду за, как говорилось в документе, «самовольное отступление с боевой позиции без приказа вышестоящих командиров и за пропаганду дальнейшего отступления частей Красной Армии», а также определялись сроки расследования этой категории дел.

Действия, заключавшиеся в самовольном отступлении без приказа, квалифицировались по ст. 58—1 «б» УК РСФСР (измена Родине, совершенная военнослужащим, каралась высшей мерой уголовного наказания — расстрелом с конфискацией всего имущества). Расследование по этим делам не могло превышать 48 часов. Пропаганда дальнейшего отступления квалифицировалась по ст. 58—10, ч. 2 УК (контрреволюционная пропаганда и агитация при наличии отягчающего обстоятельства — военной обстановки или военного положения — каралась расстрелом).

Военным прокурорам и председателям трибуналов предписывалось принять «решительные меры к оказанию командованию и политорганам реальной помощи к выполнению задач, поставленных в приказе народного комиссара обороны»^{11}.

Приказ НКО СССР № 227 зачитывался во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах. С его содержанием в Красной Армии были знакомы без преувеличения все, и никто не мог сослаться на собственное неведение.

Об этом позаботились в первую очередь политические органы. Уже на следующий день начальник ГлавПУ Красной Армии генерал-лейтенант АС. Щербаков обязал начальников политуправлений фронтов, военных округов, начальников политотделов армий лично проследить за тем, чтобы приказ наркома был немедленно зачитан и разъяснен всему личному составу. «Не должно быть ни одного военнослужащего, который не знал бы приказа товарища Сталина», — подчеркивалось в директиве начальника Главного политуправления^{12}. Все политорганы должны были дважды в день информировать ГлавПУ не только о ходе разъяснения приказа, но и о его выполнении.

Практические действия, предпринимаемые на местах, отслеживались Москвой пунктуально. 15 августа АС. Щербаков направил военным советам и начальникам политуправлений фронтов, округов, армий новую директиву, в которой вскрыл непонимание некоторыми из них политического значения приказа № 227. Он особо обратил внимание подчиненных на то, что «приказ товарища Сталина является основным военно-политическим документом, определяющим боевые задачи всей Красной Армии и содержание партийно-политической работы на ближайший период войны»^{13}.

Начальник ГлавПУ потребовал не ограничиваться формальным ознакомлением личного состава с содержанием приказа, а увязывать эту работу с воспитанием у людей стойкости и упорства в бою, с борьбой против «элементов, сопротивляющихся наведению порядка и дисциплины в армии», с организацией штрафных частей и заградительных отрядов. Члены военных советов и руководители политуправлений обязывались лично заниматься организаторской работой и подбором подходящих кадров, не передоверяя эту работу подчиненным. О выполнении приказа № 227 все политорганы по-прежнему должны были ежедневно доносить в Москву. Пропагандистская машина работала, таким образом, без устали.

В первую очередь сталинский приказ проводился в жизнь, конечно, на южном фланге советско-германского фронта. «В настоящий момент [наша] главная задача — приостановить наступление противника на Туапсе и Новороссийск... — писал в начале августа 1942 г. Верховному Главнокомандующему член Политбюро ЦК ВКП(б), член военного совета Северо-Кавказского фронта Л.М. Каганович. — Одновременно принимаем, на основе приказа 227, меры по полному оздоровлению тыла, к настоящему [моменту] заградотряды созданы в большинстве дивизий, создано <...> штрафных рот, разослали специальных работников, в том числе и судебно-прокурорских, для задержки неорганизованно двигающихся частей и одиночек»^{14}.

Косвенное представление о появлении приказа советские люди впервые получили из печати в начале августа. «Ожесточенные сражения, происходящие сейчас юго-западнее Клетской, носят весьма подвижный характер, — писала "Красная звезда". — С обеих сторон принимает участие в боях большое количество танков, авиации, артиллерии и пехоты. Схватки распространились на десятки километров. Обходы, удары во фланги, встречные столкновения танковых и других колонн являются основными видами боевой деятельности войск. Враг делает невероятные усилия, чтобы овладеть излучиной Дона, но наталкивается на решительное сопротивление бойцов Красной Армии. «Ни шагу назад! — таков всюду должен быть девиз наших воинов! Еще крепче, организованнее и стремительнее удары по врагу!»^{15}. Понятно, что суть вопроса полностью была ясна только тем, кто имел к появлению этой газетной статьи непосредственное отношение.

Приказ № 227 хотя и не был секретным, а содержал лишь гриф «Без публикации», стал известен широкому читателю только в 1988 г., когда был напечатан в «Военно-историческом журнале»[6]. Отнесем это к парадоксам советской пропаганды[7]. Но фронтовики в любом случае знали его отлично на протяжении всей войны.

Ветеран Великой Отечественной войны И.Ф. Чернявский вспоминает, что когда в мае 1944 г. он в составе пополнения прибыл в 4-й артиллерийский корпус прорыва Резерва Верховного Главнокомандования (полевой лагерь Белые Берега Брянской области), приказ № 227 вновь прибывшим уже не зачитывался. Но молодым солдатам он стал известен из рассказов бывалых солдат и офицеров, фронтовиков-сталинградцев^{16}.

Относительно повода, вызвавшего введение штрафбатов, бытует легенда, неоднократно воспроизведенная в прессе^{17}. Якобы некий летчик убил жену и ее любовника и, будучи приговоренным к расстрелу, обратился к И.В. Сталину с просьбой дать возможность умереть в бою. Вождь принял решение помиловать его, направив в особую часть, каковой и стал вновь созданный штрафбат.

Похожая история с неким офицером, но с иной концовкой, действительно имела место. О ней своим иностранным гостям рассказал сам Сталин в апреле 1945 г., на ужине, устроенном после заключения советско-югославского договора о дружбе, взаимной помощи и сотрудничестве. В ответ на упреки члена югославской делегации М. Джиласа в том, что военнослужащие Красной Армии на освобождаемых территориях Европы ведут себя неподобающим образом, советский вождь поведал историю о майоре-летчике, который «пошалил с женщиной», а когда за нее вступился «рыцарь-инженер», застрелил соперника. Воспользовавшись правом, предоставленным на время войны ему как Верховному Главнокомандующему, Сталин освободил майора и отправил его на фронт. «Сейчас он один из героев, — сказал хозяин застолья и добавил: — Воина надо понимать. И Красная Армия не идеальна. Важно, чтобы она била немцев — а она их бьет хорошо, — все остальное второстепенно»^{18}.

То, что эта история вряд ли дала жизнь штрафбатам, подтверждает контекст разговора Сталина с Джиласом. Речь шла именно о событиях не ранее лета 1944 г., когда Красная Армия уже пересекла госграницу и вступила на территорию Восточной Европы. Сталин прямо призывал понять психологию людей, прошедших с боями тысячи километров и ставших свидетелями гигантских опустошений своей земли и гибели родных и товарищей. Штрафбаты же существовали с лета 1942 г. Да и ревнивых майоров на все штрафбаты не хватило бы.

Принимая решение о введении штрафных частей[8], Верховное Главнокомандование опиралось на опыт прошлого. Создание таких частей в Красной Армии не было чем-то уникальным. Впервые они появились еще в годы Гражданской войны по приказу Реввоенсовета Республики от 3 июня 1919 г. Большевистские руководители, хорошо знавшие массовую психологию, отдавали себе полный отчет в том, что человека способны заставить идти иод вражеский огонь, на смерть не только «пряники» — пламенные призывы, награды или перспектива карьерного роста, но и «кнут». Были востребованы крайние, крутые меры, сопоставимые с той опасностью, которой человек подвергался на поле боя.

Эту установку тогда весьма лаконично выразил председатель РВС Республики, нарком по военным и морским делам в ленинском правительстве Л.Д. Троцкий: «Красноармеец должен быть поставлен в условия выбора между возможной почетной смертью в бою, если он идет вперед, и неизбежной позорной смертью расстреляния, если бросит позицию и побежит назад...»

Революционные военные трибуналы широко практиковали в отношении дезертиров такую меру наказания, как направление в штрафную роту с условным смертным приговором. Фактически эти приговоры в исполнение не приводились, так как большинство осужденных либо искупали свою вину, либо погибали в боях. Всего в стране за семь месяцев 1919 г. были осуждены 95 тыс. злостных дезертиров, из которых больше половины было направлено в штрафные части, а 600 человек расстреляны. В штрафные части направлялись также красноармейцы, уличенные в саморанениях, или, как называли позднее, в членовредительстве^{19}.

К Гражданской войне относится и первый опыт заградотрядов. В соответствии с постановлением «О дезертирстве», принятым 5 декабря 1918 г. Советом рабоче-крестьянской обороны, по всей прифронтовой полосе для поимки дезертиров были организованы заградительные отряды из лиц, преданных Советской власти, а также специальные кавалерийские дивизионы. Наиболее крупными среди них были дивизион имени Троцкого, носивший название «Тайный дивизион», и отряд «Черная сотня».

«Организация заградительных отрядов представляет собой одну из важнейших задач командиров и комиссаров, — говорилось в приказе РВС Западного фронта, изданном в 1920 г. во время советско-польской войны. — Каждое крупное воинское соединение должно иметь за своею спиной хотя бы тонкую, но прочную и надежную сетку заградительных отрядов... Легкость и безнаказанность дезертирства способны разъесть самую лучшую часть. Молодой солдат, пытающийся вырваться из огня, в который попал впервые, должен встретить твердую руку, которая властно возвратит его назад с предупреждением о суровой каре всем нарушителям боевого долга. Удирающий шкурник должен наткнуться на револьвер или напороться на штык...»^{20}.

С трусами, паникерами и дезертирами боролись всегда и в любой армии мира. В очередной раз эта задача встала перед РККА через двадцать лет после Гражданской войны.

Вот как рассуждал о методах приведения в чувство струсившего, растерявшегося в бою человека один из героев романа К.М. Симонова «Живые и мертвые», командующий армией: «Но давайте спросим себя: почему человек не выполняет приказа? Чаще всего потому, что боится умереть, выполняя его. А теперь спросим: чем же преодолеть этот страх? Чем-то, что еще сильнее страха смерти. Что это? В разных обстоятельствах разное: вера в победу, чувство собственного достоинства, страх выглядеть трусом перед лицом товарищей, но иногда и просто страх расстрела».

По существу, именно этот мотив звучит в нормативных документах Наркомата обороны 1942 г., касавшихся организации штрафных частей. Так, в Положении о штрафных батальонах действующей армии было сказано, что эти части «имеют целью дать возможность лицам среднего и старшего командного, политического и начальствующего состава всех родов войск, провинившимся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, кровью искупить свои преступления перед Родиной отважной борьбой с врагом на более трудном участке боевых действий»^{21}. Аналогичные формулировки касались и тех, кого направляли в штрафные роты.

П.Д. Бараболя:

Мы... знали, что упомянутый 227-й приказ предусматривал формирование штрафных подразделений. Имели вполне определенное представление о характере их боевой деятельности, а также и о принципе подбора «кадров», которых ожидало самое суровое испытание огнем. Составляли такие подразделения военнослужащие для отбывания наказания за совершенные уголовные и воинские преступления. Их предписывалось использовать в наиболее опасных, зачастую непредсказуемых, тяжелых боевых ситуациях. Иначе говоря, штрафников, в сущности, надлежало бросать в схватку с противником там, где боевой устав пехоты был бессилен с точки зрения разумных рекомендаций для сохранения личного состава и одержания победы малой кровью. (С. 355.)

Опасность погибнуть была у штрафника большой, но все же не стопроцентной. Человек получал шанс сохранить жизнь, а то и отличиться. Сама возможность выбора означала очень многое. Как до учреждения штрафных батальонов и рот могла сложиться судьба военнослужащего, уклонившегося от боя, не подчинившегося приказу командира, освобожденного из плена, наконец, дезертира? Законы военного времени предусматривали за большинство воинских преступлений расстрел, в лучшем случае длительное заключение в тюрьме или исправительно-трудовом лагере. У штрафника же была возможность вернуться на фронт и заслужить снятие судимости. Иначе говоря, штрафная часть представляла собой альтернативу крайним мерам.

Сошлемся на авторитетное мнение Героя Советского Союза генерала армии П.Н. Лащенко, который в дни опубликования приказа № 227 был заместителем начальника штаба 60-й армии генерала И.Д. Черняховского. «Законы войны объективны. В любой армии солдата, бросившего оружие, всегда ждало суровое наказание, — рассуждал генерал. — Штрафные роты и батальоны, если не усложнять, — те же роты и батальоны, только поставленные на наиболее тяжелые участки фронта. Однако фронтовики знают, как все условно на войне: без жестокого боя немцы не отдавали ни одной деревни, ни одного города, ни одной высоты... Пребывание в штрафниках даже не влекло за собой судимости.

Так чем же были штрафные подразделения? — задавался вопросом П.Н. Лащенко и сам же отвечал: — Шансом для оступившегося, смалодушничавшего, совершившего промах возможностью искупить свою вину, снять с себя черное пятно, часто ценой собственной крови... Ранение, полученное даже в первый день пребывания в штрафном подразделении, автоматически возвращало бойца в часть на ту же должность, в том же воинском звании»^{22}.

Близкую точку зрения высказывает П.Д. Бараболя, бывший в период Сталинградской битвы командиром взвода ОШР, а после войны ставший профессиональным юристом.

П.Д. Бараболя:

Много позже, уже став военным юристом (на эту профессию, кстати, меня впоследствии побудило командование штрафным подразделением), я много думал об участи бойцов, да и военных людей постарше чином, ставших штрафниками... Держать этих преступников за тюремной решеткой или за колючей проволокой исправительно-трудовых лагерей и, по существу, ограждать их от обрушившейся на страну беды было бы откровенной нелепостью с точки зрения разумной логики. Эта мысль представляется тем более убедительной еще и потому, что многие из них, прослужив до того определенное время в армии или на флоте, уже имели достаточно прочную военную подготовку. Они не хуже других фронтовиков владели современным по тому времени оружием, были, что называется, «на ты» с боевой техникой. Так что эти «ущербные» люди, поставь их в строй, вполне могли пригодиться на фронте.

В условиях необычной обстановки быстрее раскрывались люди, высказывая порой самое сокровенное. И я все больше убеждался: нет, они, эти парни, вовсе не отпетые, отвергнутые обществом элементы. Достаточно хотя бы сказать, что, за редким исключением, не было среди них рецидивистов, не оказалось и «паханов». Подавляющее большинство воинских преступлений, за которые эти люди «получили срок», составляли дезертирство, неповиновение, самовольное оставление части и некоторые другие. Разумеется, я ни в коей мере не оправдываю подобных отступлений от присяги, закона. Но справедливости ради следует сказать: зачастую совершенные преступления являлись непреднамеренными. Причиной их становились либо личная расхлябанность человека, либо попытка обойти запреты и ограничения в расчете на безнаказанность. Дезертирство же большей частью случалось по одной «схеме»: ранение в бою, госпиталь, отпуск на родину для кратковременного отдыха, желание «прихватить» к нему еще несколько суток или недель — авось, пронесет. Как правило, «не проносило». (С. 355,359.)

Кроме того, что направление в штрафную часть представляло собой альтернативу крайним мерам — расстрелу, длительному заключению в лагере, оно давало человеку шанс вернуть себе честное имя. Не стоит недооценивать этого важнейшего мотива в поведении человека на войне. Трудно сказать об этом лучше, чем писатель В.В. Карпов, сам прошедший штрафную роту: «В 1942 году попал я на Калининский фронт, побывал в опасных переделках. Вел себя в боях так, что был замечен и отмечен командованием. Отмечен не орденом, не медалью... первая и последняя и самая высокая их (штрафников. — Ю.Р.) награда — это возвращение имени обыкновенного, честного, чистого перед Родиной человека. Такое имя обычно люди носят, даже не подозревая, как оно высоко. Оно для них естественно, как воздух или солнце. А кое-кому приходится получать его с большим трудом — штрафник должен заслужить это имя, искупить свою вину кровью, то есть быть раненным или убитым в бою. В порядке исключения допускалось освобождать из штрафной роты за особое отличие в боях»^{23}.

Подобные штрафные формирования существовали и в иностранных армиях, как наших союзников — США и Великобритании, так и противника. Характерно, что в приказе № 227 Сталин ссылался на опыт немецко-фашистских частей, где после зимнего отступления были сформированы штрафные части и заградотряды, и «эти меры возымели свое действие, и теперь немецкие войска дерутся лучше, чем они дрались зимой».

Ссылку на репрессивную практику неприятеля нельзя считать морально оправданной. Не случайно военная история нашего Отечества до того не знала примеров заимствования у врага подобных методов принуждения к ведению боевых действий. Но, судя по формулировкам приказа, Верховный Главнокомандующий был в те дни в таком эмоционально-психологическом состоянии, что не считал необходимым отвлекаться на подобные «мелочи».

28 сентября 1942 г. первым заместителем народного комиссара обороны СССР генералом армии Т.К. Жуковым были утверждены и заместителем наркома армейским комиссаром 1-го ранга Е. А. Щаденко объявлены положения о штрафных батальонах и ротах и их штаты, а также штаты заградительных отрядов. До этого их формирование и укомплектование осуществлялось по временным штатам.

Учитывая суровость мер, предусмотренных 227-м приказом, недоумение вызывает затяжка с разработкой механизма его практической реализации. Но оно рассеивается, когда при анализе действий военных властей видишь, что создание штрафных частей было далеко не самой главной задачей из числа тех, которые вставали перед Верховным Главнокомандованием, командующими фронтами и армиями в конце 1942 г. — начале 1943 г. Во многих случаях недоставало и элементарной исполнительности.

Анализ того, как использовались штрафные части, заставил первого заместителя наркома обороны маршала Г. К. Жукова в начале марта 1943 г. отдать командующим фронтами следующую директиву:

«Проверками штрафных частей, произведенными военной прокуратурой, установлено, что на формирование и укомплектование штрафных батальонов и рот уходило по нескольку месяцев, в течение которых штрафники отсиживались в тылу, в боях не участвовали. Так, штрафной батальон Волховского фронта находился в глубоком тылу больше трех месяцев, имея в своем составе всего 64 штрафника при 100 человек постоянного состава. Значительная часть штрафников 63-й и 65-й рот Сталинградского фронта находилась в тылу также около трех месяцев. Штрафные роты 10-й армии, насчитывая всего по 30—40 человек в роте, выполняли хозяйственные работы при вторых эшелонах.

В целях использования штрафных частей в строгом соответствии с приказом Народного комиссара обороны № 227 и положениями о штрафных частях, приказываю:

1. Сократить число штрафных рот в армиях. Собрать штрафников в сводные роты и, таким образом, содержать их в комплекте, не допуская бесцельного нахождения в тылу и используя их на наиболее трудных участках боевых действий.

2. В случае значительного некомплекта в штрафных батальонах вводить их в бой поротно, не ожидая прибытия новых штрафников из лиц начсостава с целью прикрытия некомплекта всего батальона.

3. О принятых мерах донести»^{24}.

Но и после этого указания на местах разворачивались не сразу. Так, на Воронежском фронте начальник штаба фронта генерал-майор А.П. Пилипенко отдал командующим армиями соответствующее распоряжение лишь 24 марта 1943 г., обязав их «о выполнении пункта первого приказания заместителя НКО тов. Жукова с указанием, какие роты расформированы и какие оставлены, указав их номера и численность штрафников в каждой роте на 1 марта 1943 г.», донести к... 10 марта.

Юридически штрафные части существовали в Красной Армии с июля 1942 г. по май 1945 г. Их общее количество — 65 штрафных батальонов и 1048 штрафных рот — до недавнего времени в литературе не называлось[9]. К огорчению поклонников конспирологии: не из соображений секретности, просто эта цифра не дает никакого представления о масштабах репрессивной практики. Ведь как следует из 227-го приказа, количество штрафных формирований зависело не от численности тех, кто «заслужил» такое наказание, а от числа фронтов и армий. Последнее же все время изменялось, причем по мере приближения окончания войны — в сторону сокращения. Да и в продолжавших существовать фронтах и армиях далеко не все штрафные части сохранились до Победы.

Гораздо более «говорящей» по сравнению с числом существовавших штрафных частей является численность переменного состава (то есть собственно штрафников). Согласно архивным отчетно-статистическим документам, за время войны она составила 427 910 человек. По годам: 1942 г. — 24 993 человека, 1943 г. — 177 694 человека, 1944 г. — 143 457 человек, 1945 г. — 81766 человек^{25}.

Если сравнить эту цифру с общим числом мобилизованных в Вооруженные силы СССР за годы войны (с учетом уже служивших к 22 июня 1941 г.), а именно — 34 млн. 476,7 тыс. человек, то станет ясно: говорить о какой-то «решающей» роли штрафников, составлявших всего 1,24 процента от всех поставленных под ружье, просто несерьезно. Принимаем возможное возражение, что из этих миллионов воевали далеко не все. Но и при примерной численности армии и флота в 6,5 млн. человек доля штрафников в каждый отдельно взятый год войны, начиная с 1943 г., также ничтожна — 2,7 процента в 1943 г., 2,2 процента в 1944 г. и 1,3 процента в 1945 г.

Проследим динамику изменения численности штрафников. Так, в 1944 г., когда все фронты вели наступательные операции, количество штрафных частей и численность их переменного состава характеризовались следующими показателями:

— общее количество штрафных батальонов во всех фронтах Красной Армии колебалось от 15 (в январе) до 8 (в мае), а среднемесячное их число равнялось 11, при этом среднемесячная численность штрафников в одном батальоне составляла около 226 человек;

— общее количество штрафных рот во всех армиях колебалось от 199 (в апреле) до 301 (в сентябре), а среднемесячное число рот составляло 243, при этом среднемесячная численность штрафников в одной роте составляла 102 человека.

Таким образом, одновременно в штрафных формированиях находились чуть более 27 тыс. человек, что для многомиллионной армии (на начало 1944 г. — 6,4 млн. человек) буквально горстка.

Из докладной записки ОО НКВД Сталинградского фронта в УОО НКВД СССР 8 августа 1942 г. следует, что многие командиры и бойцы рассматривали приказ «Ни шагу назад!» в качестве дополнительного и сильного средства наведения порядка.

«Приказ тов. Сталина справедливый и своевременный, — заявил на митинге командир пулеметного эскадрона 20-го гвардейского кавалерийского полка старший лейтенант Компанией. — Я теперь сам буду, невзирая на лица, призывать трусов и паникеров к порядку. Погибнет Родина, погибнем и мы».

Кое-кто даже сетовал на то, что документ издан с некоторым запозданием. Военврач полкового медицинского пункта 15-й гвардейской стрелковой дивизии Хандомиров: «Приказ очень хороший, и если бы он вышел раньше, то, наверное бы, не было таких безобразий, которые пришлось нам пережить...»

Старший помощник начальника шифровального отдела 1-й танковой армии старший лейтенант Баранов: «Если бы этот приказ был издан тов. Сталиным полтора-два месяца назад, мы бы никогда не отошли от р. Оскал, а возможно бы, заняли Харьков».

Красноармеец 1034-го стрелкового полка Найман: «Если бы этот приказ был издан в начале июня, наша дивизия не оказалась бы в Сталинградской области, а крепко дралась бы за Украину»^{26}.

Впечатлениям от приказа, зафиксированным по горячим следам, созвучны и воспоминания фронтовиков, обнародованные спустя много лет после войны.

П.Д. Бараболя:

Все мы, от «простого матроса» (мемуарист воевал в составе Волжской военной флотилии. — Ю.Р.) до командующего фронтом, жили тогда приказом № 227 народного комиссара обороны И.В. Сталина. Он теперь широко и хорошо известен, как исторический документ, который своими жесткими требованиями спаял волю и мастерство защитников города на Волге в единую необоримую силу. В твердых, непререкаемых параграфах приказа заключалось короткое, как выстрел, и ёмкое повеление: «Ни шагу назад!» В войсках оно мгновенно обрело живой, конкретный и беспощадный смысл: «За Волгой для нас земли нет!»... Приходят на память слова из «Разных дней войны» Константина Симонова, очень точно определившие самую суть единственного в своем роде приказа Сталина: «По-моему, главное в том, что людям, народу (приказ зачитывался всем войскам) мужественно сказали прямо в глаза всю страшную и горькую правду о той пропасти, на грань которой мы тогда докатились». (С. 354.)

А вот фрагмент воспоминаний генерала армии П.Н. Лащенко: «...Мы восприняли приказ 227 как управу на паникеров и шкурников, маловеров и тех, для кого собственная жизнь дороже судьбы своего народа, своих родных и близких, пославших их на фронт...

Когда пришел приказ 227, части нашей 60-й армии отбивались от врага под Воронежем. Обстановка была сверхтяжелая. Что говорить, полстраны захватил враг. Мы держались, казалось, на пределе возможного. Нет, я не могу сказать, что была всеобщая паника или повальное бегство. Да, отступали, но бегства как такового не было, по крайней мере в нашей армии. Приказ прозвучал для всех нас тем набатным сигналом, в котором было одно — отступать некуда, ни шагу назад, иначе погубим себя и Родину. Именно это, я бы сказал, главное в приказе, и было воспринято

сердцем и разумом. Как бы то ни было, но фронт стабилизировался по центральной улице Воронежа. Дальше враг не прошел, — продолжает генерал-фронтовик. — Погнали мы его на запад именно с этой улицы. Я не скажу, что мы плохо воевали, но нужен был решительный перелом, и потому приказ 227 оказался своевременным. Для победы над таким сильным врагом, как гитлеровцы, требовалось прибавить и в мастерстве, и в храбрости, и в самоотверженности, и в самопожертвовании»^{27}.

Это — взгляд «сверху», из разряда тех, которые в публицистике нередко называют генеральскими. Но от него не отличается и взгляд рядового той войны. Писатель Л.И. Лазарев в качестве курсанта в июле — августе 1942 г. находился в Астрахани, куда из блокадного Ленинграда было эвакуировано его высшее военно-морское училище имени М.В. Фрунзе. На душе, вспоминал он, были мрак и становившаяся нестерпимой боль от положения дел на фронте. Враг приблизился уже к Астрахани, которая еще совсем недавно была глубоким тылом, немцы взяли Элисту, линия фронта протянулась по калмыцким степям, в городе действовало военное положение.

«Все это мы знали, — пишет Л.И. Лазарев, — приказ, однако, поразил нас. Поразил тем, что о неудачах, отступлении в нем говорилось с неслыханной до этого прямотой и жесткостью, ничего подобного не было ни в округло-расплывчатых сводках Совинформбюро, ни в большинстве газетных корреспонденции, смысл которых сводился к тому, что все идет своим чередом, победа будет за нами. Говорилось в приказе, что население теряет веру в Красную Армию, что многие ее проклинают за то, что она отдает их в руки фашистским захватчикам, а сама драпает на восток.

Мне эта горькая правда казалась справедливой, а суровая жесткость — оправданной. Ясно было, что дошло до края, до точки, дальше некуда. Так был настроен не только я, но и все мои товарищи, и солдаты, которыми я потом командовал, вспоминая те дни, говорили то же самое. Очень многие понимали или чувствовали, что надо во что бы то ни стало выбираться из той страшной ямы, в которой мы оказались, иначе гибель, крах всего»^{28}.

Есть ли, однако, нужда доказывать, что никакой даже самый суровый приказ не в состоянии мгновенно переломить настрой миллионов людей? Факт, что после 28 июля отступление наших войск, замедлившись, все же не прекратилось. Соединения и части Красной Армии продолжали покидать свои позиции, отойдя на отдельных направлениях еще почти на 150 километров, до самой Волги.

Отходу, сопровождавшемуся окружением и разгромом ряда соединений и частей Сталинградского фронта, не смогли воспрепятствовать и чрезвычайные меры, предпринятые по прямому указанию Верховного Главнокомандующего. Первая из них — создание в первых числах августа нескольких заградительных отрядов из состава недавно прибывших на фронт с Дальнего Востока дивизий и размещение их в непосредственном тылу дивизий 62-й и 64-й армий. Вторая — оперативное формирование штурмовых стрелковых батальонов численностью каждый 929 человек из содержавшегося в спецлагерях НКВД командно-начальствующего состава, которые были переброшены на наиболее угрожающие участки фронта.

Но недостаточная устойчивость войск была лишь одной из причин отступления. Советскому командованию (и Верховному, и командованию Сталинградским фронтом) явно не хватало умения в использовании сил и средств, которых у него на этот момент было значительно больше, чем у неприятеля, прежде всего танковых войск. Вермахт пока еще превосходил Красную Армию в умении вести разведку, массировать силы и средства на направлении главного удара за счет ослабления второстепенных участков.

К середине августа попали в окружение и были разгромлены семь стрелковых дивизий, две механизированные и семь танковых бригад из состава Сталинградского фронта, оборонявшие правый берег Дона в его излучине.

Темпы продвижения врага были сбиты, тем не менее он продолжал сохранять инициативу. Понятно поэтому, что особыми отделами зафиксированы высказывания советских военнослужащих, в которых отражались и неверие в благоприятные перемены на фронте, и скептическое отношение к мерам, предусмотренным приказом № 227.

«Всегда после приказов все вдвое скорее делается, — без обиняков заявил интендант 3-го ранга Филипченко из 226-й стрелковой дивизии. — Так будет и теперь. После этого приказа Красная Армия удирает от Ростова до Сальска вдвое быстрее...»

Помощник начальника штаба 6-й гвардейской кавалерийской дивизии Глагаев говорил своим сослуживцам: «Если бы этот приказ был раньше, то мы были бы давно разбиты».

От командиров и начальников не отставали и подчиненные. Беседуя с сослуживцами, красноармеец 23-го гвардейского кавалерийского полка Филюков сказал: «Приказ остается приказом, но когда немецкая авиация начнет бомбить, тогда придется обратно бежать. Мы эти приказы знаем...»

Командир отделения роты противотанковых ружей из 76-й стрелковой дивизии Галето так «разъяснял» суть сталинского приказа: «Все равно люди, попавшие в штрафные роты, убегут на сторону противника, так как отступать им будет нельзя».

«Подогнал [немец] уже всех к р. Волге, что тогда делать, или топись, или убьет он нас на берегу, или же всех заберет в плен. Возле города Сталинграда-Царицына будет большая бойня». Это строки из письма военнослужащего Чечкова^{29}.

И хотя органы безопасности традиционно характеризовали людей, допускавших подобные оценки, как «враждебный и малоустойчивый элементу это было бы слишком простое объяснение их неуверенности в будущем.

Невзирая на жестокие меры, которые определял приказ № 227, были в нашей армии и в дальнейшем и предатели, и дезертиры, и добровольно сдающиеся в плен. И не только из числа классово чуждых. Выходит, не каждого испугали заградотряды и штрафные роты.

Велика на войне сила приказа. Но чтобы действительностью стало — ни шагу назад, требуется и еще кое-что, например, воинское мастерство, умелое руководство действиями войск. С другой стороны, приказ командира, матерок товарища, перспектива штрафной роты способны добавить мужества в сердце, а могут и окончательно подкосить колени. Тут уж каждый спрашивает сам с себя, и собственный суд — самый суровый.

На войне, как и вообще в жизни, рядом ходят справедливость и подлость, взыскательность к себе одних и стремление других списать собственные промахи на рядом стоящего. С огромной, непреходящей горечью сами фронтовики приводят случаи, когда иные командиры и комиссары пользовались приказом № 227 как дубиной для «примерного» наказания, чтобы не быть обвиненными в мягкотелости и потворстве подчиненным.

Е.А. Гольбрайх:

Расскажу о трагическом случае, произошедшем у меня на глазах. О приказе Сталина № 227 вы знаете. Бессмысленно спорить сейчас, хороший или плохой был приказ. В тот момент — необходимый. Положение было критическим, и вера в победу — на пределе. Командиром минометной роты в нашем полку был 22-летний Александр Ободов. Он был кадровым офицером и до войны успел окончить военное училище. Дело знал хорошо, солдат жалел, и они его любили. Да и командир был смелый. Я дружил с ним...

Саша вел роту к фронту, стараясь не растерять людей, матчасть. В роте было много солдат старших возрастов, идти в жару с тяжелыми 82-мм минометами на хребту было им трудно, приходилось часто отдыхать. Рота отстала от полка на сутки. Но война не жалеет и не прощает... В тот день мы несколько раз атаковали немцев и не продвинулись ни на шаг. Я сидел на телефоне, когда позвонил командир дивизии. Передал трубку командиру полка.

— Почему не продвигаетесь? — спросил командир дивизии. Комполка стал что-то объяснять.

— А вы кого-нибудь расстреляли?

Командир полка сразу все понял и после некоторой паузы произнес: — Нет.

— Так расстреляйте! — сказал комдив. — Это не профсоюзное собрание. Это война.

Только что прогремел 227-й приказ. Вечером, когда стемнело, командиры батальонов и рот и политруки были вызваны на НП командира полка... Я только что вернулся с переднего края, старшина сунул мне в руки котелок с каким-то холодным варевом, и я доедал его, сидя на земле. С НП доносились возбужденные голоса. После контузии я слышал плохо, слова разбирал с трудом. Из окопа НП, пятясь, стал подниматься по ступенькам Саша Ободов. Следом, наступая на него и распаляя себя гневом, показались с пистолетами в руках комиссар полка, старший батальонный комиссар Федоренко и капитан-особоотделец, фамилия которого в моей памяти не сохранилась.

«Товарищ комиссар! — в отчаянии, еще не веря в происходящее, повторял Саша. — Товарищ комиссар! Я всегда был хорошим человеком!» Раздались хлопки выстрелов. Заслоняясь руками, Саша отмахивался от пуль, как от мух. «Товарищ комиссар! Това...» После третьей пули, попавшей в него, Саша умолк на полуслове и рухнул на землю. Ту самую, которую так хотел защитить... Он ВСЕГДА был хорошим человеком. Было ему всего двадцать два года.

Немцы непрерывно освещали передний край ракетами и низко расстилали над нашими головами разноцветный веер трассирующих пуль. Время от времени глухо ухали мины. Ничего не изменилось... Война продолжалась... Кто-то крикнул: «На партсобрание!» Сползлись вокруг парторга. Долго, не глядя друг на друга, молчали. Не сразу заговорил и парторг. Буквально выкрикнул: «Товарищи коммунисты! Вы видели, что сейчас произошло! Лучше погибнуть в бою!» Так и записали в решении: «Биться до последней капли крови. Умереть в бою»...

Как определить ту меру жестокости, которая была необходима, чтобы победить? Необходима ли она? Всегда ли? Я не берусь определить меру жестокости, необходимой для Победы. Ни оправдать, ни опровергнуть...

Особый разговор о потерях среди штрафников. По приказу И.В. Сталина штрафные части ставились на наиболее трудные участки фронта, и им поручались наиболее сложные боевые задачи. В связи с этим теряли они людей помногу. К примеру, в том же 1944 г. общие потери личного состава (убитые, умершие, раненые и заболевшие) всех штрафных формирований за год (нарастающим итогом) составили 170 298 человек постоянного состава (командный состав) и штрафников. Среднемесячные потери составили 14191 человек (переменный состав — 10 506 человек, постоянный — 3685 человек), или 52 процента от среднемесячной их численности (27 326 человек). Это — в 3—6 раз больше, чем общие среднемесячные потери личного состава в обычных войсках в тех же наступательных операциях 1944 г.^{30}

Но и здесь не все так однозначно. Вот типичное мнение фронтовика А.Д. Гутмана, заметим, прошедшего войну не в штрафных, а в обычных линейных частях и завершившего ее командиром батальона 996-го стрелкового полка 286-й стрелковой дивизии: «Для моего батальона каждый бой... был боем штрафников. Каждый день... идти на немецкие пулеметы по трупам своих товарищей.

И мне каждый день надо было первым подниматься на бруствер и вести за собой людей в атаку»^{31}.

Исследователь Ю.Г. Веремеев, соглашаясь с тем, что штрафников действительно бросали на самые горячие участки фронта, тем не менее также считает, что в атаке обычная стрелковая рота несла потери почти такие же, что и штрафная. Можно соглашаться или не соглашаться с ним, но в логичности его рассуждениям не откажешь: «Для обычных рот эти потери распределяются и на периоды обороны (когда за день, неделю рота могла не потерять ни единого человека), и на периоды наступления. А штрафные роты в оборону не ставились. Они ждали атаки в ближнем тылу, т.е. не несли в это время потерь совсем». В результате потери штрафников и обычных стрелковых рот, батальонов при атакующих действиях частенько оказывались сопоставимыми^{32}.

Это, к слову, лишний аргумент в пользу утверждения, что штрафные части представляли собой довольно гуманную альтернативу (конечно, в суровых условиях войны) расстрелу за воинские преступления.

Многие пишущие на эту тему сегодня этой альтернативы не видят, однозначно оценивая приказ № 227 как проявление крайней жестокости сталинского режима. Нередко они отступают от того, что специалисты называют принципом историзма, иначе говоря, судят о том времени с позиции сегодняшнего дня. Но можно ли при этом игнорировать многоликость тогдашнего политического режима, характер взаимоотношений власти и народа, особенности законодательства 40-х годов, специфику военного времени, законы и порядки которого всегда более суровы в любой стране, неважно — тоталитарной или демократической, можно ли, наконец, не учитывать конкретную ситуацию, сложившуюся летом 1942 г. на советско-германском фронте?

Недобросовестность таких авторов проявляется также в том, что всех попавших в число штрафников оптом объявляют невинно пострадавшими, осуждают власть за проявленную к ним якобы чрезмерную жестокость, пытаются убедить, что в штрафные роты и батальоны загоняли чуть ли не за всякую провинность, лишь бы дать в распоряжение командования побольше «пушечного мяса». Случается, что в этом им на помощь приходят бывшие штрафники, рассказывающие всякие небылицы по не прошедшей до сих пор злобе на советскую власть или из желания прославиться, подыграть интервьюирующим их журналистам.

Такого рода рассуждения сегодня не новость. Они идут рука об руку с общими обвинениями в адрес и политического режима в целом, и военного командования в жестокости, неумении вести войну по-современному, в стремлении компенсировать такое неумение немереными жертвами. Надеемся, приведенные в книге факты позволят читателю разобраться в проблеме самостоятельно, отделить зерна истины от плевел вымысла.

Пока же заметим, что рассуждения порицаемых нами авторов не только далеки от действительности, но и антигуманны, хота эти люди тщатся как раз выглядеть защитниками штрафников. Сталинский режим и без того отличался жестокостью, напрасных жертв было хоть отбавляй, зачем же вымыслом еще более умножать их число?

На этом фоне остается только удивляться, насколько профессиональнее, умнее, а самое главное — честнее работали писатели и журналисты во время войны, хотя условия для того, чтобы высказаться, были у них не чета нынешним.

Как вспоминал бывший в первые годы войны главным редактором газеты «Красная звезда» Д.И. Ортенберг, через несколько дней после объявления приказа № 227 из поездки на фронт вернулся Константин Симонов со стихами «Безыменное поле».

Первые беспощадные, горькие строки были полностью созвучны приказу. Но затем поэт рискнул даже вступить в определенную полемику с ним, не согласившись с выводом, будто гражданское население проклинает солдата за то, что он отдает народ под фашистское ярмо. Это обвинение по отношению к большинству несправедливо, говорил поэтическими средствами Симонов, люди отходят через силу, с огромной, не утихающей болью и уверенностью, что рано или поздно, хотя бы и ценой жизни, вернут землю, пока оставляемую врагу:

Симонов также «дополнил» сталинский приказ, провозгласив, что, кроме суда военного трибунала, есть не менее, а может быть, и более строгий суд — человека над самим собой. К мужеству советского солдата в симоновских стихах взывали поколения защитников России — от петровских преображенцев до защитников Перемышля времен Первой мировой войны.

И вот финал:

Д.И. Оргенберг вспоминал, как напряженно ожидали в редакции, отреагирует ли Сталин на поэтические «поправки» приказа (вождь всегда внимательно следил за печатью). Благодарности не последовало, но не было и критики^{33}. Вероятно, Верховный понял: сила приказа только умножится, если к строгим формулировкам официального документа добавится его эмоциональное изложение. И того, что можно выразить литературными средствами, конечно, трудно добиться приказным слогом.

Психологический настрой лета 1942 г. отразила и «Баллада об отречении» Александра Твардовского. Речь в ней шла о солдате Иване Кравцове, который дезертировал с фронта и тайком вернулся в родной дом. Отец и мать поначалу приняли его как гостя дорогого, но, узнав правду, отказались от него, не в силах жить в обрушившемся на них бесчестии. Изгнанный из отчего дома и вышедший за деревенскую околицу Иван вдруг обрел способность посмотреть на мир словно «глазами не своими» и ужаснулся содеянному. Он решает вернуться в свою часть, хотя и понимает, что «кары нет тебе иной, помимо смертной кары».

А обрести такое доверие солдат Иван Кравцов после 28 июля 1942 г. мог лишь одним путем — воюя в штрафной части. Как и десятки тысяч таких же смалодушничавших, оступившихся, наказанных, что называется, по делу, за конкретные преступления.

Приказ № 227 предусматривал направление провинившихся в штрафные части в индивидуальном порядке. Однако история Великой Отечественной войны знает случай, когда в разряд штрафных был переведен целый полк в полном составе.

Произошло вот что. Два полка 63-й кавалерийской Корсуньской Краснознаменной дивизии — 214-й кавалерийский (командир — гвардии подполковник Данилевич) и 42-й гвардейский кавалерийский (командир — гвардии подполковник Чегланов) стояли в обороне, что называется, стык в стык, стремя к стремени. Поэтому, когда противник 26 октября 1944 г. перешел в наступление, Данилевич за фланги не беспокоился. Оказалось, напрасно. Его сосед Чегланов, получив накануне новую боевую задачу, без огласки отвел полк с ранее занимаемого участка. Командование 214-го кавполка не было предупреждено об этом и из штаба дивизии.

Немцы воспользовались таким «подарком», прорвали оголенный фланг и неожиданно вышли к КП полка. Чтобы спасти Боевое Знамя, подполковник Данилевич приказал вынести его в тыл, в штаб 63-й кавдивизии. В неравном бою при отходе святыня была потеряна^{34}...

Об этом прискорбном случае, естественно, доложили Верховному Главнокомандующему. 23 ноября Сталин как нарком обороны подписал специальный приказ № 0380. В нем напоминалось, что в соответствии с указом Президиума Верховного Совета СССР от 21 декабря 1942 г. командир полка и офицеры, виновные «в таком позоре», подлежат суду военного трибунала, а воинская часть — расформированию^{35}. Но, учитывая, что утрата Боевого Знамени произошла не вследствие малодушия личного состава, а из-за нераспорядительности Данилевича, и что 214-й кавполк в предшествующих боях действовал успешно, нарком посчитал возможным тот указ не применять, а пошел на меру нетрадиционную. Полк в полном составе переводился в разряд штрафных, а личный состав был предупрежден, что искупить вину он должен своими боевыми делами. Командиры же обоих полков — Данилевич и Чегланов — были снижены еще и в воинском звании до майора.

Военному совету 3-го Украинского фронта, в состав которого входил 214-й кавалерийский полк, было приказано к 1 февраля 1945 г. донести о боевой деятельности этой части, после чего решить, возможны ли снятие наказания и повторная выдача полку Боевого Знамени.

Приказ наркома обороны был объявлен тогда всему личному составу Красной Армии. Надо ли говорить, с каким настроем после этого шли в бой кавалеристы-штрафники, чтобы вернуть себе доброе имя[10].

И еще о приказе № 227. Как к нему ни относись, неоспоримо, что хотя и после его обнародования отход наших войск некоторое время продолжался, он обозначил некий важнейший рубеж, перелом в духовном и моральном настрое войск.

В этой связи нельзя не согласиться с Л.И. Лазаревым: «И дело не в самом по себе приказе, как это иногда представляют, ставшем спасительным, а в том, что он совпал с настроением великого множества сражавшихся на фронте. Надо было, чего бы это каждому из нас ни стоило, упереться. И уперлись. Уперлись в Сталинграде, Воронеже, Новороссийске. Из мрака и ожесточения, которые были в наших душах (Пушкин, размышляя о том, что решило дело в 1812 году, назвал это «остервенением народа»), и родилась та сила сопротивления, с которой так победоносно наступавшие немцы справиться не смогли, сломались»^{36}.

Рожденные чрезвычайной обстановкой лета 1942 г., штрафные формирования существовали тем не менее и тогда, когда такая чрезвычайность миновала, до самого завершения войны. Отступление Красной Армии уже в ходе Сталинградской битвы сменилось преимущественным движением на запад, но необходимость сурово, в соответствии с требованиями военного времени и в то же время справедливо обойтись с оступившимися оставалась, пока не стихли последние бои. Известно, что при подготовке в 1945 г. к войне с Японией на Забайкальском фронте из офицеров 26-й окружной школы снайперов был сформирован постоянный состав отдельного штрафбата^{37}. Правда, воевать ему не пришлось: из-за скоротечности войны батальон не успели укомплектовать переменным составом.

Заградительные отряды были расформированы почти на год раньше, в октябре — ноябре 1944 г.

... Шестьдесят с лишним лет назад стихла военная гроза, и сегодня, перебирая письма с воспоминаниями бывших штрафников, испытываешь какое-то незнакомое ранее щемящее чувство.

Многих фронтовиков уже нет на свете, но их боевые будни — суровые, полные испытаний — вот они, в таких вот немудрящих строках.

М.Т. Самохвалов:

Меня и моего напарника Владимира Берестовского, старшего сержанта, направили в 226-ю отдельную штрафную роту, которая формировалась в Кобрине. Дней двадцать были в обороне на реке Припять, а 22 июня 1944 г. пошли в разведку боем. В 6 часов утра форсировали Припять у самого устья реки, и только успели мы отряхнуться от воды, как немцы и мадьяры открыли ураганный огонь из пулеметов. Наша артподготовка задержалась, с большим опозданием открыли огонь наши минометчики. Но мы за это время успели по-пластунски доползти до проволоки, у моего соседа (фамилию не помню) были две наступательные гранаты РГД, он их метнул и порвал проволоку, мы с ним и устремились в прорыв.

Включаю все свои скорости. Сержант (бывший) Ставитский выскочил из-за кустов справа от меня и с колена стал стрелять по пушке. Подбегаем: прицел-угломер и замок сбежавшие артиллеристы утащили, набиваю песку в ствол, в казенник. Бегу вдоль траншеи, которую мы отбили у немцев, ищу командира роты старшего лейтенанта Корецкого, чтобы отдать ему немецкий «шмайссер», а то он пошел в бой с одним пистолетом. Через каждые 6—8 метров — пулеметы, а у нас на роту один ручной пулемет. Я каждый проверяю, но замков ни в одном нет, мадьяры все унесли.

Отыскал я командира, вручил ему автомат, вооружил его. Старший лейтенант посылает меня назад, к орудию, на помощь старшему сержанту Кирсанову. Занимаем позицию, к нам бежит еще солдат Старичкин — о, это уже сила. Не прошло и пяти минут, как слева появляется немецкая самоходка — и началось сражение. Фашист бьет по штрафникам, мы огрызаемся. Траншея прямая, взрыв — троих наших — насмерть, двое ранены в ноги. Двое солдат бегут к нам, и самоходка стала двигаться в нашу сторону. Ребята поворачивают обратно, немцы останавливаются. Из люка появляется стрелок, но я его опережаю и бью из винтовки. Он ныряет. Пара орудийных выстрелов, потом немец появляется вновь, я снова бью, фашист ныряет в брюхо самоходки, и она разворачивается стволом в нашу сторону. Немцы начинают лупить из пушки так, что, верите, земля под нами заплавала. Тут я получил порцию мелких осколков в лицо. Старичкин меня бинтует и выталкивает меня из окопа: беги, мол, в тыл. Я взял разгон, а земля песчаная, бежать трудно. Нос пробит, забинтован, дышать немочно, в мозги ударило. Сползаю в траншею — вот он, санитар. Ну, значит, все: искупил кровью...

По воле авторов фильма «Штрафбат» в придуманной ими воинской части бок о бок воюют разжалованные офицеры и рядовые солдаты, освобожденные из лагеря политические заключенные и уголовники. По ходу фильма к штрафбату присоединяется православный священник отец Михаил. Командует воинской частью штрафник капитан Твердохлебов. Он же подбирает остальной командный состав — ротных, взводных.

Фантазия сценариста и режиссера не знает границ, уличать их в невежестве по каждому поводу — даром время терять. Разумнее рассказать, как на самом деле комплектовались штрафные части.

Личный состав штрафных батальонов и рот подразделялся на постоянный (командный, политический и начальствующий состав) и переменный (собственно штрафники).

Кадровые военнослужащие были безоговорочно чисты перед законом (уже поэтому штрафник Твердохлебов не мог командовать батальоном). Более того, они подбирались, как потребовал нарком обороны, из числа волевых и наиболее отличившихся в боях командиров и политработников. В соответствии с Положениями о штрафных батальонах и штрафных ротах командиры и военные комиссары штрафбатов назначались на должности военным советом фронта, командиры и комиссары штрафрот — военным советом армии.

Е.А. Гольбрайх:

Никогда командирами штрафных частей не назначались штрафники! Это уже не блеф, а безответственное вранье. Командир штрафного батальона, как правило, подполковник, и командиры его рот — кадровые офицеры, а не штрафники.

Командир и комиссар батальона пользовались по отношению к штрафникам дисциплинарной властью командира и военного комиссара дивизии, их заместители — властью командира и комиссара полка, командиры и военкомы рот — властью командира и комиссара батальона, а командиры и политруки взводов — властью командиров и политруков рот. Командир и военный комиссар отдельной армейской штрафной роты пользовались по отношению к штрафникам дисциплинарной властью командира и комиссара полка, их заместители — властью командира и комиссара батальона, а командиры и политруки взводов — властью командиров и политруков рот.

Командно-начальствующий состав для штрафных частей специально не готовили. И выходцы из органов НКВД в нем были скорее исключением, чем правилом.

М.И. Сукнев:

Мне задача: пока батальон в пути, выбрать лучших командиров рот и взводов, а также сержантский состав из полков дивизии (в которой до этого воевал М.И. Сукнев. — Ю.Р.). Старший адъютант батальона — старший лейтенант Николай Лобанов, заместитель по части строевой и боевой — капитан Кукин, комиссар, то есть замполит — майор Федор Калачев. Командиры рот: 1-й — капитан Шатурный Николай Николаевич, сибиряк из Томска; 2-й — старший лейтенант Крестьянинов; 3-й — старший лейтенант Петрик Иван Федорович и пулеметной — отважный Александр Жадан. (С. 150.)

Н.Г. Гудошников:

Командиром взвода 121-й ОШР 40-й армии я был направлен из офицерского резерва армии, куда, в свою очередь, попал после госпиталя. Роту догнал прямо на марше к линии фронта. Представился ротному.

— Где воевал? — поинтересовался он.

— Карельский, Сталинградский, Донской фронты, — перечислил я.

— Значит, обстрелянный?

— И обстрелянный, и раненый.

— Все ясно. Принимай первый взвод...

Канонада гремит все ближе, вроде надвигается на нас. Чувствую, что скоро в бой, а я совершенно не знаком со своим, причем необычным подразделением. Люди ведь идут не просто воевать, а искупать вину перед Родиной.

Перешел в голову колонны и как можно громче объявил:

— Товарищи! Я — ваш взводный. Слушай мою команду!..

А.В. Беляев:

На фронте я с сентября 1941 г. К концу Московской битвы стал начальником штаба стрелкового батальона. Ранили. Из госпиталя попал на курсы командного состава Западного фронта в Подольск. А оттуда по распоряжению военного совета фронта был назначен помощником начальника штаба 16-го ОШБ по оперативной работе и воевал в его составе до марта 1945 г.

Знаю, что в постоянный состав в основном попадали боевые, опытные офицеры. Например, еще одним ОШБ на Западном, затем 3-м Белорусском фронте командовал полковник Ефимов Яков Иванович, бывший начальник политотдела 29-й гвардейской стрелковой дивизии. У нас тоже были сплошь прошедшие бои командиры.

И.Н. Третьяков:

Я командовал ротой в учебном батальоне, когда меня вызвали к командующему 13-й армией генералу Н.П. Пухову. Было это в ноябре 1942 г. Когда командующий сказал, что я назначаюсь командиром ОШР, у меня невольно вырвалось: «В чем я провинился?» (о штрафротах мы уже слышали раньше). Генерал ответил: «Если бы вы провинились, вас не командиром назначили, а послали бы рядовым». Потом начал говорить, что я, мол, вторую войну размениваю (мне довелось участвовать в 1939 г. в боях на Халхин-Голе), недавно закончил училище и что я — коммунист.

Н.И. Смирнов:

Шел сорок третий год. К тому времени я окончил Кемеровское пехотное училище, и нас отправили в резерв 47-й армии. Горячие мы были, и всем хотелось на передовую — чувствовали, что война подходит к концу. В резерв армии приехал капитан Князев, командир штрафной роты, и сказал, что ему срочно нужны четыре добровольца. Я, как и многие другие молодые офицеры, тогда ничего об этом не слышал. Он рассказал, чем нам придется заниматься и с каким контингентом работать. Задачи определил так: прорыв обороны, разведка боем, вылазки ночью за «языками». Я как настоящий комсомолец рвался на фронт и особенно не задумывался, куда именно попаду. Просто махнул рукой и согласился.

Е.А. Гольбрайх:

В штрафную роту я попросился сам. При очередной переформировке я оказался в офицерском резерве 51-й армии. В армейском тылу я был впервые. Поразило огромное количество праздных офицеров всех рангов, с деловым видом сновавших с папками и без. Неужели для них всех есть здесь работа?

Чем ближе к передовой, тем меньше народа. Сначала тыловые, хозяйственные и специальные подразделения, медсанбаты, артиллерия покрупнее, а потом помельче, ближе к передовой минометчики, подойдешь к переднему краю — охватывает сиротливое чувство, куда все подевались? На войне, как и в жизни, каждый знает, чего он не должен делать... Скучно. Ни я никого не знаю, ни меня никто. К концу недели услышал, что погиб заместитель командира армейской штрафной роты. И я пошел в управление кадров...

Рисковал я немногим. Сыну «врага народа», кроме стрелкового батальона, ничего не светило.

Случалось так, что, узнав, какой он — горький хлеб штрафника, заслужившие прощение военнослужащие не желали расставаться с боевыми товарищами и с согласия командования переходили в постоянный состав штрафных частей. Это был один из важных источников пополнения постоянного состава штрафных частей в его нижнем звене.

А.В. Беляев:

Командиры взводов нередко назначались из числа искупивших вину штрафников — наиболее подготовленные в боевом отношении, имеющие опыт проведения политико-воспитательной работы, поддержания дисциплины, воинского порядка и надежные в моральном плане.

И.Н. Третьяков:

В штрафной роте были и разжалованные командиры. После отбытия наказания командование возбуждало ходатайство, им присваивали звание и оставляли в роте командирами взводов.

Такие случаи подтверждаются и документами. Например, в летописи 8-го отдельного штрафного батальона Сталинградского (Донского, Центрального, Белорусского, 1-го Белорусского) фронта зафиксировано назначение только что реабилитированного офицера — старшего лейтенанта Н. Буравникова в одну из рот командиром взвода по его просьбе.

В марте 1944 г. в 1-й роте того же 8-го ОШБ бойцом-переменником воевал разжалованный в рядовые военврач С.П. Бузун. Был ранен, представлен к ордену. А весной сорок пятого, уже на германской земле, кавалер ордена Красной Звезды капитан медицинской службы Бузун вернулся в батальон врачом^{38}.

С другой стороны, далеко не каждый боевой офицер с легким сердцем шел на командную или политическую работу в штрафную часть.

П.Д. Бараболя:

При назначении ко мне во взвод заместителя по политчасти неожиданно произошла заминка. Когда на эту должность назвали старшего лейтенанта Георгия Шебуняева, выдержка ему, не новичку на фронте, изменила. Побагровев, он торопливо поднялся, враз как-то преобразившийся и надломленный:

— Товарищ дивизионный комиссар, куда угодно, только не к штрафникам. За что? Лучше в любую другую роту. Хоть на самый передний край.

Он сидел рядом со мной, и я в сердцах дернул его за рукав кителя, выдохнул: «Ты что несешь? Садись, молчи...»

Шохин (заместитель начальника политотдела флотилии. — Ю.Р.) резко остановил внезапно смалодушничавшего старшего лейтенанта:

— Не пойдете замполитом — станете штрафником сами. Это я вам обещаю твердо.

Нет, никогда потом не праздновал Шебуняев труса, хотя взвод наш, бывало, как и вся рота, попадал в такие передряги, какие не доводилось встречать в самых «закрученных» сюжетах приключенческих повестей «про войну». Просто под влиянием уже вовсю ходивших былей и небылиц о штрафных ротах, их якобы стопроцентной обреченности, у человека что-то надломилось, и сиюминутная слабость выплеснулась наружу. Как бы то ни было, впоследствии с Жорой Шебуняевым мы вполне сработались. (С. 356-357.)

Среди командиров штрафных частей попадались очень колоритные фигуры, умелые и удачливые воины, не лишенные здорового авантюризма. Разумеется, не могла не сказываться сама обстановка штрафного формирования.

Е.А. Гольбрайх:

Соседней штрафной ротой командовал еврей Левка Корсунский с манерами одессита Мишки Япончика. Явившись в тихую минуту к нам в гости на шикарном трофейном фаэтоне, запряженном парой красавцев-коней, он снял с левой руки шикарные швейцарские часы и бросил налево, снял с правой и бросил направо. Это был жест! Современному человеку трудно объяснить. Часы были предметом постоянного вожделения и нередко служили наградой.

Штрафники возвращали себе честное имя, искупали вину (действительную или мнимую, другой вопрос) в особо тяжелых условиях. Но ведь рядом с ними той же опасности подвергался и постоянный состав, не запятнанный перед законом. «Ножницы» ликвидировались системой льгот и привилегий[11].

Всему постоянному составу сроки выслуги в званиях, по сравнению с начальствующим составом строевых частей действующей армии, сокращались наполовину. При назначении пенсии каждый месяц службы в постоянном составе штрафной части засчитывали за шесть месяцев. Повышенным на 20—25 процентов был оклад денежного содержания.

Фронтовики видели и другие преимущества службы в штрафных частях, например, там было меньше мелочного контроля и бюрократизма.

И.Н. Третьяков:

Какие льготы были у меня, как командира штрафной роты: а) оклад 1100 рублей, 5% выслуги, 20% полевых — всего 1375 руб. Командир же обычной стрелковой роты получал 750 руб.; б) за один год и три с половиной месяца дважды повышали в звании; в) где было побольше огонька, там приходилось воевать.

Е.А. Гольбрайх:

Полное наше наименование: отдельная армейская штрафная рота — ОАШР. Последние две буквы послужили основанием к тому, что позывные штрафных рот на всех фронтах были одни и те же — «Шу-Ра». Но особое значение имели первые две буквы. Для обычной роты кроме своих командиров в батальоне было два заместителя, парторг и комсорг, да в полку три зама и те же политработники, еще и в дивизии штабные и политотдел. И все они, поодиночке или скопом, в затишье между боями, когда хочется написать письмо или просто отдохнуть, являются по твою душу занудствовать по поводу чистых подворотничков, боевого листка, партийного и комсомольского собраний. Но в штрафную роту не придет никто. Мы — не их. У них своих забот хватает, и никто, тем более на фронте, не станет делать больше положенного. А партийной или комсомольской организации у нас попросту нет. Штатные офицеры стоят на партучете в запасном полку и там изредка платят взносы. Командир штрафной роты по своим правам приравнивается к командиру полка и подчиняется в оперативном отношении тому командиру дивизии, которому придан для конкретной операции. Это входит в понятие — отдельная. А армии не до нас. У них дела поважнее.

А.В. Беляев:

Описать все, что пришлось пережить, нет возможности, нужно было побыть там самому. Достаточно сказать, что в 23 года я стал седым. Правда, за год и 7 месяцев мне присвоили звания капитан и майор.

Стимулом для нас, офицеров постоянного состава штрафных частей, которые шли в бой вместе с теми, кто кровью искупал свою вину перед Родиной, был и двойной оклад, который мы, как правило, отдавали в Фонд обороны.

Разумеется, не за льготы и преимущества воевало большинство командиров.

П.Д. Бараболя:

Не были забыты, будто бы, и офицеры, командовавшие подразделениями штрафников. Месяц службы им засчитывался за полгода. Были предусмотрены досрочное присвоение званий, щедрые награды, особый паек и другое в том же духе. В основном же многие посулы оставались на бумаге. «Специальный паек», например, запомнился промерзшими консервами и ежедневным гороховым супом (до сих пор к этому уважаемому блюду у меня сохранилось стойкое отвращение). Но все это, конечно же, мелочи. Можно было смириться с тем, что тебя обошли наградой, позабыли о своевременном присвоении звания. И впрямь, до того ли было, когда под Сталинградом, в сущности, решалась судьба Родины! (С. 360-361.)

Раз командно-начальствующему составу было дано много прав, с него много и спрашивалось.

Е.А. Гольбрайх:

Ближе к концу войны, когда никто уже не хотел умирать, дезертировали сразу три человека. Мы с командиром роты предстали «пред светлые очи» члена военного совета армии, который в популярной форме, с употреблением «фольклорных выражений», чтобы было привычней и понятней, разъяснил, что мы, по его мнению, из себя представляем. Он достал из какой-то папки наградные листы на орден Александра Невского на командира и на орден Отечественной войны 1-й степени на меня, изящным движением разорвал их и бросил под стол, одновременно сообщив, что присвоение нам очередных воинских званий задержано. И уже в спину бросил: «Найти! И расстрелять!»

Причины, по которым военнослужащие от рядового до полковника оказывались штрафниками, судя по архивным документам, были самыми различными.

Командир танкового взвода 204-го танкового полка 102-й отдельной танковой дивизии лейтенант П.Д. Матвиенко в районе Вязьмы в октябре 1941 г. попал в окружение. Будучи ранен в ногу, отстал от части. До момента прихода Красной Армии в сентябре 1943 г. скрывался, проживая в своей семье на Полтавщине.

Младший лейтенант Д.Ф. Трифонов из 717-го гаубичного артиллерийского полка при отходе из-под Киева в сентябре 1941 г. был схвачен гитлеровцами и помещен в лагерь для военнопленных. Когда администрация разрешила лицам украинской национальности покинуть лагерь, воспользовался этой возможностью и добрался до места жительства своей жены, где и жил до момента освобождения Полтавской области от вражеской оккупации.

Подполковник Л.С. Якунин, командир воинской части, дислоцированной в Саратове, вместе с подчиненными организовал в местном ресторане пьянку, в результате которой «учинил хулиганские действия».

Старший лейтенант И.А. Джокло, воюя в составе 156-й стрелковой дивизии, в августе 1942 г. попал в окружение, а затем в плен. После побега как гражданское лицо проживал на оккупированной территории на Кубани. Направленный немцами на работу в Германию, по дороге бежал и скрывался до прихода войск Красной Армии.

Офицер связи 52-й гвардейской танковой бригады лейтенант С.Т. Золотухин в июне 1944 г. утерял пакет с секретными документами.

Командир взвода пешей разведки 915-го стрелкового полка лейтенант Н.А. Булат трижды получал боевую задачу по захвату контрольного пленного. Но не выполнил ее, то «умышленно сбившись с пути», то допустив «преждевременное метание гранат, чем обнаружил разведгруппу».

Начальник заготовительной группы 65-й мотострелковой бригады гвардии капитан П.В. Денисов, в апреле 1944 г. командированный для заготовки зерна и картофеля, пьянствовал, разбазарил вверенное имущество. Почти пятьдесят суток не являлся к месту службы.

Заместитель командира стрелкового батальона из состава 71-й стрелковой дивизии старший лейтенант М.Д. Павлюченко при выходе части из окружения весной 1944 г. от управления батальоном самоустранился. К своим выходил самостоятельно во главе труппы красноармейцев, чем, по мнению командования, «грубо нарушил приказ № 227 и дискредитировал звание офицера Красной Армии».

Прихотливые жизненные дороги всех этих офицеров, воевавших в разное время и на разных фронтах, сошлись в одной точке — штрафном батальоне 1-го Украинского фронта^{39}.

О «путях неисповедимых» в штрафные части говорят и воспоминания самих фронтовиков.

П.С. Амосов:

В штрафной батальон я был направлен по приказу командующего 2-м Украинским фронтом И.С. Конева, так, что даже командир нашей части об этом не сразу узнал. Приказ гласил: «За халатность...»

В части — а действовали мы тогда на криворожском направлении — я сдал комсомольский билет, другие документы. Новое удостоверение личности просто отпечатали на машинке.

Штаб 15-го ОШБ находился в Жиганке. Мне предстояло пройти через рудник Шварца, Зеленые и Желтые Воды. Пошел по азимуту. Настроение было тяжелым. Но, оказалось, ничего, жить можно, и там люди как люди — и пошутят, и погрустят. Был я там самым молодым.

Я долго искал причину, почему попал в штрафной батальон. Окончательно решил тогда, когда прочитал в «Красной звезде» 5 марта 1983 г. статью «До последнего патрона», где говорится о гибели начальника политотдела нашей 37-й армии полковника Емельянова. Дело в том, что немец перешел в контрнаступление, наши части отошли. В этот момент в районе Недайвода я ставил минное поле в стороне от дороги. Ставил немецкие противотанковые мины с взрывателями натяжного действия (других не было). Получив неточные данные о расположении противника, полковник Емельянов на «виллисе» проскочил мимо нас к немцам. [Чтобы предупредить его,] мой солдат дал очередь и задел проводок натяжения. Мина сработала...[13]

А.В. Пыльцын:

Один из штрафников, майор Авдеев сам был в недалеком прошлом командиром отдельной штрафной роты (армейской). Она состояла не из провинившихся офицеров, как роты в нашем ШБ, а из рядовых и сержантов, покинувших поле боя или отступивших без приказа, просто дезертиров или мародеров, а также бывших заключенных-лагерников, которым была предоставлена возможность искупить свою вину на фронте.

Авдеев рассказал, как его самого угораздило в штрафбат. Рота наступала в тяжелых условиях. В течение трех дней ожесточенных боев за крупный населенный пункт из более чем пятисот бойцов потеряли больше половины. А старшина и писарь роты, получая продовольствие после того, как оставшуюся часть роты вывели из боя, «забыли» сообщить о потерях и получили продовольствие на весь списочный состав роты. Образовался хороший запас и американской свиной тушенки, и кое-чего другого и, главное, солидное количество спиртного. Ну не сдавать же обратно все это добро! И решил ротный, коль уж так случилось, устроить поминки по погибшим. Да заодно обмыть награды, которых были удостоены и сам командир роты, получивший третий орден Красного Знамени, и оставшиеся в живых штатные офицеры. Пригласил армейское начальство, с которым имел хорошие контакты, в том числе и из разведотдела штаба армии, даже некоторых офицеров армейского трибунала и прокуратуры.

А вскоре за «злостный обман, повлекший за собой умышленный перерасход продовольствия» (это вам не «колоски» на хлебном поле!), оказался на скамье подсудимых и получил 5 лет лишения свободы с заменой двумя месяцами штрафбата. Не помогли ни только что полученная награда, ни присутствие на «поминках» представителей карательных органов.

Не могу не рассказать об одном «выдающемся» штрафнике, прибывшем во взвод, когда мы стояли в обороне. Назову его фамилию несколько искаженно, хотя и созвучно, ну, например, Гехт. Делаю это умышленно. Вдруг когда-нибудь эти мои заметки как-то дойдут до его потомков. И им станет стыдно за их предка, которого они считали героем той далекой для них войны с фашистами.

А прибыл он к нам в начале июля. Когда я и мои заместители познакомились с копией приговора, чувство брезгливости овладело нами. Осужден он был, как теперь сказали бы, за сексуальное домогательство и половое насилие в особо извращенном виде. Будучи инженер-майором, начальником какой-то тыловой службы в большом штабе и создав себе возможность питаться отдельно от всех, он не только заставлял девушек-солдаток, выполнявших обязанности официанток, приносить ему пищу, но и принуждал их во время завтраков и ужинов удовлетворять свои сексуальные прихоти. При этом он угрожал бедным солдаткам, что если они откажутся выполнять его требования или тем более пожалуются кому-нибудь, то у него хватит власти загнать их в штрафную роту (девушки не знали, что женщин в штрафные части не направляют). А это уже было насилием и шантажом. Приговор был суров: десять лет лишения свободы с заменой тремя месяцами штрафного батальона. И нам казалось это очень даже справедливым.

Представляясь мне о прибытии во взвод, он, видя мои лейтенантские звездочки на погонах, подчеркнуто, даже нагловато назвал себя «инженер-майор Гехт». Пришлось ему напомнить, что он лишен своего прежнего звания и чтобы вернуть его, нужно очень постараться. А пока его воинское звание здесь, как и у всех, кто попал в ШБ — «боец-переменник». (С. 62,66—67.)

А.И. Бернштейн:

В штрафном батальоне разжалованным довелось побывать и мне. Для меня это было абсолютно неожиданным. Весной 1943 г. в секретную часть полка пришел приказ, подписанный командующим армией войск ПВО Ленинграда генерал-майором Зашихиным[14], членом военсовета бригадным комиссаром Веровым (третьего лица не помню). Этим приказом я был разжалован в рядовые в штрафбат сроком на 1 месяц. Мне ставились в вину три факта:

1. Плохо замаскированные две автолебедки, разбитые при артналете противника.

2. Исследуя обрыв тросов аэростатов, я не отдавал под суд виновных мотористов.

3. Во время боевого дежурства ночью на КП полка не мог точно доложить, приземлен ли последний аэростат, и при неоднократных запросах оперативного дежурного КП штаба армии обругал его по-матерному.

Так было изложено в приказе «тройки». И командир полка подполковник Лукьянов, и военком батальонный комиссар Коршунов были потрясены нелепостью этого решения. Боевые лебедки, пострадавшие от артобстрела противника, находились в 10 км от меня и были в распоряжении командира отряда. Мотористов под суд я не отдавал потому, что не было их вины. Последний аэростат был пробит осколками при артобстреле и приземлен на 2 часа позднее, а что касается матерной ругани, то все мы на фронте не были ангелами, и дико было возводить это в вину в секретном приказе. Еще более дико было отправить в штрафбат...

Я, согласно приказу, находился в штрафном батальоне, но внезапно был отозван из него, возвращен в свой полк, но уже на звание и должность ступенью ниже. Приказ военсовета был пересмотрен. Моего освобождения добились командир и комиссар полка. А через полгода я вновь был восстановлен в своем звании[15].

По-разному попадали и в штрафную роту. Старшего сержанта Семена Арию, например, туда привела авария танка, на котором он воевал. Зимой 1943 г. его танковый батальон совершал ночной марш в районе станицы Левокумская Ставропольского края. Ехавший впереди на виллисе офицер должен был подать сигнал, если впереди встретится недостаточной прочности мост, но отвлекся, и шедший на большой скорости Т-34, за рычагами которого находился Ария, свалился в овраг. По приказу командира танковой бригады командир танка лейтенант Куц и механик-водитель были преданы суду военного трибунала, осуждены и направлены для искупления вины в штрафную часть. Ария попал в 683-ю ОШР, приданную в тот момент 151-й стрелковой дивизии Южного фронта^{40}.

Н.И. Смирнов:

Бойца направили в штрафроту за то, что отказывался брать в руки оружие. Его ставили перед строем, грозились расстрелять, а он ни в какую. Мы с политруком поразмыслили, что делать, и придумали. Определили его в санитары, так он вытащил с того света столько наших парней, сколько не каждый фрицев пострелял. Шел он всегда в первых рядах и живой остался. Вот вам и вера!

Г.М. Дубинин:

До сих пор не знаю точно, за что был отправлен в штрафную. Приказа я не видел, и мне не зачитывали его. Я — сержант, недавний выпускник Серпуховской авиашколы, служил техником самолета в 3-й эскадрилье 16-го запасного истребительного авиаполка, дислоцировавшегося возле г. Аткарск Саратовской области. «Мой» самолет «Як-7Б» разбился при посадке с летчиком-инструктором и молодым летчиком в феврале 1944 г. Комиссия установила, что катастрофа произошла по вине инструктора: ремень его куртки попал в тягу рулей управления, и машина резко «клюнула». Ответственность пала, увы, на «стрелочника».

Н.И. Сапрыгин:

Я лежал в госпитале № 3990 в Алма-Ате, когда получил письмо из дома, что моего отца сильно избил мельник. Вот я и хотел поехать, чтобы узнать, что произошло. Меня патруль задержал, и по приказу коменданта Алма-Аты мне дали 3 месяца штрафной роты. Воевал, брал Кировоград. После небольшого ранения попал в медсанбат. Не хотелось отрываться аг своей части, поэтому сбежал, доехал до Москвы. Это уже было в 1944 г., в феврале месяце. В Москве задержали (из медсанбата я сбежал без документов) , и вновь попал я в штрафную роту, в 150-ю Идрицкую дивизию. В этой дивизии и провоевал от Великих Лук до Риги.

В.И. Голубев:

Меня под трибунал за дело... Несколько «залетов» основательных, запросто могли «вышака» дать, а мне шесть лет с заменой... Извините, не буду говорить — за что... Жить я не собирался. Ощущение было — кончилась моя будущая жизнь.

Невероятно, чтобы, как это показано в фильме «Штрафбат», в одном штрафном батальоне воевали бок о бок бывшие офицеры, вчерашние политзаключенные и уголовники. И вот почему.

К офицерам, совершившим нетяжкие преступления и при осуждении не лишенным воинского звания, такую меру наказания, как направление в штрафбат, применять запрещалось. Утвердившийся порядок был узаконен приказами заместителя наркома обороны СССР Маршала Советского Союза А.М. Василевского № 0244 от 6 августа 1944 г. и № 0343 от 25 октября 1944 г., в соответствии с которыми таких офицеров предписывалось использовать на офицерских должностях в боевых частях действующей армии, понизив по должности на одну ступень^{41}.

Этот порядок распространялся и на тех, кто в момент совершения преступления воевал, и на офицеров, осужденных в военных округах и недействующих фронтах. Последним — и это знаменательно — командование доверяло настолько, что в определенную для него воинскую часть действующей армии каждый прибывал самостоятельно, без всякого сопровождения. Копии приговоров этим офицерам выдавались на руки.

Кто же должен был искупать вину кровью в составе штрафных частей? Туда направляли тех совершивших тяжкие воинские и иные преступления (убийство, дезертирство, хищение военного имущества, злостные нарушения воинской дисциплины и т.д.) офицеров, в отношении которых суд счел возможным применить отсрочку исполнения приговора до окончания войны. При этом в их число входили осужденные военными трибуналами как с лишением воинского звания, так и без лишения.

В соответствии с приказом № 323 от 16 октября 1942 г., если осужденный офицер не был судом разжалован, то его направляли в штрафной батальон. Разжалование в рядовые и изъятие (в приказе — «отобрание») орденов и медалей производились приказом по полку, дивизии или бригаде (корпусу, армии или войскам фронта соответственно). В случае же, если суд военного трибунала, отсрочивая исполнение приговора, лишал офицерского звания, то разжалованный командир или политработник, будучи теперь по закону рядовым, направлялся в штрафную роту, а не батальон.

Отправка в штрафные части осужденных военными трибуналами действующей армии возлагалась на командиров частей, а в случаях осуждения вне места расположения своей части — на начальников гарнизонов. Из внутренних округов осужденных перед отправкой сводили в особые маршевые роты (или команды) в специальных сборных пунктах, откуда в сопровождении офицеров, младших командиров и красноармейцев без задержки отправляли в распоряжение военного совета фронта, а оттуда — уже непосредственно в штрафные части.

Учитывая, что в документах далеко не всех осужденных офицеров, направляемых на фронт, указывался срок пребывания в штрафной части, в 1944 г. в руководящие документы было внесено уточнение. Срок пребывания таких военнослужащих в штрафной части, если он не был указан в приговоре, устанавливался приказом командира войскового соединения, в котором служил осужденный, в соответствии с мерой наказания, назначенной военным трибуналом.

Военнослужащих, осужденных без отсрочки исполнения приговора, отправляли в колонию или лагерь, где они и отбывали наказание. Направление из системы ГУЛАГа в штрафные части — обращаем особое внимание — добровольцев из числа заключенных нормативные документы не предусматривали. Это тем более касалось политических заключенных (т.е. осужденных по 58-й статье), которые рассматривались властью как неблагонадежные. Тем не менее по ходу войны некоторая часть заключенных действительно обрела статус штрафника.

А.В. Беляев:

Наш штрафной батальон нередко пополнялся из тюрем и лагерей. Вот эта сволочь и доставляла нам больше всего хлопот: нежелание воевать за Советскую власть, отказ идти в бой, постоянное дезертирство с объявлением всесоюзного розыска. В бою приходилось следить, чтобы никто из них не перебежал к немцам.

М .И. Сукнев:

Все командиры взводов, сержанты и старшины рот ждут прибытия контингента! Гадаем: кого пришлют?.. Батальон — разношерстную толпу — под усиленным конвоем привели энкавэдэшники и сдали мне под «личную ответственность». Знакомимся с делом каждого штрафника. Среди них офицеров от младшего лейтенанта до старшего (капитанов не было) — под сто пятьдесят человек, все осуждены за «нарушения воинской дисциплины», за драки, «прелюбодеяния», за то, что утопили танк, направляясь «попутно» в деревушку к знакомым девчатам, и т.п. И даже из наших войск в Афганистане попали ко мне двое лейтенантов, которые подрались на квартире пожилого командира полка из-за его любвеобильной молодой жены. Лейтенантам дали от одного до трех месяцев штрафного. Как этот срок пройдет или штрафник раньше отличится, подписываем документ, и он отправляется в свой полк, надевает погоны, служит дальше.

Эта рота элитная, думаю, не подведут лейтенанты! 2-ю роту сформировали из 200 гавриков — одесских и ростовских рецидивистов, которым заменили штрафным батальоном длительные сроки отбывания наказаний в тюрьмах и лагерях. Несколько привезены с приговорами к смертной казни — расстрелу. Это — медвежатники, аферисты, громилы по квартирам и налетам, но умнейший народец. Рассудительные, технически образованные, все же такие механизмы, сейфы в сберкассах, вскрывали. Им лет по 28—35, физически крепкие. Как они мне объяснили, одессит — это русский, грек, украинец и еврей... Анекдоты потом рассказывали — от смеха падаешь.

3-я рота — басмачи, 200 человек таджиков, туркмен и еще откуда-то из Средней Азии. Они все, как мы говорили, «бельмей», по-русски якобы не понимали поначалу. Их поручили Николаю Шатурному, сносно говорившему по-таджикски.

Каждого из штрафников «пропускал через свои руки», допрашивал... оперуполномоченный «Смерша» Дмитрий Антонович Проскурин. (С. 150-151.)

И.Н. Третьяков:

За год и три месяца моей службы как командира штрафной роты пришлось формировать и воевать с девятью наборами численностью от 250 до 560 человек. Контингент поступал из осужденных. Командир согласно положению определял срок: приговор до 5 лет — 1 месяц штрафной, до 7 лет — 2 месяца, до 10 лет — 3 месяца.

Контингент поступал из Москвы — тюрьма Таганка и пересылка Стромынка — 7 наборов, один набор — из Закавказья, еще один — полицаи и старосты из Орловской и Курской областей.

М.Г. Ключко:

Только когда был полностью укомплектован штат офицеров, к нам начал поступать рядовой состав из московских тюрем — Бутырской и Стромынки. Это были те, кому разрешили искупить кровью свою вину перед советским обществом. Общая численность роты составила около 300 человек. На каждый взвод приходилось по два офицера...

Это только при формировании контингент в роте был из бывших заключенных. В дальнейшем пополнение к нам поступало из частей армии, фронта.

Переменный состав роты, в которой довелось служить военному финансисту Н. П. Шелепугину, также в основном состоял из уголовников. Пополнение получали обычно на железнодорожных станциях: подходил эшелон, впереди и в хвосте поезда на платформах пулеметы, в вагонах — бывшие заключенные. Первыми вагоны покидали солдаты и офицеры войск НКВД, затем штрафники. Их строили, производили перекличку. Кого-то, как правило, не хватало. Присутствовавших передавали командованию роты, ответственность за пропавших в пути брали на себя. Затем охрана уезжала, и начиналась жизнь в соответствии с внутренним распорядком, установленным для воинского формирования штрафного профиля^{42}.

Попасть в штрафную часть лица, осужденные с применением отсрочки исполнения приговора и направленные в действующую армию, могли на вполне законных основаниях. Одних, как мы видели выше, препровождали туда из воинской части, гарнизона, а кто-то к моменту вынесения приговора уже находился в местах лишения свободы. Уже отбыв какой-то срок, заключенный мог ходатайствовать перед судом об отсрочке исполнения приговора и направлении на фронт. И судебные органы могли удовлетворять такие ходатайства.

То, что уголовники из мест лишения свободы, особенно на первых порах, попадали не только в штрафные роты, но даже в штрафные батальоны, было связано также с неверным толкованием некоторыми судами правовых документов.

В январе 1944 г. (то есть после почти полуторагодичного существования штрафных частей) наркоматами обороны, внутренних дел, юстиции и Прокуратурой СССР была проанализирована практика судебных органов по применению отсрочки исполнения приговора с направлением осужденных в действующую армию. Было установлено, что в ряде случаев такая отсрочка предоставлялась необоснованно — «лицам, осужденным за контрреволюционные преступления, бандитизм, разбой, грабежи, ворам-рецидивистам, лицам, имевшим уже в прошлом судимость за перечисленные преступления, а также неоднократно дезертировавшим из Красной Армии»^{43}.

Вот такого рода осужденные и попадали в первые годы войны в действующую армию и штрафные части в том числе. Впредь такого рода действия судебным органам были запрещены.

Нет худа без добра. В такой неразберихе удавалось вырваться на фронт и некоторым заключенным, считавшимися политическими, хотя вся их вина могла состоять в непродуманном высказывании, публично рассказанном анекдоте и т.п. Одним из таких людей был В.В. Карпов, впоследствии ставший разведчиком, Героем Советского Союза.

В.В. Карпов:

В фильме («Штрафбат». — Ю.Р.) показан штрафной батальон, в котором собраны уголовники, политические, проштрафившиеся рядовые. Такого не было и быть не могло... Проштрафившиеся рядовые, а также уголовники, политзаключенные, изъявившие желание воевать, направлялись в отдельные штрафные роты. Такие роты в штрафбат не входили, а придавались стрелковым полкам. Я, например, воевал в 45-й отдельной штрафной роте на Калининском фронте. Она была сформирована в ноябре 1942 года в Тавдинлаге из заключенных, которых освободили по добровольному желанию идти на фронт. В лагере я отбывал срок по печально знаменитой 58-й статье — за антисоветскую пропаганду...

Во главе этого придуманного (авторами фильма. — Ю.Р.) штрафбата, а также командирами рот поставлены уголовники. Опять же такого просто быть не могло. В соответствии с организационными документами командирами штрафных подразделений назначались только строевые офицеры, причем наиболее опытные и перспективные. Нарушивший этот приказ тут же сам оказался бы в штрафбате.

Следует иметь в виду, что немалое число заключенных смогло досрочно освободиться и попасть на фронт вне зависимости от штрафных частей. Это в первую очередь касается осужденных за нетяжкие и т.н. бытовые преступления — самовольный уход с предприятий, прогулы и опоздания на работу, мелкие кражи и хулиганство. Ими власть пополнила действующую армию еще в 1941—1942 гг., разумеется, если они подошли по состоянию здоровья и были политически благонадежны. Так, тремя указами Президиума Верховного Совета СССР от 12 июля, 10 августа и 24 ноября 1941 г. из мест лишения свободы были освобождены более 750 тыс. человек, а в 1942 г. — еще 157 тыс. человек. Всего, по неполным данным, за годы войны ИТЛ и колонии НКВД досрочно освободили и передали в действующую армию через военкоматы около 1 млн. человек^{44}.

Вырваться из заточения удалось и примерно 60 генералам и адмиралам, имена некоторых из них — Маршала Советского Союза К.А. Мерецкова, генералов армии А.В. Горбатова и К.Н. Галицкого, адмирала Г.И. Левченко, наркома боеприпасов СССР генерал-полковника инженерно-технической службы Б.Л. Ванникова, генерал-лейтенантов Л.Г. Петровского и П.П. Собенникова, генерал-майора И.С. Лазаренко — прочно вошли в историю войны.

Несколько бывших заключенных из числа рядовых участников войны стали Героями Советского Союза — гвардии лейтенант И.Я. Сержантов, гвардии младший лейтенант А.И. Отставнов, рядовые В.Е. Бреусов и В.М. Ефимов^{45}.

Досрочному освобождению не подлежали лица, осужденные за тяжкие уголовные (бандитизм, преступления против порядка управления и т.п.) и политические преступления. Однако в таком огромном «государстве», как ГУЛАГ, чье «население» на 22 июня 1941 г. составляли 2,3 млн. человек, да еще в условиях военного времени, ситуация была сложная.

Имело место, например, нарушение режима содержания заключенных. По положению, должны были раздельно содержаться осужденные к лишению свободы до трех и свыше трех лет: первые — в исправительно-трудовых колониях, вторые — в исправительно-трудовых лагерях. В действительности в ИТК, по оценке начальника ГУЛАГа В.Г. Наседкина (сентябрь 1943 г.), содержалось «свыше 500 тыс. заключенных, осужденных на сроки свыше 3-х лет, в том числе за такие преступления, как измена Родине, контрреволюционные и особо опасные», а в ИТЛ оказалось около 50 тыс. осужденных на сроки менее 3-х лет^{46}. С большой долей вероятности можно утверждать, что такое беспрецедентное «перемешивание» позволяло какой-то части уголовников посредством мобилизации в действующую армию или направления в штрафные части досрочно выйти на свободу, что при иных условиях было бы невозможным.

Сам Верховный Главнокомандующий не скрывал, что определенный процент в воюющей Красной Армии составлял «уголовный элемент». В беседе с членами югославской делегации, состоявшейся в апреле 1945 г. (о ней шла речь выше), И.В. Сталин говорил: «Мы открыли тюрьмы и всех взяли в армию... Красная Армия не идеальна. Важно, чтобы она била немцев — а она их бьет хорошо, — все остальное второстепенно».

Мы располагаем также свидетельством практиков.

Г.С. Слюдянин:

Для подготовки маршевых рот мы получали пополнение из различных мест заключения Сибири. Объединяли его в отдельный батальон. Не имея опыта работы с бывшими заключенными, поначалу делали много ошибок: расквартировывали их вместе со всем полком, обмундировывали, как всех прибывших на пополнение (во все новое). К тому же и вооружали их, как положено по штату: винтовки, автоматы, «бронебойки» и другое оружие. В результате уже на второй день их невозможно было отличить от остальных.

Разных же неприятностей на первых порах от них было много. Например, разгромили хлеборезку, лазили в овощехранилище, пока часовой не застрелил одного из них.

Решено было поэтому построить для бывших заключенных отдельный лагерь (землянки). Подобрали и командный состав, служивший ранее в войсках и учреждениях НКВД, имеющий опыт работы с заключенными. К тому же среди вновь прибывших были не только явные уголовники, но и бывшие партийные и советские работники и даже офицеры. Они-то, во многом, и были организаторами порядка. Шла интенсивная военная подготовка. Прошедшие ее сводились в маршевые роты, размещались в эшелонах — и на фронт.

Конечно, не эти люди решили успех войны, но свою лепту они внесли, и надо об этом рассказать.

Е.А. Гольбрайх:

Из тыла прибывает эшелон уголовников, человек четыреста и больше, и рота сразу становиться батальоном, продолжая именоваться ротой. Сопровождают уголовников конвойные войска, которые сдают их нам по акту. Мы охрану не выставляем. Это производит дурное впечатление, тогда как проявленное доверие вызывает к нам некоторое расположение. Определенный риск есть. Но мы на это идем. Что за народ? Тут и бандиты, и уголовники-рецидивисты, и укрывающиеся от призыва, и дезертиры, и просто воры. Случалось, что из тыла прибывали и несправедливо пострадавшие. Опоздание на работу свыше двадцати минут считалось прогулом, за прогул судили, и срок могли заменить штрафной ротой. С одним из эшелонов прибыл подросток, почти мальчик, таким по крайней мере казался. В пути уголовники отбирали у него пайку, он настолько ослабел, что не мог самостоятельно выйти из вагона. Отправили его на кухню.

Срок заключения заменялся примерно в следующей пропорции: до 3—4-х лет тюрьмы — месяц штрафной роты, до семи лет — два месяца, до десяти — выше этого срока не существовало — три месяца.

Среди осужденных было немало бывших военнослужащих, попавших под суд за несвоевременную явку в часть и малозначительные должностные, хозяйственные и воинские преступления. Годные к воинской службе, они передавались в действующую армию, где воевали в составе обычных частей. В штрафные роты их, как правило, не направляли.

Именно из такого контингента состояла стрелковая бригада, о которой вспоминал маршал К.К. Рокоссовский и которую многие читатели принимают за штрафное формирование. Но написанное выдающимся полководцем не оставляет никаких сомнений, что это была обычная воинская часть: «В августе (1942 г. — Ю.Р.) к нам на пополнение прибыла стрелковая бригада, сформированная из людей, осужденных за различные уголовные преступления. Вчерашние заключенные добровольно вызвались идти на фронт, чтобы ратными делами искупить свою вину. Правительство поверило чистосердечности их порыва. Так и появилась эта бригада у нас на фронте. Бойцы ее быстро освоились с боевой обстановкой; мы убедились, что им можно доверять серьезные задания. Чаще всего бригаду использовали для разведки боем. Дралась она напористо и заставляла противника раскрывать всю его огневую систему...

"Беспокойная" бригада воевала неплохо. За доблесть в боях с большинства ее бойцов судимость была снята, а у многих появились на груди ордена и медали.

Жизнь убедила меня, — писал К. К. Рокоссовский, — что можно верить даже тем, кто в свое время по каким-то причинам допустил нарушение закона. Дайте такому человеку возможность искупить свою вину — и увидите, что хорошее возьмет в нем верх. Любовь к Родине, к своему народу, стремление во что бы то ни стало вернуть их доверие сделают его отважным бойцом»^{47}.

Не следует, таким образом, путать обычные стрелковые части, в которых воевали бывшие заключенные, и штрафные формирования, лишь частично пополнявшиеся досрочно освобожденными из мест заключения.

Итак, если сразу после выхода в свет приказа № 227 штрафные части комплектовались военнослужащими действующей армии, направляемыми туда на основании приказа командира и по приговору военного трибунала (при условии применения отсрочки исполнения приговора до конца войны), то затем, в ходе войны, контингент штрафников заметно расширился.

Один из новых и массовых источников — военнослужащие тыловых воинских частей и учреждений, не входивших в действующую армию. Изданный 16 октября 1942 г. приказ наркома обороны СССР № 323 признал недопустимым положение, когда военнослужащие — дезертиры, расхитители военного имущества, пьяницы, злостные нарушители воинской дисциплины и «прочие неустойчивые элементы», осужденные военными трибуналами с применением отсрочки исполнения приговора до окончания войны, продолжали службу на прежних местах — в запасных частях, учебных центрах, учебных бригадах и полках, вновь формирующихся частях, военных училищах, тем самым фактически избегая наказания. Многие из них в составе маршевых пополнений затем направлялись в действующую армию вместе с чистыми перед законом бойцами, принося на фронт «неорганизованность, расхлябанность, и, как следствие этого, малодушие и трусость перед лицом врага, дезертирство и другие преступления». По прибытии на фронт они растворялись в общей массе и чаще всего скрывали свою судимость. В результате не достигал цели судебный приговор, подрывался авторитет суда, расшатывалась дисциплина в частях, куда прибывало такое пополнение.

Приказ наркома обороны № 323 устанавливал следующий порядок использования контингента осужденных военными трибуналами за воинские и другие преступления с применением отсрочки исполнения приговора до окончания войны: такие военнослужащие направлялись в штрафные части действующей армии на срок от одного до трех месяцев: красноармейцы и младшие командиры — в штрафные роты, лица командного и начальствующего состава — в штрафные батальоны.

Если срок пребывания в штрафной части не был определен в приговоре суда, то он устанавливался приказом командира войсковой части, в которой находился осужденный (или начальника гарнизона), исходя из меры наказания, определенной военным трибуналом. Срок пребывания в штрафной части исчислялся с момента фактического прибытия туда осужденного.

Если военный трибунал своим приговором не разжаловал осужденного в рядовые и не возбудил ходатайства о лишении его наград, эти действия совершались соответствующим командиром и фиксировались в приказе по части, соединению.

Для этой категории военнослужащих пребывание в штрафной части и порядок снятия судимости, а также восстановления в звании и в праве ношения орденов и медалей определялись, как и для всех штрафников, положениями о штрафных частях^{48}.

При всей суровости указанный приказ наркома обороны, как и приказ № 227, давал человеку шанс, пролив кровь, за один — три месяца стереть пятно со своей биографии. Какой могла быть альтернатива направлению в штрафную часть для военнослужащих, осужденных военными трибуналами за воинские и другие преступления с применением отсрочки исполнения приговора до окончания войны? Лишь отмена такой отсрочки, что автоматически влекло за собой водворение осужденного на несколько лет в лагерь. Пожалуй, не лучшим вариантом было и сохранение такой отсрочки в действии, ибо оно обрекало человека на отбытие после войны назначенного срока заключения[16]. Конечно, попав в штрафную часть, осужденный мог погибнуть, но разве не подвергался такой же опасности и обычный боец или командир? В то же время этот риск оборачивался для штрафника возможностью снять судимость и вернуть прежнее воинское звание.

Для объективности картины следует уточнить, что приказы наркома обороны № 227 и № 323 не определяли конкретного перечня проступков, содержащих признаки преступления, за которые военнослужащий мог быть направлен в штрафные части приказом соответствующего командования, что вызывало в деятельности военных советов фронтов и соответствующих командиров разнобой и крайности. Нередки были случаи необоснованного направления в штрафные части лиц, совершивших проступки, которые не представляли большой общественной опасности.

Чтобы исправить ситуацию, был издан приказ НКО № 0413 от 21 августа 1943 г., который определял конкретный перечень дисциплинарных проступков, деяний, содержавших признаки преступлений, за которые командир части был вправе направлять без суда в штрафные подразделения лиц сержантского и рядового состава, когда обычные меры дисциплинарного воздействия оказывались недостаточными. В числе них приказ называл самовольные отлучки, дезертирство, неисполнение приказа, проматывание и кражу военного имущества, нарушение уставных правил караульной службы и иные.

Аналогичные права получили начальники гарнизонов, пользовавшиеся правами не ниже командира полка, в отношении задержанных дезертиров рядового и сержантского состава, бежавших из частей действующей армии и из других гарнизонов. Если начальник гарнизона не обладал правами командира полка, то он делал соответствующее представление командиру соединения (облвоенкому), у которого находился в подчинении.

Для установления факта преступления производилось дознание, направление дезертира в штрафную часть оформлялось приказом по части (гарнизону). Приказ оговаривал, что в случаях, когда к виновному следовало применить более суровую меру наказания, материалы дознания направлялись в военную прокуратуру для предания его суду военного трибунала^{49}.

Таким образом, была практически разграничена компетенция военных трибуналов и военного командования по направлению военнослужащих в штрафные части.

Этот приказ также не лишен тонкого учета человеческой психологии. За указанные воинские преступления виновные в них наверняка угодили бы под трибунал, который, в свою очередь, мог приговорить их к длительным срокам заключения, а, скажем, дезертиров — и к расстрелу. После же приказа НКО № 0413 потенциальные уголовники, избегнув суда военного трибунала, получали шанс вернуть себе честное имя через штрафную роту.

Правда, и здесь не все однозначно. Приказом № 0413 еще раз официально закреплялось право отдельных категорий командиров и начальников самостоятельно осуществлять правосудие, что противоречило и Конституции СССР 1936 г., и действовавшему уголовно-процессуальному кодексу.

Беда состояла в том, что наличие такого права предоставляло возможность для значительных злоупотреблений властью в отношении штрафников. Нередки были случаи сведения счетов с непокорными подчиненными, самосуда, повального направления в штрафные части за дисциплинарные проступки в периоды сложного положения на фронтах. В результате численность штрафных подразделений превосходила определенную приказом № 227, превышая ее в 2—3 раза.

Вот один из примеров, содержащихся в обзоре военных трибуналов Западного фронта о практике применения приказа НКО № 0413 в 1943 г.: «Особенно безобразно выглядит случай расстрела трех красноармейцев 61-й штрафной роты. Эта рота не поднялась в атаку, через 4 дня после этого, когда рота была отведена в тыл, три первых попавшихся красноармейца по приказу полковника Разумовского были расстреляны.

Командный состав этой роты не знал личного состава, учет его в роте отсутствовал. В середине октября несколько штрафников перешли на сторону немцев. Следствие до настоящего времени не смогло установить ни количества перешедших, ни их фамилий»^{50}.

Необходимым условием применения отсрочки с направлением в штрафную часть была годность военнослужащего к строевой служба, возможность исполнить воинские обязанности в условиях действующей армии. Это обстоятельство тоже не всегда принималось во внимание.

Так, военным трибуналом войск охраны тыла Северо-Западного фронта был осужден к 8 годам лишения свободы с применением прим. 2 к ст. 28 УК РСФСР красноармеец Чуненков. Военный трибунал при этом не учел, что солдат был болен язвой двенадцатиперстной кишки и являлся ограниченно годным к военной службе и потому не мог быть послан на фронт.

Военный трибунал фронта, учитывая непригодность Чуненкова к строевой службе, исключил из приговора прим. 2 к ст. 28, а меру наказания определил условную.

По ходу кровопролитной войны Красная Армия, естественно, испытывала трудности с призывным контингентом. Когда советские войска двинулись на запад и приступили к массовому освобождению ранее оккупированных земель, появилась возможность поставить под ружье местное мужское население. Для этого годились не только граждане, достигшие за годы оккупации призывного возраста или не призванные в 1941—1943 гг. по уважительным причинам. Появился такой источник пополнения штрафных частей, как контингент военнопленных, освобожденных из фашистской неволи, а также окруженцев, отставших при отступлении от своих войск и оставшихся на оккупированной территории. Причем не только живших тихо, без огласки, под личиной местных жителей, но и воевавших в партизанах, наносивших удары по врагу с тыла.

Отношение к этим людям определялось упомянутым выше приказом Ставки ВГК № 270 от 16 августа 1941 г. Во многом оно было несправедливым, что не могло не отразиться в воспоминаниях фронтовиков.

И.И. Коржик:

В сентябре 1943 г. после освобождения нашими войсками г. Переяслава наш партизанский отряд им. Чапаева был расформирован. Часть партизан ушла на запад, а нас, несколько десятков офицеров, направили в г. Рязань, как позже выяснилось, на спецпроверку. А затем постановлением военного трибунала — всех в штрафбат.

Все эти офицеры, от младшего лейтенанта до полковника, в свое время попали в киевское окружение. В чем их вина? В том, что не застрелились, хотя приказ Мехлиса требовал этого[17]. После трехмесячной проверки все они оказались «чистыми» — не сотрудничали с немцами, не изменники Родины. Казалось бы, самым умным было направить их в воинские части по специальности, но... В батальоне было 1200 офицеров, в том числе 25 полковников, которых на старости лет сделали рядовыми. Всем нам выдали красноармейские книжки. В моей было написано: звание — ст. лейтенант, должность — первый номер ручного пулемета.

А.В. Пыльцын:

Вот тогда к участию в ликвидации рогачевского плацдарма немцев и взятию г. Рогачева (зимой 1944 г. — Ю.Р.) и был привлечен наш батальон.

В предшествующий этому событию период после тяжелых боев под Жлобином батальон находился на формировании в селе Майское Буда-Кошелевского района. Пополнение батальона шло очень интенсивно. И не только за счет проштрафившихся боевых офицеров. Поступал и значительный контингент бывших офицеров, оказавшихся в окружении в первые годы войны, находившихся на оккупированной территории и не участвовавших в партизанском движении (мы так и называли их общим словом «окружении»). Было небольшое количество и освобожденных нашими войсками из немецких концлагерей или бежавших из них бывших военнопленных офицеров, прошедших соответствующую проверку в органах «Смерш» («Смерть шпионам»). Полицаев и других пособников врага в батальон не направляли. Им была уготована другая судьба.

В последнее время некоторые наши историки заявляют, что всех бывших военнопленных и окруженцев в соответствии с приказом Сталина загоняли уже в советские концлагеря, всех военнопленных объявляли врагами народа. Тот факт, что наш штрафбат пополнялся и этой категорией штрафников, говорит о том, что такие утверждения не всегда отражают истину.

Известно, что бывшие военнопленные — офицеры, не запятнавшие себя сотрудничеством с врагом, направлялись в штрафбаты. Правда, в большинстве не по приговорам военных трибуналов, а по решениям армейских комиссий, которые руководствовались приказом Ставки Верховного Главнокомандования № 270 от 16 августа 1941 г., который квалифицировал сдачу в плен как измену Родине. Беда была только в том, что комиссии эти редко различали, кто сдался в плен, то есть добровольно перешел на сторону врага, пусть даже в критической обстановке, а кто попал в плен либо будучи раненым или контуженным, либо по трагическому стечению других обстоятельств.

И если к первым правомерно было применить наказание за их вину перед Родиной, нарушение присяги, то вторые фактически не имели перед своим народом никакой вины. Вот здесь мне кажутся несправедливыми факты приравнивания одних к другим. Но что было, то было. Некогда, наверное, было этим комиссиям докапываться до истины.

Кстати, тогда и какая-то часть провинившихся боевых офицеров направлялась в штрафбаты тоже без рассмотрения их проступков или преступлений в трибуналах, а просто по приказам командования соединений от корпуса и выше. Это решение о расширении власти командиров крупных воинских формирований, может быть, и можно считать оправданным, но только в отдельных случаях. (С. 29)

Всех побывавших в плену и в окружении противника проверяла комиссия военного совета фронта. Например, на 1-м Белорусском она состояла из председательствующего — представителя политуправления фронта и двух членов — старшего оперуполномоченного контрразведки «Смерш» при 29-м отдельном полку резерва офицерского состава и заместителя командира этого пачка по политчасти. После утверждения протокола с выводами комиссии командующим фронтом и членом военного совета он обретал силу приказа.

Кого же заставили смывать вину (была ли она?) кровью? Жданов Петр Григорьевич — воентехник, начальник оружейной мастерской 77-го стрелкового полка 10-й дивизии НКВД, кандидат в члены ВКП(б). Цитируем протокол: «В Красной Армии с 1933-го по 1934-й, и с 1939 года, имеет 2 ранения. 3.08.1941 года попал в окружение с группой из 30 человек в районе деревни Подвысокое и был ранен. Дойдя до Первомайска, затем до Николаева, повернул назад в свой город. В Быхов прибыл 20.10.41 года и жил до 4.10.43, занимаясь сельским хозяйством. 4.10.43 года вступил в партизанский отряд № 152 11-й бригады, где был командиром взвода до соединения с частями Красной Армии 24.02.44 г., после чего направлен в 58-й армейский запасный стрелковый полк. Никаких документов, подтверждающих правдивость изложенного, нет. Жданова П.Г. направить в штрафной батальон сроком на 1 месяц»^{51}.

И таких людей, попавших в окружение не по своей воле, но не смирившихся с врагом, только в одном протоколе от 16 мая 1944 г. — 52 фамилии.

Гипертрофированная бдительность оборачивалась человеческими драмами. В Центральном архиве МО РФ довелось видеть немало «списков-протоколов» опроса офицеров, индивидуально вышедших из окружения, бежавших из плена или проживавших на временно оккупированной территории. Сопровождая стандартными выводами типа: «приспосабливался к оккупационному режиму», «проявил слабость в борьбе против захватчиков», офицеров пачками направляли в штрафбат рядовыми. Фронт же задыхался без профессионалов командного звена.

Особую горечь у таких людей, конечно же, вызывало их фактическое уравнивание с задержанными на освобожденной территории дезертирами, лицами, состоявшими у немцев на полицейской и иной службе, взятыми в плен коллаборационистами (власовцами, солдатами восточных легионов и т.п.), явившимися с повинной участниками бандформирований, действовавших на Северном Кавказе и в Закавказье. Последними власти также сочли возможным пополнить ряды действующей армии при условии, что за ними не числилось тяжких преступлений. По предложению Главной военной прокуратуры их было решено направлять в штрафные роты, что одновременно и являлось мерой наказания, и позволяло расширить базу призыва.

«Всех этих лиц, — говорилось в докладе начальника отдела по спецделам ГВП Стрековского. — можно быстренько проверить путем опроса местного населения и затем, в случае отсутствия данных об их вербовке, предательстве или других моментах, передать в Красную Армию, направив служить в штрафные роты»^{52}. Предложение было принято и оформлено в виде совместной директивы НКВД/НКГБ СССР № 494/94 от 11 ноября 1943 г.

Н.Г. Гудошников:

Надо сказать, что формирование штрафных рот в нашей 40-й армии после событий на Курской дуге шло довольно быстро. Основное пополнение давали дезертиры. Откуда они брались?

Весной 1942 г. в результате успешного, но непродуманного наступления наших войск вплоть до Харькова из освобожденных областей и районов полевыми военкоматами при запасных полках было призвано большое количество оставшегося там мужского населения. Например, из одного только Грайворонского района мобилизовали что-то около 12 тысяч резервистов. Однако наши войска не удержали занятых позиций и стали отступать, уводя за собой новобранцев. Во время суматохи многие разбежались по своим хатам, оказавшимся на территории врага.

После Курской дуги 40-я армия снова наступала по тем же местам, снова работали полевые военкоматы, и дезертиры оказались призванными вторично. Прежняя документация на них сохранилась, поэтому нетрудно было установить факт преступления. Без суда, приказом командира полка таковым определялось 3 месяца штрафной роты, что соответствовало 10 годам заключения. Так набиралась команда из 200—250 человек и передавалась в штрафную роту.

Конкретные примеры того, за какие преступления и проступки командиры, командующие направляли подчиненных в штрафные части, можно почерпнуть из опубликованных документов. Пример взыскательности показывал сам Верховный Главнокомандующий.

В начале сентября 1942 г. И.В. Сталин получил докладную записку своего первого заместителя генерала армии Г. К. Жукова, члена ГКО Г.М. Маленкова и заместителя наркома обороны по авиации, командующего ВВС Красной Армии генерал-лейтенанта авиации А. А. Новикова, в которой приводились факты «позорного поведения» летчиков истребительной авиации — уклонения от воздушного боя. Опираясь на нее, Сталин 9 сентября подписал приказ № 0685, в котором констатировал, что на ряде фронтов — Калининском, Западном, Сталинградском, Юго-Восточном и других — «истребители наши не только не вступают в бой с истребителями противника, но избегают атаковывать бомбардировщиков. При выполнении задачи по прикрытию штурмовиков и бомбардировщиков наши истребители даже при количественном превосходстве над истребителями противника уклоняются от боя, ходят в стороне и допускают безнаказанно сбивать наших штурмовиков и бомбардировщиков» (так в документе. — Ю.Р.).

Летчиков-истребителей, уклоняющихся от боя с воздушным противником, нарком обороны приказал предавать суду военного трибунала и направлять в штрафные части «в пехоту»^{53}.

Большой резонанс имела проверка в мае 1943 г. организации питания красноармейцев на Калининском фронте, осуществленная комиссией ГКО во главе с заместителем наркома обороны, начальником ГлавПУ РККА А.С. Щербаковым. Несмотря на достаточное количество продовольствия, личный состав ряда воинских частей длительное время не получал горячего питания, сухой паек выдавался урезанным, одни продукты произвольно и без особой необходимости заменялись другими (мясо — яичным порошком, овощи — ржаной мукой), продовольствие расхищалось. Люди подчас просто голодали, массовыми стали случаи заболевания алиментарной дистрофией и даже голодной смерти.

Как вспоминал вновь назначенный командующим фронтом генерал-полковник А.И. Еременко, в первом квартале 1943 г. было 76 случаев смерти от истощения. Должностные лица же, включая начальника санитарного управления фронта, вместо наведения порядка в снабжении и обеспечении сохранности продуктов доказывали, что дистрофия и смерть происходили из-за малой калорийности пайка^{54}.

В постановлении ГКО № 3425с от 24 мая 1943 г., изданном по результатам работы комиссии А.С. Щербакова, ответственность за допущенные «крупнейшие недостатки в организации питания красноармейцев на Калининском фронте» была возложена на командование фронтом (командующий — генерал-полковник М.А. Пуркаев, член военного совета генерал-лейтенант Д.С. Леонов), членов военных советов армий, командиров дивизий, полков, батальонов и их заместителей.

Последовали и оргвыводы. Еще до завершения работы комиссии ГКО генерал-полковник М.А. Пуркаев был снят с поста командующего фронтом и переведен на Дальневосточный фронт. Приказом по НКО № 0374 от 31 мая 1943 г. И.В. Сталин объявил выговор генерал-лейтенанту Д.С. Леонову, а генерал-майора П.Е. Смокачева «за преступное отношение к вопросам питания красноармейцев» снял с поста члена военного совета фронта и начальника тыла фронта и предал суду военного трибунала. Военному совету фронта(его возглавил генерал-полковник А.И. Еременко) было предписано установить лиц начальствующего состава, «виновных в перебоях в питании бойцов или недодаче продуктов бойцам», и направить их в штрафные батальоны и роты^{55}.

Суровым приказом (№ 0023 от 7 июня 1944 г.) И.В. Сталин отреагировал и на чрезвычайное происшествие, случившееся в мае 1944 г. в воинском эшелоне, который следовал на фронт с маршевым пополнением из 6-й запасной стрелковой дивизии Харьковского военного округа. На станции Красноармейская солдаты подобрали неразорвавшуюся мину, которую использовали в качестве колуна при заготовке топлива для костра. Произошел взрыв, погибли и были ранены 13 военнослужащих. Преступная неосторожность с боеприпасом стала лишь крайней формой выражения тех безобразий, которые творились в эшелоне. Все трое суток, которые эшелон находился на станции, личный состав пьянствовал, самовольно уходил в город, торговал и обменивал табельное обмундирование. Люди были брошены: сопровождавший эшелон офицерский состав разместился в отдельном вагоне и никакой работы с подчиненными не вел, мер к наведению порядка не принимал. Сам же от этого первым и пострадал: массовые нарушения воинской дисциплины неизбежно вылились в избиение и разоружение офицеров.

Согласно приказу, командующий округом генерал-лейтенант С.А. Калинин, уже имевший выговор за отсутствие должного порядка в запасных частях округа, был снят с должности и отдан под суд[18], командир 6-й запасной стрелковой дивизии генерал-майор Коваленко отделался выговором с предупреждением о неполном служебном соответствии (выручило то, что он лишь накануне был назначен командиром дивизии и в период формирования эшелона болел). Офицерский состав эшелона за бездействие был разжалован и направлен в штрафбат. Сержантов и рядовых разделили на две категории: непосредственных виновников в нарушении дисциплины предали суду военного трибунала, а остальных направили в штрафную роту^{56}.

От И.В. Сталина не отставали и его заместители по НКО СССР, имевшие право издания приказов от лица наркома обороны. Замнаркома по химической обороне и гвардейским минометным частям генерал-майор артиллерии В.В. Аборенков (он же — командующий гвардейскими минометными частями РККА) получил в сентябре 1942 г. доклад о том, что в 58-м гвардейском минометном полку (Сталинградский фронт) из-за «преступного отношения водительского, командного и политического состава полка к ценной и остро дефицитной боевой технике» выведено из строя до 80 процентов боевых и транспортных автомашин. Он приказал члену военного совета гвардейских минометных частей фронта совместно с представителями особого отдела и автобронетанкового управления немедленно произвести расследование, по результатам которого виновных в преднамеренной порче машин расстрелять перед строем, а виновных в небрежном отношении к вверенной боевой технике — немедленно направить в штрафные части. Те же самые меры он потребовал применять к виновным в выводе техники из строя и впредь, доведя текст приказа до всего командного, политического и начальствующего состава, а также водительского состава гвардейских минометных частей Красной Армии^{57}.

В ноябре 1942 г. заместитель наркома обороны СССР, начальник Главного управления формирования и укомплектования войск НКО СССР (Главупраформа) армейский комиссар 1-го ранга Е.А. Щаденко категорически запретил командирам войсковых частей и соединений отправлять на переосвидетельствование военнослужащих, признанных врачебными комиссиями годными к службе, но продолжающих заявлять себя больными, без предварительного тщательного осмотра их врачами частей. «Если будет установлено, — говорилось в изданном по этому поводу приказе № 0882 от 12 ноября 1942 г., — что военнослужащий симулирует болезнь и членовредитель, предавать суду, а осужденных немедленно отправлять в штрафные части действующей армии»^{58}.

Еще один приказ НКО СССР от 4 декабря 1942 г., на сей раз подписанный заместителем наркома, начальником Главного политуправления Красной Армии генерал-полковником А.С. Щербаковым, касался наказания должностных лиц военно-политического училища им. М.В. Фрунзе, которые наплевательски отнеслись к удовлетворению материально-бытовых нужд политработников, находившихся в резерве ГлавПУ и состоявших на довольствии в указанном училище. Воистину волосы дыбом встают при чтении приказа: неужели такое было возможно и не в каком-то забытом Богом гарнизоне, а, что называется, «под крылышком» Главного политуправления?

Однако же — было. «Питание личного состава организовано из рук вон плохо, — говорилось в тексте приказа. — Столовая военторга, обслуживающая политработников, представляла собою захудалую харчевню, полную мусора и грязи. Качество приготовляемой пищи низкое. На две с лишним тысячи человек, питающихся в столовой, имелось всего лишь 44 тарелки. В результате создавались неимоверно большие очереди, в которых политработники ежедневно простаивали многие часы, получая завтраки в 15—16 часов, обеды в 4—5 часов ночи, а на ужин времени не оставалось...

Личный состав резерва находился в исключительно безобразных бытовых условиях. Помещения общежитий содержались в антисанитарном состоянии. Многие политработники спали на грязном полу, на голых нарах, без постельных принадлежностей. Систематическое мытье людей в бане, санобработка помещений не производились. В общежитиях развелись клопы, люди завшивели. Многие политработники не имели шинелей, сапог, поясных ремней, в то время как на складе училища все эти вещи имелись». А ведь большинство «резервистов» прибыли из госпиталей после ранений и нуждались, казалось бы, в особой заботе и внимании.

В результате начальник училища бригадный комиссар Лебедев и начальник политотдела старший батальонный комиссар Русанов лишились своих должностей. Но главное наказание понесли хозяйственники: помощник начальника училища по материально-техническому обеспечению майор Копотиенко и начальник обозно-вещевого снабжения старший лейтенант интендантской службы Говтвяница были сняты с занимаемых должностей и направлены в штрафной батальон^{59}.

Заместителем наркома обороны, начальником Главупраформа НКО СССР армейским комиссаром 1-го ранга Е.А. Щаденко в январе 1943 г. разжалован в рядовые и отправлен в штрафбат военнослужащий 1082-го стрелкового полка младший лейтенант С.О. Карамалькин. В письме в «Красную звезду», а затем при вызове с фронта в Москву он, как сказано в приказе, пытался возвести на всех своих начальников, начиная с командира роты и кончая командованием фронта, «ложные обвинения». Он «голословно заявил, что многие командиры пробрались на командные должности только для того, чтобы пользоваться высоким авторитетом и спасать свою шкуру», сам же, получив едва заметную царапину на руке, поспешил эвакуироваться в тыл^{60}.

Отдельных офицеров направлял в штрафной батальон и первый заместитель наркома обороны Маршал Советского Союза Г.К. Жуков. Так, приказом № 0112 от 29 апреля 1944 г. сроком на два месяца в штрафбат был препровожден командир 342-го гвардейского стрелкового полка 121-й гвардейской стрелковой Гомельской Краснознаменной дивизии гвардии подполковник Ф.А. Ячменев «за невыполнение приказа военного совета армии, за оставление противнику выгодных позиций и непринятие мер к восстановлению положения, за проявленную трусость, ложные доклады и отказ от выполнения поставленной боевой задачи»^{61}.

Командир полка и в самом деле вел себя недостойно: в течение полусуток докладывал наверх, что приступил к очистке от противника оставленной без приказа высоты, а сам бездействовал, хотя, по заключению маршала, сил и средств для выполнения задачи имел достаточно. Для вящего воспитательного эффекта приказ был объявлен всему офицерскому составу действующей армии до командира батальона включительно.

По другим приказам наркома обороны СССР и его заместителей, вышедшим после 28 июля 1942 г., можно очертить примерный круг потенциальных штрафников, в который попадали не только военнослужащие, но и гражданское население. Это — граждане, уклоняющиеся от трудовой повинности в военное время для выполнения оборонных работ, заготовки топлива, охраны путей сообщения, сооружений, средств связи, электросетей и т.п. Это — должностные лица интендантской службы, по вине которых бойцы и командиры были плохо обмундированы. Это — виновные в недоброкачественном или «вредительском» минировании, а также подрыве наших войск на собственных минах. Это — военнослужащие, прибывшие в лечебное учреждение без документов, удостоверяющих личность, и сообщившие о себе неверные сведения. Это — рабочие, служащие и инженерно-технические работники близких к фронту районов, переведенные на положение мобилизованных, но самовольно покинувшие предприятия и учреждения, за которыми они закреплены, или уклонившиеся от обязательной эвакуации, а также руководители предприятий, учреждений, не обеспечившие организованной и полной эвакуации. Это — должностные лица сухопутных частей фронтов и военных округов, виновные в бесконтрольном расходовании и запущенном учете горюче-смазочных материалов. Это — строители вольнонаемного состава, занятые на возведении оборонительных рубежей органами НКО СССР и потому переведенные на положение состоящих в рядах Красной Армии, в случае совершения ими преступления. Это — военнообязанные, уклоняющиеся от воинского учета или призыва на военную службу. Это — военнослужащие, уличенные в продаже предметов вещевого довольствия. Это — командиры подразделений и частей, не обеспечившие охраны трофейного имущества, а также непосредственные расхитители трофеев. Это — военнослужащие, незаконно прибывавшие из действующей армии в тыл страны с целью приобретения продовольствия и промышленных товаров. Это — военкомы и начальники частей военкоматов, не обеспечившие сохранность и законное использование бланков воинских документов — военных билетов, удостоверений о бронировании и свидетельств об освобождении от всеобщей воинской обязанности. Это — должностные лица железнодорожных войск, при проведении восстановительных работ нарушающие линии оперативной связи. Это — руководители военно-врачебных комиссий тыловых округов, незаконно предоставившие отсрочки от призыва по мобилизации на военную службу. Это — должностные лица, допустившие разбазаривание подарков Красной Армии, которые были получены от населения страны. Это — раненые и больные, которые самовольно прибыли в госпитали, расположенные по месту их прежнего жительства (приказ НКО требовал считать таких военнослужащих дезертирами и после излечения направлять в штрафные части)^{62}.

В соответствии с приказами НКО, все они либо прям о направлялись в штрафные части, либо имели большой «шанс» попасть туда же, поскольку привлекались к суду военного трибунала или подвергались серьезным дисциплинарным взысканиям.

Вспоминает ветеран Великой Отечественной войны И.Ф. Чернявский: «В памяти моих однополчан 232-го минометного полка 11-й минометной бригады 12-й артиллерийской дивизии прорыва Резерва Главного Командования сохранился случай, когда рядовой нашего полка красноармеец Макс, неоднократно отмеченный командованием полка, в тяжелом бою под Малоархангельском на Орловском направлении в 1943 г. подбивший из противотанкового ружья немецкий танк "пантера", в ближнем штыковом бою уничтоживший немецкого офицера, отличившийся при форсировании реки Днепр, позднее угодил в штрафную роту. Он всегда был дерзок с командирами, допускал несколько раз случаи неповиновения, а на отдыхе, куда был на короткое время отведен полк, совершил мародерство по отношению к мирному населению, за что был осужден военным трибуналом и отправлен в штрафную роту.

Рядовые и сержанты, зная трудный характер Макса, не могли понять командиров и политработников, принимавших к нему меры дисциплинарного и воспитательного воздействия, но когда он опозорил полк своим последним поступком, приняли приговор трибунала с пониманием»^{63}.

Следует иметь в виду, что названными выше категориями военнослужащих и гражданских лиц круг потенциальных штрафников не исчерпывался, поскольку военные трибуналы осуждали лиц, совершивших и другие воинские преступления, состав которых был предусмотрен всем спектром действовавших законов, применяя отсрочку исполнения приговора до окончания войны. В таком случае эта категория осужденных также направлялась в штрафные части.

Н. Тарасенко:

Ко мне фронтовая фортуна отнеслась неблагосклонно в декабре 1944 г. При переходе подразделения с одного участка фронта на другой во время ночлега вместе с моим вещмешком с немудреными пожитками были украдены и три приказа-инструкции по медицинскому обслуживанию личного состава. Самым ценным секретом в смысле содержания был гриф «Секретно».

После проведенной в части процедуры дознания, допросов и т.п. с определением «виновен в утрате секретных документов» я предстал перед военным трибуналом. Приговор: виновен. Направляется для отбытия наказания в штрафной батальон. Адрес: г. Инстенбург, Восточная Пруссия.

Среди моих собратьев по беде я запомнил двоих. Один — капитан, командир десантно-парашютной роты, с приличным «иконостасом» на груди, был осужден за сгоревшие при пожаре парашюты. Второй, тоже капитан, командир стрелковой роты, в ходе атаки застрелил паникера. Фронтовики знают, что такое паникер в тяжелом бою.

Практика замены заключения в лагерь или тюрьму направлением в штрафную часть была распространенной. Совместным приказом заместителя наркома обороны маршала А.М. Василевского и наркомов внутренних дел, юстиции и Прокурора СССР № 004/0073/006/23сс от 26 января 1944 г. был установлен единый порядок применения отсрочки исполнения приговора с направлением осужденных в действующую армию. Во-первых, судам и военным трибуналам было категорически запрещено применять отсрочку к осужденным за контрреволюционные преступления, бандитизм, разбой и грабежи, к ворам-рецидивистам, лицам, имевшим уже в прошлом судимость за перечисленные выше преступления, а также неоднократно дезертировавших из Красной Армии. По остальным категориям дел судам и военным трибуналам, решавшим вопрос об отсрочке с направлением осужденного в действующую армию, предлагалось учитывать личность осужденного, характер совершенного преступления и другие обстоятельства дела. Отсрочку исполнения приговора с направлением осужденного на фронт судебные органы должны были оговаривать в самом приговоре.

Во-вторых, судам и военным трибуналам было предписано применять отсрочку исполнения приговора лишь в отношении тех лиц, сверстники которых призваны (мобилизованы) в Красную Армию.

В-третьих, определялся порядок и конкретные сроки выявления тех осужденных, кто по медицинским показателям мог быть направлен в действующую армию. Районный (городской) военкомат, получив от начальника места заключения извещение о вступлении в законную силу приговора в отношении конкретного осужденного, должен был не позже чем в трехдневный срок произвести медицинское освидетельствование осужденного по месту его содержания под стражей.

В-четвертых, было установлено, что все такого рода осужденные направляются только в штрафные части. Хотя, как говорилось выше, до этого ими могли комплектоваться и обычные стрелковые части.

Лиц, признанных годными к службе в действующей армии, военкоматы принимали в местах заключения под расписку и самостоятельно отправляли их в штрафные батальоны военных округов. Здесь, в пунктах сбора, штрафников (а осужденные уже были таковыми, хотя срок пребывания в штрафной части определялся позже, непосредственно на фронте) содержали под охраной. Группы осужденных, перевозимые из мест заключения в пункты сбора, а оттуда непосредственно в штрафные части, отправляли в сопровождении опытных и энергичных офицеров, сержантов и красноармейцев, способных поддержать строгий порядок и дисциплину в пути. За это отвечали командующие войсками военных округов и начальники гарнизонов.

Те люди, к которым была применена мера пресечения, не связанная с содержанием под стражей, направлялись в действующую армию через военкоматы. Сведения о них военкоматы получали из судов в виде копии приговора, а сами суды немедленно по вынесению приговора отбирали у осужденных подписку о явке в военкомат.

О лицах, признанных негодными к службе в действующей армии (из числа осужденных к мере наказания, как связанной с содержанием под стражей, так и не связанной), военкоматы в трехдневный срок извещали суд или военный трибунал, вынесший приговор. Последние в этом случае немедленно выносили определение об отмене отсрочки исполнения приговора и обращали его к исполнению^{64}.

Круг штрафников не ограничивался лишь осужденными. Как уже говорилось ранее, командиры дивизий, бригад и выше могли своим приказом направлять подчиненный им средний и старший командный, политический и начальствующий состав в штрафные батальоны, а командиры полков и выше — рядовой и младший командный состав в штрафные роты.

Скажем откровенно: при направлении в штрафные части в порядке дисциплинарной меры был высок элемент субъективизма. На практике очень трудно соразмерить характер проступка, правонарушения со степенью наказания. Те кто служил в армии, неизбежно сталкивались с таким феноменом в дисциплинарной практике, когда практически любой командир, начальник склонен наказать строже, чем можно было бы. Обычно считается, что «кашу маслом не испортишь» и более суровое взыскание с большей вероятностью оставит в натуре наказанного необходимый для исправления след.

«Кому из нас, — вспоминает по этому поводу писатель-фронтовик Л.И. Лазарев, — не приходилось на фронте слышать от определенного типа начальства ("колунами" мы их называли) ставший расхожей присказкой рык: "Пойдешь под трибунал!"».

По свидетельству фронтовиков, в этом смысле было допущено немало злоупотреблений. Причем не только на первых порах, когда по выходу в свет приказа № 227 иные командиры и «особисты» взялись ретиво выполнять его, направляя в штрафные части «провинившихся по трусости или неустойчивости», а то и расстреливая их на месте. Случалось это и позднее.

А. И. Бернштейн:

Слова «штрафбат» или «штрафрота» с момента появления приказа стали пугалом, а позднее и модой для старших начальников напоминать младшим о своем месте...

Приказ № 227 зачитывался в войсках. Сам я тогда — капитан, инженер полка — разъяснял приказ подчиненным в строю применительно к задачам, которые выполнял полк:

— не готов аэростат к подъему и отражению налета вражеских самолетов — значит, вы отступили в бою;

— отказала боевая машина — вы не выполнили приказ;

— самовольная отлучка, сон на посту, утрата оружия или снаряжения, не говоря уже о самострелах, — это и есть нарушение приказа № 227, а отсюда трибунал и, возможно, штрафбат или штрафрота (каждому — свое).

В то время командиры авиационных, морских, технических, зенитно-артиллерийских и других частей «подгоняли» под оговоренные в приказе отступления в бою и панику свои «внутренние» нарушения.

Уже в середине 1943 г. ход войны стал существенно меняться в лучшую для Красной Армии сторону. Разгром немцев под Сталинградом, прорыв блокады Ленинграда и другие успехи подняли боевой дух нашей армии. Уже редки стали паника и отступления в бою, случаи самострелов, уклонения от боя... И появился уже несколько иной контингент штрафников, направляемых на отбытие наказания по другим причинам и зачастую без суда трибунала..

За аморальные поступки стали применять штрафроты. Было объявлено, что венерические болезни будут рассматриваться как сознательное членовредительство для убытия с фронта в госпиталь, и это будет заканчиваться штрафной ротой.

Что касается рядового и сержантского состава, то командиры широко прибегали к предоставленному им праву направлять подчиненных в штрафную роту как к мере дисциплинарного характера. И далеко не всегда обоснованно. Военная прокуратура выявляла немало фактов, когда рядовой или сержант попадали в штрафники за незначительные проступки — пререкания, опоздания в строй и тому подобное.

Е.А. Гольбрайх:

Любой командир полка имел право отправить своим приказом в штрафную роту солдата или сержанта. Сопровождающий приносил выписку из приказа, получал «роспись в получении» — вот и все формальности.

За что отправляли в штрафную роту? Невыполнение приказа, проявление трусости в бою, оскорбление старшего начальника, драка, воровство, мародерство, самоволка, а может, просто ППЖ (походно-полевой жене) комполка не понравился, и прочее и прочее...

Наблюдалось, увы, и такое позорное явление, как сведение счетов с подчиненными. Об этом участники войны вспоминают с особой досадой и горечью.

А.И. Бернштейн:

Летом 1943 г. в наш полк прибыл приказ командующего армией, согласно которому за плохое содержание стрелкового оружия (винтовок) и нехватку двух винтовок командира 4-го отряда нашего 11-го полка аэростатов заграждения капитана В. Трушина разжаловали в рядовые и направили в штрафбат сроком на 1 месяц. Грушин был одним из опытнейших и уважаемых командиров в полку, не имевший до этого замечаний и взысканий. Его отряд был всегда боеспособным. Для офицеров полка было ясно — с ним свел счеты начальник аэростатов заграждения штаба Ленинградской армии ПВО. Что же касается внутреннего состояния стволов винтовок, то во всем полку были винтовки, прошедшие еще советско-финскую войну, частью трофейные, в том числе английские и другие, словом, порядочно изношенные, с сыпью в каналах стволов, уже не удаляемой. Офицер, проверявший стрелковое оружие в отряде Грушина, был прислан из штаба армии.

Василий Иванович Грушин из штрафбата уже не вернулся. Такие бессмысленные потери на войне особенно горьки.

Требует пояснения вопрос о том, где «исправлялись» военнослужащие иных, нежели Сухопутные войска, видов Вооруженных Сил. Летчиков, как следовало из ряда приказов И.В. Сталина (один из них — № 0685 от 9 сентября 1942 г. приведен выше), отправляли в стрелковые части.

Только в 8-м ОШБ Сталинградского (Донского) фронта с момента его укомплектования и по 30 декабря 1942 г. довелось воевать четырем командирам звена, двум штурманам эскадрильи, восьмерым авиатехникам, двум бортмеханикам.

Факт отбытия наказания военнослужащими ВВС в наземных штрафных частях подтверждают и сами участники боев.

А.В. Пыльцын:

Среди штрафников большим усердием в овладении особенностями боевых действий пехоты отличался бывший капитан, летчик, тоже с необычной фамилией — Смешной. Это был высокий, спокойный, сравнительно молодой блондин... Смешной попал в штрафбат за то, что он, командир авиаэскадрильи, боевой летчик, имевший уже три ордена боевого Красного Знамени, перегоняя с группой летчиков по воздуху с авиазавода на фронт новенькие истребители, допустил авиакатастрофу. Один из его подчиненных, то ли решив испытать в полете машину в недозволенном режиме, то ли просто не справившись с ней в воздухе, разбил ее и погиб сам. Вот комэск и загремел в штрафбат.

В те предельно напряженные дни постигал Смешной пехотную науку старательно, тренируясь в перебежках и переползаниях до изнеможения, как он сам говорил, «до тупой боли в натруженных плечах и гудящих ногах». Был он сколько настойчив, столько и терпелив. Стремился все познать, все испробовать. Будучи во взводе автоматчиков, научился метко стрелять из противотанкового ружья, из пулемета. До всего ему было дело. Все, считал он, в бою может пригодиться. Он сумел даже освоить меткую стрельбу из трофейных «фаустпатронов» (или, как их стали называть, «панцерфауст») по сгоревшему немецкому танку. Казалось, он трудился круглые сутки. (С. 211—212.)

В литературе, однако, встречаются упоминания — и даже со ссылками на архивы, — о неких штрафных авиационных формированиях. Так, биограф Героя Советского Союза И.Е. Фёдорова называет последнего «командиром группы штрафников» 3-й воздушной армии Калининского фронта. Якобы группа штрафников численностью более 50 человек, действовавшая под руководством Фёдорова, всего за три месяца сбила и подбила порядка 500 (!?) самолетов врага^{65}.

Кое-кто из публицистов сразу схватился за такое «открытие». Однако детали публикации — в частности, требования, якобы исходившие, по воспоминаниям самого фронтовика, от командующего фронтом генерал-полковника И.С. Конева, «расстреливать других русских "иванов"», то есть подчиненных Фёдорова, рождают большое сомнение в достоверности рассказанной истории. Во-первых, требование явно нелепое: за что расстреливать, и почему это должен был делать строевой летчик Фёдоров, единолично верша суд и расправу и подменяя военный трибунал? Во-вторых, вероятность указанного разговора генерала с майором практически равна нулю: И.С. Конев с августа 1942 г., то есть в дни описываемых событий, командовал уже не Калининским, а Западным фронтом. К слову, и число боевых побед «штрафников» — какое-то невероятное: несколькими абзацами ниже автор сам приводит статистику, в соответствии с которой не полсотни летчиков, а целая 273-я авиадивизия (ею с апреля 1943 г. командовал И.Е. Фёдоров) в период не трех, а девяти месяцев — с апреля по декабрь — сбила 509 самолетов противника, причем на этот период пришлись напряженнейшие бои над Курским выступом. Так что либо фронтовика подвела память, либо интервьюировавший его автор что-то не понял и исказил.

Тем не менее в прессе продолжаются попытки без должного основания выдать ветерана за командира уже не группы штрафников, а целого штрафного авиаполка. Газета «Труд» дважды выступила на эту тему. На первую публикацию с аргументированными возражениями откликнулись два Героя Советского Союза — генерал-лейтенант в отставке С.Л. Микоян и заслуженный летчик-испытатель СССР А.А. Щербаков. Но журналисты не посчитали необходимым прислушаться к авторам отклика.

Ветераны писали: «Вся наша жизнь, вплоть до сегодняшнего дня, связана с авиацией. Но никогда и ни от кого не слышали об истребительном авиационном полку штрафников, которым он (И.Е. Фёдоров. — Ю.Р.) якобы командовал. Между тем авиаполк — не иголка. Где же свидетели этих подвигов? Где боевые донесения? В том числе по фантастическим успехам сорока летчиков этого полка, будто бы всего за два месяца боев уничтоживших 519 фашистских самолетов. В самом деле, лучшие советские истребительные авиаполки, а именно 5-й, 9-й, 32-й и 176-й гвардейские, подобных достижений добивались за 3—4 года тяжелейших сражений и ценой огромных потерь.

Теперь о том, были ли вообще в советских ВВС летчики-штрафники. Приходилось видеть копию приказа Ставки Верховного Главнокомандования от 4 августа 1942 г. о создании подобных частей. Правда, не полков, а эскадрилий. Однако никаких иных документальных подтверждений появления на фронте летчиков-штрафников не обнародовано. Не слыхали о нем и известные нам ветераны.

Скорее всего, приказ этот был подписан сгоряча и в жизнь воплощен не был. Вероятно, Сталину просто объяснили, что в случае чего предотвратить перелет к противнику проштрафившегося и, по логике вещей, обреченного почти на верную гибель летчика попросту невозможно. Означает ли это, что летчики не попадали в штрафники? Конечно, попадали. Но тогда им давали в руки винтовку и вместе с пехотой отправляли в атаку в составе обычных штрафбатов. Приходилось слышать и о таком: по приговору трибунала названных преступниками переводили в стрелки-радисты на штурмовики "Ил-2". В отличие от кабины пилота, на этих машинах кабина стрелка, одним пулеметом защищавшего заднюю полусферу, не имела надежного бронирования. Поэтому потери среди этой категории были особенно велики...»^{66}

Резонны рассуждения ветеранов. А вот доводы журналиста — автора статьи, откровенно говоря, выглядят шаткими. Он в основном ссылается на умение власти «секретить историю». Но штрафной полк — в самом деле не иголка, его в стоге сена не спрячешь. Но о существовании таких частей (или хотя бы одной части), кроме самого И.Е. Фёдорова, почему-то никто не знает.

И все же было бы, наверное, неправильным считать вопрос о том, где искупали вину проштрафившиеся летчики, исчерпанным. Он требует дополнительного научного исследования.

Большие пробелы существуют и в освещении вопроса, где «исправляли» провинившихся моряков? Мы не располагаем исчерпывающими сведениями на этот счет, но совершенно очевидно, что никаких «штрафных» кораблей (судов) в ВМФ не было. Флотских командиров и краснофлотцев как минимум до конца 1944 г., как и их «собратьев» из других родов войск, направляли в сухопутные штрафные части действующей армии.

А.В. Пыльцын:

Нештатным «начальником штаба» (проще говоря — взводным писарем) был у меня капитан-лейтенант Северного флота Виноградов. Он прекрасно владел немецким языком, но, как ни странно, именно это знание языка противника и привело его к нам в ШБ. Будучи начальником какого-то подразделения флотской мастерской по ремонту корабельных радиостанций, он во время проверки отремонтированной рации на прием на разных диапазонах наткнулся на речь Геббельса. И по простоте душевной стал ее переводить на русский в присутствии подчиненных. Кто-то донес об этом то ли в особый отдел, то ли в прокуратуру, и в результате получил Виноградов два месяца штрафбата «за пособничество вражеской пропаганде»...

А взял я его к себе в этом качестве потому, что он обладал почти каллиграфическим почерком, к тому же мог сгодиться как переводчик, хотя я сам немецкий знал сравнительно неплохо. (С. 55.)

В другом месте своей книги А.В. Пыльцын вспоминает, что в период Висло-Одерской операции в его взводе целое отделение было укомплектовано бывшими флотскими офицерами. Выразительную деталь приводит мемуарист: у командира во время боя из-под расстегнутой гимнастерки виднелась тельняшка.

С изданием 28 декабря 1944 г. наркомом ВМФ адмиралом флота Н.Г. Кузнецовым приказа № 0935 порядок отбытия наказания офицерами-моряками был уточнен. Как и в РККА, в Военно-Морском Флоте офицеров, совершивших нетяжкие преступления и осужденных военными трибуналами с применением отсрочки исполнения приговора до окончания военных действий без лишения воинского звания, в штрафные части не направляли. Их, в том числе тех, кто служил до момента осуждения на недействующих флотах, назначали на офицерские должности в боевых частях действующих флотов с понижением. Офицеров, служивших до того на Тихоокеанском флоте и Краснознаменной Амурской флотилии, направляли воевать на Северный флот, служивших в составе Каспийской флотилии — на Дунайскую флотилию.

В штрафные части направляли офицеров, осужденных военными трибуналами с лишением воинского звания, а также тех, кому воинское звание суд оставлял, но кто был осужден за тяжкие преступления (убийство, разбазаривание военного имущества, злостное хулиганство и др.).

Нарком ВМФ указал военным советам действующих флотов и флотилий на необходимость применять разжалование офицеров в рядовые и посылку в штрафную часть (если эти офицеры не предавались суду военного трибунала) «только за трусость и неустойчивость» (собственно, в духе и по букве приказа № 227). То есть никакого расширительного толкования этого пункта сталинского приказа адмирал Н.Г. Кузнецов не допускал.

ВМФ имел к этому времени и свои штрафные части, куда моряки и направлялись. Офицеры Краснознаменного Балтийского, Северного, Тихоокеанского флотов и Краснознаменной Амурской флотилии, лишенные военными трибуналами воинского звания, а также осужденные за тяжкие преступления, хотя бы и с сохранением звания, должны были направляться в штрафные части Краснознаменной Днепровской флотилии (г. Пинск), осужденные на Черноморском флоте и Каспийской флотилии — в штрафные части Дунайской флотилии (г. Измаил).

Такие штрафные формирования, хотя и подчинялись флотилиям, тем не менее по своему характеру были стрелковыми и действовали на суше. Это подтверждают и воспоминания генерал-майора юстиции в отставке П.Д. Бараболи, командовавшего пулеметным взводом в 610-й ОШР Волжской военной флотилии. На них в настоящей книге есть неоднократные ссылки.

Офицеры, осужденные на недействующих флотах, флотилиях без лишения офицерского звания и не подлежавшие направлению в штрафные части, к новому месту службы прибывали самостоятельно, одиночным порядком, имея на руках копии приговоров.

Тех кто был разжалован, в штрафные части направляли на одинаковых основаниях с осужденными лицами рядового и старшинского состава в составе команд. Офицеров, осужденных без лишения звания, но за тяжкие преступления, сосредоточивали во флотском экипаже и командами не реже двух раз в месяц направляли на тот или иной действующий флот, флотилию. По прибытии на место команда осужденных поступала в распоряжение отдела кадров офицерского состава флота, флотилии и препровождалась в штрафные части^{67}.

Как недоразумение следует воспринимать встречающиеся утверждения, будто действовали некие штрафные формирования специально для военнослужащих-женщин.

Е.А. Гольбрайх:

Женщин в штрафные роты не направляли. Для отбытия наказания они направлялись в тыл... Нет в штрафных ротах и медработников. При получении задания присылают из медсанбата или соседнего полка медсестру.

В одном из боев медсестра была ранена. Услышав женский крик на левом фланге, я поспешил туда. Ранена она была в руку, по-видимому, не тяжело, ее уже перевязывали. Но шок, кровь, боль... Потом — это же передовая, бой еще идет, чего доброго, могут добавить. Сквозь слезы она произносила монолог, который может быть приведен лишь частично: «Как "любить" (она употребила другой глагол), так всем полком ходите! А как перевязать, так некому! Вылечусь, никому не дам!» Сдержала ли она свою угрозу, осталось неизвестным.

Однако из-за того, что в нормативных документах долгое время имелись пробелы (до 1944 г. не оговаривалось, в частности, как обходиться с совершившими проступок или преступление женщинами-военнослужащими), явочным порядком случался их перевод в разряд штрафников. Вот выписка из приказа по 8-му отдельному штрафному батальону: «В период наступательных боев в районе деревни Соковнинка (Курская обл. — Ю.Р.) бывший боец переменного состава (выделено нами. — Ю.Р.) Лукьянчикова Пелагея Ивановна, исполняя должность санитара стрелковой роты, самопожертвенно презирая смерть, оказывала помощь раненым непосредственно на поле боя. В период боев с 15 по 24 июля ею вынесено 47 раненых бойцов с их оружием»^{68}.

Подобные случаи подтверждаются и документами. По общему правилу прим. 2 к ст. 28 УК, то есть отсрочка исполнения приговора с направлением в штрафные части, к военнослужащим-женщинам не применялось. Но в практике работы военных трибуналов встречаются случаи, когда женщины попадали в число штрафников. Дело в том, что лишь через год с лишним после приказа наркома № 227, а именно 5 октября 1943 г. была издана директива начальника Управления военных трибуналов, в которой содержалось прямое указание не направлять их в штрафные части. В директиве также указывалось, что военнослужащие-женщины, осужденные с применением прим. 2 к ст. 28 УК, должны направляться в действующую армию в обычные воинские части. Приказ НКО № 0413 на них не распространялся.

Ну а пока такой директивы не было, военные трибуналы действовали в соответствии с общим порядком. Так, ВТ 164-й стрелковой дивизии была осуждена с направлением в штрафную роту военнослужащая Кондратьева. Действуя в составе ОШР, приданной 379-й стрелковой дивизии, она отличилась в бою 13 марта 1943 г., после чего была не только освобождена от наказания, но и в числе восьми штрафников роты за мужество и героизм представлена к государственной награде^{69}.

Приказ наркома обороны № 0244 от 6 августа 1944 г. (с 25 октября 1944 г. он распространятся на осужденных как во внутренних военных округах, так и в действующей армии) прямо запрещал направлять женщин в штрафные части. Женщины-офицеры, осужденные с применением отсрочки исполнения приговора до окончания военных действий, искупали вину в действующей армии^{70}. Тех из них, кто был осужден без лишения воинского звания, следовало, как и мужчин, назначать на офицерские должности в боевых частях действующей армии с понижением в должности на одну ступень. Лишенные воинского звания использовались на должностях, замещаемых рядовыми. Ну а тех кто не получал по суду отсрочку исполнения приговора, ждало заключение.

Исходя из такого рода фактов, не будет преувеличением сказать, что порядок направления в штрафные части тех или иных категорий военнослужащих уточнялся, по сути, в течение всей войны.

У рядового зрителя, не знакомого с реалиями фронтовой действительности, из фильма «Штрафбат» складывается превратное впечатление не только о порядке формирования и комплектования штрафных частей, но и о том, каким образом и кем организовывалась их повседневная служба и поддерживался воинский порядок, как штрафники обеспечивались оружием и военным имуществом, кого волновало их моральное состояние, наконец, когда и чем завершалось их пребывание в штрафной части.

С экрана предстают не воины Красной Армии, а какие-то оборванцы, живущие в атмосфере полупартизанской вольницы. Командиры, чтобы добиться выполнения боевой задачи, вместо отдания приказа уговаривают подчиненных. Политический состав, начиная с комиссара, в этом киношном штрафбате отсутствует напрочь, зато в расположении батальона безвылазно находится начальник особого отдела дивизии, как если бы у него не было иных забот. Сами же штрафники словно состоят не на довольствии в регулярной армии, а пребывают где-то в глубоком тылу врага и потому вынуждены всем необходимым обеспечивать себя самостоятельно и за счет противника. Что касается статуса штрафника, то он по воле авторов фильма носит пожизненный характер. Зрителя буквально изводят их безжалостным «непрощением». Ибо, судя по судьбе бывшего капитана Твердохлебова, рядового Савелия Цукермана и их боевых товарищей, сколько штрафник ни воюй, сколько ни проявляй героизма и ни получай ранений, единственная возможность снять с себя «грехи» — погибнуть в бою. Иначе — смерть от пули особиста или заградотрядовца.

Оставим эти леденящие кровь сюжеты на совести авторов фильма. Сами же попытаемся, как и в предыдущих главах, воссоздать истинную картину, опираясь на документы и свидетельства участников событий.

Выше уже говорилось, что формирование штрафных частей осуществлялось в соответствии со штатами, утвержденными 28 сентября 1942 г. первым заместителем народного комиссара обороны СССР генералом армии Г.К. Жуковым. Но и до этого задача решалась не произвольно — кому как бог на душу положит, а по временным штатам.

В 1943 г. с завершением перехода на постоянные штаты и отменой института военных комиссаров, то есть утверждением полного единоначалия, организационно-штатная структура штрафного батальона выглядела следующим образом: управление, штаб, три-четыре роты. Управление ОШБ включало в себя: командира батальона, его двух заместителей — по строевой и по политической части, интенданта, писаря. Штаб батальона составляли: начальник штаба, его заместитель, помощник начальника штаба, начальник медицинской части, начальник связи, два писаря.

Структура батальона фактически соответствовала стрелковому полку. У комбата (штатная категория полковник) было два общих заместителя, начальник штаба и замполит (подполковники), а также помощник по снабжению; у начальника штаба — четыре помощника (ПНШ-1,2,3,4) — майоры.

В каждой роге было по 200 и более бойцов, и роты эти по своему составу соответствовали обычному стрелковому батальону. Таким образом, по численному составу штрафбат приближался к стрелковому полку. Штатная должность командира роты — майор, взвода — капитан. (С. 26.)

Как шел процесс формирования штрафных батальонов, рассмотрим на примере 8-го ОШБ Сталинградского (Донского, Центрального, Белорусского, 1-го Белорусского) фронта, прошедшего длинный и трудный боевой путь — от Сталинграда до Берлина. Именно в его составе воевал Александр Васильевич Пыльцин, автор книги «Штрафной удар, или Как офицерский штрафбат дошел до Берлина».

Его история началась сразу после объявления приказа № 227. На Сталинградском фронте приступили к формированию по временным штатам двух штрафных батальонов: 1-го и 2-го (номера были временными, для внутрифронтового использования). К концу сентября 1942 г., однако, стало ясно, что два батальона фронт укомплектовать не сможет, поэтому приказом по войскам теперь уже Донского фронта 2-й ОШБ расформировали, а его командный и политический состав — 33 человека — был направлен на доукомплектование 1-го.

25 ноября того же 1942 г., когда распоряжением Главного управления формирования и укомплектования войск НКО СССР штрафным батальонам всех фронтов были присвоены номера, 1-й ОШБ Донского фронта получил № 8 и уже под ним воевал до самой победы. Его структуру составляли: управление батальона, три стрелковые роты[19] и рота противотанковых ружей, взвод снабжения и комендантский взвод (предусмотренный штатом позднее).

Командиром 8-го ОШБ был назначен гвардии майор Я.Ф. Григорьев, военным комиссаром — батальонный комиссар П.П. Лавренюк, начальником штаба — капитан Г.И. Лобань. Кроме них, постоянный состав батальона включал: заместителя комбата по строевой части, офицеров штаба, офицеров политического аппарата, командиров и политруков рот, командиров взводов, нескольких интендантов (начальники артиллерийского, вещевого, продовольственного снабжения, финансового довольствия), военврача и военфельдшера. В рогах помимо офицеров на постоянной основе служили шесть сержантов и красноармейцев — писарь-каптенармус, санинструктор, четыре санитара-носильщика. Из не штрафников состояли и взвод снабжения, и комендантский взвод, введенный в штат позднее. На 15 августа 1942 г. в батальоне числились 95 военнослужащих постоянного состава (из них 29 сверх штата до особого распоряжения). За батальоном закреплялся оперуполномоченный особого отдела НКВД фронта лейтенант госбезопасности П.Т. Ефимов.

Командир батальона гвардии майор Я.Ф. Григорьев и штаб с разрешения военного совета фронта подобрали командиров рот и взводов в Отдельном полку резерва офицерского состава фронта. Если кто-то надежд не оправдывал, с ним без сожаления расставались. «За попытку уклонения от командировки к передовой линии фронта, — говорилось в одном из приказов командира ОШБ, — командира стрелковой роты капитана Юхту Ивана Даниловича от занимаемой должности отстраняю, направляю в отдел кадров фронта и ходатайствую перед военным советом о снижении его в звании до лейтенанта». Также были откомандированы несколько командиров взводов^{71}.

Попутно, невзирая на незавершенность укомплектования постоянного состава, в батальон, дислоцированный в селе Самофаловка (ныне Дубовский район Волгоградской области), начали поступать бойцы-переменники.

В.В. Карпов:

... Назначение на штрафную роту или штрафной батальон для офицера считалось удачным, потому что там воинское звание присваивалось на одну ступень выше. Так что показанный в фильме («Штрафбат». — Ю.Р.) абсолютно безграмотный в военном отношении генерал-майор непонятно почему сетует на то, что у него не хватает кадров для командных должностей в штрафбате. К тому же штрафбат данному генералу не мог подчиняться, ибо это — формирование фронта. Показанному же генерал-майору, если даже он был командиром дивизии или корпуса (из фильма не понять), штрафной батальон мог быть лишь придан.

По своим штатам формировались и отдельные штрафные роты. Оргштатная структура ОШР выглядела следующим образом: командир, управление (два заместителя командира — по строевой и по политической части, писарь, санинструктор, старшина), три взвода. На практике могли допускаться незначительные отклонения от штатов.

Е.А. Гольбрайх:

Командиры штрафных рот не комплектуют своих подразделений, кого тебе пришлют, с теми и будешь воевать. Еще одна важная деталь. Не было принято расспрашивать штрафников, за что они осуждены. И кто из бойцов бывший уголовник-рецидивист по кличке Васька-жиган, а кто бывший орденоносец-пулеметчик, знал точно только наш штатный офицер-делопроизводитель. В его ведении находились личные дела контингента штрафной роты.

Штрафные части строились по аналогии с обычными стрелковыми частями и подразделениями. Единственное, что их заметно отличало, — численность переменников во взводе. Их могло быть и 35—40, и 60 человек. Соответственно, в роте могло быть до 190—200 военнослужащих. В связи с этим во взводах была предусмотрена штатная должность политрука взвода.

П.Д. Бараболя:

Потом стали объявлять о назначениях. Рота вырисовывалась довольно внушительным по численности личного состава подразделением: ее составляли пять взводов, каждый по 60—70 человек. Ротный командир, им стал старший лейтенант Петр Матвеев, был наделен правами комбата. В штате взводов, учитывая их многочисленность и особую категорию рядовых, были заместители командиров по политчасти. (С. 356.)

С.Л. Ария:

Я попал в штрафроту, где нас было примерно 150 человек. Вооружены мы были только винтовками. Ни автоматов, ни пулеметов у нас не было. Все офицеры были строевыми, не штрафниками, а рядовой и младший командный состав — штрафники.

Часть командных должностей в штрафных частях замещалась переменниками. Надо понимать, какой высокой квалификации были они в штрафных батальонах.

А.В. Пыльцын:

У нас по штатному расписанию было положено по два заместителя командира взвода. Они назначались приказом по батальону из числа штрафников, которых мы с командиром роты предлагали.

Одним из моих заместителей был назначен бывалый командир стрелкового полка, имевший более чем двухлетний боевой опыт, но где-то допустивший оплошность в бою, бывший подполковник Петров Сергей Иванович... Другим моим заместителем был проштрафившийся начальник тыла дивизии, тоже подполковник Шульга (к сожалению, не помню его имени), он и у меня отвечал за снабжение взвода боеприпасами, продпитанием и вообще всем, что было необходимо для боевых действий. И действовал умно, инициативно, со знанием тонкостей этого дела.

Честно признаться, мне льстило, что у меня, еще малоопытного 20-летнего лейтенанта, всего-навсего командира взвода, в заместителях ходят боевые подполковники, хотя и бывшие. Но главным было то, что я надеялся использовать боевой и житейский опыт этих уже немолодых по моим тогдашним меркам людей. Одним командиром отделения мною был назначен майор-артиллерист, красивый, рослый богатырь с запоминающейся, несколько необычной фамилией Пузырей. Другим отделением командовал капитан-пограничник Омельченко, худощавый, с тонкими чертами лица, быстрым взглядом и постоянной едва уловимой улыбкой, третьим — капитан Луговой, танкист с гренадерскими усами, скорый на ногу... Нештатным «начальником штаба» (проще говоря — взводным писарем) был у меня капитан-лейтенант Северного флота Виноградов. (С. 54.)

Персонального упоминания (тем более учитывая «концепцию» фильма «Штрафбат») требует статус особистов. Согласно директиве наркома внутренних дел СССР Л.П. Берии от 18 июля 1941 г., перед особыми отделами всех уровней была поставлена задача вести «беспощадную борьбу со шпионами, предателями, диверсантами, дезертирами и всякого рода паникерами и дезорганизаторами», обеспечить очищение от них частей Красной Армии. Эти же задачи, по сути, остались неизменными и после 14 апреля 1943 г. — даты преобразования Управления особых отделов НКВД СССР в Главное управление контрразведки «Смерш» Наркомата обороны и соответствующей реорганизации низовых структур^{72}.

Эти задачи и выполняли особисты. За каждой штрафной частью был закреплены оперуполномоченные особого отдела, позднее отдела контрразведки «Смерш» фронта (штрафбат) или армии (штрафрота). В штаты штрафных формирований они не входили.

Е.А. Гольбрайх:

Роту курировал армейский отдел «Смерш». Но я не помню, чтобы они мешались под ногами или вообще нас часто навещали. У них в Прибалтике своих дел было невпроворот...

Не надо «демонтировать» служивших в особых отделах. Последнее время, в любом кинофильме о войне, кроме «В августе сорок четвертого», особистов показывают этакими садистами, бродящими с наганом в тылу и ищущими, в какой бы солдатский затылок стрельнуть. Надо просто уяснить, что часть армейских чекистов и контрразведчиков боролась со своим народом и является преступной, но большинство выполняли свой долг в соответствии с установками того непростого времени...

Тем кто убежден во вседозволенности и бесконтрольности сотрудников особых отделов, полагаем, будет полезным узнать о приказе И.В. Сталина № 0089 от 31 мая 1943 г., пусть к штрафникам он прямого отношения и не имеет. Поводом к изданию приказа стали «извращения и преступные ошибки» в следственной работе ОО 7-й отдельной армии, что, скорее всего, означало фабрикацию дел. Так вот, за указанные преступления заместитель начальника ОО, начальник следственной части подполковник Керзон и старший следователь Ильяйнен были уволены из органов контрразведки и осуждены к 5 годам заключения в лагере, а следователи Седогин, Изотов и Соловьев, также изгнанные из органов, направлены в штрафной батальон при начальнике Тыла Красной Армии. Были наказаны также начальник ОО армии Добровольский (в приказе воинское звание не указано) — за отсутствие контроля за работой следственной части и военный прокурор армии полковник юстиции Герасимов — за самоустранение от прокурорского надзора за следствием в ОО, они получили от наркома обороны по выговору с предупреждением^{73}. Так что, как видим, с особистов спрашивало командование, существовал и прокурорский надзор, за снижение которого взыскивали.

Другое дело, что на практике не всегда выходило так, как следовало бы по закону и по совести. Но такие явления имели место не только в годину войны и не только в сталинском государстве, их достаточно и в наше время. Послушаем мнение профессионального военного юриста.

П.Д. Бараболя:

Как это зачастую бывало раньше, да нередко случается и теперь, у нас вначале издаются циркуляры, а потом уже подбирается материальная основа для наполнения. Нечто подобное произошло и с формированием штрафных подразделений.

Самое же существенное упущение, на мой взгляд, состояло в отсутствии статуса, правового положения, определяющего особое (своей необычностью) место штрафных подразделений. Здесь иные ретивые начальники могли безнаказанно унижать человеческое достоинство «штрафника», бросать людей на заведомо верную гибель, далеко не всегда вызванную интересами достижения боевого успеха: «Штрафники!..» (С. 355—356.)

Поскольку штрафные формирования были по своей сути обычными стрелковыми частями, вся боевая деятельность и организация службы в них регулировались общевоинскими уставами. Нет ничего, что роднило бы их с учреждениями исправительного характера. «Исправлялись» здесь одним — непременным участием в боевых действиях.

М.И. Сукнев:

В большом котловане провели митинг с вновь прибывшими. Слово комбату, то есть мне. Вот где, пожалуй, пригодились мои познания, почерпнутые из приключенческой и криминальной литературы всех времен и народов. Главное—подход к душе, особенно это относится к опасным преступникам, в данном случае к умнейшим во всех отношениях одесситам и ростовчанам...

Так вот, объявляю: с этого часа тот, кто состоит здесь, в батальоне, не преступник, не вор, а воин Советской Родины, ее защитник. И чтобы я не слышал слова «штрафник» — мы здесь все равны, и если придется умереть в бою за Родину, то на равных!.. Вы обыкновенная отборная часть. Теперь давайте отличаться. Какое задание получено — в огонь и в воду. Мое слово — закон, по уставу. Тут они все воспрянули духом. (С. 152.)

Н.Г. Гудопшиков:

На мою долю выпало более года командовать взводом в отдельной штрафной роте. И, конечно же, неплохо знаю суть этого подразделения. Надосказать, оно почти ничем не отличалось от обычного: та же дисциплина, тот же порядок, те же отношения между солдатами-штрафниками и офицерами. Кому-то, может быть, покажется странным, но ко мне и другим командирам обращались по-уставному: «Товарищ лейтенант», а не по-лагерному: «Гражданин начальник», такого я ни разу не слышал. Вооружением, продовольствием снабжали, как и положено... Никаких особых дисциплинарных и иных санкций мы к штрафникам не применяли, кроме уставных. Я часто даже забывал, что командую не совсем обычным подразделением.

Е.А. Гольбрайх:

Никогда никто из штрафников не обращался к начальству со словом «гражданин», только — «товарищ». И солдатам не тыкали: «штрафник», все были «товарищами». Не забывайте, что на штрафные части распространялся [Дисциплинарный] устав Красной Армии...

В фильме «Гу-Га» есть эпизод, где старшина бьет, то есть «учит» штрафника, да еще по указанию командира роты. Совершенно невероятно, что такое могло произойти в действительности. Каждый офицер и сержант знают, что в бою они могут оказаться впереди обиженного... Штрафники—не агнцы божьи, и в руках у них не деревянные винтовки. Другое дело, что командир роты имел право добавить срок пребывания в роте, а за совершение тяжкого преступления — расстрелять. И такой случай в нашей роте был. Поймали дезертира сами штрафники, расстреляли перед строем и закопали поперек дороги, чтобы сама память о нем стерлась. Сейчас говорить об этом нелегко, но тогда было другое время и другое отношение к подобному...

И.Н. Третьяков:

Как обращались с личным составом? Так, как положено обращаться с подчиненным, с человеком, живущим рядом. Об этом еще при моем назначении говорил мне командарм генерал Пухов... Службу и быт организовывали согласно уставам, политико-воспитательная работа велась, как обычно в армейских условиях. Упреков бойцам со стороны командиров, что они, мол, осужденные и находятся в штрафной, не позволялись. Обращались по-уставному: «Товарищ боец (солдат)». Питание было такое же, как в обычных частях.

За неисполнение приказа, членовредительство, побеге поля боя или попытку перехода к врагу командный и политический состав штрафной части имел право и был обязан применять все меры воздействия, вплоть до расстрела на месте.

А.В. Пыльцын:

Кстати, я много раз слышал, что в некоторых аналогичных батальонах при обращении к ним (лицам переменного состава. — Ю.Р.), и даже в документах, к бывшему их воинскому званию добавлялось слово «штрафной» (например, «штрафной майор»), или вообще все именовались «штрафными рядовыми», и т.п. Не знаю, чье это было решение.

Но в нашем штрафбате, видимо, чтобы лишний раз не подчеркивать их положение, что едва ли способствовало бы их перевоспитанию, было принято всех их, относящихся к переменному составу батальона, называть «бойцами-переменниками».

А к своим командирам они обращались, как обычно принято в армии, например: «товарищ капитан». (С. 25.)

Учитывая контингент штрафных рот, не покажется лишним такой вопрос: не боялись ли командиры в бою выстрела в спину? Таким вот образом иной подлец мог попробовать свести с ними счеты, отомстить за требовательность.

Е.А. Гольбрайх:

Такое случалось нечасто. Во избежание подобных эксцессов к штрафникам и старались относиться как к обычным солдатам, с уважением говорили с каждым, но никто с ними не заигрывал и самогонку не «жрал». Им, штрафникам, терять нечего, там принцип: «умри ты сегодня, я завтра». Но были случаи... Я слышал о них... И в карты могли взводного проиграть. Что поделать — публика такая...

Если командир роты вел себя, как последняя сволочь, или своей безграничной властью расстреливал тех, кто ему не понравился, то шансов схлопотать пулю в ближайшем бою от своих «подопечных» у него было немало. Но, например, если «неформальный лидер», как говорили, «пахан», из уголовной братии начинал чрезмерно нагло права качать, мол, всем по литру спирта, иначе в атаку не пойдем, — разговор с ним был коротким.

Смотришь фильм 1989 года Одесской киностудии «Гу-Га» о штрафниках, и не хватает зла на сценаристов — сплошная ложь, вымысел! Даже написал на киностудию письмо. Но кто нас, фронтовиков, слушает? Картинка из фильма... Никто не хочет петь строевую. Комбат кладет строй несколько раз на пыльную дорогу: «Встать! Ложись! Встать! Ложись!» Какая же чушь. Ведь в первом же бою такого командира ждет пуля или нож в спину. (С. 153-154.)

М.Г. Ключко:

Как мы строили свои отношения с этими людьми?.. Только по-товарищески. Другого отношения в тех условиях быть просто не могло. Показывать своим отношением, что я выше их, означало не вернуться живым после первого же боя.

Был у нас такой случай. Прибыл к нам молодой офицер. В новой форме, при золотых погонах, которые тогда были только введены. Выстроили роту. И он что-то долго говорил, вышагивая вдоль строя. А щеголей на передовой не любили. И кто-то со строя выкрикнул, мол, заканчивай, покормил бы лучше. Тот в мгновение вскипел. Кто? Застрелю! Выходи! В ответ — мат. А уголовники народ сплоченный. Ряды сомкнули. Он выхватывает пистолет и стреляет на голос. Одному пуля прошла сквозь бок, второму попала в ногу, третьему — рикошетом в палец. Всех троих забрали в лазарет... А этот офицер не вернулся после первого же боя. И никто особо и не интересовался, что с ним. Когда я спросил у своих, те только отвели глаза в сторону.

Других отношений, кроме уважительных, на фронте быть не могло. Ведь, по большому счету, все зависели друг от друга. Существовал строгий закон: в бою ты должен поддержать товарища огнем, когда он делает перебежку. Если не сделаешь этого, жизни тебе не будет.

Может, поэтому я так долго и прожил, что не пытался бравировать ни своим положением, ни своими знаниями. Наоборот, многому учился у своих солдат. Ведь и среди тех же зэков попадались люди, достойные уважения. Я не пытался давить на них, доказывая свою правоту. Если я считал, что надо делать так, а не иначе, то пытался их убедить в правильности моего решения. Если они не соглашались — что ж, за кобуру я не хватался...

Но если кто-то не мог под огнем противника оторваться от земли, то его заставляли это сделать свои же.

Опять же, учитывая контингент, за счет которого нередко комплектовались штрафные роты, правомерно поставить вопрос, допускались ли переменниками случаи насилия или грабежей мирного населения? Фронтовики не скрывают: были такие случаи, но массового характера они не носили (об этом будет еще сказано ниже).

Чтобы свести возможность контактов с мирным населением к минимуму, штрафные роты никогда не располагались в населенных пунктах. И вне боевой обстановки они оставались в поле, размещаясь в траншеях и землянках.

Политическая работа, воспитание военнослужащих в духе преданности ВКП(б), Советскому государству и лично Сталину велись в штрафных частях, как и в целом в Красной Армии, командным и политическим составом в соответствии с указаниями ЦК партии, приказами наркома обороны и директивами начальника ГлавПУ РККА. Рискуем повтором утомить читателя, но и здесь никакого специфического уклона в расчете на штрафников главным армейским политорганом не предусматривалось. Не случайно даже приказ НКО № 227, которому штрафные части обязаны своим рождением, директивой ГлавПУ РККА от 15 августа 1942 г. был объявлен основным военно-политическим документом, определяющим боевые задачи всей Красной Армии и содержание всей партийно-политической работа на ближайший период войны^{80}.

Словом, были и беседы агитаторов, и политинформации, и громкая читка газет, и «боевые листки».

А.В. Пыльцын:

Надо отметить, что в... сравнительно длительном оборонительном периоде боевых действий было хорошо налажено и снабжение, и работа полевой почты, и всякого рода информация. Нам регулярно доставлялись, хоть и в небольшом количестве, даже центральные газеты «Правда», «Звездочка» (как называли «Красную звезду»), «Комсомолка» и другие, а письма даже из далекого тыла приходили (мне, например, от матери и сестрички с Дальнего Востока), хотя иногда и со значительной задержкой, но всегда надежно. (С. 68.)

П.Д. Бараболя:

В самом конце декабря 42-го нашу роту вывели во второй эшелон — для пополнения и приведения в порядок после тяжелых боев. Вскоре разнеслась необычная весть: к нам пожаловали гости, чтобы поздравить с Новым, 1943 годом. «Гостями» оказались две девчушки-школьницы лет 12—14. До сих пор не могу представить, как им удалось из Бекетовки добраться в район, который оставался зоной боевых действий. Всем нам, и штрафникам, и командирам, они говорили какие-то добрые, необыкновенные слова, желали победы, долгих лет жизни и всего другого, что подсказывали им их славные детские сердца. Потом наши очаровательные гостьи вручили нам новогодние подарки: пакетики с самосадом и пироги с картошкой. Это, видно, было все, с чем могла послать детей прифронтовая Бекетовка. Сколько уж лет прошло с той далекой поры, но всякий раз, когда память воскрешает трогательную незабываемую встречу, на глазах у меня навертываются слезы. (С. 363.)

Общие политические задачи под углом зрения задач штрафных частей преломляли местные политработники, но так было в любой части или подразделении любого рода войск. В политико-воспитательной работе со штрафниками учитывались, конечно, не совсем обычный контингент и необходимость для переменников в течение ограниченного срока — один — три месяца — избавиться от «грехов», как и повышенная сложность боевых задач, которые ставились перед штрафными формированиями.

Партийно-политическая, воспитательная работа, хотя и была строга, вовсе не ориентировалась на репрессивный уклон. Здесь уместно напомнить о приказе И.В. Сталина № 0391, изданном еще 4 октября 1941 г. по поводу многочисленных фактов подмены воспитательной работы репрессиями. Метод убеждения как главный в воспитательной работе, констатировалось в приказе, подменен руганью, репрессиями по отношению к подчиненным и рукоприкладством. Восстанавливая «в правах» воспитательную работу с личным составом, нарком обороны приказал «самым решительным образом, вплоть до предания виновных суду военного трибунала, бороться со всеми явлениями незаконных репрессий, рукоприкладства и самосудов»^{81}. Это было неплохая предупредительная мера против тех, кто собственную растерянность и панику в сложных условиях боевых действий прикрывал применением оружия по отношению к подчиненным без всяких на то оснований, самоуправством и площадной бранью.

П.Д. Бараболя:

Заместитель начальника политотдела Шохин в тот раз (при назначении командного состава роты. — Ю.Р.) лишь в общих чертах нарисовал нашу перспективу. Да он, собственно, ничего и не мог сказать определенного. Дело-то предстояло новое, неизведанное. И все-таки умудренный жизнью политработник нашел нужные слова: «Никогда, ни на минуту не забывайте, что в вашем подчинении будут люди...» (С. 356.)

Участники войны в целом высоко отзываются о моральном духе штрафников. Правда, далеко не всегда это выражалось в привычных формах и не ложилось, хоть убей, в строки политдонесений «наверх».

М .Г. Ключко:

Ни «Ура!», ни «За Сталина!» штрафники не кричали... В атаку шли с матом. Да и как кричать «За Сталина!», если он их, собственно говоря, приговорил к смерти...

В.И. Голубев:

В атаку шли — «За Родину, за Сталина» не кричали. Матюки сплошь... Это и было «Ура!» штрафной роты. Там не до Сталина было.

Н.Г. Гудошников:

Приходилось слышать: штрафники, идя в атаку, якобы сдерживали привычное «Ура». Откуда взята эта нелепость? Кричали штрафники «Ура» всякий раз, когда шли в атаку или оборонялись, кричали, может быть, больше и громче других, поскольку им зачастую приходилось бывать в жестоких схватках, где боевой клич не только придавал духу, но и, что немаловажно, служил голосовой связью сражающимся. По фронту ходила молва, что-де штрафники вместо «Ура» кроют матом. Вздор это. Мат, надо заметить, был вторым после «Ура» боевым кличем всей нашей армии, и штрафники в этом деле не отличались от других.

Фронтовому старшине, начальнику радиостанции отдельного полка связи, который обеспечивал штаб 3-й армии генерала А.В. Горбатова, а ныне пенсионеру Г.А. Власенко довелось воочию видеть бойцов штрафбата в боевых делах. «Мое личное впечатление от их поведения на передовой таково, что в абсолютном большинстве это были люди порядочные, — вспоминал он. — Скажу даже — высокого долга и высокой воинской морали. Конечно, изначально все они были разные, и прежняя вина у каждого была своя. Рядом могли находиться растратившийся где-то в тылу пожилой техник-интендант и юный балбес-лейтенант, который опоздал из отпуска или по пьянке подрался из-за смазливой медички. Но наступал момент внутреннего преображения, момент осознания готовности к самопожертвованию, и эти люди становились едины в том, что в бой шли, как на молитву.

Запомнилась мне деталь: между собой они общались на «вы». Матерная брань считалась дурным тоном. Ну а если отринуть высокопарность, то, верно, допустим и такой [их] мотив: "Пусть меня ранят, пусть погибну, так ведь реабилитируют! И семья в тылу получит деньги по восстановленному офицерскому аттестату..."»^{82}.

П.С. Амосов:

Прибыл я в ОШБ накануне нового 1944 года. Перед боем командир батальона подполковник Рудик произнес короткую речь: «Товарищи, завтра вы получите право вновь вернуть себе честное имя. Начинается наступление. Вы должны утвердить честь нашего батальона, проявить мастерство, храбрость и отвагу русских офицеров. Вы сами командиры, воевать умеете. Командовать вами не будем». Выходит, полностью доверял нам.

Учитывая разношерстный состав штрафников, командно-политическому составу приходилось прибегать и к нетрадиционным средствам воспитания.

М.И. Сукнев:

Как назло, рядом в лесу встал из резерва до распределения батальон... связисток! Да каких: одна краше другой! Одесситы сразу ко мне, комиссара Калачева они избегали. Просят разрешить им пригласить в гости девчат-связисток, только на один вечер, в их «штольни».

— Вам, товарищ комбат, приведем самую красивую! — предложил один, с которым мы еще встретимся в Одессе после войны...

Знаю, если отказать — в бою первая же пуля моя! Что делать? Придется разрешить, но при этом достать словом до души! Иначе беды не избежать ни им, ни мне. Подгуляют, разберутся по парам... Говорю:

— Одно главное условие: тишина и никаких излишних возлияний, товарищи! В полночь чтобы в расположении батальона никого из связисток не было. Мне же не положено быть при вашем бале-маскараде!

Сто благодарностей в мой адрес. И ночь прошла наполовину весело, но к утру все мирно-тихо. Даже наш «Смерш» этот «бал» прозевал, а комиссар Калачев, друг мой, промолчал. С этого часа у одесситов и ростовчан, серьезного воровского мира, я стал больше, чем товарищ, — БОГ!

В последующих боях они старались защитить меня от шальных пуль, подставляя себя, боясь потерять «такого» комбата... Кстати говоря, мою охрану составлял взвод автоматчиков из одесситов. Этот взвод был и резервом в бою. (С. 153— 154.)

После фильма «Штрафбат» не избежать упоминания о возможности пребывания среди штрафников священника. Религиозная проповедь в расположении воинской части (любой, а не только штрафной), как и участие в боевых действиях человека в рясе, в те времена воинствующего атеизма были напрочь исключены: ни командир, ни политработник, ни уполномоченный особого отдела этого просто не допустили бы. Священник мог появиться в части разве что в составе делегации из тыла, прибывшей для вручения подарков воинам (да и то скорее гипотетически).

Е.А. Гольбрайх:

Благословение штрафников перед боем — чушь собачья, издевательство над правдой и недостойное заигрывание перед Церковью. В Красной Армии этого не было и быть не могло.

Разумеется, недопустимо впадать в крайность и утверждать, что все без исключения штрафники отличались обостренным патриотизмом, свято блюли требования воинских уставов и войскового товарищества, исповедовали высокую мораль. Война свела в штрафных частях самых разных людей, жизненные пути которых в иных условиях вряд ли пересеклись бы. Вчерашний офицер, для которого честь дороже жизни, — и уголовник, вырвавшийся из-за колючей проволоки в расчете продолжить разгульную жизнь. Случайно или в силу неблагоприятной ситуации оступившийся воин — и закоренелый ловкач, умеющий выйти сухим из воды. Человек благородный, сильный духом — и тот, кто в зависимости от ситуации способен и на доброе дело, и на бесчестный поступок. Не все одинаково благосклонно относились и к власти, виня ее за сломанную собственную судьбу или судьбу своей семьи — раскулаченные, спецпереселенцы. Так что, думается, нечего удивляться фактам и измены Родине со стороны штрафников, и дезертирства, и бесчинств, от которых страдало мирное население.

М.И. Сукнев:

Двое басмачей-штрафников совершили самострелы: с расстояния в несколько метров выстрелили себе в ладони из винтовок. Такое каралось расстрелом...

В той же впадине-овраге я поставил на исполнение приговора пятерых автоматчиков-одесситов. Залп — одного расстреляли. Поставили второго, здорового мужчину. Залп — и мимо! Еще залп — и тоже мимо! В царское время, говорили одесситы, при казнях, если оборвалась веревка или пуля не сразила приговоренного, его оставляли в живых. Одесситы — это ходячая энциклопедия: чего только от них не наслушаешься...

«Спасая положение», чекист Дмитрий Антонович Проскурин выхватил из кобуры свой пистолет и, прицелясь, с усмешкой, как обычно, выстрелом убил приговоренного! (С. 157—158.)

П.Д. Бараболя:

Всего через неделю, когда мы только-только присматривались к новичкам, нашу отдельную штрафную роту буквально потрясло сообщение о тяжелейшем чрезвычайном происшествии. Два человека из взвода старшего лейтенанта Василия Чекалина, прикинувшись этакими простачками, напросились в гости к жившим на отшибе Кильяковки немолодым уже людям. После недолгого знакомства они убили старика, изнасиловали его 12-летнюю внучку и бросили вместе с бабушкой в подвал, завалив вход рухлядью. Потом отпетые уголовники (фамилия одного из них, здоровенного и наглого детины, запомнилась — Никитин) учинили на подворье несчастных людей погром.

Опытный следователь быстро вышел на след бандитов. В отношении их был вынесен скорый и справедливый приговор выездной сессии военного трибунала: «Расстрелять!»

Специально прибывший к нам по этому необычному случаю член военного совета Волжской флотилии контр-адмирал Бондаренко, обращаясь к притихшему строю присутствующих на публичной казни людей всей роты, произнес гневную речь. Нет необходимости пересказывать ее. Скажу только, что, как мне показалось, все без исключения были готовы к тому, чтобы приговор привести в исполнение лично. Это, однако, сделал особый отряд НКВД. Когда его бойцы взяли винтовки на изготовку, Никитин не выдержал. Рухнув на колени, этот громила умолял пощадить его, раскаивался в содеянном, клялся в готовности идти хоть сейчас в самое пекло боя, хоть в ад. Выстрелы оборвали запоздалые заклинания...

В свои двадцать три года я успел насмотреться смерти в лицо, видел, как погибают люди. Сколько раз сердце сжималось при этом! Но публичный расстрел двух бандитов не вызвал ни малейшего сострадания. (С. 357—358.)

Е.А. Гольбрайх:

Моя рота заканчивала войну в Прибалтике, а тогда эта земля уже считалась советской территорией, а литовцы и латыши были уже, соответственно, советскими гражданами. По этой причине наша «блатная компания» вела себя относительно пристойно. По закону военного времени за бандитизм предусматривался расстрел на месте. Жить хотели все. Но был один позорный инцидент, запятнавший нашу роту. В самом конце войны наш штрафник, грузин по фамилии Миладзе, изнасиловал несколько женщин в ближайших к месту дислокации роты хуторах. Поймали его уже после 9 мая и, вместо вполне заслуженной «высшей меры», он получил всего восемь лет тюрьмы. А надо было к «стенке» поставить!

И.Н. Третьяков:

Грубые нарушения были. Помню два случая ухода к противнику. Один удался, во втором случае перебежчика ликвидировали. Были случаи ухода в тыл. Посылали в розыск из числа штрафников же. Если находили, то ребята разбирались с дезертирами сами и, как говорится, без применения оружия.

Болезненный вопрос — об отношении к пленным. Люди, как известно, не ангелы. Лишены «крылышек» и те, кому довелось с боями пройти длинными дорогами войны. Кого как, а автора подкупает откровенность самих фронтовиков, многие из которых не стремятся сглаживать острые жизненные коллизии, рисовать благостные картины сплошного милосердия по отношению к неприятельским солдатам и офицерам, поднявшим руки вверх, и гражданскому населению Германии. На войне бывало всякое. Но именно потому, что сами участники боев не склонны скрывать «грехи», столь же постыдны попытки иных публицистов и литературных критиков показать Красную Армию лишенной каких бы то ни было нравственных тормозов[23].

Е.А. Гольбрайх:

Сейчас вам этого не понять, а тогда... К концу войны ожесточение достигло крайних пределов, причем с обеих воюющих сторон. В горячке боя, даже если немец поднял руки, могли застрелить, как говорится, «по ходу пьесы». Десятки случаев были, когда пробегали мимо и тот же «уже сдавшийся враг» поднимал с земли автомат и стрелял в спины атакующих. А если немец после боя выполз из траншеи с поднятыми руками, тут у него шансы выжить были довольно высоки. А если с ним сдалось еще человек двадцать «камрадов» — никто их, как правило, не тронет. Но снова пример. Рота продолжает бой. Нас остается человек двадцать, и надо выполнять задачу дальше. Взяли восемь немцев в плен. Где взять двух-трех лишних бойцов для конвоирования? Это пленных румын сотнями отправляли в тыл без конвоя. А немцев... Ротный отдает приказ: «В расход». Боец с ручным пулеметом расстреливает немцев... Все молчат... Через минуту идем дальше в атаку...

То что фашисты творили на нашей земле, простить нельзя! Сколько раз видели тела растерзанных наших ребят, попавших к немцам в плен... Под Шауляем выбили немцы соседний стрелковый полк из села Кужи и захватили наш медсанбат, расположившийся в двухэтажном здании. Нашу роту бросили на выручку пехоте. Но мы не могли пробиться! Танки перекрыли подступы к селу и расстреливали нас в упор. Отошли на высотку и видели в бинокли, как фашисты выбрасывают наших раненых из окон и жгут живьем... О каких пленных после этого может идти речь?

Штрафники в плен брали относительно редко... Это факт… У многих семьи погибли, дома разрушены. Люди мстили... А какой реакции следовало ожидать? Эсэсовцев, танкистов и «власовцев» убивали часто прямо на месте. У нас были солдаты, прошедшие немецкий плен. После всех ужасов, которые они испытали, все слова замполитов о гуманности были для них пустой звук...

Неоднократно, когда я пробовал остановить расстрел пленного, мне мои же товарищи говорили: «Ты почему их жалеешь? Они твою нацию поголовно истребили!» Мне больно обо всем этом вспоминать... Были жесткие приказы, запрещавшие расправы над военнопленными, во многих дивизиях они строго соблюдались. Я видел немало штрафников, осужденных за расстрел пленных, но...

Особенно грешили расстрелами не окопники, а штабная челядь. Тех же румын надо было по дороге в плен от «героев второго эшелона» охранять. Те любили по безоружным пострелять.

Споры о реальной роли, которую сыграли штрафные части в достижении победы, идут и по сегодняшний день. Разумеется, нет в распоряжении военных историков каких-то универсальных весов, на чаши которых стоит положить вклад в победу отдельного человека или огромного коллектива — и все ясно. Но если исходить из объективных критериев — количества штрафных частей и численности их личного состава, вооружения, боевых возможностей, то любому непредвзято настроенному человеку остается признать: утверждения, что без штрафников и война не была бы выиграна, не просто преувеличение, они явно идут против правды. Невольно возникает вопрос: если штрафники играли ключевую роль, то где же были и что делали на войне авиаторы, артиллеристы, танкисты, саперы, воины других родов войск?

Н.Г. Гудошннков:

Пусть досужие баталисты от пера не придают большого или даже исключительного значения штрафным подразделениям. Из-за своей малочисленности и слабой огневой мощи они использовались на локальных участках фронта, обеспечивая успех полкам, дивизиям, в оперативном подчинении которых состояли.

Е.А. Гольбрайх:

Теперь о главном. Бытует мнение, что штрафные части сыграли решающую роль в войне и они чуть ли не главные творцы Победы. Это заблуждение.

Да, штрафники воевали отчаянно. Но обстановка была такой, что и обычным частям было не легче. Армия может занимать по фронту, в зависимости от обстановки, от нескольких километров до нескольких десятков километров. В последнем случае командование не станет перебрасывать на нужный участок штрафную роту. Передвижение этого не совсем обычного подразделения вдоль линии фронта, в ближнем тылу чревато неприятностями. В штрафные роты не набирались «лучшие из лучших». Совсем даже наоборот... И в разведку боем будет назначен обычный стрелковый батальон, свежий, либо с соседнего участка, и очень редко тот, который занимает здесь оборону. Чистая психология — солдат приживается к своей траншее, к своему окопу и ему труднее покинуть обжитое место и подняться в атаку. Это учитывается.

Выше уже говорилось о малочисленности штрафных частей: доля штрафников в общей численности действующей армии колебалась в диапазоне от 2,7 процента в 1943 г. до 1,3 процента в 1945 г.

Весьма скромны были и их тактические возможности. Поскольку они представляли собой обычные стрелковые формирования, подчас неполного состава, и оснащались легким вооружением, то были просто не в состоянии решить сколько-нибудь масштабные боевые задачи. В большинстве случаев на штрафников возлагали задачи вспомогательного характера, используя их в интересах соединений и частей, которым они временно придавались: штрафной батальон — стрелковой дивизии, рота — стрелковому полку.

Несмотря на сравнительно скоромные боевые возможности штрафных частей, «немцы штрафников особенно боялись — отчаянный был народ! Шел на все... — вспоминал ветеран войны И.М. Богатырев. — Участки для боя давали самые тяжелые. А штрафники — народ отчаянный, в атаку шли дружно... Лопатки за пояс, черенками вниз, так советовали, чтобы грудь прикрывать. И во весь рост! Они знали, что должны, и шли... Он не убежит, штрафник. Скорее убежит солдат обыкновенный. Или отступать будет, или в плен сдастся... А штрафники — нет, не сдавались»^{94}.

М.Г. Ключко:

Немцы штрафников боялись? Вы знаете, наверное, да. Ведь атака подразделения штрафников — это психологическая атака людей, заведомо приговоренных к смерти. Отступать им было нельзя — только вперед. Представьте себе людей, которые бегут на вас цепь за цепью и орут благим матом.

С таким мнением не во всем согласен другой ветеран.

Е.А. Гольбрайх:

Все эти россказни, что у немцев поджилки тряслись при виде атакующей штрафной роты, не имеют под собой никакой основы. Немцам было глубоко плевать, кто на них идет в атаку. Психологически, наверное, немцам было тяжело воевать против штрафных офицерских батальонов, слишком велико желание штрафбатовцев искупить кровью свои «грехи» перед Родиной. Но воевали немцы толково, умело и храбро, как ни тяжело это признавать.

Как правило, штрафники находились в ближнем тылу в готовности в любой момент выдвинуться на передовую. У командования линейных частей они были, что называется, на подхвате, когда требовалось решить разовую задачу — провести разведку боем, чтобы выявить огневые точки и рубежи обороны противника; прорвать линию неприятельской обороны; взять стремительным штурмом высоту, небольшой населенный пункт, захватить плацдарм; путем атаки немецкой обороны имитировать ложное направление наступления, сковать силы противника для создания благоприятных условий линейным частям в их наступлении; прикрыть в качестве арьергарда части, отходящие на заранее подготовленные позиции, и т.п. Их бросали в бой без проволочек, сплошь и рядом даже не успев завершить укомплектование.

П.С. Амосов:

5 января 1944 г., 8 ч. 10 мин. С нашей стороны прорезал утреннюю дымку трассирующий снаряд, потом заговорили «катюши» и вся артиллерия фронта. Вначале опешивший от неожиданности противник начал отвечать. Штрафники находились в 300 метрах перед передним краем. Лежали на снегу, лопаток не было. Я был вторым номером ручного пулемета. Еще до атаки первый номер Николай Рычагов был ранен и уполз на перевязку. Я остался с пулеметом один. Когда дошла очередь до последнего диска, я, перебросив ремень через плечо, поднялся, и все молча пошли в атаку. Бежали и падали, шли и взлетали на воздух. Мне еще до атаки осколок угодил в левое плечо, но я не пошел на перевязку — сзади не легче, все перемешалось. Взрыв... Меня бросило на землю. Очнулся я, услыхав «Ура!» тех частей, которые были сзади нас, да гул опоздавших танков.

Н.Г. Гудошников:

Штрафники обычно не наступали, а сразу либо атаковали, контратаковали, либо штурмовали, прорывали оборону, производили разведку боем, с боем брали «языка» и т.д. — словом, делали дерзкие налеты на противника, чем успешно давили на его психику.

Это особенно было заметно на Курской дуге, в самом начале событий. Немцы, продвигаясь в сторону ст. Обоянь, 8 июля заняли деревню Березовку. Нашей штрафной роте прямо с марша было приказано штурмом взять ее обратно. Дело было под вечер, мы по перелескам подошли и с криками «Ура!» со страшной стрельбой бросились на деревню, ворвались в нее. А там оказалось настоящее скопище войск и техники, особенно танков. Все пришло в движение, завязался жаркий бой, и нам пришлось отступить. Деревню не взяли, но острастку противнику дали добрую. Наследующий день мы оборонялись против этой армады при поддержке артиллерии, минометов. Нас бомбили три десятка штурмовиков, смешали роту с землей, но штрафники с криками «Ура!», с отчаянной стрельбой удержались до подхода наших танков.

М.Г. Ключко:

Боевое крещение рота приняла в Белоруссии. После форсирования реки Неман и прорыва обороны немцев остатки нашей роты, человек 12, попали в окружение. Выводить опять довелось мне. Причем бойцы полностью переодели меня, да так, что вид у меня стал как у обычного пастуха. Вот в таком виде я и предстал перед офицером «Смерша». Три дня нас допрашивали, пока не выяснили, что на данном участке в прорыве обороны немцев действительно принимала участие штрафная рота, что младший лейтенант Ключко является командиром взвода.

Одну из наиболее распространенных задач, возлагавшихся на штрафников, характеризует ветеран Великой Отечественной войны И.Ф. Чернявский: «Штрафные роты и батальоны привлекали к проведению разведки боем, которая при подготовке больших наступательных операций позволяла установить истинный передний край обороны немцев, убедиться, что наступление для них явится внезапным. В таких случаях мощный огневой налет мог заменить артиллерийскую подготовку, и таким образом решалась задача перехода в наступление при меньшем расходе боеприпасов. Иначе противник мог заранее отвести свои войска на определенную глубину, и тогда артиллерийская подготовка могла оказаться проведенной по районам, оставленным противником. Это неизбежно вело к большим потерям и перерасходу боеприпасов.

Чаще всего к разведке боем привлекали разведбатальон дивизии, тогда штрафники играли вспомогательную роль, атакуя противника на самых опасных направлениях»^{95}.

Еще об одной, также частенько поручавшейся штрафникам задаче, рассказывает бывший командир штрафбата.

М.И. Сукнев:

14 января 1944 года войска левого крыла Ленинградского и Волховского фронтов начали общее наступление, Новгородско-Лужскую операцию. После часовой сильнейшей артиллерийской подготовки волховчане северней Новгорода десятью дивизиями, южнее — через озеро Ильмень, бросились лавинами на врага!..

Перерезались дороги на юг к Шимску и на север от Новгорода на Лугу. Противник оказывался в полном окружении и рвался в этих направлениях. Наш батальон в 800 штыков при 10 станковых и 40 РПД рассредоточили поперек шоссе, справа и слева по берегу Малого Волховца на случай, если противник начнет прорыв окружения по этому шоссе. Я лично расположил бойцов по траншеям, огневым точкам, скоординировал систему ружейно-пулеметного огня. И мы приготовились.

Позднее узнали: когда противнику были отрезаны пути на юг и на север, в Новгороде оказались в окружении до пяти тысяч немецких солдат и офицеров. Это были те, кто еще в 1941-м расчищал себе дорогу огнем и мечом на Ленинград. Отборные части!

Мой батальон поставили, чтобы отступающие немцы не могли вырваться из Новгорода. (С. 163.)

Яркий пример боевого применения штрафной части зафиксирован в дневнике 76-го ОШБ Сталинградского фронта, где описаны боевые действия батальона в период с 29 декабря 1942 г. по 12 января 1943 г. в районе реки Червлёная. Нас не должна смущать литературная форма, которую автор дневника, один из офицеров штаба батальона, попытался придать записям: «...Нам стало известно, что в готовящимся наступлении нашему батальону придется решать важную задачу. Сломить все линии обороны противника и стремительным броском с боем прорваться к сильнейшему узлу сопротивления, господствующей высоте 111,6, овладеть и закрепиться на ней. Эта высота на десятки километров контролировала подступы с юга и к железной дороге Сталинград — Калач. Немцы, зная тактическое значение высоты, укрепляли ее около 5 месяцев. С потерей высоты немцы лишались возможности контролировать артогнем подступы к важным тактическим пунктам и узлам сопротивления.

"Смерч" (таким был позывной командира штрафного батальона. — Ю.Р.), чтобы уточнить системы огневых средств противника, в 23.00 организовал и возглавил усиленную разведку боем. В этом также приняли участие и разведчики штаба 36-й гсд (гвардейская стрелковая дивизия. — Ю.Р.). Все огневые точки противника были обнаружены и засечены. Но одна группа разведчиков по оплошности зашла в 3-й эшелон противника, понеся потери.

В 19.00 "Смерч" собрал командный состав и зачитал приказ о завтрашнем наступлении. Батальону ставилась задача — совместно с приданным саперным взводом, пулеметным взводом, батареей 45-мм пушек, при поддержке 3-го дивизиона 65-го гап (гаубичный артиллерийский полк. — Ю.Р.) и 3-го дивизиона 76-го гап — прорвать оборону противника и овладеть северо-западными скатами высоты 111,6. Она была самым трудным, важным и ответственным участком фронта. Перед подразделением "Смерча" как раз и была поставлена задача — в первый же день боя овладеть этой высотой.

Сотни пулеметных гнезд, минометных батарей, артиллерии были крепко замурованы в землю и казались неприступными. Снайперы снимали цель с первого выстрела. Каждый метр земли был пристрелян. До этого наступления наши гвардейские части 16 раз атаковали эту высоту и все 16 раз от губительного огня противника откатывались назад.

Атака была продумана до мелочей. После получасового шквального артогня наступила пауза. Пехота из окопов выдвинула заранее подготовленные чучела, и для большего эффекта имитации атаки прогремело дружное "ура". Цель достигнута. С уцелевших точек немцы открыли бешеный огонь. А в это время наблюдатели засекли огневые точки и по сигналу открыли прицельный огонь.

Атака пехоты и танков должна была начаться в 10.00. Трудно судить, почему сосед справа — 108-й гсп (гвардейский стрелковый полк. — Ю.Р.) — преждевременно поднялся в атаку. Артиллеристы, не прекращая, вели огонь. Подразделения, вырвавшиеся вперед, попали под артогонь. Получилось замешательство.

Неожиданно на нашем участке танки также пошли в атаку. Бойцы подразделения «Смерча» вынуждены были подняться и идти за танками, хотя время атаки еще не наступило. В противном случае, выдержав время, они рисковали бы остаться без танкового прикрытия. Артиллеристы, видя, что танки с пехотой уже на полпути к переднему краю противника, прекратили огонь, боясь накрыть огнем свою пехоту и танки.

Никто не мог подумать, что еще десятки огневых точек противника не были подавлены. Еще один решительный бросок — и пехота ворвется в оборону немцев. Вопрос был бы решен. Внезапно содрогнулся один танк. Сильный взрыв противотанковой мины порвал гусеницы. За ним — второй, третий, пятый танк. Все подступы к переднему краю оказались вновь заминированными. Видя замершие машины, немцы открыли плотный фланкирующий и лобовой огонь. Бойцы залегли, понеся потери.

Уничтожающий ружейно-пулеметный огонь противника не давал никакой возможности поднять голову. Господствующее положение огневых точек и удобный для обстрела рельеф местности ставили наших бойцов, лишенных танкового прикрытия, в довольно затруднительное положение. Каждая минута стоила очень дорого... Но отойти на исходный рубеж при создавшейся ситуации значило бы погубить все положение.

Если в начале атаки правый сосед выдвинулся вперед, то теперь, в самый критический момент, когда только без промедления броском вперед можно выиграть бой, 108-й гсп действовал нерешительно в ходе общей атаки, отстал, тем самым открыл нам правый фланг. Немцы воспользовались этим немедленно, открыли фланкирующий огонь по нашим бойцам.

Левофланговый 29-й стрелковый полк еще в начале атаки оторвался и двигался не в заданном направлении. Взаимодействие, таким образом, было потеряно. И единственно правильный выход, который принял "Смерч" — действуя самостоятельно, силами своей части ворваться в передний край обороны противника и штыковым ударом решил закончить дело. Бросок был дерзким и стремительным. Ни один боец не отстал. С новой силой хлестнул свинцовый ливень пуль. Ряды атакующих редеют. Но все ближе немецкие дзоты. И ничто не в силах сдержать переполненных отвагой бойцов, вот уже метнули первые гранаты. Оглушительный взрыв. Новый рывок вперед. Огонь противника усиливается. Движение вперед кажется немыслимым. Каждый шаг стоит десятков жизней. Немцы всю силу огневых средств перенесли на наш участок. Завязалась рукопашная схватка. В эту минуту огонь противника достиг наивысшей точки напряжения. Двигаться невозможно. Вновь залегли. Артиллерия еще ведет огонь по глубине противника. Высота 111,6 жила еще десятками огневых точек. Можно думать, что в силу сложившихся обстоятельств (преждевременная атака пехота и танков), несмотря на огневую мощь, артиллеристам так и не удалось подавить значительную часть пулеметных гнезд противника, что и предрешило исход наступательного боя 10 января.

Весь день кипел жестокий бой. Предыдущие 16 атак противник отбил. Не знающий поражений "Смерч" весь день атаковал высоту. Своим уменьем, волей и железной стойкостью он медленно, но упорно сломал сильнейший узел сопротивления врага»^{96}.

К периоду Сталинградской битвы относится и рассказ командира взвода 610-й ОШР Волжской военной флотилии.

П.Д. Бараболя:

Не забыть мне одной схватки с гитлеровцами, когда уже позади остались отвоеванные нами Елхи и другие населенные пункты на ближних подступах к Сталинграду. Крепким орешком оказалась на пути деревня Песчанка и притулившаяся к ней высота с отметкой 130,6. Деревушка и до боев была совсем неприметная: пожалуй, и самокрутки не выкурил бы, проходя ее из конца в конец. Теперь и вовсе остались здесь лишь дымоходные трубы да искалеченные разрывами деревья. Но укрепили немцы Песчанку и ту невзрачную высотку по всем правилам жесткой обороны. Тут и там бугрились перекрытия дзотов, в полосе окопов угадывались артиллерийские позиции, непроходимыми, по данным разведки, представлялись минные поля.

Мы попытались взять этот рубеж с ходу, без тщательной подготовки и огневой поддержки. Не получилось. Только понесли неоправданные потери. Пришлось начинать все сначала. За несколько часов, предшествовавших нашей новой атаке (было это 22 января, когда оставались буквально считанные дни до полного краха немцев под Сталинградом), я, укрывшись за бруствером траншеи, долго всматривался в смутные очертания переднего края немцев. И наивно подумалось тогда: может, сдадутся без боя, на милость победителей, ведь уже совершенно очевидно, что из «котла» им никак не выбраться? Но противник, конечно, и не помышлял о подобном повороте событий. Стояла глухая ночь. «Нейтральную» полосу непрерывно подсвечивали ракеты, откуда-то тянулись рваные клочья дыма, неумолчно гремела орудийная канонада. И было ясно, что противостоящая сторона так просто отсюда не уйдет, не сложит покорно оружие.

Морозы крепчали — столбики термометров жались у сорокаградусной отметки. Когда в дымных разрывах проглядывала тусклая луна, она казалась обледеневшей от нестерпимой стужи. Не сказать, что мы были одеты «по сезону». Жидкие шинелишки и кирзовые сапоги оказались совсем ненадежной защитой от январских холодов, и это не придавало бодрости штрафникам. Тем не менее все они, чувствуя скорую победу, рвались в бой.

После надежной артиллерийской подготовки мы штурмом овладели Песчанкой, а потом и высотой 130,6. И если бы у меня тогда спросили, кто же из подчиненных особо отличился, я, не задумываясь, назвал бы всех без исключения. Правда, из лучших выделил бы самого лучшего — пулеметчика Дмитрия Агеева.

Крепко поработал он со своим «максимом». Немолодой уже боец (ему было, кажется, за сорок) на одном этапе боя выручил всю роту. В самую критическую минуту, когда немцы почувствовали слабину на нашем левом фланге, по моему распоряжению он расторопно выдвинулся на опасный участок и без промедления открыл огонь. Немцы попытались подавить нашу огневую точку, однако Агеев не дрогнул. Несколько позже, когда и Песчанка, и высота были в наших руках, мы увидели трупы гитлеровских солдат, большое их число Агеев мог смело отнести на свой боевой счет. Многие немцы попали а плен, немало взяли мы и трофейного оружия. Однако и сами пострадали крепко: в моем взводе осталось лишь 22 человека. Это от пятидесяти-то с лишним! (С. 362-363.)

В силу специфики комплектования, отсутствия уличного состава необходимых навыков и опыта они, кроме отдельных случаев, не могли выполнять, скажем, разведывательные или диверсионные функции во вражеском тылу (для штрафных рот это было вообще исключено).

В.В. Карпов:

Другой эпизод (в фильме «Штрафбат». — Ю.Р). Посылают за «языком» группу в семь человек. Их «напутствует» начальник особого отдела — жестокий садист, не доверяющий никому. И вдруг он разрешает штрафникам идти в тыл противника. Штрафникам такое не доверяли, боялись, что кто-то останется у немцев. Не вернутся штрафники, сам пойдешь на их место.

Есть в фильме и прямое оскорбление в адрес фронтовиков. Речь идет об эпизоде, когда раненного в разведке бойца сослуживцы добивают, чтобы не обременять себя при возвращении. Такого категорически не бывало. Я уж не говорю о феномене фронтового братства. Но и чисто по дисциплинарным причинам. Если в разведку ушли пятеро, то столько же должны вернуться. Вытаскивали даже убитых, а раненых уж тем более.

Е.А. Гольбрайх:

Представьте, ушла в разведку группа штрафников и не вернулась. Пропала без вести или перебита на «нейтралке», и никто не знает, кто погиб, а кто в плен попал. Что скажет на допросе в свое оправдание командир роты, когда особисты пришьют ему «оказание помощи в умышленном переходе на сторону врага»? Где мы такого «камикадзе» найдем?..

Если штрафники и ходили в разведку, то только вместе с офицерами из постоянного штата роты. Да не уголовников брали в разведвыходы, а бывших полковых разведчиков, уже имевших опыт разведпоисков. Далее — штрафники почти никогда не стоят в обороне, это ударное подразделение, рассчитанное на несколько атак, на прорыв обороны противника. Всю информацию о противнике, включая разведданные, получают непосредственно из оперативного отдела и штаба дивизии. Так зачем штрафникам в разведку ползать, «языков» коллекционировать? Пару раз перед разведкой боем нас просили по возможности взять в плен немца, но особо не настаивали, сверхзадачу не ставили... Но больше всего бесит, что в сериале («Штрафбат». — Ю.Р.), штрафники немцев в плен берут чуть ли не каждый божий день. Мы что, с дебилами воевали? На фронте, пока одного «языка» добудут, немало разведгрупп в землю костьми ляжет. А тут?! Словно на танцы идут во Дворец культуры, а не за линию фронта.

В офицерских штрафных батальонах в разведку ходили нередко, но там командиры доверяли штрафникам. А с нашей публикой — разговор особый...

Дух боевых распоряжений фронтового времени, их конкретику передают детали. Так, первую боевую задачу командование уже хорошо известного нашим читателям 8-го ОШБ Сталинградского фронта получило из штаба фронта 2 октября 1942 г.: сформировать маршевую роту численностью 116 человек, передать ей батальонный обоз — шесть лошадей и три повозки, вооружить двумя станковыми и 12 ручными пулеметами, 36 автоматами ППШ и 60 винтовками и отправить по маршруту Терновка — Ширяевский — Б. Ивановка — Лозное в распоряжение командующего 24-й армией генерал-майора И.В. Галанина. К исходу 3 октября сосредоточиться в селе Садки.

Первые серьезные потери ОШБ понес в районе высоты 108,4, что у села Котлубань. Там, проявив отвагу и мужество, погибли смертью храбрых 19 бойцов-переменников и один командир взвода, 28 переменников получили ранения. Все погибшие были захоронены на южных скатах той же высоты^{97}.

Масштабные самостоятельные задачи штрафным частям ставились редко. Тот же 8-й ОШБ, прошедший от Сталинграда до Берлина, воевал без нескольких месяцев три года, но, например, ни одного крупного населенного пункта за это время не освобождал.

О том, что штрафникам доверяли решение хотя и самых напряженных, опасных, но все же частных задач, вспоминают, избегая соблазна преувеличить собственную роль, и большинство фронтовиков.

А.В. Беляев:

Наш штрафной батальон дислоцировался рядом со штабом фронта под рукой у командующего, чтобы, как говорится, в случае чего...

Штрафные батальоны в боях использовались, как правило, в составе дивизий и полков на наиболее укрепленных участках обороны немцев. Выполняли они и самостоятельные задачи: занимали господствующие высоты для улучшения позиций обороны, контратаковали вклинившегося в нашу оборону противника, вели разведку боем, прорывали вражескую оборону. Батальон в полном составе использовался редко. И думаю, не потому, что в этом не было необходимости. Все дело в том, что на полное формирование уходило много времени... Поэтому, как только сформировывали роту, так сразу же вводили ее в бой.

В.И. Голубев:

Отдельная армейская штрафная рота болтается по всему фронту армии. Выматываешься, роешь окоп, уснуть бы ночью, команда: «Подъем!» — и марш-бросок в другое место...

Даже будучи укомплектованными, штрафные части редко действовали в полном составе. Как правило, их делили на группы, которые по отдельности придавались той или иной стрелковой части, что также сужало их и без того скромные тактические возможности.

В прессе уже обращалось внимание на то, что некоторые недоразумения относительно тактических возможностей штрафных частей возникают в том числе из-за того, что штрафные батальоны путают со штурмовыми батальонами. Последние формировались из вышедших из окружения или бежавших из плена командиров Красной Армии после проверки «компетентными органами».

Конечно, раз на раз не приходится. Можно было очертя голову бросить штрафников в бой, особо не задумываясь о цене, которую придется заплатить за успех. Но когда штрафные части использовались с умом, результаты оказывались впечатляющими. Яркий пример — действия 8-го ОШБ в Рогачевско-Жлобинской наступательной операции 1-го Белорусского фронта в феврале 1944 г. Командующий 3-й армией генерал А.В. Горбатов, решая задачу по взятию Рогачева, за несколько часов до общего наступления направил в тыл противника сводный отряд лыжников. Его действия — дерзкие, инициативные — создали благоприятные условия для быстрого изгнания оккупантов из Рогачева и перехвата путей их отхода.

Явно по цензурным соображениям в книге, увидевшей свет в советское время, генерал армии Горбатов не стал уточнять, какие именно части составляли сводный лыжный отряд. А он был сформирован из личного состава 8-го отдельного штрафного батальона и особого лыжного батальона 120-й гвардейской стрелковой дивизии, и общее руководство было возложено на командира ОШБ подполковника А.А. Осипова. Для Аркадия Александровича город Рогачев был родным, комбат знал в округе каждую тропу.

Опубликованы воспоминания Г.А. Власенко, в тот момент начальника радиостанции РСБ в 109-м отдельном полку связи, который обеспечивал штаб 3-й армии. Бывший военный связист участвовал в указанном рейде по вражеским тылам в составе команды радистов, приданной командиру отряда, и, таким образом, знает о нем не понаслышке. Лыжников хорошо экипировали: каждый боец имел гранаты, финский нож, был одет в белый маскхалат. Вооружили их автоматами, противотанковыми ружьями, станковыми пулеметами, перевозимыми на санках с лыжными полозьями. Отряду придали группу саперов и взвод огнеметчиков.

Под покровом ночи в проволочных и минных заграждениях переднего края саперы сделали проход, и бойцы начали скрытое выдвижение. Однако вскоре противник обнаружил отряд. Маскироваться дальше не имело смысла, последовал штурмовой бросок. Ринулись через траншеи противника, уничтожая орудийные расчеты и солдат, находившихся в боевом охранении и блиндажах.

Так случилось, что двигавшийся вслед за штрафниками особый лыжный батальон 120-й дивизии был неприятельским огнем отсечен, и по ту сторону фронта оказались лишь штрафники. Двигались берегом Днепра в направлении села Озерище (в мемуарах А.В. Горбатова — Озеране). Радисты периодически связывались со штабом 3-й армии.

Дадим слово генералу армии А.В. Горбатову: «Получили весть от сводного отряда лыжников. Он дошел до самого Рогачева, но перед самым городом высланная разведка встретилась с противником, засевшим в траншеях. Командир отряда поступил правильно: поняв, что внезапность нападения утрачена, он не стал ввязываться в неравный бой, а отвел отряд в лес и начал действовать по тылам противника. Юго-восточнее Старого Села лыжники перекрыли все дороги, идущие от Рогачева на Мадоры и Быхов, в том числе и железную дорогу, тем самым лишив фашистов путей отхода и подтягивания резервов. В течение дня отряд захватывал обозы, машины и вел бои с подходящими резервами (огнем из засады штрафники уничтожили даже фашистского генерала. — Ю.Р.). Наши лыжники освободили триста советских граждан, которых гитлеровцы под дулами автоматов заставляли рыть траншеи»^{98}.

В составе отряда по вражеским тылам прорывался и хорошо известный нашим читателям А.В. Пыльцын.

А.В. Пыльцын:

Да если бы мы и попытались овладеть городом, тем более — удержать его, нам бы это не удалось. Ведь основные силы немцев не были разгромлены, а у нас ни артиллерии, ни бронетанковой техники, ни даже минометов не было! Наша минометная рота под командованием майора Пекура... действовала в этом рейде как стрелковая. А роты противотанковых ружей да взвода ранцевых огнеметов в этих условиях было явно недостаточно! Ведь и в самом Рогачеве, и вблизи него у немцев было сосредоточено большое количество войск и техники.

Вскоре поступила команда «действовать», как и было предусмотрено заранее — громить тылы, чем мы активно и занялись. Панику в стане врага нам удалось посеять большую. Батальон действовал и группами, и собираясь в один, довольно мощный кулак. Мелкие наши группы уничтожали технику противника. Захваченные орудия, предварительно перебив их прислугу, поворачивали в сторону заметных скоплений вражеских войск, складов и пр. Среди штрафников были артиллеристы, танкисты, даже летчики, поэтому произвести несколько выстрелов из орудий не составляло труда. Затем эти орудия и минометы взрывали или приводили в негодность другим способом. Поджигали захваченные продовольственные склады и склады боеприпасов, брали под контроль перекрестки дорог, уничтожали подходящие войсковые резервы противника и перерезали линии связи. Временно взятые в плен («временно», потому что после допросов их, естественно, не отпускали, а уничтожали) немцы говорили, что их командование считает, будто в тылу действует откуда-то взявшаяся дивизия, а то и две, да много партизан...

Вскоре было обнаружено движение в сторону Рогачева большой автоколонны немцев. Завязался бой... Надо сказать, что колонна нашего батальона была построена так, что и в ее голове, и в основном составе, и в хвосте следовали и пулеметчики, и подразделения противотанковых ружей (ПТР), и огнеметчики. Последние были вооружены малознакомыми нам «РОКСами» — ранцевыми огнеметами с жидкостью «КС» (почему-то теперь, через много лет, эту жидкость, самовоспламеняющуюся на воздухе, называют «коктейль Молотова», тогда мы и понятия не имели о таком названии).

Когда была замечена немецкая автоколонна, батальон замер и, как только передние машины поравнялись с нашими замыкающими подразделениями, по фашистам был открыт шквальный огонь из всех видов имевшегося у нас оружия.

В хвосте нашей колонны находился взвод ПТР под командованием 19-летнего, но уже имевшего солидный боевой опыт и ранения старшего лейтенанта Петра Загуменникова, с которым я успел подружиться. Его бойцы сумели подбить два передних автомобиля, возглавлявших немецкую автоколонну. И вся эта немалая кавалькада машин оказалась запертой с обеих сторон на узкой дороге, ограниченной с обочин глубоким, рыхлым снегом, так как и замыкающие автоколонну машины тоже уже были подбиты бронебойщиками, находившимися в голове колонны батальона. Попав под плотный огонь, успевшие выпрыгнуть из кузовов автомашин фрицы в панике бросились в разные стороны.

Кто-то из них, обезумев, кинулся в нашу сторону, навстречу свинцовому вихрю пулеметчиков и автоматчиков батальона Большая же часть немцев с криками «Рус партизан!» бросилась в противоположную сторону от дороги и была добита догонявшими их штрафниками.

Одного из немцев, ловко метавшегося от дерева к дереву, я никак не мог достать огнем из автомата, наверное, потому, что в запале стрелял «от живота», не целясь. И тогда, выхватив из кобуры свой наган, тщательно прицелился и с первого выстрела, на расстоянии около ста метров, все-таки уложил его! Это был мой первый личный «трофей»...

Вместо запланированных двух-трех суток наш рейд продолжался целых пять. (С. 36—38.)

Рассказ А.В. Пыльцына дополняет Г.А. Власенко: «Возле Озерища прицельным залпом перебили немецкую охрану, которая гнала куда-то толпу местных женщин и подростков. Потом был встречный бой — столкнулись с немецкой колонной из 16 крытых большегрузных машин на гусеничном и трехосном ходу. Всю технику сожгли, в живых не оставили ни одного из солдат противника... Переправившись по замерзшему Днепру на правый берег, штрафбат вышел на шоссе Мадора — Щибрин. Двигаясь краем леса, дошли до полотна железной дороги, откуда—дальше через лес на деревню Близнецы, чтобы как можно быстрее захватить плацдарм на Друга.

За Близнецами батальон снова был атакован, разгорелся тяжелый бой по всему плацдарму. Но уже пошла в наступление 269-я стрелковая дивизия, и она фактически выручила штрафников ударом своей артиллерии и продвижением пехоты. Батальон понес тяжелые потери, вынужден был немного отступить в глубь леса, но плацдарм за собой сохранил»^{99}.

Участник рейда к Рогачеву А. В. Пыльцын вспоминает и еще об одном случае удачных действий личного состава 8-го ОШБ. Накануне операции «Багратион» по освобождению Белоруссии остро требовался «язык». Несколько попыток разведроты дивизии захватить его оказались неудачными. Тогда задача добыть пленного была поставлена штрафному батальону. Вначале была идея командира 38-й дивизии генерала Г.М. Соловьева провести силами штрафников разведку боем. Однако командир батальона А. А. Осипов, избегая ненужных потерь, а также не желая заранее настораживать противника, предложил другое решение.

А.В. Пыльцын:

По замыслу комбата, наша 1-я рота и подразделения роты ПТР, которой тогда командовал капитан Василий Цигичко, на участке, где оборонялся мой взвод, должны были создать шумовую «видимость» (если можно так определить задуманное) строительства моста или переправы через реку... С этой целью на берег притащили несколько бревен... и малыми саперными лопатками стали по ним стучать, имитируя то ли обтесывание бревен, то ли их сколачивание. А на противоположном берегу в прибрежных кустах, прямо напротив этого места, организовали мощную засаду, хорошо замаскированную.

В первую ночь «улова» не было. Зато во вторую, выдавшуюся светлой, наши наблюдатели заметили группу немцев, ползком пробиравшихся по болотистому берегу к месту «строительства». Тихо, без шума, накрыла их наша засада. Закололи штык-ножами от СВТ (самозарядные винтовки Токарева) гитлеровцев, сопротивлявшихся и пытавшихся подать сигнал своим. А троих с кляпами во рту, связанными доставили на этот берег, а потом, после беглого допроса, который провел мой писарь-переводчик Виноградов, отправили дальше — в штаб батальона.

Сразу три языка, и один из них офицер! И пошел на 8 штрафников, участвовавших в засаде, материал на полную досрочную реабилитацию (и тоже без «искупления кровью») и на награждение, пусть не орденами, а только медалями. (С. 73.)

Не меньшую солдатскую смекалку и находчивость при решении аналогичной задачи проявили подчиненные М.И. Сукнева. История, на наш взгляд, настолько интересная и поучительная, что для рассказа о ней не стоит экономить места.

М.И. Сукнев:

Приближался январь 1944-го, решительного. Разведчики дивизии, корпуса, армии, наконец, не могли взять «языков», так нужных перед предстоящим наступлением наших войск. Тогда кто-то из штабных «умников» придумал понятие: «разведка боем» за «языком». Противник немедленно принял контрмеры. Выдвигает на ночь впереди своих заграждений посты пулеметчиков, по-над берегом. И только наша разведка ротой или даже двумя подберется к берегу, еще на льду, как от основной немецкой обороны поднимаются осветительные ракеты — и наши видны как на ладони. И их расстреливают в упор! Разведку боем называли разведкой жизнью...

Однажды последовал вызов всех комбатов корпуса к Артюшенко...[24] Скоро начнется общее наступление. Нужен «язык» во что бы то ни стало!

— Кто из батальонов возьмет «языка», комбату — орден Красного Знамени. Исполнителям — Красная Звезда!

...Разошлись. А впереди — 25 декабря (католическое и протестантское Рождество), я этот день знаю, немцы не стреляют, пьют крепко, им разрешено. Наблюдатели тоже не удерживаются. Бдительность притуплена.

Одесские разбойнички высмотрели один засадный пулемет, что выдвигался немцами в начале ночи. Рассчитали точно: когда появятся пулеметчики, когда будут сменяться. Откуда бросают осветительные ракеты. Систему огня дотов и дзотов. Пришли ко мне на КП, докладывают, да еще как! Не каждый командир так изложит диспозицию по захвату «языка».

— Товарищ комбат, засекли мы один их секрет. Но пойдем днем. Ночью подкараулят, ракета — и нам конец.

— Что вы, ребята, днем?! — удивляюсь я.

— Мы перебежим Волхов перед самым заходом солнца. Что ж, 500 метров не так далеко для молодых глаз.

— Разрешите нам, шестерым с комроты Крестьяниновым, перейти Волхов до темноты! И из засады брать фрица!

Ребята настаивают: украдем фрица, и все тут!

Это что-то новое. Идти при закатном солнце, когда противник изволит ужинать, в Рождество приняв приличную дозу застольного. На то и расчет.

Но слева высится кирпичная труба электростанции высотой до пятидесяти метров. И там НП противника. Вся оборона сплошь утыкана огневыми, пулеметными точками, глядящими на Волхов из амбразур...

Я собрал свой штаб. Советуемся. Калачев, Лобанов, зам по строевой Кукин, командир роты Крестьянинов. Проскурина (уполномоченный особого отдела. — Ю.Р.) не было. Одесситы настаивают. Они идут на смерть, чтобы «заслужить доверие народа»!

Мы знали, что воры к немцам не убегут. Те им все равно воровать не дадут...

И мы согласились.

Шестеро разведчиков с командиром Крестьяниновым в маскхалатах, бросками, где по-пластунски, где юзом, где, согнувшись, бегом, миновали лед Волхова и успели залечь вокруг окопа — пулеметной засады немцев.

Темнота сгустилась. С той стороны — тишина. Немцы повесили по нескольку ракет. И вдруг слышим глуховатый взрыв гранаты Ф-1. Еще через несколько минут появились разведчики, неся на руках немецкого унтер-офицера, легко раненного в бедро.

Как рассказали одесситы, минута в минуту появился немецкий наряд, трое с пулеметом. И тут среди воров один, совсем неопытный, вытащил кольцо из фанаты — эфки. И держит. А рука-то устала. Куда бросать? Бросил в немца, идущего сзади, двоих убил. А старшего, пулеметчика, схватили. Пока волокли, немцы молчали. Уже притащили, и тут как грянет артиллерия. Всю оборону батальона накрыли, через каждые три-четыре метра ложится снаряд или мина. Они обнаружили, что с поста украден унтер-офицер, хотели уничтожить «языка» вместе с нами. У них унтер — это фигура была, не то что у нас старший сержант. Все шестеро воров в землянке легли на немца, лишь бы он живой остался. Ворам свобода нужна...

Обошлось. Мы на КП батальона. Вызываю по телефону дежурного по штабу дивизии. Требую Ольховского (командир дивизии. — Ю.Р.), который изволит отдыхать! Его подняли, и он у трубки.

— Товарищ ноль-первый, приказ Артюшенко мы выполнили: взят «язык»!

— Какой «язык»? — не понял спросонья полковник.

— Взят немец, унтер-офицер, нашими!

— Давай, давай его сюда! Бегом! — обрадовано вскричал Петр Иванович, окончательно очнувшись от сна.

Погрузив «драгоценность» на сани, разведчики и Крестьянинов прямиком увезли «языка» в штаб дивизии. Ольховский лично вручил Крестьянинову орден Красного Знамени, остальным — Красной Звезды! Вот так штрафники! Вот так медвежатники! Утерли нос всей нашей армии и Волховскому фронту!

Нигде в исторической литературе этот случай не отмечен. Пишу о нем я первый. (С. 158—162)

Как видим, при умелом использовании штрафники были способны на серьезные боевые дела. Нередко они оказывались на острие главного удара, на их долю выпадал зачин крупных операций, хотя сами по себе они решали относительно локальную задачу.

Е.А. Гольбрайх:

В одном из таких батальонов, своей блестящей атакой положившим начало Ясско-Кишиневской операции, воевал мой товарищ Лазарь Белкин. В день атаки выдали им по 200 (!) граммов водки, привезенной на передовую прямо в бочках, дали по полпачки махорки и зачитали приказ: в пять часов утра, после залпа «катюш» батальон идет в атаку. В пять часов все приготовились. Тишина. В шесть часов — тишина. В семь утра сообщили: наступление отменяется. Разочарованные солдаты разбрелись по траншее. Через три часа новый приказ — наступление ровно в десять. И никаких «катюш»! В десять часов батальон в полной тишине поднялся в атаку. Без криков «Ура!». Но это был не простой батальон, а батальон штрафников. Захватили три ряда траншей. Немецкие шестиствольные минометы развернули в сторону противника и дали залп. Навстречу Лазарю бежал к пулемету немецкий офицер. Лег за пулемет... В упор! И вот счастье — осечка. Ленту перекосило или еще что. Офицер кинулся бежать. Поздно. Граната Лазаря уже летела...

У противника создалось впечатление, что здесь наносится основной удар. Немцы стали поспешно подбрасывать технику и подкрепления. До позднего вечера батальон отбивал атаки, и к ночи остатки батальона вынуждены были вернуться на исходные позиции. Из почти тысячи человек в живых, на ногах, осталось сто тридцать. Большинство участников атаки были ранены, примерно треть — погибла.

В.Г. Сорокин:

В мае 1944 г. я прибыл в 38-ю армию и принял батальон. Мы сменили кавполк, очень потрепанный. По телефону получил задачу — взять высоту. В следующую ночь высоту взял, за что получил от командующего армии К.С. Москаленко орден Александра Невского.

Я прошел с батальоном всю Польшу, пол-Германии и Чехословакии. Была встреча с американцами. Могу твердо сказать: штрафников бросали на самые трудные участки.

Н.И. Смирнов:

В 1943-м готовилась большая операция по форсированию Вислы. Для проведения разведки боем было принято решение собрать усиленную роту в количестве двухсот человек, в том числе подключили и мой взвод. Штрафникам поставили задачу взять «языка». Саперы сняли мины, и после пятиминутной артподготовки мы пошли в бой. Страху, конечно, я натерпелся, но взял себя в руки и повел своих в атаку. Ворвались в окопы, давай бить немца, потом скрутили одного ефрейтора и, как планировали, назад. Когда немцы немного опомнились, начали нас «поливать» со всех сторон, окружать. Пришлось идти напролом. Из двухсот бойцов в живых тогда осталось около сорока человек, и то калеченных да раненных. Мне просто повезло, до сих пор вот думаю, как можно было из такой бойни выйти живым и невредимым. А потом началось общее наступление: моя штрафная рота участвовала в освобождении Варшавы, Берлина, на Эльбе мы встретились с американцами.

В рассказах фронтовиков содержится важный акцент: хотя правовое положение бойцов-переменников в штрафных батальонах и ротах было одинаковым, а вот боевые возможности этих двух разновидностей штрафных частей оказывались несравнимыми. Еще бы: ведь в штрафбатах воевали профессиональные военные, кадровые офицеры.

Вдумчивые, инициативные военачальники учитывали особые боевые возможности штрафных батальонов, которые вытекали из профессионализма кадровых офицеров, пополнявших штрафбаты. Пусть люди носили погоны рядовых, но боевой опыт, мастерство, высокая ответственность за порученное дело оставались-то сними.

Автор книги «Штрафной удар, или Как офицерский штрафбат дошел до Берлина» А.В. Пыльцын приводит на этот счет массу примеров. Среди бойцов были артиллеристы, танкисты, даже летчики, поэтому управиться с оружием и техникой врага им особого труда не составляло. Так, в ходе рейда по немецким тылам на Рогачев захваченные орудия, предварительно перебив их прислугу, поворачивали в сторону заметных скоплений вражеских войск, складов. Вот у штрафников закончились боеприпасы к 82-мм минометам. Тогда отлично подготовленные минометчики воспользовались трофейными 81-мм минами, быстро изменив таблицу стрельб. В другом случае бывшие танкисты споро повели огонь из брошенного немцами самоходного орудия. А к воинскому мастерству добавлялись и твердость духа, и особое стремление реабилитироваться.

Именно эта особенность личного состава штрафных батальонов подмечена в повести Вячеслава Кондратьева «Встречи на Сретенке». К слову, это одно из редких произведений советской литературы, в центре которого — судьба рядового бойца штрафбата.

Штрафникам было приказано взять деревню, которую обычные части с большими потерями безуспешно штурмовали два месяца. За несколько ночных часов до атаки в землянке их осталось пятеро: главный герой старший лейтенант Владимир Канаев — командир разведвзвода, пожилой подполковник Чернов, «интеллигентный капитан» Ширшов — начальник штаба батальона, командир стрелкового взвода «молоденький лейтенантик» Вадим и старший лейтенант Генка Атласов. Все, разумеется, бывшие офицеры, бывшие командиры и начальники, а ныне — штрафные рядовые. И вот им, своим товарищам по несчастью, Ширшов предлагает подумать, как действовать в завтрашнем бою, чтобы и задачу выполнить, и прощение получить. Едкую реплику Генки: «Рядовые мы теперь! Наше дело телячье — куда погонят, там и пасись. Винтовочку в руки — и ать-два! От карандашика надо отвыкать, капитан», он проигнорировал: «Ведь целый офицерский батальон! Стоит же он чего-то!»

Ширшов, вспоминая, как решал похожую задачу у себя в батальоне, предлагает принципиально изменить схему атаки: «К концу ночи вывести батальон на исходные позиции и, пока темно, проползти, сколько удастся, а потом в атаку, причем молча, без всяких "ура" и без перебежек. С ходу пробежать остаток поля, несмотря ни на какой огонь...» Он заражает своей уверенностью в успехе сначала обитателей землянки, а затем и зашедшего к ним «на огонек» командира штрафбата.

Скупыми красками, но очень выразительно нарисовал писатель, как штрафники сначала ползли, а затем, когда над ними заметались красные нити трассирующих пулеметных очередей, «без всякой команды, как один, поднялись с земли и побежали... Поначалу бежали молча, потом кто-то выматерился, а за ним и другие... Немцы усилили огонь. Вся немецкая передовая расцветилась огоньками выстрелов, но рев матерных вскриков, густо нависший над полем и перекрывающий, пересиливающий пулеметный бред, дал понять немцам, какое подразделение прет на них, и огонь начал угасать, а мины, перелетая, рвались уже позади батальона. Володька видел, как немцы стали покидать свои позиции — орущие, с разодранными ртами и налитыми кровью глазами штрафники приближались к их окопам... Немцы выбегали полураздетые, отстреливались, но штрафников уже не остановить...»

Отмечая какие-то особенные черточки в действиях штрафников, сами фронтовики в то же время не согласны с противопоставлением штрафных частей обычным линейным.

Е.А. Гольбрайх:

Не спешите записывать меня в герои (автор воспоминаний сам ходатайствовал о назначении его заместителем командира штрафной роты. — Ю.Р.). Я не храбрец. Скорей наоборот. Но я уже воевал в пехоте и знал, что большой разницы между обычными стрелковыми ротами и штрафными нет. Да, штрафные роты назначаются в разведку боем, на прорыв обороны противника или встают на пути его наступления. А обычные стрелковые батальоны не назначаются? Именно в рядовом стрелковом батальоне обычного стрелкового полка, назначенном в разведку боем, я должен был погибнуть. И когда объятое черным отчаянием сознание угасало, меня спас мой товарищ Саша Кисличко, погибший в следующую минуту. И все эти годы я мучительно думаю: если бы он не полез меня спасать, остался бы Саша жить?

Военные архивы сохранили многие подробности тех коллизий, которые разворачивались на полях боев с участием штрафников. Но не все фонды даже сегодня, спустя 60 лет после Победы, открыты для исследователей, и это не позволяет достичь подлинного прорыва в освещении боевой деятельности штрафных частей. А ведь они, как и армия в целом, прошли огромный боевой путь от Волги до Одера и Эльбы.

Лишь в последние несколько лет стали писать, правда, очень скупо, например об участии штрафников в битве за Ленинград. В ней, по сообщениям санкт-петербургских авторов, в разное время участвовали четыре штрафных батальона на Ленинградском фронте, два батальона — на Волховском, один — на Карельском и два — на Северо-Западном. Гораздо больше было штрафных рот. На территории только одного Мгинского (ныне Кировского) района Ленинградской области воевали 43 штрафных роты и батальона.

В январе 1943 г. в ходе операции «Искра» по прорыву вражеской блокады одну штрафную роту бросили через Неву на 8-ю ГЭС, превращенную немцами в мощную крепость. Еще одна штрафная рота наступала с т.н. Невского пятачка — плацдарма на левом берегу Невы в районе Московской Дубровки. И их вклад есть в прорыве блокады.

С конца сентября 1943 г. штрафники также участвовали в тяжелых боях на Синявинских высотах. Не считаясь с потерями, их бросили в самое пекло без артиллерийской и авиационной поддержки. 28 сентября 163-й и 320-й полки 11-й стрелковой дивизии получили задачу: развивая успех трех штрафных рот, овладеть шоссейной дорогой в Синявино. На следующий день 160-я отдельная штрафная рота, приданная 320-му полку, получила приказ захватить траншею противника. При выдвижении роты на исходные позиции противник обнаружил ее передвижение и открыл сильный огонь.

Рота потеряла до половины своего состава, тем не менее продолжила выполнять приказ, Выйдя на передний край обороны перед изгибом дороги на Синявино, после подрыва фугасных огнеметов штрафники пошли в атаку. У первой линии вражеских траншей завязался гранатный бой. Немцы открыли огонь из всех видов оружия по заранее пристрелянным отсечным позициям. Штрафная рота сначала залегла, а через час боя отошла на исходный рубеж. 30 сентября остатки роты штрафников вместе с автоматчиками 11-й дивизии в нескольких сотнях метров от вчерашнего места боя пытались восстановить утраченные позиции на дороге через Синявино. Однако снова не имели успеха: противник открыл сильный огонь и контратаковал пехотой, поддержанной танками. Через неделю, 5 октября, две штрафные роты снова участвовали в бою по захвату дороги через Синявино и опять без артподготовки. Штрафникам удалось ворваться в немецкие траншеи и завязать бой, но основные силы вновь накрыло вражеским огнем. Повторная атака снова не принесла успеха.

Поставленную задачу выполнить так и не удалось. Были понесены громадные потери: только за 5 октября 160-я и 267-я штрафные роты потеряли 131 человека убитыми и ранеными. Командующий 67-й армией генерал-лейтенант М.П. Духанов высказал недовольство результатами боев 11-й дивизии и потребовал объяснения причин столь больших потерь личного состава^{100}.

Привлекают внимания эпизоды боевой деятельности 9-го ОШБ 1-го Украинского фронта. В мае — июне 1944 г. группа штрафников из 141 человека, возглавляемая самим комбатом гвардии подполковником Лысенко, действовала в интересах 410-го стрелкового полка 81-й стрелковой дивизии 3-й гвардейской армии. Самостоятельно было произведено четыре ночных поиска, взято два «языка», разбиты две группы противника общей численностью в 140 человек. Собственные потери составили 22 убитых и 34 раненых.

245 человек из состава того же ОШБ под командованием гвардии капитана И.А. Полуэктова с 7 по 17 июля 1944 г. поддерживали действия 168-го стрелкового полка 24-й Самаро-Ульяновской Железной стрелковой дивизии. О характере задач, поставленных перед штрафниками, и ожесточенности боев позволяет судить боевая характеристика, утвержденная комдивом генерал-майором Ф.А. Прохоровым.

Вот выдержка из нее: «Получив боевой приказ на силовую разведку боем, в ночь на 7.07.44 г., выдвинувшись на исходный рубеж, рота начала действовать боем при поддержке артминометно-пулеметного огня с задачей продвинуться вперед на 400—600 метров. Боем заняли выгодный рубеж и по приказанию командования закрепились. В итоге уничтожено до взвода пехоты противника, дзот, уничтожено огнем и гранатами два ручных пулемета противника. Офицерский и рядовой состав действовали мужественно, проявляя отвагу» (только пусть не введет читателя в заблуждение слово «рота»: в разведке реально участвовали 27 штрафников). Закономерно, что весь личный состав, участвовавший в этих боях, был представлен к досрочному освобождению.

Еще одна группа переменников 9-го ОШБ из 225 воинов (командир — старший лейтенант Е.П. Баздырев) в июне 1944 г. наступала в боевых порядках 606-го стрелкового полка 317-й стрелковой дивизии 18-й армии. Были прорваны и взяты три линии обороны врага, подавлены две артиллерийские и три пулеметные точки, уничтожено до 500, взято в плен 25 вражеских солдат и офицеров.

Дерзко, напористо действовала и группа штрафников из 100 человек, обеспечивая продвижение двух стрелковых полков у Хлебичин Лесьны (ныне Ивано-Франковская область Украины). Наши бойцы прорвали сильно укрепленную оборону немцев, усиленную проволочными заграждениями и минными полями, и смогли закрепиться на окраине населенного пункта. В бою, несколько раз переходившем в рукопашную схватку, было убито и ранено до 400 гитлеровцев, взято в плен — 35, захвачены богатые трофеи^{101}.

Яркую картину участия штрафников в одном из эпизодов накануне Белорусской стратегической операции дал Герой Советского Союза генерал-полковник В.М. Шатилов — в те дни он в полковничьем звании командовал 150-й стрелковой ордена Кутузова 2-й степени Идрицкой дивизией из состава 3-й ударной армии 1-го Белорусского фронта. К чести автора, он — один из немногих генералов-мемуаристов, не побоявшихся не только упомянуть в своих воспоминаниях штрафников, но и отдать должное их вкладу в общий успех войск.

Для штурма высоты с отметкой 228.4 (Заозерная), которая, господствуя над окружающей местностью, представляла огромную тактическую ценность, были выделены необходимые силы. Командир 79-го стрелкового корпуса генерал С.Н. Переверткин дополнительно направил две штрафные роты.

Комдив лично встретил их, выслушал доклад командиров рот капитана Н.З. Королева и старшего лейтенанта Г.С. Решетняка, побеседовал с бойцами, выразив уверенность, что и в штрафной роте они остались советскими людьми, заслуживающими доверия.

За два дня до штурма высоты состоялась «генеральная репетиция» предстоящего боя. По оценке командира дивизии, все прошло хорошо, была полная уверенность в успехе. Бойцам был предоставлен день отдыха.

И вот наступило утро 22 июня. Памятное число! Ровно три года отделяло наши войска от того момента, когда гитлеровские войска по-разбойничьи перешли советскую границу, теперь необратимый ход войны вел Красную Армию на запад.

После интенсивной артиллерийской подготовки, во время которой саперы устроили проходы в минном поле и проволочных заграждениях, первыми рванулись вперед штрафники.

«Обе роты поднялись одновременно, — вспоминал мемуарист. — Бойцы проскочили протоку вброд без остановки. Артиллерия перенесла огонь на вторую неприятельскую траншею. Орудия прямой наводки били по флангам, в промежутки между боевыми порядками врага, по ожившим огневым точкам.

Довольно густая цепь солдат бежала вверх по пологому склону. Вот бойцы стали бросать гранаты. Вспыхивает дружное "ура", и фигурки в защитных гимнастерках исчезают в траншее. "Молодцы!" — мысленно восхищаюсь я. Ведь с момента сигнала прошло всего одиннадцать минут. Разгорается рукопашный бой. Гитлеровцы не выдерживают, бегут. Наши солдаты устремляются в глубь вражеской обороны.

В стереотрубу мне видна рослая фигура Мельникова во главе взвода, преследующего фашистов. Это тот самый бывший курсант, на которого я обратил внимание, когда знакомился со штрафниками... Сегодня, как только в небо взвилась серия красных ракет, Мельников первым выскочил из окопа и преодолел брод, первым бежит теперь ко второй неприятельской траншее. Я слежу за ним, и мне хочется, чтобы он уцелел, остался жив.

Вот Мельников сорвал с пояса гранату, на ходу вставил в нее запал и, почти не пригибаясь, швырнул. Следом полетели гранаты бойцов взвода. "Ур-р-р-а-а!" — подразделение ворвалось в траншею. Я видел, как Мельников первым спрыгнул в нее... Потом потерял его из виду.

Бой шел по всему склону. Противник, застигнутый врасплох, не оказывал пока серьезного сопротивления. Небольшая наша группа вырвалась на гребень Заозерной с правого фланга. Оттуда застучал пулемет, и несколько человек упали. Враг начинал приходить в себя, а кое-где давать отпор. Его сопротивление постепенно усиливалось. Однако атакующие продолжали довольно быстро продвигаться вперед...

— Вас к телефону, — передал мне трубку адъютант Анатолий Курбатов. Из нее раздался бас:

— Докладывает капитан Королев. Захватил семнадцать человек пленных. Все из пятнадцатой дивизии СС. Что с ними делать?

— Направьте ко мне.

— Слушаюсь! Рота перевалила через гребень. Ведем бой на обратном скате. Противник вводит в бой мелкие подразделения станками.

— Постарайтесь опрокинуть их.

Вскоре позвонил старший лейтенант Решетняк. Он тоже сообщил, что продвигается успешно, но уже имеет дело с организованным отпором. Я понимал, что гитлеровцы, оправившись от неожиданности, начинают вводить в бой главные силы, чтобы сначала остановить наступление, а потом перейти в контратаку и отбросить нас на исходный рубеж...

Надо было срочно закрепиться. Только тогда у нас сохранялась перспектива удержать высоту 228.4. Я распорядился всеми силами артиллерии и минометов подавить фланкирующие пулеметы и орудия прямой наводки, обработать огнем безымянные высотки, что расположились в полукилометре к западу и югу от Заозерной, не допустить контратак с правого фланга, ввести в бой 3-й батальон 674-го полка.

А из-за Заозерной доносился все усиливающийся грохот боя»^{102}.

Итоги завершившихся боевых действий оказались впечатляющими. Дивизия овладела важной позицией, теперь она «видела» дальше на 10—15 километров, могла более выгодно расположить артиллерию и особенно орудия прямой наводки, получила хорошие исходные рубежи для наступления армии, которое вот-вот должно было начаться. Противник понес ощутимые потери, оставив на поле боя до двух тысяч солдат и около пятидесяти танков. Количество пленных приближалось к четырем сотням.

Но, откровенно пишет генерал В.М. Шатилов, и в дивизии полегло немало народу. «Особенно велик был урон в штрафных ротах — из их состава мало кто уцелел».

Свое слово, пусть и не очень громкое, штрафные части сказали и на заключительном этапе войны. Надо хорошо представлять себе, с каким настроем переходили воины государственную границу и шли по чужой земле, зная, какая пустыня осталась после катка войны на их родной земле.

М.Г. Ключко:

Что запомнилось, так это, когда вышли на границу Пруссии, большого размера плакат со словами: «Солдат, ты судья!» — и подпись: «Илья Эренбург». Не думаю, что здесь нужно что-то объяснять.

Нашу роту, усилив танками со спецоборудованием для проделывания проходов в минных полях, бросили на прорыв неприступной, по мнению немцев, глубокоэшелонированной обороны. Как известно, она была преодолена. После этого мы прошли всю Пруссию — ни одного гражданского лица не видели. Правда, один раз, когда уже взяли Кенигсберг, помню, шли маршем через какое-то село. И из двора вышла немка с ведром. Хотите верьте, хотите нет, но вся рота — человек 40 нас было — остановилась. Смотрели на нее, как на нечто невозможное. Не должно было быть живых немцев!

Сегодня это может показаться дикостью, но в то время у многих были свои счеты с немцами: у кого-то погибла семья, кого-то из родных угнали в Германию. И эта злость была настолько сильна, что мы могли действительно на одном дыхании не только до Берлина дойти, а если бы понадобилось, то и до Франции. Была просто жуткая ненависть. Тем более что, проходя через ту же Пруссию, мы встречали наших соотечественников, силой вывезенных на работу в Германию, освобожденных из концлагерей пленных.

Один эпизод запомнился на всю жизнь. Идет группа людей в концлагерной одежде. Выяснилось — французы. На улице зима, а они в деревянных колодках на босую ногу. И по брусчатке только звук: цок, цок, цок... Причем идут на север, а не на запад. Мы пытались им объяснить, что Франция в другой стороне. А они на нас смотрят туманным взглядом и продолжают идти. Страшное зрелище...

О боях в Восточной Пруссии вспоминает еще один бывший штрафник.

Н. Тарасенко:

Нам выдали оружие, поставили задачу: форсировать реку, зайти в тыл немцам и стремительно выбить их из укрепленного пункта. Это был март 1945 г.

Река, к счастью, оказалась неглубокой, дно неилистым. Из тумана, преодолев ее вброд, ворвались на берег и с традиционным штрафбатовским лексиконом обрушились на вражеские доты. Немцы такого нахальства не ожидали. С криками «Штрафирен! Штрафирен!» в беспорядке бросились наутек. Вероятно, знали, что штрафники в плен не берут.

По ходу боя я и двое моих сотоварищей оказались на левом фланге цепи батальона и своим интенсивным огнем обеспечили успешную атаку. Бой для нас был закончен, успех батальона был подхвачен и развит пехотными частями.

В Висло-Одерской операции отличилась 123-я отдельная штрафная рота, которой командовал капитан З.М. Буниятов. Зия Мусаевич позже вспоминал: «Мне было поручено чрезвычайно опасное дело: преодолеть тройную линию обороны противника и выйти глубоко в тыл. Мы должны были взять заминированный мост длиной 80 метров через реку Пилица, при этом сохранить мост невредимым, так как по нему должна была пройти боевая техника. И мы выполнили эту задачу, но какой ценой! В этом бою из 670 бойцов в живых остались 47. Скольких я похоронил тогда, сколько писем написал их близким! Всех оставшихся в живых наградили боевыми орденами. А мне 27 февраля 1945 года было присвоено звание Героя Советского Союза»^{103}.

Штрафники участвовали и в битве за Берлин. Бои, завершавшие войну, были особенно жестокими. Фашистскую столицу ее власти разбили на десяток укрепрайонов, каждый из которых обороняли до 15 тыс. человек. Немцы активно использовали подземные сооружения, построенные специально для ведения оборонительных боев.

Советским войскам пришлось в буквальном смысле слова прогрызать эшелонированную оборону. Начиная с 24 апреля 1945 г., мощные «группы разрушения», созданные по приказу командующего 1-м Белорусским фронтом маршала Г.К. Жукова, интенсивным огнем из всех видов артиллерии подвергали сплошной обработке улицы, перекрестки, здания. Вслед огню шли штурмовые подразделения, составленные из представителей различных родов войск, в их составе воевали и штрафники. Так, в 3-й ударной армии (командующий — генерал-полковник В.И. Кузнецов) утвердился порядок, в соответствии с которым передовые отделения штурмовых групп (8—10 человек в каждой) были сформированы из штрафников и военнослужащих, освобожденных из немецкого плена. На них и приходилась основная тяжесть выкуривания обороняющихся из различного рода укреплений.

Довелось воинам штрафных частей и расписаться на Рейхстаге.

А.В. Пыльцын:

...Когда мы вошли в рейхстаг, его стены, колонны и другие архитектурные детали, частично разрушенные, закопченные, всего только через два дня после взятия Рейхстага были уже расписаны и краткими, и пространными автографами советских воинов, даже на высоте, доступной лишь гигантского роста человеку. А писались они и мелом, и обломками кирпичей, и обгоревшими головешками.

Подтащили мы с Петей Загуменниковым (он накануне вернулся в батальон) какие-то обломки бетонные и ящики обгорелые к стене, забрался я на них, а Рита (жена А.В. Пыльцына, воевавшая рядом с ним. — Ю.Р.) и Петр поддерживали меня с двух сторон, чтобы не свалился. И какой-то обугленной палкой вывел: «Александр и Маргарита Пыльцыны. Дальний Восток — Ленинград — Берлин». И росчерк за двоих. (С. 240.)

Столь напряженные, упорные бои сопровождались и большими потерями. Лихо приходилось советским воинам. «Убиты и умерли от ран — 51 человек, ранены — 63», — докладывал после описанного выше боя командир роты 9-го ОШБ старший лейтенант Баздырев. Иначе говоря, из 225 человек выбыли из строя 114, т.е. половина. И это всего за несколько дней. 66 переменников были убиты и ранены из 110 подчиненных старшего лейтенанта Руникина в ходе штурма и удержания высоты Безымянная (Гороховский район Волынской области). Из 170 человек роты старшего лейтенанта Кузьмина, принявших бой, 58 человек ранены, 14 — убиты в бою, 4 — умерли от ран в госпитале^{104}.

357-я отдельная армейская штрафная рота, в которой служил Н.Г. Шелепугин, принимала участие во многих боях. И все они отличались особой жестокостью и кровопролитием. Ветерану часто вспоминается эпизод при освобождении Белоруссии. Рота прорывала оборону в полосе наступления стрелковой дивизии, действовавшей на направлении главного удара. Ценой больших потерь выполнила задачу, с ходу форсировала реку Сож и захватила небольшой плацдарм. Три дня и три ночи она удерживала клочок земли, отбивая многочисленные атаки фашистов. В строю осталось около тридцати человек. Свыше ста штрафников было убито, около трехсот ранено. Но плацдарм отстояли. Переправившиеся затем войска использовали его для развития дальнейшего наступления^{105}.

В 8-м ОШБ Сталинградского (Донского) фронта из 177 человек, направленных туда по приказу «о трусости», и 154 — по суду, с 1 августа по 30 декабря 1942 г. 71 переменник был убит и 138 получили ранения. Очень большие потери батальон понес в боях на Курской дуге: в общей сложности погибли 143 человека и 375 получили ранения^{106}.

Эти пропорции, как свидетельствуют документы и вспоминают ветераны, редко изменялись в сторону снижения потерь.

Н.Г. Гудошников:

Нашей роты хватало на один-два, редко на три серьезных боя. Практически никто во время наступательных боев более месяца в строю не держался.

М.Г. Ключко:

Сколько людей теряла рота после каждого боя? Я не могу сказать. Я не знал, сколько личного состава вошло в бой и сколько из него вышло. Бои шли непрерывно. За первой полосой фронта шла вторая. Пока одна восполняет потери, другая продолжает сражение. И так постоянно. Рубеж за рубежом. Я отчетливо помню бои под Брестом. Брали высотки. Так там из роты почти никого не осталось в живых. Я был ранен и контужен. Родители получили извещение о моей гибели. Кстати, и под Ростовом тоже после одного из боев на меня была отправлена похоронка...

А.В. Беляев:

Потери, насколько мне помнится, были большие. Примерно 50— 70 процентов.

Г.М. Дубинин:

Пошли цепью, друг от друга шагах в 8—10, тихо, без криков. Немец огня не вел. Сколько прошли — не знаю. Вдруг разрыв мины. Цепь залегла. Стоны, крики подорвавшихся, проклятия в адрес наших саперов за то, что не все сделали, как надо, снимая мины.

А тут немцы начали артобстрел, и, конечно, — новые потери. Получилось, назад нельзя — свои убьют, вперед тоже нет возможности... По памяти скажу, после этого дня половину личного состава списали (около 70 человек).

И.И. Коржик:

А не были ли штрафники смертниками? Я считаю — да! Когда из 1200 человек в батальоне осталось в строю 48 — это мало?.. Выжить штрафнику было большим счастьем.

Как видим, многие склонны считать штрафников обреченными на неминуемую гибель. Но коль они имеют возможность высказаться сами, значит, уже их собственная судьба подправляет эту точку зрения. Есть и более яркие примеры. Так, красноармеец Ф.В. Головачев трижды попадал в штрафную роту, но тем не менее остался в живых^{107}. На 2-м Украинском и 2-м Прибалтийском фронтах в составе штрафных рот дважды смывал вину кровью неоднократно упомянутый на страницах этой книги Н. И. Сапрыгин, удостоился там ордена Славы 3-й степени (о своей одиссее он уже в 90-е годы подробно рассказал автору настоящей книги). Вспомним и А.В. Пыльцына, полтора года — с декабря 1943 по май 1945 г. — отвоевавшего в постоянном составе 8-го ОШБ.

Выжить в той жестокой схватке с фашизмом повезло, конечно, далеко не всем. Победа доставалась дорогой ценой. Светлая память тем, кто не дожил...

Откровенно говоря, часть потерь можно было если и не избежать, то сократить. Увы, иные воинские начальники, получив в свое распоряжение штрафников, видели в них лишь преступников и не считали необходимым беречь их как живую силу. Подчас ими просто затыкали дыры, бросая в бой, не обеспечив проделывания проходов в минно-взрывных заграждениях, оставляя без огневого прикрытия или поддержки.

Такие начальники рассуждали просто: раз штрафникам положено смыть вину кровью, пусть смывают и уповают при этом только на себя. Собственную нераспорядительность в организации артиллерийской подготовки или нежелание поддержать атакующие действия штрафников огнем они списывали на необходимость исправления переменного состава штрафных формирований в максимально тяжелых условиях. Вероятно, о таких вот случаях и вспоминал Виктор Астафьев, когда ложились на бумагу строчки его сурового, исполненного жестокой правды, столько раз клятого критиками романа «Прокляты и убиты»:

«Еще только-только прах земной и дым успели приосесть, после первой волны бомбардировщиков на полоске берега, по речке Черевинке и по оврагам рассредоточилась, потопталась, пошебуршилась и мешковато пошла в атаку штрафная рота. Без криков «ура», без понуканий, подстегивая себя и ближнего товарища лишь визгливой матерщиной, сперва вроде бы и слаженно, кучно, но постепенно отсоединяясь ото всего на свете. Оставшись наедине со смертью, издавая совершенно никому, и самому атакующему тоже, неведомый, во чреве раньше него самого зародившийся крик, орали, выливали, себя не слыша и не понимая, куда идут, и чего орут, и сколько им еще идти — до края этой земли или до какого-то другого конца, — ведь всему на свете должен быть конец, даже Богом проклятым, людьми отверженным существам не вечно же идти с ревом в огонь. Они запинались, падали, хотели и не могли за чем-либо спрятаться, свернуться в маняще раззявленной темной пастью воронке. По «шурикам» встречно лупили вражеские окопы. Стоило им подзадержаться, залечь — сзади подстегивали пулеметы заградотряда. Вперед, только вперед, на жерла пулеметных огней, на харкающие минометы, вперед, в геенну огненную, в ад — нету им места на самой-то земле — обвальный, гибельный их путь только туда, вон, к рыжеющим бровкам свежевырытых окопов,

Человек придумал тыщи способов забываться и забывать о смерти, но, хитря, обманывая ближнего своего, обирая его, мучая, сам он, сам, несчастный, приближал вот эти минуты, подготавливал это место встречи со смертью, тихо надеясь, что она о нем, может, запамятует, не заметит, минет его, ведь он такой маленький и грехи его тоже маленькие, и, если он получит жизнь во искупление грехов этих, он зауважает законы людские, людское братство. Но отсюда, с этого вот гибельного места, из-под огня и пуль до братства слишком далеко, не достать, милости не домолиться, потому как и молиться некому, да и не умеют. Вперед, вперед к облачно плавающим, рыже светящимся земляным валам — там незатухающими свечами, пляшущим и плюющим в лицо пламенем — означен путь в преисподнюю, а раз так, значит, в Бога, в мать, во всех святителей-крестителей, а-а-а-а-о-о-о-о — и-и-и-и-и-и-и-и-ы-ы-ы-ы-за-а-а—ду-ду-ду-ду... и еще, и еще что-то, мокрой, грязной дырой рта изрыгаемое, никакому зверю неведомое, лишь бы выхаркнуть горькую, кислую золу, оставшуюся от себя, сгоревшего в прах, даже страх и тот сгорел или провалился, осел внутри, в кишки, в сердце, исходящее последним дыхом. Оно, сердце, ставшее в теле человека всем, все в нем объявшее, еще двигалось и двигало, несло его куда-то. Все сокрушающее зло, безумие и страх, глушимые ревом и матом, складно-грязным, проклятым матом, заменившим слова, разум, память, гонят человека неведомо куда, и только сердце, маленькое и ни в чем не виноватое, честно работающее человеческое сердце, еще слышит, еще внимает жизни, оно еще способно болеть и страдать, еще не разорвалось, не лопнуло, оно пока вмещает в себя весь мир, все бури его и потрясения — какой дивный, какой могучий, какой необходимый инструмент вложил Господь в человека!»

Позиция тех воинских начальников, которые без оглядки жертвовали штрафниками, была не только циничной, но и противозаконной: ведь штрафные части предназначались не только для искупления провинившимися собственной вины, но и для решения конкретных боевых задач. В этом смысле штрафные формирования ничем принципиально не отличались от обычных линейных частей. Боевой устав в отношении них никто не отменял, и все виды обеспечения должны были осуществляться сполна: Но так происходило далеко не всегда, тем самым успешное решение боевой задачи приносилось в жертву ложно понятому воспитательному моменту.

Атаки были такие. Вот первый раз пошли 196 человек, а вернулось только 8. Вот какая была мясорубка. Глупо, без должной артиллерийской поддержки. Но это первое время. Потом это поправили.

Н.Г. Гудошников:

Задачу командир роты поставил просто: «Наши войска недавно оставили деревню Березовку, что километрах в полутора-двух отсюда. Нам приказано штурмом овладеть ею. Для этого нужно подойти как можно ближе и броситься на немцев, выбить их из деревни. Первый взвод лейтенанта Гудошникова идет правофланговым, второй — лейтенанта Голощапова — пойдет слева от него, а ты, Ганжа, со своим взводом будешь поддерживать их сзади, если начнут дрейфить. Все ясно?»

Для меня неясностей было более чем достаточно. Ведь надо хотя бы примерно знать силы противника, кто нас поддерживает, кто справа, кто слева от нас? Подумал тогда: боевая задача поставлена штрафникам; тут, как видно, не до правил.

П.Д. Бараболя:

Но вот бездумное, пренебрежительное отношение к людям нельзя было оправдать ничем. Так случилось и под Стародубовкой.

Немцы укрепили деревню основательно. Все подходы к своему переднему краю они перекрыли многослойным огнем, густо усеяли противопехотными и противотанковыми минами. Малейшее подозрение на атаку с нашей стороны вызывало у немцев самые решительные действия. Даже не слишком искушенному в военном доле человеку было совершенно очевидно, что овладеть таким сильно укрепленным опорным пунктом без всесторонней предварительной его «обработки» просто немыслимо, бросать на него людей — настоящее безумие. Тем не менее мы получили приказ: «Взять Стародубовку».

Стояла необычно холодная для этих мест зима. Вокруг, насколько хватало глаз, лежал глубокий снег, и это создавало дополнительную трудность, сковывало маневр. Немцы подпустили нас метров на двести и ударили изо всех стволов. Сразу появились раненые и убитые, а мы только-только сдвинулись с «насиженных» мест. Новая попытка продвинуться вперед стоила еще нескольких человеческих жизней. Тут бы и прекратить неуместную затею — атаку без основательной артиллерийской подготовки. Но нас вновь и вновь толкали вперед. В один из таких бессмысленных бросков нас накрыл минометный огонь, и я лишь услышал, как охнул находившийся неподалеку от меня Щербаков (ординарец. — Ю.Р.). Он так и остался лежать на заалевшем снегу, сраженный осколком наповал.

В том бесславном бою, когда, к слову, я получил легкое ранение в руку, но остался в строю, почти третья часть взвода полегла под Стародубовкой, так и не овладев ею. Погибли многие из тех, кто уже давным-давно, в предыдущих боях, своим мужеством, верностью воинскому долгу заслужил право быть реабилитированным и без «первой крови». Приходят на память имена этих ребят: Блинов, Бабенко, Плотников, Никифоров... Да разве всех перечислишь!

Между тем, когда операция «Кольцо» по окружению и уничтожению 300-тысячной группировки немцев в районе Сталинграда успешно завершилась, наши войска располагали в достаточном количестве разнообразной боевой техникой и вооружением, в том числе и знаменитыми «катюшами». Так что имелись все возможности избегать напрасных жертв. Как это было, допустим, при взятии той же деревни Елхи. Тогда нашей атаке предшествовала достаточно надежная артподготовка. Десятки орудий и минометов обрушили уничтожающий огонь на хорошо разведанные позиции противника. Вслед за тем двинулись вперед танки, а уже по следам их гусениц рванулась к вражеским траншеям 610-я отдельная штрафная. Противник был деморализован и быстро отступил, понеся ощутимые потери. Мы же выиграли бой практически без человеческих жертв. (С. 361—362.)

И.И. Коржик:

Перед нами была поставлена задача — перерезать дороги, соединяющие Нарву с Таллином, и выйти к Финскому заливу. Атака — на рассвете. Но не было ни одного артиллерийского или минометного выстрела. Даже крупнокалиберные пулеметы молчали.

Первые сто метров нужно было преодолеть по открытой местности. Какой дорогой ценой мы заплатили за каждый из них! Только у меня сменилось десять подносчиков. С большим трудом мы прошли по глубокому снегу двенадцать километров. Осталось каких-то 100—200 метров до дороги, но кончились боеприпасы. Вынуждены были остановиться, а потом отойти километра на два.

Два месяца мы пытались затем преодолеть снова эти километры, атакуя по нескольку раз в день. К середине марта из 1200 бывших офицеров нас осталось в батальоне сорок восемь человек.

Фронтовики знают, что ситуации, подобные приведенным выше, сплошь и рядом случались, к позору старших начальников, и с обычными частями. М.И. Сукнев до назначения командиром штрафбата воевал в составе той же 225-й стрелковой дивизии, которой была временно придана его штрафная часть, поэтому прекрасно знал людей и обстановку в дивизии. Нужны ли какие-то дополнительные краски к нарисованной им картине боя стрелкового батальона, которым командовал его фронтовой друг капитан Г. Гайченя!

М.И. Сукнев:

В первых числах октября, еще было тепло, 1-й батальон Гайчени бросили форсировать Волхов и брать высоту Мысовая, расположенную неподалеку от новгородского пригорода Кречевицы. Это была не высота, а береговой мыс на западной стороне реки. На рассвете без надлежащей артподготовки, не подавив основные огневые средства противника, батальон на лодках (в которых каркасы были обтянуты брезентом) достиг середины реки и был встречен ураганным артиллерийским и пулеметным огнем немцев. На противоположный берег высадились две трети батальона, остальные пошли на дно Волхова с лодками и пулеметами... Это был расстрел, как и при штурме Новгорода!

Семь дней бился батальон, погибая в неравной схватке. Они все-таки прорвались до шоссе Подберезье — Новгород, уже северо-западнее высоты! Но помощи не было ни от полка, ни от дивизии. Эту высоту хотели взять «на авось», что стоило полку гибели батальона, его командира Григория Гайчени и замполита Федора Кордубайло. Что думали они, погибая?..

Без резервов, необходимой артподготовки им было приказано брать высоту с форсированием реки шириной 600 метров. Это — безумие! (С. 143.)

Беда в том, что если таких преступных авантюр не избегали и в обычных линейных частях, то для штрафных формирований иные старшие начальники считали подобные действия чуть ли не нормой. И хорошо, если среди командиров штрафных частей попадались не формалисты-исполнители, а думающие, совестливые люди, понимавшие, что это преступление — вести личный состав на неподавленную вражескую оборону и, значит, даром, напрасно терять людей.

Мемуарист рассказывает, как ту же задачу — взять высоту, где уже напрасно полег целый батальон, и тем же самым способом — штурмом, не обработав передний край вражеской обороны артиллерией, поставили теперь уже перед штрафниками — его новыми подчиненными.

М.И. Сукнев:

Мы заняли оборону центром в селе Слутка, где не осталось ни одного дома, избы, все изрезано траншеями и ходами сообщений, на высоком берегу против высоты Мысовая, где погиб 1-й батальон Гайчени...

Командование дивизии пыталось-таки наш батальон бросить снова на захват этой высоты, которая нам не была и нужна. Но тут узнаем: мы переданы 59-й армии генерала И.Т. Коровникова — блестящего военачальника! Но я [все же] послал вперед несколько басмачей, которые имитировали атаку через волховский лед и вернулись тотчас. Немцы искрошили лед в крошево снарядами, но впустую.

Командование дивизии молчит. Полка тоже. Будто проглотили горькую пилюлю. Конечно, я рисковал головой, но меня тут поддерживал наш незаменимый оперуполномоченный Проскурин. А у него, чекиста, был авторитет «выше наркома», в нашем, конечно, масштабе! (С. 156—158.)

Такие командиры, разумеется, не столько уповали на собственную хитрость, сколько стремились грамотно организовать бой, сделать все, чтобы и боевую задачу выполнить, и людей сохранить.

М.И. Сукнев:

Мы заняли позицию напротив выселка с церквушкой. Название выселка — Георгиевский. Мы его называли Георгием. Справа широким заливом от Ильмень-озера тянулась Веряжа, в ширину не менее 500 метров. По приказу начальника штаба дивизии мы должны были выбить противника из Георгиевского, но артиллерийской поддержки нам не обещали!.. Надо преодолеть 500 метров ровного снежного поля! Вечером я отправил две сильные разведгруппы с заданием подобраться как можно ближе и ворваться в поселок. Вперед по-пластунски начали движение одесситы-разбойнички. Правей, по берегу Веряжи, — офицеры-штрафники, солдаты временные.

И надо же было такому случиться: только наши подобрались на бросок, как за Веряжей, в береговом селе Храмцове, занятом противником, вспыхнуло несколько пожаров. Оттуда фрицы готовились уходить. Но здесь в свете зарева от пожаров немцы, обнаружив наших, начали бросать вверх осветительные ракеты и открыли пулеметно-минометную стрельбу. Без потерь, но разведчики вернулись.

Утром из дивизии вновь приказ и опять от начштаба, будто командир исчез: «Взять Георгия, и точка!» Я по телефону требую поддержки артиллерией или минометами. Опуца свое: взять и доложить! Это являлось грубейшим нарушением боевого устава — не подавив пулеметные точки, наступать на открытой местности нельзя...

С трудом вызвал по телефону командира минометной батареи, своего друга еще по Свердловскому училищу Николая Ананьева, кричу ему: «Поддержи огнем по Георгию! Я двину батальон!» Ананьев что-то буркнул в трубку, и я не понял: есть ли у него мины или «в обрез», как всегда! Десятки мин взорвались по выселку, но не задев колокольни и деревянной церквушки, что явилось просчетом (высотные сооружения применялись гитлеровцами для наблюдения и устройства огневых точек. — Ю.Р.). Под прикрытием пулеметов «максим», открывших сильный огонь, батальон по красной ракете бросился вперед, в атаку! Но взрывы наших мин вдруг прекратились, и мы остались в поле «голенькими»! Ранены командиры рот Крестьянинов и Николай Шатурный! Посылаю туда Николая Лобанова, заменить Крестьянинова. Через считанные минуты мне сообщили: Лобанов убит! Справа, в роге одесситов, — двадцать убитых и столько же раненых! Есть потери у 1-й роты, офицерской! Даю зеленую ракету — отбой. Перед этим я, заменив у «максима» пулеметчика, вел стрельбу по колокольне, и оттуда немецкий пулемет прекратил стрельбу. К выселку слева по траншее бежал фриц, я короткой очередью уложил его.

Единственная вражеская мина, прилетев от выселка, разорвалась передо мной. Результат — я оглушен, ранен в нос и в лоб осколками. Лицо залило кровью...

Наложив бинты, санинструктор Александра Лопаткина, черноглазая и не по-женски отважная, подозвала моего заместителя по строевой части капитана Кукина, похожего на меня и по характеру, и по облику.

— Прими батальон! Я ничего не вижу, все идет кругами! — выдохнул я ему.

Тотчас меня Александра увела в медпункт, откуда я попал в медсанбат, расположенный у штаба нашего 14-го корпуса.

Поначалу замену комбата в батальоне никто не заметил — дым и взрывы. В ту же ночь на броневичке Кукин с группой солдат смело и прямехонько примчались в тот поселок, и фрицы, было их 15, дружно подняли руки. Они выполнили приказ своего командования: сдержать нас до этого часа. Разъяренные штрафники никого в плен не взяли, прикололи всех штыками.

Уходя в медпункт, я зашел на секунды в дом, занятый под штаб полка. Здесь были новые командир полка и замполит. Я бросил им с гневом слова:

— Вы наблюдатели, а не командование! Почему не поддержали нас артиллерией?

Но они только пожали плечами. Что понимали они, еще не нюхавшие пороху?.. (С. 169—171.)

С другой стороны, если штрафники оказывались в такой ситуации, особого выбора у них не было. Они, безусловно, острее, чем бойцы линейных частей, чувствовали необходимость выполнить приказ командования, невзирая ни на какие обстоятельства. Дополнительный стимул к их активным действиям очевиден: чтобы рассчитывать на реабилитацию, одного пребывания на переднем крае для них было недостаточно, следовало активно проявить самопожертвование, героизм и искупить вину, как требовал приказ № 227, кровью.

Кто случайно оступился, допустил преступление по недосмотру или в минуту слабости, будет стремиться, невзирая на опасность, смыть с себя пятно, как можно быстрее встать вровень с прежними товарищами по воинскому строю.

П.Д. Бараболя:

Типичной в таком плане представляется мне судьба паренька из Тамбовщины Николая Щербакова. Нам, взводным, полагалось иметь ординарцев. Понятно, не для того, чтобы чистить сапоги или раздувать самовар. Боевая обстановка требовала живой оперативной связи с соседями, быстрой реакции на складывающуюся ситуацию. Для выполнения таких и иных, порой непредсказуемых, задач нужен был человек смелый, сообразительный и надежный во всех отношениях. Щербаков — крепыш, крестьянский сын, толковый противотанкист, — по моим наблюдениям, вполне подходил на роль ординарца. Поначалу, однако, сдерживало немаловажное обстоятельство — он был приговорен, как дезертир, к расстрелу. А что если, воспользовавшись некоторой «вольницей» при выполнении приказа, оказавшись вне контроля за расположением подразделения, махнет сперва куда-нибудь в тыл, а потом и на родную Тамбовщину?

И вспоминались его искренние раскаяния. «Великую глупость я по молодости совершил, товарищ командир. Никогда себе не прощу, — часто сокрушался Щербаков в те холодные ноябрьские ночи, когда я оказывался рядом с ним в траншее. — После ранения, на побывке дома, приворожила меня одна краля, не хватило сил и ума вовремя избавиться от ее чар. Месяц не являлся в часть. И вот — дезертир, вышка... Но ничего, я еще докажу, что умею исправлять ошибки...»

Он доказывал это неоднократно. Постоянно рвался туда, где жизнь бойцов висела на волоске и где огонь его противотанкового ружья оказывался как нельзя кстати. С огромным уважением и теплотой вспоминаю Николая Щербакова еще и потому, что он дважды отводил от меня беду — закрывал собой, когда в разгар боя попадали мы под губительный артиллерийско-минометный обстрел немцев. А вот себя отчаянный парень не уберег. (С. 360.)

По архивным документам автору удалось, правда, не полностью, проследить судьбу одного из штрафников 9-го ОШБ 1-го Украинского фронта рядового В.П. Щенникова. К сожалению, неясно, по какой причине он попал в штрафбат, но многие обстоятельства убеждают: скорее всего нелепая случайность привела его сюда с должности командира стрелкового батальона 1052-го стрелкового полка 301-й стрелковой дивизии 5-й ударной армии 4-го Украинского фронта. Не мог быть трусом, дезертиром старший лейтенант — участник боев с 1941 г., награжденный четырьмя (!) орденами, трижды раненный. На примере таких людей особенно выпукло выражена суровая справедливость такой меры, как направление в штрафбат (разумеется, если в данном случае не было, скажем, завуалированной мести со стороны прямого начальника или чего-то подобного). Неужели такому испытанному бойцу лучше было бы «загибаться» где-нибудь на лесоповале, считать дни до освобождения на тюремных нарах? Нет, лучше уж смотреть судьбе в глаза в открытом бою.

И Щенников не гнется под пулями, не «тянет» срок в надежде уцелеть и как-нибудь переждать те два месяца, на которые он определен в штрафбат. Вот строки из боевой характеристики на бойца-переменника Виктора Павловича Щенникова, подготовленной командиром взвода гвардии лейтенантом Балачаном сразу же по окончании боя: «При наступлении на сильно укрепленную полосу обороны противника 8 июля 1944 года... будучи первым номером ручного пулемета, он подавил огневую точку противника, чем дал возможность продвинуться остальным. Когда вышел из строя его второй номер, он взял диски и продолжал продвигаться в боевых порядках... Во время выхода с поля боя он вынес 2 ручных пулемета, 2 винтовки, 4 автомата и одного раненого командира отделения. Достоин представления к правительственной награде». На характеристике резолюция командира роты гвардии капитана Полуэктова: «Тов. Щенников достоин досрочной реабилитации».

Под стать Щенникову был его товарищ по расчету ручного пулемета штрафной рядовой Н.С. Корбань. Бывший старший лейтенант, адъютант старший стрелкового батальона 1340-го стрелкового полка 234-й стрелковой дивизии 4-й ударной армии 1 -го Прибалтийского фронта, он, обеспечивая командира расчета боеприпасами, успел в то же время оказать помощь четверым раненым в эвакуации с поля боя, вынес два ручных пулемета и винтовку^{108}.

Как отличившиеся в боях, и Щенников, и Корбань были представлены к досрочной реабилитации (заметим в скобках: по не совсем понятной причине офицеры, воевавшие на 4-м Украинском и 1-м Прибалтийском фронтах, отбывали наказание в штрафбате 1-го Украинского фронта).

Скажем еще вот о чем: командно-начальствующий состав штрафных частей, как и в армии в целом, вели за собой подчиненных не только силой приказа, призывным словом, но и личным примером. Уроженец Курганской области Н.В. Привезенцев, будучи в штрафном батальоне командиром взвода, при прорыве блокады Ленинграда только в одном бою получил семь ран, но поле боя не покинул. Даже видавшие виды штрафники восхищались мужеством своего командира, каждое его слово было для них высшим мерилом справедливости. Заместителем командира в штрафной роте воевал его земляк М.А. Тропия. Также был несколько раз ранен^{109}.

Но, как и в армии в целом, командный состав штрафных частей не был одинаков. Одни делили испытания поровну с подчиненными, другие же...

Е.А. Гольбрайх:

Владимир Карпов, известный писатель, Герой Советского Союза, сам хлебнувший штрафной роты, пишет, что офицеры штрафных рот со своими штрафниками в атаку не ходили. И да, и нет. Если есть опытные командиры из штрафников, можно и не ходить. А если нет или «кончились», надо идти самим. Большей частью именно так и бывало. Вот один из многих тому примеров. Два заместителя командира роты, старший лейтенант Василий Демьяненко и я, повели роту в атаку. Когда задача была уже почти выполнена, меня ранило осколком в грудь. До сих пор помню свою первую мысль в этот момент: «Не упал! Значит, легко!» Демьяненко был в шагах тридцати от меня, увидел, что меня шатнуло и я прыгнул в воронку. Подбежал: «Куда?» Молча показываю на дырку в полушубке. «Скидай!». Весь диалог — два слова. Он же меня перевязал.

Н.Г. Гудошников:

Всегда шел в бой вместе со штрафниками, часто прямо в боевых порядках, это им придавало больше уверенности («командир с нами»), решительности, а мне — надежды на успех.

П.С. Амосов:

Иные командиры рассуждали так: вы искупаете вину, а почему должны страдать мы? Я почти не помню, чтобы мне приходилось о чем-то спрашивать или выполнять приказания командиров. Они, увы, часто оказывались в стороне. Запомнил только командира батальона.

Г.М. Дубинин:

После приема пищи над траншеей появился командир роты и громко объявил приказ: «Впереди деревня, ее нужно взять и на той стороне закрепиться. Кто туда придет, будет оправдан». И с этого момента офицеров я не видел, пока не взяли деревню.

В.Г. Сорокин:

Были случаи, когда меня, комбата, солдаты не пускали в атаку: «Мы сами, не лезь!» Очень тепло становилось на душе от подобной заботы. Были и такие солдаты, которые после ранения возвращались в батальон, заявляя: «Хотим воевать с тобой». Прошло много лет, но я хорошо помню своих подчиненных...

Командному составу нередко приходилось не только увлекать за собой подчиненных, но и подгонять их сзади. Читатель уже знает, из какого контингента порой комплектовались штрафные роты. Тот кто пустил в ход самые убедительные патриотические доводы с одной лишь целью — побыстрее покинуть колонию или лагерь, чтобы продлить на воле веселую жизнь, вряд ли будет, оказавшись на фронте, торопиться пролить кровь.

Е.А. Гольбрайх:

Не следует думать, что все штрафники рвались в бой. Вот вам пример. Атака захлебывается. Оставшиеся в живых залегают среди убитых и раненых... Вдвоем с командиром роты капитаном Щучкиным под немецким огнем возвращаемся к исходному рубежу. Так и есть! В траншее притаилась в надежде пересидеть бой группа штрафников. И это когда каждый солдат на счету! С противоположных концов траншеи, держа в каждой руке по пистолету: в левой — привычный ТТ, в правой — трофейный парабеллум, он тяжелее, чуть не разрываясь над траншеей — одна нога на одном бруствере, другая — на противоположном, двигаемся навстречу друг другу и, сопровождая свои действия соответствующим текстом, стреляем над головами этих паразитов, не целясь и не заботясь о целости их черепов. Проворно вылезают и бегут в цепь. Сейчас, когда вспоминаю этот эпизод, думаю: «Господи! Неужели это был я!»

В штрафных и штурмовых батальонах — подобного не может быть. Здесь все поставлено на карту. Эти офицеры не лишены званий (разумеется, речь может идти лишь о тех, кто не лишен воинского звания по суду. — Ю.Р.) и в большинстве случаев не имеют судимости. По ранению или отбытию срока они имеют право на прежние должности.

Постоянный состав штрафных частей представлялся к наградам наравне с командно-начальствующим составом линейных частей. Так, судя по архивным документам, имели награды многие из командиров рот и взводов 8-го ОШБ, в том числе ордена Красного Знамени, Александра Невского, Богдана Хмельницкого 3-й степени.

Руководящие документы не предусматривали никакой дискриминации по части награждения за боевые дела и переменного состава штрафных частей. Недаром пел Владимир Высоцкий: «И если не поймаешь в грудь свинец, медаль на грудь поймаешь "За отвагу"».

А.В. Пыльцын:

За успешное выполнение боевой задачи... многим были вручены боевые награды: ордена Славы 3-й степени, медали «За отвагу» и «За боевые заслуги». Это были герои, из подвигов которых вычитали числящуюся за ними вину, но и после этого хватало еще и на награды.

Надо сказать, что штрафники не радовались ордену Славы. Дело в том, что это был по статусу солдатский орден, и офицеры им вообще не награждались. И, конечно, многим хотелось скрыть свое пребывание в ШБ в качестве рядовых, а этот орден был свидетельством этого. (С. 42.)

И.И. Коржик:

Некоторых из наших наградили. Я получил «Красную Звезду».

Н.И. Сапрыгин:

В штрафной роте я получил орден Славы 3-й степени.

Г.М. Дубинин:

Я за бои в штрафной роте награжден медалью «За отвагу».

Порой случалось кажущееся совершенно невероятным. М.И. Сукнев поведал о случае, происшедшем в 1944 г. в канун католического Рождества, когда в течение одного дня штрафники заработали даже не по одной, а по две награды. Мемуарист в это время уже не командовал штрафбатом из-за ранения, а находился в распоряжении командира дивизии, но боевых контактов с штрафниками не порывал.

М.И. Сукнев:

Я «набивал себе руку» на командира полка, о чем давал мне понять Николай Токарев, первый зам комдива полковника Фомичева.

Вызов к телефону. Токарев звонит из первых траншей. Говорит по-товарищески и доверительно, но приказывает: принять у него наблюдательный пункт дивизии!..

НП дивизии располагался в 500 метрах от позиций противника, расположенных по открытому полю, позади которого шли курляндские леса, густые, непроглядные...

Рота прикрытая была из штрафников: сержантов и солдат, что проштрафились по пьянке, подрались с офицерами и т.п. А также кто-то из старших сержантов и старшин, которые заворовались в интендантствах... Но все готовы идти «на подвиг», чтобы снять с себя клеймо штрафника. Кончается война, надо успеть...

С вечера на 25 декабря, который напомнил мне о «языке», взятом год назад на Волхове в этот же день, я заметил: противник не вел огня, не бросал осветительных ракет. Что это? Неужели отступают? Но это невозможно. Некуда им отходить, а можно только идти вперед на прорыв. Но скоплений войск не видно и не слышно. Ломаю голову. И решаюсь.

Ставлю в известность командира роты штрафников: надо провести разведку поиском за «языками». Старший лейтенант подхватил этот довольно рискованный почин. Рота штрафников рассредоточилась по огневым точкам вокруг НП дивизии. Командир роты отобрал добровольцев, готовых идти насмерть, но снять с себя позорное звание штрафник! Вызвался небольшой, можно сказать, «интернационал». Старший сержант из интендантов — еврей, владеющий в совершенстве немецким; сержант — белорус и рядовой — казах, молоденький паренек. На прикрытие готовим один взвод.

И как-то я был уверен, что дело выгорит! На рассвете 25 декабря, в Рождество у немцев, мы с саперами подобрались к проволочным заграждениям противника и, не обнаружив никого по траншеям вправо и влево, спокойно проверили миноискателями наличие мин, проделали проход в заграждении, куда вошел наш «интернационал» из троих штрафников, а за ним прикрытие в 10 автоматчиков. Взвод расположился, будто у себя в обороне, по траншее, загородив свои фланги здесь же набросанными «ежами».

Немедленно возвращаюсь на НП, ибо мне не положено быть дальше своих позиций, а я и так чуть не ушел с разведчиками. По полевому телефону сообщил Токареву об «операции» и получил от него «благословение». По другому предложению — двинуть в пустующие окопы загулявшего противника наш 506-й полк, он обещал «решить»... И я принял другое решение: вывел всю роту штрафников на позиции противника! А там, думаю, будем действовать по обстановке.

Мой ординарец Алексей вызвал меня наверх из блиндажа. Вижу, подходит группа подвыпивших немцев, которых конвоируют наши трое разведчиков. Пленные играют на губной гармошке, вразнобой поют и кричат: «Гитлер капут!»

Двадцать три немца. Мы наскоро обыскали их на предмет наличия оружия, и я отправил их под конвоем нашей тройки прямо в штаб дивизии к комдиву Фомичеву... Через час ребята-разведчики вернулись и сразу явились ко мне в блиндаж. Они гордо показали мне привинченные к гимнастеркам ордена Славы!

Обстановка становится более ясной. У немцев там, где были наши штрафники, есть еще блиндажи, в которых гуляют фрицы-зенитчики. Предлагаю, ибо разведчикам нельзя отдавать приказы, что зачастую делали некоторые недалекие командиры, еще раз пойти и привести пленных из другого блиндажа. Они согласились.

Тут уж я не выдержал — иду в траншею к штрафникам, протянув к себе провод полевого телефона. Держу на связи артиллеристов.

Пройдя лес, разведчики вышли снова на обширную поляну, в центре которой стоял танк с открытым люком. Танкисты, которые тоже хорошо отпраздновали Рождество, вовсю храпели. Справа один за другим располагались блиндажи, дистанция между ними метров тридцать. Наши парни подкрались к третьему, откуда слышались гвалт и шум развеселья фрицев, распахнули двери. Старший сержант скомандовал по-немецки: сдаваться, и точка! С поднятыми руками фрицы вышли, минуя свое оружие — винтовки в пирамиде снаружи блиндажа. И, подхватив большую бутыль с ромом, с готовностью направились с нашими в плен!

В этот момент пост в танке очнулся. Потом из четвертого блиндажа, офицерского, появился их командир. Он понял все и пальнул вверх из пистолета, давая знак танкистам. Те пальнули вслед группе пленных, но промахнулись!

И вот наша геройская тройка снова прибывает на НП дивизии, и с нею 22 «языка»! Спустя час ребята возвратились ко мне в блиндаж, показывают еще по ордену Славы.

Повторяю для уточнения: это произошло 25 декабря 1944 года в 198-й стрелковой дивизии 10-й гвардейской армии 2-го Прибалтийского фронта. Кому бы я ни рассказывал об этом случае — не верят. Но я редко встречался с настоящим боевым фронтовым офицером из стрелковых частей. А обозники — они в такие дела не верующие. Да, за три с лишним года, побывав в военных переплетах, можно издавать книжку о различных невероятных случаях. Но для этого надо было выжить, что не каждому дано. (С. 218—221.)

Награждения воинов-героев носили подчас массовый характер. Так, в штрафных частях 64-й армии в период боев под Сталинградом из 1023 человек, освобожденных от наказания за мужество, были награждены: орденом Ленина — 1, Отечественной войны 2-й степени — 1, Красной Звезды — 17, медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги» — 134.

Но в наградных делах штрафников, по наблюдениям участников войны, были свои нюансы.

И.Н. Третьяков:

Вот насчет наград при отбытии срока — этого у нас не было. Мы пытались представлять к ним, но нам ответили: «Штрафник искупает свою вину, за что же его награждать».

Вообще-то такой отказ был прямым нарушением Положений о штрафных батальонах и ротах в части, касающейся представления отличившихся переменников к государственным наградам. Но, вероятно, кто-то перестраховывался, рассуждая попросту: за то что не представил бойца к ордену или медали, голову не снимут, а вот если необоснованно представил — могут и взгреть.

По-разному командование фронтов, армий относилось и к награждению постоянного состава штрафных частей. В одних случаях за критерий брался сам факт геройства, в других же — командный состав словно ощущал на себе некую тень, отбрасываемую подчиненными штрафниками.

А.В. Пыльцын:

Командный состав батальона в основе своей был награжден орденами. Мой друг Петя Загуменников (командир взвода ПТР. — Ю.Р.) получил орден Отечественной войны 2-й степени. Бывший тогда командиром комендантского взвода, охранявшего штаб батальона, Филипп Киселев (к концу войны он уже стал подполковником, начальником штаба батальона) был награжден второй медалью «За отвагу». Кстати сказать, в командирской среде батальона медаль «За отвагу» расценивалась как высокая награда, примерно равноценная солдатскому ордену Славы. Командиры рот Матвиенко и Пекур получили ордена Красного Знамени, а этот орден считался одним из главных боевых орденов...

А я и еще несколько офицеров в этот раз были обойдены наградами. Наверное, мы еще недостаточно проявили себя. Зато вскоре приказом командующего фронтом генерала Рокоссовского мне было присвоено звание «старший лейтенант». Это я и воспринял как награду. (С. 42.)

П.Д. Бараболя:

Трудные и страшные были те бои, но ни один командир нашей роты, кроме капитана Матвеева, не был награжден ни одним орденом. Лишь в 1944 году за участие в Сталинградской битве я был удостоен ордена Отечественной войны 1-й степени. (С. 364.)

Е.А. Гольбрайх:

Офицеров постоянного состава штрафных подразделений наградами баловали не особо щедро... В наградных листах на них писали — «командир ударного батальона» (или роты), избегая слово «штрафной». Если в пехоте комбата, прорвавшего укрепленную оборону противника, могли сразу представить к высокой награде, вплоть до высшего звания, то на нас смотрели как на «специалистов по прорывам». Мол, это ваша повседневная работа и фронтовая доля. Чего вы еще хотите?

Проявлялись, бывало, и обычный субъективизм, а то и начальнический произвол. Что ж, на войне — как и в повседневной жизни.

А.В. Пыльцын:

А пришедший уже в Польше к нам комбатом вместо Аркадия Александровича Осипова подполковник Батурин (имени его моя память почему-то не сохранила) уж очень скупо представлял к наградам командиров рот и взводов и при этом выжидал, каким орденом наградят его лично, чтобы, не дай бог, кого-нибудь не представить к более высокой награде. (С. 43.)

Необходимым кажется персональный разговор о Героях Советского Союза, воевавших в штрафных частях. Пока беремся достоверно назвать лишь два имени — командира штрафной роты Зии Буниятова и Владимира Карпова, фронтового разведчика, получившего геройское звание уже позже своей штрафной эпопеи.

З.М. Буниятов воевал с первых дней Великой Отечественной, да как воевал! В статье, опубликованной в 1942 г. в газете «Красная звезда», о нем писали как о «хитром, стремительном, как тигр» разведчике, «который в невероятных условиях, в сложнейшей обстановке мог четко ориентироваться, принести точные данные о численности, вооружении и дислокации противника и которого ценили в батальоне за романтическую душу и литературную Эрудицию».

Звезду Героя офицер получил за три месяца до окончания войны. В январе 1945 г. на 1-м Белорусском фронте он был назначен командиром 123-й штрафной роты. В этой роли он, как говорилось выше, отличился в Висло-Одерской операции.

В известном двухтомнике «Герои Советского Союза», вышедшем в советское время, не стали раскрывать его принадлежность к командованию штрафной ротой. Поэтому суть его подвига изложена там следующим образом: «Командир 123-й отдельной стрелковой роты (5-я ударная армия, 1-й Белорусский фронт) кандидат в члены КПСС капитан Буниятов З.М. отличился в боях на территории Польши. 14 января 1945 г. рота одной из первых в армии форсировала р. Пилица, захватила мост и удерживала его до подхода подкрепления в районе населенного пункта Пальчев (9 км юго-западнее г. Варка). Рота уничтожила свыше 100 и взяла в плен 45 гитлеровцев, захватила 5 шестиствольных миномётов, 3 орудия. 27 февраля 1945 г. ему присвоено звание Героя Советского Союза»^{110}.

В.В. Карпов воевал в 45-й отдельной штрафной роте на Калининском фронте, сформированной в ноябре 1942 г. в Тавдинлаге из заключенных, выразивших желание идти на фронт. Он был осужден на пять лет заключения по печально знаменитой 58-й статье, так что его освобождение — из разряда редких случаев, возможных разве что в исключительно тяжелой обстановке осени 1942 г.

Карпов отличился в бою, был освобожден из штрафной части и направлен в 629-й стрелковый полк (134-я стрелковая дивизия 39-й армии Калининского фронта) разведчиком. В феврале 1943 г. с него сняли судимость. Воевал Владимир Васильевич отменно, участвовал в захвате 35 «языков». В июне 1944 г. удостоился звания Героя Советского Союза[25].

По некоторым сведениям, к сожалению, неофициального характера, в штрафбате воевали и еще три Героя Советского Союза — Владимир Ермак, Михаил Кикош и Иосиф Серпер. Рядовой В.И. Ермак в июле 1943 г. в боях на Синявинских высотах под Ленинградом закрыл своим телом амбразуру вражеского дзота. В двухтомнике «Герои Советского Союза» он назван стрелком 14-го отдельного стрелкового батальона 67-й армии Ленинградского фронта^{111}.

Но в прессе северной столицы В И. Ермака называют первым — и единственным — Героем, удостоенным этого звания в ранге штрафника посмертно. Автор санкт-петербургских «Вестей» настаивает, что для биосправочника биография героя была фактически переписана заново. Якобы 19-летний лейтенант-артиллерист Владимир Ермак попал в штрафбат за досадную оплошность: находясь в блиндаже, он чистил оружие, в результате чего произошел случайный выстрел в солдата, находившегося рядом. Военный трибунал приговорил Ермака к лишению свободы в исправительно-трудовом лагере сроком на пять лет, но отсрочил исполнение приговора до окончания боевых действий, что автоматически означало направление молодого офицера в штрафной батальон. Владимир погиб в июле 1943 г. в первом же бою, когда штрафников бросили на Синявинских высотах в разведку боем^{112}. Что биографию героя могли отлакировать, совсем не исключено. Но столь же ясно, что без тщательного и объективного исследования первичных архивных документов истину не установить.

Героем Советского Союза Михаил Иванович Кикош стал 30 октября 1943 г. По некоторым сведениям, он в это время командовал 3-й штрафной ротой 65-й армии. Официально же «командир роты 120-го стрелкового полка (69-я стрелковая дивизия 65-й армии Центрального фронта) старший лейтенант Кикош с ротой 15 октября 1943 г. в числе первых преодолел Днепр у пгт Радуль (Репкинский район Черниговской области), захватил и удерживал плацдарм, обеспечивая переправу подразделений полка»^{113}.

В печати можно встретить в такой же связи фамилию командира 60-го отдельного штурмового инженерно-саперного батальона (12-я штурмовая инженерно-саперная бригада 51-й армии Южного фронта) Иосифа Серпера. То, что И.Л. Серпер — Герой Советского Союза, получивший это звание 19 октября 1943 г. за прорыв сильно укрепленной вражеской обороны на реке Молочной в районе Мелитополя, неоспоримо^{114}. Но воевал ли он в штрафной части — об этом в справочной литературе не узнаешь. Впрочем, намек, кажется, есть. Из книги доктора исторических наук Ф.Д. Свердлова следует, что командир саперной роты лейтенант Серпер летом 1942 г. на территории Ростовской области попал в плен, вместе с группой таких же бедолаг бежал и смог выйти к своим. Потом была проверка особым отделом НКВД^{115}. Известно, что именно таким путем многие побывавшие в плену оказывались в штрафбате. Тем не менее историк об этом прямо не пишет и, чтобы наверняка считать И.Л. Серпера бывшим штрафником, нужны, как и в случае с В.И. Ермаком, дополнительные архивные разыскания.

***

Читателю, уверен, будет интересно узнать, как сложилась послевоенная судьба хотя бы некоторых из военнослужащих постоянного и переменного состава штрафных частей, чьи имена названы в книге.

Герой Советского Союза Владимир Васильевич Карпов — наверняка самый известный из них. После войны он много лет прослужил в армии. Параллельно, окончив Литинститут им. А.М. Горького, занимался литературным творчеством. Уволившись в запас, трудился заместителем главного редактора журнала «Октябрь», главным редактором «Нового мира», руководил правлением Союза писателей СССР. Он — автор романов и повестей «Взять живым!», «Полководец», «Маршал Жуков, его соратники и противники в годы войны и мира» и других.

Бывший командир штрафной роты Герой Советского Союза Зия Мусаевич Буниятов вырос после войны в крупного историка и организатора науки. Академик Академии наук Азербайджана, он много лет руководил Институтом востоковедения в Баку, был вице-президентом академии.

Семен Львович Ария после войны избрал стезю юриста. Стал одним из наиболее известных в стране адвокатов. Он, заслуженный юрист Российской Федерации, лауреат золотой медали имени Ф.Н. Плевако, и сегодня, несмотря на солидный возраст, трудится в Московской областной коллегии адвокатов.

Профессиональным юристом, только военным, стал Петр Демидович Бараболя. Много лет трудился в Главной военной прокуратуре, ушел в запас генерал-майором юстиции. С 1990 г. возглавляет Международный комитет за мир, разоружение и экологическую безопасность на морях и океанах (Международный комитет «Мир океанам»).

Бывший начальник штаба 8-го ОШБ майор Филипп Андреевич Киселев после войны вырос до генерал-майора и долгие годы трудился в Главном управлении кадров Министерства обороны СССР.

Александр Васильевич Пыльцын, командир стрелковой роты 8-го ОШБ, после войны окончил военную академию, служил в Воздушно-десантных войсках, был заместителем начальника военного училища в Уссурийске, начальником военной кафедры в Харьковском автодорожном институте.

Послевоенная жизнь подполковника в отставке Михаила Ивановича Сукнева, бывшего командира штрафбата, была связана с изобразительным искусством. Профессиональный художник, он длительное время руководил Новосибирским творческо-производственным комбинатом Союза художников РСФСР. Его живописные полотна выставлены в картинных галереях Сибири и Алтая.

Иван Иванович Коржик, уволенный в 1946 г. из армии, стал учителем истории в сельской школе на Оренбуржье, где и проработал все годы до выхода на пенсию.

Петр Селиверстович Амосов, как М.И. Сукнев, связал послевоенную жизнь с искусством и, как И.И. Коржик, работал с детьми, преподавая рисование и черчение в одной из сельских школ Архангельской области.

Ефим Абелевич Гольбрайх много лет отдал театральной сфере. О войне и послевоенной жизни написал несколько книг, изданных в СССР, России и Израиле.

Бывший командир стрелкового взвода Фауд Бакирович Усманов, уволившись в запас, стал профессиональным юристом, дослужился до поста председателя Верховного суда Башкирской АССР.

Но независимо от того, удалось ли бывшим бойцам и командирам штрафных частей занять после войны высокое общественное положение или они остались скромными тружениками, долг потомков — сохранять благодарную память о них, о сделанном ими во имя Победы.

Однако до сих пор, хоть с мая 1945-го минуло более 60 лет, нигде и ни в какой монументальной форме эта память пока достойно не выражена. Напрасно искать упоминание о штрафниках в Центральном музее Великой Отечественной войны на Поклонной горе в Москве, в историко-мемориальном комплексе «Героям Сталинградской битвы» на Мамаевом кургане в Волгограде, в Памятном зале монумента героическим защитникам Ленинграда на площади Победы в Санкт-Петербурге и других мемориалах среди тех частей, соединений и объединений, которые участвовали в той или иной битве.

С этой точки зрения следует всячески приветствовать инициативу санктпетербуржцев, решивших — впервые в России — в создаваемом мемориале на Синявинских высотах в числе воинских частей, воевавших на территории Кировского (бывшего Мгинского) района Ленинградской области, указать штрафные батальоны и роты.

Давно пора отбросить ложную стыдливость и перестать делать вид, будто штрафников просто не существовало. Люди отдавали жизнь за Отечество, и цена их жертвы ничуть не меньше от того, что они погибли, воюя не в обычных линейных, а в штрафных частях.

Наряду со штрафными частями в нескольких фильмах показаны и заградительные отряды. По экрану шествуют мрачные личности в синих фуражках войск НКВД и — чуть что — пускают в ход оружие. Фильм «Штрафбат» — не исключение. Помня о «вольностях» кинематографистов в изображении штрафников, не будем и здесь все брать на веру.

Итак, заградительные отряды, о которых идет речь, были образованы по приказу № 227 в общевойсковых армиях по 3—5 на каждую. Они ставились в «непосредственном тылу неустойчивых дивизий», с тем чтобы ликвидировать панику, предупредить отступление войск без приказа, причем им давалось право при необходимости расстреливать на месте паникеров и трусов.

О первых неделях таких формирований вспоминает ветеран Великой Отечественной войны Н.А. Сухоносенко: «В то время, когда зачитывался приказ № 227, я был курсантом школы младших специалистов топографической службы, которая после эвакуации из Харькова находилась в Ессентуках. Был свидетелем и участником того страшного отступления наших войск (если можно так назвать беспорядочный отход массы людей в военной форме) от Ростова-на-Дону на Кавказ. Тогда, совсем еще юношей, я воспринимал это страшное бегство под натиском вооруженного до зубов фашистского войска как катастрофу. Теперь, по прошествии стольких лет, становится еще страшней от одной мысли: что могло бы произойти, если бы не были приняты суровые, но необходимые меры по организации войск, оборонявших Кавказ? С созданием заградотрядов курсанты школы, в том числе и я, привлекались к их действиям. Мы участвовали в задержании бегущих с фронта солдат и командиров, а также охраняли находившиеся в Ессентуках винный погреб-склад, консервный завод и элеватор, которые подвергались набегам этой неорганизованной массы военных людей. Двое суток под Ессентуками останавливали мы отступающих. По мере комплектования групп примерно человек по 100 отступающие сопровождались на сборные пункты. Затем ставились в оборону»^{116}.

Совершенно очевидно, что кому-то аналогичные функции надо было выполнять и до 28 июля 1942 г. Кому конкретно?

С первого дня войны этим некоторое время занималась военная контрразведка в лице 3-го управления Наркомата обороны СССР и подчиненных ему органов в войсках (аналогичные структуры существовали и в Наркомате ВМФ). В директиве начальникам 3-х отделов военных округов, фронтов, армий, корпусов, начальникам 3-х отделений дивизий, отданной 27 июня 1941 г., начальник 3-го управления НКО СССР майор госбезопасности А.Н. Михеев предписал организовать «подвижные контрольно-заградительные отряды на дорогах, железнодорожных узлах, для прочистки лесов и т.д.» с задачами: «а) задержания дезертиров; б) задержания всего подозрительного элемента, проникшего на линию фронта; в) предварительного расследования, производимого оперативными работниками органов 3-го управления НКО (1—2 дня) с последующей передачей материала вместе с задержанными по подсудности»^{117}.

Отряды комплектовались за счет личного состава, выделяемого военным командованием, в них включались оперативные работники органов военной контрразведки. Последние, как видим, лишь проводили предварительное расследование в отношении задержанных подозрительных лиц, но права на решение их судьбы, вроде расстрела на месте, не имели.

По мере катастрофического развития событий на фронте поток тех, кто по разным причинам покидал расположение воинских частей или отрывался от них, нарастал. Один лишь пример: всего через две недели после начала войны, как констатировал нарком ВМФ адмирал Н.Г. Кузнецов, целые группы краснофлотцев и даже некоторые командиры, самостоятельно «эвакуируясь» с линии фронта и из прифронтовой полосы, захватывая автомашины, «беспрепятственно и бесконтрольно» попадали не куда-нибудь, а в Ленинград^{118}.

Вскоре с объединением НКВД и НКГБ в единый Наркомат внутренних дел туда из Наркомата обороны была передана военная контрразведка. 17 июля 1941 г. постановлением ГКО № 187сс как в действующей армии, так и в военных округах органы 3-го управления НКО от отделений в дивизиях и выше были преобразованы в особые отделы НКВД, а само 3-е управление НКО — в Управление особых отделов НКВД СССР. В качестве главной задачи особых отделов на период войны были определены «решительная борьба со шпионажем и предательством в частях Красной Армии и ликвидация дезертирства в непосредственно прифронтовой полосе»^{119}. Особые отделы получали право ареста дезертиров, а «в необходимых случаях» и расстрела их на месте. В их распоряжение выделялся личный состав из войск НКВД, а кроме того, всяческую поддержку им были обязаны оказывать начальники охраны войскового тыла, каковыми, к слову, были кадровые офицеры войск НКВД, преимущественно пограничных.

Для обеспечения оперативных мероприятий «по борьбе с дезертирами, трусами, паникерами, шпионами и диверсантами» при особых отделах в соответствии с приказом наркома внутренних дел Л.П. Берии к 25 июля 1941 г. были сформированы: в дивизиях и корпусах — отдельные стрелковые взводы, в армиях — отдельные стрелковые роты, во фронтах — отдельные стрелковые батальоны. Все они комплектовались личным составом войск НКВД, находившимся в подчинении начальников охраны тыла фронтов.

Используя эти части, особые отделы организовывали службу заграждения, выставляя засады, посты и дозоры на дорогах, путях движения беженцев и других коммуникациях. Каждого задержанного командира, красноармейца, краснофлотца проверяли. Если его признавали бежавшим с поля боя, то он подвергался немедленному аресту и по нему начиналось оперативное (не более чем 12-часовое) следствие для предания суду военного трибунала как дезертира. На особые отделы возлагалась обязанность приведения в исполнение приговоров военного трибунала, в том числе перед строем. В «особо исключительных случаях, когда обстановка требует принятия решительных мер для немедленного восстановления порядка на фронте», начальник особого отдела имел право расстрелять дезертиров на месте, о чем должен был туг же донести в особый отдел армии и фронта (флота). Военнослужащих, отставших от части по объективной причине, организованно в сопровождении представителя особого отдела направляли в штаб соответствующей дивизии^{120}.

Некоторые детали практической деятельности такого рода формирований раскрыл генерал-майор в отставке В.А. Абызов — командир одного из тех пограничных отрядов, которые с отступлением в глубь страны были обращены на создание частей охраны тыла армий Юго-Западного фронта. «Пограничные отряды — 92-й, 93-й, 94-й — после отхода с границы в июле 1941 года вышли на рубеж Житомир — Казатин — Михайловский хутор и были объединены в один сводный заградительный отряд... — вспоминал он. — Сводный отряд по мере сосредоточения выдвигался: на охрану тыла 5-й армии — 92-й погранотряд и 16-й мотострелковый полк НКВД и на охрану тыла 26-й армии — 94-й погранотряд и 6-й мотострелковый полк НКВД. Таким образом, на участке Казатин — Фастов выдвигались для несения заградительной службы вышеуказанные части. 93-й пограничный отряд, которым я продолжал одновременно командовать, оставался в Сквире и составлял резерв командира сводного отряда»^{121}.

Но события развивались столь стремительно, что уже на следующий день пограничники были выдвинуты на передовую с задачей создать узел обороны у станции Попельня, чтобы сдержать наступление танковой группы Э. Клейста.

Спонтанный характер многих мер заградительного характера, принятых в первые недели войны, подтверждают и воспоминания бывшего заместителя начальника Главного управления военной контрразведки КГБ СССР генерал-лейтенанта в отставке А.И. Матвеева, в дни описываемых событий — начало августа 1941 г. — оперуполномоченного особого отдела 253-й стрелковой дивизии. В районе Кривого Рога при отходе полка, в составе которого находился оперуполномоченный, во время ночного марша «отдельные неустойчивые красноармейцы стали отставать от походной колонны с целью дезертирства. Что делать? Как приостановить этот опасный процесс? Опыта, конечно, никакого не было. Надо было принимать решение самому. Обсудили обстановку с командиром полка... Решили срочно сформировать заградительный отряд. Для этого использовали взвод конных разведчиков, усилив его коммунистами и комсомольцами.

Поставили задачу — задерживать всех отставших и обеспечить их передвижение отдельной группой. Оперативная задача была решена успешно, выявлены зачинщики и приняты необходимые меры»^{122}.

Первый опыт деятельности заградительных отрядов показал, что она требует совершенствования. Управление ОО НКВД СССР констатировало, что проверка задержанных лиц проводится поверхностно, зачастую этим занимаются не оперативники, а обычные заградотрядовцы, не способные выявить немецкую агентуру из числа военнослужащих Красной Армии и переброшенных на советскую территорию под видом бежавших из плена.

Своей директивой от 28 июля 1941 г. начальник Управления ОО НКВД СССР заместитель наркома внутренних дел комиссар госбезопасности 3-го ранга B.C. Абакумов потребовал укрепить заградительные отряды кадрами опытных оперативных работников, на которых и возлагался опрос всех без исключения задержанных. Всех лиц, возвратившихся из плена, как задержанных заградительными отрядами, так и выявленных агентурным и другим путем, было предписано арестовывать и тщательно допрашивать об обстоятельствах пленения и побега или освобождения из плена.

С разоблаченной вражеской агентурой работали дальше, а военнослужащих, чью причастность к органам разведки противника следствие не выявило, — обратим особое внимание — из-под стражи освобождали и направляли на фронт. При этом, правда, за ними должны были постоянно наблюдать как особый отдел, так и комиссар части^{123}.

Борьба с уклонением военнослужащих от участия в боях пошла с новой силой после широко известного приказа Ставки ВГК № 270 от 16 августа 1941 г. «О случаях трусости и сдаче в плен и мерах по пресечению таких действий». Ставка обязывала командиров и комиссаров расстреливать на месте «дезертиров из начсостава» — командиров и политработников, «во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу». «Если дать волю этим трусам и дезертирам, — говорилось в приказе, — они в короткий срок разложат нашу армию и загубят нашу Родину. Трусов и дезертиров надо уничтожать».^{124}

Приказ был хорошо известен личному составу, поскольку был прочитан во всех ротах, батареях, эскадронах, эскадрильях и штабах. Поэтому красноармейцы и командиры имели ясное представление о самых радикальных мерах, которые применялись к дезертирам (разумеется, не только из числа начсостава) и тем, кто добровольно переходил на сторону противника.

Приведем и еще один красноречивый документ. Поскольку среди «неустойчивых элементов» было немало членов ВКП(б) и ВЛКСМ, начальник Главного управления политической пропаганды РККА армейский комиссар 1-го ранга Л.З. Мехлис 15 июля 1941 г. отдал военным советам и начальникам управлений, отделов политпропаганды фронтов, округов и армий особую директиву, в которой, констатируя, что «трус и паникер с партийным или комсомольским билетом — самый худший враг, изменник Родине и делу нашей большевистской партии», потребовал «паникеров, трусов, шкурников, дезертиров и пораженцев немедленно изгонять из партии и комсомола и предавать суду военного трибунала»^{125}.

Инициативные действия противника, широко прибегавшего к обходам и охватам, танковым прорывам, постоянным ударам с воздуха, выброске в ближайшем тылу десантов, наряду с деморализацией части военнослужащих, а также массовой гибелью командно-политического состава РККА, из-за чего личный состав подразделений, частей и даже соединений оставался без управления, приводили к тому, что многие воинские части буквально распылялись, подчас даже не успев как следует вступить в соприкосновение с врагом. Немало военнослужащих в калейдоскопе боя, при выходе из многочисленных окружений отставали от своих частей, а кое-кто и сознательно бежал в тыл. В общей массе растворялась и немецкая агентура, переброшенная на советскую территорию под видом окруженцев и бежавших из плена.

Забегая вперед, скажем, что зимой — весной 1942 г. была обезврежена группа лазутчиков из числа бывших военнослужащих Красной Армии, которая имела задание физически ликвидировать командование Западным и Калининским фронтами, включая командующих генералов Г. К. Жукова и И.С. Конева^{126}.

Уж какое огромное внимание уделялось охране Москвы от дезертиров и вражеской агентуры, но они в немалом количестве умудрялись проникнуть и туда. Как докладывал комендант столичного гарнизона генерал-майор К.Р. Синилов наркому внутренних дел Л.П. Берии, с 20 октября 1941 г. по 1 мая 1942 г. было задержано 9406 дезертиров и 21 346 человек, уклонившихся от военной службы, 69 уличенных в шпионаже и 8 диверсантов^{127}.

Тыл, таким образом, притягивал с линии фронта значительную массу людей, перед которыми в интересах государственной безопасности следовало поставить надежный заслон.

Как следует из справки, представленной наркому внутренних дел Л.П. Берии заместителем начальника Управления ОО НКВД СССР комиссаром госбезопасности 3-го ранга С.Р. Мильштейном, только с начала войны и по 10 октября 1941 г. оперативные заслоны особых отделов и заградительные отряды войск НКВД задержали 657 364 бойцов и командиров. После проверки были арестованы 25 878 человек, среди которых особые отделы числили: шпионов —1505, диверсантов — 308, изменников — 2621, трусов и паникеров — 2643, дезертиров — 8772, распространителей провокационных слухов — 3987, самострельщиков — 1671, других — 4371 человек. Был расстрелян 10.201 человек, в том числе перед строем — 3321 человек. Подавляющее же число — 632 486 человек (т.е. более 96 процентов) были возвращены на фронт^{128}.

Итак, менее чем за четыре месяца расположение своих частей по разным причинам покинули более 650 тыс. военнослужащих. Особые отделы НКВД с трудом справлялись с таким объемом дел, тем более что выставление заслонов в тылу было отнюдь не единственной их задачей. Ситуация потребовала создания специальных частей, которые бы прямо занимались предотвращением несанкционированного отхода войск с занимаемых позиций, возвращением отставших военнослужащих в их части и подразделения и задержанием дезертиров.

Нелишне упомянуть, что первым инициативу такого рода проявило военное командование. После обращения командующего Брянским фронтом генерал-лейтенанта А.И. Еременко к И.В. Сталину 5 сентября 1941 г. ему было разрешено создать заградительные отряды в «неустойчивых» дивизиях, где неоднократно имели место случаи оставления боевых позиций без приказа^{129}.

Через неделю эта практика была распространена на стрелковые дивизии всей Красной Армии. В директиве № 001919, отданной Ставкой ВГК 12 сентября 1941 г., говорилось: «Опыт борьбы с немецким фашизмом показал, что в наших стрелковых дивизиях имеется немало панических и прямо враждебных элементов, которые при первом же нажиме со стороны противника бросают оружие, начинают кричать: "Нас окружили!" и увлекают за собой остальных бойцов. В результате подобных действий этих элементов дивизия обращается в бегство, бросает материальную часть и потом одиночками начинает выходить из леса. Подобные явления имеются на всех фронтах...»

В целях исправления сложившейся ситуации Ставка ВГК предписала главнокомандующему войсками Юго-Западного направления, командующим войсками фронтов, армий, командирам дивизий:

«1. В каждой стрелковой дивизии иметь заградительный отрад из надежных бойцов численностью не более батальона... подчиненный командиру дивизии...

2. Задачами заградительного отряда считать прямую помощь комсоставу в поддержании и установлении твердой дисциплины в дивизии, приостановку бегства одержимых паникой военнослужащих, не останавливаясь перед применением оружия, ликвидацию инициаторов паники и бегства, поддержку честных и боевых элементов дивизии, не подверженных панике, но увлекаемых общим бегством...

4. Создание заградительных отрядов закончить в пятидневный срок со дня получения настоящего приказа»^{130}.

Таким образом, уже с сентября 1941 г. заградительные отряды (батальоны) в составе стрелковых дивизий РККА не имели никакого отношения к войскам НКВД и комплектовались за счет личного состава самих дивизий. По приказу Ставки работники особых отделов лишь оказывали им помощь «в деле укрепления порядка и дисциплины дивизии».

Следует иметь в виду, что какое-то время наряду с заградительными батальонами существовали и иные формирования с аналогичными функциями. Так, постановлением военного совета Ленинградского фронта от 18 сентября 1941 г. (то есть в бытность командующим генерала армии Г. К. Жукова) в целях усиления борьбы с дезертирством и проникновением вражеской агентуры на территорию Ленинграда были сформированы четыре заградительных отрада. Задача организации отрядов была возложена на начальника охраны войскового тыла Ленинградского фронта генерал-лейтенанта Г.А. Степанова, а их цель формулировалась следующим образом: «для сосредоточения и проверки всех военнослужащих, задержанных без документов».

Постановление прямо предписывало всех задержанных военнослужащих после выяснения представителями особых отделов их личности возвращать под командой строго в свои части (разумеется, если не были установлены факты преступных деяний с их стороны)^{131}.

Наряду с армейскими заградительными отрядами существовали также заградотряды, сформированные либо войсковыми особыми отделами, либо территориальными органами НКВД. Характерный пример — заградительные отряды, образованные в октябре 1941 г. управлением НКВД по Калининской области. С 15 октября по 9 декабря 1941 г. в полосе Калининского фронта на направлениях Калинин — Кушалино, Кушалино — Горицы, Кушалино — Зайцево, Кимры — Кашин ими были задержаны более 6 тыс. красноармейцев (затем их направили в 256-ю стрелковую дивизию и другие воинские части) и почти 1,5 тыс. человек из состава строительных батальонов. Также задержали и привлекли к ответственности 172 дезертира^{132}.

Последний пример имеет прямое отношение к Московской битве, которая предъявила к заградительным формированиям, независимо от их ведомственной подчиненности, дополнительные требования.

12 октября 1941 г. ГКО СССР постановлением № 765сс обязал НКВД СССР «взять под особую охрану зону, прилегающую к Москве, с запада и юга по линии Калинин — Ржев — Можайск — Тула — Коломна — Кашира». Штабу охраны Московской зоны обороны были подчинены в оперативном отношении расположенные в зоне войска НКВД, милиция, районные организации НКВД, истребительные батальоны и заградительные отряды с задачей «наведения жесткого порядка на тыловых участках фронта, прилегающих к территории Москвы»^{133}.

Уже первые результаты показали, насколько нужными оказались эти меры. Только за две недели с 15 по 28 октября 1941 г. в Московской зоне были задержаны 75 568 военнослужащих, из которых 760 человек были признаны дезертирами и переданы в особые отделы^{134}.

Остальные, как отставшие от своих частей, после одно-двухдневной проверки на пунктах сбора при заградительных заставах следовали в пункты формирования воинских частей или в распоряжение военных комендатур, откуда направлялись на передовую. Например, 93-я стрелковая дивизия из состава 43-й армии к началу ноября была пополнена не менее 1 тыс. человек, ранее задержанных заградотрядами.

Одним из ключевых звеньев оборонительного сражения за Москву стала Тула, в районе которой вела бои 50-я армия генерал-майора А.Н. Ермакова, затем генерал-лейтенанта И.В. Болдина. Опираясь на хранящуюся в Центральном архиве ФСБ РФ докладную записку начальника 3-го отдела Управления ОО НКВД СССР майора госбезопасности В.П. Рогова, направленную 2 ноября 1941 г. на имя начальника УОО НКВД СССР B.C. Абакумова, можно составить представление о типичной организации заградительной службы в этот период.

Для многих читателей наверняка станет открытием информация о крайней малочисленности заградительных подразделений. Особым отделом НКВД 50-й армии было организовано 26 заградительных отрядов всего из 111 человек и 8 патрульных групп — из 24 человек. Судя по всему, считалось наиболее важным охватить максимальное число направлений. Непосредственно в районе Тулы было выставлено 6 заградительных отрядов, такие же отряды направили в города Сталиногорск и Венев, а на шоссе, ведущем на Венев, по которому шло основное движение воинских частей, было дополнительно выставлено два заградительных отряда и оперативная чекистская группа. И тут при недостатке людей приходилось дробить отряды на группы по 3—4 человека.

Но и при такой небольшой численности удалось сделать многое. С 15 по 31 октября заградительными отрядами был задержан 2 681 человек, из них арестованы 239. В числе арестованных преобладающее большинство составляли дезертиры, 38 человек из них по постановлениям особых отделов были расстреляны^{135}.

Бесспорно, эти суровые меры сказались на достижении советским командованием главной цели — Тулу удалось отстоять, планы врага обойти Москву с юга провалились.

Позднее, вплоть до Сталинградской оборонительной операции, заградительные формирования различной ведомственной подчиненности действовали с большей или меньшей активностью на всех фронтах действующей армии в зависимости от характера боевых действий и возникавшей в них потребности.

Не следует упускать из виду, что в соответствии с постановлением ГКО № 1069сс от 27 декабря 1941 г. были учреждены специальные структуры, проверявшие военнослужащих Красной Армии, которые находились в плену или окружении противника и были задержаны при освобождении ранее оккупированных фашистами местностей. Со сборно-пересыльных пунктов, созданных Наркоматом обороны в пределах армейского тыла, таких военнослужащих направляли в специальные лагеря НКВД, где особые отделы фильтровали поступивших, выявляя изменников Родине, шпионов, дезертиров, предателей. Лица, в отношении которых не было установлено компрометирующих материалов, передавались военным комиссариатам, как потенциальный призывной контингент. 21 января 1943 г. ГКО постановлением № 2779сс частично изменил установленный им же порядок: командующие войсками фронтов могли использовать прошедших фильтрацию непосредственно для пополнения соединений и частей (то есть минуя военкоматы)^{136}.

Качественно новый этап в деятельности формирований заградительного характера наступил с изданием приказа наркома обороны № 227. Созданные в соответствии с ним заградотряды состояли из бойцов и командиров Красной Армии, ни формой, ни вооружением не отличавшихся от остальных военнослужащих РККА. Разница по сравнению с заградотрядами (батальонами в составе стрелковых дивизий РККА) 1941 г. состояла лишь в том, что каждый из них имел статус отдельной воинской части и подчинялся не командованию дивизии, за которой располагался, а командованию армии через ОО НКВД армии. Соответственно, руководил отрядом офицер госбезопасности.

А те формирования из состава войск НКВД, которые до того выполняли заградительные функции, находясь непосредственно за боевыми порядками частей на линии фронта, были окончательно перенацелены на охрану войскового тыла и, таким образом, отодвинуты от передовой. Их первая линия застав проходила на удалении от линии фронта на 10— 15 км, а вторая — 20-25 км.

Приказ № 227 был издан, напомним, 28 июля 1942 г., а штаты заградительных отрядов объявлены лишь 28 сентября. В связи с этим в течение двух месяцев они формировались и укомплектовывались по временным штатам, а в самом начале и вовсе исходя из взгляда на этот вопрос соответствующего командующего.

Первыми по времени формирования следует, вероятно, считать заградотряды, созданные по прямому указанию Сталина уже через два дня после того, как был объявлен приказ № 227. Получив донесение о том, что 184-я и 192-я стрелковые дивизии (из состава 62-й армии) оставили населенный пункт Майоровский, а войска 21-й армии — Клетскую, Верховный направил командующему Сталинградским фронтом В.Н. Гордову и члену военного совета Н.С. Хрущеву грозную телеграмму. Он потребовал отчета о случившемся, а кроме того, приказал «в двухдневный срок сформировать за счет лучшего состава прибывших на фронт дальневосточных дивизий заградительные отряды до 200 человек в каждом, которые поставить в непосредственном тылу и прежде всего за дивизиями 62-й и 64-й армий... подчинить военным советам армий через особые отделы. Во главе... поставить наиболее опытных в боевом отношении особистов...»^{137}.

Командующий фронтом генерал-лейтенант В.Н. Гордов, выполняя указание Верховного Главнокомандующего, 1 августа 1942 г. поставил перед командующими армиями, входившими в состав фронта, задачу в двухдневный срок, во-первых, сформировать 36 заградительных отрядов, укомплектовав их «лучшими отборными бойцами и командирами из дальневосточных дивизий», а во-вторых, восстановить в каждой стрелковой дивизии заградительные батальоны, учрежденные директивой Ставки ВГК № 001919 от 12 сентября 1941 г., направив на их укомплектование лучших, достойных воинов^{138}.

Кроме названных двух во время Сталинградской битвы действовала еще одна разновидность заградительных отрядов—укомплектованные военнослужащими НКВД заградотряды при особых отделах дивизий (численностью до взвода) и армий (до роты). Армейские заградотряды и заградбатальоны дивизий несли службу заграждения непосредственно за боевыми порядками частей, не допуская паники и массового бегства военнослужащих с поля боя. А взводы охраны при особых отделах дивизий и роты при особых отделах армий использовались для несения заградслужбы на главных коммуникациях, задерживая трусов, паникеров, дезертиров и других преступных элементов, укрывающихся в армейском и фронтовом тылу^{139}.

Таким образом, какое-то время все три разновидности заградительных частей существовали на равных, и сегодня довольно непросто уловить разницу в специфике задач, поставленных перед ними. Вероятно, особой специфики и не было, ибо все подчинялось выполнению одного приказа: «Ни шагу назад!»

Всего к 15 октября 1942 г. в частях действующей армии функционировало 193 заградительных отряда, созданных по приказу НКО № 227 и подчиненных особым отделам НКВД армий, из них 41 — на сталинградском направлении. На вооружении они имели винтовки, автоматы и ручные пулеметы.

Как нередко бывает в новом деле, да еще в многомиллионной армии, в формировании заградотрядов заладилось далеко не все. Проверка, осуществленная Главным политуправлением РККА, показала, что туда нередко направлялись плохо обученные, недисциплинированные красноармейцы, не знающие русского языка и не участвовавшие в боях. Много было слабых здоровьем, а то и явных инвалидов. К ведению боевых действий многие отряды оказались не готовыми. Такие факты были выявлены инспектирующими из ГлавПУ, в частности, на Воронежском фронте^{140}.

Порицая членов военных советов и начальников политорганов за благодушие, самоуспокоенность и устранение от такого важного дела, начальник ГлавПУ генерал-лейтенант А.С. Щербаков в специальной директиве № 09 от 15 августа 1942 г. потребовал от них принять личное участие в отборе людей для заградотрядов, «не передоверяя это политически важное дело второстепенным работникам»^{141}.

Какие практические задачи возлагались на заградительные отряды? Предупреждать несанкционированный отход линейных частей, при необходимости прибегая и к оружию. С трактовками вот этого, последнего положения авторами «Штрафбата» невозможно согласиться. В фильме бойцы заградотряда из пулемета расстреливают раненых штрафников, выходящих из боя. Большой грех берут на душу автор сценария и режиссер.

Начнем с того, что специально за штрафниками заградотряды не дислоцировались. Еще раз напомним: последние по приказу № 227 ставились в «непосредственном тылу неустойчивых дивизий». Между тем штрафников придавали для ведения активных наступательных действий. Элементарная логика подсказывает, что неустойчивым соединениям и частям такие задачи не могли ставиться по определению.

А.В. Пыльцын:

К слову сказать, за нашим батальоном ни при каких обстоятельствах не было никаких заградотрядов, не применялись и другие устрашающие меры. Просто в этом никогда не возникало такой нужды. Смею утверждать, что офицерские штрафные батальоны были образцом стойкости в любой боевой обстановке. (С. 56.)

В.В. Карпов:

Нас действительно посылали на самые тяжелые направления. Но у нас не было никаких заградотрядов... Думаю, если бы такой заградотряд у нас за спиной появился, мы тут же постреляли бы его к чертовой матери.

Если на то пошло, то и нужды в заградотрядах на передовой не было: струсивших или изменников мог на месте расстрелять их командир. Такие полномочия ему давал приказ № 227.

Реально заставы армейского заградотряда располагались на удалении 1,5—2 км от передовой, перехватывая коммуникации в ближайшем тылу. Они вовсе не специализировались на штрафниках, а проверяли и задерживали всех, чье пребывание вне воинской части вызывало подозрение.

Тем более, повторимся, ни о каких «синих фуражках» в качестве заградотрядовцев речи быть не могло. Поразительно, но авторы фильма не видят разницы между заградотрядами РККА и частями НКВД даже там, где ее подметил противник. В одной из немецких листовок, обращенной к бойцам заградительных отрядов с целью их деморализации, говорилось буквально следующее: «Вас заставляют быть палачами! Вы позорите не только своих родных, но и звание бойца Красной Армии. Ведь армия — это не охранка, не НКВД!.. Вас сделали, выражаясь блатным языком, "легавыми". С той лишь разницей, что "легавые" охотятся за ворами и преступниками, а вас натравливают на народ, на бойцов Рабоче-Крестьянской Армии!»^{142}

М.И. Сукнев:

...Академик Арбатов утверждает, что нас караулили сзади заградотряды. Неправда! У нас их не было. У нас достаточно этого «Смерша» было, который все видел. Сразу тебе шею свернут... Обычно, если немцы наступали, они окружали нас, где заградотряд поставишь? (С. 163.)

П.Д. Бараболя:

И вот что любопытно: за время почти шестимесячного командования штрафниками я не помню случая, чтобы кто-то дезертировал из роты, сбежал с переднего края. Могут возразить: дескать, попробуй сбеги, если в тылу стоят заградотряды. Но, во-первых, не припомню случая, чтобы где-то привелось увидеть пресловутый заслон. А во-вторых, твердо убежден: все-таки поступками этих людей, оказавшихся на фронте, двигало чувство их причастности к святому делу защиты Родины. Когда-то оступившись, они всем своим поведением стремились смыть с себя «темное пятно», пусть и ценой собственной крови, а зачастую — и жизни. (С. 360.)

М.Т. Самохвалов:

Я утверждаю, что никаких заградотрядов за нами не было, это точно.

Е.А. Гольбрайх:

Заградотряды никогда не сопровождали штрафные роты на фронт и не стояли у них за спиной!

Заградотряды располагаются не на линии фронта, а вблизи контрольно-пропускных пунктов, на дорогах, на путях возможного отхода войск. Хотя скорее побегут обычные подразделения, чем штрафные. Заградотряды — не элитные части, куда отбираются бойцы-молодцы. Это обычная воинская часть с несколько необычными задачами.

В сущности о том же писал и генерал армии П.Н. Лащенко: «Заградительные отряды находились в удалении от передовой, прикрывали войска с тыла от диверсантов и вражеских десантов, задерживали дезертиров, которые, к сожалению, были, наводили порядок на переправах, направляли отбившихся от своих подразделений солдат на сборные пункты»^{143}.

О специфике боевой деятельности такого рода формирований наглядно свидетельствует запись из журнала 4-го отдельного заградительного отряда 52-й армии, сделанная 7 августа 1944 г. незадолго до его расформирования: «За год отряд задержал 1415 человек, в том числе 30 шпионов, 36 старост, 42 полицейских, 10 переводчиков и др. За отличное выполнение заданий командования в отряде награждено 29 человек орденами и 49 медалями. Отряд прошел путь от Дона до реки Прут, покрыв расстояние в 1300 километров... За год прочесано 83 населенных пункта, в том числе 8 городов. Личный состав вел и наступательные, и оборонительные бои в районе Днепра, села Белозерье, города Смола и других. В результате освобождено 7 населенных пунктов... За год отряд потерял убитыми 11 человек, ранеными 40»^{144}.

Возвращаясь к штрафникам, повторимся, что заградотряды действовали в масштабах всей действующей армии и вовсе не предназначались для «обслуживания» конкретно штрафников.

И.Н. Третьяков:

Читал, будто штрафников гнали в бой чуть ли не как скот на бойню, а сзади них стояли с автоматами и пулеметами заградотрядовцы. Мне только одно непонятно: где авторы статей видели такое?

За весь период, пока воевал командиром штрафной роты, заградотряда за нашей спиной не чувствовал. Его не требовалось, поскольку у наших подчиненных не было иного выхода, как подниматься под пули. Всем!

Н.Г. Гудошников:

В бой шли только по приказу, без угроз и насилия, без пресловутых заградотрядов сзади, я их нигде не видел, хотя, говорят, что были. Я часто даже забывал, что командую не совсем обычным подразделением.

Воспоминания тех, кто состоял в заградительных формированиях, подтверждает и генерал армии П.Н. Лащенко. «Да, были заградительные отряды, — писал он. — Но я не знаю, чтобы кто-нибудь из них стрелял по своим, по крайней мере на нашем участке фронта. Уже после войны я запрашивал архивные документы на этот счет. Таких документов не нашлось».

Упомянутый выше офицер в отставке Н.А. Сухоносенко, служивший в заградотряде, из своей богатой боевой практики запомнил лишь один случай, когда был открыт огонь по своим: «Оружие было применено... когда легковая машина не остановилась по нашему сигналу. Огонь был открыт по колесам. В результате нами оказались задержаны командиры, сидевшие в машине, старший в чине полковника. Других случаев я не знаю».

Приведем еще одно свидетельство. И.Г. Кобылянский, участвовавший в войне с октября 1942 г. до мая 1945 г. и прошедший в составе 87-й гвардейской стрелковой дивизии от Сталинграда до Восточной Пруссии, вспоминал: «Я ни разу не слышал от однополчан и сам не был свидетелем ни одного случая, когда бы в спину солдат нашей дивизии смотрели пулеметы заградотрядов. (А ведь были случаи, когда мы отступали, — почти всегда это были неорганизованные "драп-марши" — на долгом пути к Победе.)

Были ли у нас вообще встречи с заградотрядами? Да, я свидетель двум очень разным встречам... Первая состоялась 31 июля 1943 года на Миус-фронте, когда немцы выбили нашу 2-ю гвардейскую армию с плацдарма, завоеванного в течение двух предыдущих недель ценой больших потерь. Отступление было беспорядочным, многие сотни наших воинов стали жертвами жестокой бомбежки в балке, где скопились тысячи отступавших (с того дня осталось название "балка смерти"). Цепочки уцелевших и раненых медленно тянулись вдоль балки туда, где еще вчера располагались тылы. Наконец нам начали попадаться организованные группы солдат и офицеров, занимающие оборону. От них стало известно, что "драп-марш" остановлен заградотрядом. Вскоре появилось несколько офицеров, которые объявляли места сбора разных частей и подразделений. О стрельбе заградотрядовцев по отступавшим никто не рассказывал»^{145}.

Вторая встреча с заградотрядом оказалась и вовсе скоротечной и без всяких последствий. При передислокации части начальник артиллерии полка капитан Карпушинский повел подчиненные ему полковые батареи иным маршрутом, нежели шла вся полковая колонна. На окраине какого-то села батареи были задержаны заставой заградотряда, но после пятиминутного объяснения с командиром отряда Карпушинский подал команды: «По коням!» и «Батарея, марш!»

«Вместе с тем четко помню, — писал фронтовик, — что за время пребывания на фронте я услышал от однополчан несколько рассказов о жестоких действиях заградительных отрядов на других участках боевых действий».

Конечно, надо учитывать, что это свидетельство относится к середине 1943 г. Но, может, сплошная пальба по отступающим имела место летом — осенью 1942 г., когда отход наших войск продолжался? Проследим по документам. В этот период заградотряды, надо прямо сказать, без дела не сидели. С 1 августа по 15 октября ими были задержаны 140 755 военнослужащих, «сбежавших с передовой линии фронта». Из них: арестовано — 3980, расстреляно — 1189, направлено в штрафные роты — 2776, в штрафные батальоны — 185, возвращено в свои части и на пересыльные пункты — 131094 человек^{146}.

Наибольшие цифры дали Донской и Сталинградский фронты, что не удивительно, ибо на них пришелся главный удар наступающего врага. Соответственно, здесь было: задержано — 36109 и 15 649 человек, арестовано — 736 и 244, расстреляно — 433 и 278, остальные направлены в штрафные части, а также возвращены к месту прежней службы и на пересыльные пункты.

Практику повальных расстрелов не подтверждает и бывший военюрист А.Л. Долотцев: «После приказа № 227 мы хоть на страхе, но стали держаться. Страх был нужен, чтобы заставить людей идти на смерть. И это в самые напряженные бои, когда контратаки, а идти страшно, очень страшно! Встаешь из окопа — ничем не защищен. Не на прогулку ведь — на смерть. Не так просто...

Потом и аппарат принуждения, и заградотряды, которые стояли сзади. Побежишь — поймают. Двоих-троих расстреляют, остальные — в бой! Не за себя страх, за семью. Ведь если расстреливали, то как врагов народа. А в тылу уже машина НКВД работала: жены, дети, родители — в Сибирь, как родственники изменников...

Перед строем стреляли не всех — явных. С представителями от частей и при новом пополнении. И сразу же митинг: "Лучше честно сложить голову, чем умереть от своей пули, как собака!.."»^{147}

Как и иные части и подразделения линейных войск, подчас сталкивались с заградотрядами и штрафники, о чем имеются, пусть и единичные, свидетельства очевидцев.

И.И. Коржик:

При одной из атак мы попали под сильный огонь шестиствольных минометов, и часть солдат попыталась отойти и спрятаться в лесу. Они были задержаны заградотрядом и расстреляны.

Скорее всего, это как раз подтверждение того, что нет правила без исключения.

Итак, расстрелы были. Безнравственно скрывать драматизм событий, происходивших в летние и осенние месяцы 1942 г. В то же время элементарное требование при освещении прошлого держаться фактов, а не эмоций не позволяет присоединиться к выводам о «кровожадности» загрядотрядов, которые, если верить иным публицистам, стреляли всех направо и налево. Даже по горячим следам сталинского приказа, когда, как известно, исполнители проявляют особое рвение, из общего числа задержанных было арестовано 2,8 процента, расстреляно — 0,8 процента, направлено в штрафные роты и батальоны — 2,1 процента.

Автор отнюдь не разделяет циничный принцип «лес рубят — щепки летят». Самоценна жизнь, важна судьба каждого человека. Наверняка кто-то был направлен в штрафную часть, а то и, будучи задержан заградотрядом, расстрелян несправедливо, второпях, по ошибке, а то и злой воле. Никому не пожелаешь столь трагической участи. Но не сбросить со счетов и то, что воевать дальше без какого-либо поражения в правах получило возможность абсолютное большинство военнослужащих, до этого по разным причинам покинувших передовую — более 91 процента. Выходит, с обстоятельствами, в которых оказались девять человек из десяти, разобрались правильно, и людям дали возможность вернуться в воинский строй без всяких для них последствий. Сегодня, в мирное время, сколько допускается судебных ошибок! А там — кровопролитные бои, потери, отступление, положение на фронте балансирует на грани победы и поражения... И тем не менее повальных расправ не было.

Примерно такое же соотношение арестованных и возвращенных на передовую наблюдалось и в каждой отдельно взятой армии. Так, тремя заградотрядами и заградбатальонами 4-й танковой армии Сталинградского фронта к 7 августа 1942 г., то есть за первую неделю существования, были задержаны 363 человека — вышедшие из окружения, отставшие от своих частей, бежавшие из плена, совершившие побег с поля боя, имевшие «сомнительные ранения». Проведя тщательную проверку, особый отдел армии распорядился с контингентом задержанных следующим образом: 187 человек были возвращены в свои подразделения, 43 — направлены в отдел укомплектования, 73 — в спецлагеря НКВД, 27 — в штрафные роты, 2 — на медицинскую комиссию, 6 — арестованы и 24 военнослужащих расстреляны перед строем^{148}.

Как нетрудно заметить из приведенных цифр, упор в деятельности заградотрядов делался отнюдь не на репрессии. В связи с этим в литературе уже высказывалась, на первый взгляд, внешне парадоксальная, но, как представляется, верная по сути мысль. А именно: с изданием приказа № 227, несмотря на его крайне суровый характер, уровень правовой защиты военнослужащих, в том числе и заподозренных в самовольном оставлении своей части, повысился. Раньше отставшего, отступившего или покинувшего поле боя мог, не разбираясь, застрелить любой разгорячившийся командир или комиссар, а теперь вину военнослужащего определяли профессионалы и не второпях. То обстоятельство, что борьба с дезертирством приобрела более юридически определенный характер, давало провинившемуся лишний шанс на объективное разбирательство.

И это не досужее мнение, родившееся много позже войны. Подтверждение сказанного нашло отражение даже в художественной литературе, увидевшей свет в годы военного лихолетья. В повести К.М. Симонова «Дни и ночи» есть эпизод, когда один из сталинградцев, солдат Степанов, став свидетелем того, как во время отражения вражеской атаки немецкий танк раздавил его напарника, под влиянием безотчетного ужаса, «ничего не соображая», бросил окоп и пополз к Волге. Его задержали недалеко от штаба полка и возвратили в батальон с конвоиром, заведя дело о дезертирстве.

В конце концов со Степановым разобрались, поняли, что он, стоило шоку пройти, и сам бы вернулся в родной батальон. «Состава преступления для предания суду трибунала нет», — дал заключение следователь дивизионной прокуратуры. Но вот что еще важно: чтобы соблюсти законность, следователь с риском быть раненым, а то и убитым пробрался в передовое подразделение, отрезанное гитлеровцами от основных сил, в котором служил Степанов. Допрос несколько раз прерывался немецкими атаками, в отражении которых приняли участие и работник прокуратуры, и подследственный. Следователь был ранен, из боя его вынес и перевязал Степанов. Они оба могли и погибнуть. И хотя комбат, главный герой повести, ощущает некую нелепость этой ситуации (рисковать жизнью одного человека, чтобы в результате расследования, не исключено, отнять жизнь у другого), он не может не сделать знаменательный вывод: «А между тем все это, вместе взятое, как будто происходило по правилам, так, как и должно было происходить».

Именно: как и должно было происходить. А не будь у порядка привлечения дезертиров к ответственности ясного юридического основания, сгоряча «хлопнул» бы какой-нибудь командир или комиссар Степанова, нормального бойца, такого же, как и его боевые товарищи, защитника Сталинграда. Разве что с более расшатавшимися нервами, чем у других.

Подавляющее большинство военнослужащих, задержанных заградительными отрядами, возвращалось в свои части и впоследствии. Например, в ходе Курской битвы[26] заградительные отряды Воронежского фронта в период с 5 по 10 июля 1943 г. задержали 1870 человек. В процессе их проверки были выявлены и арестованы 6 дезертиров, 19 членовредителей и 49 паникеров, бежавших с поля боя. Остальные 1796 человек как потерявшие связь со своими подразделениями были возвращены в строй^{149}.

Аналогичная картина складывалась на Центральном фронте. «Путем усиления заградительной службы как за боевыми порядками, так и в тылу частей в отчетном (июль 1943 г. — Ю.Р.) периоде, — докладывал 13 августа 1943 г. в Москву начальник управления контрразведки "Смерш" фронта генерал-майор А.А. Вадис, — задержан 4501 человек, из них: арестованы — 145 чел., переданы в прокуратуры — 70 чел., переданы в органы НКГБ — 276 чел., направлены в спецлагеря — 14 чел., направлены в части — 3303 чел.»^{150}.

И все же версия о заградотрядовцах, напропалую стрелявших в отступавших военнослужащих, продолжает гулять по страницам газет и журналов, по интернетовским сайтам.

А.И. Бернштейн:

Их (штрафников. — Ю.Р.) посылали группами, взводами, отделениями на самые рискованные участки, через минные поля и т.п. За ними находилось пулеметное прикрытие, подразделение

НКВД—не столько против немцев, сколько против штрафников, если они начнут отступать или ползти назад. Предупреждали: «Назад из боя, если будете ранены, не ползти. Вас пристрелят, мы ведь не знаем, почему вы ползете назад. Ждите. Вас потом подберут».

Штрафные батальоны и роты дрались в бою жестоко. Впереди — враг, сзади—пулеметы в спину. Нужно идти на врага и уничтожить его. Идти вперед. В некоторых повестях я встречал информацию о том, что штрафники ходили в разведку. Мне это неизвестно. Хотя если посылают разведать минные полосы противника, а сзади пулеметы НКВД или СМЕРШ...

Как видим, есть и такие представления. Они единичны, не подкреплены ни единым фактом и расходятся с абсолютным большинством мнений фронтовиков, известных автору. Тем не менее мы не считаем себя вправе игнорировать их, во-первых, уважая право человека на свою точку зрения, а во-вторых, потому, что на таких «свидетельствах» считают возможным строить свою версию авторы «Штрафбата».

Но и за собой оставляем право не верить в стрельбу по своим как повседневную практику заградотрядов. Вот подпирать дрогнувшие, попятившиеся назад подразделения и части, самим вмешиваться в ход боя, с тем чтобы внести в него перелом, им, как свидетельствуют фронтовики, приходилось неоднократно. Не случайно командование, исправив просчеты, допущенные на первых порах, стало формировать их из командиров и бойцов стойких, обстрелянных, с крепкой фронтовой закалкой, награжденных за боевые отличия.

Если следовать логике тех, кто отводит заградительным отрядам палаческие функции, то спрашивается: нужно ли, чтобы палить по деморализованным людям, иметь боевой опыт? Не вяжется как-то.

А причина неувязки проста — все было по-иному. Вновь сошлемся на мнение генерала П.Н. Лащенко:«.. .Фронт получал пополнение, естественно, необстрелянное, как говорят, пороху не нюхавшее, и заградительные отряды, состоявшие исключительно из солдат уже обстрелянных, наиболее стойких и мужественных, были как бы надежным и сильным плечом старшего. Бывало нередко и так, что заградотряды оказывались с глазу на глаз с теми же немецкими танками, цепями немецких автоматчиков и в боях несли большие потери. Это факт неопровержимый. Надо понять, что на передовой все делали одно дело — сражались с врагом».

В отличие от «правдоискателей» вроде Э.Я. Володарского, мы привлечем к освещению вопроса документы, которые подтверждают рассказанное фронтовиком. Случаи, когда только непосредственное участие личного состава заградотряда позволило переломить в пользу наших войск ситуацию на том или ином участке, отмечались неоднократно.

Так, сформированный уже в июне 1941 г. заградительный отряд при 3-м отделе (затем—особый отдел НКВД) Краснознаменного Балтийского флота сыграл важную роль в боях за Таллин. Когда в конце августа отдельные части 8-й армии, утратив управляемость, оставили последнюю линию обороны и обратились в бегство, их пришлось останавливать угрозой применения оружия. Бегущие остановились, а затем нанесли по врагу контрудар, отбросив его на семь километров. Это сыграло решающую роль в осуществлении успешной эвакуации Таллина.

Но личный состав заградотряда не только останавливал и возвращал на передовую отступающих, но и сам участвовал в удержании оборонительных рубежей. Свидетельство его самоотверженности — потери, которые в боях за Таллин составили свыше 60 процентов личного состава, включая почти всех командиров.

По прибытии заградотряда в Кронштадт с наступлением холодов была организована заградительная служба на подходах к Ленинграду с моря (по льду). Помимо дежурства на постах в районе пристаней, она ориентировалась командованием на перехват мелких групп разведчиков противника, а после подготовки — и на проведение набеговых рейдов по захвату «языков» и борьбу с диверсантами противника, проникающими к фарватеру для закладки фугасов во льду с целью подрыва кораблей. Бойцы обеспечивались маскировочными средствами, имели на вооружении автоматическое стрелковое оружие, два миномета и пулемет на полозьях^{151}.

Не ограничивались предупреждением несанкционированного отхода с занимаемых рубежей и возвращением военнослужащих на передовую линию фронта и те заградотряды, что были созданы по приказу Сталина № 227.

В ходе обороны Сталинграда 29 августа 1942 г. прорвавшимися танками противника был окружен штаб 29-й стрелковой дивизии 64-й армии. Заградотряд не только остановил отходящих в беспорядке военнослужащих и возвратил их на ранее занимаемые рубежи обороны, но и сам вступил в бой, враг был отброшен.

13 сентября, когда 112-я стрелковая дивизия под давлением противника отошла с занимаемого рубежа, оборону занял заградотряд 62-й армии под руководством начальника отряда лейтенанта госбезопасности Хлыстова. Несколько суток бойцы и командиры отряда отражали атаки вражеских автоматчиков, пока в оборону не встали подошедшие части.

В эти же дни еще один заградотряд 62-й армии в течение двух суток успешно вел бой с превосходящими силами противника в районе железнодорожного вокзала Сталинграда. Несмотря на свою малочисленность, личный состав не только отбивал атаки немцев, но и контратаковал сам, нанося немцам ощутимые потери. Занимаемые позиции отряд оставил только тогда, когда ему на смену подошли части 10-й стрелковой дивизии.

20 сентября совместными действиями заградотряда 47-й армии Черноморской группы войск и сводной бригады была полностью очищена ст. Мелеховская, восточную окраину которой противник захватил перед этим в результате самовольного отхода бригады^{152}.

В этом контексте понятны, например, и соображения командующего Донским фронтом генерала К. К. Рокоссовского, который, как докладывал особый отдел фронта в Управление ОО НКВД СССР 30 октября 1942 г., внес предложение использовать заградотряды для воздействия на пехоту неудачно наступавшей 66-й армии. По его мысли, заградотряды должны были идти следом за пехотными частями и силой оружия заставлять бойцов подниматься в атаку^{153}. Совершенно ясно, что таким образом будущий Маршал Советского Союза пытался не запугать пехотинцев, многие из которых лишь недавно прибыли на фронт, а при малочисленности подразделений и частей максимально насытить боевые порядки наступающих опытными, закаленными в предыдущих боях воинами, чем усилить наступательный порыв.

Читатели, конечно, понимают, что и на других участках советско-германского фронта указанные отряды несли не только заградительную службу, но и нередко вели непосредственно боевые действия. Вот выдержка из боевого донесения действовавшего на Волховском фронте 3-го отдельного заградотряда 8-й армии от 27 сентября 1942 г.: «...3. Отряд занимается несением службы заградительных постов. 4. При отражении вражеской атаки пали смертью храбрых во второй роте сержант Тарасюк Алексей Савельевич, Белашев Семен Васильевич, красноармеец Кулешов Иван Васильевич. При артобстреле в районе платформы Русановской были убиты сержант Истомин Ефим Гаврилович, старшина Николаев Василий Лаврентьевич, красноармейцы Гордеев Василий Александрович и Косаченко Василий Евдокимович. 5. За 27 сентября отрядом задержано 38 человек без документов. Направлены в свои части»^{154}.

В конце донесения содержится характерный вывод: потери за последние дни особенно велики во 2-й роте потому, что командир 265-й стрелковой дивизии, которому временно подчинили роту, использует ее для ведения разведки боем.

На Калининском фронте в заградительном отряде воевал бывший до того полковым разведчиком старший лейтенант в отставке Д.Е. Цветков. «Как стенку подпирают, которая может завалиться, так и мы подпирали фронт», — утверждает он, приводя в пример бой, разгоревшийся в ноябре 1942 г. Заградотряд залег на опушке леса. Впереди, за кустарником — жидкая линия окопов, грохот стрельбы и рев вражеских танков. Задача, стоявшая перед Цветковым и его товарищами, предельно ясна: в соответствии с приказом № 227 остановить пехотинцев, если побегут, и вернуть назад, в оборону. Но никто не побежал. Оборона была смята, и заградотрядовцы сами вступили в бой с танками с крестами на броне. Четыре тяжелых и два легких ранения, боевые награды — что может более наглядно свидетельствовать о том, что не в тылу обороняющихся войск «отсиживался» воин-заградотрядовец, а воевал так, как на той войне не всякому довелось^{155}.

С началом контрнаступления под Сталинградом и переломом в обстановке на фронте участие заградительных формирований в боях оказывалось не только спонтанным, продиктованным динамично изменившейся ситуацией, но и результатом заранее принятого решения командования. Оставшиеся без «работы» отряды командармы старались использовать с максимальной пользой в делах, не связанных с заградительной службой.

Как следует, например, из спецсообщения начальника отдела контрразведки «Смерш» 69-й армии Воронежского фронта полковника Строилова от 18 июля 1943 г. военному совету армии, из личного состава отдельной роты он сформировал 7 заградотрядов (общей численностью не свыше 50 человек). Они действовали около одной недели, задержав 6956 человек рядового и командно-начальствующего состава, самовольно оставивших поле боя или вышедших из окружения. Из числа задержанных были арестованы 55 человек, остальные военнослужащие возвращены в свои части.

После того как отход военнослужащих с поля боя прекратился, докладывал полковник Строилов, «мной заградотряды сняты, и личный состав их направлен для выполнения своих непосредственных военных обязанностей»^{156}.

Один из примеров использования заградотрядов «не по назначению» находим в мемуарах бывшего командующего 38-й армией 1-го Украинского фронта Маршала Советского Союза К.С. Москаленко. Вспоминая об обстоятельствах взятия Киева, он отметил решительные действия сводного отряда, который воспрепятствовал использованию противником резервов для противодействия нашему наступлению севернее Киева.

Этот отряд, находясь на левом берегу Днепра южнее Киева, в районе острова Казачий, действовал в отрыве от основных сил армии, которая практически вся была сосредоточена севернее украинской столицы на лютежском плацдарме. В его состав входили 126-й и 367-й стрелковые полки 71-й стрелковой дивизии, учебный батальон, а также — подчеркнем особо, — 127-й и 128-й армейские заградительные отряды.

2 ноября командарм поставил командиру сводного отряда заместителю командира названной выше дивизии полковнику С.И. Сливину такую задачу: «1. Силами, находящимися в вашем распоряжении, подготовить удар из района острова Казачий в направлении Вита Литовская, Пирогово с ближайшей задачей перерезать дорогу, идущую с юга через Пирогово на Киев, и не допустить движения противника по этой дороге. Операцию начать в ночь на 4.11.43 г. по особому распоряжению.

2. С утра 3.11.43 г. (время — дополнительно) всеми частями, находящимися в вашем подчинении и поступающими в ваше распоряжение сп (838-й стрелковый полк. — Ю.Р.) 237 сд и курсами младших лейтенантов, действовать огнем, применять дымы и ракеты для сковывания противника и его обмана и стремиться на западный берег р. Днепр, для чего подготовить лодки и паромы».

Это распоряжение отражало один из важнейших элементов плана предстоявшей наступательной операции севернее Киева. Надо было создать заслон на пути вражеских резервов, переброску которых со стороны букринского плацдарма (южнее Киева) немецко-фашистское командование, как ожидалось, должно было начать сразу же после удара наших войск.

И отряд полковника Сливина, по заключению маршала, блестяще справился с этой задачей. В день перехода армии в наступление он сковывал противника огнем и демонстрировал форсирование Днепра. А в ночь на 4 ноября на подручных средствах переправился через реку в районе острова Казачий и захватил плацдарм.

Получив затем задачу развивать быстрыми темпами наступление и к концу дня овладеть населенными пунктами Вита Литовская и Пирогово, он и ее выполнил с честью. Несмотря на то что отряд был изолирован от армии и не имел поддержки артиллерии, он действовал стремительно. Перерезав дорогу, идущую на Киев вдоль Днепра, и овладев населенным пунктом Вита Литовская, сводный отряд облегчил действия ударной группировки 38-й армии по освобождению Киева. Противник не смог воспользоваться ближайшей дорогой для переброски войск в город со стороны букринского плацдарма. В дальнейшем сводный отряд воспрепятствовал отходу вражеской группировки из Киева на юг по этой дороге.

«Успешные действия сводного отряда, — подчеркнул мемуарист, — не ускользнули и от внимания маршала Г.К. Жукова (в тот момент представитель Ставки ВГК. — Ю.Р.), который счел необходимым развить их с помощью дополнительных сил»^{157}.

«Не по назначению» использовал заградотряды и генерал армии А.В. Горбатов. При подготовке в феврале 1944 г. наступательной операции по форсированию Днепра и захвате плацдарма на его западном берегу он, командующий 3-й армией 1-го Белорусского фронта, предложил смелый план, предусматривавший концентрацию на главном направлении основных сил армии. Правда, при этом ослаблялась оборона 70-километрового участка фронта, но, учитывая его второстепенный характер, А.В. Горбатов спланировал постановку в оборону, кроме подразделений укрепленного района, запасного армейского полка, двух бронепоездов и химроты, также заградотряда и заградрот. Эту задачу командарм считал для перечисленных частей и подразделений вполне посильной, линейные же части готовились к наступлению. Александру Васильевичу удалось настолько убедительно аргументировать свое предложение, что с ним согласился командующий фронтом генерал армии К.К. Рокоссовский.

К подобным мерам А.В. Горбатов прибег и летом того же 1944 г. в ходе операции «Багратион». Чтобы использовать для развития наступления 40-й стрелковый корпус трехдивизионного состава, который, по воспоминаниям командарма, было «бесцельно держать... для обороны северного направления между реками Днепр и Другь», он вывел из обороны сначала одну стрелковую дивизию, сменив ее заградотрядами, затем другую, сменив ее запасным полком, а третью дивизию, которая основными силами уже участвовала в наступлении, подкрепил еще одним запасным полком и заградотрядом^{158}.

Не стоит скрывать: органы военной контрразведки, допуская возможность вынужденного, продиктованного ходом событий вовлечения заградотрядов в бои с противником, выражали недовольство, когда к несвойственным функциям заградотряды привлекались по решению вышестоящего командования. «Отмечен ряд фактов, когда заградительные отряды отдельными командирами соединений использовались неправильно. Значительное число заградотрядов направлялось в бой наравне с линейными подразделениями, которые несли потери, вследствие чего отводились на переформирование и служба заграждения не осуществлялась», — такой вывод сделал, например, майор госбезопасности В.М. Казакевич, заместитель начальника ОО НКВД Сталинградского фронта, докладывая в середине октября 1942 г. в Москву.

При этом Казакевич располагал фактами в масштабах не только своего, но и некоторых других фронтов. Например, командование 240-й стрелковой дивизии Воронежского фронта в сентябре 1942 г. использовало одну из рот заградотряда 38-й армии для очистки рощи от группы немецких автоматчиков. В результате рота потеряла 31 человека, из них 18 человек убитыми.

На том же Воронежском фронте по приказу военного совета 6-й армии два заградительных отряда были приданы 174-й стрелковой дивизии и введены в бой. В результате они потеряли до 70 процентов личного состава, оставшиеся в строю бойцы были переданы на пополнение названной дивизии, так что отряды пришлось расформировать. Третий заградотряд этой же армии был поставлен в оборону и своими прямыми обязанностями не занимался.

Как строевую часть использовал заградотряд 29-й армии Западного фронта командир 246-й стрелковой дивизии, в чьем оперативном подчинении находился отряд. Принимая участие в одной из атак, из 118 человек личного состава он потерял убитыми и ранеными 109 человек, в связи с чем его пришлось формировать заново.

Персональные претензии особый отдел имел к командующему 1-й гвардейской армией Донского фронта генерал-лейтенанту И.М. Чистякову и члену военного совета армии дивизионному комиссару Н.В. Абрамову. Они, докладывал В.М. Казакевич в Управление ОО НКВД СССР, неоднократно направляли в бой подчиненные им два заградительных отряда, используя те как «обыкновенные» подразделения. В результате отряды потеряли более 65 процентов личного состава и впоследствии были расформированы. Из-за действий названных должностных лиц оказался невыполненным приказ военного совета фронта о передаче пяти заградительных отрядов в подчинение 24-й армии^{159}.

Один из руководителей особого отдела Сталинградского фронта порицает армейское командование, а самого майора госбезопасности Казакевича критикует с позиции сегодняшнего дня писатель Л.И. Лазарев. «Откровенным палаческим цинизмом» поразил его вывод «особиста» о том, что заградительные отряды использовались командирами соединений «неправильно», из-за чего те несли потери, а служба заграждения оставалась в загоне. Вот, мол, какие циники, эти «чины госбезопасности»: даже не скрывают, что воевать — это не их дело. Писатель, по собственному признанию, не без злорадства представлял, как «каратели» по воле командармов и комдивов, на которых жалуется «особист», на своей «шкуре» почувствовали, каково там, на «передке»^{160}.

В чем Л.И. Лазарев увидел здесь «цинизм»? На войне, как хорошо известно ему, фронтовику, у каждого свое дело. Один ведет огонь, другой подвозит боеприпасы, кто-то держит оборону на передовой, а кто-то должен бороться с преступностью в войсках, ловить тех же дезертиров или выявлять вражескую агентуру. Разве не возмущался бы (и правильно делал), скажем, командир артиллерийского или танкового подразделения, если бы его подчиненных поставили в пеший строй? Конечно, в бою бывало всякое, подчас и танкисты, артиллеристы, летчики шли на фашистов с обычной «трехлинейкой», штыком, а то и саперной лопатой. Но это в исключительных случаях. Зачем же возводить это в норму?

Но наше главное возражение Л.И. Лазареву все же в другом, а именно: уместно ли вообще говорить о заградотрядовцах как карателях? Звучит хлестко, но крайне несправедливо. Писатель именует карателями тех, кого (см. выше) сами командармы того же Сталинградского фронта считали лучшими, наиболее достойными воинами и именно из них по приказу командующего фронтом В.Н. Гордова комплектовали заградотряды.

А как Л.И. Лазарев оценит случаи, когда бойцам РККА приходилось задерживать бегущих энкаведешников? Кто здесь «каратель»? Приведем фрагмент донесения начальника ОО НКВД Сталинградского фронта старшего майора госбезопасности Н.Н. Селивановского в НКВД СССР от 16 сентября 1942 г.: «Заградительным отрядом особого отдела 62 армии с 13 по 15 [сентября] задержано 1218 человек военнослужащих; из них расстреляно — 21, арестовано — 10, остальные направлены в свои части. Большинство задержанных относятся к войскам 10 дивизии НКВД и связному полку 399 стрелковой дивизии, который был брошен на поле боя командиром и комиссаром полка»^{161}.

В семье, как говорят в народе, не без урода. В июле 1942 г. 10-я дивизия НКВД сама осуществляла заградительную службу в тылу отходившего Юго-Западного фронта, много сделала для наведения порядка в прифронтовой полосе, затем активно участвовала в оборонительных боях за Сталинград, проявив отвагу и геройство. 2 декабря того же года дивизия будет награждена орденом Ленина и получит почетное наименование «Сталинградская»^{162}. Но, как видим, и в ее рядах при особо строгом отборе личного состава встречались слабые духом. Их-то и задерживали армейцы из числа заградотрядовцев.

Из отборных бойцов формировались заградотряды и на других фронтах. Например, как доносил в Главное политическое управление РККА начальник политического управления 3-го Прибалтийского фронта генерал-майор А. А. Лобачев, «личный состав заградотрядов подобран из лучших, проверенных бойцов и сержантов, участников многих боев, награжденных орденами и медалями Советского Союза В 21-м заградотряде 67-й армии из 199 чел. 75 процентов участников боев, многие из них награждены»^{163}.

Хочется надеяться, что читатели уже смогли убедиться, в чем состояли функции заградительных отрядов, и разделяют мнение автора: репрессии были далеко не главным средством наведения порядка в войсках. Но так же очевидно, что дезертиров, перебежчиков, мнимых больных, самострельщиков и тому подобную публику заградотряды не жаловали. Доводилось — и расстреливали перед строем.

И вот что интересно: знают ли «правдоискатели», ужасающиеся от жестокости такой меры, иной способ предотвратить паническое отступление? Сомнительно.

Примечательно размышляет по этому поводу маститый фронтовик И.Г. Кобылянский, воевавший с 1942 по 1945 г.: «Попытаемся представить себе состояние и поведение людей на переднем крае в момент, когда противник начинал атаку. Даже самые храбрые и стойкие, ведя огонь по наступающим, боковым зрением контролируют происходящее слева и справа от них: здесь ли товарищи по оружию, не опустели ли их окопы, не остаюсь ли я в одиночестве, обреченный на верную смерть или плен... Как же поступал солдат, обнаружив, что его сосед, а тем более — двое, убежали в сторону тыла? За очень редкими исключениями — пускался за ними. Так начиналась цепная реакция панического отступления, которое, кроме как открытой угрозой смерти, не остановить. Очень часто "драп-марш", родившийся от трусости одного или нескольких человек, оборачивался гибелью несравненно большего числа людей. Я убежден, нет ничего страшнее (и заразительнее) начавшейся паники (не только на фронте), если она потенциально может охватить множество людей»^{164}.

Фронтовик припомнил случай, когда во время одного из боев за освобождение Донбасса в август 1943 г. ему самому пришлось предотвращать панику. На позиции батальона пошли в атаку немцы. Подчиненные И.Г. Кобылянского уже были готовы открыть по ним огонь из орудий, когда увидели группу солдат, бегущих в сторону огневых позиций. Они не только перекрывали направление стрельбы, но и могли увлечь за собой находившихся в обороне. В страхе потерять пушки, до предела обозленный, мемуарист выхватил пистолет и, стреляя вверх, бросился навстречу паникерам. Его порыв поддержали вооруженные автоматами командиры орудий и несколько солдат.

«Приблизившись к отступавшим, — вспоминает И.Г. Кобылянский, — я заорал, что застрелю каждого, кто сейчас же не вернется в траншеи. Самый отборный мат вылетал из моих уст, не отставали и мои соратники. Пехотинцы остановились, оглянулись и... повернули к траншеям! Лавина не успела образоваться! А через минуту-другую заговорили наши пушки. Немецкая атака была сорвана.

Я и сегодня горжусь тем, как вел себя в те минуты. А ведь, если вдуматься, действовал я в точности так, как, по моим понятиям, должен был поступать служащий заградотряда: и стрелял в сторону паникеров (не в людей, конечно), и пистолетом размахивал...»

Было бы серьезным упрощением утверждать, что личный состав заградительных формирований всегда и везде строго придерживался требований приказов, особенно в горячке отступлений 1941 г. и лета — осени 1942 г. Говорим об этом не для оправдания случаев беззакония, но предлагая не отрываться от грешной земли и помнить, какой исключительной сложности была обстановка на фронте.

И не прямым ли ответом Л.И. Лазареву звучат слова неоднократно упоминаемого на этих страницах командира штрафного подразделения Гольбрайха?

Е.А. Гольбрайх:

Может, в сорок втором году заградотряды «дров наломали», но кто бы остановил бегущие в панике части?

Вот и процитированный выше И.Г. Кобылянский допускает, что реальные заградотрядовцы могли начинать борьбу с паникой не с угроз и пальбы в воздух, а со стрельбы на поражение, и такого рода жестокость и бесчеловечность решительно осуждает. Но в то же время уверен: какие-то мобильные резервные группы в составе стрелковых дивизий должны были непременно существовать, чтобы не только своевременно остановить дрогнувших, не дав начаться цепной реакции, как он выражается, «драп-марша», но и вместе с остановленными беглецами заделать в переднем крае образовавшуюся прореху.

Таковы факты. Если же кому-то из пишущих и снимающих фильмы на эту тему они не интересны, а мила заезженная пластинка о заградотрядовцах как о «карателях», со сладострастием паливших в своих соотечественников, дальнейшая полемика на эту тему представляется бесполезной.

Для интересующихся же, полагаем, следует продолжить рассказ, и не для защиты формирований, выполнявших заградительные функции, тем более что они в такой защите не нуждаются, а во имя исторической правды.

Многочисленные документы и свидетельства участников войны говорят о том, что заградотряды сполна пользовались предоставленными полномочиями. В необходимых случаях они открывали огонь над головами бегущих, однако, повторимся — не стреляли по ним на поражение. Допускаем, что отдельные случаи стрельбы по людям в горячке боя могли иметь место, ведь и бойцы и командиры заградотрядов были не из железа. Но утверждать, что таковой была повседневная практика — кощунство.

Таким же точно образом не допускалось и повальных расстрелов[27]. Трусов и паникеров расстреливали перед строем в индивидуальном порядке. Карали, как правило, лишь инициаторов паники и бегства.

Так, упомянутый выше заградотряд ОО НКВД Балтийского флота с начала войны по 22 ноября 1941 г. задержал свыше 900 человек. Часть задержанных была освобождена за отсутствием состава преступления, лица, подозреваемые в дезертирстве из общевойсковых частей, — направлены для дальнейшего расследования в другие особые отделы. Арестованы и осуждены 77 человек, из них 11 были расстреляны на месте или перед строем^{165}.

А вот несколько характерных примеров из истории битвы на Волге.

14 сентября 1942 г. противник предпринял наступление против частей 399-й стрелковой дивизии 62-й армии. Бойцы и командиры 396-го и 472-го стрелковых полков стали в панике отходить. Начальник заградотряда младший лейтенант госбезопасности Ельман приказал своему отряду открыть огонь над головами отступающих. В результате личный состав этих полков был остановлен и через два часа полки заняли прежние рубежи обороны^{166}.

15 октября в районе Сталинградского тракторного завода противнику удалось выйти к Волге и отрезать от основных сил 62-й армии остатки 112-й стрелковой дивизии, а также трех (115,124 и 149-я) отдельных стрелковых бригад. Поддавшись панике, ряд военнослужащих, в том числе командиров различных степеней, пытались бросить свои части и под разными предлогами переправиться на восточный берег Волги. Чтобы не допустить этого, оперативная группа под руководством старшего оперуполномоченного лейтенанта госбезопасности Игнатенко, созданная особым отделом 62-й армии, выставила заслон, объединив остатки взводов особых отделов с личным составом 3-го армейского заградотряда. За 15 дней было задержано и возвращено на поле боя до 800 человек рядового и командного состава, 15 паникеров, трусов и дезертиров были расстреляны перед строем.

2 октября 1942 г. во время наступления наших войск отдельные части 138-й стрелковой дивизии, встреченные мощным артиллерийским и минометным огнем противника, дрогнули и в панике бежали назад через боевые порядки 204-й стрелковой дивизии, находившиеся во втором эшелоне. Принятыми мерами командованием и заградбатальоном дивизии положение было восстановлено. Семь трусов и паникеров были расстреляны перед строем, а остальные возвращены на передовую линию фронта.

Аналогичный случай произошел 16 октября, когда во время контратаки противника часть красноармейцев 781-й и 124-й стрелковых дивизий проявила трусость и в панике стала покидать поле боя, увлекая за собой других. Находившийся на этом участке армейский заградотряд 21-й армии силой оружия ликвидировал панику и восстановил прежнее положение.

19 ноября в ходе наступления частей 293-й стрелковой дивизии при контратаке противника два минометных взвода 1306-го стрелкового полка без приказа командования оставили занимаемый рубеж и, в панике бросая оружие, бежали с поля боя. Командиры взводов младшие лейтенанты Богатырев и Егоров не только не пресекли бегства, но и сами присоединились к подчиненным. Находившийся на этом участке взвод автоматчиков армейского заградотряда остановил бегущих и, расстреляв двух паникеров перед строем, возвратил остальных на прежние рубежи^{167}.

В первый день сражения на Курской дуге 5 июля 1943 г. самовольно оставил занимаемый рубеж и панически отступил в тыл стрелковый батальон капитана Ракитского, входивший в состав 13-й армии Центрального фронта. Силой оружия он был задержан заградотрядом и возвращен в бой^{168}.

Сурово? Да, сурою. Но слезы различных «правозащитников», проливаемые сегодня по «безвинно» пострадавшим, недорого стоят, когда узнаешь о том, на что шли изменники и дезертиры, уклоняясь от исполнения воинского долга.

Так, в октябре 1941 г. группа морских пехотинцев 2-й бригады (Балтийский флот) в составе 10 человек была направлена в тыл противника для разведки. Однако «потеряла» ориентировку и во главе с командиром отделения стала пробираться в свой тыл, где и была задержана.

При всякой возможности дезертиры подделывали, а то и изготавливали фиктивные документы, пользуясь небрежностью работников, в распоряжении которых находились штампы и печати, либо прибегая к любым печатям и просто монетам с изображением государственного герба.

Как установили оперативные работники ОО НКВД Балтийского флота, красноармеец Кислицин, воспользовавшись тем, что текст выданной ему в медсанбате справки занимал лишь верхнюю половину писчего листа, отделил незаполненную половину с печатью и подписью врача внизу и сфабриковал удостоверение, по которому ему якобы разрешался отпуск на родину. Дезертир Деркач, чтобы любой ценой покинуть прифронтовую полосу, заготовил письма на имя некоего генерал-майора и при проверках предъявлял их заградпостам, ссылаясь на то, что он послан со срочным донесением в тыл^{169}.

Слабые духом прибегали к различным уловкам и на других фронтах.

Вот, например, строки из докладной записки ОО НКВД 43-й армии начальнику ОО Западного фронта комиссару госбезопасности 3-го ранга А.М. Белянову (не ранее 7 ноября 1941 г.): «Секретарь партбюро мотострелкового батальона 24-й танковой бригады политрук Соловьев 3 ноября прострелил себе ногу. Красноармеец того же батальона Севостьянов 7 ноября ранил себя в плечо. В тот же день красноармеец этого батальона Чепчугов Илья Андреевич нанес себе ранение в руку. Такое же саморанение произвел и лейтенант Куриленко»^{170}.

В сообщении ОО НКВД Сталинградского фронта в Управление ОО НКВД СССР от 14 августа 1942 г. «О ходе реализации приказа № 227 и реагировании на него личного состава 4-й танковой армии» приведены следующие факты: «Командиры отделений 414 СП 18 СД Старков и Добрынин во время боя струсили, бросили свои отделения и бежали с поля боя, оба были задержаны заградительным отрядом и постановлением особдива (особый отдел дивизии. — Ю.Р.) расстреляны перед строем.

Красноармеец того же полка и дивизии Огородников произвел саморанение левой руки, в совершенном преступлении изобличен, за что предан суду военного трибунала».

А вот фрагмент еще одной докладной записки в Управление ОО НКВД СССР, но уже ОО НКВД Донского фронта от 17 февраля 1943 г. «О работе особорганов по борьбе с трусами и паникерами...»: «27 ноября 1942 г. командир батальона 206 стрелкового] полка... СД ст. лейтенант Таиров Иван Евдокимович во время контратаки противника при появлении немецких танков бросил батальон и бежал с поля боя. В результате батальон, не имея управления, понес большие потери и отступил с занимаемого им рубежа. 29 ноября Таиров был задержан особым отделом... в с. Ерзовка, где он скрывался под видом раненого... По постановлению особдива, с согласия командования дивизии, Таиров расстрелян перед строем командного состава полка»^{171}.

* * *

По мере изменения положения на фронте, с переходом к Красной Армии стратегической инициативы и началом массового изгнания оккупантов с территории СССР необходимость в заградотрядах, как уже говорилось выше, отпала. Приказ «Ни шагу назад!» окончательно утратил свое былое значение.

Командование все чаще использовало такого рода воинские формирования как обычные стрелковые подразделения. Необходимость привести их юридическое положение в соответствие с фактическим использованием становилась все более настоятельной.

В августе 1944 г. инициативу проявил начальник политического управления 3-го Прибалтийского фронта генерал-майор А.А. Лобачев. Назначенная им проверка заградотрядов установила, что эти подразделения не выполняют своих прямых функций, определенных приказом наркома обороны № 227: большая часть личного состава используется на охране штабов армий, линий связи, дорог, на прочесывании лесов, обслуживании начальников, занята надзором за внутренним порядком в тылах армий фронта и т.п.

Выявленные факты были весьма красноречивы. Так, 7-й заградотряд 54-й армии буквально раздергали по частям: один автоматный взвод охранял второй эшелон штаба армии, другой был придан 111-му стрелковому корпусу с задачей охранять линии связи от корпуса до армии, стрелковый взвод придан 7-му стрелковому корпусу с той же задачей, пулеметный взвод находился в резерве командира заградотряда, 9 человек работали в отделах штаба армии, при этом командир взвода старший лейтенант Гончар был назначен «по совместительству» комендантом управления тыла армии.

В 5-м заградотряде той же 54-й армии из 189 человек по штату больше половины использовались на различных работах — обслуживании АХО штаба армии в качестве поваров, сапожников, портных, кладовщиков, писарей, в отделах штаба армии в качестве связных и ординарцев; находились в распоряжении коменданта штаба армии, обслуживали штаб заградотряда. А ведь многие из них обладали серьезным фронтовым опытом, были ранее награждены, и их пребывание на передовой принесло бы реальную пользу.

Такое же положение было выявлено и в других заградотрядах фронта. Штаты их штабов разбухли вдвое, втрое, безделье и бесконтрольность со стороны вышестоящих штабов привели к тому, что в большинстве заградотрядов воинская дисциплина оказалась на низком уровне, «люди распустились», многие допускали грубые нарушения воинской дисциплины.

Свои наблюдения и выводы А.А. Лобачев изложил в докладе начальнику Главного политического управления Красной Армии генерал-полковнику А.С. Щербакову, заключив документ следующим предложением: «Считаю необходимым поставить вопрос перед Народным комиссаром обороны о реорганизации или расформировании заградотрядов, как утративших свое назначение в настоящей обстановке»^{172}.

Сам ли начальник политуправления 3-го Прибалтийского фронта проявил инициативу или ему подсказали «сверху» (что весьма возможно при тогдашней политической практике) — в конце концов, неважно. В любом случае через два месяца, 29 октября 1944 г., нарком обороны И.В. Сталин издал приказ № 0349, в котором признавалось, что «в связи с изменением общей обстановки на фронтах необходимость в дальнейшем содержании заградительных отрядов отпала». К 15 ноября 1944 г. они были расформированы, а личный состав отрядов направлен на пополнение стрелковых дивизий^{173}.

Если не бояться прямоты в оценках, то сквозная идея фильма «Штрафбат» сводится к незамысловатой формуле: гитлеровской Германии в Великой Отечественной войне противостоял один сплошной гигантский штрафной батальон. Доктор филологии Б.В. Соколов, известный «своеобразными» оценками советской истории, сплошь и рядом граничащими с ее извращением, так прямо и заявляет: «Штрафбат — это как бы модель всей России в миниатюре. И в фильме правильно показано, что власть рассматривала весь народ как пушечное мясо, и победа была достигнута этими людьми, одновременно и сильными, и слабыми. Сильными — потому что сражались в нечеловеческих условиях, слабыми — потому что допустили, что с ними так обходились»^{174}.

Очень похожее мнение у рецензента государственного СМИ «Парламентской газеты»: «По сути, "Штрафбат" — это сага обо всей нашей стране, бывшей в те годы огромным штрафным батальоном...»^{175}.

Итак, один сплошной штрафбат, один концентрационный лагерь, в котором бытуют именно такие нравы, которые рождены творческим воображением Э.Я. Володарского и Н.Н. Досталя. В действии фильма, в речи и поступках персонажей, в их биографических данных Советский Союз предстает страной, где если не все, то каждый второй раскулачен, выслан, лишен прав, и девять из десяти ненавидят власть. Где солдаты поголовно сдаются в плен, где остаткам войск не остается ничего иного, как воевать, ибо с тыла на них нацелены пулеметы заградотрядовцев, и где бездарные генералы добиваются успеха лишь потому, что без сожаления заваливают противника горами трупов своих солдат.

Авторы фильма, по сути, подталкивают зрителей к мысли, что действия его героев (и, надо понимать, всех фронтовиков) определял глубокий конфликт Родины и сталинского государства, которое во всем противостояло народу. Не будь заградотрядов и особых отделов, не существуй гигантская машина подавления, никто бы, де, и воевать не стал.

Согласиться с этим не дает сама военная действительность.

В романе B.C. Гроссмана «Жизнь и судьба» есть герой майор Ершов. Читатель знакомится с ним в тот период, когда офицер, находясь в гитлеровском концентрационном лагере, готовит антифашистское восстание. Жизнь его до войны, говорится в книге, «была нехороша». Его отца, крестьянина Воронежской губернии, вместе с семьей раскулачили и отправили на Северный Урал в качестве спецпереселенца.

Ершову по окончании военного училища удалось съездить к отцу на свидание. «Отец, — читаем в романе, — рассказывал о голоде, о смерти деревенских знакомых, о сошедших с ума старухах, о детях — тела их стали легче балалайки, легче куренка. Рассказывал, как голодный вой день и ночь стоял над деревней, рассказывал о заколоченных хатах с ослепшими окнами.

Он рассказывал сыну о пятидесятидневной зимней дороге в теплушке с дырявой крышей, об умерших, ехавших в эшелоне долгие сутки вместе с живыми. Рассказывал, как спецпереселенцы шли пешком и женщины несли детей на руках. Прошла эту пешую дорогу больная мать Ершова, тащилась в жару, с потемневшим разумом. Он рассказал, как привели их в зимний лес, где ни землянки, ни шалаша, и как начали они там новую жизнь, разводя костры, устраивая постели из еловых веток, растапливая в котелках снег, как хоронили умерших...

— Все воля Сталинова, — сказал отец, и в словах его не было гнева, обиды — так говорят простые люди о могучей, не знающей колебаний судьбе».

Лейтенанта по доносу о его поездке на Урал уволили из армии и вернули лишь по мобилизации с началом войны. И вот он, майор, оказался в плену, в гитлеровском лагере, где заключенных агитировали вступать во власовскую армию. Ершов отверг сладкоголосых агитаторов. Казалось бы, почему, ведь он так настрадался от советской власти.

Вновь откроем страницы романа: «Иногда он спрашивал себя: почему ему так ненавистны власовцы? Власовские воззвания писали о том, что рассказывал его отец. Он-то знал, что это правда. Но он знал, что эта правда в устах у немцев и власовцев — ложь.

Он чувствовал, ему было ясно, что, борясь с немцами, он борется за свободную русскую жизнь, победа над Гитлером станет победой и над теми лагерями, где погибли его мать, сестры, отец».

С высоты минувших после войны десятилетий мы можем сказать, что вера Ершова оказалась не напрасной. Победа, одержанная в мае сорок пятого, хотя на какое-то время и законсервировала сталинский режим, но она же, породив в миллионах советских людей психологию победителей, в конце концов предопределила десталинизацию общества и крушение ГУЛАГа.

Ершов (добавим: как и миллионы его прототипов) и подумать не мог, чтобы его негативное отношение к Сталину и политическому режиму обернулось братанием с фашистами и предателями Отечества.

Это — литература. Но добротная литература тем и отличается, что отражает жизнь во всех ее проявлениях.

Зададимся вопросом: если, как нас уверяют авторы фильма «Штрафбат», действия его героев определяет неразрешимый конфликт Родины и сталинского государства, то почему штрафники не переходили на сторону врага, беря пример с тех же власовцев? Ведь в борьбе со сталинским политическим режимом лучшего союзника антисоветским силам, казалось бы, не сыскать.

Ответ есть, и самый верный — у фронтовиков.

М .Г. Ключко:

В той же Пруссии мы воевали уже не только с немцами, но и с власовцами. Причем бои были очень тяжелые. Власовцы, как известно, в плен не сдавались. Они, может быть, и сдались бы, но в плен их просто не брали. И они это знали, что пощады им не будет, поэтому сражались до конца. В марте 45-го под Пилау они полностью добили остатки нашей роты.

Е.А. Гольбрайх:

Мы их (власовцев. — Ю.Р.) люто ненавидели... Вот сейчас пишут, что почти миллион бывших советских граждан служил в германской армии. Пусть в основном во вспомогательных частях. Но эти люди предали Родину! Пытаются выставить бывших коллаборационистов борцами за «свободную Россию»... Для нас, фронтовиков, они были и есть — предатели и изменники! Даже тех, кто пошел на службу к немцам, чтобы не умереть с голоду в концлагерях — не могу оправдать. Миллионы предпочли смерть, но остались верными своему долгу...

Даже если обойтись без патетики, ответьте: если твой вчерашний однополчанин одел вражескую форму и повернул оружие против своих, кто он? Борец с коммунистами и евреями? Противник колхозного строя? Или сволочь, предавшая свой народ?

Служба Гитлеру стала бы самоубийством — это отчетливо понимало большинство даже обиженных советской властью: от проживавшего в эмиграции генерала А.И. Деникина до рядового красноармейца, сына раскулаченного крестьянина. Нельзя не согласиться с Н.А. Нарочницкой: «Для них сохранение любимого Отечества для будущих поколений было выше желания увидеть при жизни крах ненавистного "режима"... Они не отождествляли Россию с "большевицкой властью". А власовцы, похоже, считали, что лучше никакой России, чем Россия большевистская»^{188}.

С самим Власовым и другими лидерами коллаборационистов, хорошо знавшими, за какую цену покупается милость гитлеровской клики, все ясно: для них было лучше оказаться мертвым, чем красным, они не остановились бы и перед похоронами самого Отечества, если бы это было условием похорон сталинского государства. Обратим внимание на то, как это созвучно с либеральными настроениями сегодняшних реваншистов от истории. Что касается основной массы рядовых коллаборационистов, то лишь крайне наивные люди могли считать, что гитлеровская пропаганда обличала язвы и преступления сталинского режима лишь в целях изменения политической системы в СССР (именно поэтому майор Ершов воспринимал гитлеровскую и власовскую пропаганду как ложь, хотя формально она и содержала действительные факты).

Нет, нацистские лидеры не ограничивали свои задачи лишь оккупацией территории Советского Союза, порабощением ее народов и истощением ее материальных ресурсов. «Наши задачи в отношении России — разгромить ее вооружение силы, уничтожить государство, — заявил А. Гитлер на совещании с командным составом вермахта 30 марта 1941 г. — Речь идет о борьбе на уничтожение»^{189}.

В свое время советская официальная пропаганда и историческая наука, рассматривая причины агрессии Германии против СССР, излишне загоняли их в рамки классовой и идеологической борьбы. Лозунги борьбы с коммунизмом были для фюрера в большой степени риторикой. Очевидно, что война между Германией и Советским Союзом стала проявлением извечного противостояния западноевропейской и восточнославянской цивилизаций, взаимного неприятия и непонимания различных по своей сути духовно-религиозных ценностей и образа жизни. С первого же дня методы ведения войны Германией определялись расовой ненавистью и не известной даже диким зверям лютой жестокостью. По планам гитлеровской клики Советский Союз был обречен на ликвидацию, а население страны предполагалось уменьшить до 30 млн. человек, единственная задача которых состояла в обслуживании оккупантов в качестве рабов.

Гитлер освободил своих генералов, офицеров и солдат от какой-либо моральной и юридической ответственности за совершаемые ими преступления, объявив химерой те правила ведения войны, которые в предшествующие десятилетия выработало человечество — щадить мирное население, не поднимать оружие на детей, гуманно относиться к пленным. «...Убивай всякого русского, советского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик, — убивай, этим ты спасешь от гибели себя, обеспечишь будущее своей семьи и прославишься на века», — вдалбливали в головы немецких солдат и офицеров еще накануне «восточного похода».

Приведем выразительный диалог, состоявшийся на процессе над военными преступниками в Нюрнберге в 1945 г. Обергруппенфюрер СС Э. Бах-Зелевски показал, что на состоявшемся в начале 1941 г. совещании рейхсфюрер СС Г. Гиммлер заявил: одной из целей похода против СССР должно стать «сокращение числа славян на 30 миллионов человек...» На вопрос адвоката, чем объяснялась такая постановка цели, бывший эсэсовец вынужден был дать саморазоблачительный ответ: «Это явилось логическим следствием всего нашего национал-социалистского мировоззрения... Если десятилетиями проповедуют, что славяне являются низшей расой... — неминуем именно такой результат»^{190}.

В связи с этим обвинитель от СССР Р.А. Руденко закономерно отмечал, что от приказов Кейтеля, Геринга, Деница, Йодля, Рейхенау, Манштейна, а также других гитлеровских военачальников проложен кровавый след к многочисленным злодеяниям, совершенным на оккупированной территории.

Разумеется, абсолютному большинству наших соотечественников не были заранее известны геополитические и расистские расчеты гитлеровского режима. Но опыт прошлых войн против России, да и практические действия нацистов подсказывали, что цена начавшейся 22 июня 1941-го войны — не потеря территории, не падение правительства, а утрата всего на той земле, где растут твои дети и в которой лежат десятки поколений твоих предков.

Именно в силу этой убежденности миллионов советских людей первый же шаг фашистов через границу стал началом их конца. Великая Отечественная война, невиданная по испытаниям, вызвала невиданный же всплеск самопожертвования и героизма, как массового, так и индивидуального. Не случайно историки называют фронтовое поколение Великой Отечественной войны феноменом XX века.

Рядовой и генерал, ополченец и кадровый военный, немолодой колхозник, воевавший еще в Первую мировую, и вчерашний десятиклассник-москвич, солдат, бросавшийся со связкой гранат под вражеский танк, и медицинская сестра, сутками не уходившая из больничной палаты, моряк и пехотинец, партизан и зафронтовой разведчик — все проявили редкое понимание выпавшей на их долю личной ответственности за судьбу страны, за свое будущее и будущее своих потомков. Тонко подметил и точно выразил в стихах этот феномен поэт-фронтовик Семен Гудзенко:

...Это наша судьба, это с ней мы ругались и пели, Поднимались в атаку и рвали над Бугом мосты. ...Нас не нужно жалеть: ведь и мы никого б не жалели, Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты.

Вопреки ходячим утверждениям, эти люди не были послушными «оловянными солдатиками», хотя режим многие годы пытался формировать их такими. Строй, при котором они жили больше двух десятилетий, был советским, идеология — коммунистической, то есть интернационалистской, отодвинувший понятия «Родина», «Отечество» на задний план. Но — грянула военная гроза, и оказалось, что эти святые понятия в сознании людей лишь временно отступили под давлением господствовавшей идеологии. Люди шли на смертный бой «с фашистской силой черною, с проклятою ордой», защищая не столько строй и политический режим, сколько отчий край, который топтал фашистский сапог, своих детей, в которых стрелял ненавистный «фриц», тот привычный и до боли любимый мир, на который покусился враг.

Е.А. Гольбрайх:

Для многих людей моего поколения война была лучшим временем нашей жизни. Война, с ее неимоверной, нечеловеческой тяжестью, с ее испытаниями на разрыв и излом, с ее крайним напряжением физических и моральных сил. И все-таки — война. И дело не только в тоске по ушедшей молодости. На войне нас заменить было нельзя... И некому... Ощущение сопричастности с великими, трагическими и героическими событиями составляло гордость нашей жизни. Я знал, что нужен. Здесь. Сейчас. В эту минуту. И никто другой...

Думали ли генералы вермахта, что Брестская крепость, на взятие которой отводилось каких-нибудь час-два, будет держаться месяц? Авангарды фашистских войск были уже за Смоленском, а над Бугом все еще грохотала канонада. Руины отзывались то пулеметной очередью, то треском винтовочных выстрелов, то взрывом гранаты.

Свидетельством редкого мужества и стойкости защитников крепости стали надписи, оставленные ими на стенах крепостных казематов и бастионов. «Нас было пятеро: Седов, Грутов И., Боголюб, Михайлов, Селиванов В. Мы приняли первый бой 22.VI.1941. Умрем, но не уйдем!» «1941. 26 июня. Нас было трое, нам было трудно. Но мы не пали духом и умрем, как герои». «Я остался один. Жунтяев и Степанчиков погибли. Немцы в самой церкви. Осталась последняя фаната, но живым не дамся. Товарищи, отомстите за нас. 1941 г.». «Умираю, но не сдаюсь. Прощай, Родина! 20/VII—41»^{191}.

Имена бесстрашных защитников крепости П.М. Гаврилова, И.Н. Зубачева, Е.М. Фомина, А.М. Кижеватова и многих других удалось установить лишь после войны. Сегодня память героев увековечивает мемориальный комплекс, сооруженный на территории крепости. На каменной глыбе высотой более 30 м высечен величественный лик воина. В его мужественных чертах выражена непоколебимая стойкость и воля к победе.

Вопрос «новопрочтенцам»: какая кара со стороны власти заставляла этих людей стоять насмерть?

Война, едва начавшись, сразу стала всенародной. Тяжесть обрушившегося на страну удара дала людям понять: одна кадровая армия с врагом справиться не сможет. 22 июня 1941 г. была объявлена мобилизация призывных возрастов, но и помимо этого в строй становились все, кто мог. В военкоматах выстраивались длинные очереди добровольцев (пусть иронически улыбаются наши оппоненты — так было). Сюда шли и те, кто еще не достиг призывного возраста, и те, кто давно уже из этого возраста выбыл, имел отсрочки или бронь, но не желал ими пользоваться. Всего по стране заявления о записи в народное ополчение подали свыше 4 млн. человек. Половина из них смогли влиться в действующую армию. Остальных оставили в тылу в основном по самой уважительной причине — возраст и состояние здоровья.

Уже летом и осенью 1941 г. из добровольцев, прежде всего Москвы и Ленинграда, было сформировано около 60 дивизий, 200 отдельных полков, большое количество истребительных батальонов, женских авиаполков.

Воевали за Родину, приближали победу, без преувеличения, все: от мала до велика. На фронте и во вражеском тылу, на заводе и в колхозе. И «ярость благородная», когда за мыслями о Родине, большой и малой, о детишках частенько некогда было думать о собственной судьбе, определяла психологическое состояние фронтового поколения.

Иначе откуда взялась бы беспредельная стойкость защитников Брестской крепости, Таллина, Моонзундских островов и полуострова Ханко, Одессы и Севастополя, Ленинграда и Москвы, Смоленска и Сталинграда, могучий наступательный порыв воинов, освобождавших Киев и Ростов-на-Дону, Харьков и Кишинев, бравших штурмом Кенигсберг и Варшаву, Белград и Берлин? Это о них на бетонной плите Мамаева кургана в Волгограде высечены бессмертные слова: «Железный ветер бил им в лицо, а они все шли вперед, и снова чувство суеверного страха охватило противника: люди ли шли в атаку, смертны ли они!» А в пантеоне, завершающем экспозицию Сталинградской битвы, — слова, содержащие ответ: «Да, мы были простыми смертными, и мало кто уцелел из нас, но все мы выполнили свой патриотический долг перед священной матерью-Родиной».

Великая Отечественная война изобиловала таким количеством подвигов, что воистину теряешься, делая выбор, на каком из них задержать внимание. Сколько их было — поступков необычных, легендарных, превосходивших, казалось, все человеческие возможности!

Но начать следует, пожалуй, с подвига русской матери — Епистинии Федоровны Степановой. Девять сыновей вырастила эта женщина с Кубани. Старший — Александр — погиб в Гражданскую войну, Федор не вернулся с Халхин-Гола. Семерых парней, одного за другим, проводила она на Великую Отечественную — и всех семерых забрала война.

Павел, служивший на западной границе, в первые же дни 1941 г. пропал без вести. Василий попал в окружение, ушел в партизаны, был захвачен гитлеровцами и расстрелян. Трое сыновей — Иван, Илья и Александр — погибли в 1943 г. Филипп умер в 1945 г. в фашистском лагере под Падерборном. Николай вернулся домой инвалидом и умер от полученных на войне ран.

Последним уходил на фронт самый младший — Саша, названный так в память о старшем брате, первенце Епистинии Федоровны. Может быть, в его гибель мать не хотела верить больше всего. Но пришло от командира дивизии письмо: «Гвардейцы роты старшего лейтенанта Александра Степанова первыми из своей части переправились на правый берег, отбили семь домов на окраине села Селище. Но патроны быстро кончились. Товарищ Степанов уничтожил 15 солдат и офицеров, потом подрывает себя гранатой и вместе с ним гибнет группа фашистов». 25 октября 1943 г. А.М. Степанову было присвоено звание Героя Советского Союза.

В Тимашевске Краснодарского края установлен памятник Матери, без остатка отдавшей Родине все самое дорогое. Епистиния Федоровна сидит, сложив на коленях руки, и смотрит на дорогу. Будто ждет не вернувшихся с фронта сыновей...

Вопрос «новопрочтенцам»: если простая крестьянка действительно ненавидела советское государство, что же она не прятала сыновей от мобилизации, а благословляла их на честное исполнение воинского долга?

Одним из высших проявлений героизма наших воинов стали подвиги самопожертвования, когда во имя высокой цели — выполнения боевой задачи, спасения товарищей они готовы были отдать самое дорогое — жизнь. Кое-кто из современных авторов готов увидеть за этим чуть ли не признак примитивного развития, атрофию инстинкта самосохранения. Думается, собственная атрофия способности к сопереживанию не позволяет таким «публицистам» увидеть подлинную высоту духа и мужество героев.

Свыше 200 раз советские воины закрывали свои телом амбразуры вражеских дзотов и дотов. Традиционно подобный самоотверженный поступок связывают с именем рядового Александра Матросова: ценой своей жизни он заставил умолкнуть вражеский дзот в феврале 1943 г. в бою в районе деревни Чернушки Псковской области.

Справедливость требует отдать должное политруку роты 125-го танкового полка 28-й танковой дивизии Александру Панкратову, первым в годы Великой Отечественной войны совершившему такой подвиг самопожертвования 24 августа 1941 г. В наградном листе на присвоение отважному воину звания Героя Советского Союза говорится: «При штурме Кирилловского монастыря противник открыл сильный огонь. Левофланговый пулемет противника не давал возможности группе храбрецов во главе с Панкратовым войти в расположение монастыря. Тогда Панкратов вырвался вперед на пулемет, бросил фанату, ранил пулеметчика. Пулемет на время замолчал. Затем снова открыл бешеный огонь. Политрук Панкратов с возгласом "Вперед!" вторично бросился на пулемет и своим телом закрыв губительный огонь противника»^{192}.

Характерная деталь: нет сведений ни об одном из фашистских солдат, решившихся на подобный поступок. Воистину, такую высоту духа способна вызвать лишь священная война за Отечество.

Бывали случаи, когда сила воздействия такого подвига заставляла сослуживцев тут же поддержать пример героя. В одном бою закрыли амбразуры врага сержант Иван Герасименко, рядовые Александр Красилов и Леонтий Черемнов.

Вопрос «новопрочтенцам»: какие пулеметы заградотрядовцев заставляли бойцов следовать старому правилу русского воинства: «Сам погибай, а товарища выручай!»?

В противоборстве с врагом советские воины широко применяли таранные удары. Отсутствие боеприпасов или выход из строя оружия вовсе не означали, что боевая техника в мастерских руках переставала разить фашистов. Широкое распространение получили воздушные тараны. По имеющимся сведениям, их применили около 500 советских летчиков.

Уже при отражении первого налета фашистских стервятников 22 июня Д.В. Кокорев недалеко от Белостока, Л.Г. Бутелин в Прикарпатье, старший лейтенант И.И. Иванов под Ровно, лейтенант П.С. Рябцев в районе Бреста прибегли к такому приему боя. Героем первого дня войны стал летчик-истребитель А.С. Данилов, сбивший в районе Гродно пять фашистских самолетов. Во время первого боевого вылета он уничтожил две боевые машины врага. Вылетев вторично, атаковал группу «мессершмитгов». До того как израсходовал все боеприпасы, успел сбить еще два самолета, а затем таранил третий. Долго считалось, что отважный и умелый летчик погиб. Но Андрей Данилов выжил, оправившись от ран, дрался с фашистами над Волховом, Ленинградом, участвовал в освобождении Белоруссии, взятии Берлина.

Первый в годы Великой Отечественной войны ночной таран совершил в небе Москвы старший лейтенант П.В. Ермолаев. В ночь на 29 июля в районе Истры, израсходовав боеприпасы, он винтом своего самолета МиГ-3 отрубил у бомбардировщика Ю-88 часть стабилизатора и руль поворота, сам же благополучно приземлился на парашюте. Широко известным в стране стал подвиг младшего лейтенанта В.В. Талалихина, долгое время считавшегося автором первого ночного тарана. Свой подвиг он совершил в районе Подольска 7 августа 1941 г.

Мастерство и точный расчет позволили многим из наших летчиков не только остаться в живых, но и спасти свои боевые машины. Более 20 летчиков совершили по два тарана, А.С. Хлобыстов — три, а Б.И. Ковзан — даже четыре, что не смог повторить ни один летчик в мире. Исключительное мастерство проявил в июле 1941 г. в небе над Могилевом командир эскадрильи старший лейтенант Н.В. Терехин. Он стал первым летчиком, который в одном бою сбил три вражеских самолета, из них два с помощью тарана, при этом офицер остался жив.

В первые же дни войны несколько советских авиаторов прибегли к так называемым «огненным» таранам, сознательно направляя свои подбитые и горящие машины на скопление живой силы и техники врага. Всенародную известность приобрел подвиг экипажа капитана Н.Ф. Гастелло, совершенный 26 июня в 50 км от Минска над шоссе Радошковичи — Молодечно. Пылающую машину он направил на колонну вражеской техники.

Как выяснилось впоследствии, это не первый по счету «огненный» таран. 24 июня бомбардировщик, ведомый капитаном Г.А. Храпаем, в районе Броды был подбит зенитной артиллерией. «Умираем за Родину!» — передали в эфир последние слова капитан Храпай, штурман Филатов и стрелок-радист Тихомиров и направили горящий самолет в середину моста, по которому двигалась немецкая техника.

Всего за годы войны право встать в один строй с Храпаем и Гастелло стяжали члены более 300 экипажей, то есть свыше 600 летчиков, штурманов, стрелков-радистов.

Самопожертвование наших воинов не знало предела. В момент опасности они своим телом закрывали командиров и друзей по оружию от пуль и осколков. Исчерпав все средства, со связками гранат бросались под фашистские танки и, жертвуя собой, уничтожали их. Будучи окруженными противником, подрывали последней гранатой себя и гитлеровцев, предпочитая умереть, нежели попасть в плен. Летчики нередко сажали свою боевую машину в расположении врага и под его обстрелом, чтобы вывезти товарища, чей самолет был только что подбит. Танкисты выводили из-под огня на буксире подбитые машины товарищей. Общевойсковые командиры, артиллерийские разведчики, корректировщики, связисты ради уничтожения врага и решения во что бы то ни стало боевой задачи, заведомо рискуя жизнью, вызывали на себя артиллерийский и минометный огонь. В критической обстановке в эфир летели мужественные слова, звучавшие как приказ: «Огонь на меня!»

Они что, делали это из-за страха быть расстрелянными особистами? Это — тоже вопрос «новопрочтенцам».

В годы войны более 11,5 тыс. человек стали Героями Советского Союза. В их числе — представители всех видов Вооруженных Сил и родов войск: бойцы и командиры стрелковых частей и соединений, танкисты, артиллеристы, авиаторы, моряки, кавалеристы, а также пограничники, партизаны, подпольщики.

Геройского звания удостаивались люди, независимо от возраста, национальности, пола, служебного положения, главным критерием был подвиг. Среди военнослужащих-Героев—почти 4 тыс. солдат, матросов, сержантов и старшин, свыше 7 тыс. младших и старших офицеров, около 230 генералов, адмиралов и маршалов. В числе Героев военного времени — 87 женщин^{193}.

Первой этого звания была удостоена посмертно З.А. Космодемьянская. Вчерашняя школьница, она добровольно прошла обучение в разведшколе Западного фронта, дважды успешно переходила линию фронта. В ноябре 1941 г. при выполнении задания в Рузском районе Подмосковья была схвачена немцами. Несмотря на пытки, девушка отказалась отвечать на вопросы оккупантов о цели задания и составе диверсионной группы. 29 ноября Зоя была казнена в деревне Петрищево. Поскольку немцы согнали на ее казнь многих местных жителей, доподлинно известны ее последние слова, брошенные в лицо палачам: «Вы меня сейчас повесите, но я не одна. Нас двести миллионов. Всех не перевешаете. Вам отомстят за меня!» Зная, что наступают последние секунды ее жизни, она еще и подбадривала своих соотечественников: «Прощайте, товарищи! Боритесь, не бойтесь...»

В тылу, во вражеском заключении до конца боролись наши военнопленные. Большинство из них не желали мириться со своей участью: бежали при любой возможности, устраивали диверсии в местах, куда их направляли на работы, вели в лагерях подпольную работу, выявляли и уничтожали провокаторов и даже устраивали восстания против своих истязателей. Известно, например, что в одном из самых страшных концентрационных лагерей — Бухенвальде — действовал конспиративный центр. Состоявшие в нем советские патриоты добывали и распространяли среди других военнопленных сводки Советского информбюро, спасали товарищей от голодной смерти и репрессий, добывали оружие и боеприпасы для вооруженного восстания.

Примером мужественного сопротивления врагу в условиях заключения стало поведение плененных советских генералов Х.Н. Алавердова, Д.М. Карбышева, Н.К. Кириллова, М.Ф. Лукина, И.Н. Музыченко, П.Г. Понеделина.

Вопрос «новопрочтенцам»: чем «ненавистное» государство подкупило Зою Космодемьянскую, Дмитрия Карбышева, десятки, сотни тысяч таких же героев, чтобы перед лицом смерти они вели себя столь мужественно?

Воевал фронт, воевали партизаны. А материальную базу грядущей Победы закладывал тыл. С июля по декабрь 1941 г. из угрожаемых районов в Поволжье, на Урал, в Западную и Восточную Сибирь, Казахстан и Среднюю Азию было эвакуировано почти 2,6 тыс. предприятий, из них половина — уже в первые три месяца войны. В тыловые районы железнодорожным и водным транспортом были также вывезены более 12 млн. человек^{194}.

О крайнем напряжении, с которым был вынужден работать железнодорожный транспорт, говорит следующая цифра: на все эвакоперевозки 1941 г. потребовалось более 1,5 млн. вагонов. Выстроенные в одну линию, они заняли бы путь от Бискайского залива до Тихого океана.

Вывезти промышленный потенциал из прифронтовой зоны было половиной дела. Стены заводских цехов начинали расти на новом, как правило, неприспособленном месте. Строители испытывали острый недостаток в квалифицированных кадрах, строительных материалах, не хватало жилищ для вновь прибывших. Но как только оборудование устанавливали на фундамент, подводили коммуникации, станки начинали работать, зачастую еще под открытым небом.

Так закладывался, например, легендарный Танкоград — завод по производству тяжелых танков KB, созданный в Челябинске на базе эвакуированного из Ленинграда Кировского завода, московских заводов «Красный пролетарий» и шлифовальных станков, части Сталинградского тракторного завода. На выпуск танковой техники перешли также Ижорский завод (на «Уралмаше»), Горьковский автомобильный завод. Всего в строй действующих вошли восемь танкостроительных, шесть корпусных и три дизельных завода. Так к концу 1941 г. всего за несколько месяцев в глубоком тылу страны была заново создана танковая промышленность.

На Урале и в Сибири формировалась и новая металлургическая база. За решение важнейшей задачи — дать в короткий срок и в достаточном количестве черный металл, необходимый для производства брони, взялись коллективы Магнитогорского и Кузнецкого комбинатов. И успешно ее решили, освоив выплавку десятков новых марок стали, научившись катать броневой лист (из-за отсутствия прокатных станов) на обжимном стане блюминга.

Положительная динамика в военно-промышленном развитии страны появилась уже в декабре 1941 г., когда начал возрастать выпуск военной продукции. Общее падение производства в ведущих отраслях тяжелой промышленности прекратилось в марте 1942 г. К середине того года в восточных районах страны действовало уже 1200 крупных эвакуированных предприятий.

Перевод экономики на военные рельсы удалось завершить в течение первого года войны. Отечественная промышленность, выпустив в 1942 г. орудий и минометов всех калибров (кроме танковых, корабельных и авиационных) — 287 тыс., танков — 24,5 тыс., боевых самолетов — 21,7 тыс., стрелкового оружия — 5,9 млн. единиц, сполна обеспечила потребности Красной Армии^{195}. В войска поступало вооружения в 1,8—2,7 раза больше, чем утрачивалось в боях. Так закладывалась материальная база коренного перелома в ходе войны.

Закладывалась она самоотверженным, поистине героическим трудом наших соотечественников. Повестью о невероятной человеческой стойкости советских людей назвал этот трудовой подвиг известный английский журналист Александр Верт, написавший книгу «Россия в войне» и давший тем самым западному читателю дополнительную пищу для размышлений о «загадочной русской душе». «В большинстве мест условия жизни были ужасающие, зачастую не хватало продовольствия, — рисовал объективную картину Верт. — Люди работали, ибо знали, что это абсолютно необходимо, и не отходили от станков по двенадцать, тринадцать, четырнадцать часов в сутки, они "жили на нервах'', они понимали, что никогда еще их работа не была так нужна»^{196}.

На производство пришли сотни тысяч ветеранов производства, вчерашних домохозяек, студентов, а то и учащихся школ. Они трудились там, где до войны были лишь физически крепкие мужчины — в авиационной промышленности, судостроении, цветной металлургии, тяжелом машиностроении, на электростанциях.

Сами за себя говорят строки письма, направленного из Перми землякам-уральцам на фронт: «В 6 часов утра поднимаются они с постели и, запахнувшись в отцовский ватник, спешат — и в трескучий мороз, и в страшную вьюгу, по колено утопая в снегу, в дождь и осеннюю грязь — на далекий завод, чтобы стать у самого сложного станка. Глядя на него (подростка. — Ю.Р.), трудно поверить, что ему 14—15 лет. Он подставляет два ящика, чтобы дотянуться до шпинделя станка; всем телом налегает на рукоятку, чтобы переключить скорость. Но видели бы вы, как он работает! Всем своим существом он как бы сливается с машиной и обгоняет ее. Он устает, очень устает. Но видел ли кто-нибудь его слезы? И он не может работать тише: ведь его снарядами брат и отец громят врага. Это не героика, это будни нашего тыла»^{197}.

Под лозунгом «Все для фронта, все для победы!» трудился, разумеется, не один Восток. Москва и Тула, Куйбышев и Баку, Мурманск и Астрахань — повсеместно на не подвергшейся оккупации советской земле люди напрягали все силы. Настоящий подвиг совершили трудящиеся блокадного Ленинграда. В течение 900 дней отрезанный от Большой земли, с удавкой голода на шее, систематически обстреливаемый и подвергавшийся бомбежкам город изготавливал и ремонтировал для фронта танки и артиллерийские орудия, выпускал снаряды и патроны. С 20 ноября 1941 г. жители получали самую низкую норму хлеба за время блокады: 250 г — рабочие, все остальные — по 125 г. Из 2 млн. человек, составлявших население города, от голода, лишений, обстрелов и бомбежек погибли не менее 800 тыс. И все же ленинградцы выстояли, не пустили фашистов в свои дома.

Вопрос «новопрочтенцам»: есть ли хоть один пример подобной стойкости в иных странах?

А как трудилось во имя Победы село! В 1941—1945 гг. было произведено и направлено на довольствие Красной Армии около 40 млн. тонн продовольствия и фуража. И это при том, что в среднем каждый год войны в армию и промышленность уходили почти 10% крестьян. В связи с этим основной силой на производстве стали женщины, их доля в общей численности трудоспособных составляла около 80%. Тяжесть работ разделили с ними подростки и старики. В 1945 г. из 17,3 млн. человек, работавших в колхозах, трудоспособные мужчины составляли всего 2,8 млн.

Положение сельского населения было не лучшим, если не худшим по сравнению с городом. На государственное снабжение оно не принималось. В колхозах действовал остаточный принцип оплаты трудодней, а поскольку вся производимая колхозами продукция уходила государству по госпоставкам, то на трудодни людям выделялись буквально крохи — в день в среднем меньше стакана зерна, одна картофелина и немного овощей. Острая нехватка продовольствия ощущалась в большинстве районов страны на протяжении всей войны. В 1942—1943 гг. люди пухли от голода в Читинской, Челябинской, Вологодской, Томской областях. Не лучше положение было в 1944 г. в Свердловской, Горьковской областях, Чувашской, Мордовской и Татарской АССР, Казахской ССР. Через год такая же картина наблюдалась в Узбекской, Кабардинской и Бурят-Монгольской АССР, где имелись многочисленные случаи смертности от истощения^{198}.

Изнурительный труд, бытовое неустройство, недоедание, а то и голод, тяжелые стрессы, связанные с гибелью на фронте или смертью в тылу близких и родных резко повышали смертность, способствовали распространению болезней. Но наши сограждане держались, не поддаваясь отчаянию.

В 1944 г. объем валовой продукции промышленности впервые за годы войны перешагнул довоенный уровень, составив 104% по отношению к 1940 г., а производство военной продукции — 312%.^{199} Усилиями военной экономики страны обеспечивалось развертывание наступления Красной Армии на заключительном этапе войны.

Вопрос «новопрочтенцам»: если страна представляла собой один гигантский концлагерь, пошел бы народ на такие жертвы и полное самоотречение?

У людей, отстоявших многочасовую смену у станка, вернувшихся с колхозного поля, фермы, отошедших после суточного дежурства от операционного стола, находились силы, чтобы еще хоть чем-то помочь фронту. Государство получило крупные денежные средства от населения в результате подписки на военные займы — более 100 млрд. руб. и распространения денежно-вещевых лотерей — около 13 млрд. руб. Были случаи сдачи сверхкрупных сумм. Так, в Бурятии колхозник колхоза имени В.И. Ленина Джидинского аймака Б. Дондуков выкупил облигации второго государственного военного займа на 227 тыс. руб. наличными.

Важнейшая патриотическая инициатива родилась на московском заводе «Красный пролетарий»: здесь рабочие начали движение за создание Фонда обороны, вскоре охватившее всю страну. Каждый вносил свой посильный вклад: перечислял заработок или трудодни, сдавал облигации государственных займов, жертвовал деньги или ценности. Люди делали также адресные пожертвования: на строительство танковых колонн, авиаэскадрилий, на помощь раненым и инвалидам войны. Всего, по неполным подсчетам, в Фонд обороны и на строительство боевой техники поступило около 24 млрд. рублей, на которые было построено свыше 2,5 тыс. боевых самолетов, несколько тысяч танков, 8 подводных лодок, 16 военных катеров и много другой техники^{200}.

Организация сбора средств в Фонд обороны, в Фонд помощи раненым, в Фонд помощи детям и семьям бойцов Красной Армии стала одним из важнейших направлений деятельности Русской православной церкви. «Люди отдавали свои сбережения, свои ценности, предметы обихода, несли золотые броши, серьги, цепочки, часы, кольца, бриллианты, серебряные ризы с икон, украшения, наперсные и настольные кресты и цепи, был даже кусок платины весом 197,7 грамма», — вспоминал архиепископ Григорий (Чуков).

По подсчетам Московской патриархии, к лету 1945 г. было собрано около 300 млн. руб., не считая драгоценностей, вещей и продуктов. Реально общая сумма была больше, имея в виду несовершенство учета, а также то, что многие верующие под влиянием призывов иерархов церкви вносили деньги непосредственно в банки^{201}.

Были просто уникальные случаи. Священник Федор Пузанов из села Бродовичи-Заполье на оккупированной Псковщине собрал среди верующих золота, серебра, церковной утвари и денег на общую сумму около 500 тыс. рублей, а затем через партизан передал их на Большую землю. Эти деньги и ценности пошли на строительство танковой колонны «Димитрий Донской». Подобную работу на оккупированной территории Белоруссии проводил священник Григорий Чаус, передав через партизан в Москву крупные суммы денег и ценности.

Трудящиеся города и деревни шефствовали над госпиталями. Более 5,5 млн. граждан регулярно сдавали свою кровь для раненых. Крестьянство бескорыстно поставляло воинам, находившимся на излечении, муку, мясо, яйца, сливочное масло, молоко, фрукты, овощи, ягоды, мед. И это, напомним, в условиях тяжелейшего продовольственного положения самой деревни, когда на счету крестьянина находилась буквально каждая горсть зерна и кружка молока. Но люди отдавали последнее, осознавая необходимость жертв и лишений во имя главного — победы над врагом.

Тщетными оказались попытки нацистов расколоть СССР по социальному, этническому, конфессиональному признакам. «Чувство семьи единой» в полной мере проявилось, когда в связи с отступлением Красной Армии и эвакуацией миллионы людей остались без крыши над головой. Власти центральных и восточных районов СССР при всем желании не могли обеспечить всех эвакуированных жильем и хотя бы сносными бытовыми условиями. Проблема решалась самим населением, приютившим у себя тех, кто прибыл из попавших под фашистскую оккупацию мест.

Особым вниманием и заботой окружали, естественно, детей, эвакуированных из фронтовых и прифронтовых районов. Только из Москвы и Ленинграда в восточные районы было вывезено 800 тыс. детей. Сотни тысяч детей прибыли в Среднюю Азию, Казахстан, Сибирь из Белоруссии, Прибалтики, с Украины, Северного Кавказа и других районов, подвергшихся оккупации.

Многие дети, оставшиеся сиротами, обретали новые семьи. Узбекский колхозник Шаахмет Шамахмудов усыновил 14 детей разных национальностей. Жительница Ставрополья А.А. Деревская приняла в свой дом 25 сирот, родители которых погибли в сражениях за Ленинград, Украину и Белоруссию. Всего за годы войны на воспитание в семьи было взято примерно 350 тыс. сирот.

Общие невзгоды и испытания сплотили советских людей. Война — самое разрушительное, жестокое и кровавое, что можно только придумать — высветила в большинстве наших соотечественников лучшие гуманистические качества — стойкость перед трудностями, милосердие, сострадание, бескорыстие.

Вопрос «новопрочтенцам»: можно ли побудить к проявлению таких чувств репрессиями и «промыванием мозгов» со стороны «ненавистной» народу власти?

Главной коллективной наградой была для всех советских людей Великая Победа. Но хотя более 60 лет отделяют нас от победного мая 1945 г., это далеко не перевернутая страница истории. Война «проросла» в нашу действительность: к счастью, живы ее непосредственные участники и современники, развиваются многие рожденные ею идеи и общественные настроения. Продолжается символизируемая Великой Отечественной борьба добра со злом, прогресса с реакцией, и Россия, восстанавливающая свое национальное сознание, вновь обретает роль системообразующего фактора международных отношений, становясь препятствием на пути очередного претендента на мировое господство.

Что проблематика минувшей войны до сих пор актуальна, лишний раз доказывают повторяющиеся с регулярной частотой попытки пересмотреть ее итоги, навязать обществу оценки, далекие от исторической правды. Тем не менее ни у кого из здравомыслящих и объективных людей не вызывает сомнений правильность вердикта международного Нюрнбергского трибунала, возложившего ответственность за развязывание войны на фашистскую Германию. Нападение на Советский Союз было одним из важнейших звеньев в стремлении гитлеровцев к мировому господству, к утверждению на территории целых континентов так называемого «нового порядка». По существу, в той войне решалось будущее мировой цивилизации, и на пути агрессоров встал, как опора для других антифашистских государств, именно Советский Союз.

Гитлеровская агрессия поставила под смертельную угрозу не только суверенитет и территориальную целостность СССР, но само существование нашего народа и образованного им государства. Сегодняшние «власовцы», кем бы они ни были — реальными перебежчиками, в свое время избежавшими справедливого наказания, эмигрантами всех волн, либеральствующими правозащитниками, бывшими партийными функционерами, в начале 90-х годов прошлого столетия в одночасье возлюбившими антикоммунизм, литературными критиками и пр., пр., порицают советских людей за то, что те не воспользовались тяжелой военной ситуацией и не сбросили сталинский режим.

Повторимся: отрицать серьезный конфликт сложившейся в СССР системы власти и народа было бы глупо. Но в годы Великой Отечественной войны он не только не был неразрешимым, но и его острота заметно снизилась по сравнению с довоенным временем. В экстремальных условиях военных лет возникла ситуация, при которой обе стороны оказались кровно заинтересованными в победе над фашизмом, хотя побудительные причины у них были разными. Стремление правящего режима к защите самого себя совпадало с интересами народа, боровшегося за свою независимость, причем тем больше, чем энергичнее власть сражалась за свои завоевания.

Конечно, миллионы людей не формулировали этот вывод столь же четко, как современные ученые, но этого и не требовалось, чтобы увидеть, что власть с ними заодно в борьбе с агрессорами. Полагаем, что именно поэтому (а не только из-за имевшегося в распоряжении власти мощного карательного аппарата) история войны не знает ни крупных антисоветских восстаний в тылу, за исключением некоторых районов Северного Кавказа, ни массового дезертирства из действующей армии (вспомним, что творилось, например, в годы Первой мировой войны), ни саботажа на трудовом фронте. Хотя, казалось бы, коллективизация, репрессии, выселение целых народов из мест постоянного проживания, тяжкие поражения в 1941—1942 гг. были подходящей почвой.

Это первое соображение, которым, безусловно, руководствовались фронтовики, хотя среди них было много обиженных властью, и штрафники в том числе.

Второе: они беззаветно воевали с вермахтом, даже не допуская мысли о союзе с нацистами, также потому, что умели отделить священное Отечество от государства как политического института со всеми его несовершенствами.

Как бы ни уверяли нас «новопрочтенцы», абсолютное большинство и фронтовиков и тружеников тыла не только не чувствовали себя в некоем гигантском штрафбате, а тем паче лагере, но, наоборот, раскрепостились. Война потребовала невиданной самостоятельности и инициативы, на каждом шагу ставила в ситуацию, при которой и руководитель, и рядовой человек должны были принимать важные решения, не оглядываясь на те факторы, которые были так значимы в мирные дни — звания и награды, мнение кадрового органа и звонок из райкома партии, социальное происхождение и родственные связи. Их поступки определяло очень простое правило: если не я, то кто же.

М.Г. Ключко:

На войне человек находится в экстремальных условиях, он подчиняется тем законам, которые диктует обстановка боевых действий. Вот, к примеру, у меня был ординарцем боец, трижды приговоренный к высшей мере наказания, не единожды совершавший побег из мест заключения. Казалось бы, такого уже исправить никто и ничто не может. А война исправила. Когда мы проходили через села или останавливались в них, он, имея всегда при себе несколько зерен бобовых, собирал вокруг себя женщин и гадал им. За это они приносили ему кое-что из продуктов. Потом он этим нас кормил. С питанием на передовой было ведь очень плохо. Понимаете, не воровал, а зарабатывал!

Люди осознавали, что под обломками режима, если вдруг победу одержит враг, будет погребена Родина. И в таком случае будущего не будет не только у поверженного государства, но и у них самих.

По ходу этой книги мы неоднократно обращались к изящной словесности. Сделаем это еще раз. Как-то критик И.П. Золотусский упрекнул Константина Симонова в статичности и идеологизированности его героев. «Я спросил его, — вспоминал Золотусский, — что он думает сделать с Серпилиным. Куда пойдет этот человек? Что, наконец, поймет? Ведь он и так подошел уже к той черте знания, за которой его ждет полный пересмотр прежних верований. Прощаясь со Сталиным в романе "Солдатами не рождаются", он понимает, кто такой Сталин. Он отправляется на фронт, где будет воевать против Гитлера, а Сталин и Гитлер теперь в его представлении одно и то же. Защищая Отечество, он, по существу, защищает Сталина и его режим»^{202}.

Если довести рассуждения И.П. Золотусского до логического завершения, то командующий армией Серпилин, после того как «понял, кто такой Сталин», должен был пойти на военный путч против правящего режима. Но литературный генерал — не реальный генерал-перебежчик Власов. Не в бровь, а в глаз попал М.А. Гареев, заметивший по этому поводу, что внутренняя эволюция симоновских героев в направлении «власовщины» противоречит как жизненной, так и подлинной литературной правде, хотя и соответствует представлениям иных литературных деятелей, слишком подверженных перерожденческой психологии^{203}.

Даже если Серпилину (как и действительным участникам войны, часто общавшимся с вождем, маршалам Г.К. Жукову, A.M. Василевскому, К.К. Рокоссовскому и их боевым соратникам) было понятно, «кто такой Сталин», в интерпретации, предлагаемой критиком, они все равно не собирались за спиной Отечественной войны устраивать войну гражданскую. Путч был бы услугой не Родине, а Гитлеру. Может быть, имея и личные претензии к вождю, они отлично понимали, что Отечество не тождественно государству, как политическому институту, и его правителю. А именно за Отечество сражается любой народ во все времена, когда приходят чужеземцы. Альтернативная постановка вопроса тут одна — сдача на милость фашистской Германии. Но победа гитлеризма для России означала бы национальную катастрофу.

В условиях, когда иноземное нашествие угрожало самому существованию нашей страны, патриотические, национальные интересы во многом подчинили себе советскую систему. Определяющими в сознании народа стали понятия, которые коммунистическая идеология много лет отторгала — Родина, Отечество, вера в божественное покровительство. Война сразу же стала и Отечественной, и народной, и советские люди постоянно, как бы трагически ни складывались события на фронте, ощущали свое духовное и моральное превосходство над захватчиками.

И наконец, третий фактор, позволивший власти и народу действовать в войне заодно. Сегодня много спорят о том, благодаря или вопреки сталинизму победил советский народ. Если прежде в литературе существовавшая в СССР система власти, руководящая роль коммунистической партии однозначно рассматривались как важнейшие факторы победы в Великой Отечественной войне, то ныне высказываются диаметрально противоположные оценки.

Спор выглядит несколько схоластическим. Правящий режим, защищая себя, сумел мобилизовать много из того, что в конце концов обеспечило и защиту народа. Система госвласти, персонифицированная в личности И.В. Сталина, в условиях начавшейся войны осуществила быстрый переход к строжайшему централизму. Разветвленная структура советских, хозяйственных и других общественно-конституционных органов полностью превратилась в придаток партийно-государственного аппарата, облеченного неограниченной властью. С этой точки зрения, если оставаться в рамках историзма, просто глупо отрицать руководящую, направляющую и организующую роль компартии в годы войны. Ведь она представляла собой не столько политическую организацию, сколько важнейший элемент государственной власти, и уже в силу этого оказывала на все процессы в государстве и обществе ключевое влияние.

Экстремальная обстановка потребовала и экстремальных методов. В настоящей книге приведено немало фактов в подтверждение мысли, что власть добивалась поставленных целей крутыми мерами. Командно-административная система управления с ее жесткими методами руководства и контроля, тотальным огосударствлением, централизованным, директивным планированием, по существу бестоварным продуктообменом между городом и деревней позволила даже при недостатке средств обеспечить мобилизацию на нужды обороны всех материальных ресурсов страны, духовных и физических сил народа. На полную мощь действовала разветвленная система пропаганды, требовавшая от армии и населения жертвенности, полного самоотрешения.

Нельзя, конечно, не видеть и присущих тоталитарной системе пороков — неумения, а то и нежелания беречь людской капитал, высокой затратности, отсутствия материальной заинтересованности работников в результатах труда и его низкой производительности, которые компенсировались сверхнапряжением сил бойцов Красной Армии, рабочего класса, крестьянства, всех трудящихся страны. Но в условиях войны они воспринимались все же как ее неизбежное следствие и не вызывали массового и открытого протеста. Хотя свои ошибки и промахи режим нередко списывал на народ, на армию, это оттолкнуло от него лишь сравнительно небольшую часть населения, поставленную в ситуацию трагического выбора: за Сталина (и систему, которую олицетворял вождь) или против него?

В целом же народ проявил исключительное понимание экстремального характера обстановки и ответил невиданным подвижничеством и самоотверженностью. Утвердилось полное единство фронта и тыла. На алтарь Победы было положено все и даже больше. Глубокое осознание нашими соотечественниками справедливого характера войны предопределило непреклонную стойкость армии и народа и их неизбывную волю к Победе.

Послушаем еще раз слово фронтовиков.

М.И. Сукнев (эпизод при штурме Новгорода 15 марта 1943 г.): По цепям батальона... слева прошлись трассы крупнокалиберных пулеметов. Трасса — несколько человек падают. Но цепи смыкаются и убыстряют бег! Это надо было видеть. Это был воистину массовый героизм, невиданный мной никогда! Эти русские чудо-богатыри пошли на смерть, исполняя свой долг перед Родиной. Не за Сталина, не за партию. За свой родной дом и семейный очаг! (С. 124.)

Ф.А. Акатьев:

Перед Отечественной войной я работал в военном комиссариате Ульчанского района Амурской области. Жизнь у нас была четко спланирована и организована, без особых треволнений. 22 июня 1941 года перевернуло все в этом отдаленном от центра краю. Началась мобилизация. Край наш заселен негусто. Все резервисты и допризывная молодежь были на строгом учете... В 1943 году, когда и семнадцатилетних мальчишек почти не осталось, пришлось изыскивать «особые резервы». После согласований с центром поехали мы в «специальную зону» — на строительство нефтепровода, где работы выполняли 15 тысяч заключенных, осужденных на сроки от пяти лет и более.

Только приехали туда, а в зоне быстро все становится известно. Агитировать и искать желающих пойти на фронт нам не пришлось. Сразу несколько тысяч изъявили желание добровольно отправиться на фронт... Мужеством, решительностью и стойкостью этих людей можно было только восхищаться. Не верилось, что это вчерашние заключенные так дерутся за свободу и честь своей земли, своего государства, обошедшегося с ними, со своими гражданами, со всей суровостью, а часто и с жестокостью. Никакие отборные части гитлеровцев не могли сломить упорство и волю этих героев, их стремление к победе^{204}.

И.Г. Кобылянский:

Нельзя утверждать, как это стало теперь расхожим, что главным чувством, определявшим поведение советских воинов в бою, был страх перед могущественными и беспощадными карательными органами государства. Да, страх этого рода существовал, его годами сознательно прививали народу красным террором, уничтожением «кулачества как класса», разоблачением и истреблением врагов народа и их «приспешников». Он, этот страх, присутствовал едва ли не в каждом нашем солдате и офицере, у некоторых, возможно, где-то на уровне подсознания. Но ведь на одном страхе не повоюешь, со страху подвигов не совершают. Для этого требуются мотивы посильнее. И они у нас были: прогнать вероломного врага с поруганной нашей земли, отомстить ему за кровь и слезы наших соотечественников^{205}.

Эти чувства в полной мере разделяли бойцы и командиры штрафных частей — главные герои настоящей книги.

***

Подвиг старших поколений и сегодня питает здоровые силы российского общества, переживающего вместе со своей страной трудные переломные времена. В такие моменты истории люди испытывают особую потребность в духовных опорах, которые они находят, обращаясь к опыту предков, к их героическим боевым и трудовым традициям, к их религиозному подвижничеству и даже к их жертвам и трагическим заблуждениям. Но недаром говорится: одни видят в прошлом жар исторического костра, а другие довольствуются холодным пеплом. Попытки определенных сил как внутри России, так и за ее пределами, пересмотреть итоги Великой Отечественной войны, задним числом переиграть, «перевоевать» ее, навязать общественному мнению оценки, далекие от исторической правды, опасны многим. Они разрывают связи между поколениями, цинично поощряют танцы на «отеческих гробах», порождают в сознании людей, особенно молодых, исторический нигилизм, морально пригибают к земле, заставляя стыдиться своего поверженного и оплеванного Отечества.

Но, может быть, наиболее опасны они тем, что препятствуют извлечению из прошлого необходимых уроков. Между тем правдивое освещение истории Великой Отечественной войны помогает найти ответ на чрезвычайно актуальный в сегодняшних условиях вопрос: что позволило нашему народу выстоять в годы суровых испытаний, перенести невиданные лишения и при этом сохранить свои лучшие качества, не утратить веру в светлые идеалы, в трудную и потому особенно желанную Победу.

И, стало быть, подсказывает: что надо сделать, чтобы и защитить нашу Победу, и отстоять право россиян на будущее.

28 июля 1942 г.

О мерах по укреплению дисциплины и порядка в Красной Армии и запрещении самовольного отхода с боевых позиций^{206}

Враг бросает на фронт все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется в глубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами. Враг уже захватил Ворошиловград, Старобельск, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа. Часть войск Южного фронта, идя за паникерами, оставила Ростов и Новочеркасск без серьезного сопротивления и без приказа Москвы, покрыв свои знамена позором.

Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной Армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную Армию, а многие из них проклинают Красную Армию за то, что она отдает народ под ярмо немецких угнетателей, а сама утекает на восток.

Некоторые неумные люди на фронте утешают себя разговорами о том, что мы можем и дальше отступать на восток, так как у нас много территории, много земли, много населения. И что хлеба у нас всегда будет в избытке. Этим они хотят оправдать свое позорное поведение на фронтах. Но такие разговоры являются насквозь фальшивыми и лживыми, выгодными лишь нашим врагам.

Каждый командир, красноармеец и политработник должны понять, что наши средства не безграничны. Территория Советского государства — это не пустыня, а люди — рабочие, крестьяне, интеллигенция, наши отцы, матери, жены, братья, дети. Территория СССР, которую захватил и стремится захватить враг, — это хлеб и другие продукты для армии и тыла, металл и топливо для промышленности, фабрики, заводы, снабжающие армию вооружением и боеприпасами, железные дороги. После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало намного меньше территории, стало быть, стало намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 миллионов населения, более 800 миллионов пудов хлеба в год и более 10 миллионов тонн металла в год. У нас нет уже теперь преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину.

Поэтому надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, страна наша велика и богата, населения много, хлеба всегда будет в избытке. Такие разговоры являются лживыми и вредными, они ослабляют нас и усиливают врага, ибо если не прекратим отступления, останемся без хлеба, без топлива, без металла, без сырья, без фабрик и заводов, без железных дорог.

Из этого следует, что пора кончить отступление.

Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв.

Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности.

Наша Родина переживает тяжелые дни. Мы должны остановить, а затем отбросить и разгромить врага, чего бы это нам ни стоило. Немцы не так сильны, как это кажется паникерам. Они напрягают последние силы. Выдержать их удар сейчас, в ближайшие несколько месяцев — это значит обеспечить за нами победу.

Можем ли мы выдержать удар, а потом и отбросить врага на запад? Да, можем, ибо наши фабрики и заводы в тылу работают теперь прекрасно, и наш фронт получает все больше и больше самолетов, танков, артиллерии и минометов.

Чего же у нас не хватает?

Не хватает порядка и дисциплины в ротах, батальонах, полках, дивизиях, танковых частях, в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток. Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять Родину.

Нельзя терпеть дальше командиров, комиссаров, политработников, части и соединения которых самовольно оставляют боевые позиции. Нельзя терпеть дальше, когда командиры, комиссары, политработники допускают, чтобы несколько паникеров определяли положение на поле боя, чтобы они увлекали в отступление других бойцов и открывали фронт врагу.

Паникеры и трусы должны истребляться на месте.

Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование — ни шагу назад без приказа высшего командования.

Командиры роты, батальона, полка, дивизии, соответствующие комиссары и политработники, отступающие с боевой позиции без приказа свыше, являются предателями Родины.

С такими командирами и политработниками и поступать надо как с предателями Родины.

Таков призыв нашей Родины.

Выполнить этот призыв — значит отстоять нашу землю, спасти Родину, истребить и победить ненавистного врага.

После своего зимнего отступления под напором Красной Армии, когда в немецких войсках расшаталась дисциплина, немцы для восстановления дисциплины приняли некоторые суровые меры, приведшие к неплохим результатам. Они сформировали более 100 штрафных рот из бойцов, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, поставили их на опасные участки фронта и приказали искупить кровью свои грехи. Они сформировали, далее, около десятка штрафных батальонов из командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, лишили их орденов, поставили их на еще более опасные участки фронта и приказали им искупить свои грехи. Они сформировали, наконец, специальные отряды заграждения, поставили их позади неустойчивых дивизий и велели им расстреливать на месте паникеров в «случае попытки самовольного оставления позиций и в случае попытки сдаться в плен». Как известно, эти меры возымели свое действие, и теперь немецкие войска дерутся лучше, чем они дрались зимой. И вот получается, что немецкие войска имеют хорошую дисциплину, хотя у них нет возвышенной цели защиты своей родины, а есть лишь одна грабительская цель — покорить чужую страну, а наши войска, имеющие возвышенную цель защиты своей поруганной Родины, не имеют такой дисциплины и терпят ввиду этого поражение.

Не следует ли нам поучиться в этом деле у наших врагов, как учились в прошлом наши предки у врагов и одерживали потом над ними победу?

Я думаю, что следует.

Верховное Главнокомандование Красной Армии приказывает:

1. Военным советам фронтов и прежде всего командующим фронтов:

а) безусловно ликвидировать отступательные настроения в войсках и железной рукой пресекать пропаганду о том, что мы можем и должны отступать и дальше на восток, что от такого отступления не будет якобы вреда;

б) безусловно снимать с поста и направлять в Ставку для привлечения к военному суду командующих армиями, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций, без приказа командования фронта;

в) сформировать в пределах фронта от одного до трех (смотря по обстановке) штрафных батальонов (по 800 человек), куда направлять средних и старших командиров и соответствующих политработников всех родов войск, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на более трудные участки фронта, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления против Родины.

2. Военным советам армий и прежде всего командующим армиями:

а) безусловно снимать с постов командиров и комиссаров корпусов и дивизий, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций без приказа командования армии, и направлять их в Военный совет фронта для предания военному суду;

б) сформировать в пределах армии 3—5 хорошо вооруженных заградительных отрядов (до 200 человек в каждом), поставить их в непосредственном тылу неустойчивых дивизий и обязать их в случае паники и беспорядочного отхода частей дивизии расстреливать на месте паникеров и трусов и тем помочь честным бойцам выполнить свой долг перед Родиной;

в) сформировать в пределах армии от пяти до десяти (смотря по обстановке) штрафных рот (от 150 до 200 человек в каждой), куда направлять рядовых бойцов и младших командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на трудные участки армии, чтобы дать им возможность искупить свои преступления перед Родиной.

3. Командирам и комиссарам корпусов и дивизий:

а) безусловно снимать с постов командиров и комиссаров полков и батальонов, допустивших самовольный отход частей без приказа командира корпуса или дивизии, отбирать у них ордена и медали и направлять их в Военный совет фронта для предания военному суду;

б) оказывать всяческую помощь и поддержку заградительным отрядам армии в деле укрепления порядка и дисциплины в частях.

Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах.

Народный комиссар обороны СССР И. СТАЛИН

15 августа 1942 г.

О политической работе по выполнению приказа НКО № 227 от 28 июля 1942 г.^{207}

Проверкой установлено, что некоторые члены военных советов, начальники политорганов и военкомы соединений до конца не поняли военного и политического значения приказа народного комиссара обороны № 227 и ограничились формальным зачтением его личному составу.

Многие политорганы всю работу по доведению и выполнению приказа свели к очередной кампании, оторвали доведение и разъяснение приказа от организационных мероприятий, вытекающих из приказа.

Некоторые члены военных советов создание заградотрядов и подбор командно-политического состава для штрафных батальонов и рот нередко передоверяют второстепенным лицам, а политорганы не оказывают командованию должной помощи в этой работе. Это приводит к тому, что в заградотряды нередко направляются плохо обученные, недисциплинированные красноармейцы, не знающие русского языка и не участвовавшие в боях. Партийно-комсомольская прослойка в заградотрядах, как правило, крайне низка.

Отдельные члены военных советов и начальники политорганов по-прежнему либеральничают с трусами, паникерами и нарушителями воинского долга. Они, видимо, не понимают, что выполнение приказа товарища Сталина немыслимо без острой борьбы против элементов, сопротивляющихся наведению порядка и дисциплины в армии.

Есть и такие комиссары и политработники, которые мирятся с настроениями благодушия и успокоенности, имеющимися у некоторой части командно-политического и рядового состава. Вместо того, чтобы решительно вытравить эти опасные явления, они фактически поощряют вредную болтовню о том, что приказ относится, главным образом, к частям, ведущим активные боевые действия.

Все эти недостатки явились, главным образом, следствием того, что многие военкомы и политорганы, очевидно, не поняли, что приказ товарища Сталина является основным военно-политическим документом, определяющим боевые задачи всей Красной Армии и содержание партийно-политической работы на ближайший период войны.

Главное политическое управление Красной Армии предлагает:

1. Решительно покончить с кампанейщиной в доведении и разъяснении приказа НКО № 227, ликвидировать разрыв между агитационной работой и организационными мероприятиями по проведению приказа в жизнь.

2. Непрестанно и систематически разъяснять личному составу военный и политический смысл и требования приказа товарища Сталина. На героических примерах стойкого и доблестного поведения в бою как отдельных военнослужащих, так и подразделений изо дня в день воспитывать у бойцов ясное понимание того, что теперь военное и внешнеполитическое положение нашей Родины в большей мере зависит от выполнения каждым бойцом, командиром и политработником своего долга, от неуклонного и точного проведения в жизнь приказа товарища Сталина.

3. Направить патриотический подъем и возросшую политическую активность красноармейских масс на оживление боевой деятельности частей по истреблению фашистских захватчиков, на совершенствование боевой выучки войск, на создание и усовершенствование оборонительных рубежей, на упорное сопротивление врагу, на организацию массового движения снайперов-истребителей фашистов.

4. Членам военных советов и начальникам политорганов принять личное участие в отборе людей для заградотрядов и командно-политических кадров для штрафных батальонов и рот, не передоверяя это политически важное дело второстепенным работникам.

5. Всем политработникам, партийным и комсомольским организациям активно помогать командирам в наведении строжайшего порядка и суровой дисциплины в частях. Вытравить благодушие и самоуспокоенность прежде всего в среде командно-политического состава, повседневно воспитывая личный состав в духе большевистской бдительности, веры в свои силы и понимания каждым воином задач, стоящих перед частью и подразделением.

6. О выполнении приказа № 227 и ходе политической работы по его разъяснению продолжать информацию ГлавПУ РККА ежедневно.

Начальник Главного политического управления РККА

А. ЩЕРБАКОВ

28 сентября 1942 г.

С объявлением Положений о штрафных батальонах и ротах и штатов штрафного батальона, роты и заградительного отряда действующей армии^{208}

Объявляю для руководства:

1. Положение о штрафных батальонах действующей армии.

2. Положение о штрафных ротах действующей армии.

3. Штат № 04/393 отдельного штрафного батальона действующей армии.

4. Штат № 04/392 отдельной штрафной роты действующей армии.

5. Штат № 04/391 отдельного заградительного отряда действующей армии.

Заместитель Народного комиссара обороны СССР армейский комиссар 1 ранга Е. ЩАДЕНКО

16 октября 1942 г.

О направлении в штрафные части военнослужащих, осужденных военными трибуналами с применением отсрочки исполнения приговора до окончания войны^{209}

Народный комиссар обороны тов. Сталин в приказе № 227 указал, что главной причиной наших временных неудач на фронте является слабая дисциплина в войсках: «Не хватает порядка и дисциплины в ротах, батальонах, полках, дивизиях, в танковых частях, в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток».

Сказанное Народным комиссаром обороны тов. Сталиным о войсках действующей армии целиком и полностью относится и к войскам внутренних округов. В запасных частях, в учебных центрах, учебных бригадах и полках, в местных стрелковых частях, новых формированиях и в военных училищах воспитание и дисциплина все еще находятся на низком уровне. Это происходит в значительной степени потому, что командный и начальствующий состав в ряде случаев не служит примером дисциплинированности и требовательности, сам не использует всей полноты предоставленной ему власти и не требует этого от подчиненных. В результате на фронт приносится неорганизованность, расхлябанность, и, как следствие этого, малодушие и трусость перед лицом врага, дезертирство и другие преступления.

Многие дезертиры, а также расхитители военного имущества, пьяницы, злостные нарушители воинской дисциплины и прочие неустойчивые элементы, осужденные военными трибуналами с применением отсрочки исполнения приговора до окончания войны, фактически избегают наказания.

Осужденные попадают в запасные части и направляются в действующую армию вместе со всеми честными бойцами в составе маршевых пополнений. Нередко эти лица, находясь в запасных частях, а также в пути следования на фронт, ведут разлагающую работу, а прибыв на место, растворяются в общей массе и многие из них скрывают свою судимость.

Таким образом, судебный приговор не достигает цели, подрывается авторитет суда и по существу наносится вред войсковым частям, куда эти люди прибывают.

В соответствии с приказом Народного комиссара обороны тов. Сталина от 28 июля с. г. № 227 и положениями о штрафных батальонах и ротах действующей армии (приказ НКО 1942 г. № 298) приказываю:

1. Всех военнослужащих, осужденных военными трибуналами за воинские и другие преступления с применением отсрочки исполнения приговора до окончания войны (примечание 2 к ст. 28 Уголовного кодекса РСФСР), отправлять в штрафные части действующей армии на срок от одного до трех месяцев: красноармейцев и младших командиров — в штрафные роты, лиц командного и начальствующего состава — в штрафные батальоны.

Если срок пребывания в штрафной части не определен в судебном приговоре, то он устанавливается приказом командира войсковой части, в которой находится осужденный (или начальника гарнизона), сообразуясь с назначенной военным трибуналом мерой наказания.

Срок пребывания в штрафных частях исчисляется с момента фактического прибытия осужденного в штрафную часть.

2. Отправку в штрафные части осужденных военными трибуналами действующей армии возложить на командиров частей, а в случаях осуждения вне места расположения своей части — на начальников гарнизонов.

3. Для отправки в штрафные части осужденных военными трибуналами внутренних округов сводить их в особые маршевые роты (или команды) в пунктах по указанию военных советов округов, откуда при именном списке с копиями приговоров и приказов немедленно отправлять в распоряжение военного совета фронта для дальнейшего направления в штрафные части.

Для сопровождения штрафников назначать опытных и энергичных командиров, младших командиров и красноармейцев, способных поддержать строгий порядок и дисциплину в пути.

4. В случаях, когда военный трибунал своим приговором не разжаловал осужденного в рядовые и не возбудил ходатайства о лишении его орденов и медалей, разжалование и отобрание орденов и медалей производить в порядке, установленном положениями о штрафных частях.

5. Маршевые роты (команды) штрафников из внутренних округов направлять:

из АрхВО — на Карельский фронт,

из ДВФ и Забфронта — на Ленинградский фронт,

из СибВО — на Северо-Западный фронт,

из УрВО — на Калининский фронт,

из МВО — на Западный и Брянский фронты,

из ПриВО — на Воронежский фронт,

из ЮжУрВО — на Донской фронт,

из САВО — на Сталинградский фронт[28].

6. Об отправке каждой маршевой роты (команды) штрафников немедленно сообщать штабу фронта и доносить начальнику Главупраформа Красной Армии с указанием времени отправки, номера эшелона и количества людей.

7. По отбытии в штрафных частях назначенного срока осужденные, не лишенные званий и орденов по приговору военного трибунала, восстанавливаются в звании и в праве ношения орденов и медалей и направляются для дальнейшего прохождения службы.

8. Снятие судимости с лиц, направленных в штрафные части, производится в общем порядке по ходатайству командования штрафной части или той войсковой части, куда осужденный прибыл по освобождении из штрафной части.

Заместитель Народного комиссара обороны СССР армейский комиссар 1 ранга Е. ЩАДЕНКО

21 августа 1943 г.

О предоставлении права командирам частей и соединений направлять своей властью, без суда в штрафные роты лиц сержантского и рядового состава, провинившихся в совершении некоторых видов преступлений^{210}

1. Предоставить право командирам полков (отдельных частей) действующей армии и командирам дивизий (отдельных бригад) и им равных в военных округах и недействующих фронтах своей властью, без суда направлять в штрафные части действующей армии подчиненных им лиц сержантского и рядового состава за самовольную отлучку, дезертирство, неисполнение приказания, промотание и кражу военного имущества, нарушение уставных правил караульной службы и иные воинские преступления в случаях, когда обычные меры дисциплинарного воздействия за эти проступки являются недостаточными.

2. Предоставить право начальникам гарнизонов, пользующимся правами не ниже комавдира полка, своей властью, без суда направлять в штрафные части действующей армии всех задержанных дезертиров сержантского и рядового состава, бежавших из частей действующей армии и из других гарнизонов.

Если начальник гарнизона не пользуется правами командира полка и выше, то направление в штрафные части задержанных дезертиров производить распоряжением командиров соединений (облвоенкомов), которым подчинены начальники гарнизонов, по представлению последних.

3. Для установления факта преступления производить дознание в соответствии с приказом НКО 1942 г. № 357.

Направление в штрафную часть оформлять приказом по части (гарнизону) в установленном порядке (приказы НКО 1942 г. №№296 и 323).

4. В случаях, когда к виновному должна быть применена более суровая мера наказания, дознание направлять в военную прокуратуру для предания виновного суду военного трибунала.

Народный комиссар обороны СССР Маршал Советского Союза И. СТАЛИН

26 января 1944 г.

О порядке применения примечания 2 к статье 28 УК РСФСР (и соответствующих статей УК других союзных республик) и направления осужденных в действующую армию^{211}

Проверкой установлено, что судебные органы в ряде случаев необоснованно применяют отсрочку исполнения приговора с направлением осужденных в действующую армию (примечание 2 к статье 28 УК РСФСР и соответствующие статьи УК других союзных республик) к лицам, осужденным за контрреволюционные преступления, бандитизм, разбой, грабежи, ворам-рецидивистам, лицам, имевшим уже в прошлом судимость за перечисленные преступления, а также неоднократно дезертировавшим из Красной Армии.

Вместе с тем нет должного порядка в передаче осужденных с отсрочкой исполнения приговоров в действующую армию. Вследствие этого многие осужденные имеют возможность дезертировать и снова совершать преступления.

В целях устранения указанных недостатков и упорядочения практики передачи осужденных в действующую армию — приказываю:

1. Запретить судам и военным трибуналам применять примечание 2 к статье 28 УК РСФСР (и соответствующие статьи УК других союзных республик) к осужденным за контрреволюционные преступления, бандитизм, разбой, грабежи, ворам-рецидивистам, лицам, имевшим уже в прошлом судимость за перечисленные выше преступления, а также неоднократно дезертировавших из Красной Армии.

По остальным категориям дел при решении вопроса об отсрочке исполнения приговора с направлением осужденного в действующую армию судам и военным трибуналам учитывать личность осужденного, характер совершенного преступления и другие обстоятельства дела.

2. Органам расследования, а по делам, по которым предварительное расследование не производится, судам точно устанавливать отношение обвиняемых к воинской обязанности, прошлые судимости и другие данные, характеризующие обвиняемых.

3. Отсрочку исполнения приговора судам и военным трибуналам применять лишь в отношении тех лиц, сверстники которых призваны (мобилизованы) в Красную Армию.

4. Отсрочку исполнения приговора с направлением осужденного в действующую армию судам и военным трибуналам предусматривать в самом приговоре.

5. При вынесении приговора с применением примечания 2 к статье 28 УК РСФСР (и соответствующих статей УК других союзных республик) судам и военным трибуналам в качестве меры пресечения осужденным оставлять, как правило, содержание под стражей и направлять их под конвоем обратно в места заключения.

6. Судам и военным трибуналам, вынесшим приговор, немедленно направлять копии его начальнику места заключения и в соответствующий районный (городской) военкомат по месту содержания осужденного. Сообщать военкомату место содержания осужденного под стражей. Начальнику места заключения; по вступлении в законную силу приговора, по которому применено примечание 2 к статье 28 УК РСФСР (и соответствующие статьи УК других союзных республик), в суточный срок извещать соответствующий районный (городской) военкомат. Последнему не позже чем в трехдневный срок производить медицинское освидетельствование осужденного по месту содержания его под стражей.

7. Лиц, признанных годными к службе в действующей армии, военкоматам принимать в местах заключения под расписку и отправлять в штрафные батальоны военных округов для последующей отправки их в штрафные части действующей армии вместе с копиями приговоров.

При поступлении осужденных в штрафные части сроки пребывания в них устанавливать командирам войсковых частей.

8. Командующим войсками военных округов и начальникам гарнизонов для сопровождения осужденных из мест заключения в пункты сбора и оттуда в штрафные части действующей армии назначать опытных и энергичных офицеров, сержантов и красноармейцев, способных поддержать строгий порядок и дисциплину в пути. В пунктах сбора осужденных до отправки в штрафные части содержать под охраной.

9. О лицах, признанных негодными к службе в действующей армии, военкоматам в трехдневный срок извещать суд или военный трибунал, вынесший приговор. Последним в этом случае в порядке статьи 461 УПК РСФСР (и соответствующих статей УПК других союзных республик) немедленно выносить определение об отмене отсрочки исполнения приговора и обращать его к исполнению.

10. Улиц, к которым была применена мера пресечения, не связанная с содержанием под стражей, судам немедленно по вынесении приговора отбирать подписку о явке в военкомат и одновременно направлять в военкомат копию приговора. В случае признания осужденного негодным к службе в действующей армии военкоматам и судам действовать в порядке, предусмотренным пунктом 9 настоящего приказа.

11. Приказы НКО, НКВД, НКЮ и Прокурора Союза ССР №74/15/115 от 13 марта 1942 г. и №0114/054/016/7с от 10 февраля 1943 г., а также приказ НКО и НКВД Союза ССР № 0571/0285 от 23 июля 1942 года в части, касающейся осужденных, к которым применяется примечание 2 к статье 28 УК РСФСР (и соответствующие статьи УК других союзных республик), считать утратившими силу.

Заместитель Народного комиссара обороны СССР

Маршал Советского Союза А. ВАСИЛЕВСКИЙ

Народный комиссар внутренних дел СССР Л. БЕРИЯ

Народный комиссар юстиции СССР Н. РЫНКОВ

Прокурор СССР К. ГОРШЕНИН

6 августа 1944 г.

О порядке направления в действующую армию офицеров, осужденных военными трибуналами с применением отсрочки исполнения приговора до окончания войны^{212}

При отправке в действующую армию из внутренних военных округов офицеров, осужденных военными трибуналами с применением отсрочки исполнения приговора до окончания военных действий (примечание 2 к ст. 28 УК РСФСР и соответствующие статьи УК союзных республик), наблюдается ряд ненормальностей.

Например:

1) офицеры, осужденные военными трибуналами без лишения воинских званий, направляются на фронт под конвоем вместе с рядовым и сержантским составом;

2) в документах направляемых на фронт офицеров не указывается срок пребывания в штрафном батальоне, что предусмотрено ст. 1 приказа НКО от 16 октября 1942 г. № 323.

В целях устранения этих ненормальностей приказываю: 1. В штрафные части действующей армии из военных округов, Дальневосточного, Забайкальского и Закавказского фронтов направлять:

а) офицеров, осужденных военными трибуналами с лишением воинского звания;

б) офицеров, осужденных военными трибуналами, хотя и без лишения воинских званий, но за тяжкие преступления (убийство, разбазаривание военного имущества, злостное хулиганство и др.).

Срок пребывания в штрафной части (если этот срок не указан в приговоре трибунала) устанавливать приказом командира войскового соединения, в котором служит осужденный, сообразуясь с назначенной военным трибуналом мерой наказания.

Примечание. Если приговор выносится военным трибуналом другого соединения или гарнизона, вне места расположения части или соединения, где служил осужденный, решение о сроке пребывания в штрафной части осужденного офицера принимается военным советом округа. Донесение об осуждении с копией приговора представляется начальникам отделов кадров округов соответствующим военным комиссариатом или начальником гарнизона.

2. В штрафные батальоны действующей армии не направлять офицеров, осужденных военными трибуналами без лишений воинских званий, если совершенные ими преступления не являются тяжкими. Этих офицеров использовать на офицерских должностях в боевых частях действующей армии с понижением по должности на одну ступень.

3. Офицеров-женщин, осужденных за совершенные преступления, в штрафные части не направлять; тех из них, которые за совершенные ими преступления осуждены военными трибуналами с применением второго примечания к статье 28 Уголовного Кодекса РСФСР и соответствующих ст. ст. УК других союзных республик, направлять в части действующей армии.

Офицеров-женщин, осужденных без лишения воинских званий, использовать на офицерских должностях в соответствии с пунктом 2 настоящего приказа.

4. Осужденных военными трибуналами с отсрочкой исполнения приговоров до окончания военных действий офицеров направлять из округов на фронт следующим порядком:

а) офицеров, осужденных с лишением офицерского звания, направлять на одинаковых основаниях с осужденными лицами рядового и сержантского состава, т.е. порядком, указанным в приказе НКО 1942 г. № 323;

б) офицеров, осужденных без лишения звания, но за тяжкие преступления, сосредоточивать на специальных пересыльных пунктах (см. п. 5) и производить их отправку с этих пунктов командами со старшим из офицеров не реже двух раз в месяц.

По прибытии на фронт команда поступает в распоряжение общевойскового отдела кадров фронта и направляется в штрафные батальоны, где используется на общих основаниях, установленных «Положением о штрафных батальонах»;

в) офицеров, осужденных в военных округах и недействующих фронтах без лишения воинского звания, не подлежащих направлению в штрафные части (пункт 2 настоящего приказа), направлять на фронт одиночным порядком по указанию начальника Главного управления кадров НКО. Копии приговоров выдавать этим офицерам на руки, а вторые экземпляры приговоров посылать почтой начальнику соответствующего отдела кадров фронта.

5. Специальные пересыльные пункты для осужденных офицеров, подлежащих направлению в штрафные батальоны, организовать распоряжением командующих войсками в следующих военных округах:

1) в Приволжском военном округе — для обслуживания Уральского, Южно-Уральского, Сибирского, Среднеазиатского военных округов, Забайкальского и Дальневосточного фронтов;

2) в Белорусском военном округе — для обслуживания Московского, Архангельского, Орловского военных округов;

3) в Львовском военном округе — для обслуживания Киевского, Харьковского, Одесского и Северо-Кавказского военных округов и Закавказского фронта.

6. Директиву Генерального штаба № 292101 от 25 февраля 1944 г. о порядке направления на фронт осужденных лиц офицерского состава считать утратившей свою силу.

Заместитель Народного комиссара обороны СССР Маршал Советского Союза А. ВАСИЛЕВСКИЙ

28 декабря 1944 г.

О порядке направления в действующий флот, флотилию офицеров, осужденных военными трибуналами с применением отсрочки исполнения приговора до окончания войны^{213}

При отправке в действующие флоты, флотилии офицеров, осужденных военными трибуналами с применением отсрочки исполнения приговора до окончания военных действий (примечание 2 кет. 28 УК РСФСР), приказываю руководствоваться следующим:

1. В штрафные части направлять:

а) офицеров, осужденных военными трибуналами с лишением воинского звания;

б) офицеров, осужденных военными трибуналами хотя и без лишения воинских званий, но за тяжкие преступления (убийство, разбазаривание военного имущества, злостное хулиганство и др.).

Срок пребывания в штрафной части устанавливать приказом командующего флотом (флотилией), где служит осужденный, сообразуясь с назначенной военным трибуналом мерой наказания.

2. В штрафные части действующих флотов, флотилий не направлять офицеров, осужденных военными трибуналами без лишений воинских званий, если совершенные ими преступления не являются тяжкими. Этих офицеров использовать на офицерских должностях в боевых частях действующих флотов с понижением по должности.

3. Офицерский состав, подлежащий направлению в штрафные части согласно раздела 1-го пунктов «а» и «б» настоящего приказа, отправлять:

а) осужденных на Краснознаменном Балтийском, Северном и Тихоокеанском флотах и на Краснознаменной Амурской флотилии — в штрафные части Краснознаменной Днепровской флотилии, гор. Пинск;

б) осужденных на Черноморском флоте и Каспийской флотилии — в штрафные части Дунайской флотилии, гор. Измаил.

4. Осужденных военными трибуналами с отсрочкой исполнения приговора до окончания военных действий офицеров направлять в действующие флоты, флотилии следующим порядком:

а) офицеров, осужденных с лишением офицерского звания, направлять на одинаковых основаниях с осужденными лицами рядового и старшинского состава;

б) офицеров, осужденных без лишения звания, но за тяжкие преступления, сосредоточивать во флотском экипаже и отправку производить командами со старшим из офицеров не реже двух раз в месяц.

По прибытии на действующий флот, флотилию команда поступает в распоряжение отдела кадров офицерского состава флота, флотилии и [осужденные] направляются в штрафные части, где используются на общих основаниях, установленных «Положением о штрафных частях»;

в) офицеров; осужденных на недействующих флотах, флотилиях без лишения воинского звания, не подлежащих направлению в штрафные части (раздел 2 настоящего приказа), направлять на действующие флоты одиночным порядком.

Осужденных на Тихоокеанском флоте и Краснознаменной Амурской флотилии направлять на Северный флот; осужденных на Каспийской флотилии направлять на Дунайскую флотилию.

Копии приговоров выдавать этим офицерам на руки, а вторые экземпляры приговоров посылать почтой начальнику отдела кадров офицерского состава соответствующего флота, флотилии.

5. Военным советам действующих флотов и флотилий применять разжалование офицерского состава в рядовые и посылку в штрафную часть без приговоров военных трибуналов только за трусость и неустойчивость (приказ НКВМФ 270—1942 г.[29]).

Народный комиссар ВМФ Адмирал флота И. КУЗНЕЦОВ

29 октября 1944 г.

О расформировании отдельных заградительных отрядов^{214}

В связи с изменением общей обстановки на фронтах необходимость в дальнейшем содержании заградительных отрядов отпала. Приказываю:

1. Отдельные заградительные отряды к 15 ноября 1944 года расформировать.

Личный состав расформированных отрядов использовать на пополнение стрелковых дивизий.

2. О расформировании заградительных отрядов донести к 20 ноября 1944 года.

Народный комиссар обороны СССР Маршал Советского Союза И. СТАЛИН

Утвержден директивой Генерального штаба Вооруженных Сил СССР от 2 июня 1962 г.

(Из перечня № 33 стрелковых частей и подразделений со сроками вхождения их в состав действующей армии в годы Великой Отечественной войны)