Итак, читатель открывает вторую часть трилогии «Такой смешной король!», написанную современным эстонским писателем Ахто Леви. Называется она «Оккупация». В предисловии к первой части мы уже рассказывали о том, что её автор живёт в Москве, пишет на русском языке и тем не менее остаётся глубоко национальным писателем, которого, естественно, волнуют проблемы родной для него Островной земли Сааремаа. В повести «Оккупация» изображается время суровое и безжалостное — период фашистской оккупации.

Счастливое детство Короля Люкса прервано первым столкновением с жестокими реалиями жизни: войной, репрессиями сталинского периода. Маленькое государство на берегу Янтарного моря оказалось между молотом и наковальней политических коллизий сороковых годов. Страдали люди, в повседневном существовании мучительно искали выхода, оказавшись в общем-то в безвыходном положении. Напрасно надеялись некоторые из них на освобождение с Запада. Новый порядок, организованный администрацией «великого Рейха», за респектабельным фасадом и весьма скоро обнаружил античеловеческую, поистине сатанинскую сущность своих целей и провозглашённых задач. Противостоять ей можно и должно было не столько силой вооружённого сопротивления, сколько душевной и моральной стойкостью против разлагающих сил зла, верой в извечные человеческие истины, светлое предназначение рода людского. Всё это явственно прослеживается в неприметном на первый взгляд, но преисполненном глубокого и возвышенного смысла существовании отнюдь не главного персонажа повестей — Ангелочка. Она погибает, и это в те безжалостные времена естественно, но на земле остаются незримые следы её светлого и нравственного подвига, которые не прерываются, а дойдут, и мы уверены в этом, до душ и сердец тех, кто прочтёт эту книгу.

Мы не собираемся говорить об идейной позиции автора по той простой причине, что она достаточно хорошо и ясно прослеживается в каждой сюжетной линии. Но поставим всё-таки ему в заслугу то, что он никогда и никому не навязывает своего мнения, к которому шёл, на наш взгляд, долго и мучительно. Выражая свою точку зрения на то или иное событие, он оставляет и нам возможность размышлять и выбирать самим.

Кому-то, оказывается, не нравится война…

Король такие разговоры, бывало, слышал: сетовали на войну и на время, что сложное очень. Лично Его Величеству война ещё не сделала ничего такого, чтобы он мог напрочь её осудить. Карп, вероятно, погиб — и это его потрясло. Наверное, та рука на дороге всё же принадлежала ему, не может же быть, чтобы были две одинаковые руки на свете… с одинаковыми рисунками (наколками).

Потом замок… Он чисто случайно попал туда вместе с другими людьми в тот день двадцать первого сентября, когда бежал, ошеломлённый трагедией на шоссе. От увиденного в замке ему стало плохо: эти трупы на земле, отвратительная вонь, плачущие женщины, сквернословящие мужчины. Не доходило до сознания, когда на него кричали, прогоняли его… Словно не с ним всё это происходило, вне его собственного мира, внутри которого он находился как под прозрачным колпаком, через который всё видно, но звуки не доносятся…

Потом он провалился во мрак, наверное, была температура, потому что — он об этом знал — когда болеют, всегда бывает температура. Он, конечно, всё видел… Он «там» был! И видел эти помещения, летучих мышей, крыс, луну и ворон, ворон…

Но разве это война? При чём здесь война? Всё, что он увидел, не соответствовало его представлениям о войне. А его представления не с рождением у него образовались, они пришли к нему из книги о Гарибальди, из кинофильма про Чапаева, из рассказов тех, кто воевал в освободительной войне. Олицетворением войны был бронзовый солдат с саблей в руке у магазина игрушек.

Школу временно отложили… благодаря войне. Это уже хорошо. Правда, через несколько дней после прихода солдат в серо-зелёной форме стали поговаривать о том, что в школе красят, что её готовят к открытию, что вскоре она опять станет давать знания.

Какие? Знания — это знания. Если красные объясняют, что белое — это чёрное, а белые — что чёрное есть красное, то всё это тоже знания, хотя и противоречивые, и иногда насквозь лживые. Какого цвета знания будут даваться теперь, о том мог догадаться любой умеющий читать и разбираться в том, о чём писалось в газете.

Газеты опять стали выходить, а в них печататься статьи. Газета — это такая вещь, которая всегда должна печататься, иначе не наступит царствие божие, так считала Ангелочек, не читавшая газет, но находившая их богу угодными, поскольку в них писали о церковных праздниках. Газеты должны всегда печататься, чтобы звениноговские, кангруспиновские, журавлёвские и все остальные мужики на земле могли анализировать происходящее в мире и следить по ним, кто, где и кого ликвидирует, кто от кого и как обороняется, какие захватывает территории, чтобы их освободить, газеты должны быть всегда…

Если бы Король не болел, то увидел бы в «Нашей Земле» портрет человека с усиками — короля германцев. Под ним подпись: «Вождь немецкого государства». Рядом помещался панегирик такого содержания: немецкому народу и рейхсканцлеру Адольфу Гитлеру эстонский народ выражает благодарность за своё освобождение от большевистского ига; он не только на словах, но и трудом хочет выразить благодарность, включившись в дело строительства новой Европы. Из сердец эстонского народа доносится призыв к Адольфу Гитлеру — здоровья и сил ему во имя победы!

Ниже был напечатан Тагесбефел № 1, то есть первый приказ: «Немецким военным командованием я назначен начальником самообороны на островах».

Следовали параграфы приказа нового начальника:

В стороне стояла небольшая заметка: «Завтра, в воскресенье, 28 сентября, в 15.00 состоится очередное захоронение жертв красного террора на кладбище города Журавли».

Позже, когда Король стал реагировать на окружающую его жизнь, он слышал, как взрослые говорили о красном терроре. Он вспоминал картины Калитко, увиденные во дворе замка. Однако эти воспоминания представлялись ему страшным сновидением, в действительности такого быть не могло. Но, затаив дыхание, он прислушивался к разговорам.

Взрослые всегда говорили о чём-нибудь ему неведомом. Это всегда интересно. Когда смешно, когда и страшно. Но и то, о чём говорилось, существовало вне его внутреннего личного королевского мира.

Газета «Наша Земля» стала печататься одновременно на эстонском и немецком языках, Алфреду это нравилось: читая газету, он мог ежедневно упражняться в немецком языке. Часы, которые двадцать первого июня приказали перевести на час вперёд, чтобы время в Журавлях стало такое же, как в России, теперь велели перевести на час назад, чтобы время стало такое, как в Германии.

В Каунасе — в литовском королевстве — красный террор уничтожил тысячу католических священников, на спинах некоторых трупов оказались вырезаны кресты. Страшно!

Очень озадачило горожан следующее объявление:

Если бы Король выходил в город, он бы не раз встретил плакаты, расклеенные на видных местах, написанные по-русски:

Особенно увлёкся Король мячом, когда сообразил, что с помощью этого круглого предмета можно наилучшим образом продемонстрировать ловкость, не заслужив при этом дурной славы, сопровождаемой часто синяками на лице или…

Играли в основном на правом берегу Тори, где очень давно, говорят, стояла чья-то усадьба. В данное время обширный участок зарос травой. Росли здесь и деревья, очень удобные для раздирания брюк. Собирались сюда люди Тори обоего пола приблизительно того возраста, которым кино «до четырнадцати лет» не разрешалось. Именно здесь на лугу и нашёлся для Его Величества новый друг, которого звали, что весьма примечательно, Иван.

Король прибежал сюда, полагая, что застанет игру с мячом, а были у народа Тори разные игры, это естественно; ещё полагал Король застать своих адъютантов, Свена с Вальдуром, но их-то и не оказалось, хотя играть играли. Собралось человек десять, Лилиан Вагнер тоже была. Эта высокая, стройная и сильная девушка с длинными развевающимися светлыми волосами многим мальчикам нравилась. Королю тоже, но…. не потому, а просто за то, что была энергичная, весёлая, приветливая и не задавалась, как многие девчонки, хотя и была уже в том возрасте, когда пускают кино без мамы. И Большая Урве присутствовала, тоже очень даже шустро гонялась за мячом, но Король избегал её. Урве стала над ним насмехаться, издевательски называть малышом, а это обидно. Бегал здесь и мальчик, действительно малыш, которого Король до этого нигде никогда не видел. Непонятно, откуда он такой черноголовый и стриженый здесь взялся. Когда Король об этом спросил, мальчик ответил на марсианском языке и ничего нельзя было понять. Когда же Король Люкс спросил, как его зовут, он очень серьёзно ответил:

— Иван Родионович.

Это было смешно! Все кругом засмеялись, и Большая Урве объяснила:

— Он всё время так… всем так отвечает. Кто-нибудь спросит, как его зовут, а он… Иван Родионович… Ха-ха-ха!

Иван стоял среди них и скромно улыбался, обутый в сапоги из странного материала: кожа не кожа. Одетый в длинные брюки, в зелёную суконную рубашку, он выглядел необычно, а был всех меньше, это несомненно, хотя могло ему быть столько же лет от роду, сколько и Его Величеству. Иван улыбался, он не понимал, что же смешного в том, что его зовут Иван Родионович. Но все смеялись, потому что ни у кого из островских ребят не было двух имён, кроме как у Короля, у которого вторая часть его титула означала… должность, вернее, как бы место службы. А так… Правда, встречались люди и с двумя именами, потому что некоторые мамы и папы, бывало, не могли договориться, как назвать новорождённого: Эриком или Индреком. Чтобы не спорить, называли Эрик-Индрек. Но всё равно в своём кругу никто не представлялся столь вычурно — нелепо же! А тут… Иван Родионович!.. Смешно!

Было непонятно по многим причинам: во-первых, русский. Маленький, но всё равно русский. Во-вторых, стриженый, в сапогах… Всё странно очень. Бегал шустро, мячом владел не хуже любого из района реки Тори, поэтому-то и можно заявить совершенно категорично, что мяч — игрушка не только коллективная, с которым в одиночку играют разве что законченные эгоисты, но и международная, поскольку и эстонец и русский могут играть с ним одновременно.

Иван не понимал эстонского языка. А народ Тори |по-марсиански. Общаться с Иваном легче, чем осталь-ым, было Королю, благодаря дружбе с Поликарпом. Король с Поликарпом, правда, преимущественно общались на международном языке смеха, а чтобы понять теперь Ивана, которого все стали дружески называть Ваня, одного смеха явно недоставало, и всё же опыт общения с Карпом постепенно сыграл свою роль, и настал день, которого люди Тори с нетерпением ждали, — особенно Лилиан Вагнер, родители которой были из немцев, хотя Лилиан родилась на острове. Она относилась к Ивану с большим участием, чем остальные. Когда Король наконец в точности сумел расшифровать разъяснение Ивана, — почему он Иван Родионович, — выяснилось вот что: в России, когда к человеку относятся уважительно, то обращаются к нему по имени-отчеству, когда же с ним дружат, то просто по имени. Раз все люди Тори называют его Иваном или Ваней, что одно и то же, они относятся к нему как к другу, и он, Иван, доволен. Но если захотят обратиться к нему по имени-отчеству, он возражать не станет, поскольку это означает, что его уважают.

А уважения к себе обязан требовать каждый настоящий человек.

Единственно, чего от Ивана людям Тори узнать не удалось, — откуда он к ним приходит и куда уходит от них, где живёт, чем питается, вообще, как попал на остров и в город Журавлей. Тем не менее люди Тори был уверены в одном: Иван — сирота. Значит, нет у него ни матери ни отца. И никто не знает, где он ночует. А что будет он делать, когда настанет зима? Все знали, хотя этого им никто не говорил, что Иван прячется от немцев, и это естественно: немцы везде ищут русских, в лесах люди из самообороны прочёсывают каждый куст, словно русский какой-нибудь заяц, способный поместиться в кустике.

А недавно в «Нашей Земле» писали о юном герое, девятилетием сыночке служащего самообороны, который рано утром, выйдя в огород поиграть с винтовкой отца (ведь мальчики обожают играть с оружием), увидел в кустах смородины прячущегося русского солдата, грязного, оборванного; испугавшись, мальчик крикнул: «Хенде хох!» — и повёл послушного солдата в полицию, но в пути ему показалось, что солдат хочет убежать, нажал на курок и убил его выстрелом в спину. В газете писали об этом мальчике как о герое, похвально, но Королю страшно даже подумать, что кто-нибудь выстрелом в спину может убить Ивана Родионовича, ему представлялось, как Иван лежит в пыли, а из-под него бежит тоненькая красная змейка и ныряет в водосточную канаву.

Король любил войну… играть в войну. Со Свеном и Вальдуром или с другими мальчиками он играл в войну, в полицейских и разбойников, в бледнолицых и краснокожих; они стреляли друг в друга из «ружей», но однажды он чуть не схлопотал от Алфреда, когда нацелил свою «винтовку» на Марию Калитко и «приказал» поднять руки вверх. Алфред гневно вырвал оружие, то есть деревяшку, и сказал:

— Не смей целиться в живого человека даже из игрушечного ружья!

Алфред ничего не объяснял Королю, в этом и не было нужды: Его Величество сам догадался, что это подло и некрасиво в глазах воспитанных людей.

Так что положение маленького Ивана людей Тори беспокоило, об этом поговаривали между собой. Король же крепко держал язык за зубами, чтобы случайно не проговориться. Ему представлялось, как поведут маленького Ивана в тюрьму с поднятыми руками. Он понимал, что реально такого маленького с поднятыми руками не поведут, но что поделаешь, если ему так представлялось. Конечно, положение Ивана людей Тори беспокоило, но они не знали, как ему помочь. Высказывались планы, например, поселить у кого-нибудь в дровяном сарае и приносить еду, но чем всё это кончится? Не вечно же ему жить в сарае, к тому же могут заметить, открыть, тогда что?

Наконец решили мудро: он ведь где-то находится, когда не играет с народом Тори. Где-то спит. Значит, там его кормят? Значит, он у хороших людей и поэтому никому ничего не говорит. В таком случае всё в порядке и нечего ломать голову. Так решили все, кроме Лилиан Вагнер, мать которой умерла, а отец слыл в Тори как злющий рыбак. Лилиан продолжала заботиться о маленьком Иване. Её забота не выражалась в чём-то особенном: принесёт и сунет ему в карман груши из своего сада, которые — Король знал — у них очень сочные, или пакетик с пирожками. Пыталась ему и носки навязать, от которых маленький Иван категорически отказался, замотал головой и сказал по-марсиански:

— Не-е, у меня портянки, удобнее.

Действительно, всякий раз, закончив играть в мяч он накручивал какую-то ткань на босые ноги и совал их в маленькие сапоги, сделанные неизвестно из чего. А портянки удобны ли? То Королю было неведомо.

Хелли и Мария Калитко часто встречались в общем дворе. Здесь у них обычно состоялись подробные обмены новостями, консультации и разговоры на житейско-неполитические темы: известно же, что Хелли к политике относилась более чем презрительно. Должны же были они делиться впечатлениями об очередях, продовольственных карточках, продуктовых нормах. Намного удобнее вести разговоры в доме у Хелли или у Марии. Но нет же! Встречались во дворе, у одной ведро с помоями в руке, другая с хозяйственной сумкой, из города шла, и вот… «пошла мельница молоть» — как говорил Алфред.

Заботы у женщин, конечно, похожие: приготовить, убрать, накормить, в очередях постоять — дел немало. Рассиживаться с разговорами, — на это времени не было. Другое дело, если так, мимоходом, случайно встретившись во дворе, перемолвиться парой-другой слов… на часик-другой, если нет дождя.

Да нет, восстание маршала Блюхера на Дальнем Востоке, о котором сообщил Алфреду майор Майстер из гестапо, их не интересовало. Какое дело Хелли и Марии до того, что русский из немцев в Чите хотел образовать Дальневосточную советскую республику, что на улицы выходили рабочие заводов и на подавление этих выступлений были брошены войска НКВД, столкновения носили кровавый характер, а регулярные войска отказались стрелять в народ и переходили на сторону выступивших, верных правительству разоружили и арестовали. Сторонники Блюхера стали хозяевами в городе… Нет, такое ни Хелли, ни Марии совершенно не интересно. А вот насчёт кремлёвской «красной царицы» другое дело. Это жизненно, интересно и удивительно, что и у Сталина… А почему бы и нет? На женщин — об этом Хелли именно сообщила соседке, — с которыми у красного диктатора имеются связи, обращают особое внимание, и в Москве уже длительное время в центре внимания у «высшего красного общества» довольно таинственная особа, проживающая в последнее время в Кремле. У него, конечно, несколько жён и любовниц, но те не имеют на него влияния. Эта же «любимому всеми отцу» очень, говорят, импонирует. А её судьба!..

Анна Владимировна родилась в аристократической семье в Петербурге. Во время революции была маленькой девочкой. Богатые родители воспитывали её в довольстве. Революция отняла у неё родителей, и в поисках средств для существования, без копейки в кармане, она приехала в Москву. Здесь скудно зарабатывала белошвеей. Часто меняла фамилии, чтобы скрыть своё происхождение, и сегодня лишь единицы из высокопоставленных чиновников знают о нём.

Её судьба резко изменилась в день, когда по московским улицам проследовала похоронная процессия второй жены Сталина. Овдовевший диктатор шёл за гробом. Вдруг из открытого окна одного дома бросили на гроб алый цветок. Спустя несколько дней в нищенской квартире Анны Владимировны объявились агенты ГПУ и предложили следовать за ними. Прекрасная Анна Владимировна побледнела и осведомилась дрожащим голосом, будут ли её расстреливать. Агенты пожимали плечами, они отвезли её в Кремль и оставили в огромном пустом зале, стены которого украшал единственный портрет Ивана Грозного. Минут десять, показавшиеся ей бесконечными, провела она в ожидании, пока не открылась потайная дверь и не вошёл мужчина. Анна Владимировна почти потеряла сознание, увидев, что вошедший оказался всесильным товарищем Сталиным. «Не бойтесь, — сказал ей Сталин, — я лишь хотел поблагодарить вас за цветок. Вы дочь княгини О.? Да? Если бы не революция, то стали бы наследницей большого богатства. Вы были помолвлены с полковником Павловым, которого расстреляла революция. Сейчас работаете швеёй. Правда ли?» — «Правда, — прошептала Анна Владимировна, — но откуда вы всё это знаете?» — «Товарищ Сталин знает всё», — ответил диктатор и улыбнулся…[4]

Этот интереснейший рассказ прервал пришедший некстати Алфред, и Хелли спохватилась: обед только в проекте, ждать же Алфреду некогда, обед должен быть именно в обеденное время!

К еде Король относился равнодушно, хотя аппетитом не страдал. Ел всё, что подавали. Хелли с Алфредом приходилось труднее. В этой связи Король давно сделал удивившее его наблюдение: когда они жили на хуторе Сааре, Алфред, работавший в хозяйстве наравне со всеми, не раз заявлял Хелли или Ангелочку: «Мне надо есть как следует, я выполняю тяжёлую работу, я же пашу».

И он ел «как следует». Король же думал, что Серая лошадь — да, вот кому действительно тяжело, она пашет, а Алфред… он же только ходит за лошадью, — налегая на ручки сохи, почти спит да покрикивает: «Но-о!» Разве это так трудно? Потом и в городе он машинально отмечал привычку Алфреда определять себе рацион в зависимости от объёма выполняемой им работы; когда Алфред стал делать мебель, он говорил Хелли: «Мне надо поесть как следует, я же делаю тяжёлую работу».

Здесь Король согласился. Алфред с утра до вечера пилил, строгал, таскал доски, и это было тяжело. Король это знал, сам попробовал переносить доски… одну доску.

Мария Калитко поспешила домой, Хелли и Алфред уточняли перспективы наискорейшего обеда. Алфред спешил, у него «горячая» работа в мастерской. Мимо их ворот, печатая шаг, промаршировала колонна самооборонцев, распевавшая громкоголосым хором национальную песню про землю эстонскую, её народ, чей мужественный нрав ещё не погиб. Тайдеман как-то заметил в шутку: «Устраивают конкурсы песен на улицах нашего города. Сначала русские маршировали и пели „Широка страна моя“, затем немцы про красавицу Лили Марлен, теперь самообороновцы запели про нрав свой мужественный, который никак не желает умирать…»

Алфред спешил не столько в свою мастерскую, сколько во двор того дома, где была его мастерская, и Хелли о том знала. Она понимала, что там во дворе для Алфреда больший интерес, чем заказанные профессором Пальдроком книжные полки. Потому что это было для Алфреда новое дело, даже в некотором роде мечта. Как всё новое, которое Алфреду приходилось в жизни осваивать, так и это он постигал азартно, увлечённо, отдавая делу каждую свободную минуту. Он давно раздобыл каркас старого грузовика с кузовом. Затем достал колёса, и несколько недель потратил на их установку к грузовичку; для этого ему пришлось изучать соответствующую литературу, которой были завалены и стол, и диван в торжественной комнате. Вечерами и ночью он корпел над ними куда более прилежно, чем Его Величество Король над своими учебниками. В результате грузовик встал на ноги, то есть на все четыре колеса, хотя пока ещё без самого главного — мотора. Но это не помеха, если есть голова у того, кто взялся сие транспортное средство восстановить.

Сарай во дворе превратился в автомастерскую со всевозможными непонятными Королю, непривычными инструментами. Его аристократическому глазу содержимое сарая представлялось грудой железок. Конечно, Король не мог взять в толк, зачем Алфреду понадобилась возня, отнимающая немало времени, которого ему и так не хватало, чтобы выполнять заказы на мебель; не могла понять и Хелли, но и сам Алфред, вероятно, толком не мог объяснить этого и не стремился, хотя понимал, для чего ему это надо: потому что интересно.

Он научился класть печи не для того, чтобы стать печником, а потому, что интересно. Интересно вдвойне: во-первых, понять принцип тяги в печи, а поняв, сконструировать печи с максимально обогревательными возможностями; во-вторых, интересно, в состоянии ли он вообще это дело освоить? Он научился разбираться в портновских выкройках не для того, чтобы стать портным, а потому, что интересно овладеть совершенно самостоятельно этой профессией. Он научился шить обувь не потому, чтобы стать сапожником, а чтобы не бегать к тому из-за каждой протёртой подмётки. В результате он умел многое, потому что для него интересным было всё то, чего он не знал, но с чем сталкивался. А автомобиль?.. Он не умеет ещё водить, но разве дело в этом? У него не было автомобиля? Но разве дело в этом! Автомобиль он сделает, а значит, и водить научится. По вечерам он брал аккордеон и играл своим гостям, кому «Лили-Марлен», кому «Широка страна моя…». Хотя последняя песня в данное время особым спросом не пользовалась, больше просили «Лили-Марлен».

Король же наслаждался жизнью и буквально руками трогал живую природу. Он, можно сказать, пил вкусный солоноватый свежий воздух и впитывал взглядом золотистую красоту осенних деревьев в парке, где носился на велосипеде по дорожкам, усыпанным граней, упиваясь ощущением скорости. Как лихо он мчался на пастбище к Лонни, которая уже принимала под свою опеку городских коров. Но Лонни уже не ходила в Закатное кафе играть на рояле, поскольку кафе сгорело, когда здесь проходил фронт. Раздавались глухие удары на Сырве, они говорили о том, что там кто-то ещё оборонялся. Хотя сколько же там можно держаться, если учесть, что оборонительные сооружения воздвигали местные жители, которых заставили исполнять эту работу красные командиры тогда, когда немецкие войска уже высадились на остров.

Население, как стало известно из рассказов жителей деревни Салме (там фронт давно прошёл), не очень жаждали строить укрепления для русских. Мужиков мобилизовывали со своими лопатами, да кирками, да провизией на два-три дня и заставляли сооружать противотанковые железобетонные столбы. Для этого смастерили деревянные формы, которые заполняли железом и заливали бетоном. Норма — пять столбов на человека, а делали кое-как. Едва наблюдавший за работой политрук отлучался или уходил совсем, формы тут же заполнялись крупными булыжниками да валунами и заливались цементом — охота была крестьянам стараться! Можно себе представить, сколько могли продержаться построенные на таком энтузиазме укрепления…

— А чего ради нам стараться было, — объясняли бывшие строители этих «укреплений», — они на нас кричали, угрожали, матерились, чего ради нам было надрываться, что нам до них — не свои же!

Вот именно! Наивно заставлять строить для себя защитные сооружения тех, кого до этого облаял.

Король часто, когда один, а когда со свитой, ходил в замок, спускался в огромный древний пороховой погреб на углу площади, откуда из-под обломков потолка, взорванного перед уходом красных, извлекли трупы убитых: в погребе ещё стоял запах мертвечины. Запах жуткий, но Король теперь убедился в том, что Элмар в Звенинога абсолютно верно учил: если сжать руки в кулаки и потереть их крепко-крепко друг о друга до тех пор, пока не станут горячими пальцы, — в точности так же завоняет, как теперь в погребе.

Королю трудно было сказать, почему его в этот погреб тянуло. Воспоминание о пережитом ужасе уже не вызывало у него страха, как бывало вначале. Его неудержимо влекло также в ателье Жоржа Калитко: хотелось ещё раз увидеть картины, испугавшие его однажды изображением сцен, воплотившихся впоследствии в реальность; его не покидало ощущение какой-то неразгаданности, — именно ощущение неразгаданности и привело к мысли о том, что Калитко — колдун, раз мог нарисовать такое, чего ещё не было, не существовало: откуда он знал, что всё это будет выглядеть именно так? Хотелось ему также посмотреть ещё раз на Гехатипата, то есть Денатурата. Почему? Интересно! Да, это загадочно, следовательно, интересно. Вероятно, он что-то унаследовал от Алфреда, которому было интересно, как всё делается, из чего состоит, почему существует и в результате — можно ли создать самому. Короля же интриговала загадочность: почему что-то есть. Пока же ему не удавалось проникнуть в ателье Калитко, тот никуда не отлучался, а Королю и в голову не приходило, что можно прийти просто так, в гости, открыто — постучать и… В нём жила инстинктивная уверенность — такие вещи можно видеть только тайком.

Почему они существуют в жизни, об этом он смутное представление имел, то была информация, доходившая до его слуха во время разговоров взрослых торжественной комнате. Всё, оказывается, оттого, что хотели ликвидировать не только островитян, а вообще всех балтийцев. Недаром в Звенинога об этом рассуждали мужики, когда слушали «Филипс»…

Более полное подтверждение такому заключению получил Король в тот вечер, когда Килк в торжественной комнате читал Отто и Алфреду латвийскую газету «Тевия», в которой опубликовали содержание найденного у большевиков документа. Он был озаглавлен: «Инструкция переселения антисоветского элемента в Прибалтийских государствах».

В ней говорилось о систематическом массовом переселении эстонцев, латышей, литовцев — первом шаге «умной и предусмотрительной сталинской политики…». Подписал заместитель комиссара безопасности Серов. Пункт за пунктом были расписаны в инструкции нужные для исполнителей наставления: как составлять ордера на выселение, как организовывать транспорт, как врываться в квартиры на рассвете, как и когда применять оружие в случае сопротивления. Далее предписывалось следующее:

Вот почему всё такое произошло, подумалось Королю, хотели всех людей из их страны увезти и уничтожить.

— Безусловно, они бы свои начинания довели до конца, если бы не вермахт, — проговорил Килк.

— Всего этого, — начал рассказывать майор Майстер из гестапо, а доктор Килк тут же переводил, — немецкий солдат достиг благодаря исключительному руководству. Мы сделали столько, сколько не удавалось никому. Этого не отрицают даже враги немецкого государства. Правда эта настолько убедительна, что здесь ни прибавить, ни убавить… Прямо гигантскими стали успехи наших вооружённых сил с начала войны против Советов. Какие огромные пространства оккупированы! Какие огромные расстояния нами преодолены! За сто сорок один день, с июня до октября, наш вермахт оккупировал в борьбе против величайшей военной силы мира в общей сумме примерно полтора миллиона квадратных километров земли. Эта территория намного больше, чем Франция, Англия, Бельгия, бывшая Югославия и бывшая Чехословакия, вместе взятые, ферштеен?.. Прибавим сюда ещё оккупированные Советами в тридцать девятом бывшие части Польши, Литву, Латвию, Эстонию, Белоруссию, советские провинции от Смоленска, Орла, Калинина. Тулы, обратно взятые территории Финляндии и Ленинграда вместе с Карелией, ферштеен?

Он оглядел всех и продолжал:

— … Итак, наш вермахт со своими союзниками захватил в борьбе с Советами на триста тысяч квадратных километров больше, чем при всех предыдущих военных походах, ферштеен? Если обратить внимание на неизмеримые трудности в этой борьбе против хитроумного и коварного врага, действовавшего не по правилам ведения войны — из-за угла, можно лишь приблизительно представить, сколько сил потребовалось потратить нашему командованию, чтобы достичь такого военного успеха, которому нет равного в истории, ферштеен?

— Это и в самой России понимают, — согласился с Майстером Килк и рассказал, что четырнадцатого октября в Москве совершили аттендат на Сталина[5].

Это сообщение вызвало всеобщее удивление: почему другие о том не слыхали, ведь радио слушают все?

— Когда из Кремля выехали пять одинаковых автомобилей, бросили бомбу. Одну машину разорвало в клочья. Аттендат вызвал панику. Среди населения беспокойство. В поезда, на которых из Москвы удирают партийные работники, летят камни. В городе строят баррикады, в учреждениях сжигают документы.

— Хорошо, находясь в Журавлях, наблюдать, что делается в Москве, — констатировал Алфред.

— А говорят, Советское правительство удрало из Москвы… Во всяком случае, по сведениям из Стокгольма, в тюрьме на Лубянке расстрелян маршал Красной Армии Будённый. Убийство маршала не удалось скрыть, что возбудило брожение в общественности. Среди высшего военного руководства сообщение об убийстве Будённого произвело впечатление разорвавшейся бомбы…

— В Ленинграде холод и голод убивают столь людей, что их уже не убирают с улиц…

— О, ля-ля! Швер[6],— сказал Отто Швальме авторитетно, а Майстер добавил, что швер особенно из-за мерзких дорожных условий в России, шлым, сеер смуциг[7]. А почему проиграл войну Наполеон? Главным образом из-за транспорта. Он не имел возможности доставлять со своих баз продовольствие, двигался вперёд, надеясь на скорое сражение и победу. Его изнурили, ферштеен? Бездействие и голод вконец доконали. Сейчас положение другое: сегодняшние моторы позволяют преодолевать любые расстояния. Железные дороги, конечно, можно рвать, что русские и делают. Но их можно и отремонтировать, что и заставляют делать самих русских. Операции в Бельгии и во Франции показали, что самое неприятное на железной дороге — взрыв туннелей — в России неприменимо… Ведь равнина, а древесины для ремонта мостов вокруг достаточно, ферштеен?

По расчётам Короля, Хелли Мартенс как будто уже должна была прийти из своей прачечной, где она вечно занята, как известно, стиркой белья теперь для великой германской армии. Уже приближался час, считавшийся по расписанию, составленному Алфредом, временем ужина, а приготовлений к нему и в помине не было. Король и не подозревал, что Хелли, узнавшая о гостях Алфреда и о том, что все они увлечены гигантскими делами в мире и презренной ею политикой, преспокойно досказывала Марии Калитко историю красной кремлёвской царицы с того самого места, где её давеча оборвал приход Алфреда.

«…Послушайте! — сказал Анне Владимировне товарищ Сталин. — Вы бы приняли одно предложение, которое гарантирует вам наилучшие условия жизни?» Испуганная Анна Владимировна прошептала тихо: «Да». Она стала опять свободной. Конечно, она должна была поклясться, что никому этого не откроет. Сталин обставил для встречи с ней в Кремле уютную квартирку, в которой часто проводил вечера. Любовницы коммунистов на верхах проживали в роскошных особняках. Сталин хотел подарить и Анне такой. Она отказалась. Ему с трудом удалось поселить её в простом доме. Гордость даже теперь не позволяла Анне Владимировне принимать подарки от человека, который её всего лишил. Остальных большевистских деятелей раздражала эта странная связь Сталина, возникло недоверие. Они в ней видели врага и опасались её влияния.

В один прекрасный день Сталин известил своих помощников о том, что собирается вступить в брак с Анной Владимировной. Его ближайшие соратники дали ему понять, что вряд ли он проживёт дольше дня бракосочетания. Это было предупреждением. Сталин, который в глубине души боялся этого, послушался. Он оказался пугливым и безвольным. Несмотря на это, связь Сталина с Анной Владимировной даже укрепилась. Её влияние на Сталина росло. В Москве поговаривали, что именно результатом этого влияния явились акции «чистки» в партии. Многие соратники Сталина лишились голов, например троцкисты, которые пытались работать против госпожи Ранке, так называли у них Анну Владимировну. А Сталин без слёз расставался со многими старыми соратниками, поэтому нечего удивляться, если и «красную царицу» постигнет такая же участь, как многих гулявших на кровавых сталинских застольях…

Вот что пересказывала соседке увлечённая Хелли, ненавидящая политику как самую вредную из всех видов человеческой деятельности. При этом она совершенно не понимала, кто такие троцкисты, что такое «чистки» и многое другое из того, что ей в её прачечной столь же страстно рассказывала недавно Адель Килк, приносившая своё бельё. Хелли не отказывалась подзаработать, ибо Адель не скупилась, она платила чистоганом — сахарином. В груде белья, которую приходилось переворачивать да обрабатывать Хелли, бельишко Адели — сущие пустяки.

Семья Килков, включая и пропорционального Арви, как видно, действительно с полным правом могла считаться в городе одной из более осведомлённых и всесторонне развитых. Килки чувствовали себя на высоте не только в доме Алфреда. Они ходили по многим домам, заседали за кофе и говорили на политические темы. Они знали всё, лишь не знали одного: куда подевался из города этот юркий гражданин Векшель? Этого никто не знал, но, учитывая разговоры, какие тот когда-то вёл, их политическую направленность, можно было полагать, что он удрал с красными. Вероятно, он был тоже из тех, кто требовал добровольного присоединения к Советам нашей страны.

Королю в деле добровольного присоединения нечего было и разбираться, тут путались более опытные мыслители. Тайдеман, правда, объяснил ему как-то, что красные — неумно делают, когда кричат, будто все эстонцы хотят стать советскими гражданами, — неумно потому, что такого не может быть хотя бы по той простой причине, что большинство людей в стране относятся к политике примерно так же, как Хелли: она — маленький человек, политикой не занимается. Но и те, которые занимаются, половина из них, конечно, против Советов, иначе бы не было освободительной войны в восемнадцатом году, когда и русских, и немецкий ландесвер одинаково из страны у моря выгнали. Гораздо логичнее было заявить, считал Тайдеман, что коммунисты, воспользовавшись политической обстановкой в стране, завладели руководством — это другое дело; что, учитывая ситуацию в мире, помощь сильного государства была бы разумной, и так далее. А утверждать, что все — и эстонцы, и латыши, и литовцы — договорились и сразу, как один, ринулись бегом в семью Советов, в тот самый час… когда советские войска почти заняли территории всех трёх государств — это грубо. Но, считал Тайдеман, сталинская политика тонкостями не отличается, особенно в отношении тех, с кем он не находит даже нужным считаться, этот «солнцеподобный отец народов» был всегда и во всём брутален.

Эти свои мысли Тайдеман скорее всего пробубнил себе под нос без расчёта что-либо разъяснить Королю. Довольно часто пожилые люди, и не только пожилые, предпочитают беседовать, например, с собакой, считая совершенно справедливо, что собаки во многих гуманитарных и политических вопросах понятливее людей.

В немецком яхт-клубе опять можно было играть, там теперь не ставили часового, говорящего тоже неприятное слово «ферботен»[8]. Яхт-клуб стоял заброшенный, во многих комнатах стёкла выбиты, двери настежь, если вообще были в наличии. Однажды народ Тори наблюдал с квадратной башни яхт-клуба, как со стороны Абрука мчались быстроходные катера. Народ Тори уже знал, что у этих катеров, которые назывались десантными, авиамоторы, потому они такую скорость и развивали. Примчались катера в бухточку, часть причалила к Тресковой церкви — тоже яхт-клуб, — часть к эстонскому, часть к немецкому яхт-клубу.

Прибывшие на катерах немецкие солдаты-десантники расположились на отдых, кто где: сидели на мостиках, на полу в комнатах, на подоконниках, ели, балагурили на своём языке. Народ Тори слонялся между ними и таращил свои любознательные глаза. Некоторые военные, расстегнув ремни, небрежно тут и там повесили или бросили в стороне большущие револьверы. Уже потом Король узнал, что это парабеллумы, а переводе с латыни означает «готовься к войне».

Большое искушение захватило Короля украсть один очень уж заманчиво безнадзорно висевший парабеллум, но соблазн этот пересилил страх, и слава богу, что так: трудно и предсказать, что было бы, если бы соблазн оказался сильнее. Как-то, когда у них в небесно-синем доме в торжественной комнате гостил Отто, а его шинель и ремень с маленькой изящной кобурой висела в прихожей, Король открыл кобуру, вытащил небольшой браунинг и любовно эту штуку рассматривал, и опять им овладело искушение присвоить эту игрушку. Однако он предвидел последствия такого поступка, кое-какие уроки Алфреда он отлично усвоил… Но тяга к оружию была, что тут говорить.

Да и как не быть, когда они, народ Тори, постоянно воевали в пустовавшем яхт-клубе, стрельба там умолкала разве что на ночь, не потому, что стреляющие остерегались тревожить сон горожан своей пальбой — её никто бы не услышал, — а потому, что сами бойцы по ночам смотрели цветные сны. Эту стрельбу и днём никто не слышал, поскольку выстрел, как таковой, производился каким-то неподражаемым ларингологическим приёмом, создаваемый звук отдалённо напоминал выстрел, когда, к примеру, он передавался в радиоспектакле, при этом звуке рот «стрелявшего» как-то неестественно растягивался, превращаясь в щёлочку, изображался при этом этакий оскал злой собаки и раздавался звук, который письменно трудно выразить, примерно: крххх!

Кто в кого стрелял? Бывало по-разному. Когда полицейские в гангстеров, когда гангстеры друг в друга, но, как ни странно, несмотря на то, что шла война и существовали красные и немцы, — таких персонажей в играх народа Тори не было. Войне, как таковой, здесь не подражали, а почему — этого никто объяснить бы не сумел. Оружие у каждого было такое, какое каждый был в состоянии заиметь или изготовить сам. Нацелив его на «противника», делали ртом — крххш! — и «убитый» выбывал из игры. Секрет успеха в такой стрельбе заключался в таком же принципе, как и на настоящей войне: чтобы выстрелить в противника, надо его обнаружить раньше, чем он успеет сказать — крххш! — в твой адрес.

Всё это, конечно, превосходно — крххш! Но… на горизонте беззаботной лучезарной и вольной жизни показалась мрачная туча. Алфред прочитал Хелли за завтраком объявление в газете, которое Король потом, оставшись один на один с этим типографским листом, сам досконально изучил. И вот что там было:

Ниже стояла небольшая утешительная заметка такого содержания:

Его Величество Король Люксембургский внимательно прочитал эти объявления два раза, затем ещё раз вслух, и стало ему ясно: начинается нервотрёпка. Отсрочку дали, но в этом мало утешительного. К тому же неизвестно, на сколько отсрочка, написали же, что сообщат дополнительно.

Поскольку же в данном вопросе от него ничего не зависело, Король продолжал делать своё дело — гонять на велосипеде, за тем — крххш! — в яхт-клубе, вечером шпионаж в небесно-синем доме, где заседания взрослых в торжественной комнате стали традиционными, госпожа Килк называла их светской жизнью, в которой конечно же плавала, как рыба в воде.

Ко всем прочим огорчениям, Короля преследовало и беспокойство. Он опять случайно увидел, как встретились Вальве Земляничка и Алфред. Это случилось, когда Алфред закончил работу, а Король прибирал в мастерской, Хелли ещё раньше ушла готовить ужин. Мужчины закрыли производство и вышли на улицу, а в это время из-за угла показалась Земляничка и…

— Ах! — она скользнула взглядом по Королю и защебетала: — Это… вы? Как? Уже закончили работать? Домой идёте?

Алфред ответил ей приветливо, что вот он с «помощником», и похлопал Короля по плечу, собираются на ужин, что да, конечно, они потрудились на славу. Потом, словно вспомнив что-то, сказал Королю:

— Чертежи оставил, ты иди, я сейчас, догоню. Автоделом решил заняться, — объяснил он Вальве, словно между прочим: — Да вот оставил…

Алфред вынул из кармана ключи и вернулся в мастерскую, Король побежал к небесно-синему дому, Вальве Земляничка перешла улицу и зашагала в свою сторону. Но когда Его Величество завернул во двор небесно-синего дома, ему показалось, что слишком сильно отстала эта Вальве Земляничка. Тем не менее, понимая, что никто не в состоянии двигаться с такой же скоростью, как у него, влетев в дом, он известил Хелли, что Алфред забыл чертежи…

Почему-то эта случайная встреча Алфреда и Землянички напомнила ему о Марви… При чём здесь Марии? Ну да, Марви — любовь, его тайная любовь. Король догадывался, что между Земляничкой и Алфредом существует какая-то тайная связь. А какая же ещё может быть в такой ситуации другая тайная связь, кроме любовной?

Алфред искал чертежи долго. Когда же он наконец пришёл, Король уже спал в своей комнате.

Утром, отстояв в очереди за хлебом, он привёз домой — на велосипеде, разумеется, — оставшееся от буханки. А что от неё могло остаться? От такого тёплого, вкусно пахнувшего хлеба с соблазнительно хрустящей корочкой? Собственно, осталось всё, кроме корочки…

То есть мякоть, её он в целости доставил Хелли, которой, наверное, хотелось бы получить хлеб вместе с корочкой, но они с Алфредом давно убедились в том, что никакое убеждение на Короля не действовало. Теоретически он понимал, что корочка и мякоть — две обязательные составные части хлеба — должны быть вместе, но на практике это было неосуществимо.

Потом он взял гитару и поехал в штаб «эстонской молодёжи», расположенный в доме на углу Парковой улицы. Здесь он играл в оркестре. Занятия музыкой немного отвлекали от мыслей о Марви. Не стал бы он членом этой организации «Эести Ноор»[9], но его привлекала перспектива играть с оркестром в актовом зале школы, и таким образом его увидела бы на сцене она… Ради этого в определённые дни он должен был ходить в дом «Эести Ноор» на репетиции и таскать с собой инструмент. Встречные с любопытством посматривали на него, когда он шёл с гитарой, и почему-то такое внимание ему нравилось. Он старательно ходил также на собрания, хотя никому не был здесь нужен; он делал вид, что ему интересно, понимая, что неинтересно, а почему неинтересно — не понимал. Он ходил сюда — что поделаешь! — иначе в оркестр не попасть, а без оркестра нет хода на сцену, а если нет хода — Марви его не увидит; ежели же увидит, как он играет на гитаре, тогда…

Потом он решил смотаться в Звенинога. Решения приходили к нему всегда неожиданно и быстро, не приходилось их долго дожидаться или выискивать в себе. Было уже холодно — на то и осень. Если живёшь без огонька, то лучше, когда тепло, с огоньком же можно что угодно предпринимать круглый год. В тот день он с утра был невероятно покладистым, все поручения Хелли исполнял без писка — ну, а что хлеб без корки, то не в счёт. Пришёл с репетиции, наколол дров, натаскал их на кухню, сбегал в производственный дом, разжёг огонь в железной печи, чтобы растопить для Алфреда древесный клей. В результате ему наговорили приятных слов, и было похоже, он всем нравился. Тогда-то он и заявил, что поскольку сделал всё, требуемое от него цивилизацией, то не прочь привезти от Ангелочка ещё и саареского мёда со сметаной; приняв колеблющееся согласие домашнего персонала за бурную радость по такому случаю, Король отправился в путь, обещая ради обогащения своего светлого ума не забыть вернуться к началу школьных занятий.

Хелли, правда, пыталась уговорить его не пускаться в путь на ночь, но что возьмёшь с женщины! Что значит на ночь, когда всего-то нужно преодолеть какие-нибудь восемнадцать километров с хвостиком. На таком скоростном аппарате, как велосипед, это вовсе не расстояние. Что ехать надо, стоя на педалях сбоку, — неудобно, кто же спорит. Он сначала вставал с левой стороны рамы, просунув правую ногу, потом, когда левый бок уставал от такой неловкой позы, пристраивался с правой, просунув другую ногу. Так и мчался, меняя положение по надобности. Но тоска по Марви…

Из-за неё-то и получилось, что ехал он теперь не один. Как однажды с Эльной на финских санях, теперь мчался с Марви. Что и говорить, менял Король женщин как перчатки. Она, естественно, «сидела» на заднем сиденье, которому полагалось в воображении гонщика находиться там, где был багажник. Случалось, сей летательный аппарат, напоровшись на рытвину в дороге, опрокидывался, и пилоту приходилось, отряхиваясь от песка, просить прощения у своей дамы, продолжавшей «восседать» как ни в чём не бывало. Падения не причиняют боли, когда красавица Марви, похожая на Сирлей Темпл[10], безраздельно с ним.

Как они мчались! Да ведь они спасались!.. Он спасал её. От чего? Это неважно — он спасал её от опасности. Увидев впереди километровый столбик и приближавшуюся навстречу повозку, он говорил себе: успею до столбика раньше повозки, мы спасены. Он жал на педали изо всех сил и успевал, а Марви им восхищалась: «Как же мне повезло, что ты вовремя успел вырвать меня, я и не знала раньше, что ты такой…» Неудивительно, что они быстро добрались до Звенинога и вскоре подъехали к воротам хутора Сааре.

Здесь их ждало значительное разочарование: их приезду ни одна собака не удивилась. Даже Вилка, увидев их, потянулась, вытянув задние лапы, зевнула, долго скулила и лишь потом стала пользоваться хвостом по его прямому назначению.

Первой их увидела Ангелочек. Она посмотрела с привычным для Короля выражением снисходительного любопытства: мол, что из себя представляет сие творенье божие, блуждающее в потёмках своего непрозревшего сознания? Казалось бы, приехал любимый внук… не один, хотя об этом (что не один) известно, действительно только господу богу, но приехал же на велосипеде! Самостоятельно! Ангелочек лишь улыбнулась, стёкла очков, отражая свет заходящего солнца, лукаво поблёскивали, и сказала она всего-то:

— Ты Манчи не видел на дороге?

Король вздохнул безнадёжно и, обращаясь к Марви, заметил: «Не обращай внимания, она такая…»

— С утра поехал в лес за дровами… Алфред разве с тобой не приехал?

«Вот какие у неё заботы, — сказал Король Марви, — а то, что мы сами на велосипеде прикатили, никого не интересует. Подумаешь, дрова…»

В воздухе ощущался специфический запах топящейся бани, присущий тем дворам, где она имеется.

— Не видел я Манчи, — ответил он Ангелочку. — Алфред грузовик строит, когда сделает, сам приедет, а мы… одни.

— Заходи же, — скомандовала Ангелочек. — Прибудет Манчи, будем в баню собираться.

— Эх! — воскликнул-пискнул Король молодцевато. — Давно не парился как следует!

На это Ангелочек весело расхохоталась. Она любила этого «парильщика», а ведь не так-то у неё много внучат, от стольких-то детей! Эдгар на материке, жена у него тоща, дети малокровные, двое, сын и дочь. Бывали они на Сааре, но Ангелочек не может сказать, что они ей очень понравились, хотя дети как дети. Хуго, когда отыщется, кого-нибудь сотворит с Мелиндой да с божьей помощью, если, конечно, Мелинда сама раньше что-нибудь не сообразит в этом плане уже без божьей помощи, уж очень она игрива с этим «бычком» с хутора Рёбра. И в армию того никто не берёт, возрастом Эйнар подошёл бы, но у него плоскостопие, а так жеребец, каких только на сельскохозяйственной выставке показывать, — племенной.

Манчи… Этот скорее всего с Лейдой вот-вот обзаведутся ребёнком… А живут в грехе, невенчанные, нерегистрированные. Зато у Алфреда — да, шустряк. Давно ли этот молодец верещал у неё в парилке, как поросёнок, а теперь…. Но Ангелочек довольна, уж действительно будет приличный продолжатель рода, если бог даст.

— Надо бы его и завтра в лес погнать, — размышляла она вслух, имея в виду, конечно, Манчи, — а то когда же? К дню Свечей чтоб успел, а то лодырь лодырем.

«У Ангелочка, — пояснил Король Марви, которая, вероятно, уже слезла со своего сиденья, ведь летательный аппарат стоял, прислонённый, вывернув кокетливо переднее колесо, к колодезному срубу, — у неё все дела распределены по Дням. А Дней у неё столько!» Например, в День Мадиса не положено работать, вечером даже огня не полагается в доме зажигать. Летние работы в хозяйстве полагается начинать только после Юрьева дня. В День Кадри, упаси боже, встретиться охотнику! Ко Дню Михкеля чтобы поля были вспаханы. Больше всего не любил Его Величество, само собой, День Тоомаса. В этот день моют, подметают — пыль столбом. От сажи всё черно. Ведь Чёрный Тоомас — он и есть сажа.

Но где же Марви? Вот проказница! «Обнимает» Ангелочка, что-то нежно ей воркует, подлизывается. Ангелочку, конечно, такое всегда нравится. Она с виду строгая, но с десяток детей бог всё же позволил ей завести… Правда, сейчас она вообще-то ужасно сердита из-за церкви в Мыннусте, где красные варварски обошлись со святым местом. Они там, подцепив тросами церковную башенку к двум танкам, опрокинули её, внутри всё изломали, окна повыбивали, ведь солдаты жили в церкви, как в казарме, а дымоход они смастерили из водосточных труб и высунули прямо в окно. Алтарь сожгли, церковный архив спалили, а ведь он здесь сохранялся с 1895 года. Когда же теперь в этой церкви можно будет молиться?

Хлопнула дверь, на крыльце дома показалась женщина маленького росточка, достаточно старая, по мнению Короля, но совсем молоденькая по разумению Ангелочка.

— Лейда, к нам сын Алфреда прикатил, ты помоги Юхану в бане, мне гостя накормить…

Лейда, неизвестно чему, звонко рассмеялась. Король не знал, как ему с ней быть, он лишь сказал вежливо «терэ», и опять она засмеялась, тут же побежала на хозяйственный двор. Ангелочек не сочла нужным что-либо объяснять Королю насчёт Лейды.

А летательный аппарат? Так и будет валяться брошенный у колодца?

— Я велосипед поставлю, — сказал он Ангелочку, и едва успел отвезти его под ригу, как заскрипели ворота, раздалось фырканье Серой, сопровождаемое звонким смехом коротконожки Лейды. Манчи что-то буркнул ей. Король увидел нагружённую длинными сосновыми хлыстами повозку, из ноздрей Серой шёл пар, как от паровоза. Красиво смотрелись сосновые хлысты в фиолетовых лучах заходящего солнца.

Увидев Короля, Манчи приветливо вскрикнул:

— Ого! Те-рэ!

Появился Юхан и тоже сказал: «Ого».

Коротконожка засмеялась, а Король недоумевал: что это она всё время смеётся? Манчи напоил лошадь и выплеснул оставшуюся в ведре воду ей под хвост, как поступал всегда, потому что был хулиганом, так считала Ангелочек; Серая с укоризной посмотрела на присутствующих, мол, видите, на что это похоже? Манчи успел заметить под ригой что-то никелированное.

— Ты уже на велосипеде?! — спросил он. — Наконец-то! А то я подумал, что пешком прискакал.

Манчи извлёк на свет велосипед и стал критически его рассматривать.

— Ты уже умеешь ездить… — не то спросила, не то удивилась Лейда. А у Манчи к велосипеду, как, впрочем, и у всех парней в Звенинога интерес повышенный. В это сложное время велосипед не всем был доступен, тем более что их всюду изъяли, но не везде вернули обратно. В своё время Алфред «разорился» для Манчи и Хуго, подарил им велосипеды, но их конфисковали для военных нужд. Отсюда и интерес Манчи к велосипеду.

— Твой теперь? — спросил Манчи со скрытой завистью.

Король вспомнил, как они с Манчи вдвоём ходили на пастбище: жаворонки, цветы, зелень, лазурь над ними, назойливые слепни; Манчи пытался объяснить юному принцу смысл борьбы, увиденной Королём случайно ночью «во сне», и совершенно честно попробовал растолковать, что это такое, когда борешься с девушкой в сене. — Его Величество ничего не понял: боролся с девушкой, а зачем?

Конечно, обидно было Манчи. Где теперь ему взять новый велосипед? Он же ещё молод, немного озорной, ну и что? Чуть-чуть лодырь, как считает Ангелочек, так он же не ждёт в наследство хутор Сааре, такое только Хромоножке снится, потому что, по мнению Манчи, все хромоножки злые и интриганки. Манчи тоже хотелось получить обратно свой велосипед, и Король понимал, что он добрый человек, на него даже Серая не обижается, когда он ей под хвост воду выплёскивает.

— Мой, — признался Король и решил соврать: — Алфред твой тоже найдёт, я слышал, он Хелли об этом говорил.

— Разве найдёшь? — ответил Манчи безразлично, но Королю показалось, что своим враньём он ему угодил, Манчи поверил, а как теперь с этим быть?

Король услышал какое-то шипение за спиной — Юхан свистел свою мелодию. А ведь он только что рубил старые яблони в саду.

— Сосны сухой там было вроде больше… — Юхан посматривал придирчиво на то единственное, что достойно серьёзного человека, — на воз с древесиной. — Справа будто бы, на опушке, где наш лес граничит с Участком Рёбра… Должен быть сушняк, сосна.

Дед рассуждал вроде бы сам с собой. Манчи переключился с велосипеда на дела в их лесу. Король поспешил увезти под ригу летательный аппарат. Тут все услышали с крыльца дома команду Ангелочка готовиться в баню. Юхан с Манчи взялись разгружать воз, Его Величество отправился к женщинам и очень обиделся, когда Коротконожка не соизволила поздороваться с Марви, которая — подхалимка из подхалимок! — «сидела» у печи на пне и «листала»… Священное писание, то есть Библию.

По-домашнему ударили настенные часы с нарисованными на циферблате красными яблоками, к одной гире привязан довесок — старый амбарный ключ, видать, плохо стала тянуть гиря.

Ангелочек приготовила бельё, полотенца, простыни. Весь дом наполнился запахом свежеиспечённого хлеба и сепика[11].

Со скрипом открылась входная дверь, вошёл без стука Эйнар с Ребра, проговорил скороговоркой, ни к кому не обращаясь:

— Я после всех подскочу, попарюсь, а ты, Манчита, всё таращишься-заливаешься? — и засмеялся своим «нежным» голосом. — А ведь удачно у меня вышло, да? Манчита… Твой будущий муж — Манчи, значит, ты — Манчита. Как в Испании. Он — Иммануэль, а она — Иммануэлиха.

Не прощаясь, он хлопнул дверью и был таков.

Манчита-Иммануэлиха с опозданием заморгала детскими глазками и залилась в долгом смехе. Смейся не смейся, но если тебе дали прозвище, то на всю жизнь, и быть тебе теперь Манчитой, как по приговору. Обижаться нет нужды. Манчита — это всё же благозвучнее, чем, скажем, Коротконожка, хотя, что и говорить, росточком она не вышла.

Теперь Король догадался, кто такая Коротконожка, Манчита, — невеста Манчи, он на ней женится, на Лейде с хутора Пости (почтовый). Король знал этот хутор, он стоял у самой омнибусной дороги в деревне Кангруспина. Король догадался, что Манчи уже тогда бегал туда через пастбище прямиком, когда растолковывал ему суть борьбы в сене, а Король не разобрался, ведь прямо за пастбищем, через осинник, и стоит хутор Пости. Наверное, Манчи тогда в сене с Лейдой и боролся… Король попытался теперь вдогонку вспомнить, в чём заключается принцип борьбы, ведь Манчи ему объяснял, но не мог — столько времени прошло.

А где же Сесси? Король высматривал её, дожидался, думал поначалу, что она, наверное, где-нибудь в деревне, что к бане придёт. Но её всё не было, тогда он спросил у Ангелочка.

— Эта вертихвостка на Ару, где же ещё, — ответила она.

В ответе Ангелочка послышалось недовольство. Однако же она не стала более ни о чём говорить. С Королём-то никто особенно не считался, во всяком случае, в подробные отчёты не пускались. Король же сообразил, вспомнив, как Манчи дразнил Сесси и Антса женихом да невестой, что, наверное, Антс Аруский женился на Сесси.

А Марви? Сколько можно сидеть на пне у печи? Да ещё с Библией, в которой ничего не смыслишь. Однако что же ей делать? Все пошли в баню, а с Марви в баню Король и мысленно пойти застеснялся. И Ангелочек с ним не пошла, а взяла Манчиту. Король парился с дедом и Манчи, и он им показал… бабушкин класс! Они у него кряхтели и охали, наконец сползли с полки — слабаки.

После бани собрались в большой кухне за огромным столом, пришёл и Эйнар, попарившись после всех. Ангелочек поручила Манчите накрывать на стол, сама чем-то занялась в комнате Хуго и Мелинды, последняя отсутствовала в Праакли у своей матери. Мужчины расселись за столом и выжидательно следили за манипуляциями Манчиты, которая бегала от плиты к столу, от стола в чулан: поставила огромное блюдо с варёной картошкой в мундире, принесла глиняный сосуд с солёной салакой, без которой для Юхана не существовала никакая еда. Салака и Юхан, они контактировали уже с утра: и за завтраком, и за обедом, и за ужином, можно сказать, что салака его единственная пища. Хлеб собственной выпечки Лейда нарезала, соус перелила в эмалированную миску, а мужики сидели, глотали слюнки, вилки держали в руках, ждали; за дверью заскребли, и Лейда-Манчита, пробегая мимо, впустила Вилку, которая деликатно уселась в стороне, забавно стуча хвостом об пол.

Королю представлялось, что и Марви помогает Манчите, и как она была очаровательна! Как мило развевались её локоны на бегу, какой лёгкой была её поступь, как раскраснелось личико.

Все ждали. Дед нервно постукивал по столу своим ножом — он признавал только свой складной нож. Дед смотрел хмуро, можно было подумать, что он чем-то недоволен. Но он всегда смотрел хмуро, когда доволен — тоже. Он смотрел сейчас на картофелину, которую облюбовал, чтобы воткнуть в неё нож. Но Ангелочка всё нет да нет. Из комнаты Хуго слышалась какая-то её возня, что-то гремело, о чём-то она сама с собой говорила. Наконец дед окликнул её.

— Сейчас, сейчас приду…

Все продолжали ждать. Эйнар начал рассказывать страшную историю, как на Большой Земле, в Тартуском округе, где-то на хуторе, мать доила корову, а сын задушил её ремнём, потом вместе с женой они перетащили её на чердак и привязали к стропиле, затем заявили в полицию. Все словно застыли за столом, Лейда разинула рот и воскликнула:

— Иссанд Юмаль![12]

Эйнару понравилось, что он овладел всеобщим вниманием и продолжал рассказывать, что убили эту женщину за то, что она хотела аннулировать завещание своего покойного мужа, по которому хутор после его смерти перешёл к старшему сыну, но при условии, что он до конца жизни станет содержать мать и до совершеннолетия брата и сестрёнку. А он к детям относился плохо, даже жестоко, за это мать и хотела попросить суд аннулировать завещание, тем более что молодого человека знали как выпивоху и драчуна. Приговорили его к смерти через повешение, а его жену к каторжным работам пожизненно. Вот какая страшная история.

— Иссанд Юмаль! — воскликнула опять Манчита.

— Скоро ты там?! — закричал дед в соседнюю комнату, ему надоело пялиться на облюбованную картофелину.

— Сейчас приду, — послышался голос Ангелочка из комнаты Хуго.

Дед с вожделением поглядывал на соус с салакой. Салака, конечно, достойная еда, настоящая крестьянская еда, но более всего обожает Юхан макать хлеб в её рассол; в рассол нарезан репчатый лук, чёрный перец… с горячей картошкой-то… Эйнар завёл новый рассказ о том, как в Тарту на улице Роози жила тридцативосьмилетняя вдова, владелица двухэтажного дома, звали её Елена. Она познакомилась с Июлюсом, влюбилась, и тот обещал жениться. Он сделал ей кое-какие практические предложения, проявляя опыт в житейских вопросах, и Елена продала дом за четыре тысячи крон. Три тысячи взял жених, чтобы подыскать дом подешевле, но исчез, и его не видели до тех пор, пока не задержала полиция. При нём оказалось только четыреста крон.

— Иссанд Юмаль! — всплеснула руками Манчита и залилась в смехе.

— Присудили его к одному году и погасить задолженность в две тысячи шестьсот крон, но на исполнение последней части приговора ни у кого надежды не было, — закончил Эйнар свой рассказ.

Картошка безнадёжно стыла. В конце концов терпение деда кончилось. Махнув на всё рукой, он воткнул свой нож в картофелину, им выбранную, и… ужин начался. Ангелочек так и не появилась, продолжая греметь в комнате Хуго.

А Вилка? О, она перестала стучать хвостом об пол, значит, была занята.

После ужина Манчита отправилась кормить кур, Манчи — свиней, дед — поить Серую, Король… Ангелочек отправила его в постель в «их» бывшей комнате. На чердаке спать теперь холодно. С собой он взял — изменник! — книгу, озаглавленную «Детская радость». А Марви? Ничего! Его Величество вспомнит о ней опять… утром. Во всяком случае, обратно в город они, конечно, так и возвратятся вместе.

Король спал бы да спал, но когда собрался повернуться на другой бок, старые часы с амбарным ключом отбили ровно десять, послышался лай Вилки, и он вспомнил, что находится на Сааре.

Хутор Ару…

Собственно, их два хутора Ару — Малый Ару и Большой. Правильнее было бы сказать Хару, что означает ветвь. Называются же обе усадьбы так потому, — что ведёт к ним через каменистые пастбища и можжевеловые кустарники колейная дорога, которая, раздвоившись, заканчивается хуторами на обеих ветках.

Антс с матерью и дядей жил на Малом Ару. До Большого отсюда прямиком по тропинке с полкилометра. Оба хутора располагались за пастбищами обособленно на краю леса. У Малого Ару стояла старая голландская мельница, которой уже лет двадцать, наверное, не пользовались. Хутор назывался Малым Ару по простой причине — всех земель не больше шести гектаров, леса своего никакого, дом крошечный из комнаты да кухни, пристроек — небольшой амбарчик, баня; коровник пристроен впритык к жилому дому и соединялся с ним дверью. За домом сад, за ним начинался смешанный лес, преобладали дубовые и осиновые рощи, дальше они переходили в ельник, тянувшийся до самой омнибусной дороги.

Эту сторону Звенинога Король знал плохо, к тому же хутор Ару не считался относящимся к Звенинога, а к соседней деревне, но для Его Величества важно знать дорогу до него, поскольку, не повидав Сесси, он решил в город не возвращаться, ни один, ни с Марви. Дорогу он знал, и летательный аппарат домчал его мигом.

Как здорово ехать в такой солнечный день! Утром слегка подморозило, сейчас уже разогрелось. Несмотря на холода, то тут, то там ещё среди можжевеловых кустов понуро стояли лошади, принюхиваясь к пожелтевшей холодной траве, которую им явно не хотелось щипать. Серую уже не выводили на пастбище, она теперь хрумкала сено в тепле, если, конечно, не было работы. Тепло теплом, но уже в который раз осудил Король образ жизни лошади: всю зиму в помещении… Работа — конюшня и, наоборот, — разве это жизнь! То ли дело он, Король, свободен как птица… и мчится в море прозрачных красок; кругом до того красиво, что он даже слез с велосипеда и шёл, толкая рядом свой аппарат. Как всё чисто кругом! Как свежо! Как тихо! Слышны лишь какое-то щёлк-чилк, издаваемое серой птичкой на можжевельнике, — ягодки клюёт. Раздавались и другие, невидимые глазом, звуки лесной жизни.

Как ему нравилось жить!

Он подумал, что жизнь — какая же удивительная вещь! Как могло быть, что когда-то его совсем не было на свете? Просто не существовало! Это же преступление: что его среди такой красоты столько времени не было. Но где же он был, когда его не было? Загадка. Интересно бы установить. Человека нет и вдруг, нате вам, он объявился, и светит солнце, и глазам открывается такая красота, которую и осмыслить невозможно, потому что разумом её не объять, а только всем существом, в котором где-то стучит сердце. Нет, он понимал, что здесь, конечно, не Африка: нет пальм, других тропических чудес. Но, кто знает, может, в Африке нет можжевельника? Африка — мечта. Но и остров, если так вот встать в утреннее солнце, когда тающий иней всё вокруг покрыл прозрачными слезинками, — это чудесно!

А ведь как давно-давно или… недавно это было, когда с Алфредом и Хелли приехали на остров и он, Король, не умел ещё кататься на велосипеде, которого и не было, а теперь… Сколько событий пережито! Сколько страшного и непонятного он уже видел! И обман, и притворство, и вероломство, которые он ещё не осознавал, не осмысливал… Но в это утро он шагает среди можжевельника, и всё остальное словно ушло, прошло мимо, удалилось далеко-далеко…

Король уже дошёл до Ару, когда его догнала девушка на велосипеде. Маленькая, тоненькая, как Сесси, она сошла с велосипеда, причём Король с завистью отметил, как легко она это проделала: велосипед же дамский. В белом шерстяном платке, сером пальто в крупную ёлочку, на ногах ботинки, из-под платка выбиваются тёмные курчавые локоны. Король отметил, как она красива и похожа на Марви, словно старше сестра. Девушка улыбнулась Королю и поздоровалась.

— Терэ.

— Терэ, — ответил Король, продолжая идти вперёд. Не садиться же на велосипед, не просовывать же ногу при ней, как циркач, не кривобочиться же. Она пошла рядом, а широкие ворота усадьбы Малого Ару уже были видны.

— Как вас зовут? — спросила девушка подчёркнуто вежливо и, улыбаясь, представилась, — меня Ниргит.

Смешное имя, подумалось Королю, ему такое имя раньше не доводилось слышать. Конечно, Его Величество представился, сказав коротко, что он… Король Люкс. Вошли во двор усадьбы. Здесь встретили женщину с седыми волосами, нёсшую в руках керамический кувшин. Без пальто, в белом переднике, на босых ногах галоши. Её серые глаза приветливо смотрели на пришедших.

— Кто же это к нам пожаловали?

— Да это Ниргит с мужем, — раздался чей-то баритон.

Откуда-то вынырнул длинный худой дядя с большущими тараканьими усами. Все весело рассмеялись, а усач объяснил:

— То молодой хозяин Сааре за Ниргит ухаживать вздумал. Смотри! — пригрозил он. — Её жених тут неподалёку, на Большом Ару живёт, будь осторожен.

Разговаривая, вошли в дом. Здесь наконец Король увидел Сесси и Антса, сидящих чересчур близко друг к другу, как показалось Королю, причём Сесси сматывала в клубок шерстяную пряжу, вязку Антс держал на вытянутых руках. Пряжа была отброшена, Его Величество закружили-завертели, и пошли расспросы про жизнь в городе.

Король с удовольствием рассказывал, как Алфред делает грузовик, осталось совсем немного и тогда они поедут на Медвежье Озеро раков ловить, а бензин им не нужен, потому что за кабиной водителя или сбоку, Король точно не знает, будет стоять большая железная печка, в кузове же ящик с маленькими берёзовыми чурочками, их забрасывают в печь, они сгорают, а от дыма мотор заработает.

— А ещё что?

А ещё, пожалуйста, у них у всех велосипеды есть, и «Филипс» вернули, и люди приходят по вечерам слушать, как и здесь в Звенинога, и Алфред играет на аккордеоне, но никого не подстригает, все сидят в торжественной комнате, пьют кофе, ликёр и поют и говорят на немецком языке.

— А кто говорит на немецком языке? Не может быть!

Как так не может, когда может! Разве непонятно, что с немцами, если они не говорят по-эстонски, можно общаться только на их языке, на немецком? А Отто Швальме, майор Дитрих, Фриц Нойманн и другие — они, к сожалению, не говорят по-эстонски. Да. Но он, Король, всё равно в курсе, о чём они говорят, потому что и Алфред, и доктор Килк переводят для тех, кто не понимает, особенно Килк, любитель демонстрировать, что он по-немецки говорит даже лучше, чем по-эстонски. А Адель про мужа именно так и говорит, что он даже сны видит на немецком языке.

— Ах, ах, а кто же не понимает там немецкий?

— Как кто? А Хелли? А Вальве Маазик? Которая после случайной встречи с Алфредом принесла Хелли шикарную пряжу, чтобы та связала ей и её Йентсу камзолы, за это она и Хелли дала столько же пряжи, чтобы и Королю и Алфреду связать камзолы. Она приходила на примерки обычно тогда, когда в торжественной комнате собиралось общество, и её тоже приглашали. Даже госпожа Морелоо с улицы Моря, мамаша Морского Козла, та тоже стала заходить вроде бы случайно тогда, когда у Алфреда были гости. Непонятно, конечно, Королю, как она узнавала об этом, хотя дом Морелоо отделялся от производственного дома Алфреда всего лишь дощатым забором. О, господи! Многие же ходят к ним, разве всех упомнишь.

Рассказывая, Король промолчал лишь о том, какие невесёлые думы одолевают его самого при встречах с Вальве. Понятие вероломства как-то туманно представлялись ему, тем более во взаимоотношениях взрослых, в этой путанице.

— А Векшель не показывается случайно? — спросили почти одновременно Антс и Ниргит.

— Нет, Векшеля Король больше не видел, но Алфред полагает, что тот удрал с красными. О нём говорили, что он писал доносы на людей, чьим имуществом хотел завладеть. Он доносил на них агентам ГПУ, которые тех людей потом убили в замке.

— А Тайдеман что делает? Он приходит, когда у Алфреда гости?

— Конечно! Тайдеман всегда приходит. Он, во-первых, говорит по-немецки даже лучше, чем Килк, но бывает у них чаще тогда, когда Король один, или с Хелли, или с Алфредом.

— А что в доме у реки?

Ну сколько можно расспрашивать, в конце концов! В доме у реки всё ободрано, сломано, стёкла выбиты, вместо стёкол — фанера, хотя это только с виду сломано, на самом деле всё в порядке, но, когда была комиссия, Тайдеман объяснил, что потолки текут, крыша худая, стены продувает и обои не держатся — так дует, что они слетают, поэтому их нет. Его обязали сделать ремонт, и он, естественно, согласился, если городское управление распорядится насчёт соответствующих материалов, у него самого нет, но у города тоже нет, поэтому-то невозможно сделать ремонт, и Король летом опять поселится на веранде.

— Да, — вздохнула Сесси, — похоже, Алфред сделал всё, чтобы немцам в его доме было уютно…

— А что ему остаётся, — сказал Антс, — уж лучше так, чем взять винтовку и в лесу людей подстреливать, а то и на фронт пошлют…

Ниргит, — Король вспомнил, как в Главном Городе в зоопарке видел красивую шуструю зверюшку, похожую на белку, но другого цвета и крупнее, то была ласка, по-эстонски Нирк, — Ниргит предложила Его Величеству потрудиться, принести дрова из сарая для топки, и он с радостью взялся за работу. Ему казалось, для Ниргит он мог бы сделать самые невероятные вещи, всё равно, что для Марви, даже спасти от чего-нибудь, от какой-нибудь опасности.

Когда он внёс последнюю охапку дров, выяснилось, что гостей прибавилось: появился высокий статный человек, к нему все обращались с очевидным уважением. Он, конечно, был красив. У Короля к нему сразу же возникло смешанное чувство уважения, ревности и зависти. В его высокородном мозгу мелькнула неосознанная мысль: таким бы хотелось и ему вырасти.

— А вот и соперник твой, Калев, — засмеялся усатый таракан, как его мысленно обозвал Король, хотя имя его Мартин. Обычно добрякам свойственна этакая насмешливость в манере обращения. Калев серьёзно посмотрел в глаза Его Величеству и предложил:

— Давай поборемся? Кто победит — тому и Ниргит.

Нет, видали! Нашли дурака! С такими глыбами надрываться он не намерен, не игрушка для них, в конце концов.

— Потом, — ответил Король гордо, как и подобает его рангу, — через десять лет.

Ответ вызвал всеобщее одобрение и веселье, а Калев признался:

— Победил. Стопроцентная моральная победа. Но давай делиться с тобой по-братски: ты мне оставляешь Ниргит, я тебе даю любую из моих сестричек, хочешь — бери Роози, она самая молодая, твоя ровесница, красавица; или Линду бери, постарше, но работящая, а хочешь — Эдну возьми, немного старовата, ей двенадцать стукнуло, но тоже красавица, у нас девки все красивые.

Всем было весело, смеялась и Ниргит, воспрянул духом и Король: он показал, что не так-то прост, как могут о нём подумать, и он опять оказался в центре всеобщего внимания, однако за это надо было заплатить: усатый таракан взялся пытать его в том же духе, что и давеча.

— Расскажи-ка… Ты сказал, что всё равно знаешь, о чём там у вас разговоры ведутся в торжественной комнате… Нам не скажешь?

Отчего же не сказать, пожалуйста, на свою память Королю жаловаться ещё не приходилось. Во-первых, советские комиссары бегут в Турцию, и их там помещают в специальные лагеря на Трапезунде, но что это такое — трапезунд — об этом не говорили. Во-вторых, немецкие войска молниеносно продвигаются к Москве, и доблестные немецкие солдаты уже маршируют по улицам Одессы, а где это — не сказали. А восторженные толпы людей в Одессе бросают им букеты цветов да скандируют: «Гейл Хитлер!» Так же и румынские солдаты там ловят цветы. А ещё говорили, что большевики увели детей из детских домов, что в Тарту во дворе тюрьмы откопали двести человек расстрелянных большевиками, что…

Больше неинтересно? Нет так нет. Как хотите. Или не верите? Но он же это не выдумал, и взрослые люди в торжественной комнате все самостоятельные, хотя бы Алфред, или немецкие офицеры, ведь, наверное, не просто стать офицером, а Килк — врач, учёный человек, лечит коленки Короля, говорит на немецком языке даже во сне… А Тайдеман?

Однажды Тайдеман, когда немецкие гости ушли, продолжал рассказывать Алфреду, что в третьем рейхе уже в тысяча девятьсот тридцать пятом существовали планы колонизации Балтикума и России. Тайдеман рассказывал про непонятную идею генерала фон Гофмана об организации отделений пропаганды в Латвии, Литве, Эстонии, чтобы захватить эти страны и Россию для нацизма: уже тогда в третьем рейхе видели в Балтикуме место для немецких военно-морских баз.

— Советы были бы дураками, допустив, чтобы немцы их опередили.

Алфред спросил, откуда Тайдеман всё это знает.

— О, Тайдеман знает! — воскликнул старый скряга. — Тайдеман читал об этом в парижской газете «Эхо де Пари» ещё тогда, когда наследнику Алфреда было только три года, статья называлась «Не забудьте про Балтикум». Да, да… Литву полагали присоединить к Кенигсбергу, Латвию и Эстонию под базы, финнам стеречь у ворот Ленинграда… Да, да. Что же оставалось Советам? Они, что и говорить, действовали топором, грубо, по-варварски даже, но кто в этой политике особенно деликатничает? Конечно, смешно идти благодетельствовать своей «пролетарской» (царскую они не признавали) культурой в народы, имевшие свою достаточно развитую культуру! Но это другой разговор, да, да…

Так что Король Люксембургский всё помнит, всё слышит, видит и соображает, но если его не хотят слушать здесь, он не навязывается, он вовсе не расположен болтать, а согласился на это разве только ради Сесси и Ниргит, но раз они считают, что перловая каша с молоком важнее — пожалуйста, пожалуйста.

Король с удовольствием ел кашу с молоком, был доволен, продолжал находиться в центре внимания, королям нравится быть в центре внимания, поэтому, когда пришли ещё знакомая девушка с парнем, — в своё время он их принимал на веранде у реки Тори, — то стал скучать, интерес к его персоне поостыл, его словно перестали замечать, даже Ниргит и Сесси. Что ж, пусть не думают, будто он в них прямо-таки нуждается… У него дел предостаточно, у него и машина летательная есть — он улетит.

Против такого его заявления никто не возражал — обидно, конечно. Всё-таки была надежда, что будут отговаривать, мол, побудь ещё, и так далее. Но нет так нет — пожалуйста. Он вежливо поблагодарил за кашу с молоком, со всеми распрощался. И пошёл. Проводить его они всё-таки вышли, эти женщины — Сесси и Ниргит, хотя вдогонку их поторапливали.

— Вы скоро? Не задерживайтесь.

Какая наглость!

Бог с ними, с этими женщинами. Он их отпустил у калитки: идите себе, раз там так ждут — не терпится.

— Ангелочку привет передашь? — засмеялась вслед уходящему Королю Сесси. Он передаст привет, ему нетрудно. Прощайте.

Ушёл гордо. Велосипед толкал рядом. Не лезть же на их глазах в эту дурацкую раму. И только когда усадьба скрылась за можжевельником, примостился на своём аппарате и начал враскачку давить на педали, развивая максимальную скорость, чуть мышь не задавил. Долой! Очень нужны ему чьи-то сёстры! Какая-то Роози, какая-то Линда, какая-то Эдна… Долой отсюда!

Как и было объявлено, это случилось 15 ноября. Всё в точности так, как должно было быть 1 ноября, когда все дети в республике пошли в школу, кроме островных: флаги, в актовом зале торжественное собрание учащихся и их родителей, речи произнесли городской голова и директор школы, затем освящение. Но Его Величество всё своё внимание сконцентрировал на предстоящем концерте художественной самодеятельности, в котором принимал участие и оркестр «Эести Ноор» — эстонская молодёжь. В актовом зале школы присутствовали все, в том числе и гардеробщики с уборщицами. Одной только Марви не было…

Именно по этой причине Королю расхотелось представлять эстонскую молодёжь, ему надоело таскаться с дурацкой гитарой на их сборища, репетиции, тем более что у него имелся велосипед, а свободного времени теперь оставалось гораздо меньше. Как это ни отвратительно, но в школу ходить-то надо, деваться некуда.

Алфред закончил наконец возиться с грузовиком. Он сдал экзамены на право вождения автомобиля, впрочем, сдал не сдал, где сдавал, кому — об этом Королю малоизвестно. Хелли однажды сказала:

— Надоели мне твои учебники, весь дом ими завалил, хватит с меня и одного двоечника.

Алфред на это ответил:

— Больше их не будет, сейчас поеду в порт за грузом для немецкого склада.

И действительно, Алфред собрал свои книжки по автоделу и отнёс в производственный дом. Вскоре он подкатил свою машину, и все жильцы из близлежащих домов вышли поглазеть. Не на сам грузовик, конечно, — повидали их всяких — чудом было для обыкновенных людей то, что стоит вот грузовик, а рядом с ним их согражданин, который сам собрал его, из груды металлических деталей, смонтировал, можно сказать, построил своими руками, хотя недавно и понятия не имел, как заводится мотор. Присутствовали и Мария Калитко, и Тайдеман, единственный человек, которому Алферд пересказал в очередной раз детальный процесс создания машины: когда и что ему удалось раздобыть, где, как и какие детали сработать, что изменить в конструкции, что заменить, что скомбинировать, так что невозможно было даже определить, какой марки его автомобиль — не то форд, не то крейслер, — важен, в конце концов, результат: он сделал машину и сам на ней ездит. С помощью завязавшихся немецких связей ему удалось и работу для своего грузовика обеспечить: перевозку товаров, поступающих на немецкую продовольственную базу с порта Ползучий Остров, по-эстонски Роомассааре.

Король достигнутым гордился больше самого Алфреда. Он восхищался отцом — не всякий умеет сделать грузовик! Кому он только не хвастался! Как и в день своего рождения, он облетел всех и каждому не преминул об этом… заявить. Нет, конечно, не так прямолинейно, как раньше, человек всё же повзрослел. Эдак мимоходом, вроде случайно заходил то к Арви, то к Морскому Козлу, ну а Свен с Вальдуром просто по рангу обязаны знать, и он в подробностях пересказывал всё, что рассказывал Алфред Тайдеману: где доставал детали, какие сделал замены, какие внёс изменения в моторе и т. д. Только Лонни он об этом не известил, коров на пастбище уже не гоняли, а где проживала Лонни, он не знал.

В первый же вечер выгоды шофёрской работы стали очевидны: Алфред притащил домой ящик смородинового повидла. Нет, не полный ящик, конечно, в нём чуть больше половины, но вы подумайте — в такое время просто даром достать столько повидла! Оказалось, с грузовика, едущего впереди, на ходу свалился ящик и, естественно, разбился. Слава богу, что повидло было густое, масса не расползлась. Алфред его подобрал, и Король пришёл в дикий восторг, он давно подозревал, что в этом автомобиле скрыты неограниченные возможности. Разумеется, и Хелли отнеслась к повидлу благожелательно.

Когда Алфред прокатил до Закатного Леса и обратно сначала Хелли, затем Короля, чтобы осознали они всю важность произошедшего, Хелли была, конечно, довольна, хотя виду и не показывала, чтобы… Ведь из чего сделаны мужчины? Из осла, и бычка, и мыльного пузыря — так считали некие народные мудрецы. А посему Хелли осталась довольна поездкой, одобряла, сказала, что практично, не надо будет теперь саарескую Серую гонять в город с дровами, на машине можно больше привезти.

Король же садился в машину с непередаваемым чувством праздника, но по дороге до Закатного Леса в нём внезапно произошла перемена настроения. Он смотрел на мчавшиеся мимо знакомые места, на пастбище Лонни, на встречные повозки, затем взгляд остановился на руках Алфреда, державших руль, и потом всё к ним возвращался, хотя на руках Алфреда ничего не было нарисовано… Король вспомнил татуировку голой тёти с сиськами…

Он смотрел на руки Алфреда и понимал: этими руками он делает красивую мебель, и грузовик эти руки сделали, значит, они умные. Король испытывал горячее желание, чтобы и у него были такие умные руки, он решил, что будет слушаться во всём Алфреда, когда он велит ему что-нибудь сделать в мастерской, наверное, только так можно научить руки быть умными. А Карп… У него тоже были умные руки. Он вспомнил, как Карп сделал ему винтовку, и понимал: будет об этом помнить всю жизнь. Так искусно эти руки вырезали из обыкновенной доски винтовку. И автомобиль водили эти руки умело. Ещё вспомнил, как рука Карпа застыла на воображаемой высоте на уровне живота, и как он сказал: «Вася»…

Королю расхотелось кататься с Алфредом в его грузовике: он вспомнил Карпа, его руки. Воспоминания перенесли его за город, в дорожную пыль… потом в замок… Он знал, что Карп был хорошим человеком, поэтому воспоминания о нём причиняли боль. Но не сознавал ещё: что и увиденное в замке сохранит в памяти и в сердце на всю жизнь.

— Карп был добрый, — сказал он как-то Алфреду в раздумье, словно самому себе. Алфред закончил мытьё грузовика в реке Тори, — сюда многие военные грузовики каждый день приезжали «мыться», водители помогали им очиститься от грязи, черпали вёдрами воду из реки и выплёскивали на загрязнённые места.

Грязная вода каскадами сливалась обратно в реку, грузовики стояли по оси в воде. Алфред, помыв грузовик, вытирал его тряпками.

— Наверное, — ответил он безразлично, не задумавшись даже, отчего вдруг вспомнил о Карпе Его Величество, он сам о нём, возможно, и вспоминал случайно, но эти воспоминания не имели для него никакого значения. Для Алфреда Карп был таким же солдатом, как все другие. Он даже не являлся заказчиком, последние значили для него больше. Так же безразлично, для того лишь, чтобы сказать что-нибудь, он спросил:

— Ты его помнишь? Разве Карп добрый был?

Конечно, это не очень толковое продолжение разговора. Чтобы Король этого не знал! Да, они с Карпом и говорить-то не говорили, только и делали, что хохотали… Ну и что! Собака ведь тоже говорить не умеет или же смеётся про себя, а всё равно понимает, когда хороший человек, когда плохой.

В школе у Короля дела пошли так себе. Хорошего мало.

Марви на него совершенно не обращала внимания, он был ей безразличен, и Король мстил тем, кому она улыбалась, с кем разговаривала. С Королём Марви не разговаривала, она не удостаивала его ни одним словом, разве что с кем-нибудь из девочек о нём сплетничала, хихикали, как дурочки, — обидно. Король за это, естественно, мстил единственно возможным путём — бил морды тем, с кем она была дружна. Они не были слабаками, эти ребята, но и Король тоже уже давно не был таким простачком, как когда-то в Звенинога, в драчном деле он преуспевал, в чём ему немало помогал и Морской Козёл, причём не требуя за это награды…

Король умело находил предлоги для нападения на свои жертвы — не из-за Марви, упаси Боже! Об этом никто и думать не смел! — и избиения следовали за избиениями. Как они только не защищались! Этим только разжигали Короля. Попробовали они объединиться и, бывало, подкарауливали его где-нибудь. Он это нюхом чуял и всегда находил лазейки, чтобы выйти из положения. Его Величество, благодаря постоянной опасности попасть в засаду, стал небывало наблюдательным. Его враги только проходили, или встречались случайно, или в классе переглядывались, — а Король уже знал, что у них на уме. Он с лёгкостью разгадывал любые их манеры, сам же улавливал момент и разделывался с ними поодиночке.

Ральф Неллис — красивый паренёк и хороший ученик, и на Марви, скорее всего, не претендовал, — перестал ходить в школу. Приходил отец Ральфа, вызывали к директору Короля: почему преследует Ральфа? Король едва избежал скандала, едва не дошло до вызова в школу Алфреда, обещал оставить Ральфа в покое. Ну, а разговоры о нём!.. Наплевать ему было на всё.

В успеваемости кое-как тянул, по математике, если тройки, считай, хорошо. Он явно не тяготел к точным наукам. По другим предметам получились тройки, попадались четвёрки, изредка пять, но это он уже и сам считал за оскорбление. Собственно, только по двум-трём предметам ему доставались пятёрки: за уроки труда, гимнастику и родную речь. Рисовал же хорошо только поросят — неизвестно, чем его привлекали хрюшки.

Его занимали загадки, тайны, причины: почему Тайдеманиха неряха и крохоборка? Почему Тайдеман всё обо всём знает? Почему Вальве целуется тайком с Алфредом? Почему Хелли каждый раз плачет, когда говорят или пишут в газетах о жертвах красных, о трупах, где-нибудь найденных? Почему они с Алфредом, когда нет близко Короля, говорят об этих ужасах? Когда же он входит, замолкают? И почему, собственно, этот террор был возможен? Почему одни взрослые люди убивают других, таких, которые даже не воевали ни с кем? Почему существует война? Почему Сесси больше не приходит в город?

Но нет — всех загадок, занимавших Короля, невозможно перечислить. Причём с каждым днём их всё прибавлялось, и решить всё было невозможно: Хелли и Алфред ничего ему не объясняли, потому что Хелли сама мало что понимала, — так казалось Королю, Алфред же явно считал, что ему нечего совать нос, — так можно было судить по тому, как он от него отмахивался, отделываясь ничего не значащими «подрастёшь — поймёшь» или «пока тебе ещё не понять»… Тайдеман же не всегда оказывался рядом, да и неудобно к старому человеку без конца приставать.

В Журавли назначили нового ортскоменданта — гауптмана Шалле, об этом рассказал Отто, говоря о новом коменданте слегка осуждающе, называя его и гордецом и выскочкой, которого Алфреду, — Отто по-дружески похлопал Алфреда по плечу, — не удастся пригласить на кофе. С приходом нового ортскоменданта было напечатано объявление, расклеенное по городу. По распоряжению военного командования 11 ноября в Торгу расстреляли двух женщин за то, что они скрывали красных комиссаров и других граждан, служивших большевистским интересам.

Когда приходил Майстер, то рассказывал, что в Ленинграде на артиллерийском заводе имени Ворошилова объявлена забастовка, а воинские части вышли из повиновения и не участвуют в подавлении забастовки. В Серпухове же восстал воинский гарнизон. В Горьком на вокзале взорвалась грузовая машина, за ней сгорели ещё двести грузовиков — саботаж красных частей, с ними командование якобы ведёт переговоры. На Кавказе восстание. Из-за отсутствия снабжения продовольствием взбунтовались вооружённые рабочие, отказываются идти на фронт, стычки с войсками НКВД.

— Москва похожа на кипящий котёл, здесь нет уже и речи об организованности или управлении. Ясно, что Москва созрела и вот-вот падёт. А на Крымском полуострове на сторону германских войск перешла 111-я дивизия вместе со своим командиром, генералом Соколовым, в дивизии не оказалось ни одного комиссара или политрука…

А в Америке где-то существует клуб-пари, здесь заключают пари на политические события во всём мире. Одним из пари стал вопрос: уничтожат ли полностью Красную Армию к 31 декабря 1941 года или нет. Положение пари сейчас 4:1 в пользу немцев. Вторым заметным объектом пари явился вопрос: договорятся ли Япония и Америка в дележе азиатской территории Советского Союза или нет. Положение в этом пари пока 1:1.

Общее положение страны у Балтийского моря осветил по радио в своей речи «о будущей структуре» доктор Гора: он сказал, что пользуется случаем, чтобы прояснить некоторые вопросы, интересующие общественность. Прежде всего относительно нашей политической структуры в будущем, как она будет функционировать до конца войны, после чего и решат окончательно все политические вопросы относительно строительства Новой Европы.

Все территории, приобретённые у побеждённой России, подчинятся особому, вновь созданному министерству, названному «Рейхсминистериум фюр ди безетчен Остгебиетс»[13]. Государственным министром является Алфред Розенберг. Ближайшая часть бывшего Советского Союза носит название Остланд и делится на четыре генерал-комиссариата: Белорусский, Литовский, Латышский и, после окончания у нас военного правления, также Генерал-Комиссариат Эстонский.

Эстонским генерал-комиссаром станет при внедрении германского правления оберстгруппенфюрер Лицман, сын известного в первой мировой войне генерала Лицмана. Действительное управление страной осуществляет учреждение, названное Эстонским Самоуправлением, уполномоченное примерно теми же задачами и тем же составом, которые имеются сегодня при военном правлении.

— Во главе нашего самоуправлениия, — сказал доктор Гора, — приказом фюрера назначен я.

Как у генерал-комиссариата, так и у самоуправления общая цель: построение будущего страны у Балтийского моря. Гора предложил уже теперь обратить внимание на то обстоятельство, что с приходом генерал-комиссара ничто чуждое не входит в национальную жизнь. Наоборот, генерал-комиссар, как доверенное лицо фюрера, очень близок сердцу народа страны у моря, поэтому общие задачи и совместная работа решаются особенно сплочённо.

Итак, Король опять должен уделять внимание школе. И здесь Его Величество отбывал срок так же, как и в предыдущие разы. Конечно, что-то в школе стало по-другому, но для него это никакого значения не имело: арифметика как была, так и осталась ею, также разные другие малоприятные предметы. Единственно, что в его памяти сразу засело прочно, — так это следующие сведения: рождественские каникулы должны начаться двадцать третьего декабря, а затем снова каторга со второго января 1942 года, первое же полугодие должно завершиться уже 31 января, второе: если мороз превысит минус 20°, уроков не будет; третье: уроки не состоятся, если учеников соберётся менее пятидесяти процентов. Поэтому Король, заходя каждое утро в класс, пересчитывал учеников и полученный счёт умножал на два… Однако его надежды редко сбывались: или не выполнялись инструкции, или на одного всегда оказывалось больше. Последнего входящего в класс он был готов иногда прибить…

А в мире уже повсюду господствовала война.

Канада, Индокитай, Никарагуа, Коста-Рика объявили войну Японии.

Маньчжурия считала, что находится в состоянии войны с Англией и выразила готовность участвовать со своим сорокадвухмиллионным населением в борьбе за Новый Порядок в Восточной Азии.

Опять же и Канада, и Новозеландия, и Индия объявили войну Финляндии, Венгрии и Румынии.

В Абиссинии поднялось восстание против Негуса.

Болгария же с Хорватией, Словакией и Румынией, также Венгрия, в свою очередь, объявили, что считают себя в состоянии войны с Соединёнными Штатами, эти же государства одновременно вступили в войну с Англией.

Можно считать, что во всём мире каждая страна с кем-нибудь воевала, тем более что и Его Величество Король Люксембургский, а также остальной народ Тори его возраста считали себя в состоянии войны с народом Юмбу.

Конечно, Король Люкс понятия не имел, почему их так называли и кто их так окрестил, но что это означает, он скоро усвоил, потому что давно привык до всего доходить своим умом.

Юмбу…

Ну, скажем, синонимом юмбу могло бы быть понятие чижик, хотя чижик в сравнении с юмбу очень даже благородное существо. Юмбу мог бы означать прыщ, но прыщ — это нечто другое. Юмбу сами немцы из своей среды называли людишек мужского рода, но с поведением трусливой бабы. Юмбу появились на острове вскоре после песен «Унтер ден Линден» и «Лили-Марлен» вместе с немецкими офицерами и их фрауен. Юмбу были их дети, сыновья.

Если, обращаясь к немецкому мальчику, сказать: Буби! — это означало, что сей мальчик милашка, что ему следовало дать конфетку, а затем по ушам и отпустить с богом на все четыре стороны. С юмбу нужно было поступать иначе: выбить ему глаз или откусить нос, или воткнуть что-нибудь острое в одно место. С точки зрения Короля, юмбу были последними дураками, и не только с точки зрения Короля, но и других людей Тори, а также из других районов города. Юмбу были толстые, откормленные, ленивые, но и тощие, шустрые, маленькие, побольше, большие — всякие.

И если кто-то пел Лили-Марлен, а кто-то про эстонский неумирающий мужественный нрав, то народ Тори также имел свою песню на слова: «Моё сердце тоскует по волнам, оно жаждет моря и крови…»

Юмбу имели в городе своего вожака, это был сын самого доктора Шредера — окружного комиссара, который обосновался на улице Парковой в двухэтажном особняке недалеко от кинотеатра. Этот доктор… Король в точности не знал, что это за птица, но флаг над крыльцом, и автомобиль, и шофёр, и слуги, и отношение к нему военных и гражданских, по всему этому люди Тори заключили, что доктор Шредер, который никого не лечил и не принимал больных, был на острове ещё большим начальником, чем, скажем, Отто Швалме и вся ортскомендатура, вместе взятая. Внешне он выглядел даже симпатично — высокий, в очках, в кожаном пальто чёрного цвета. Сын же его, главный Юмбу, выглядел отвратительно. Он немного напоминал Морского Козла, но был покрупнее, с более тяжёлым задом, лицо плоское и высокомерное. По сравнению с этим главным Юмбу Морской Козёл просто красавец, хотя, как говорили, его маму уже видели с немецким офицером.

Юмбу очень важничали в своей униформе, они носили кортики. Первые стычки начались у кинотеатра, когда выяснилось, что юмбу беспрепятственно пропускают на те фильмы, которые до четырнадцати лет запрещены. Островных мальчишек не пропускали, а эти… шагали в кино, как будто это их не касалось, даже те, которым не больше, чем Королю. Отчего? Оттого, что они в чёрной форме? Что на головах пилотки? Что свастики на рукавах и на рукоятке кортика?

А кино на Островной Земле и в городе Журавлей являлось основным развлечением, потому и образовывались очереди каждый день за три часа до начала сеансов и стояли тут все, молодые и старухи, тихо-спокойно, в карты играли, пересказывали содержание просмотренных фильмов: русских, американских, немецких. Компанию Королю главным образом составлял Альберт с Абрука. Он, как уже известно, рыжий, но спокойный, и кино очень уважал.

Иногда случались с ними неожиданные казусы, вернее, с их киновидением и его осмысливанием. Например, в одном фильме Вилли Форст — актёр, погибал, а его героиня, певица Марлен Дитрих, пела в концерте, потому что ей до зарезу необходимо было на этом концерте петь, но она знала, что Вилли уже погиб, она пела, а слёзы лились из её глаз… Слёзы лились и из глаз Альберта и Короля: Вилли Форст — симпатяга, каких мало. Каково же было удивление и неожиданная радость, когда друзья в следующем фильме увидели совершенно живого Вилли Форста, который крутился уже около другой красотки — подлец этакий, но всё-таки живой! Как это понять?

Итак, эти со свастиками и кортиками вели себя так, словно положение «до четырнадцати» их не касалось, а билетёрши словно и не видели, что юмбу такие же короткоштанные, как и люди Тори. Юмбу, конечно, держались соответственно своему рангу — Гитлерюгенд. Они никого из людей Тори не задевали, они были кошмарно воспитанны в том смысле, что вежливы, просто-напросто они никого из людей Тори не замечали, то есть они вообще никого не видели в упор — они сами и были люди. Так не могло долго продолжаться!

Но и люди Тори тоже не сразу решились на военные действия. Хотя и обидно было очень, так что кулаки чесались, ведь до прихода юмбу к людям Тори в кинотеатре — даже если приходилось заглядывать по очереди в замочную скважину — относились с уважением, хотя и не называли никого по отчеству, как этого требовал маленький Иван.

Так что обидно. Сперва люди Тори думали, советовались со старшими ребятами — из них главный конечно же Ингвар, — а Король даже своему главному советнику, Тайдеману, намекнул, что вот такие дела, а как быть, никто не знает, ведь… немцы всё-таки, тоже освободители, народ культурный, потому что и Колумб, говорят, был немец, во всяком случае, иностранец…

— Дискриминация! — буркнул на всё это старый Тайдеман. А Королю так и не удалось ни вынюхать, ни дойти своим умом до понимания — что это за зверь, дискриминация. Он, однако, не сомневался, что дискриминация на языке Тайдемана означает величайшую подлость. А к подлецам существует только одна мера воздействия…

Король давно уже для себя выбрал — своего врага. Тот, враг, ещё об этом даже не догадывался, он по привычке не замечал всяких там местных ничтожеств, аборигенов, он смотрел на них так, как и должен смотреть на эстов далёкий потомок тех, кто этих людишек отучал пню дубовому молиться и осчастливил приобщением к истинно христианскому божеству. Во всяком случае, он знает — кто он есть и чей он сын и знает свою судьбу, а она его устраивает, она ему по душе.

Всего этого не знал Король Люкс.

Он знал другое: он «этого» выбрал своим врагом, а значит, он должен на него напасть, и он обязан победить. Напасть на такого было вообще-то рискованно. Даже как будто страшно. Очень этот юмбу был мясистый и большой. Что же заставило Короля именно его выбрать для себя врагом, ведь мог же с ним разделаться Ингвар? Но ни Ингвар, ни личные вассалы Короля в лице Свена — Вальдура, никто не знал о том, что Его Величество каждый раз, когда встречал где-нибудь своего юмбу, присматривался, примеривался, куда и как следует бить, чтобы наверняка, чтобы выбить из него дух. Но надо не загонять его в такое место, откуда ему некуда будет бежать, отступать. Король помнил, как ему когда-то доставалось от Морского Козла лишь потому, что тот был загнан в безвыходную ситуацию… Именно поэтому он выбрал для себя в жертву этого чванливого немца, что был он так похож на Морского Козла — это давало уверенность, что он такой же размазня, как и Козёл. Но на войне всякое может случиться…

Король вспомнил, как учил его первый тренер в лесу у Брюкваозера — Элмар: нападать надо первому и бить сразу ударом свинг в солнечное сплетение, а удар этот потому называется свинг, что как только рубанёшь в нужное место, в ушах у противника тут же зазвенит. Так Король и решил: свинганет немца сразу в солнечное сплетение, а там видно будет.

Пока что его враг, потомок высокородных Шредеров из Ольденбурга, разгуливал вместе со своими придворными в Аренсбургском (как считалось им) парке и надменно наблюдал примитивное развлечение этих дикарей, которые в одном из больших помещений Курзала кувыркались, как поросята в соломе. В том помещении Курзала стоявшие здесь русские обозники устроили склад для сена, которого после них осталось много. Если подняться по внутренней лестнице небольшой башни, то можно было добраться до люка, открывавшегося в зал с сеном. Ох, и здорово же отсюда прыгать примерно с пятиметровой высоты!

Сам Король, его свита, даже Арви с пропорциональными ногами, и даже Ингвар со своими приверженцами — кто здесь только не прыгал! Иногда заходили и юмбу на эту забаву любоваться и посмеяться на это дурацкое веселье, когда эти образины барахтались в сене, как свиньи, все в пыли и грязные. Впрочем, они снисходительно относились к освобождённым от русского ига аборигенам — пусть прыгают.

И не подозревал юный Шредер, что он… что на него кто-то из… этих! посмеет напасть.

А Король тем временем думал о том, где совершить нападение. В Курзале? И как? При свидетелях из своих или без них? С одной стороны, лучше при своих — хочется показать всем. С другой стороны, если тот вдруг его самого… свинганёт? При своих-то? На войне всякое может случиться. Да и советоваться с кем-нибудь рискованно: своим скажешь — отступать некуда будет, тогда в любом случае надо действовать. Можно вообще от затеи отказаться, и никто не узнает, что он хотел это делать, но он не может отказаться — почему? Он не знает, объяснить себе этого не умеет, но кажется ему, что это месть за что-то. Всё-таки он осторожно, намёками, с Тайдеманом попробовал поговорить.

— Узнает Алфред, он тебе эту проблему разрешит, будь спокоен, — объяснил Тайдеман, хитро глядя через очки своими серыми глазами на Повелителя. — Но к бою-то надо готовиться… Надо тренировать волю. Побеждает не сильный, а смелый. Я когда-то… В общем, надо быть тренированным.

Сколько же надо тренировать эту волю? — задавал себе вопрос Король. К тому же он не потому вовсе хочет разделаться с этим юмбу, чтобы кому-то что-то показать, он испытывает к этому юмбу ненависть, он не знает её причин, а как узнать? Надо просто делать дело и тогда он, может, и причину узнает.

Действовать же надо смело — Карла прав — и неожиданно. И в любом месте, даже там, где тот меньше всего ожидает. Опыт — Король не раз в этом удостоверился — великое достижение: вспомнил Король, как ему Ингвар, встретившись на Каменном Мосту, глаз подбил. Силы здесь, правда, распределены в обратном порядке: нападавшему было уже пятнадцать, а жертве — девять. Теперь же нападавшему — десять, а жертве пятнадцать. Ростом же юмбу повыше Ингвара вымахал. Но неожиданность и ещё… Ржавая, двухкилограммовая гиря, найденная в старой кузнице во дворе небесно-синего дома…

Атака произошла в «территориальных водах» противника, тот прохаживался недалеко от своего дома в парке, начищенный и внушительный, как всегда, и, видимо, дожидался кого-то из своих. На приближающегося Короля он не обратил ровно никакого внимания, во всяком случае не больше, чём на только что пробегавшую дворняжку. Поравнявшись, Король ловко ударил гирей, которую засунул в старый носок. Натуральный свинг! Юмбу свалился и тут же получил ещё парочку свингов по надменной физиономии, второй свинг оборвал его жуткий крик, не успевший, к счастью, превратиться в сирену. Конец его верещания Король услышал уже за уборной, рядом с Курзалом, здесь начинались камыши в старом замковом рву.

А ведь правильно говорят в народе: где есть делающие — присутствуют и наблюдавшие. Аттендат на юмбу увидел Жорж Калитко.

Что же касается юмбу, он был повержен своевременно: в те дни начинались фильмы с участием Тхео Лингена, Хейнца Рюмана, с Хансом Мозером и Хансом Альберсом, особенно же, конечно, любимец Короля — Тхео Линген, комик, привлекал всех. Лишь только Тхео показывался на экране, ещё не сказав ни слова и ничего не сделав, зал уже надрывался от безудержного смеха. Мастер! И в такое время — какая радость! Ни один юмбончик не показывался. Их вожак, видать, выглядел так, что показаться в общественном месте не мог. Следовательно, не показывались и остальные юмбончики.

— Сына нашего комиссара изуродовали, — рассказал вечером Отто.

Это сообщение осталось без должного внимания, потому что сын какого-то комиссара — не сам комиссар.

— Хулиганы. Зубы выбили, лицо разбито зверски. Подозревают, что в городе действуют диверсанты. Приказано искать, но сам Шредер в диверсантов не верит. Да и правда, были бы диверсанты, так на него самого напали бы. Шредер во всём обвиняет своего Геркулеса, такое имя у парня, что не смог за себя постоять, а ещё спортсмен! И ещё, мол, Шредер называется — позорище! Но искать велено. Главное, никто не видел, не слышал…

Алфред ехал в Звенинога. Юхан прислал с Эйнаром слово, чтобы он с Манчи вывез из леса сухой сосняк, помог распилить и поколоть на топливо и увёз к себе в город. Ведь у него теперь грузовик имеется, а места для дров довольно. Подчиняясь рукам Алфреда, машина послушно лавировала между ухабами и рытвинами на дороге. Мысли водителя вертелись вокруг вопроса, который в последнее время его занимал постоянно: что ему делать в создавшейся ситуации, когда Хелли с одной стороны, и Земляничка с другой?

Он понимал: Хелли хорошая жена, хозяйка, работящая, рукодельница, заботливая мать, но… Разве этого достаточно, чтобы быть желанной женой?

Отличная жена…

Желанная жена…

Алфред подумал, что для него предпочтительнее менее отличная, но более желанная жена. Вальве, конечно, легкомысленна в сравнении с Хелли. Особенно его раздражала её готовность со всеми зубоскалить, всем улыбаться, то есть всем мужчинам. Даже трудно сказать, что именно в этой легкомысленной Вальве его больше всего раздражало, но особенно не нравилось, когда Вальве расточала улыбки немцам, хотя, право же, он именно для этого и приглашал её на кофепития с ликёром. Тем не менее это его раздражало, тогда как в Хелли ничто не вызывало раздражения. Хотя нет, и в Хелли много такого, что не нравилось, но спроси его, что именно, он не ответил бы. А жаль…

Чего же недоставало Хелли? Чтобы она стала его раздражать в таком «особом» смысле? Вероятно, подумал он, надо исходить из того, почему он на ней женился. Хелли — четвёртая дочь богатого хуторянина на Большой Земле, но не из-за богатства он её выбрал, тем более что ровно ничего из родительского наследства ей не перепало. Оказавшись после военной службы в деревне Берёзы, в работниках у хуторянина по соседству, он стал ухаживать за Хелли, провожать… В общем, обычная история с поцелуями, сеновалами, горячим шёпотом, глупыми, ничего не значащими словами, которые тем не менее привели его и Хелли в церковь посёлка Гусиная Нога, где их руки соединил пастор с подобающими в данном случае словами, сделавшими их мужем и женой, затем: аминь.

Аминь-то аминь, но чего-то в ней не хватает. На одном «аминь» далеко не уедешь. Днём-то с ней хорошо, когда она занята в прачечной, а он в столярке, и в кухне она на месте, когда гости, ведёт себя достойно, в разговоры не вмешивается, больше прислушивается, печенье у неё получается превосходное, кофе — тоже… Но ночью хочется повернуться к ней спиной. А с Земляничкой, наоборот… Дело, видимо, в том, какой в постели стороной тебе хочется повернуться к женщине.

Подъезжая к Сааре, он посигналил, чтобы открыли ворота, и распахнул их Хуго. Алфред сперва растерялся, потом осторожно въехал во двор.

— Ты ли это, Хуго? — приветствовал он брата, выбираясь из кабины грузовика. — По моим расчётам, ты должен сейчас угождать Богу, служа в русском войске…

— А ты угождаешь Господу, — усмехнулся Хуго и потянулся рукою к уху, чтобы почесать, — служа немецкому командованию…

На крыльцо вышла Ангелочек и всем сразу стало ясно, что в данное время обоим братьям да ещё Манчи с Юханом следует угождать Господу Богу работой во дворе Сааре, где рядом с баней были свалены сосновые брёвна, предназначенные на топливо. И все принялись за дело: пели пилы, колуны дробили чурки. Женщины — Ангелочек, Манчита, Сесси и конечно же Мелинда — сновали взад-вперёд по двору и по дому, как и положено в дни, когда кто-то приезжал, когда что-нибудь работалось на хуторе, а также готовилась баня.

Сосновые брёвна были распилены лишь к вечеру, у бани выросли аккуратные поленницы дров, грузовик же был нагружён доверху, а все работники, попарившись в бане, сидели за огромным столом в большой кухне Сааре. Только теперь Алфред узнал от Хуго его историю, которую тот рассказал со всеми подробностями.

Взяли-то их восьмого августа, — о том помнили на Сааре. Сперва держали в Журавлях. Но уже одиннадцатого погрузили на «Тыну», и поплыли они в Ленинград. Прибыли туда благополучно, несмотря на мины. В порту дежурила женщина-милиционер. В Ленинграде везде разрушения. «Колбасы» над городом напоминали о том, что война близко. Погода стояла дождливая. Вечером всех построили и повели в столовую. Больше в городе не были. В эту же ночь повезли дальше. Город затемнён, из окон вагона ничего нельзя рассмотреть. Ехали в вагоне третьего класса. Это, насколько известно, единственный эстонский эшелон, который отправился в пассажирских вагонах.

Легли спать. Проснулись, когда поезд приближался к Тихвину. Выглядывая из окон, они видели серые безликие здания, сломанные заборы. Кругом следы бомбёжек. Часть вокзальных построек в Тихвине разбита. Отсюда перебросили в Вологду. На стоянках и поезду подбегали дети подбирать объедки, которые мы выбрасывали. Комиссар эшелона или начальник, русский, прогонял детей и женщин, на вопросы эстонцев, почему он не разрешает подбирать им объедки, отвечал, что все они лентяи, не хотят работать, поэтому им нечего есть. На самом деле в этом округе два последних года была засуха, потому и голод.

— Иссанд Юмаль! — вздохнула Лейда.

— Дальше через Киров и Молотов приехали в Свердловск, — продолжал Хуго. — Здесь постояли два дня. Большевики, видимо, не знали, что с нами делать. На вопрос: «Куда нас?» — отвечали, что отправят дальше, туда, где квартирные условия получше, поскольку в Свердловске много эвакуированных, нас негде разместить. Последовали на север через Нижний Тагил и Серов…

Это было двадцать третьего. Проснулись, посмотрели в окно и увидели, что едут они мимо лагерей. Большие квадратные территории, окружённые высокими частоколами и колючей проволокой, по углам возвышаются деревянные вышки. Как они позже узнали, лагеря ГПУ везде одинаковы, обычно состоят из восьми — десяти бараков, землянок или же просто брезентовых палаток, в каждой из которых размещены до двухсот заключённых. За территорией лагеря, как правило, расположен посёлок, с жилищами для охранников и их семей. Лагеря сопровождали их на всём пути следования.

Прибыли в Ивдель. Там эшелон принял директор местного манганового завода, сказал, что прибытие эстонцев для него неожиданность, поэтому он не может предложить им приличные условия для жизни. Посёлок состоял из деревянных строений, на которых трепались под ветром поблёкшие рваные лозунги. Невозможно было определить их первоначального цвета. Здесь им дали работу. Большинство направили в мангановую шахту или на строительство железной дороги. Первое время условия жизни и питания были терпимые, жили в бараках, некоторые в домах. В бараке размещалось до двухсот человек, прибыло же их примерно в два с половиной раза больше. Хуго с пятью другими поселили у местного золотоискателя, русского. Интересным оказался человеком: до прихода Колчака был председателем исполкома, за что получил пятьдесят ударов розгами. С тех пор и перестал интересоваться политикой. Жили мобилизованные в одной половине дома, за перегородкой же обитал золотоискатель с женой, курицей и козой. Часть оконных стёкол заменяли куски фанеры. В доме было очень холодно и очень сыро…

— Сначала меня поставили в контору шахты, — вспоминал Хуго, — затем, сообразив, что я не знаю русского языка, уволили и определили извозчиком. Начиная с октября кормить стали значительно хуже, главным образом жидкой пшённой кашей, рыбными супами. Рыба или солёная или испорченная. Давали похлёбку из ржаной муки без мяса. Основное питание — хлеб. Картошки в этом районе мало, поскольку зимы длинные, земли плохие и колхозов поблизости нет. Все продукты привозили из других районов. Платили за работу от 170 до 200 рублей в месяц, едва хватало, чтобы выкупить продуктовые карточки.

Видели в Ивделе и заключённых из поляков. Их как раз освобождали и отправляли в польскую армию. Они были физически истощены, усталые, слабые. Мы прикидывали: вряд ли из них получатся добрые солдаты. Поляков держали в лагерях по обвинению в контрреволюции. Когда Советы оккупировали Польшу, их вывезли в Сибирь. Многие не выжили. На тамошнем кладбище их осталось немало. Всего в этом районе, говорили, около трёхсот тысяч заключённых.

Мы обратились к начальнику НКВД в Ивделе, чтобы узнать о нашей дальнейшей судьбе: кто мы есть, заключённые или мобилизованные? Нам не ответили. Позже объяснили, что мы эвакуированные. Но документов у нас не было, из района выезжать нельзя было. Зима стояла суровая, морозы доходили до 52 градусов, а зимней одежды не выдавали…

— Иссанд Юмаль!

Вскоре все, кто моложе тридцати пяти лет, получили приглашение прибыть в Серов. Ходили слухи, что составляются военные соединения прибалтийских стран, что будут формировать и эстонскую дивизию. Ещё говорили, что Таллинн эвакуировали, что уничтожены крупные предприятия.

В Серов ехали в нетопленых товарных вагонах. По дороге работники НКВД проверяли, вылавливали тех, кто не имел приглашений. В Серове проходили комиссию. Спрашивали лишь: «Как здоровье?» «Не состоял ли в „Союзе Защиты“?» Кто состоял, тех отправляли обратно в Ивдель. Мужики, конечно, все врали: обратно ехать никто не хотел. Потом всех загрузили в эшелоны, сказали, что отправят в Красную Армию. Но до Красной Армии на этот раз дело не дошло, дорога была забита эвакуированными, не пробраться.

Отправили в Красноярск на военные работы. Ремонтировали транспортные средства, грузили-разгружали различные товары. В Красноярске, между прочим, медные рудники да фабрики, изготовляющие серную кислоту. Встретились здесь с эстонским рабочим батальоном.

Хуго попал на медный рудник транспортным рабочим. Надо было разгружать с железнодорожных платформ оборудование эвакуированных сюда заводов. Разгружали с помощью канатов, досок, ломов, другой техники не имелось. Бригадир, татарин, требовал стахановского энтузиазма, поэтому случилось, что один электромотор соскользнул с досок и свалился на землю. Бригадир ругался, орал, потом велел забросать мотор снегом, чтобы не было видно. После этого они и другие моторы затолкали в канаву и закидали снегом. Платили за количество освобождаемых от грузов железнодорожных платформ. Что станет с оборудованием, это никого не интересовало…

— Иссанд Юмаль!..

— Из Красноярска повезли в сборный лагерь в Камышлове, где формировался эстонский запасной полк. Прибыли вечером, разместили к утру. Мест мало, теснота. Ночь провели на улице при сорока градусах мороза. Поселили в землянках. Питьевую воду возили из реки на лошадях, дров не хватало, лошадей тоже, запрягались сами, чтобы тащить сани с дровами за пять километров. Побыли в этом запасном полку две недели, затем повезли нас в Челябинск в Чебаркульский лагерь, куда добирались несколько суток. В Свердловске три дня ждали поезда. Здесь накопилось много эвакуированных. Их условия были тоже тяжёлые. Страдали они от холода. На ночь их из вокзала, единственного места, пригодного для жилья, выгоняли на мороз, и вокзал закрывали до утра. Люди замерзали до смерти. Трупы загружали в вагон и вывозили из города…

— Иссанд Юмаль!..

— В Чебаркуле выяснилось, что землянки без печей, нары давно сожгли. Сюда прибыли и островитяне из трудовых лагерей. Они в Котласском районе строили железную дорогу до Яранска. Бежать было невозможно, кругом глухие леса. При царе в этих местах никто и не жил. Советская власть стала тянуть сюда железную дорогу: на свинцовые рудники понадобилась рабочая сила. Сперва завезли украинскую и белорусскую интеллигенцию, за ними последовали наиболее преуспевающие крестьяне, прибывали всё новые эшелоны: кавказцы, казаки, татары, до эстонцев были поляки. Железную дорогу продолжали строить. Одна ветка должна была вести в Архангельск, пробиться до Белого моря. Другая направлялась в Печору и до Ледовитого океана. Летом малярия, зимою убийственные морозы. Работу, которую повсюду в мире выполняют машины, здесь делали люди. Район Котласа — могила миллионов, — заявил Хуго и продолжал рассказывать — Жители Яранска называют себя не русскими, а северянами, хотя говорят по-русски. Яранск — столица Коми. Издали оставляет приятное впечатление белыми куполами церквей и монастырей. Когда-то это была Северная месса[14]. Коми — угро-финская народность. От русских они отличаются и внешне: тоньше, высокие, у них есть и свой язык, по-русски говорят нечисто. В здешних лесах медведи, лоси, волки. Мобилизованные опасались, что их здесь загонят на каторжные работы, но сделали их лесосплавщиками. Относились к ним всё же, как к будущим красноармейцам…

В августе приказали переместиться в деревню Каряшна, отправились на плотах. Жили терпимо. Но однажды весь их батальон выстроился без приказа и спел эстонский гимн. Начальники перепугались, исчезли. Сразу же положение изменилось, тем более что на фронте многие эстонцы перешли к немцам. Объявили приказ Ворошилова. В нём распорядились всех эстонцев убрать с фронта, собрать в тылу и сформировать из них рабочие батальоны. Строили аэродромы. Одеты плохо. Кормили плохо. Жизнь стала невыносимой. Тогда организовали пассивное сопротивление: отказались работать. Комиссары бесились, начали всех по одному допрашивать, каждого спрашивали отдельно: будет он работать или…

Так пару рот принудили опять взяться за работу. Многих сажали в карцер. Принялись за дело и сотрудники НКВД со своими приёмами, долгими допросами. Самых упрямых отправили на лесные разработки, составили из них штрафные роты, которые разместились в пятидесяти километрах от Котласа, в городе Авитонове. Здесь было много поляков, жили они на нищенском положении. В большинстве из интеллигентов — врачи, инженеры или из состоятельных. Один инженер-поляк рассказывал: без преувеличения, местная железная дорога стоит на наших костях, под каждой шпалой отдыхает, по меньшей мере, один поляк.

По прибытии эстонцев их как раз отпускали. Но и другие народы здесь оставили своих… Про украинцев рассказывали такие кошмары…

— Иссанд Юмаль!..

— Голод, холод, клопы… Жить становилось изо дня в день хуже, одежда и обувь износились. Отказывались работать. Нам объявили: покупайте себе продукты сами. За работу обещали платить соответственно выполненным нормам. За день успевали выработать по полтора рубля, продукты на один день питания стоили три…

Пропал интерес к работе. Ну, а без работы — голодная смерть. Начали пропадать вещи, у кого что было. Одежда, другое-разное, сохранившееся из захваченного из дому, вплоть до зубных щёток. Бригадиры по своему усмотрению распоряжались хлебом: давали — не давали. И умело этим пользовались. Однако грабили и более брутально: заметив, что у людей есть ещё стоящие вещи, выстраивали перед бараком и приказывали высыпать содержимое вещмешков на землю. Бригадиры ходили и выбирали себе кому что приглянулось.

Хотя бежать было бессмысленно, многие рисковали и пропали безвестно. Люди сильно сдали, ослабли, лежали безучастно. Бывало, на ходу падали и умирали. Ели всё, что хоть мало-мальски годилось для еды. Бригадиры издевались. Избиения стали обычным явлением. Одолел скорбут. Руки, ноги обмораживали — то естественно. Из-за голода употребляли много соли, стали пухнуть. Морали не стало: за кусок хлеба были готовы на всё.

Однажды из Москвы приехал генерал проверить, как продвигается выучка воинских частей, можно ли их отправлять на фронт. Поскольку у нас не было даже обмундирования и вообще ничего, то какая могла быть выучка? Генерал кричал и ругался, он нашёл, что воинских частей, как таковых, нет и в помине. Начали выдавать обмундирование… летнее…

В это время вспыхнул тиф…

— Иссанд Юмаль!

— Землянки превратились в больницы, в них холодно, сыро и грязно. В день умирали до десяти человек, хоронить не успевали. Не находилось никого, кто бы мог копать могилы, в сарае-покойницкой скапливалось по нескольку десятков трупов. Они лежали вповалку, голые, одежду у них отбирали. Гробы делать было не из чего — так и хоронили без них. Случалось, покойник, уже похороненный, являлся в часть и требовал свою одежду, которую у него в «больнице» отобрали: оказывалось, что вместо него захоронили другого, ошибка открывалась лишь потом.

На этом месте Хуго остановил свой плавный до сих пор рассказ, он угрюмо уставился в окно, а слушатели — на него в ожидании продолжения, в предчувствии чего-то необычного в дальнейшем повествовании. Хуго словно подыскивал нужные слова, а ведь он действительно обычно не отличался особой словоохотливостью…

— Как-то раз мужик, дежуривший в сарае-покойницкой, — начал Хуго наконец, — прибежал в штаб и, лязгая зубами, заявил, что боится там дежурить: один мертвец якобы сказал, что ему холодно, отдай, дескать, свою шинель. Оказывается, санитары, оттащили туда ещё живого…

— Иссанд Юмаль!

Женщины, сидевшие за столом, пришли в ужас, исключая, впрочем, Ангелочка, сохранившую свою обычную авторитетную невозмутимость; а ведь на фоне всего до сих пор рассказанного Хуго — что особенного в том, что кого-то живьём оттащили в мертвецкую… Что ж тут такого?! Но дело было в другом…

Если бы присутствовал здесь Король, он, вероятно, припомнил бы те разговоры про одного из его дядей, который якобы когда-то давно в Главном Городе застрелился из-за женщины: «…вставил дуло ружья в рот и большим пальцем ноги нажал на курок…» Король тогда долго ломал голову над вопросом: почему из-за женщины надо вставить в рот дуло ружья?.. До сих пор он это явление так и не сумел объяснить. Теперь же из дальнейшего рассказа Хуго стало известно ещё более страшное обстоятельство, в котором Его Величество уже как-то разбирался.

Хуго уточнял про тот случай с живым покойником.

— Он основательно замерзал у покойничков, так что утром всё-таки помер. Другого и быть не могло, весь он был посиневший, опухший, глаза слезились да и разговаривал с трудом — даже не человек с виду. А ведь знакомый был… — Женщины опять заохали, который раз называли Иссанда, а Хуго добавил: — То был приятель Антона, и убил-то нашего Антона он… Сам и признался.

За столом воцарилась гробовая тишина, стало отчётливо слышно тиканье настенных часов, жужжанье мух над плитою. Не все присутствующие знали про Антона, другим было известно, что погиб из-за женщины, но чтобы…

Оказывается, история-то обыкновенная: друг Антона, с которым, будучи у брата в гостях как-то в Главном Городе, познакомился Хуго — убил Антона из ревности уже известным способом, то есть выстрелом в рот, потом всё обставил очень ловко, создав версию самоубийства. Теперь, на чужбине, узнав Хуго, который подавал ему пить и ухаживал за ним по возможности, угнетаемый угрызениями совести, он и признался в содеянном. Видать, понимал уже, что умирает.

— Звали-то его Роби… Роберт, — объяснил Хуго.

За столом продолжалось тягостное молчание, конечно, здесь для всех это имя ничего не значило. Юхан положил на стол свой нож, которым пользовался и как вилкой. Он молча смотрел перед собой. Все другие выжидаючи обратили испуганные взоры на Ангелочка, она же продолжала спокойно собирать со стола грязную посуду, унесла её к плите, на которой стоял таз с горячей водой, и уже оттуда обратилась ко всему живому в мире, в частности и к Хуго:

— Бедный… Несчастный Роберт, — сказала громко. — Хорошо, что подал ты ему пить, ибо всякий несчастный есть ближний твой, нуждающийся в помощи, — как правый, так и падший, пребывающий в нечистотах людских; легко делать добро во храме светлом — ты делай его в месте диком, где другие пройдут мимо. А значит, Антон-таки не пошёл против Бога…

Похоже, она простила убийцу за то, что тот снял с её сына грех самоубийства.

Ангелочек гремела посудой, а Хуго, не столько чтобы подчеркнуть заслуженность похвалы Ангелочка, а в продолжение рассказа подтвердил, что действительно санитарками там были женщины, добровольно эвакуировавшиеся из Эстонии, не испытывающие к ним жалости, часто насильно срывающие обручальные кольца с пальцев обессиленных людей.

— Наконец начались учения с деревянными винтовками. Большинство уже побывали в эстонской армии, многие, кто постарше, даже на войне, а тут опять… деревянные винтовки.

Приезжали члены бывшего эстонского правительства. Были митинги. Разъяснили необходимость создания эстонской дивизии, поскольку Эстония ждёт своих солдат, чтобы те освободили её от фашистских оккупантов. Нас эта пропаганда не тронула, все понимали, что из себя представляет это бывшее правительство. Про систему выборов у нас говорили так, когда Советы станут цивилизованным государством, о таком правительстве будут даже у них вспоминать, как о неудачном анекдоте. Продолжалась деятельность НКВД, многих вызывали в спецотдел, и больше их не видели. Другие сбежали, про них политруки говорили: пойманы и приговорены трибуналом к смерти.

Каждое утро по тридцать минут проводилась политинформация по газетам «Известия», «Правда», «Красная Звезда». Раз в неделю политподготовка, когда разъясняли приказы великого товарища Сталина, их «глубокий» смысл. Питание стало лучше. Начальство — командир дивизии, интендант, ещё некоторые — питались по первой категории, адъютанты приносили им шницели, жаркое, супы, даже сладкое. По второй категории питались директор столовой (русская), буфетчик (еврей), завскладом и работники интендантства. Для них была отдельная столовая. В третью категорию входили старшие командиры, некоторые лейтенанты, к ним мог приобщиться тот, кто умел ладить с директором столовой. Остальные питались по четвёртой категории. Рядовой состав вовсе питался не в столовой, а на улице под навесом, сначала и навеса не было, тогда каждый глотал свою порцию, как и где хотел.

Стали вербовать в партию. Особенно интенсивно перед отправкой на фронт. Сначала агитировали стать кандидатом в члены партии, а то и сразу членом выборочно, потом чуть не в приказном порядке надавили. Надеялись, что члены партии не перебегут к немцам, потому что пропагандисты постоянно внушали: немцы партийных расстреливают без допросов. Однажды наш комиссар в разговоре признался: «Сейчас настолько трудно, что делать нечего, приходится принимать в партию и тех, у кого контрреволюционное прошлое». Считалось: не хочешь вступать в партию — враг. Спрашивали: почему не хочешь в партию? Объясняли: это обеспечит будущее, откроет дорогу, сделаешь карьеру. Не пожелавшим вступать в партию угрожали отправить в рабочие лагеря. Многие поэтому и вступили. Порядок был такой: из политотдела дивизии поступало распоряжение в политотдел полка — к данной дате набрать в партию столько-то членов. И начиналась карусель, чтобы план по набору в партию выполнить к назначенному сроку.

Один партийный главарь в бывшем эстонском правительстве от имени всех эстонцев давал Сталину клятву: отдадим последнюю каплю крови в борьбе с фашизмом. Про вывезенных из Эстонии стало известно, что в большинстве своём они в Кировской области: некоторые из наших получили от них письма. Одна девушка писала, что работает на лесоповале, другие — на торфяных болотах.

В декабре получили приказ перебраться в Калинин и разместиться в военном лагере имени Ворошилова. Прибыли утром. Погода скверная, весь день лил дождь. Пробыли в лагере пять часов, получили новый приказ: вернуться в Калинин. В лагере имени Ворошилова должна разместиться совсем другая часть… из русских. Люди голодные, уставшие, идти тяжело. В дороге догнал приказ: идти в Коломну.

В Коломне пробыли недолго: отправили на фронт, к деревне Селижарово. В пути пропали дивизионные документы: разведданные дивизии и полка. Полагали, работа шпионов. Наш маршрут изменили, отправили к Великим Лукам. Поход в четыреста пятьдесят километров был самым трудным за всё это время. Шли ночами, отдыхали в лесах.

В начале похода нам дали лошадей, которых ещё не запрягали. Они, непривычные к грузам, быстро обессилели, и их пришлось расстрелять. Из-за бездорожья питание доставлялось плохо. Было предусмотрено десять автомобилей, но не оказалось ни одного. А если бы и нашлась хоть одна машина, негде взять бензина. Бывало, солдаты распрягали лошадь, грузили её на повозку и тянули воз вместе с ней. В сущности, лошадей почти всех съели. Из их шкур изготовляли обувь, шкурами обматывали ноги, ведь обувь у всех разорвалась, а взять другую было негде.

Пришли в район Великих Лук. Декабрь. Про обстановку на фронте ничего, знали: где противник, где свои? Кто соседи, какие части? Самим приходилось устанавливать контакты. В тылу политработники обещали на фронте показать пример, как надо воевать. Теперь же они куда-то пропали, отстали… Перёд отправкой на фронт каждый из нас должен был написать заявку-расписку, в которой указать, за что и сколько фашистов он намерен убить. Соответствующие коррективы должны были в дальнейшем вноситься на его личный счёт. Но до этого дело не дошло…

Прибыв на фронт, узнали, что будут изменения в форме солдат и офицеров Красной Армии: вводятся погоны. Они должны были выдаваться в январе 1943 года. Незадолго до этого, а именно двадцатого декабря рано утром, пришли на позицию. Где немцы, где большевики, мы и понятия не имели. Приказали окопаться. Люди настолько устали, что сил на рытьё окопов не осталось, уснули в снегу, и я подумал, что вот теперь я должен где-то в незнакомой стране, среди чужих людей, стрелять в других чужих людей, убивать их, и мне за это ничего не будет, если… не убьют самого. Потом и я заснул. Проснулся от грохота и криков, выяснилось, что мы находимся уже в тылу… немецком. Кругом мимо нас рвались вперёд немецкие танки и солдаты. Мы побросали винтовки и сдались в плен. Наконец-то, подумали, освободились от красного ада.

Немцы стремились вперёд, а сдававшиеся в плен красноармейцы им как будто мешали, тормозили темп, за что они от злости лупили нас прикладами. Мы орали: «Мы — эстонцы!» Но они не понимали по-эстонски. Наконец нас собрали человек сто и повели — по-нашему — вперёд, по немецким понятиям — назад в деревню, название которой мы так и не узнали.

Среди нас нашлись также, кто говорил по-немецки, они стали уверять немцев, что мы перебежчики. Немцы орали «Доннер-Веттер!», какие это перебежчики, которые только тогда бросили оружие, когда оказались фактически в Германии, то есть на территории, захваченной доблестными германскими солдатами, и о сопротивлении не могло быть уже речи. Мы объяснили, что проспали. Это, конечно, смешно. И погнали нашу колонну в сторону Пскова. Этот переход проходил ещё хуже, чем последний, когда шли на передовую.

Добирались трое суток, не кормили совсем. Недалеко от Пскова нас загнали на участок с квадратный гектар, ограждённый колючей проволокой, здесь оказалось много пленных. Бараков нет, уборными служили две ямы по углам. Усталые, расположились прямо на земле, где нашлось место. Как мы провели здесь ещё четверо суток, об этом нет даже охоты рассказывать. Стало ясно: хрен редьки не слаще. О редьке я рассказал, о хрене как-нибудь…

— Иссанд Юмаль!

— Теперь я дома, — закончил Хуго рассказ, — наконец нас отпустили. Когда установили, что мы мобилизованные балтийцы, которых в Сибири использовали как заключённых да голодом морили. Наш вид сам за себя говорил. Дали возможность всем поехать на родину, отдохнуть недельки две, а потом мы должны явиться в немецкую военную комендатуру зарегистрироваться.

Мелинда тут вспомнила, что ещё в прошлом году где-то на берегу нашли бутылку, в ней письмо мобилизованного. Он не сообщал своих данных, названия корабля из-за боязни, что письмо попадёт в руки комиссарам. Обстановку же описал: «Родина от нас примерно в десяти километрах. Находимся в пути в сторону Нарвы. С нашего корабля сброшено много бутылок в надежде, что их однажды найдут. Ищите бутылки на берегах! Знайте, сообщения в газетах о восторге, с которым якобы встретили мобилизацию, враньё. Мы здесь словно звери в корабельном трюме, в случае кораблекрушения нет даже возможности выбраться. Мы подчинились мобилизации, лишь бы спасти наши семьи: красные мстят безжалостно. Будущее тёмное. Врачей нет, кругом грязь. На палубу выпускают редко».

— Скажи, Хуго, действительно ли комиссары едят трупы своих солдат? — Мелинда сгорала от желания узнать что-нибудь эдакое. — Ты же там всё видел.

А ведь её интерес был обоснованный: в газете на самом деле печаталось, будто немцы сами видели, как русские солдаты ели своего мёртвого товарища сырым… Их было четверо, они вырезали кусок из груди покойника, когда их взяли в плен. Хуго от души посмеялся:

— Там много дикости, но такого я не встречал. Они же всё-таки люди. Умные не умные, но… люди, как и все мы.

Алфред с этим согласился. Отто говорил ему, что сын Молотова, Георгий Скрябин[15], попавший в плен, выступал по радио и опровергал слухи, будто немцы пытают русских военнопленных. Наоборот, они к ним идеально относятся. Скрябин утверждал, что лично к нему и к другим военнопленным, которые с ним, отношение исключительно хорошее. Хвалил условия труда немецких крестьян, по сравнению с которыми условия жизни советских колхозников нищенские. Рассказ Хуго, его личные наблюдения это подтвердили.

Алфред ехал домой. Став фельдфебелем самообороны, он сохранил свой грузовичок. Хмуро смотрел он на бегущую навстречу дорогу, его занимали серьёзные мысли: он оказался на трудном участке жизненного пути, когда кажется невозможным разобраться в обстановке. Если принять во внимание, что газеты врут, где гарантия, что написанное про Катынь правда? Теперь пишут, что советские войска зверски убили десять тысяч польских военнопленных офицеров и закопали. Ведь одно дело — несколько десятков убитых в замке города Журавлей, тут невозможно сомневаться, Алфред — свидетель, Король тоже… А гестапо разыскивает Павловского — начальника военной разведки красных на острове в сорок первом. Зубных врачей, мужа и жену, помощников этого Павловского, схватили, их допрашивают Майстер и его особая команда. Но где он сам, кто это знает? Наверное, в России, где же ещё. Здешние убийства невозможно свалить на немцев, которых в помине здесь не было, когда они производились. Но когда, спустя полтора года, вдруг открываются такие массовые убийства… Полтора года? Здесь, в Журавлях, несколько десятков сразу нашли, а там десять тысяч… только через полтора года?..

Тайдеман сказал, что десять тысяч человек не так просто незаметно убить, даже по приказу Сталина, или Ежова, или Берия. Чтобы убить столько людей, необходима национальная ненависть, старая, исторически сложившаяся ненависть, которая зудит в крови столетия, чтобы однажды разразиться, словно эпидемия. У русских, считал Тайдеман, к полякам такой ненависти не должно быть уже потому, что те и другие славяне. Другое дело немцы: известно же, сколько били польские короли крестоносцев. Здесь такая исторически сложившаяся ненависть возможна вполне. Но если бы немцы — не стали бы они об этом на весь мир кричать, постарались бы даже внимания не привлечь… Логично!

Хотя, думается Алфреду, мастера убивать и те и другие. Но как быть ему, Алфреду, человеку осмотрительному, которого осторожность и предусмотрительность вынудили поступить на службу к власть имущим в данное время? Русские всё-таки дикие люди, — успокаивал он себя затем, — недавно военнопленные, взятые из лагеря для работы на хуторе, убили семью в Латвии: хозяина пятидесяти лет, жену, сына и батрака. Затем убийцы сбежали, но были настигнуты полицией на восемнадцатом километре от хутора. Они скрывались в пустовавшем доме. Открыли огонь по полицейским, одного убили. Два погибли в перестрелке. Вообще-то полагают, что убийство ими совершено как месть: накануне хозяин требовал от них более старательной работы, угрожал вернуть в лагерь военнопленных. Нет, Алфред не воспользуется услугами военнопленных русских, хотя Отто рекомендовал такую возможность. Свой небольшой хуторок его семья в состоянии обработать самостоятельно, без посторонней помощи.

Алфред приостановил грузовик, открыл дверцу, высунулся и, поднявшись на передний угол кузова, заглянул в газогенератор: необходимо подбросить топливо. Он забрался в кузов, открыл ящик с берёзовыми чурками и совковой лопатой подбросил в печь. Сколько же древесины уходит на машину, мелькнула мысль. Семьдесят тысяч мужчин, тридцать тысяч лошадей ежедневно в республике добывают в лесах дерево на топливо для автомашин.

Да, с Хелли, куда ни шло, спиною ты к ней ляжешь в постели или… Это её не очень волнует. А вот Тайдеман…

Казалось, какое ему дело до Тайдемана, есть он или нет его. Тайдеман с Тайдеманихой — чужие люди. Но он есть, этот Тайдеман. Он владелец всех домов, которые арендует Алфред, он его гость, когда у него приёмы. Не потому, что владелец, а потому, что Тайдеман… Потому, что умён. Рассуждения Тайдемана часто непонятны, даже смущают. Алфред невольно стал смотреть на свои дела с точки зрения этого старого… Может, он всё-таки еврей? Но немцы его не трогают. Уж они-то еврея за сто метров под землёю учуют. Никто не доносил? Чего ради, когда в его квартире он с ними за одним столом сколько встречался.

Лично Алфред против евреев ничего не имел, хотя в республике к ним издревле настороженно-насмешливое отношение. Очень уж они ловкачи, эти евреи. Правда, Ангелочек ссылается на то, что и Христос был еврей. Но тут ещё неизвестно, был ли он вообще на свете, этот Христос. А что Маркс еврей, в этом сомневаться не приходится. Правда, и против Маркса Алфред тоже ничего не имеет: учил чему-то народ, писал свои книжки, умер уже давно, ну и бог с ним. Учения этого Маркса Алфред не знает и знать не хочет. Он, Алфред, слава богу, сам с головой. Однако немцам Маркс со своим учением как кость в горле, раз они из-за Маркса-еврея ополчились на весь еврейский народ, несмотря даже на то, что и Христос, которого они признают, еврей.

Христу, как сыну божьему, они поклоняются. Странно! Будь сегодня Христос живой, как бы с ним поступили в гестапо? А ведь, если Христос — сын божий, следовательно, его отец, то есть сам Господь Бог, — тоже еврей? И следовательно, все евреи как бы его родственники? Как же тогда связать, что бог чему-то надоумил Гитлера! На внеочередном заседании рейхстага в прошлом году фюрер, он же и канцлер, в своей речи именно то и подчеркнул, что если бы Господь Бог вовремя не дал ему озарения о начале «его борьбы», то должны были бы пожертвовать жизнью не только миллионы немецких солдат, но и все народы Европы.

Относительно войны на востоке Гитлер заметил, что сидящие дома едва ли представляют себе, какие огромные испытания выпали на долю немецких солдат в России. Но Алфред понимал: испытания в войне не могут быть односторонние. Значит, ещё большие испытания или такие же должны выпасть и на долю русских. Тайдеман же сказал, что у русских должно быть тяжкое время, даже если в Ленинграде и не торгуют человеческим мясом. Могут же и торговать, ведь преступление вездесущее и в мирное время, когда в окружении такой голод, оно вполне способно выйти за пределы нормальности.

Тайдеман сказал: в России тем более страшно, что государство неразвито, а власть в неопытных и в нечистых руках; старая российская культура затоптана массами, новая не успела образоваться. А специалистов в любой области жизни у них ещё мало, отчего и терялись комиссары, когда у велосипеда спускалась шина.

Какого хрена они пришли на Запад насаждать свою культуру? Алфред недоумевал. Народ в стране у моря, может, знает о культуре не более того, что нахватал, прислуживая немецким баронам, но и это уже кое-что!

А тут приходят люди его учить, которые и вилкой-то не привыкли пользоваться, которые и в глаза не видели полированной мебели, а жили в тесной комнатке в коммунальной квартире, а это что-то наподобие казармы… Пришли к Алфреду и распоряжаются: шкаф у тебя должен стоять здесь, сервант там, трюмо у двери, кровать за дверью. Без вас разберёмся! Научились мебель изготовлять, сумеем и расставить без подсказки сталинских культоргов.

Но, с другой стороны, как размышлял о русских Тайдеман: люди они, конечно, тёмные, но в мире существуют и потемнее. Например, китайцы. Беднее китайца, говорил Тайдеман, на свете нет человека. У китайцев не дом, а соломенная хибарка в десять квадратных метров. Рядом столько же земли, на которой он выращивает рис, уже в земле принадлежащий не ему. В хибарке место для китайца, его жены и детей, все они спят вокруг бочонка с экскрементами: чтоб не украли. Дороже этого бочонка у китайца ничего нет, почему и помещается в жилище.

Тайдемана не поймёшь. Он, конечно, старый человек, побывал в разных частях мира, неудивительно, что много знает, но за кого он в этом политическом водовороте — не разобрать.

Едва Алфред стал фельдфебелем самообороны, как его обязали посетить урок политического обзора, — экскурсия в недавнее прошлое, — который проводил офицер, приехавший из главного города республики — Таллинна. На этот раз обзор политических событий в Европе вёл пожилой уже капитан Дуболист, служивший ещё в союзе защиты республики. Он рассказывал о том, как красные присоединили республику к Советам, как потом организовали выборы и так называемые голосования. Всё это происходило в те дни, когда Алфред подстригал на Сааре звениноговских мужиков, которые приходили на хутор послушать заодно и «Филипс», чтобы анализировать европейские события; именно тогда и пригласили республиканского министра Селтера в Москву на переговоры. Когда звениноговские мужики считали, что министр иностранных дел республики разгуливает в Москве под ручку со Сталиным и принимает парады, на самом деле происходили совсем другие дела.

В Москве должны были подписать договоры о торговле между Советами и Республикой эстов. Для этого было прислано из Москвы в Главный Город соответствующее приглашение. Причём, когда посол Советов в Главном Городе передал приглашение, он подчеркнул, что в Москве были бы особенно рады, если бы вместе с министром иностранных дел республики прибыла и его супруга. Подобное здесь всех удивило, но важнее всего иное: министр попросил по телефону своего посла в Москве получить подтверждение, что от него, кроме подписания договора о торговле, ничего не потребуют и не затронут других вопросов. Ответ из Москвы успокоил: что — да, не потребуют, не затронут.

Уезжавшего в Москву министра иностранных дел и его супругу пришёл провожать на вокзал и посол Советов с букетом роз. В Москве гостей встречали заместитель наркома иностранных дел Лозовский и заместитель наркома внешней торговли Степанов, комендант города Москвы, члены посольства республики и послы Латвии и Литвы. Уже через несколько часов после прибытия их в Москву в Таллинн от министра поступила телеграмма: он прибудет самолётом, до его прибытия никаких решений не предпринимать.

Для правительства содержание телеграммы явилось загадкой, могли только догадываться: в Москве что-то случилось[16]. Ещё до поступления этой телеграммы московское радио известило мир о том, что «неизвестные подлодки», выходя с баз, предоставленных им Страной У Моря, торпедировали и потопили близ берегов республики советское торговое судно «Металлист».

Зная приёмчики Москвы, можно было уже по этому радиосообщению догадаться, что против Эстонии готовится какая-то акция. Уже 19 сентября московское радио известило, что Эстония якобы нарушила нейтралитет, позволив уйти интернированной польской подводной лодке из порта Главного Города. При этом московское радио отмечало наличие в портах других Прибалтийских стран иностранных подводных лодок. Тон московского радио, адресованный к Прибалтийским странам, звучал угрожающе. По всему было видно, что уход из Таллинна интернированной польской подводной лодки «Орзель» стал желанным предлогом для Москвы. Излишне утверждать, что после ухода «Орзель» она в Балтийском море никого не атаковала и плаванье в водах нашей страны продолжало быть безопасным, как и прежде. Здесь можно лишь добавить, что «потопленный» «Металлист» пару месяцев спустя как ни в чём не бывало стоял на приколе в порту Палдиски.

В комнате дежурного по батальону жарко натоплено. Алфред задумчиво держит газету. Его сильно озадачила незначительная заметка под заголовком: «Подарок, достойный подражания». В ней говорилось о том, что земельный советник Карл Маллик подарил отрядам лесозаготовок четыре напильника и что сей благородный поступок является примером гражданам, у которых имеются напильники, и далее о том, что напильники принимаются и в качестве подарков, но также и покупаются лесничеством…

Незначительная заметка, а что-то в ней заставляло задуматься. У Алфреда в столярной, насколько он помнил, штук двадцать, по меньшей мере, напильников разной величины, как и должно быть у столяра-краснодеревщика. Конечно, он не собирается отдавать свои напильники лесозаготовителям. Он понимал, что рано или поздно опять продолжит свою основную работу, не вечно же в мире будет продолжаться война. Но эта заметка… И другая о том, что тысячи женщин вяжут носки для фронтовиков… Указывалось время приёма-сдачи носков, выражалась надежда, что женщины успеют к назначенному сроку их связать и сдать. Такого рода заметки почему-то не нравились Алфреду. Ему не нравился тон: он был какой-то унизительный. В нём звучала не просьба, хотя вначале это была просьба: дескать, будьте добры, вяжите, пожалуйста, носки для солдат, у них ноги мёрзнут. Теперь уже звучала не как просьба, а как указ, даже требование, приказ: дескать, сдать не позже, и надеемся, будет выполнено. Так же и с напильниками… Такая вот мелочь! «Достойный пример для подражания»… Сдал напильник — чуть ли не герой. Почему бы не наградить за это железным крестом?

Опять же вот это: «Уезжающие с восточных территорий в Германию или генерал-губернаторство немцы ставятся в известность, что на границе они обязаны проходить прожарку, чтобы избавиться от вшей».

Нарушивших это постановление стращали тюремным заключением или каторжными работами.

Доктор Гора, выступая ежедневно по радио, призывает людей обоего пола к лесоразработкам: лес, мол, нужен для благополучия всего народа, во имя избавления от коммунизма. Значит, носки для солдат — во имя избавления от коммунизма. Значит, собрать кости животных, старые железные бочки, стриженые волосы — во имя спасения от коммунизма. А волосы… Один венгерский ткач открыл способ создания пряжи из человеческих волос. Пряжа сия соответствует качеству овечьей шерсти. Учреждение, проводившее испытания, сообщило, что 20 тысяч килограммов волос ежедневно обеспечат работу одной крупнейшей ткацкой фабрики Венгрии. Вопрос: где взять столько волос? Где взять столько старых железных бочонков, носков, леса, чтобы избавиться от коммунизма? И напильников? И пил?

Немецкое командование, в порядке демонстрации немецкой силы, её избыточности и гуманности, освободило кое-каких политзаключённых. В Журавлях это происходило в театре в присутствии окружного комиссара господина Шредера, который выступил с речью. Он сказал: «Вождь немецкого народа, Адольф Гитлер, начал войну с коммунизмом и евреями, и он их уничтожит не только в России, но и в Англии и Америке. От насилия коммунистов уже освобождён народ вашей республики, из среды которого большевики угнали более шестидесяти тысяч человек посредством высылки и мобилизации. Сегодня опасность большевизма отсюда навечно удалена немецким кулаком, также волей народа республики. Виновники, участвовавшие в коммунистической деятельности, получат по заслугам. Сегодня же многим дадут амнистию, их простят в надежде на то, что из них получатся примерные граждане. Идите домой и трудитесь».

Амнистированные благодарили, давали подписи, клялись остаться честными и исполнительными. В этой связи Тайдеман вспомнил времена барщины, когда здешних крестьян пороли за их провинности, но, бывало, некоторых помиловали, и они тогда гладили ляжку барана, давая клятву впредь быть послушными.

Собственно, немецкое командование выказало народу республики и другие знаки исключительного расположения. В честь Дня Независимости, помнится, от генерального комиссара Лицмана передали народу подарки: две тысячи цветных портретов фюрера, семьсот пятьдесят немецких государственных флагов и две тысячи настольных немецких флажков. Подарки распределялись между министерствами и городами. Но и народ республики не остался в долгу. Островная Земля, например, пожертвовала Германии тридцать пять тонн семенного зерна. Цифра небольшая, но всё же…

Алфред был в задумчивости и в тот день, когда из штаба фюрера горделиво сообщили о прорыве русских защитных укреплений у Сталинграда. Потом, десятого сентября, немецкие войска вышли к Волге, а пятнадцатого сентября вошли в город, и Майстер произнёс речь: «Волга! Вы даже не представляете себе, какая она большая — намного больше Рейна, площадь её бассейна с вытекающими из неё реками превышает территорию самой Германии после Версальского договора. Когда немецкий солдат доберётся до её устья, Волга принесёт огромные богатства свои немцам, то есть человечеству».

И Алфред спросил себя: может ли такое в действительности осуществиться? Майстер рисовал малопонятные фантазии о Берлине как будущей столице Европы и распространялся о прибылях с Украины: что скоро сахара будет в достатке, потому что украинские сахарные фабрики снова работают. А на Украине сахарная свёкла всегда была основной хозяйственной культурой, и Украина — сахарной базой Советов. Когда большевики оставили Украину, они пытались уничтожить сахарные заводы, но быстрое наступление наших войск помешало им это осуществить. Теперь с помощью немецких специалистов и доставленного из Германии недостающего оборудования сахарные заводы опять в работе. Даже работают фабрики, изготовляющие спирт и коричневый сироп — мелассу.

Майстер известил, что в украинских городах после суровой зимы везде царит оживлённая деятельность. Немецкое управление вместе с трудолюбивым местным населением успешно проводит восстановительные работы.

Алфред не был в курсе всех событий в мире, ему к тому же приходилось время от времени на своём грузовике возить от порта Ползучего Острова особо секретные грузы в те бараки, которые немцы построили у самого болота за скотобойней. Возможно, оттого и оставили в его распоряжении грузовичок.

Поэтому откуда ему было знать, что немецкому послу в Турции фон Папену был сделан аттендат, после чего фюрер поздравил посла с благополучным уцелением. Как там теперь турки себя чувствуют? И лишь от Отто Швальме узнал Алфред, что канадские, американские, мексиканские индейцы избрали Сталина почётным вождём… за большое умение в ведении войны.

За укрывательство сражавшихся красноармейцев расстреляли трёх человек — мужа, жену и брата последней, это как не узнаешь! В батальоне зачитали приказ. Ещё расстреляли 18-летнего парня, убившего своих родителей, причём оказалось, что в сорок первом паренёк принимал участие в комсомоле. Отсюда всех и известили, что свой мерзкий поступок он совершил под влиянием комсомольских убеждений. О том, что прошлой осенью под Москвой погиб знаменитый Стаханов — создатель известного рабочего движения, Алфред также узнал случайно, и это конечно же потому, что Советское правительство больше полугода скрывало этот факт. Да и честно говоря, Алфред вообще-то и знать не знал, что существовало какое-то стахановское движение.

Недавно Алфред сам стал домовладельцем… условно. Из-за национализации многих домов в городе у Тайдемана возникла мысль: могут подумать, что у него чересчур много домов… Они с Алфредом потолковали, и Тайдеман оформил дарственную на имя Алфреда. Таким образом, дом, где размещалась столярка, стал как бы его собственностью, и хотя всё это было вроде не всерьёз, Алфред в глубине души не то что надеялся, но подумал, что в жизни всякое может случиться, особенно когда человек уже в таком возрасте. К тому же в газете появилось объявление о необходимости создания для каждого немецкого дома национальной мебели (также немецко-эстонского дома), чтобы было просто, модно, практично и удобно. А главное, чтобы каждый и тишлер[17] мог её изготовлять. Обращение адресовалось специалистам, чтобы помогли разработать эскизы такой мебели. Алфред посмеивался: у него без эскизов получается отличная мебель. Он даже хотел уйти из службы самообороны, взять учеников, раз в этом деле видят государственное значение, но Отто объяснил, что это в будущем, сейчас же фельдфебель нужнее. Алфред на всякий случай вырезал из газеты статью, прикрепил её кнопками над верстаком: при необходимости покажет кому надо в доказательство, что тишлер — работник государственного значения.

Тем не менее в последнее время он всё чаще стал задумываться.

Его настораживали различные незначительные наблюдения, ведь по природе своей он был очень осмотрителен. Осмотрительные люди, как правило, обладают развитым нюхом и наблюдательностью или даже, скорее всего, интуицией, которая заставляет задуматься. О чём же? А вот о чём: с одной стороны, немецкие солдаты уже на улицах Днепропетровска, Сталинграда. В газетах, журналах кричащие, ликующие заголовки и фотографии несравненных и непобедимых войск вермахта. С другой стороны, он хорошо помнил это, как в точности то же самое ещё не так давно распевалось в адрес Красной Армии…

Следовательно, подумалось Алфреду, всякая армия непобедима… пока её не победили, пока не разбили. «Человеческая жизнь — наша самая большая ценность», — говорил в одной из своих речей фюрер. Алфред уже слышал аналогичное высказывание и от тех, кто пришёл освобождать республику с востока, а из Рассказа Хуго он мог заключить, что как одни, так и другие сильно врут: человеческая жизнь нигде не ценится, поэтому необходимо самому относиться к своей жизни уважительно.

В печати бесконечно стали писать о массовых убийствах в России, и старый Прийду с хутора Рямпсли, будучи в городе, как-то зашёл к Хелли и высказался по этому поводу так: «Удивительно, что в России ещё есть живые люди, по немецким данным, там убито больше, чем их было до начала войны»…

Потом, скажите пожалуйста, и доктор Гора и другие разные величины стали ораторствовать о том, что Республике, дескать, доверяют создать собственный легион из добровольцев, чтобы республиканец сражался за своё будущее наравне с немцами, что парням республики откроется возможность заслужить награды и ордена в собственном национальном войске, и надо быть за это благодарными вождю…

В то же время почти ежедневно появлялись строгие наказы, предупреждения, указы: какие радиостанции можно слушать, какие нет. Неоднократно печатался список дозволенных станций. В нём не было, разумеется, Москвы, Ленинграда, Лондона и Вашингтона. Многих станций мира не было в этом списке. Так что, когда крутишь приёмник и случайно нарвёшься на Лондон или — не дай бог! — Москву, живо крути дальше, чтобы твоё ухо не ранило непотребное слово с антифашистской начинкой. В случае непослушания — угроза отобрать приёмник и другие наказания «военного времени»…

Уж в который раз объявлялось «последнее предупреждение»… Неоднократно обращалось внимание на опасность, исходящую из вражеского радиовещания, что нельзя злоупотреблять доверием, оказанным германским командованием, оставившим радиоприёмники гражданскому населению на прибалтийской территории. Тем более что немецкое радио и печать достаточно ориентирует в военной ситуации, в то время когда еврейская пропаганда создаёт путаницу, тем более если безответственные радиослушатели считают нужным лжесвидетеля распространять среди других. Рейх-комиссар восточных территорий объявил приказ о применении особых мер относительно нарушителей, эти меры внушат каждому, что у него нет никакого права удовлетворять свою любознательность по собственному усмотрению и при этом отрицательно влиять на собственный боевой дух… У войны свои, особые законы, и задачей вождей является сохранение сил Германии и находящихся под её защитой народов, направленных к единой цели — к Победе. Поэтому не исключается необходимость применения самых строгих мер…

Похожие наблюдения заставляют задуматься, хотя ты и являешься фельдфебелем самообороны.

Задумываться Алфреда заставляла также забота о Короле Люксембургском, который продолжал жить в своём собственном мире — в королевстве детских фантазий, не вникая во взрослые проблемы, тем более политические. Ему было глубоко наплевать на Сталина, который якобы 7 ноября «орал», требуя, чтобы дали ему второй фронт, что ему надоело ждать, Королю и на второй фронт было наплевать, и на восточный и западный тоже; ему было начхать на то, что японцы захватили Сингапур и перекрестили его в «Сияющий Юг»; его мало волновали трудности с солью, а мяса лично ему хватало, во всяком случае, в его тарелке оно всегда плавало, хотя лесным рабочим в это время давали только рыбу; его не касались призывы к мужчинам вступать в батальоны полиции обороны, поскольку короли не служат нигде; его не волновали сведения из Ленинграда, по которым там якобы ежедневно умирали десять тысяч человек; зато ему было чрезвычайно интересно: что станет делать господин генеральный комиссар с той пони, которую ему подарили, когда он посетил остров. Короля не касалась торжественная отправка добровольно мобилизованных в эстонский легион, который вскоре отправится учиться в лагеря Германии.

Но самому Королю учиться очень не хотелось, и эта необходимость его глубоко задевала, даже как-то оскорбляла. Однажды осенью его назвали вандалом, хотя и непонятно в связи с чем. С тем, что участились кражи яблок из садов? Причём многие яблони совершенно опустошались и ветки ломались. Общенародно решили тогда положить конец такому вандализму. «Что такое вандализм?» — поинтересовался Король у Алфреда, который даже не соизволил ответить. Дело в том, что Короля тогда как раз поймали с поличным…

Когда Его Величество шёл в школу, он обычно со страшной силой завидовал всем встречным: они могут не ходить в школу.

Возможно, в том, что Его Величество невзлюбил школу, подумалось Алфреду, виноваты и он с Хелли: ещё до начала занятий в первом классе грозили, что вот «пойдёшь в школу, там возьмут в работу, там покажут, поблажек не дадут, сделают из тебя человека». Возможно, именно тогда и зародилась в нём патологическая ненависть к школе как к рабству, неволе. Так думал Алфред и был, наверное, прав.

Имея к школе такое неприятие, Король как бы механически вызывал к себе похожее отношение и со стороны школы. Он не отличался умственно от других, во всяком случае, не отставал, в чём-то даже превосходил: он мог мечтать, он мог жить в сказке.

В его мечтах теперь властвовала Марви. Королю представлялось, как он совершит какой-нибудь подвиг, станет знаменитым, богатым, будет щедрым и добрым, а в доме Марви о нём будут говорить с уважением и восхищением, и вдруг она попадает в страшную беду, и он её спасает, она в него влюбляется, но судьба надолго их разлучает: он вынужден уехать в неизвестность, может быть на фронт. А она его ждёт, отказывая во внимании другим. Наконец он возвращается, и этот главный момент их встречи представляется ему особенно чётко: вот она его увидела… её сердце останавливается, она бежит, летит ему навстречу, а он стоит и ждёт, неотразимый в своём великолепии. И вот… Следуют другие, невероятные, красивые мгновения…

Властвовали в нём и другие чувства, не связанные с любовью. Он долго торжествовал по поводу одержанной победы над юмбу, будучи уверенным, что об этом никто не знает, ведь ему тогда легко удалось скрыться в камышах, и одни только утки были свидетелями, как он карабкался по крутой, давно потерявшей доломитовую облицовку стене, которая когда-то была фортом, как окольными путями вышел к бухте, а оттуда как ни в чём не бывало домой. Ах, да! А гиря? Она и сейчас где-то в камышах, и там её ни одна собака не найдёт…

И не нашли. Было лето. В огородах рыли бомбоубежища. Короля Алфред тоже принудил накачивать мускулатуру лопатой.

— Слышишь, гудят? — Алфред показал глазами вверх. — Это наши. А могут прилететь и не наши, где будешь прятаться? Вот и рой.

За ужином Хелли недоумевала:

— Как мы узнаем, когда надо бежать в убежище? Самолёты всё время летают, откуда знать, какие будут нас бомбить, какие нет?

— По шуму моторов, — объяснил Алфред. — Когда наши, у них моторы гудят ровно, русские бомбардировщики тяжело нагружены, у них гул моторов вибрирует: оу-оу-оу.

Но и это объяснение не удовлетворило Хелли.

— Интересно получается, — рассуждала она. — Я сплю, он летит, и я, сонная, должна определить, как у него гудит мотор: оу-оу-оу или ай-ай-ай…

Всем стало весело от шутки Хелли, и Королю вдруг захотелось откровенно признаться, что это он Геркулеса изуродовал. Они все заливались смехом, и только с Карпом он так беззаботно смеялся, и он подумал, что очень их любит — и Хелли и Алфреда. Он уже было открыл рот, уже проговорил: «А это я…» — и осёкся. Не поймут. Не согласятся. Нельзя говорить. Он продолжал хохотать вместе с Хелли и Алфредом, а смех звучал уже менее беззаботно, а глаза и вовсе оставались серьёзными.

— А чтобы тебе спалось не прислушиваясь, — сказал Алфред своей жене, — выставь вот этого молодого часового. Как только услышит подозрительное «оу-оу», так поднимет тревогу… А ведь это мысль! — он стукнул себя удовлетворённо по лбу. — Это надо организовать. Пусть со всех домов такие вот солдаты по очереди дежурят на улицах — война же идёт, пусть и они послужат.

Хелли что-то не понравилось в речи её умного мужа. Она, нахмурилась, спросила:

— Кому?

— Что? — не понял её Алфред. — Что «кому»?

— Кому они должны служить? — повторила Хелли свой вопрос.

Алфред взглянул на неё изучающе. Её добрые честные глаза смотрели задумчиво и серьёзно в зелёные, немного легкомысленные, быстрые глаза мужа.

— Ты же… — Алфред проговорил тихо, со значением, — политикой не интересуешься…

— Но всё же, — не отставала Хелли, и Король не уловил сути их словесной дуэли за столом, когда один защищался от невысказанного вслух упрёка, но это было неизвестно Королю, — эти двое как будто понимали друг друга вполне, и Алфред сказал ей:

— Нам с тобой пусть сослужат службу, мы же для них делаем всё. Что же касается столярки… — он немного замялся, — у меня появились кое-какие заказы, так что буду делать мебель в… свободное от дежурств время, — закончил он поспешно.

И только Король не догадался о значении этого разговора — за столом, и о том, что Хелли было предпочтительнее не интересоваться политикой, что ей было приятнее, когда Алфред делал столы и серванты для кого угодно, чем командовать строем солдат — «Запевай!» — ходить в казарму, отсутствовать по нескольку суток, вечно спешить на вечерние проверки, на дежурства, на стрельбища, на облавы и обыски. Хотя и успокаивал её Алфред, что его служба почти не имеет отношения к политике, что это всё равно, как раньше была полиция, что и сейчас полиция существует, но время-то военное и полиции не под силу справиться со всевозможными внутренними делами, что потому они и называются службой самообороны, немцы воюют, а они сохраняют порядок, а что немцы и не русские… Скажи, пожалуйста, чем русские строевые песни лучше немецких? Ведь поём и свои, эстонские: «Эстонская земля, твой мужественный нрав до сих пор ещё жив…»

Король с Вальдуром и Свеном стали нести охранную службу в первой смене, которая проходила по Закатной улице и улице Моря и длилась от десяти до двенадцати, после чего их сменяли ребята постарше.

Ночной королевский патруль вооружился кастрюлями и сковородками, по которым они должны были колотить кухонными деревянными толкушками в случае тревоги. Ещё они обязаны были следить, чтобы во всех домах как следует соблюдали светомаскировку. Если где-нибудь замечали хоть полосочку света, стучали в окно и орали: «Свет!» Жутко орали, им это нравилось, обычно так дико орать запрещалось.

Но тревогу поднимать оснований не было, а так хотелось поколошматить в эти кастрюли. Как-то повезло, услышали подозрительный звук издали, словно шмель летает. Их даже в дрожь бросило от радости. Так гудят самолёты, когда они ещё далеко. Какой же они великолепный концерт устроили с криками: «Летят! Спасайся, кто может!» Какой же они грохот подняли и какая началась беготня! Городские собаки старательно их поддержали, вскоре и зенитные пушки где-то неизвестно почему заговорили. Люди выскакивали из домов кто в чём: кто в белье, тащили детей и котомки. Одним словом устроили великолепную тревогу, но одно плохо — самолётов не было, ни своих, ни чужих, так что, скорее всего, это действительно был шмель. А утром… били уже не деревянными толкушками и не по кастрюлям.

Но это было летом, когда жизнь прекрасна, даже если не бомбят и тебя за это иной раз накажут. Теперь же зима, а это значит, что каторга, и жизнь в целом неинтересная, и по-прежнему не бомбят.

Рождество и Новый, 1943 год выдались на этот раз великолепными, они отличались таким богатством, которого Его Величеству видывать ещё не приходилось.

В торжественной комнате стояла красавица ёлка, разнаряженная игрушками, мятными петушками, конфетами разных сортов и величины, какие Королю никогда и не снились, разноцветные свечи, волосы русалок — тонкие, серебристые, такие же бороды гномов, яблоки, груши и конечно же бенгальские огни.

А стол! Такие блюда ни есть, ни нюхать, ни видеть Королю раньше не доводилось. Наконец, вина. В них Королю трудно разобраться по той причине, что не полагалось, но созерцать и удивляться превосходной красоте бутылок он мог. Они красивы видом, и свои и заморские. Наконец, гости! Как свои, так и заморские! Мундиры, иностранные языки. Аромат тонких папирос нравился Королю. За столом присутствовали: конечно же господин Отто Швальме, без супруги — она в Германии; майор Дитрих, недавно появившийся в доме Алфреда, без супруги, — в Германии; майор Майстер, друг господина Дитриха, плотный и круглый, без супруги, но с дамой, ею оказалась госпожа Морелоо, мать Морского Козла. Король вспомнил подарок Морского Козла в свой день рождения… Тайдеман, в строгом тёмном костюме в полоску, на ногах старомодные ботинки с гамашами. Конечно, доктор Килк с Аделью. Король с кротостью воспитанного человека приветствовал пришедшего с ними Пропорционального человека. Как были одеты доктор и его семья — не предмет для пересказа, воспитанные люди это знают.

А как же самые близкие добрые соседи, семья Калитко? Их за столом, разумеется, не было.

Жорж Калитко Королю попадался, бывало, тут и там изредка, но ничем выдающимся не привлекал внимания его августейшей особы. Однажды, в собственном дворе, пробегая мимо и наскоро поздоровавшись, Король был удивлён — ведь такого раньше не случалось никогда, такого особого внимания со стороны этого неряшливого мрачного типа: он схватил — какая наглость! — Его Величество за плечо и произнёс на сквернейшем эстонском языке с сильным русским акцентом:

— Сина юба меез! Ая-а?[18]

Похлопав Короля по плечу, он пошёл в свой коричневый дом, о котором лучше всех в семье Короля могла бы рассказать Хелли, бывавшая в нём почти ежедневно, контакты её с Марией Калитко продолжались.

Не пришлось Пропорциональному Арви развлекать себя демонстрацией собственного превосходства, рассказывая Королю о своём жизненном опыте и знаниях. Его Величество пригласили за стол взрослых, где он занял место рядом с Алфредом. А Арви куда-то пристроили, но Король, кажется, и не видел его более.

Сперва говорили на смеси эстонско-немецкого языка о том, в какое сложное время мы живём, взрослые выпили за то, чтобы это сложное время скорее миновало, затем зажгли свечи и майор Дитрих запел приятным голосом «Танненбаум». Все его поддержали, даже Король, эту песню все знали почти с рождения. Правда, пели на разных языках.

Последовали другие песни, которые начинал майор Дитрих. Поддерживали лишь Отто, Майстер и Алфред. Король обратил внимание на то, что Тайдеман не пьёт, но жадно ест. А пел он на настоящем немецком языке. Король ждал, когда Алфред возьмёт аккордеон, и когда это наконец случилось — тёплая волна захлестнула его сердце, при первых аккордах он замирал и по спине бегали мурашки. Он вопросительно смотрел на окружающих: вы слышите ли? Он гордился Алфредом. А Хелли! За ней ухаживал Отто Швальме. Хелли тоже была захвачена обворожительными звуками, которые ловкие пальцы её мужа извлекали из инструмента. Но дело разве в пальцах? Сами пальцы не более как исполнители, звуки, неважно кто их создал впервые, они ведь идут от души, от всего сердца, из всей сущности того, кто их извлекает из инструмента. Но что в этой душе творится? Может быть, это хотелось понять Хелли? Звуки льются прекрасные, но…

Король был счастлив. Такого не мог никто из тех, кто здесь был. Он также гордился Алфредом, когда заказчики, приходившие в мастерскую, восхищались мебелью, которую Алфред делал для них — такого, Король знал, не умеет никто другой. А то бы сами себе делали, но не умеют же…

Присутствующие также слушали с удовольствием, потому что Алфред на самом деле играл виртуозно.

А музыка… Она, как и смех, международна, если она — музыка, а не просто нагромождение звуков. Алфред не признавал плохой игры, для него существовало достаточно прекрасных мелодий в мире. Он их играл. Вальсы Штрауса и мелодии из оперетт Кальмана с тех пор стали любимыми Королём, особенно последние. Нет, он ничего не имел против Оффенбаха, не возражал и против Легара, но Кальман, почему — неизвестно, ему нравился больше. Вообще-то Король разделял заботы Алфреда в такое сложное время, когда каждому добытому куску чего-нибудь вкусного приходилось радоваться как большой удаче, и он понимал, как Алфреду нелегко что-нибудь раздобыть для него и Хелли, Королю не приходилось ведь ломать голову над тем, чем завтракать, обедать, ужинать. Время сложное — да, но на хуторе Сааре подрастали новые умные свинюшки, неслись куры, доились коровы. Хелли больше не стирала, это верно: всё-таки её муж — фельдфебель. Но зато она теперь вязала спицами. Её руки были постоянно в движении. К ней приходили женщины заказывать свитера, пуловеры, шали, платья, и она не отказывалась от платы продуктами за свою работу.

А в их дом в последнее время всё чаще стали приходить солдаты, которые побывали в России на фронте. До уха Короля доходили непонятные обозначения: «котёл», «дуга», «клещи» и другие. Говорили про русские города, он не стал расспрашивать, что, собственно, означают Великие Луки, даже если скажут, он всё равно не поймёт, потому что это в другой стране — чужое место. Солдаты подчёркивали при этом, как они, однако, здорово воюют, как иваны идут в атаку пьяные и их так много — не успеваешь стрелять. Наряду с описанием своих подвигов они рассказывали, какая у иванов в России кошмарная жизнь, дескать, во всех деревнях жуткий голод, бедность, дети — скелеты, но… сопротивляются, а зачем? Когда их от такой жизни хотят освободить, когда идут культурные, развитые народы создавать для них новый порядок? Дескать, непонятно, как можно быть тёмными до такой степени…

Король представлял себе маленького Ивана и радовался за него, что он где-то здесь, значит, не там, в голоде. И ещё он радовался, что и сам он — здесь, и Алфред обеспечивает ему и Хелли сохранность, и они не голодают. Когда говорили, что «наши» побеждают, он тоже радовался — будет новый порядок, а порядок — это порядок, это то, что от него постоянно требовали: чтобы руки были вымыты, зубы почищены, постель заправлена, ноги мытые, уроки сделаны — чтобы был порядок. Он, конечно, не очень любил всё это выполнять, но в душе-то понимал, что требуют от него то, что правильно, а следовательно, порядок — это хорошо. Какая разница между порядком старым и новым? Ну кто же это знает. Только если говорят новый порядок, то, наверное, надо понимать так, как он и понимает замену собственных старых ботинок на новые: новые-то лучше, чем старые.

О, Танненбаум! О, Танненбаум!

…В дежурке батальона этот дурак, дневальный, всё-таки чересчур жарко натопил, перестарался. Когда Алфред дежурит, дневальные стараются… Алфред бросил газету. К чёрту! Думай не думай, а скоро утро и надо приступать к обязанностям: предстояла утренняя проверка. Да, но с Королём… С ним тоже что-то решать необходимо.

Король Люксембургский, или просто Люкс, был предоставлен самому себе. Каникулы! У взрослых полно дел, они воевали, читали газеты и слушали радио. Здесь в центре внимания конечно же вождь немецкого народа. Он выступил по радио: поздравлял с Новым годом. Также выступили по радио с речью рейхсминистр Геббельс, затем маршал Геринг, который выразил надежду, что предстоящий год станет годом победы и мира, по поводу чего Тайдеман заметил: «Мир и победа в толковании Геринга исключающие друг друга понятия». Тем более когда тут же начинается подсчёт, сколько немцы потопили кораблей, сколько взорвали мостов, сколько убили людей противника — какой уж мир! «Полные восторги, а по поводу чего? — удивлялся Тайдеман. — Что Красная Армия потеряла уже шесть миллионов человек убитыми?! Вот радость! Шесть миллионов живых людей убито…» Ему возразили: «Русские же!»

Доктор Гора тоже произносил речи, призывая усилить кампанию пополнения запасов металла. Заодно запретил гадалкам предсказывать судьбу. Оказывается, им впредь не разрешается ни гадать на картах, ни объяснять прошлого, ни предстоящего. Запрещаются также графология, ясновидение, хиромантия, астрология — за всё штраф три тысячи марок! А за изготовление самогона — смертная казнь.

Началась свистопляска речей: один день — речь рейхсминистра Геббельса, на другой — рейхсмаршала, на третий — постановления доктора Гора, на четвёртый — речь Розенберга, на пятый… Но это так просто не перескажешь: на пятый день батальон самообороны в строевом порядке шагал по улицам, рядом Алфред — запевай! — и примаршировал к зданию так называемой немецкой гимназии. Здесь чинно вошли в актовый зал и вскоре погасили свет. На экране замелькали кадры фильма, размноженного на тысячи экземпляров, разосланные по всем странам, освобождённым доблестными войсками вермахта. Сам освободитель Европы и создатель будущего обратился ко всем народам с речью. А как он смотрелся с экрана! В ладно подогнанной форме, он выглядел даже стройным! На ногах облегающие чёрные блестящие сапоги, которые, видать, понравились операторам: они не раз показывали ноги вождя в тот именно момент, когда, выкрикивая вдохновенные мысли, он то вставал на носки, вытянувшись в горделивом экстазе, то со стуком опускался на каблучки, возвещая при этом подданным, что Карл Маркс — собачья морда или рожа пуделя. Но в целом его речь произвела на Алфреда впечатление, поэтому необходимо внимательно к нему прислушаться.

Что сказал фюрер?..

«Германия и её союзники смотрят в будущее с уверенностью! — оповестил вождь. — В полной мере мы это осознали лишь в прошлом году, потому что, если бы в 1933-м мы не победили, Германия осталась бы такой, какой была тогда, — неразвитой, со стотысячным войском, которому неминуемо предстояло развалиться.

Уже тогда на востоке поднимался великан, поставивший перед собой лишь одну цель: напасть на слабую и расколотую международными распрями Европу. Если бы тогда наша борьба за власть не увенчалась успехом, единственное государство, способное противостоять опасности с востока, тогда бы не состоялось. Сегодня мы знаем, что Европы могло бы уже не быть. Поэтому наша борьба тогда казалась борьбой за внутреннее превосходство, на самом деле она была во имя спасения Германии, а в более широком значении — всей Европы. Что победа должна была остаться за нами, в этом я был уверен тогда так же, как и сегодня, ибо судьба и всевышний дают победу лишь тем мужчинам, которые её заслуживают. (В залах — на экране и в гимназии — зааплодировали, и тут и там публику представляли лишь люди в военной форме.)

…Мы бы победили и в 1918 году. Но народ Германии тогда этого ещё не заслуживал. Он не осознавал своего предназначения и предал себя. Потому, будучи неизвестным, человеком без имени, я тогда среди вершенного развала решил начать отстраивать государство. Я был убеждён, что лишь после того, когда мне это удастся осуществить, немецкий народ сможет осознать своё внутреннее содержание, свою сущность и станет способен добиться, чтобы 1918 год не повторился…

Когда я сегодня оглядываюсь назад, то могу сказать: больше, чем нам, всевышний не дарил успеха ни одному народу. То, что мы за последние три года добились против мира, полного врагов, есть чудо и останется в истории неповторимым. Этого не отменяет и то обстоятельство, что не обходилось без кризисных ситуаций: в Норвегии, где всё было вверх ногами, мы задавались вопросом, сумеем ли удержать Нарвик или наше предприятие не состоится. Надо было обладать фанатической верой, чтобы не струсить. И вера эта наконец себя оправдала.

Сегодня стоим против тех же врагов. В прошлой войне были те же противники, которых и сегодня нам необходимо победить. Однако две вещи отличают нынешнее положение от предыдущего: первое — наше ясное представление тайных устремлений противников и второе — достигнутые нами победы исторической значимости. Мы сражаемся далеко от родины потому, чтобы её защитить, чтобы вести войну по возможности от неё дальше. Сегодня нашим внешним врагом является та же коалиция, начиная с полуеврея Рузвельта с его еврейским мозговым трестом, кончая еврейством в марксистско-большевистской России… Капитуляция — неизвестное мне слово», — сказал фюрер.

Вождь припомнил время, когда демократическая Германия наивно поверила людям, доведшим жизнь в ней до того, что семь миллионов человек вообще не имели работы и ещё семь миллионов имели ограниченную работу, сотни тысяч крестьян были согнаны со своих хозяйств, торговля и транспорт захирели.

«Тогда, — сказал фюрер, — была кайзеровская Германия, теперь же национал-социалистическая, тогда был Кайзер, теперь — Я. Разница в одном: тогдашняя Германия была кайзеровская лишь теоретически, в действительности же расколотая. Кайзер был безвольным человеком, у которого отсутствовала всяческая сопротивляемость противникам, во мне же они имеют дело с человеком, кому вообще не знакомо слово „сдаваться“ (длительные, ураганные, восторженные аплодисменты).

Все наши враги должны знать, если Германия в своё время складывала оружие для отдыха без четверти двенадцать, то я принципиально не остановлюсь раньше пяти минут первого! (Аплодисменты, перерастающие в бурные овации.) Это научились понимать десять лет назад мои внутренние противники. Все силы были тогда на их стороне, я же был один с горсткой сторонников. И сегодня я могу сказать, что надежда наших внешних врагов, будто они способны нас подавить, почти смешна, сегодня мы — сильная сторона.

Приведу небольшой пример из истории. Когда в худшие времена против Фридриха Великого стояла коалиция из пятидесяти четырёх миллионов человек, он выстоял с тремя-четырьмя миллионами пруссаков. Сравнивая тогдашние позиции и численность с сегодняшними, можно сказать: они глупы, если полагают, что можно когда-нибудь сломать Германию, что могут меня чем-нибудь устрашить.

Свен Гедин опубликовал в эти дни книгу, в которой он достойно хвалы цитирует мои предложения, которые я в своё время через англичан делал полякам. Я испытывал дрожь, когда перечитывал эти предложения, и могу благодарить Всевышнего, что он всё иначе рассудил, и за остальное, мне известное, сегодня. Если бы мои предложения были тогда приняты, Германия получила бы Данциг, но всё остальное осталось бы по-прежнему. Мы бы углубились в наши социальные задачи, работали бы, украшали бы наши города, жилища, строили дороги, организовывали школы — построили бы настоящее национал-социалистическое государство и не уделяли бы столько значения армии… Но однажды примчался бы с востока ураган, смёл бы Польшу и, прежде чем мы успели бы осмотреться, достиг Берлина. Что так не произошло, за то я в долгу перед теми господами, кто тогда мои предложения отвергли.

Не всегда я поступал так, как желали мои противники: я сам вначале всё взвешу, потом решаю и сделаю принципиально совсем по-другому. Когда, например, господин Сталин ждал, что мы будем наступать в центре фронта, мне совсем не хотелось наступать в центре. И вовсе не потому, что господин Сталин этого ждал, а потому, что это для меня не представлялось важным. Я хотел выйти к Волге в определённом месте и в определённом городе. Случайно этот город носит имя самого Сталина.

Не надо думать, что по этой причине я туда маршировал — по мне город мог называться и по-другому, — потому, что эта точка особенно важна. Там можно отрезать около 50 миллионов тонн доставки товарами противника, в частности, около девяти миллионов тонн мазута и масел. Там сконцентрировалась пшеница из всей Украины и Кубани, оттуда переправлялась мангановская руда. Этот гигантский узел необходимо было захватить. И он захвачен! Незахваченными остались две-три местности поменьше.

Некоторые говорят: „Почему вы не продвигаетесь скорее?“ Потому, что я не хочу там создавать второго Вердена, я обойдусь намного меньшими наступательными частями. Время при этом не имеет значения, ни один пароход уже не поднимется по Волге, и лишь это важно, лишь это решающе! (Эти слова вождя сопровождаются ураганными аплодисментами, к которым присоединились и собранные в зале „немецкой гимназии“ самообороновцы и немцы.)

Нас упрекали и в том, что долго медлили у Севастополя. Мы не спешили, не хотели большого кровопролития. Однако Севастополь в наших руках и Крым в наших руках. Мы целенаправленно, упорно достигали одну цель за другой. И если противник теперь готовится к наступлению, — пусть, не думайте, что я стремлюсь его опередить. Дадим ему наступать, если ему хочется, оборона выходит дешевле, противник при этом обильно истечёт кровью. А с прорывами мы всегда справлялись. Во всяком случае, русские сейчас стоят не на Пиренеях и не у Севильи, — это мы равное расстояние преодолели до Сталинграда и до Терека.

Когда что-нибудь выходит неудачно, то обычно говорят: то сделали неверно и это неправильно. Например, когда немцы пошли на Киркенес, или Нарвик, или Сталинград… Но необходимо всё же дождаться результатов, чтобы заключить: стратегическая ошибка. (Бурные аплодисменты.) Видно же по-многому, был ли ошибкой захват Украины, или рудоносные округа Кривого Рога, или разве было большой ошибкой, что мы захватили кубанские территории, являющиеся богатейшим хлебным амбаром в мире? И разве ошибкой было то, что четыре пятых или пять шестых советских нефтеперерабатывающих заводов мы разрушили или захватили? Когда бы англичанам удалось закрепиться в Рурском округе, скажем, на Рейне, затем ещё на Дунае, на Эльбе, наконец, в Верхней Силезии — всё это, вместе взятое, равняется округу Донецка с Кривым Рогом, — так что, когда англичанам тоже удалось бы отхватить у нас нефтяной источник Магдебург, разве они сказали бы, что сделали большую ошибку, отхватив у немцев эти места? (Бурные овации.)

Свои стратегические планы я никогда ещё не составлял по рецептам других или по их усмотрению. Конечно, и это было ошибкой, во Франции, когда я прорвался и не пошёл с верхнего конца вокруг, но это оправдало себя. (Новые бурные и весёлые овации.) Во всяком случае, англичан теперь из Франции вышвырнули. Но они были прямо у нашей границы, рядом с Рейном — с нашим Рейном, а где они теперь? А если сегодня они и говорят, что в пустыне несколько продвинулись — они и раньше не раз продвигались вперёд, а затем отодвигались назад, — решающим в настоящей войне остаётся тот, кто даст сокрушительный удар. И что именно мы это сделаем, в этом они могут быть уверены». (Восторженные овации.)

«Недавно в одном американском журнале печаталось, что при национал-социализме самое страшное — это женщины. Несомненно, национал-социализм дал женщине больше, чем… Он поднял её социально. Собрал её в могучие организации. В журнале говорится, что этому не могут подражать демократические государства. И поскольку они этому подражать не в состоянии, то им остаётся выкорчёвывать национал-социалистических женщин, поскольку они необратимы и фанатичны».

Вождь коснулся героических дел избранных руководителей в Италии и Испании. Перемыв кое-кому косточки в этих странах, мимоходом и в Венгрии, он вернулся в Восточную Европу, где господину Черчиллю многое казалось обнадёживающим.

«Черчиллю, например, представлялось обнадёживающим, когда Англия объявила войну Германии; когда господин Криппс впервые летел в Москву, — это представлялось Черчиллю не менее обнадёживающим, чем его обратный полёт из Индии; когда генерал Макартур удачно справился с своевременным бегством с Филиппин, Черчиллю показалось обнадёживающим, как и то, когда двадцать английских солдат сумели кое-где выбраться на берег территорий, оккупированных немцами, чтобы тут же, увидев германских солдат, дать тягу; Черчиллю кажется обнадёживающей болтовня ноликов в лице правительств, сбежавших в Англию, и многое другое такого рода».

Фюрер подчеркнул, что ему зато кажется обнадёживающим то, что большевистская опасность от рейха откинута на тысячи километров. Обнадёживают вождя и героические дела японцев. Самое же обнадёживающее, считал фюрер, что Черчилль и Рузвельт действуют в Лондоне и в Вашингтоне, а не в Берлине и не в Риме…

«Английские и американские генералы не в состоянии запугать меня, — сказал фюрер, — господин Черчилль, которого я в мае 1940 года предупредил, дождался, что я начал действовать, и тогда он застонал. Ну пусть сей господин не стонет и не причитает, мои ответные удары принесут много бед его народу. Я буду отвечать ударом на удар до тех пор, пока этот убийца не падёт и его устремления не развалятся. Так же обстоит дело с коммунистическим великаном, которого мы бьём до тех пор, пока он не сломается. Хотя англо-американская печать и бредит уничтожением нашего подводного флота и своих английских изобретений — наши-то суда с каждым днём становятся всё более мощными. Невзирая на пьяные высказывания Черчилля в 1939 году, могу утверждать: Англия не победит в этой войне, она её проиграет и тогда лишь, вероятно, дойдёт в истории своей до понимания, что нельзя доверять судьбу государства в руки циничных пьяниц и психически больных. В этой борьбе победит справедливость.

Момент престижа для нас не существует. Нас упрекают, что мы будто бы обороняемся у Ленинграда. Это верно. Враг должен выйти из города. Я не пожертвую ни одним солдатом больше, чем необходимо. Из Ленинграда не спасётся никто. Кто выйдет, падёт от наших орудий.

Мы определяем темп и развитие хода войны. Число военнопленных превышает три с половиной миллиона. Если сюда добавить раненых и убитых, то Советский Союз потерял уже восемь или десять миллионов человек.

От такого удара не оправится ни одна армия мира, не оправится и Красная Армия. На территории, на которой сражаются с коммунизмом наши армии, проживает более 350 миллионов человек — это уже не германский народ времён первой мировой войны. Поднялось новое поколение, создающее ежедневно новое и доселе невиданное. Некоторые высказываются, что настроения в Германии могут измениться. Да, могут, некоторые могут подпасть под влияние английских пропагандистов. Но с этим социал-национализм наверняка справится.

Всюду, куда прибывают наши войска, нас встречают как освободителей. Мы защищаем население, но при проявлении недопустимых явлений наказываем всех строго. Мы справимся с любым террором.

Никогда в Германии не повторится ноябрь 1918 года. Не может повториться. Всё мыслимо, только не это, чтобы Германия капитулировала. Война может и продлиться ещё, но последний батальон на поле боя останется немецким. Советский Союз содержит в себе колоссальные богатства. В теперешней войне решится то, что эти богатства более не послужат против Европы, а для её пользы. Восточные богатства должны стать доступными для всей Европы.

Наши социал-националисты сражаются не одни. Не должно быть сомнения, что настоящая война решит судьбу Европы на последующие тысячу лет. Мы можем быть счастливыми, что способствовали этому…

Хотя я требую многого от немецких солдат, — говорил фюрер, — я не требую больше, чем готов нести сам. Когда от немецкого народа я требую многого, то не больше, чем работаю сам. Моя работа — судьба Германии. Моя работа есть Германия. Думайте все, мужчины и женщины, лишь о том, — заканчивал фюрер свою речь, — что в этой войне решится вопрос жизни нашего народа. Если вы это поймёте, ваши мысли и работа станут молитвой за победу Германии». (Последовали овации, ураганные аплодисменты, крики «Сиег, Хайль!», как на экране, так и в зале.)

Да, впечатляющая речь! Наполненная верой в победу и в исполнение всех великих задач. А почему бы и не исполниться им? — спрашивали рядовые самообороны. Ведь в Ленинграде, говорят, съедены все собаки, ловят раскормленных крыс… Правда, у Сталинграда нашими войсками ведутся тяжёлые и почему-то оборонительные бои, но уничтожено много противника. А наши войска вместе с итальянскими овладели Тунисом. Ленинград интенсивно обстреливается из пушек, это верно, но он стоит.

Вождь и крупнейший полководец, он же величайший государственный деятель в мировой истории сказал, что не хочет зря губить немецких солдат, что мы потому и ждём, когда русские начнут из Ленинграда выпрыгивать, чтобы тут же и шлёпнуть их всех. Долго, однако, ждут. Что-то из Ленинграда никто не выпрыгивает, вот что странно.

А со свиньями на Островной земле тоже образовалась возня из-за какой-то эпидемии. Хрюшечки заболели. А над островом Абрука кружат полчища ворон — отчего бы это? Так или иначе, но в городе Журавлей с 23.00 до 5.00 движение гражданскому населению временно запрещается, а чтобы не было нарушений, Алфреду вечером необходимо выделить дежурных из батальона, которые после вечерней проверки отправятся патрулировать в город. Это, конечно, формальность: в Журавлях и в мирное время в такой час все граждане обычно спали, не то что теперь.

Бывают, конечно, всякие случаи. Как недавно с Эйнаром с хутора Рёбра в деревне Звенинога. Эйнар с детства, как известно, любит откалывать шутки. Он за короткое время вымахал в богатыря, жаль только, что так много пьёт. Тут он в одной своей компании в городе, приехавшей из деревни, с кем-то поспорил, что всё, что захочет, в состоянии провернуть. Похвастался, конечно. Кто-то, возражая, сказал: «Не сможешь». И спросил: «Съесть мышь… например, сможешь?» — «Подавай мышь!» — куражился Эйнар, будучи уверен, что мышь так сразу изловить не удастся, он не знал, что дохлую мышь в чулане уже нашли. Эйнар в удивлении уставился на крошечного покойничка. «Если съешь, — подзадоривали его, — ставим бочку пива и бидон браги». Присутствующие вдоволь посмеялись над гигантом Эйнаром и его противником — маленькой серой мышью. «Чёр-р-рт! Съем! — взревел Эйнар, но с одним условием: надо с неё шкурку снять. Со шкуркой не буду!» Нашёлся специалист, и мышку освежевали. Процесс этот не занял много времени. Затем все присутствующие восхищённо наблюдали, как, выпив полстакана самогона, Эйнар спокойненько сожрал мышь вместе с лапками и хвостом, облизнулся и запил её ещё полстаканом самогона. «Я всё могу!» — заявил он авторитетно, и никто уже не спорил. Но когда в первом часу ночи его, пьяного, доставили в дежурку батальона, он не сумел даже Алфреда узнать. Родную мать он наверняка не узнал бы.

Откуда всё-таки берутся такие хвастуны, подумалось Алфреду, когда он шагал рядом со строем самообороновцев в сторону их временной казармы на улице Ползучего Острова. Хотя, конечно, сравнение, может, и неподходящее, ибо истребить всех евреев мира — не мышь сожрать. Но вообще-то уму непостижимо — так на евреев ополчиться!..

«В Сталинграде упорные бои оставляют в тени всё до сих пор существовавшее, противнику наносят уничтожающие удары»… Но, чёрт побери! Он всё не уничтожается…

Во второй половине января начались обильные снегопады. Наверное, нигде более нет таких снегопадов, как у моря Балтийского, где снег падает влажный, тяжёлый, крупными хлопьями. Облепив ветви деревьев, провода, ложась толстым мягким слоем, он всё одевает нарядно в белое из ажурных хлопьев одеяние.

У Короля в школе ученье опять шло хуже. Одно время он старался изо всех сил преуспеть в науках, стать примерным, но какой в этом смысл, когда над тобой всё равно издеваются? Когда Марви со своей новой подружкой, толстушкой Милви, шепталась и хихикала, то не было сомнения, это насчёт Короля: стоило ему показаться, как они начинали шептаться и хихикать. Он стал хуже отвечать уроки. Чем хуже отвечал, тем больше они над ним смеялись. Глупо! Король приуныл и решил, что ему абсолютно всё равно. В таком всёравновом настроении и пришла идея поехать в Звенинога за пятнами крапивницы.

В данном случае крапивница вовсе не означает какое-либо растение, а обозначает болезнь, которую доктор Килк нашёл у Ральфа Неллиса, сидевшего за одной партой с Королём. Это было ещё до Нового года, когда у Ральфа обнаружили крапивницу, и он две недели не ходил в школу. Короля это явление сильно взволновало, хотя нельзя сказать, чтобы здоровье Неллиса его очень занимало. Но как болеют крапивницей, ему представлялось интересным: оказывается, у Ральфа на коже появились красные пятна разной величины и формы, и на предплечьях, ногах, на спине и животе, и вся кожа зудела, поднималась температура.

В следующую субботу, после возвращения Неллиса в школу, Его Величеству приспичило ехать в Звенинога, навестить Ангелочка. Когда же он вернулся, оказалось, что и он заболел крапивницей: на руках и ногах, на спине и по всему телу пошли красные пятна. Король беспрестанно чесался, жаловался на озноб и головную боль. Хелли уложила его в постель, закутала потеплее и побежала за доктором Килком. Тот крутил его со спины на живот, мял-теребил кожу, измеряли температуру, но она была нормальная. Доктор сказал, что похоже на крапивницу, выписал рецепт и научил Хелли, как давать лекарство.

Королю удалось тогда три дня болеть крапивницей, на третий день пятна стали сходить, блёкнуть, а на четвёртый доктор Килк разрешил идти в школу. Когда он осматривал Короля, то всё бормотал: «Странно, очень странно» — и морщил свой образованный лоб. Странного же ничего не было решительно, в этом каждый может убедиться: если пойти в парилку и как следует отлупцевать себя берёзовым веником (чем меньше листьев, тем лучше) так, чтобы сильно бить горячими ветками по расгорячённой коже, то на другой день от них видны следы, которые, однако, дольше трёх дней не держатся. Доктор Килк этого не знал, потому что мылся в ванне, а парилку не любил.

Время от времени Король нет-нет да болел «крапивницей». Он понимал, что часто нельзя — подозрительно. Когда у него опять наступал приступ «крапивницы», доктор Килк поговаривал: «Странно, очень странно».

Придя из школы во всёравновом настроении, Король наскоро съедал свой обед, сочиняя тут же устный рассказ о том, как у него идут дела в классе. Рассказ выходил вполне правдоподобным, потому что Король уже давно сообразил: врать надо так, чтобы показалось не в свою пользу, чтобы ты не выглядел хорошо, а тем более очень хорошо — такому не поверят. Врать надо так, чтобы ты выглядел не то чтобы уж совсем плохо, но и нехорошо в то же время, причём, и это главное, чтобы хоть небольшой, обнадёживающий штрих присутствовал, — это и будет тебе прощением. Например, начни Король врать, что у него в школе идеальное поведение, что его даже ставят в пример другим, что ещё немного, и он по всем показателям станет отличником — кто этому поверит! Но Король врал иначе: всё плохо, трудно освоить преподаваемые предметы, поведение могло бы быть хорошим, если бы в школе могли забыть, каким он был раньше…

Во! Этот момент, и Король это отлично уловил, был для Хелли обнадёживающим: значит, он всё-таки осознал, что раньше был плохой? О, да, конечно. В таком случае, и это совершенно логично, что он стремится в дальнейшем не быть таким плохим…

И уже Хелли ободряюще его гладит по волосам: «Ничего, всё пройдёт, образуется, и тогда всем станет ясно, какой он, Король, превосходный человек».

И после такого мирного обеда выбраться из дому намного проще, чем обычно. Можно вытащить из дровяного сарая летательные сани-самоходы и помчаться через город на Сухоеместовое шоссе и вперёд на Звенинога. С Марви? Хватит! Пусть сидит дома на своей Липовой улице и тоскует в одиночестве, глядя в окно. Король мчится, чтобы достать небольшую порцию крапивницы.

На Сааре старшие что-то не в настроении. Именно Ангелочек и Юхан хмуры. Появлению Его Величества никто даже не удивился. Манчита на бегу крикнула слово приветствия, Манчи не видно. Мелинда после ухода Хуго в немецкую армию поселилась в Праакли; за матерью требовался уход. Вилка, конечно, по-прежнему предана Его Величеству, крутится вокруг, стремится лизнуть в нос. Что же с Ангелочком? Разгневанная не на шутку, она ругает деда, и тот даже не свистит. Ангелочек же называет его богоотступником.

— Ты почему не подымал руки? Как же ты против бога стал?! — кричала она на Юхана.

— Я же не один… Многие не подымали. Да и смешно же… — оправдывался Юхан.

Выясняется, они были в церкви. В честь какого церковного события? Этого Король не понял, ему невозможно по своей неграмотности ориентироваться в этом множестве церковных и иных святых датах, из которых состоит жизнь и расписание времени года Ангелочка. Конечно, Ангелочек Королю многое объясняла, но разве запомнишь.

Что первого апреля родился Иуда? Наверно.

Что седьмого мая он предал Христа? Возможно.

Что двадцать первого августа чёрта скинули с неба? О том, кажется, ещё Ида с Убольшойдороги что-то говорила.

Что первого декабря сжёг господь Содом и Гоморру? Ну, эти города Король знает хуже, чем Журавли, спорить он, конечно, не станет.

Что пятница (особенно если на 13-е число выпадает) самый негодный день, потому что именно в пятницу тринадцатого числа Ева согрешила с Адамом?

Эти вопросы Короля уже понемногу интересуют, но он предпочитает не подавать вида.

Что пятипятничные месяцы самые наинесчастливые, об этом Ангелочек рассказывала. В пятипятничные месяцы в пятницу рыбаки в море не ходят, а то на весь сезон лова будут ветры да ураганы, и снасти кувырком. В пятницу и уборку в доме делать не полагается — хочешь, чтобы свиньи двор перерыли? — и баню, естественно, топить не полагается. А как же тогда с крапивницей? Ведь была пятница.

Да, но почему всё-таки дед Юхан должен был в церкви поднять руку и почему он её не поднял?

Оказывается, какой-то старательный ревнитель веры в религиозном экстазе, чтобы удостовериться в своей власти над душами прихожан, поставил вопрос: «Кто не верует в Бога, поднимите руки». Никто не поднимал, ведь все присутствующие пришли в церковь добровольно. Тогда ревнитель сказал: «Кто в Бога верует, поднимите руки». Половина присутствующих подняли, в числе тех, кто не поднял, оказался и дед Юхан. Тогда проповедник объявил, что все присутствующие есть в целом дети бога, но некоторые из них ещё и собаки.

— Собаки тоже божьи дети, — заключил Юхан смиренно.

Когда гости ушли, с Алфредом случилось что-то такое, чего Хелли не наблюдала у него раньше, — истерика.

— Боже ж ты мой, ну какая дура! — орал он. — И как это могло прийти ей в голову такое?! В такое время… Тут не знаешь, как выкрутиться, чтобы прожить. Всё идёт хорошо, немцы меня ценят без всяких усилий с моей стороны… Одним словом, только такого не хватало… — Алфред задыхается, — идиотизма!

Хелли плачет, Король плачет.

— Да перестаньте же наконец! — орёт на них Алфред. — Уходите все прочь, а ты, — это Королю так, — марш в свою комнату!

Это его-то, Короля! Он ушёл.

— Но как же могло быть, что эта святоша его так]долго скрывала и никто… Абсолютно никто не заметил?

Алфред смотрел вопрошающе на Хелли. Откуда ей это знать. А что, собственно, знать? Вернулся Тайдеман, и теперь уже ему Алфред плакался на свою судьбу: как она, Ангелочек, так могла?

— Было бы удивительно, если бы она так не смогла, — ответил Тайдеман.

Уже шторм поутих, когда на свою беду из своих апартаментов вышел Король и поинтересовался:

— А в тюрьме на чём сидят?

Ему никто не ответил. Хелли вдруг положила на стол нож, который держала в руке, и спросила с сомнением в голосе:

— Господи! — Король знал, что слово «господи» служит у женщин вступительным слогом в разговоре. — Господи! Но неужели нельзя было обойтись без этого?! Взрослые же люди… Во что-то играют…

И произошёл взрыв — грандиозный взрыв. Взорвался Алфред:

— И ты! Или я сам не знаю? Что я, по-твоему, совсем идиот? А если ты, курица, не разбираешься ни в чём, кроме шитья и кройки, то не лезь.

Хелли, кстати, плохо разбиралась в кройке и шитье, особенно в кройке, ей в этом всегда помогал Алфред. Но курица ли она из-за этого? И конечно же она вовсе не считала Алфреда идиотом. Она сказала:

— Нет, не идиот, но кто — не знаю.

— А меня тоже кое-чему учили, когда я служил в солдатах, когда тебя ещё не знал, а чему меня учили, да не одного меня? Чему учат в солдатах? Верности родине, долгу! Но в каком я войске служил? В эстонском! Маленькое, но какое ни есть. Ведь должен был я верить, чему меня учили. Какое у меня было основание не верить? Никакого! Что эстонцы есть всякие — пусть, но государство наше было не коммунистическое и не фашистское, ведь я знаю, что и против русских и против немцев эстонцы в восемнадцатом воевали, и тех и других из своей страны прогнали и сказали: мы — эстонцы, страна наша с сегодняшнего дня Эстония. И люди за это умирали. И народ на их могилы носит цветы. Почему же мне нельзя снять шапку перед памятью тех, кто умирал потому, что тоже чему-то верил? У них были свои убеждения. Были они правы, ошибались или обманулись — покажет будущее, но они-то не за болтовню погибнуть решились, это же ясно. А сегодня?

Если меня всю жизнь учили честности, служить родине, то где же мне теперь служить? Пришли русские — с ними быть заодно? Почему? Теперь немцы… И я с ними потому, что… они же здесь. Деваться-то мне некуда.

— А будут здесь опять русские, то будешь служить им, потому что «они же здесь»?

Алфред не ответил, он хлопнул дверью торжественной комнаты, и было слышно, как он бросился на диван. Когда кто-нибудь на этот чудесный диван садился, то было слышно: человек сел, когда ложился, было слышно — человек лёг.

Король собрался обратно в свою комнату. Хелли молча осталась сидеть за столом.

На следующее утро, когда Король шёл в школу и дошёл до тюрьмы, он встал напротив и смотрел на её окна. Где-то здесь бабушка, подумал он, и ей совсем нельзя отсюда выходить, а ей, наверное, в баню хочется… Да и к ней нельзя, чтобы поговорить.

Здесь Король дошёл до понимания того, что школа ещё не самое скверное учреждение в мире, — есть нечто и похуже.

Ночи стали для Короля трудными, он видел жуткие сны: поле, серая доломитовая стена, освещённые лунным холодным светом покойники, и вороны — столько, что их стаи и луну порою закрывали, и единственный звук, который доходил до сознания Короля в его постели за круглой, жестью обитой печкой, — карканье ворон. Он видел распятого Христа, такого, каким он изображён в Библии, Ангелочка, но больше всего его одолевала рука… бескровная рука с рисунком женщины-рыбы с большими сиськами, в дорожной пыли цвета ржавчины.

В небесно-синем доме стало заметно тише. Реже приходили гости. Отто и другие немцы, конечно, бывали. Но на аккордеоне Алфред больше не играл.

Однажды, придя из казармы, он сразу после ужина ушёл в производственный дом, сказал, что надо там навести порядок, чтобы в свободное время начать делать мебель — появились заказы.

Хелли реагировала сдержанно. Похоже, Алфред ждал большего. Она сказала вполне безучастно:

— Надо так надо…

Да, жизнь в небесно-синем доме сильно изменилась, хотя внешне так не казалось. На Короля мало обращали внимания, ему верили на слово, когда он уверял, что уроки сделаны, и отпускали без особых возражений на волю. Раньше так не бывало — куда там! — раньше проверяли, не соврал ли.

Ангелочек оставалась в тюрьме.

Отто ходил к Шредеру, тот обещал доложить в Главный Город самому Лицману и сказал, что всё обернётся благополучно. Но бабушка сидела в тюрьме, а Король, шагая каждое утро мимо, знал это. Королю было грустно в небесно-синем доме, но куда деваться…

Отто забыл совет Тайдемана: идти к Шредеру хлопотать за Ангелочка, когда на Сталинградском фронте благополучная обстановка. Не узнав об обстановке в Сталинграде, он отправился к Шредеру и… Ангелочек осталась в тюрьме: в Сталинграде доблестные немецкие войска, сражаясь до последней капли крови, — пали, то есть их взяли в кольцо и разбили. Какое же у Лицмана после этого настроение?

Алфред получил приказ построить батальон за домом, служившим казармой, приехали комиссар Шредер и Майстер, велели приспустить флаги, затем, достав листок, Шредер скомандовал снять головные уборы и торжественным голосом прочитал его содержание:

— Сражение за Сталинград закончилось. Оставаясь до конца верной присяге, шестая армия под беспримерным командованием генерал-фельдмаршал Паулюса, подчиняясь превосходящим силам противника и сложившейся несчастливой обстановке, побеждена. Её судьбу разделяют одна дивизия противовоздушной обороны, две румынские дивизии и один хорватский полк, которые до конца исполнили свой долг братьев по оружию. Ещё не время разбирать ход боевых операций, которые довели до существующего положения. Сегодня можно сказать лишь одно: жертва шестой армии не напрасна. За шесть недель она противостояла наступлениям шести армий противника и уничтожила их. Окружённая врагами, она сковала силы противника, давая немецкому командованию время для определения контрударов, от которых зависела судьба всего восточного фронта. Поставленная перед такой задачей, шестая армия держалась и тогда, когда уже не стало возможным снабжать её по воздуху боеприпасами да продовольствием. Дважды сделанное противником предложение капитулировать было с гордостью отвергнуто. Под знаменем со свастикой, которое прикрепили к развалинам на высшей точке фронта обороны, происходило последнее сражение. Генералы, офицеры, унтер-офицеры и солдаты сражались плечом к плечу до последнего патрона. Они приняли смерть за то, чтобы жила Германия, их пример воодушевляет нас до будущих веков назло лживой пропаганде большевиков. Хайль Гитлер!

Батальон крикнул «Хайль!», и головные уборы можно было надеть. После этого майор Майстер скороговоркой зачитал следующий приказ:

— По распоряжению рейхсминистра доктора Геббельса все театры, кинотеатры и другие увеселительные места закрываются до субботы шестого февраля. Распоряжение это распространяется также на восточные территории.

Алфред получил разрешение вернуть батальон в казарму. Он уже знал, что Отто от Шредера ничего утешительного относительно матери не услышал. Домой ему идти не хотелось, он всё чаще стал ночевать в казарме или в «производственном» доме, где спал на верстаке. В небесно-синий дом его не тянуло. Хелли стала с ним молчалива, почти не разговаривала, а если разговаривала, было видно, как она мучается, чтобы не задеть, не обидеть его холодным словом. Было заметно: ей хочется быть такой же, как всегда, но не удаётся. И всё из-за Ангелочка! Словно он сам её с удовольствием спрятал в тюрьму…

А тут ещё этот Шредер. Этот Сталинград! Тоже ещё… «Плечом к плечу…». «До последнего патрона…». «Умерли, чтобы жила Германия…». А как же спаситель Европы? Который хотел выйти к Волге именно в «одном известном месте, случайно названном именем Сталина…» — другого «спасителя», отца народов, тоже великого вождя?.. Кругом все великие, а старушка, признававшая лишь бога, она в тюрьме за милосердие, за человечность, и Хелли с ним, с Алфредом, не хочет даже разговаривать, хотя именно за её благополучие он лавирует между всевозможными освободителями, как лиса.

Алфред молча устроил себе для начала постель в мастерской, чтобы не выглядело вызовом и, он не хотел себе в этом признаться, но в душе-то не очень даже возражал против складывавшихся отношений, и он конечно же знал — почему. Он ждал, что Хелли станет ему выговаривать за его молчаливое, но тем не менее заметное переселение в мастерскую. Хелли промолчала, но ужины, если ему доводилось зайти в небесно-синий дом, для него уже не подогревались. То же самое было и с обедами. Когда он не давал денег — специально, чтобы проверить, — у него их не просили, то же самое с продовольственными карточками. И то и другое он молча оставлял в кухне на столе. Когда же приходил с немцами, офицерами или с кем-нибудь другим, с Килком, например, то Хелли, как всегда, как ни в чём не бывало готовила кофе, и всё продолжало тихо да мирно складываться так, что вскоре они жили каждый сам для себя. Хелли, конечно, принадлежала Королю… Тот как-то не очень обращал внимание на изменившиеся отношения взрослых — так незаметно для него они изменились.

Для Короля незаметно, даже, возможно, для Тайдемана, но не для Марии Калитко, которая каким-то особенным взглядом стала провожать Алфреда при встречах. Вскоре затем, видя, что на переселение в мастерскую Хелли не реагировала, он оборудовал себе жильё в квартире у реки, на веранде, где когда-то проживал Его Величество Король Люксембургский. Когда и это переселение прошло без какой-либо реакции, то есть так, словно это никого не интересовало, он сказал себе: «Всё завершилось». И отправился вечером к Земляничке — мужчина он или уже нет? А Хелли…

Обычай носить обручальное кольцо на безымянном пальце левой руки базируется на церковном ритуале, который знали уже в далёком средневековье. По старым верованиям, встречавшимся даже у древних римлян, именно от этого пальца идёт кровеносная вена прямо в сердце. Так, обручальное кольцо, находясь на этом пальце, стало символом любви и объединения сердец. Держались обычая этого строго только в католических странах, в иных же кольцо носили на левой руке лишь до тех пор, пока оно было обручальным, после венчания же оно носилось на безымянном пальце правой руки, где и оставалось, откуда уже совсем бессовестные люди время от времени удаляют его в карман…

Хелли сняла своё обручальное кольцо с пальца правой руки и, подумав, спрятала в коробочку, в которой хранились её немногие украшения. Это произошло в тот день, когда пришёл Манчи, чтобы попрощаться, он вступал в эстонский легион или, может, даже в немецкую армию, потому что в комендатуре, куда пришёл по оставленной Майстером бумажке, ему сказали: «Выбирай: или в тюрьму за то, что укрывал русского солдата, или на фронт».

Манчи возражал, он не укрывал русского. Но ему сказали, что в таком случае — тюрьма. Он выбрал фронт. А Сесси? Где Сесси, о том Манчи не ведал, и это была правда, ему поверили.

Манчи попрощался только с Хелли и с Королём, Алфреда он нигде не нашёл. Не мог он его найти потому, что Алфред, сунув своё обручальное кольцо в банку с шурупами, отправился к Земляничке и остался у неё ночевать. Про Земляничку же Манчи ничего не было известно.

Из Звенинога в армию уходил не один Манчи — отправились воевать с мировым коммунизмом да с личными врагами Адольфа Гитлера — евреями, ещё, и Орест, Антс, а главное, Эйнар с Ребра, несмотря на плоскостопие. Но Эйнара таки действительно надо было давно отправить на фронт — не малое дитя, наконец, к тому же хуторянам надоело терпеть всевозможные его выходки, да не только хуторянам. Пошёл в Журавлях в ресторан «Искра», стал буянить, кому-то не понравился, тот предложил спьяну сто марок, чтобы он ушёл. Эйнар потребовал двести, у того не было — занял у хозяйки кабака, и Эйнар ушёл. На следующий день тот дурак, протрезвев, разыскал Эйнара и предложил эти деньги вместе пропить, однако Эйнар был уверен, что и один с этим справится. Дураку стало жалко денег, а был тот малый тоже солидной комплекции… Что из этого вышло? Кому — больница, кому — арестантская. Эйнару конечно же второе…

Что ещё он отмочил? Начнём с того, что у Рямпсли Прийду имелась дочь, Паула, и если Эйнар самому Прийду ужасно не нравился, то почему-то Пауле, наоборот, он нравился. Её нельзя было назвать некрасивой только потому, что некрасивых людей, скорее всего, вовсе нет, вернее, некрасивым человека могут делать его поступки, если они недостойные; но и красавицей эту Паулу никто в деревне не считал, потому-то она, наверное, и проживала в Журавлях, но замуж за городского не хотела, а хотела за Эйнара, хотя была старше на пару лет. Эйнар вёл себя с ней так, словно ничего против не имел, и требовал от Прийду всё чаще браги на том основании, что… зять всё-таки. Прийду плевался и крестился и объявил на всю деревню, что если нет у Паулы жениха, то и этот не жених. Обидно, что и говорить.

Дочь Прийду ловила Эйнара долго или недолго, но наконец они пошли в ратушу, где должны были подписать соответствующие бумаги, потом хотели обговорить условия венчания, чтобы всё было как у людей, а Прийду в Звенинога готовил с риском — запрещённое мероприятие — двадцатилитровую бочку браги. В ратуше, когда невеста уже подписала заявление и настала очередь подписать Эйнару, тот взял ручку, задумался, положил ручку обратно на стол, вынул из бокового кармана плоскую бутылочку, пригубил и сказал: «Женатые вечно не в настроении… Нет, не расстанусь я за бочку браги с вольной жизнью». И ушёл, оставив невесту. Стоит ли говорить, как об этом судачили люди, что было с Паулой, сколько плевался Прийду!..

Но долготерпению судьбы пришёл конец, когда общественность республики в очередной раз стала вести кампанию борьбы за чистоту нравственных устоев, которые расшатались — так писали и поговаривали — из-за пьянства. Началась возня вокруг вопроса трезвости. Стали писать о вредности вина, что «мы» — маленький народ, но хотим стать таким же сильным, как какой-нибудь большой, что «мы» это можем, если каждый гражданин станет сильным духовно. Окружающая жизнь развивается к лучшему, говорили и писали эти люди, утверждая, что силы природы «мы» уже запрягли, что, мол, работают они на человека, который научился как птица летать по воздуху, что за тысячи километров можно слышать голос другого человека, а всё это стало возможным потому, что человек ЗАХОТЕЛ. И достиг. А разве мы не хотим освободиться от пьянства? «Мы» и в этом должны стремиться к обновлению, и так далее в том же направлении…

Но именно теперь, когда народ республиканский взял такое направление в воспитании силы воли, в Звенинога приключилось следующее: Эйнар с Ребра…

Эйнар, Якоб и Орест сидели в просторной кухне хутора Ребра и пили брагу, от этого им захотелось как следует поесть, а ничего не было. Решили раздобыть петуха, чтобы сварить на закуску. Ну, искать далеко не стали — поймали ребровского петуха, благо женщин дома не было и некому пресечь это деяние. Однако Эйнару стало жалко губить собственного петуха. Рассмотрев его со всех сторон, он заключил, что столь малого пернатого на троих не хватит, поскольку он один в состоянии съесть трёх таких пташек. В который уже раз со дня его рождения выручил опять Прийду с Рямпсли: вспомнили, что у него в сарае висит недавно зарезанный телёнок. Отправились за телёнком. Прежде дали святую клятву, что никому не проболтаются ни по пьянке, ни по «секрету». Ритуал клятвы был таков: положили на стол старую шляпу, и все заговорщики ударили кулаком по ней в знак того, что рот на замок и… дело в шляпе. Телёнок был доставлен, тут же на кухне с него содрали шкуру и началось приготовление жаркого.

Жаркое получилось отменное и в достаточном количестве, досталось даже самому Прийду, который случайно шёл мимо и, уловив своим крючковатым носом аппетитные запахи, решил заглянуть к Эйнару. Его охотно угостили. Он поел, поблагодарил и ушёл. Только дома, не найдя в сарае своего телёнка, начал догадываться, из чего сделано то вкусное жаркое…

Но это уже чересчур! В результате суд приговорил всех любителей телятины к аресту на полтора месяца с испытательным сроком в три года. От последнего их решила спасти военная комендатура, дружелюбно предоставив отправиться на восточный фронт.

Юхан остался на Сааре почти в одиночестве: Манчите, после ухода в армию Манчи, что-то понадобилось в доме собственных родителей в селе Кангруспина на хуторе Почтовом. Нет, она не оставляла Юхана совсем без присмотра, прибегала доить коров, кормить скотину, но говорить о том, что Юхан в ней очень нуждался, не стоит, он и сам со всеми делами справлялся, и опять потихоньку сквозь зубы посвистывал песенку про землю Мулги, где жизнь хороша.

Да, все мужчины уходили в армию. Тех, кого не мобилизовали в легион (на словах в легион шли добровольно), тех гоняли в самооборону. От службы в самообороне освобождались только не достигшие семнадцати лет и старше сорока пяти, также работающие на производствах, имевших военное значение. Какие учреждения таковыми считать, решал местный префект полиции. Уклоняющихся от службы в самообороне наказывали тюремным заключением.

А на восточном фронте немецкая… оборона оставалась непробиваемой. И чем теплее становилась погода, тем непробиваемей становилась немецкая оборона, все наступления противника успешно отражались, причём противник нёс тяжёлые потери, а поскольку большевики были не в состоянии прорвать оборонную линию германских войск, настало время разъяснить всем и каждому, что победа состоит из лепты каждого отдельного человека, что поэтому вопрос ставится так: трудовое обязательство или эстонский легион? И то и другое — не Африка, такое представление сложилось о них у Короля по тому, как к ним относились взрослые.

Заодно, чтобы люди республики почувствовали себя уверенно, во всех газетах их радостно оповещали о том, что идёт к концу строительство Атлантического вала где-то то ли в Бельгии, то ли в Голландии или там и тут одновременно, так что немцы со стороны запада крепко защищены. Но хотя Король Люксембургский и был ещё сравнительно молод (о том, что ему уже исполнилось двенадцать, он даже не известил никого — до того стало неинтересно жить в мире маленьким королям), он тоже понял, что народу на восточном берегу Балтийского моря по этому поводу радоваться особенно нечего, тем более если учесть, что, по мере того как нет-нет да приближался восточный фронт к западу, газеты всё более пестрели описаниями того, что вытворяли русские на «освобождённых» ими территориях.

Например, как стало известно из Швейцарии от турецкой агентуры, НКВД ужасно расправляется с массами, а в Смоленске сообщение о приближении советских войск вызвало среди населения панику. Когда же большевики овладели городом, население Смоленска было собрано на большой площади, мужчины отделены от женщин, и каждый пятый расстрелян. Оставшихся мужчин мобилизовали. Женщин принудили очищать окрестности города от немецких мин. В достоверности этих сообщений можно было не сомневаться, поскольку турецкие агенты в Швейцарии получают, надо полагать, информацию непосредственно от своих итальянских коллег из Греции, которые поддерживают связи с китайской агентурой в самой Монголии.

В общем и целом война всё больше ожесточалась. Стали призывать народ к более строгому образу жизни. Двадцать девятого апреля генерал-комиссариат сделал заявление, что во время войны неприлично завивать в парикмахерской волосы, что излишняя кудрявость есть кокетство непозволительное, что фальшивые волосы (парики) можно применять только для прикрытия на голове совсем уж голых участков. В парикмахерских должны висеть инструкции, какой длины могут носить волосы женщины, то есть не более семи сантиметров. Разрешено мыть в парикмахерских головы. В мужских парикмахерских разрешены все виды услуг, кроме маникюра, а о педикюре не сметь и заикаться! После такого заявления некоторые несчастные, кому не повезло, потому что оказались кудрявыми от рождения, спешно стриглись наголо, а женщины стали носить на волосах сетку, напоминавшую паранджу в восточных странах. Строгость! Во всём строгость!

А это что ещё за дурная привычка! Накопительство! Копить деньги тоже в общем-то нехорошо. За это даже наказывают. Выяснилось, что достаточно много людей этого не знали. Что ж, бывает. Чтобы такая неосведомлённость не укоренилась в народе, его об этом известили по всем существующим каналам информации. Даже в качестве примера приводили женщину где-то в Кобленце, которую судили за то, что без особых надобностей с сентября 1939 года по июнь 1941-го держала на руках сорок семь тысяч рейхсмарок; она тоже объясняла, что не знала, что это наказуемо. Но это так! В суде установили, что копила она деньги от жадности (ещё куда ни шло, если бы не от жадности) и приговорили её к одному году каторжных работ. Деньги же, сорок семь тысяч, конфисковали.

Надобно знать, что соответствующие меры наказания распространяются и на восточные территории, причём за хранение денег без надобности могут осудить к тюремному заключению, в особо тяжких случаях и к каторжным работам. Отсюда следует, что личности, которые укрыли у себя крупные суммы, должны учесть, что это может причинить им нежелательные экономические и личные неудобства.

Относительно же табака… выращивание табака без разрешения запрещается. Вообще всё, что не разрешено, запрещается. А тот, у кого имеется разрешение, должен всё отдать государственным монополиям.

Король Люкс, как он, помнится, разрешал к себе запросто обращаться Свену да Вальдуру, ещё наслаждался свободой, бегал, хотя опять настала осень и опять должна начаться каторга. Но пока ещё свобода, и он наблюдал, как режут камыш в старых замковых рвах, как в панике разбегаются утки. Его всегда занимал вопрос: как они проводят зиму, эти утки? Когда замерзает море, когда бывают морозы, такие, что реки и колодцы до дна промерзают, где же тогда живут утки? Ведь едва потеплеет и начинается весна, они опять то тут, то там показываются на побережье, потом их полно везде, они разгуливают по парку, словно именно они в нём хозяева. Где они зимуют? Но не станет он никогда расспрашивать, когда-нибудь сам узнает.

Он, собственно, как будто интересовался, кажется, у Манчи в своё время. Помнится, про уток разговор был: почему их нет на пруду в Звенинога? Тогда Манчи уснул на телеге во дворе Сааре, и девки во главе

с Манчитой вытащили его со двора вместе с телегой, прикатили к пруду и загнали в самую середину. Пруд неглубокий, вода едва колёса покрыла. С берега стали швырять в него небольшие камешки, один ударил Манчи по носу, он в испуге спрыгнул с телеги: «Кто тут дурака валяет!» И как же он тогда вскрикнул от страха, оказавшись по брюхо в воде! Об этом долго в Звенинога звон ходил. Да, помнит Король, хотя он был тогда маленький, это ещё до прихода марсиан. Но что Манчи насчёт уток сказал, этого он не помнит, всё-таки очень давно это было.

Однажды он пробирался в замок через маленький ржавый железный люк в самом основании западной стены. Он шёл вдоль стены, вокруг никого, здесь редко проходили люди. Дошёл до люка, встроенного в стену, видимо, в те времена, когда замковыми помещениями пользовались в качестве зернохранилища. Потянув за ручку, Король убедился, что люк не задраен, и проскользнул в него.

Он очутился в сыром подвале со сводчатым потолком. Ходил из подвала в подвал, в некоторых помещениях полы из доломитных плит выломаны. Он искал тот подвал, где было это… В замке царила могильная тишина, хотя на дворе день. Долго бродил он в этой зловещей тиши в сумраке: свет сквозь маленькие оконца в толстых стенах пробивался с трудом. Король шёл из одного помещения в другое, а тот подвал не попадался. Он потерял ориентацию. И не было летучих мышей, но они как будто должны быть…

В подвалах ничего, они пусты, ни мебели, ни утвари, ни старого, ни очень старого — ничего. Он пытался сообразить, с какой стороны могла быть луна, если бы была ночь, и двинулся в ту сторону, рассматривая стены, ища выцарапанные на них надписи, имена, но в темноте трудно рассмотреть. Вдруг в одном из подвалов на что-то споткнулся, здесь посветлее, он пришёл в юго-западную часть замка, где солнце ярче освещало, окна здесь тоже небольшие, вернее, они даже меньше, квадратики с толстыми крестовидными решётками. Он споткнулся о матрац…

Может, это тот?.. Матрац действительно весь залит неизвестно чем и словно изрезан, распорот, в уголке из него выпрыгнули ржавые пружины. Может, на этом матраце он и лежал, тот человек с распоротым животом и раскрытым ртом, словно дико хохоча?.. Тогда должна быть где-то недалеко лестница на первый этаж, на галерею. Король направился наугад и вышел к лестнице, поднялся по ней и очутился на галерее, в точности так, как тогда во сне или наяву, в бреду или в действительности.

Двинулся дальше, выглядывая через узкие окна во внутренний дворик, дошёл до поворота, здесь галерея вела направо и кончилась ступеньками вниз… к выходу из замка. Король не стал спускаться, он знал: вход закрыт на замки.

Он вошёл в дверь, которая ввела в анфиладу комнат на первом этаже, затем какими-то ходами, лестницами поднялся на следующий этаж, и так помещение за помещением, зал за залом стал двигаться по этому огромному таинственному строению.

Ведь уже с первых дней, когда он только увидел замок, тот стал средоточием его мыслей, и он сам не мог понять почему. Также и теперь, когда один в совершеннейшей тишине двигался здесь, глядя на всё с любопытством, смешанным со страхом и непонятным благоговением, он не мог объяснить себе этого чувства. Странные и непривычные мысли одолевали его. Замок оказался для него символом времени.

О, да, он читал уже исторические книги, романы, с интересом представлял себе жизнь людей в далёком прошлом, их быт, их стремления, но физическое ощущение этой давности и реальности — что раньше были и творили люди хорошего, плохого или страшного, — это ощущение действительности он обретал здесь, в замке. Он знал и читал про жизнь феодалов, про рыцаря, которого в этом замке замуровали живым в крошечной комнате, где его нашли через сотни лет, ко всему прибавилось увиденное не так давно. Но даже не ужасы эти были причиной того, что он испытывал к старому замку.

Здесь он словно уходил из реального мира, сам становился как будто вечным, и, глядя на солнечные лучи, освещавшие через разноцветные стёкла причудливо кусок противоположной стены, он подумал о том, что солнце и тысячу лет назад именно в этом месте посылало свои пучки света, хотя тогда замка не было, на этом месте стояло что-то другое, а потом построили замок, но солнечные лучи не изменились. Потом ушли в прошлое и люди, построившие замок, и дела их — любовь, рождение, убийства, смерть. Пришли другие люди и другие дела, а солнечные лучи неизменно освещают это место, и уйдут, станут через тысячелетия прошлым теперешние люди и их дела, и тот человек с распоротым животом, и все другие, а солнечные лучи будут всё так же освещать это место, как будто ничего и не было… И это всё показалось Королю до того странным, он задался вопросом: неужели же и благородство, и подлость, и убийства, и любовь, страдания — неужели всё это нигде не фиксируется, неужели жизнь существует сама по себе, бесцельно, так же, как безразлично льётся свет солнца, — льётся и льётся, светит и светит, всё равно, что бы ни происходило на земле? А что это именно так обстоит — разве существование замка тому не доказательство? Была одна жизнь, теперь другая, а оно… светит.

А потом началась она — эта каторга. И протекала на этот раз как-то особенно трудно, несмотря на относительную свободу, которая образовалась в связи с отсутствием Хелли. Она ему написала письмо. Причём, что немаловажно, письмо было адресовано именно ему лично. Она рассказала в письме, что живёт в большом доме с сестрой Юули, что у них много работы, потому что надо ухаживать за коровами, свиньями, курами. Конечно, она расспрашивала в письме о жизни Короля, особенно интересовалась успехами в школе, а как раз их-то и не было. В конце письма Хелли велела передать привет Алфреду, но его делами совсем не интересовалась. Разумеется, уже в самом конце она писала, что скучает по Королю, что скорее бы лето, тогда он может приехать в деревню Берёзы, там ему будет интересно, и просила, чтобы он ей тоже скорее написал, и уже в конце конца она его бесконечно «целовала», что вообще-то королевским величеством не одобрялось: он не переносил этих слюнявых нежностей ни физически, ни даже на бумаге.

С успехами в школе действительно не получалось — третий класс, какие-то дроби, дробления… Прямо занудство! Алфред, хотя и жил теперь опять в небесно-синем доме, постоянно отсутствовал. Не Королю знать причину такого явления, он не сомневался, что Алфред на службе. Где же ещё?

Не только Королю было трудно — Алфреду тоже, несмотря на отъезд Хелли, легче не стало. С Хелли хоть в одном плане хорошо: она отвечала за благополучие Короля; если что-то не в её силах, докладывала Алфреду. Теперь никто ни о чём не докладывал, он должен был сам за всем следить: чтобы этот господин одевался соответственно сезону и обстановке, чтобы не иссякали запасы питания. С последним проще: Король не брезговал доставать самолично продукты питания из магазина, он это делал и при Хелли, так что Алфред отдавал ему карточки и был спокоен. Одним словом, с Королём у него проблем особых не было. Но без них не обошлось.

Во-первых, Земляника…

Установив, что Хелли покинула город Журавли, она сделала соответствующие выводы. Она сумела отыскать в отъезде Хелли связь с собственным существованием, а к последнему пристроить свою связь с Алфредом. И заключила, что раз Хелли уехала из-за неё, то в небесно-синий дом должна въехать она… Ведь именно у неё проводил все вечера и свободное время Алфред, и уж она это право всячески заслужила, уж какое уменье в разнообразии изобретала, уж как старалась… до устали. Нет, нет, и от этого можно устать — тоже труд, хотя принято считать, что то наслаждение. Но если так усиленно предаваться наслаждению, то оно становится, чёрт побери, утомительным трудом.

И Алфреду стоило тоже немалых усилий объяснить этой развратнице, что в небесно-синем доме резиденция Короля, а в качестве кого, собственно, может перед ним предстать она? Жена? Мачеха? Она согласилась, что — да, не складывается. Но каждый день разрабатывала какие-то планы, какие-то варианты. Она тайком гадала на картах и утверждала, что они предсказывают их с Алфредом свадьбу. Алфред от всего этого приходил в ужас. Он вообще-то от всей этой человеческой жизни сильно страдал и жаловался Тайдеману, когда тот, бывало, заходил в его присутствие в небесно-синий дом откармливаться:

— Всем бесконечно всё надо, прямо голова идёт кругом, когда начинаешь об этом думать. Эта война… Все хотят у кого-то что-то отнять. Эти женщины… Они хотят, чтобы кругом всё было их собственностью…

Тайдеман всегда ел с аппетитом, когда у Алфреда не было других гостей. При гостях, наверное, стеснялся, вслушивался в разговоры, ел мало. Теперь же уплетал всё, что было предложить. В общем-то известно, что карга, то есть Тайдеманиха, его морила голодом, вероятно, и сама себя тоже едой не баловала, уж до того была тоща. Об их скупости и крохоборстве по городу ходили легенды. Тайдеманиху в последнее время почти не видно, она очень редко спускалась вниз по узкой лестнице со скрипучими ступеньками. Редко выходил и Тайдеман. Алфред — и не только он — сколько уж раз пытался настроить Тайдемана на искренний и откровенный лад; чтобы он наконец рассказал свою историю: кем он был, когда ещё не владел домами в Журавлях, откуда родом. Карла, увы, больше того, что уже известно из его кое-каких замечаний, — скитался по свету (как? кем?) — ничего более не говорил, хотя всегда и во всём был искренним. Это пожалуйста. Но откровенничать — с какой стати?

— Все люди знают, — разъяснил он, — что загробной жизни нет, так что, когда человек умрёт, его просто не будет, всё равно как слива: упала на землю, сгнила и осталась косточка. Или червяк: ползёт, ползёт, высохнет, в земле растворится, сгниёт… Так что какой смысл рассказывать — исповедоваться…

Про Тайдеманиху он никогда не говорил ни полслова.

— В чём забота политиков уже с древних времён? — поддержал он Алфреда в его заботах. — Одни следят за другими, чтобы те не добыли чего-то больше первых. Опять же вечный вопрос еды… — Он сам с аппетитом налегал на простой гороховый суп, сваренный Марией Калитко накануне для Короля. — Чтобы отнимать у других, необходимо быть сильнее. Вот и следят… Чтобы, не дай бог, кто-то не вооружился чем-то таким, чего нет у других. Ради этого и союзы создают. В сущности, мировая политика очень проста. В ней, как у жуликов: когда лезешь в чей-то карман одной рукой — другой держись за собственный.

Что касается собственного кармана, на этот счёт у Тайдемана тоже имелось суждение, которое он высказал в связи с обращением третьего февраля по радио доктора Гора, который, как известно, являлся руководителем самоуправления республики. Гора призывал граждан давать немцам всего ещё больше, работать ещё лучше, а мобилизовываться даже тем мужчинам, которые родились в 1904 году… в самооборону. Тайдеман заметил, что это и означает теперь держаться за собственный карман, но…

— Что за него особенно держаться — за пустой карман? Когда он ещё не так пуст был, за него немцы держались, теперь напоследок доверяют и эстонцам стеречь свои карманы…

Доверять — доверяли, заодно же предупреждали:

Тем не менее даже за пустой карман приказано было держаться, и двенадцатого февраля эстонская бригада отправилась на границу республики — защищать её от большевиков, бои шли уже у Нарвы.

У Нарвы шли бои, а в кинотеатре «Скала» фильмы «Не забудь меня» с участием Беньямино Джильи и «Эшнабургский тигр» с Тхео Лингеном. Король был от них в восторге, выстаивал за билетами километровые очереди по нескольку раз. Алфред же чертыхался из-за необходимости что-то придумать ко Дню Освобождения 24 февраля. Всевозможные дни и праздники его давно раздражали. Чёрт знает, сколько уже и каких дней необходимо праздновать! Двадцать четвёртого февраля — раз, День Независимости — два, 21 июля — три, 21 сентября — четыре. Ох, у него от них голова идёт кругом, все они перепутались.

Всё чаще испытывал Алфред недовольство самим собой: что-то, догадывался он, в его жизни складывалось неправильно. Он, когда лежал один в доме у реки, когда не хотелось никого видеть — ни Короля, ни Землянику, а больше всего гостей, хотя бы в лице этого отвратительного майора Майстера, он размышлял о собственном детстве, юности, женитьбе… Книги в его детстве мало фигурировали, его родители читали Библию и, бывало, какие-либо журналы о земледелии, в семье уделяли внимание способностям и ремёслам. А женитьба… Нет, он не зарился на приданое Хелли, он хотел жениться, и только. Она ему нравилась, тем более, что нравилась его родне. Он мечтал, конечно, о разном, но земном. О нет, генералом стать он не хотел, а хотел иметь свой собственный небольшой хутор. И мастерскую хотел. Даже лучше, если фабрику. Быть фабрикантом — это реальность, вернее, была ею… Но что-то шло не так.

А теперь ему уже сорок один. Не старик, но на что ещё надеяться в будущем, когда в мире всё смешалось, а что есть правда — неизвестно, в чём истина — каждый знает по-своему. И жена ушла… Сама. А он не возражал, даже был рад, хотя что теперь? Сын… Какое у него будущее? Будет ли у него семья когда-нибудь? Своя собственная семья, жена и дети? Он мечтатель, фантазёр, распилил велосипед — до такого надо было додуматься: отпилил у мужского велосипеда часть рамы, верхнюю перекладину, и получилось, как у дамского… Хорошо пока ездок мало весит…

Смешной он, этот Король! Доверчивый: не сомневается, что Хелли скоро вернётся… Но почему перестал спрашивать про бабушку, чёрт побери?! В первое время после её ареста постоянно приставал: где Ангелочек? Про Сесси теперь спрашивает несколько раз. Когда ездил на своём переконструированном летательном аппарате в Звенинога — допрашивал Юхана, объездил всю деревню и везде вокруг искал Ниргит с Ару, Сесси. Не нашёл, не узнал ничего. Ни Усатый Таракан — Мартин, ни седовласая хозяйка Малого Ару, Эха, ничего не имели сказать Его Величеству. Он и на Большой Ару — хутор по соседству — заглянул, надеясь поговорить по-мужски с Калевом, но его также не оказалось. Приветливая Альма, тоже седая женщина, хозяйка Большого Ару, объяснила, что Калева отправили воевать с русскими. Подошёл сухопарый мужчина, весь в муке, и с сильным русским акцентом начал расспрашивать хозяйку Большого Ару:

— Это кто есть молодой красивый человек?

— Это брат Сесси, — объяснила седая женщина, — он разыскивает Сесси и Ниргит, пришёл узнать у Калева.

Старик, похоже, был расположен что-то рассказать интересное, он уже сладостно вздохнул, — видать, обожал поговорить, уже набрал воздуха побольше в лёгкие, но седая женщина властным голосом ему приказала:

— Давай, Зайцев, займись с мукой, времени мало, а я гостя угощу…

И Зайцев, — оказывается, это его фамилия и он был мужем этой властной хозяйки, значит, и она была Зайцев (на эстонском языке русские фамилии женского рода не кончаются на букву «а»), значит, и Эдна, высокая красивая девушка лет тринадцати, и Роози, и другие дети — все они были Зайцевы, в том числе и отсутствовавший Калев, — так что Зайцев, хромая на одну ногу, — он, видать, инвалид, — отправился заниматься с мукой. Седая женщина пригласила Короля в дом и действительно дала киселя. Король поел из вежливости да ещё чтобы рассмотреть весь вертевшийся вокруг него малорослый народ, таращивший с любопытством глаза. Насчёт Сесси и Ниргит он так ничего и не узнал. Сумей хромой Зайцев отвести душу, Король узнал бы, что вместе с Сесси арестовали и Ниргит. Но старику это сделать не удалось.

Где Сесси, не знал даже Алфред. Ему было известно, что арестованных содержали не только в тюрьме, что были ещё и бараки где-то в лесу у Медвежьего Озера для военнопленных. Охраняли их, однако, не обороновцы. Это мешало что-нибудь выяснить. Но почему Король больше не задаёт вопроса: «Когда Ангелочка освободят?» Он что же, больше не верит ему, Алфреду? Этого не хватало!

Когда Алфред находился в дежурной комнате батальона, он с непонятным чувством обозревал карту Европы. Вернее, перед ним на стене висели две одинаковые карты. На одной Германия в начале войны. На этой карте она окрашена в чёрный цвет, такого же цвета была Италия с островами Сицилией и Критом. Ещё Албания чернела на берегу Адриатического моря. В Северной же Африке чернела одна лишь Ливия. Все остальные территории принадлежали либо странам нейтральным, либо враждебным к Германии (именно так была обозначена нераскрашенная территория). То была карта 1939 года. На другой карте чёрный цвет залил всю Европу от Северного моря до Сталинграда в России, нейтральной оставалась лишь Испания на Пиренейском полуострове и Швеция на Скандинавском, а в Северной Африке рядом с Ливией чернела ещё половина Египта… То была карта уже 1942 года.

«А сегодня? — подумалось Алфреду. — Почему нет карты Европы сегодняшней? И какого бы она сейчас была цвета? Какие места на ней обратно побелели?»

Он понимал: карты Европы на сегодня, 1944 года, никто не повесит на этой стене.

Пока Алфред размышлял над картами Европы в штабе самообороны, Король Люксембургский рассматривал на стенах ателье Калитко его картины. Он таки навестил Ивана. В том самом доме, где однажды жарким летом в отсутствие Жоржа Калитко рассматривал страшные фантазии, кровопролитные, с отрубленными головами и отрезанными грудями, которые затем Королю довелось и в жизни увидеть. Как и летом, здесь зимою вход также шёл через веранду. Он, конечно, постучал, ему самому не нравилось, когда входили в дом без стука, как Эйнар с Ребра заходил в дом Сааре.

Жорж Калитко сидел за столом в помещении, которое могло быть и кухней, хотя ею не являлось, несмотря на присутствие плиты с одной конфоркой. Жорж Калитко ел суп из алюминиевой миски, от алюминиевой миски поднимался вкусный пар, а маленький Иван как раз разливал суп во вторую, которую, едва Король вошёл, протянул ему:

— Ешь, я себе другую миску возьму.

Король не отказался. С тех пор как Хелли уехала, он с удовольствием принимал угощения, ежели предлагали. Калитко, как всегда, небрит. Он, наверное, терпеть не мог бриться. И он, видать, терпеть не мог без толку болтать. Он ел и не болтал. Когда поел, встал из-за стола, не сказав «спасибо». Стал одеваться и, лишь уходя, хлопнул Ивана по плечу:

— Не балуйте тут, я по делу, — и ушёл.

Иван стал показывать, как он живёт. Показывать было мало: топчан, почти не видный из-за холстов и рам, которыми наполовину завален, вернее, окружён. Расположение же комнат Король помнил, он с любопытством смотрел на стены, где тогда висели те картины, — один только гехатипат оказался на своём месте. Иван начал мыть посуду на веранде и не уделял внимания своему гостю. Король рассматривал картины, которые заменяли старые кровавые изображения.

И ему представилось полчище глаз. Столько их он не встречал нигде. Дело даже не в том, что он не видел столько глаз сразу, а в их выражении: глаза жили… Взгляды, живые взгляды, они вроде следили за Королём, в какую бы сторону он ни двинулся. Но и это не главное. Глаза были всюду. На одной картине изображён потолок с глазами на нём, на другой нарисована щель в полу, и из неё смотрели странные, словно кошачьи, глаза, смотрели они и из дождевой бочки, и из лоханки с водой, буравя Короля сквозь прозрачную жидкость. Эти-то глаза показались знакомыми, но Король не мог сообразить, чьи они. На ещё одной картине из зеркала смотрели внимательные глаза, на другой из-под чёрной шляпы глядели горевшие ненавистью глаза; из-под кровати (в картине) смотрели они, полные страха; из окон омнибуса; из печи; колодца — отовсюду выглядывали глаза: синие, серые, чёрные, жёлтые, зелёные… Эти глаза даже не смотрели, они выражали: зло, смех, грусть. Но в них жило нечто такое, что создавало у Короля ощущение страшной безысходности, невозможности спастись от них, словно в мире всем всё видно, словно одному быть человеку нигде невозможно, словно жизнь состоит из одних глаз — и в море, и в воздухе, во мраке, даже в самой земле; а на одной картине человеческие глаза образовали на воде между листьев какое-то скопище, похожее Король наблюдал весною, когда зарождались на пруду Звенинога лягушки. Король не был в состоянии охватить мыслью все нарисованные глаза, от этого можно было сойти с ума. Он с ужасом отпрянул, когда на него смотрели чьи-то совершенно живые глаза, не сразу сообразил, что то были его собственные, отразившиеся в зеркале, а не с картины.

— Всё глядишь, — неслышно вошёл Иван, — я бы их в печку, да старик разъярится. Пошли шляться, что ли?

— Как ты можешь тут спать, — удивился Король, — когда они всё время смотрят?

— Да ну их на х…! — сказал Иван по-русски и махнул рукой: — Пошли. Подожди, я надену брезентовку.

Король знал уже много русских слов, но не всегда улавливал смысл тех, которые произносил Иван. Что бы они означали, эти глаза, подумал Король, они наверняка что-то предсказывают, так же, как материализировались те картины, которые он видел летом сорок первого. Король не сомневался: Калитко просто так… то есть картины Калитко — не просто картины. Но что?

Вскоре после этого Король утвердился в своей вере в то, что картины Калитко — вещие. Он был один в небесно-синем доме, убирал продукты в шкаф, пересыпал в стеклянную литровую банку самое ценное, что существует в мире для королей в военное время — сахар, за которым только что отстоял в городе приличную очередь; в это время громко постучали в кухонную дверь, и он открыл: за дверью стоял господин Векшель — агент фирмы Зингер-Золинген, с ним вошёл незнакомый господин в очках. Одеты они были по-осеннему, в серых пальто, у обоих на голове шляпы. И только увидел Король господина Векшеля, он вспомнил одну из картин Калитко: лоханка с водой, сквозь прозрачную жидкость буравящие острые рыжие глаза… Так вот почему они показались ему знакомыми: Король видел эти глаза ещё на хуторе У большой дороги, когда Векшель приходил брать взносы за велосипеды и зингеровскую машинку, да и потом не раз с ним встречался.

— А что же хозяин, его нет? — спросил Векшель и пропел слащавым голосом: — Или хозяином являешься ты?

Король даже не задумался, отчего он не спросил про хозяйку. Он объяснил, что Алфред на службе, что Хелли в деревне Берёзы, что он один в квартире. И тогда Векшель спросил: не этого ли молодца он встретил как-то на дороге, ведущей к хутору Ару?.. Король не помнил, чтобы кого-нибудь встречал на дороге, ведущей к Ару, тем более Векшеля, кого бы непременно узнал. Он так и ответил, что не помнит.

— А зачем ездил на Ару? — спросил тогда Векшель, и Король сообразил, что он всё-таки свалял лопуха, ведь его ответ не отрицал факта, что на Ару он ездил. — Ты там кого-нибудь знаешь?

Король уловил затаённое ожидание, настороженность в облике Векшеля, одновременно вспомнил — это живо пронеслось перед взором, — как Ниргит, Антс, Калев, Сесси его также с интересом вопрошали про этого же Векшеля, а главное, какое он заметил у них ироническое к нему отношение. Он, не задумываясь, ответил, что у него на Ару имеется подружка.

— Я с Роози хожу, — сказал он, — мы дружим ещё с тех пор, когда у Брюкваозера вместе в школе учились, это там, где черти пирамиду египетскую уронили…

Оба господина смотрели на него не самыми умными лицами, потом, кашлянув, Векшель стал натягивать перчатки, они стали прощаться.

— Мы, собственно, к Алфреду. В другой раз… До свидания, хозяин…

— До свидания, — буркнул Король уже захлопнувшейся двери.

А в местной газете всё чаще и чаще, фактически в каждом номере, расписывались страшные дела большевиков на отвоёванных у нас (по-большевистски, «освобождённых») территориях: «Частям Красной Армии дан приказ убивать всех эстонцев, несмотря на пол и возраст. Сведения об этом добыты от попавших в плен большевиков», а ещё: «Журналисты беседовали с русскими военнопленными: в тюрьмах в России начались расстрелы, в то же время на „освобождённых“ территориях арестовывают всех, кто имел хоть какие-нибудь контакты с немцами. О ком же нет достоверных сведений, отправляют хоть босиком на передовую с винтовкой и двадцатью патронами. Прибыв на передовую, их гонят в массовую атаку искупать „кровью“ вину — гибнуть под огнём немецких пулемётов».

Здесь же поместили призыв: «Крестьянин! Эстонские воины ждут от тебя быстрого выполнения норм!» А через день: «За невыполнение продовольственных нормативов крестьянам более строгие наказания!»

На Нарвском фронте большевики конечно же понесли большие потери. А какие изумительные карикатуры на Сталина! Он, конечно, крыса с усами… А как же без усов?! Он же обезьяна со звездой, к хвосту привязанной, вместо глаз — красные звёзды, и опять усы… Но обезьяна с усами?.. Что-то Алфред не встречал таковой в природе. Впрочем, он мало путешествовал. Относительно же прохождения комиссии поступающим в самооборону такая просьба: «Чтобы избежать бесцельной траты времени, те, кто чувствуют себя в силах держать оружие, пусть в комиссию не ходят. Никто не пытайся спастить от службы в самообороне по пустяковым причинам — теперь, когда обязанность каждого гражданина стать на защиту родины и народа». Такое предложение сделано начальником самообороны Островной Земли. Он же инструктировал население об архитектуре бомбоубежищ.

Но дело, между прочим, шло к весне, синицы на веточках в парке щебетали: ситси клейт, ситси клейт, что означало не на Синичкином — на эстонском языке ситцевое платье. Нетрудно догадаться, на что намекали птички: приближается весна.

Конечно же так оно и было — весна пришла. Король получил кучу средних отметок, но «сидеть» они его не оставили, перевели в следующий класс. Средние же отметки, то есть тройки, которые бы в нормальное время считались плохими, теперь не вызвали со стороны Алфреда особых нареканий, он молча, наморщив лоб, исследовал табель и начал одеваться к выходу.

— И то ладно, — буркнул, уходя. — Напиши Хелли, но не соври.

Синички пели «ситси клейт», Король опять отдавался любимому делу — вольному бродяжничеству.

Почему-то многие стали оформлять документы на отъезд в Великую Германию, в Гросс Дойчланд. Эти сведения Король узнал не от Алфреда, — ему о том, разумеется, было известно, — а от Арви Килк, собравшегося также вместе с родителями в Гросс Дойчланд. Арви держался как-то отчуждённо с Королём, словно он уже чистокровный немец, проживающий в Бреслау, именно в этот город, сказал Арви, они поедут. Но этот пропорциональный гражданин давно уже стал для Короля скучным, потому ему было безразлично, почему именно в Бреслау хочет жить семья Килков — сверчков. От Арви Король узнал, что уезжают также Морской Козёл со своей мамой, и Его Величество решило, что надо забрать у него ту книгу, «Гигиена половой жизни», которую Морской Козёл ему подарил как-то в день рождения. Тогда он её к себе домой нести опасался, но времена изменились: кому теперь дело до того, какие книги листает Его Величество?

Из-за этой проклятой книги у Короля тем не менее вышли неприятности. Почему? Нет-нет, не из-за цветных картинок в ней: Морской Козёл смущённо объяснил, что он случайно рассказал про неё Ингвару, тот захотел посмотреть, — он показал, но объяснил, что подарил её Королю, а Ингвар сказал:

— Если он столько времени её не брал, значит, она ему не нужна, да что он в ней понимает! У меня завтра день рождения, и я в ней разбираюсь. Так что ты мне её подаришь?

И Морской Козёл подарил, он подумал: действительно прошло так много времени и… Ингвар же сильнее даже самого Короля, как тут не подаришь?.. В результате за разбазаривание королевского имущества Его Величество строго наказало Морского Козла, оставив тому при этом возможность в последнюю минуту, когда уже кровоточил козлиный нос, ускользнуть в дом. Но именно в тот день у сапожника, проживающего по соседству, из бочки с дождевой водой под водосточной трубой пропали подмётки. Потом об этом даже в газете писали: что пропали, что велось следствие. Но до этого старший инспектор криминальной полиции господин Лыхе пожаловал в небесно-синий дом. К счастью или несчастью, Алфред был дома.

Старший инспектор криминальной полиции господин Лыхе выглядел так же, как в сорок первом году товарищ Лыхе — старший следователь милиции. А в сорок первом старший следователь милиции Лыхе выглядел почти так же, как старший инспектор полиции Лыхе в тридцать пятом. Слово «почти» здесь применимо из-за разницы в покрое и цвете мундира, который ему приходилось менять в зависимости от того, который был год.

Но почему господин Лыхе — он был в гражданском — пожаловал в небесно-синий дом? Это сильно заинтересовало Алфреда. Тогда господин Лыхе рассказал о пропаже подмёток из бочки, о том, что проживавший в одном доме с сапожником Эрик Морелоо, проявляя гражданское мужество, указал на предполагаемого похитителя, на господина Короля Люксембургского. Но он, Лыхе, ей-богу, ничего не утверждает конкретно, упаси боже, учитывая авторитет господина Алфреда в обществе и его служебное положение, но следствие…

Следствие Алфред провёл здесь же, на месте. В результате прибежала Мария Калитко, примчалась из другого дома Анна — мать Альберта, постучался и Тайдеман, даже Тайдеманиха нашла в себе силы спуститься до половины лестницы, на улице водитель в удивлении остановил танк: такова была сила сирены, исходящей из-за дверей и окон небесно-синего дома, всполошившей всё вокруг (многие в панике сигали в бомбоубежище). После, отпустив Короля, Алфред вопросительно посмотрел на глядевшего также недоуменно господина старшего инспектора полиции и спросил:

— Ну?! Если после такого допрашиваемый отрицает факт кражи подмёток, значит, он их не брал, да и зачем они ему, когда его родной отец украл ему ботинки на многие годы вперёд аж целый ящик? Но учтите, я тогда был не фельдфебель, а столяр. Фельдфебель же сегодня не отвечает за то, что делал столяр…

Вот какое последствие было у подарка, сделанного Королю Морским Козлом однажды в день рождения. Разве мог Его Величество предвидеть тогда, какому подвергнется допросу в будущем благодаря этому. Но все явления в жизни так или иначе взаимосвязаны: и Морской Козёл, когда дарил Королю книгу «Гигиена половой жизни», также не мог знать, что из-за этого их вещи — чемоданы, свёртки, баулы с одеждой Козла и роскошными нарядами фрау Морелоо — уедут в Германию без них и больше они их никогда не увидят: потому что, когда на другом пароходе десять дней спустя они прибыли в Данциг, про их чемоданы никто ничего не знал. А вместе со своими вещами, уже отправленными знакомым офицером на пароход, фрау Морелоо не могла ехать из-за своего сына, которого…

Которого в последний раз на прощание решил отдубасить Король. На этот раз, не считаясь ни с чем, он не оставлял Морскому Козлу возможности к отступлению. В результате… Такого Морского Козла нельзя было показать Гросс Дойчланду, а пароход ушёл. Когда уехали наконец и Морелоо, перед Королём встал вопрос, требующий решения: кого бить?

Только один кандидат заслуживал внимания — Йентс, сынок Вальве Земляники. Этот факт, в свою очередь, внёс кое-какие изменения в координацию взаимоотношений Земляники с Алфредом: Алфред подумывал хоть в деревне у Вальве на хуторе организовать жизнь, похожую на семейную, но, когда выяснилось, что каждая встреча Короля с Йентсом обходится последнему в несколько приличных синяков и чего-нибудь на нём разорванного, а то и разбитой головы — о какой семейной обстановке могла идти речь? В результате пришлось Алфреду в эту полусемейную обстановку без Короля на своём грузовике мотаться одному. Его Величество такое положение дел устраивало, оно давало ему всё больше и больше свободы. В середине лета по решению Алфреда он должен был поехать на Большую Землю в деревню Берёзы погостить к Хелли. Но пока бегал со своими вассалами, а в последнее время всё больше с маленьким Иваном, и предавался изучению поведения чайкиных яиц в кипящей воде: встают на острый конец или дают себя спокойно варить?

Однажды, взобравшись в плоскодонку рыбака Вагнера, отца Лилиан, он отправился к острову Лайамадала, вокруг которого много большущих валунов, а именно на Лайамадала немало чайкиных гнёзд. С южной стороны Лайамадала, недалеко от берега, здесь достаточно мелко. Король любил ложиться на нос лодки и глядеть в воду, ему нравилось наблюдать, как между водорослями жила своей подводной жизнью всякая мелкая морская живность. Когда не было ветра и вода стояла тихая, прозрачная, было так приятно забыться в мечтах, свесившись с кормы, представить себя таким же маленьким, как крошечные рыбёшки, играющие в зелёной воде. Лодка тихо скользила в сторону Лайамадала, гонимая слабым ветерком. Вдруг Король отпрянул и дрожь пробежала у него по спине, он даже не поверил, что действительно это было, а лодка проскользнула уже вперёд… Он только что видел… глаза. Застывшие, неподвижные и страшные глаза — не рыбы, а человека.

Король взял весло и осторожно повернул лодку туда, где только что проплывал, и внимательно смотрел. Это было нетрудно, вода неглубокая. И вот он сперва увидел ноги в ботинках… лишь ботинки, колени оказались прикрытыми зелёными прядями водорослей, которые, словно стелились над лежащим в воде телом, затем лодка опять проплыла мимо головы, и из воды через прозрачную жидкость на Короля смотрели застывшие знакомые глаза, рыжие глаза господина Векшеля. Что это он, в том не было сомнения, ибо Зингер всегда Зингер, Золинген всегда Золинген, а Векшель и в воде Векшель. Королю почудилось, что на шее у того привязана верёвка, конец которой, лениво качаемый водой туда-сюда, вверх-вниз, то опускался, то поднимался.

Поездке Короля на Большую Землю не суждено было состояться из-за непредвиденных событий, потрясших всех во всём мире: как стало известно из Немецкой печати и радиовещания, которые, как давно объявлено немецким командованием, никогда не врут. Это было 21 июля, когда казнили на Большой Земле очередных преступников, на сей раз четверых. Их повесили за то, что в лагере или в тюрьме, где они содержались за подлую коммунистическую подрывную деятельность, они брали у заболевших тифом вшей и через бумажные трубочки вдували их в камеры здоровых заключённых. Повесили их добровольцы из заключённых. Об этом известили наряду с анализом расшатавшейся в республике дисциплины и упадка морали. В то время, когда у Нарвы наши войска наносили большевикам сокрушительные удары (сначала у Сталинграда), люди не хотели выполнять обыкновенные нормы труда, и в отношении таких надо применять тяжёлые наказания.

На фронте делается для победы максимальное, проявляется небывалый героизм, а в тылу не хотят работать. Увиливают! Ропщут! Жалуются на условия! Но если честно признать, на Островной Земле ещё и не почувствовали на себе ужасы войны, здесь ещё ни разу не бомбили. Некоторые живут даже богаче, чем жили в мирное время… Но не это, не казнь каких-то преступников стала помехой отъезда Его Величества на Большую Землю.

Именно 22 июля в батальоне обо всём узнали. Кошмарно! Чудовищно! Какая дикость! Какая бесчеловечность!

Приехало много начальства из комендатуры: Дитрих, Нойманн, Майстер и другие. Батальон построился за домом. Майор Майстер читал сообщение, хотя Алфред предпочёл бы, чтобы это делал Дитрих, у него дикция лучше: Майстер чересчур шепелявил. На фюрера совершён аттендат! Со взрывчаткой! Многие высокие чины, советники вождя, получили тяжёлые ранения. Но главное — фюрер цел. Он ранен, но цел.

В тот же день, несмотря на физические боли, мужественно принимал Муссолини. Предательство! Вот что имело место. Но войска поклялись в верности вождю. Заговор ликвидировали за шесть часов! Немецкое население выражало своё возмущение, в своих речах представители рабочих говорили, что весь народ переживает прошедшие два дня и две ночи, у миллионов немцев сердца готовы были выпрыгнуть из груди от ужаса, когда узнали о покушении на вождя. По приказу московских евреев (ох, эти евреи!) Англия и её лорды (ох, эти лорды!) прислали самую мощную бомбу из сложной системы. Но народ принадлежит фюреру, а фюрер — народу. Смерть предателям! Хайль!

В своей речи «спаситель Европы» сообщил следующее.

Батальон снова проорал: «Хайль Гитлер!» Затем майор Дитрих на этот раз — Майстер устал — зачитал обращение доктора Гора, короткое, к счастью. Доктор Гора объявил, что и эстонский народ тоже благодарит бога за то, что попытка убить фюрера провалилась, что сам генерал-комиссар Лицман, выступив по радио, сказал: эстонскую республику не уступят большевикам никогда. И немецкая армия на фронте выполняет этот приказ Адольфа Гитлера, она защитит республику. Опять пришлось всем прокричать: «Хайль Гитлер!»

Алфреду почему-то подумалось, что эта последняя речь фюрера, которую ему довелось услышать, которую фюрер произносил ночью в своей главной квартире. Не спится же человеку. Он кожей чувствовал настроение своих самообороновцев, но не только кожей — он знал здесь характер каждого и предвидел зубоскальство после команды «вольно», когда немцы уедут, но сейчас все стояли с торжественными, смертельно серьёзными рожами, хотя для многих из них крах фюрера — их крах тоже. На что надежды? Фау-1 бомбят Лондон, обещают Фау-2. Бомбят Англию. Далеко это. Здесь же время для немцев и русских перемещается разными скоростями: для русских с такой же скоростью, с какой они движутся с востока на запад, и сказать, что медленно… Для немцев же время в ожидании «чуда-фау» фактически стоит на месте.

Алфред включил фары после того, когда, задумавшись, чуть было не наехал на чью-то повозку, вернее лошадь, которая испуганно шарахнулась с дороги и потащила за собой телегу с седоком. Мужчина или женщина, Алфред даже не заметил, всё это осталось уже позади. Священник даже не проснулся. «Короля всё-таки надо будет отправить на Большую Землю», — решил Алфред про себя. «Не сообразил спросить: кто распоряжался, кто командовал расстрелом?» Почему-то в этой роли ему представлялся Майстер, этот плотный, крепкий немец. Правда, на острове расстреливали и раньше, но кто? Никто не знает. Расстреливали, наверное, и самообороновцы из второго батальона, они несли охранную службу. Но не весь же батальон и кто конкретно? Теперь он знает хоть фельдфебеля Сула. Но что, собственно, отсюда следует?

Алфред чувствовал себя настолько скверно — порою казалось, что он не чувствует уже ничего. Он понимал не понимал, а скорее всего, инстинктивно… Нет, нет — не осознавал, а словно осязал, что вся его жизнь пошла кувырком, да что там кувырком — она пропала! Причём в том, что она пропала, в этом не было никакой логики. Судьба? Да кто дал право судьбе уничтожить его жизнь?! В чём он был не прав? Что поступил служить в самооборону? Ну, а если бы он поступил в сорок первом в истребительный батальон — был бы он прав? Теперь бы его за это расстреляли немцы… Или, если бы он скрылся, расстреляли бы или преследовали его семью. Он поступал так, как ему диктовали обстоятельства, хотя, ей-богу, ни истребительный батальон, ни самооборона ему не нужны — к чёрту их обоих! Мать в тюрьме, сестру только что похоронил. Мать…

Алфред осознал, как бессилен ей помочь, единственная надежда, что ввиду её возраста немцы её не расстреляют, пока он служит в этой проклятой оборонной службе. А фронт приближался, и Алфред догадывался: как только русские возьмут Нарву, немцы скатятся с Прибалтики, и только тогда старуху освободят. Но чтобы её не шлёпнули, как Сузи, Алфреду надо выполнять наказ матери: служить верой и правдой, поскольку всякая власть от бога. А служить стало тошно, хоть вешайся. Только мёртвые фельдфебели не сохранят жизни даже старухам. Значит, даже вешаться нельзя. Вот выйдет старуха из тюрьмы и вешайся сколько хочешь. Что другое ему ещё остаётся: ведь и русские, а тем паче свои, которые с ними придут, с ним всё равно разделяются.

Но кто дал право Судьбе так распорядиться его жизнью? Он преступен? Единственно перед Хелли он чувствует себя виноватым, и не из-за того, за что она его осудила, а за измену ей с Земляникой. Но и здесь: каким чёртовым законом определено, что он должен спать с женщиной, которую не хочет? Правильнее спать с женщиной так, как с Земляникой, хотя, он понимает, что и её не любит — дура она, если по-честному, никогда он на такой не женится. Не мог бы. Но его не надо заставлять ложиться с нею в постель. С Хелли же он себя заставлял. Он Землянику даже не уважает, нет, он уважает Хелли, но спать хочет с Земляникой, а раз так — отстаньте от него, он не обязан ради каких-то понятий морали притворяться тем, кем быть не может. Но за отношение к женщинам русские его не повесят — это его дело, с кем он спит, а вот за службу в самообороне — тут другое. Но ради чего, ради кого он поступил на эту службу? И почему перед одними чужаками он должен отвечать за свои взаимоотношения с другими… чужаками?

А этот дурак всё ещё пыжится в своей главной квартире: «Я да я»… «Я — и немецкий народ…» Фюрер — спаситель Европы, а… Сталин — Солнце. «Отец народов». Как они похожи! Но тот хотя настолько поумнее, что меньше болтает, за него это делают подхалимы. У Гитлера же просто какая-то болезнь произносить речи с одинаковым содержанием. Но почему такие умственно ограниченные люди могут распоряжаться жизнями десятков миллионов других, в том числе и его, Алфреда, жизнью? Чёрт возьми! Алфред опять-таки осязал: он — умнее фюрера, тот ведь совсем примитивен, он вряд ли в состоянии сделать грузовик, мандолину или гитару, он вряд ли умеет играть на аккордеоне. Но что же он умеет такого, что немцы признали его своим вождём и спасителем Европы? Видимо, всё дело в партийности. Его признала фашистская партия, а следовательно, такой фюрер их устраивает. Какая партия — таков и вождь. Не вождь же создал их партию — она, партия, создала себе своего фюрера. Люди, наверное, и бога создали. Алфред всегда удивлялся, с самого раннего детства, ценителям Ветхого и Нового завета: зачем нужно богу, чтобы столько евангелистов описывали его бытие и каждый по-своему, зачем нужно богу, чтобы были в мире различные религии, чтобы во имя их люди воевали и совершали убийства?!

У лютеранской церкви остановил грузовик и расстался со священником. Он с ним рассчитается потом, священник тоже его клиент: будучи столяром, Алфред и его квартиру украшал своими изделиями, так что они друг друга знают.

На следующий день Король был отправлен Алфредом на Большую Землю. Для Его Величества это как гром с ясного неба. Нет, ему не дали ни с кем попрощаться. Его вещи были в чемодане, завёрнутые в уже известный брезент, и в кузове грузовика. Короля подняли чуть свет, наспех сервировали завтрак, и он должен был занять место рядом с Алфредом в кабине, а на вопросы — куда, зачем, почему — ответа не следовало, вернее, не сразу. Алфред собирался торопливо, молча, после, когда уже ехали в сторону Сухого Места, когда уже миновали поворот на Звенинога, он наконец коротко сказал: «К маме». Но это было сказано тоном, не допускающим дальнейших расспросов. До Сухого Места домчались с такой скоростью — никакой омнибус не смог бы сравниться.

Контрольный пункт для Алфреда не представлял трудности, и вот они уже на пристани. Здесь Алфред, о чём-то переговорив с капитаном парома, ударил Короля по плечу, сказал ему:

— Побудешь с Хелли, потом обратно. А может, и не пойдёшь в этом году в школу, потом решим. Дуй на палубу! — он слегка подтолкнул, и Его Величество взбежал на трап. Алфред, миновав контрольный пункт, открыл дверцу грузовика, напоследок махнул рукой в сторону пристани, захлопнул дверцу и поехал.

Король, когда было сказано, что едет он на Большую Землю, вопросов не задавал. Но задумался: хочет ли он на Большую Землю? Само по себе путешествовать ему нравилось, это в его натуре, возможно, именно странствование на возу с поклажей и зародило в нём тягу к путешествиям. Но хочется ли ему сейчас в деревню Берёзы, это уже другой вопрос. Там, конечно, Хелли. Она, конечно, мягче, чем Алфред. Но Алфред всегда отсутствует и Король — свободен, как… король. Хелли же будет постоянно тут как тут, и надоедливее надзора трудно придумать. К тому же она не одна: там ещё тётки, сёстры Хелли, которых Король смутно помнит, скорее даже плохо помнит. Да, конечно, когда он был настолько мал, что даже трудно себе представить, когда сомнительно, был ли он уже на свете или его ещё не существовало, тогда эти тётки, кажется, его щекотали — весьма отвратительное ощущение. Они выпячивали губы трубочкой и произносили странные звуки, что-то такое: тю-тю-тю-чи-чи… И всё время хихикали и, кажется, говорили всяческие глупости наподобие того, какой он, мол, уже большой (когда он понимал, что он маленький), какой красавец (он не возражал), какой умный…

Нет, он не хотел к этим тётям. А его везут… И бесполезно сопротивляться. Он почувствовал себя примерно так же, как в Звенинога, когда впервые повезли в школу в Брюкваозеро, и он тут же самовольно — «поскольку он не раб», — вернулся домой на хутор Убольшойдороги. Да, он помнил, как это было, когда Алфред его учил… Теперь его опять везли, а ему не хотелось… Но он же действительно не раб!..

Поэтому, едва грузовик Алфреда скрылся за поворотом, Его Величество, улучив момент — капитана парома отозвали, — сбежал по трапу, а через секунду этого «клопа», вертевшегося под ногами у взрослых, прогнали от контрольного пункта, и Его Величество оказался на воле. Затем быстрые, хотя и непропорциональные ноги вынесли его через посёлок Ориссааре, и только теперь он вспомнил про чемодан. В нём ничего ценного с точки зрения Короля не было, но за его потерю с него спросят, в этом он не сомневался, как не сомневался и в другом: его ждали «уроки общественных наук». Учитывая же всевозрастающую силу «учебного воздействия», на этот раз «урок» обещался быть особенно впечатляющим, если вспомнить, что ещё недавно результаты подобного «воздействия» превосходили грохот двигателя танка.

Король не хотел на Большую Землю. В другое время, при других обстоятельствах, может быть, согласился бы, но сейчас он туда не хотел: он — Король. Пугать людей, заставить их искать бомбоубежище — тоже не хотел, это также недостойно. Только куда идти? На Сааре? Неразумно: здесь его очень скоро достанут. Он знал, куда должен скрыться, где его не выдадут. А поэтому он шёл смело вперёд, шёл до обеда, после обеда. Понятие «обед» здесь условное, поскольку бутербродами его не снабдили; обедать, по расчёту Алфреда, Король должен был уже в деревне Берёзы, куда с порта Навозного на машине двадцать минут езды, если даже случится в пути ненадолго застрять в какой-нибудь луже, а транспорт для высокородного пассажира капитан обещал достать. Король шёл и тогда, когда солнце уже опускалось низко к лесу справа. Ему вспомнился Карп и то, как он однажды вкусно ужинал в кабине грузовичка бутербродами со свиной тушёнкой. Эх, было время!

Король мог бы попробовать остановить проезжающие грузовики, но этого не делал. Ощущалась какая-то связь между теми, кто ездил в машинах с крестами на бортах, и Алфредом: такая же связь, как между Алфредом и брючным ремнём… Он шёл до темноты, когда стало холодно, завернул в одиночный хуторок у дороги. Здесь на его стук открыла пожилая женщина. В маленькой кухне за столом сидела сероглазая девочка с серьёзным лицом.

— Ланочка, у нас гость, — сказала женщина, когда Король соврал ей, что приехал утром на пароме с Большой Земли и добирается в Журавли пешком, потому что забыл на пароме свой чемодан, а в нём кошелёк с деньгами на дорогу. Он попросился переночевать. Его накормили перловой кашей с маслом. Запивалась каша простоквашей. Спать уложили в чью-то кровать, и спал Его Величество королевским сном, без сновидений. Утром, поблагодарив хозяек, он продолжал свой путь.

Миновали август, а затем и сентябрь, но Алфред более не видел Тайдемана. Он, конечно, знал, что началось повальное бегство людей с Островной Земли — кто куда. Официально, с разрешения властей, отправлялись в Германию: производилась посадка на пароходы, стоящие на рейде за Абрука. Как в тридцать девятом и сороковом годах. Люди собирались на Ползучем Острове, на пристани, здесь небольшими паромчиками доставлялись на пароходы. Уходили в Германию имевшие основание туда ехать: у кого имелись там родственники или были какие-то иные перспективы. Но много народа исчезло тайно, ночами, отправляясь в плавание уже известным путём — через море в обыкновенных рыбацких моторных лодках, нагружаясь в них по пять — десять человек. Даже существовали, как удалось установить Алфреду, перевозчики: за определённое вознаграждение золотом они доставляли желающих в Швецию. И, как это случалось и прежде, немало таких лодок с беженцами пропали без вести, случалось, море выбрасывало трупы погибших. Случались и курьёзы: какие-то неопытные «моряки», перепутав яркую звезду с Полярной и держа курс, ориентируясь по ней (у бедняг отсутствовал компас), совершали в море огромный полукруг, а утром, увидев землю, радовались, полагая, что прибыли в заветную Швецию; они сильно удивлялись, что здешние шведы говорят на чистейшем эстонском языке с островным выговором…

Люди бежали, когда в Пярну уже полыхали пожары, то же самое в городе Осиновая Роща, а немецкие доблестные войска отступали с боями к порту Навозный, нанося противнику сокрушительные удары.

Потому можно было прийти к мысли, что и Тайдеманы сбежали, хотя такое Алфреду представлялось нереальным: они, как граждане немецкого происхождения, вполне могли бы отправиться в Гросс Дойчланд, законно, не таясь, но как-нибудь об этом известили бы Алфреда. Он поднялся к ним, постучал — мансарда ответила молчанием. В конце концов у Алфреда и времени не было ломать голову над вопросом, куда подевались те или другие. В большинстве случаев о том, куда деваются люди, наверняка знала и немецкая комендатура, но, очевидно, и их этот вопрос уже не беспокоил: по всей вероятности, их беспокоил вопрос, куда бы деваться им самим. Во всяком случае, на полуострове Сырве опять строили усиленно оборонительные сооружения, в точности так же, как в сорок первом, когда туда отступали русские.

Батальон Алфреда мало ходил на облавы, уже не очень искали подозрительных людей, продающих в деревнях оружие. Ещё в сентябре в городе организовывались развлекательные мероприятия, выступали артисты, приезжавшие из Главного Города (они вряд ли добрались обратно), вместе с ними выступали и немецкие военные — бывшие артисты. А Остланд-фильм в очередной раз демонстрировал в «Скала» документальную ленту про большевистский террор, жертвами которого пали убитыми две тысячи человек, угнанными шестьдесят — восемьдесят тысяч граждан. Утверждалось, что в фильме использован оставленный большевиками документальный материал: снимки убитых и разрушений, также их киноленты. Оказывается, большевики создавали в Стране У Моря фильм: «Земля эстонцев», в нём без зазрения совести фальсифицировали факты: достижения до их прихода выдавались за достигнутое с их помощью и так далее. Остланд-фильм снимали рижский режиссёр, господин Константин Тумилс Тумилович, также представитель Остланд-фильма в Эстонии, Яан Куслап.

Усиленно вербовали всех, способных носить оружие, в самооборону, из неё же людей помоложе отправляли на фронт, оставшиеся высказывались, что последним недалеко добираться до места назначения: утром выехали — через час на фронте.

Алфреду не удавалось ничего узнать про Ангелочка. Он забежал в комендатуру. Здесь вроде бы спокойно, никто не суетился, не бегал, но люди выглядели нервными, несмотря на всеобщую молчаливость, все будто о чём-то удивительном, загадочном вдруг задумались, а у некоторых такой вид, словно они изо всех сил стараются вспомнить, кому должны тысячу марок, и не могут… Майстер словно глядел сквозь Алфреда, в кабинете полно дыма.

— Вечером, вечером, — сказал рассеянно, — вечером я к вам непременно зайду, — вдруг рассмеялся и спросил: — А вы попросите зайти эту… э-э… Мурлоо, то есть Морилоо?

— Она с сыном уехала нах фатерланд, — сообщил Алфред.

Майстер потускнел. В кабинет вошёл обер-лейтенант Нойманн.

— Но придёт Маазикас… Земляника, — обещал Алфред, в надежде что-нибудь узнать вечером про Ангелочка. Майстер оживился:

— Гут. А у меня есть хороший и очень отличный ликёр для… лэцте мал[26] ’.

Нойманн взглянул удивлённо на Майстера:

— Варум ден лэцте?

Майстер не удостоил его ответом, посмотрел брезгливо-иронично, но Алфред вспомнил, что вечером он должен дежурить в батальоне.

— Эх! — махнул Майстер рукой. — Я сам назначу ефрейтора Коск, гут? Так, в каком доме? Ин Блауен Хаузе одер…[27]

Алфреду не хотелось ин Блауен, он сказал:

— Бай ден флуш[28].

На том и постановили. Алфред выбежал из комендатуры. Где-то играли на аккордеоне, где-то пели.

Был октябрь.

Глаза. Оказывается, Король в состоянии к ним привыкнуть. Они смотрят, они всё время за ним следят, когда он валяется на постели, и даже в темноте смотрят. Во всяком случае, Король их видит и в темноте. Он думает, что это, наверное, краски такие светящиеся, может, с фосфором. Калитко уже несколько дней в ателье не показывается, Иван отправился высматривать Лилиан Вагнер, которая сегодня должна навестить их на Кривой улице. Иван влюблён в Лилиан. Да, очень влюблён в почти взрослую Лилиан маленький Иван, и всё почему? А потому, что у неё доброе сердце, всё из-за этих пирожков, которые Лилиан когда-то совала в карманы маленького Ивана… Родионовича, появившегося среди народа Тори неизвестно откуда. До сих пор в этом нет никакой ясности.

Что, собственно, означает высматривать? Это означает, что Иван будет торчать на углу Кривой улицы и глазеть в сторону Большой Гавани — не покажется ли Лилиан с корзинкой, в которой она, словно Красная Шапочка из сказки, несёт бабушке, то есть Ивану… с Королём опять же пирожки или что-нибудь ещё. Она до подселения сюда Короля носила еду одному маленькому Ивану, теперь носит немного больше.

Но и без пирожков в Лилиан можно влюбиться — в такую весёлую, стройную, с длинными развевающимися светлыми волосами. А пирожки и другие кушанья: холодец, салаты, мясо варёное, колбаски кровяные — всё это Король Люксембургский в достаточной мере оценил. Он не ломал голову над тем: что так нравилось в маленьком Иване Лилиане? Иван такой щупленький, она высокая, да к тому же старше Ивана. Но никаких мыслей в духе не подаренной ему Морским Козлом книги в этой связи не возникало, всё равно как не было у него их в отношении собственных страстных чувств к Марви.

Король жил в ателье, они спали с Иваном «валетом» на лежанке, которую он не знал даже как назвать: кровать не кровать, диван не диван, а что? Матрацы на досках, установленные на низеньких «козлах», сам Иван это называл «нары», но такой мебели Алфред не изготовлял…

Король бегал по городу в обществе одного только Ивана, все остальные куда-то пропали. Не было его вассалов, Свена с Вальдуром, уехал Арви, уехал Морской Козёл, завербовался в люфтваффе Ингвар, Йентса Маазикас в городе не было, а и был бы — разве что для битья пригодился. Ещё Альберт с Абрука, но и этого не видно в Журавлях: их семья уехала на Абрука. Большую Урве он нет-нет да и встречал, но она его не интересовала. Другие же достойные люди исчезли. И вообще все люди, большие и маленькие, куда-то подевались. Город выглядел каким-то пустынным, обезлюдевшим, словно все попрятались в ожидании дождя. Король бегал или с Иваном, или один, делал круги вокруг своего дома, близко боялся подходить, чтобы его вдруг не увидели знакомые или сам Алфред.

Действительно, в городе одни только солдаты, военные автомобили, лёгкие танкетки, мотоциклетки, гражданское население словно попряталось, хотя, когда Алфред тащился от Земляники с сумкой, полной продуктами, — ему ведь гостей принимать, — то встречались тут и там редкие фигуры. Уже вечерело, кажется, прошёл быстро почтальон, поздоровался, тут мимо проехала санитарная машина старой больницы, и Алфред с удивлением констатировал, что остановилась она у ворот небесно-синего дома. Он давно не был здесь и не имел представления о происходящем в нём. Дело-то в том, что вышеназванная санитарная машина выполняла в городке функцию «скорой помощи» старой больницы. В новой больнице имелась своя машина для транспортировки больных, в старой же специальной машины не было, использовали приспособленную для этой цели грузовую машину с фургоном и красными крестами на бортах.

Наступили сумерки. Когда Алфред подходил к дому, мимо проехала колонна военных, одновременно сверху, в потемневшем уже небе, слышался гул моторов, завыла труба паровой мельницы, что означало воздушную тревогу. Алфред хотел войти в коридор чёрного хода, но его опередили: навстречу протискивались два мужика с носилками, на них лежало неподвижное тело Тайдемана с посиневшим лицом, резко выделялись белые клочья редких волос у висков.

— Что с ним? — обратился Алфред к санитарам. Вместо них ответил короткого роста дядя в очках, спускавшийся по лестнице за носилками.

— Уже ничего, — сказал он, — теперь уже полный покой. Болел, конечно, может, просто грипп. Но умер не от гриппа… — Дядя презрительно показал рукой наверх, — эта его голодом заморила… Ей-богу, типичная голодная смерть, пеллагра… типичная пеллагра…

У дяди был насморк, он шмыгал носом, сморкался, последовал за носилками к машине. А мимо всё шли военные машины, время от времени выла мельничная труба. Алфред поднялся по узкой скрипучей лестнице, постучал в дверь мансарды, никто не открывал. «Никто» — значит она, Тайдеманиха. Алфред стучал несколько раз сильно — дверь не открывали. Он спустился и вышел во двор, закрыл мимоходом кем-то приоткрытую дверь своего сарая и постучал к Калитко. Мария была. Она ничего не знала о Тайдеманах, хотя старуха вроде бы ковыляла во дворе недавно — всё в тех же калошах, всё так же завёрнута в мешковину. Ну и всё, больше Мария ничего не знала. Алфред с нею распростился, надо к приходу немцев готовиться… в «лэцте мал»…

Глаза… На этой картине были не одни глаза: и руки, ноги, туловища, головы тоже. Люди огромные и крохотные, круглые и тонкие, длинные (короткие помещались между ногами первых); выглядывали глаза даже из подмышек тел. Все тела были нарисованы в неестественных позах: то какой-нибудь длинный со смешно закрученными штопором ногами, то лежавшие между ногами остальных в невероятно искривлённой позе, согнувшись или выпрямившись, стояли или опирались на головы других людей, торчали из общей массы сплетённых тел головы, приплюснутые, словно змеиные. Все они обладали глазами, которые властвовали в картине. Глаза, взоры… Вопрошали, что-то внушали, за всем следили и смотрели на Короля, и постепенно ему стало казаться, что они, эти глаза, не только на большой картине, а везде в помещении присутствуют — на полу, он по ним ходит, на потолке над ним, в углу, над столом, из-за шкафа выглядывают и смотрят не мигая, немо. Становилось страшновато. Ивана всё не было, а между тем начинало смеркаться. Король устал от поединка с глазами, он вышел во двор. В это время завыла труба мельницы, объявлялась воздушная тревога — первая в Журавлях. Высоко летали самолёты, но кругом на земле царила сравнительная тишина.

Да, весело было, но то было уже… не то. Они сидели в одной из комнат в доме у реки, в другой уложена качественная древесина, она здесь сохла. Ясеневые бруски, из них Алфред полагал когда-нибудь выпилить детали для мандолин, для гитар. Сохли доски, фанера; здесь стояли и сосуды с лаками, политурой, заячьими лапками. Наверху находились небольшие комнатки, в них главным образом и изготовлялись музыкальные инструменты. В белом доме на другом конце улицы изготовлялась мебель, а инструменты — здесь, у реки.

Алфред и его гости — Нойманн, Майстер, Дитрих, на положении хозяйки — Земляничка. Разнаряженная, даже красивая. Это она теперь бегает в ту комнату, где сохнет древесина, где плита, чтобы варить кофе, здесь же вода, как в деревне, в вёдрах на скамье, ведь в этом маленьком городе не во всех домах водопровод. А на столе у них четыре бутылки хорошего ликёра, принесённого Майстером. Где достал? Какое кому до этого дело? Собственно, уже только три осталось, одну они выпили, оттого и настроение приличное, хотя до этого у Алфреда никакого настроения не было. А сейчас не то чтобы возвышенное, но не такое мрачное, как тогда, когда гудела и выла эта чёртова труба, когда тащили на носилках высохшего, посиневшего Тайдемана.

На улице, мимо дома у реки, шло движение: военные грузовики, танкетки, мотоциклетки, время от времени в воздух взлетали ракеты, причудливо освещая оранжевым светом деревья в парке, и старый замок, и воду в бухте. А самолёты ушли, не бомбили. Издали доносились глухие удары, впрочем, они уже с неделю как слышались, но вроде не приближались и не удалялись, вроде бы на одном месте ухало.

Сегодня Алфред решил поиграть на аккордеоне, не потому, чтобы угодить гостям в последний раз — лэцте мал, — ему самому хотелось. Вслушиваясь в звуки любимого инструмента, он мысленно видел двор Сааре, когда всё семейство, бывало, и соседи с хуторов собирались у бани на музыкальный час; в такой час единственно, забыв и корысть и зависть, они отдавались красоте, шедшей из них самих, освобождая их всех хоть на время от всего низменного в жизни; и Ангелочек наверняка назвала бы это слиянием с божественностью, если бы признавала иную музыку кроме церковного пения.

Да, да, им было не так уютно, как ещё сравнительно недавно, когда «наши» войска подступали к Москве, когда Ленинград находился в железном кольце, и думали, что вот-вот они… Тогда веселее было, как-то надёжнее. Теперь…

— Рыбак с Абрука чуть было не наехал на мину, — рассказывал обер-лейтенант Нойманн, старавшийся изо всех сил быть душою компании, — он увидел метрах в двухстах от лодки тёмный предмет и два острых рожка на нём; изменив курс, он вначале стал удирать в ненужном ему направлении, потом, сообразив, повернул назад, решил обойти. Тогда волны подбросили мину, но это оказалась затонувшая собака.

Нойманна никто не слушал, этого весельчака, которому и самому не было весело. Майстер слушал аккордеон, Алфред тихонько наигрывал оперетту Оффенбаха, Дитрих тактично — из всех немцев, кого Алфред знал, он был самым скромным и тактичным, — ухаживал за Земляничкой, рассказывал ей о чём-то космическом:

— …Учёным удалось установить, что Луна постоянно удаляется от Земли, по двадцать метров за тысячу лет…

— Ой! И что же будет? — Земляничка в искреннем восторге оттого, что Луна куда-то удирает.

— В дальнейшем скорость удаления возрастёт, — продолжает Дитрих серьёзно, улыбаясь одними глазами. Алфреду интересно: что думает этот Дитрих про его ягодку? — Потому что чем дальше от Земли, тем слабее для неё земное притяжение. Так что скоро без карманного фонаря совсем невозможно будет ночью обойтись. Люди скоро Луну больше не увидят.

— К чёрту Луну! — рявкнул Майстер, очнувшись от задумчивости. — К чёрту комендатуру, дежурство, фронт — аллес Цум Дойфел![29]

Тогда-то оно и шандарахнуло, словно в подтверждение сказанного Майстером. Взорвалось что-то. Взрыв. Где? Что? Взрыв был где-то близко, незаклеенные стёкла вылетели, в дом ворвался ветер, смёл со стола салфетки, газеты разлетелись по комнате, бутылка ликёра опрокинулась, погас свет.

Все вскочили, стали чиркать спичками, торопливо искать одежду, одеваться, чертыхаясь, вопрошая: доннер веттер, вас ист дох лос?[30] Господа офицеры! По местам! Вперёд — за Германию! За фюрера! Земляника, вскрикнув, схватила валяющееся на железной кровати своё пальто и вслед за мужчинами, которые на бегу влезали в шинели, вон из дома. Кругом темно, луны не было, видно, уже далеко ушла… удалилась, Темно и безлюдно, хотя то тут, то там во дворах мелькали тёмные силуэты напуганных жителей. На улицу, однако, никто не выходил: действовал комендантский час, да и без него что за охота. Немцы побежали в город. Алфред и Земляника с ними. Земляника вскоре завернула в свой двор.

Но бежать, ей-богу, нужды не было, — то были не русские, то сами немцы взорвали Каменный мост на реке Тори. На всякий случай. Не такие они простофили, какими были русские в сорок первом, чтобы оставить противнику невредимый мост. Реку, правда, перейти можно, не замочив пупа, но мост должен быть взорван по всем правилам ведения войны, потому что на войне мосты по тактическим соображениям должны быть взорваны так же, как склады с продовольствием и боеприпасами, так же, как древние крепостные пороховые бункеры, если в них необходимо что-нибудь скрыть, так же, как городскую тюрьму, на всякий случай, дабы не досталась она противнику, ведь кого он станет в неё потом сажать? Конечно, тех, кто не успел её взорвать, если к тому же, допустим, они не успели удрать из города, во всяком случае, своих противник в тюрьму не всегда сажает, чаще тюрьма всё же предназначена для врагов и преступников. Но когда тюрьму взрывают, куда тогда деваются арестанты? Об этом сейчас думать некогда, потому что, пока в городе раздавались взрывы, у реки Тори загорелся дом, вернее, уже горел вовсю, потому что некому было его тушить.

Как только немцы, Земляника и Алфред выскочили да побежали, не догадавшись даже взглянуть в сторону реки, где в воде и на берегу лежали разбросанные обломки моста, — взрыв не был сильным, он не причинил вреда домам на берегу, да на такой мостик много взрывчатки и не требовалось, — как только они ушли, в доме остался играть ветер: он распахнул внутренние двери, обнаружил под плитой огонь, раздул, вывалил угли, обрадовавшись присутствию лаков, политур, сухой качественной древесины, придвинул к ним огонь, который вскоре с радостным потрескиванием светил повсюду в комнатах, пел, плясал под мелодию осеннего ветра, а древесина, предназначенная для музыкальных инструментов, она даже горит музыкально… На улице, в садах, в окнах стояли люди, они вышли чтобы убедиться в безопасности собственных владений, тот же дом горел беспрепятственно и к утру сгорел дотла.

А Король? Пока ещё не настал комендантский час, хотя уже стемнело, он летал на своих шустрых ногах по улице Большой Гавани к Закатной, его преследовали бесчисленные глаза на картинах Калитко, и Король бежал, ему чудилось, что на улице везде глаза человеческие, что с неба они смотрят вниз. Но на небе не было даже звёзд, а луна, как известно, далеко удалилась. Королю захотелось под защиту стен собственного дома, он прибежал на Закатную, не считаясь уже с угрозой какого-нибудь «урока» — чему быть, тому быть, что поделаешь.

Он скользнул в калитку, никого не встретив, но, увы, двери небесно-синего дома были заперты. Когда-то такие родные, свои двери… Они стали словно чужими. Нет, Хелли нет дома. О, как хотелось ему в эту минуту к ней, о, как он сейчас жалел, что сбежал с парома, что не поехал в деревню Берёзы на Большой Земле, — здесь стало холодно и пусто. Он уже, бывало, ночевал в дровяном сарае. И сейчас зашёл в сарай из двух отсеков — в первом стоял пень с топором, во втором несколько поленниц до потолка. Здесь же валялись давно выброшенные старые половики, завернувшись в них, он заснул. И спал крепко, не снились даже глаза, хотя именно здесь какие-нибудь чужие глаза могли его заметить: в природе, как известно, действительно везде полно глаз.

Когда раздался грохот взрыва, он проснулся. Естественно! Ведь с потолка сарая на него посыпались мусор, опилки. Он оставался лежать, гадая, что бы это могло быть. Война? Бомбы? Русские? Нет, надо же узнать!

Он выбрался из половиков, выскочил из сарая, надеясь, что встретит людей. Но во дворе пусто, в окнах коричневого дома темно, кругом во всех окнах темно, тихо и никого… никаких глаз. О, нет, не забыли люди похожую ситуацию ночью в сорок первом — лучше не высовываться, лучше зарыться куда-нибудь поглубже. Король стремглав бросился бежать к реке, он вспомнил, что там в доме стекло его веранды легко вынимается… Но уже издали он увидел огромное пламя бушевавшего огня. Прибежав, остановился в страхе — пожар! Он ещё не видел в своей жизни настоящего пожара — какое зрелище! Как здорово и красиво! Сколько дыма, сливающегося с темнотой неба. Искры, треск, гул. Наконец и люди вышли — не тушить (уже поздно), а смотреть: ведь пожар же! Подъехали немцы на «виллисе», тут же развернулись и удалились обратно в сторону города. Ах, что им до какого-то ничтожного пожара!.. А если уж любоваться пожаром, так лучше в городе, там тюрьма отлично горит. Вот где гул, вот где зрелище! Но некогда, некогда любоваться на этот фейерверк: что-то надо делать! Всем нужно что-то делать, пока ещё ночь, пока куда-то ушла луна, пока не утро, неизвестно, что будет утром, и «виллис» с четырьмя немцами в касках на большой скорости вылетел вон из города.

То были обер-лейтенант Нойманн, майор Дитрих и два солдата вермахта моторизованного батальона. Нойманн, оказалось, забыл в доме у реки серебряный портсигар. Они остановили «виллис», на нём и вернулся Дитрих, солдаты в машине были в касках, при полной боевой готовности.

— Что? Так близко? — удивились офицеры, когда садились в машину.

— Да, — рассказали солдаты, — утром или ночью, наверное, будут здесь, — это скорее всего относилось к русским.

Майстер вбежал в комендатуру в ту же минуту, примерно когда и Алфред забежал в дежурку своего батальона. Ни тот, ни другой никого не встретили: в комендатуре тихо, все двери заперты; батальона Алфреда тоже не было, везде всё раскрыто, разбросаны бумаги, одеяла, валялись каски, противогазы — дежурному бы за такой беспорядок арест на три дня! Арестовывать некого. Алфред выбежал вон, пошёл к центру и уже издали заметил свет пожара. Дойдя до магазина игрушек, перед которым бронзовый солдат с саблей в руке, Алфред понял: горит тюрьма…

Он подошёл к тюрьме, здесь тоже не было признаков жизни, только огонь бушевал. Каменное здание горело не так весело, как дом у реки: огненные пучки выбивались из окон, дом со всех сторон дымил. «Неужели вместе с ними?» — вопрошал себя Алфред. Он повернулся и быстро зашагал обратно, прошёл через парк. При входе в парк с ним поравнялись мотоциклисты, вывернувшиеся из-за угла улицы Ползучего Острова. Притормозили, огляделись внимательно, что-то крикнули и помчались вперёд, в город.

Алфред пришёл на Закатную в небесно-синий дом. Разделся, не зажигая света. Свет был ему не нужен, он знал, где что находится. Снятую форму бросил в печь. Достал бутылку лака, вытряхнул в печь и зажёг. Пламя охватило форму фельдфебеля самообороны, а, пока она горела, сам бывший фельдфебель при свете горевшего мундира торопливо одевался в свою гражданскую одежду, в старый костюм, в «форму» столяра-краснодеревщика Алфреда Рихарда. Затем запихал в рюкзак консервы, носки, бельё и, заперев двери, ушёл. Пошёл к дому Земляники, чтобы прихватить и её, чтобы как можно скорее выбраться из города, чтобы, пока не рассвет, дойти до дороги, ведущей на её хутор в Карула. А в дровяном сарае, завернувшись в старые пыльные половики, в это время спал Король Люксембургский, и, как ни странно, ему не только глаза, ему и пожарище не снилось.

Майор Майстер стоял на шоссе и пил из бутылки ликёр. Надевая шинель, он одну бутылку всё же успел запихнуть в карман — на войне крайне важно не терять головы. Тюрьма сгорела, это факт, мелькнула мысль в его затуманенном мозгу, сгорела и чёрт с ней! Ему необходимо куда-то ехать. Хотелось бы знать, куда подевалась комендатура? Куда они все смылись?.. Все эти эстонцы… эти оборванцы-обороновцы, да и свои? Город покинут, ясное дело, да и нет смысла его держать и невозможно, но не в этом дело — куда он должен пойти?.. То есть как это идти? Что, пешком?! Может, надо было ему податься на Ползучий Остров, к аэродрому?.. Подувал свежий ветерок, несущий запахи можжевельника и чего-то ещё, Майстеру не понять, но запахи приятные, особенные. Только для него чужие… Э, жаль, конечно, подумалось, что не удалось здесь надолго закрепиться — очень здесь приятно всё-таки, ах…

Пока он стоял и калькулировал, из города выехала на большой скорости машина, «виллис», в ней четверо: два солдата, обер-лейтенант и Дитрих. Ах да — Майстер вспомнил: они же ездили искать портсигар. Вот и хорошо: Майстер шагнул на дорогу и поднял руки. «Виллис» резко остановился, и майор, громко смеясь и чертыхаясь, влез в машину. Тронулись. Поехали в сторону Лейси в надежде переправиться на Даго. Дорога в выбоинах, изрытая гусеницами военных машин, пролегала между величавыми сосновыми лесами. Деревья, прямые, как мачты кораблей, горделиво качали зелёными кронами. Проезжали через деревни со сложенными из валунов оградами, амбарами, ветряными мельницами. Доехали до Ратла — заблудились. Вернулись назад, повернули снова в сторону Лейси. Доехали. Здесь со стороны Береговой Деревни подошла колонна — встретились. Колонна — пехотные гренадеры с трёхцветной нашивкой на рукавах, автоматы висят на шее. За пехотинцами, не обгоняя, движутся лёгкие броневики, танкетки, грузовики тянут пушки, в кузовах раненые. В Береговой Деревне или за ней идут бои, грохот выстрелов, вспышки, там фронт, там уже они, эти русские.

На самом деле это было хотя и так, но совсем иначе. Русские там, разумеется, были, но наступали части эстонского корпуса, того самого, который, хорошо или плохо (как в своё время рассказывал об этом Хуго), собирали в Челябинской области, сконцентрировался в учебном лагере при Чебаркуле. Из этого корпуса тоже немало людей переходили на сторону немцев по вполне объяснимым причинам. К концу войны, по мере того, чем больше немцы героически отступали, а советские войска наступали, продвигаясь на запад, корпус наконец окончательно сформировался и в сознательном отношении к войне и теперь энергично сражался за очередное освобождение республики.

То же самое можно сказать и про отступающую колонну, которую встретили Майстер со своими камрадами: здесь тоже были бойцы той же национальности, что и в эстонском корпусе, только здесь остатки эстонского легиона, известного тем, что долго обучались в Германии, — в частности, эстонской бригады, которую не так давно помпезно провожали на фронт; в составе последнего, вероятно, должен был находиться теперь и Хуго, попавший в плен к немцам, а затем отправленный на фронт.

Так что и в том, и в другом войске ругательства да проклятья разносились на одном и том же языке древних эстов. Конечно, как среди наступавших на пятки отступающим были русские, так и среди отступавших были немцы.

Остатки легионеров двигались небыстро, хотя гренадеры шагали в хорошем темпе, у них было довольно оснований для спешки: никто не мог знать, как долго продержатся одни эстонцы с чистой душой против других, с такой же душой. Отступающим была поставлена задача: достичь полуострова Сырве и занять там оборонительные позиции вместе с тамошними частями самообороны и немецкого гарнизона — последние оборонительные рубежи. Больше отступать некуда, можно или утопиться в море, пасть в бою или сдаться. В таком же положении, как известно, находились в сорок первом и сталинские освободители. Хотя тогда ещё среди них, в отличие от сегодня, эстонцев почти не было. Но тоже красным войскам тогда с полуострова Сырве отступать было некуда. Сейчас позиции поменялись.

Во главе отступающей колонны ехали тоже на «виллисе» командиры, присутствовали и два немецких оберста. Майор Майстер вышел из машины и, стукнув каблуками — «Хайль Гитлер!» — доложил обстановку, которую и сам не знал. Им приказали присоединиться к колонне. А уже светало…

Дальше колонна маршировала через Лесную Деревню, через деревни Выхма, Чёрная Нога, Пировалово, Кишмя Лягушки, Поселковую, а после Новой Деревни дорога, которой они шли, причём шли с трудом, то и дело ремонтируя настилы небольших мостков, вытаскивая где-нибудь застрявшую пушку, соединилась с основной, по которой в это время маршевым шагом, в полном боевом порядке двигалась ещё одна часть эстонского легиона наполовину с немецкими гренадерами. Обе колонны, соединившись, продолжали продвигаться в направлении Сырве, до последнего намеченного рубежа немецкой обороны оставалось совсем немного, может быть, километров двадцать. Уже приближалась деревня Техумарди у моря, отсюда в ясную погоду хорошо просматривалась Абрука.

Майстер дремал, привалившись к дверце «виллиса», который медленно тащился в «шаг» с солдатами. Сумерки сгустились; тучи на небе поредели, засверкала эта первая звезда… как её? Венера, что ли? Сириус? Одним словом — Майстер не звездочёт, — та, которая всегда раньше других торчит на небосводе.

Впереди «виллиса» маршировали легионеры. За легионерами следовала машина с немецкими оберстами и майором из эстов, затем опять шли легионеры, за ними танкетки, броневички, пушки, грузовики с ранеными, и опять легионеры. Техника от колонны не отрывалась по приказу командования, наверное, того эста, майора, а впрочем, Майстер точно и не установил, кто тут у них командует, ему это всё равно, потому что ему было буквально на всё наплевать, тем более что всё время в нём нарастало раздражение.

Прежде всего на самого себя, за то, что не прихватил и вторую бутылку ликёра со стола в доме Алфреда — о, нельзя было всё-таки терять головы! Его подмывало приказать, чтобы повернули в сторону Журавлей, отсюда наверняка не более получаса езды до Закатной улицы, зачем же оставлять ликёр неизвестно кому? Но… Нельзя терять головы: также неизвестно, кто сейчас в городе. А раздражение от этого стало ещё больше: где-то стоит бутылка с ликёром…

А где эта чёртова деревня Анзекюла? «Последняя линия обороны!» А потом? Придёт корабль? Пришлёт лодки? Кто их пришлёт? Все удирают, спасают свою шкуру — и военные и гражданские. И пропадёшь тут с этим сбродом… «Последняя линия… Плечом к плечу, как в Сталинграде, и знамя чтобы на самую высокую ёлку… чтобы Германия жила…»

Что-то произошло: впереди стали стрелять. Легионеры остановились, притормозили машины, колонна встала. Кто стрелял, в кого стреляли? Врага в той стороне, куда они двигались, не могло быть, там свои. Наверное, их приняли за русских… Майстер вышел из «виллиса». Стрельба впереди разрасталась, вокруг засвистели пули, солдаты бросились с дороги в кустарник можжевельника, залегли, на дороге остались убитые. Открыли ответную стрельбу. Техника молчала, пушки лихорадочно готовили к бою, но кто стреляет? Уже кричали: «Фойер! Фойер! Да зинд ди Руссе! Венелазед! Тулд! Тулд! Огонь!»[31]

Всё стало ясно: впереди путь им преградил противник, опередивший их по другой дороге, пока они добирались сюда из Лейси. Майстер лежал в кювете и стрелял из автомата, который подобрал у только что убитого гренадера. Он теперь видел этих «сволочей», тёмные фигуры мелькали под деревьями впереди и пытались окружить колонну. Да что там мелькали — на поляне скопище врагов, вероятно, они здесь остановились на привал или ждали подхода своих… Здесь и танки, пушки… «Их, однако, не меньше батальона», — отметил машинально Майстер.

От пушек и танков как одним, так и другим не было никакой пользы: быстро стемнело, нельзя было разобрать, где свои, где чужие, — куда стрелять? Бой разгорался пехотными силами с малым оружием, вперёд рвались с обеих сторон, и уже шла схватка врукопашную. Но темно-то как! А в темноте все коты чёрные. Началась какая-то сумасшедшая резня, отовсюду раздавались яростные крики, жуткие, страшные, предсмертные, от которых стыла бы кровь, если бы не кипела она в жилах от слепой ярости. Стоны раненых, плач… Солдаты в бою плачут? Оказывается, и так бывает. А в общем-то убивали друг друга молча, лишь тут и там раздавались проклятья, и невозможно было установить, какого войска солдату они принадлежат, поскольку и те и другие проклинали на одном языке. Нет, не на международном языке смеха, известном Королю, а на языке проклятий, существующем только в эстонском языке, в коротком своём выражении: кур-рат!

Майстер бросился на кого-то — на кого? Сбив с человека каску, он провёл рукой по голове и вонзил нож: у того не было волос, а только в немецкой армии солдаты носили причёски. Майстер вдруг почувствовал какую-то неизъяснимую радость, словно в нём освобождалась упоительная энергия, целенаправленная на радостное свершение убийства, и в воспалённом мозгу вдруг вспыхнувшей ненавистью к самой жизни как проявлению биологического процесса, как разложению гриба, вцепившись кому-то в горло, чтобы рвать, душить, он испытывал физическое наслаждение, какое испытывал иногда с женщиной. Жизнь — благо? Жизнь — начало? К чёрту! Чем начало справедливее конца? Кто сказал, что планета нужна? Что на ней должна быть жизнь? И смерть — не дело, ибо в ней уже нет процесса сознательного. Действие — вот что есть жизнь, а убийство — действие, освобождение энергии, упоительное освобождение!..

И Майстер освобождался. Только что проломив кому-то череп простым камнем, — брызги полетели ему в лицо, — как в изумлении уставился на окружающее. Стало светло!

То была луна, выбравшаяся из-за туч на время, чтобы взглянуть на землю: чем-то там заняты живые разумные организмы — люди? Оказывается, майор Дитрих неправду говорил Землянике, будто, мол, луна куда-то удалилась, будто без фонаря совсем невозможно… А луна — вот ведь она! И увидел Майстер при лунном свете, что на поляне копошится живая масса разумных организмов, и увидел Майстер, что шандарахнул камнем не противника, а своего. А, чёрт с ним! Ведь и этот «свой» — не немец. Ведь всё здесь эти проклятые эсты, уже сколько веков, сколько веков… вынуждены их терпеть арийцы. Так что нет разницы, какого цвета на нём мундир, — всё равно не немец. А хотя бы и немец… Когда освобождается упоительная энергия — нет разницы, кого убивать.

Луна в омерзении спряталась за тучи. И надо было убийцам прибегать к фонарикам, чтобы, осветив на миг человека, установить: убить? Продолжалась невиданная по жуткости резня, когда сыновья одной матери-родины, одной маленькой части земли у моря, которую все бесконечно жаждут освобождать, резали и убивали друг друга, забывая и матерей своих, и детей, во имя которых эта дикость в мире якобы и происходит.

Ближе к утру на поляне, в кустах, на дороге всё поутихло. То тут, то там раздавались одиночные крики, предсмертные хрипы, чья-то ругань. На ветвях деревьев, невидимые ещё в предрассветных сумерках, каркали вороны, судя по их перекличке, прилетело их сюда множество. Когда наконец рассвело, победители могли установить, сколько их осталось в живых, начать отыскивать раненых. В восходящих лучах солнца им представилась страшная и отвратительная картина. Кругом валялись трупы в различных позах, песок и кусты вереска пропитались кровью, на кустах можжевельника ещё не засохшая кровь, стволы деревьев, камни — в крови, в траве валялись выбитые зубы, воняло испражнениями. Вся поляна и лес полны мёртвыми, ведь битва длилась всю ночь: и к той, и к другой стороне ночью подошли подкрепления…

Конечно, всё это не ново: на Куликовом поле было намного страшнее, и на месте гибели армии рабов Спартака тоже пострашнее, и в Сталинграде конечно же намного страшнее, здесь это всё лишь в миниатюре, но рассвет над полем боя нерадостен. Страшен рассвет там, где убито столько молодых жизней. Что же, хотя и за непонятные им идеи они здесь погибли, в одном им повезло: умерли они на песке своего родного острова.

Весь залитый кровью, в разорванном мундире, до того разорванном, что можно сказать — он был гол, Майстер с выбитым глазом лежал у большого мшистого валуна и уже ничего не осознавал, у него уже не было никакой энергии. Последнее, что он услышал, — тоже последнее хриплое ругательство умирающего эстонского легионера.

Конец второй повести

Информация эта и многие другие — взяты из газет оккупационного времени.

Деятели компартии Эстонии в 1939–1941 гг.

Данные из тех же оккупационных газет.

Рассказ об Анне Владимировне взят из немецкого еженедельника оккупационного времени «Дас Бильд».

Слухам в те дни верили не сомневаясь, к тому же негде было выяснять, насколько они соответствовали действительности.

Тяжело (нем.).

Скверно, очень грязно (нем.).

Запрещено (нем.).

Эстонская молодёжь (эст.).

Американская кинозвезда.

Сепик — хлебец из ячменной муки.

Господи боже! (эст.)

Министерство восточных территорий (нем.).

Ярмарка в средние века.

У В. М. Молотова не было сына.

Распространяемые в то время слухи.

Тишлер — столяр (нем.).

Ты уже мужчина? (эст.)

Сведения астрологические (авт.).

Мужчина, молодец (эст.).

Возможно, возможно (нем.).

…всё такое (нем.).

Сказать (нем.).

Старая госпожа (нем.).

Что ж… (эст.)

Последний раз.

В голубом доме?

У реки (нем.).

К чёрту! (нем.)

Проклятие! Что случилось? (нем.)

Огонь! Там русские! Огня, огня! (нем., эст.)