<p><emphasis>Дмитрий Богуцкий</emphasis></p> <p>Череп Робеспьера</p>

— Сегодня убьют меня, — сказал Инныпъин, прислушиваясь к близкой канонаде.

Сагит только терпеливо вздохнул. Шаманы они такие, всё смерти ждут. Не убьют — скажет, отвел. Убьют, так тем более — будущее видел. Скажут, великий шаман умер…

Сагит это предсказание уже раз сто слышал.

— Ты всех тут переживешь, — буркнул.

Придерживая коня, он продолжал высматривать подозрительную возню у накрытой утренним снегом башенки немецкой церкви на фланге эскадрона, наблюдать за которой обоих отправил капитан Савичев. Инныпъин вздохнул, взял в кулак зуб морского зверя из родных северных мест, висевший у него на шее, на удачу, и с тоской понял, что нынче в кои-веки правду сказал. Но приятель башкир слушал не его.

— Копают чего-то, — буркнул Сагит. — Окопы?

— Могилу раскапывают, — ответил Инныпъин. — Не к добру это.

Ну, могилы раскапывать — это всегда не к добру.

Люди на церковном кладбище, добыв из поставленной у каменной ограды почтовой кареты длинные ломы, поднатужившись, своротили с могилы гранитную плиту и теперь выбрасывали лопатами красноватую немецкую землю на чисто белый снег.

— Не пойму я, кто это, — пробормотал Сагит. — Одеты не пойми как. Вроде и дворяне, в золоте и серебре, однако в рванине. В ушах серьги, в волосах косы. Вон у того коротышки даже борода косой заплетена. Все в сапогах, а без шпор. Сабли и пистоли у всех. Не пойму кто. Ты гляди! У них даже арап есть!

— С моря они, — Инныпъин прищурился. — Помню я. К нам приплывали, когда я маленький был, пушную рухлядь отбирать. Из пушек по нам стреляли, оленей пугали…

— Вызову эскадрон, — решил Сагит. — Там узнаем кто таковы. Следи за ними.

Бесшумно попятил коня в заросли, а там уже развернул и погнал на вершину холма, за которым стояли свои. Выехал на холм — навалился пушечный грохот и сухой треск ружейных выстрелов. Насколько хватало взгляда подымался к пасмурному зимнему небу дым, брела по мелкому снегу построенная квадратами пехота. Громыхала битва у немецкого города Лейпцига, битва от горизонта до горизонта, бескрайняя. Сонм народов и наций — армии Наполеона и Священного Союза сошлись здесь в бою. Но у Сагита было свое, малое дело. Он содрал с головы лисий треух и замотал над головой. Внизу заметили. От строя отделился отряд в пару десятков всадников и по склону взобрался к Сагиту.

— Ну, что там? — спросил молодой капитан Савичев, конного полка Петербургских иррегулярных добровольцев графа д’Оливейры, к которому когда-то прибились оба инородца. Был он худощав, бледен, утомлен и зол, рыжие усы топорщились, кивер покрыт каплями растаявшего снега. Сагит показал.

— Пьеса Шиллера «Разбойники», акт шестой, — пробормотал Савичев, опуская подзорную трубу. — Пиратов к нам каким-то ветром принесло. Ладно, едем.

Гробокопатели появления кавалерии не то чтобы не ожидали, но удивлены были неприятно. Побросали лопаты и заступ, которым взломали поднятый из ямы гроб, руки их легли на рукояти пистолетов и абордажных сабель. Иррегуляры Савичева с пиками наперевес заполнили кладбищенский двор.

Бледнолицый повеса под высоким модным цилиндром, в расшитом золотом фраке, державший в одной руке как принц Датский извлеченный из гроба череп, другой холеной рукой опиравшийся на серебряный череп поменьше на упертой в грязь трости, приподнял бровь и произнес по-французски:

— Чем обязаны вторжением, господа?

— Кто таковы? — невежливо оборвал политес Савичев на том же языке. — Французы? Шпионы?

— Вы меня оскорбляете, — мило улыбнулся морской повеса. — Мы честные пираты.

— До моря далековато, — заметил хмурый Савичев.

— Не устаю сокрушаться каждую минуту, — согласился принц Датский.

— Ваше имя, сударь.

— Ла Пуассон, месье. Ален Ла Пуассон. Капер его величества в изгнании, Людовика Восемнадцатого.

— Роялист? — удивился Савичев. — Людовик раздает каперские патенты?

— Гораздо лучше, чем что-то еще, — любезно поклонился Ла Пуассон.

Спешившийся Инныпъин шагнул к французу и быстро, обеими руками, снял с его ладони серый череп. Ла Пуассон только и успел, что ладонь захлопнуть, как бабочку упустил.

— А вот это было совершенно лишнее, мой дорогой дикарь, — процедил Ла Пуассон, остро прищурившись голубым глазом.

— На ограбление этой могилы вам патент тоже король дал? — в ответ ледяно поинтересовался Савичев.

— Его дала мне судьба, — француз вонзил в снег трость и выхватил крест-накрест обеими руками из кобур два трехствольных пистолета. — К оружию!

Сагит держал лук наготове и успел выстрелить первым. Стрела, сорвавшись с тетивы, нырнула между всадниками, сбила руку француза, и пуля попала не Савичеву в лицо, а его лошади в голову. Лошадь повалилась, дергая ногами, опрокинув Савичева в снег, а француз продолжал ураганно палить во всадников из всех стволов и так же стреляли его подручные. Иррегуляры в ответ били пиками, лошади вставали на дыбы, ржали. Всё затянуло клубами вонючего порохового дыма. В ход пошли сабли, кавалерийские и абордажные. Сагит бросил лук в саадак, выхватил саблю из ножен и кинул коня в схватку. Сбил грудью коня примеченного давеча арапа — тот покатился, потеряв саблю. А Сагит тут же уклонился от выстрела с крыши кареты — коротышка-оборванец с заплетенной в косицу бородой и золотыми серьгами в ушах пальнул в него из короткого морского карабина и промахнулся — и увидел, как Ла Пуассон рубит в спину Инныпъина, закрывшего собой лежавшего без чувств Савичева.

Стряхнув кровь с широкого лезвия, француз наклонился над упавшим в истоптанный снег черепом из разрытой могилы, но отскочил в сторону от налетевшего Сагитова коня — Сагит срубил ударом сабли цилиндр с головы француза. Француз оскалился, отбил второй сабельный удар Сагита и нанес быстрый, как змея жалит, удар в живот — лезвие рассекло ватный сэкмен Сагита, скользнуло по кольцам кольчуги под ним. Француз оскалился, выдернул саблю, отскочил назад с криком:

— Робер, гони! Ретирада! Отходим, молодцы! Все отходим!

И запрыгнул на подножку разгонявшейся кареты — коротышка на передке нахлестывал лошадей. Сагит бросился вдогонку. Иррегуляры, израненные пулями и ударами морских сабель, лишившись командира, его порыв не поддержали.

Карета уходила в сторону французских позиций, грязь летела из-под колес, из кареты по Сагиту стреляли. Сагит стрелял в ответ на скаку, две стрелы застряли в деревянной крыше. Он гнался за ними до тех пор, пока с французской стороны по нему не начали палить из пушки — прилетевшее оттуда ядро взрыло землю под деревьями, и Сагит повернул коня. С удаляющейся кареты ему галантно отсалютовали абордажной саблей. Сагит только плюнул.

Он вернулся к церкви, когда в целом не пострадавший Савичев был уже на ногах, а истекавший кровью Инныпъин уже испускал дух.

Сагит ничего не мог для него сделать — перерублен позвоночник. Даже помолиться — шаман же…

Сагит убрал упавший на лицо умирающего шамана снег, когда окровавленной рукой Инныпъин сдернул шипастый зуб морского зверя с шеи и сунул Сагиту в ладонь.

— Я его найду, — вдруг и зачем-то искренне пообещал Сагит умирающему.

Инныпъин только легко улыбнулся, притянул Сагита к себе и дохнул в ухо:

— Холодное железо его не берет.

И только тогда умер.

Вместе с ним иррегуляры потеряли еще троих, и многие были ранены. Французы не оставили на поле никого, кроме сбитого Сагитом арапа, который без чувств так и лежал в грязи у ограды.

Савичев, ступая по грязному снегу, подошел, покачнувшись, наклонился, подобрал вырытый череп, вернулся к могиле и прочел латынь на сброшенной плите.

— Иоганн Себастьян Бах… Вот даже как. Сестрица моя узнала бы — прокляла. Канта на вас не нашлось, сволочь якобинская.

Бросил череп на кости во взломанном гробу и приказал:

— Могилу зарыть, плиту на место… Европа.

В следующий раз Сагит встретил грабителя могил, убийцу Инныпъина, летом, больше чем через полгода, уже в сдавшемся Париже.

В залитом августовским солнцем изумрудном парке Фонтенбло взлетали в воздух стрелы.

Сагит, запрокинувшись, с треском согнул обклеенный берестой лук, подняв его над собой, и с щелчком пустил сероперую стрелу в небо. Стрела, взлетев стремительной рыбкой, сбила ту, что уже падала с голубого неба, пущенная Сагитом парой мгновений ранее.

Капитан Савичев восторженно стучал кулаком в ладонь и кричал:

— Ай, Сагит! Ай, молодец! — а светская публика сдержанно аплодировала и комментировала по-французски:

— Каков дикарь, месье. Воистину мощь Геркулеса, мадемуазель. Адонис! Амур, господа! Амур с разящим луком! И вместе с этими дикарями русские шли воевать? Варвары! Жоржетта, возьми мою собачку!

Сагит с пятого на десятое понимавший, что они там лопочут, хладнокровно стрелял. Буссенар помог — пленный гаитянский арап, задержавшийся в эскадроне по причине спившегося до смерти денщика капитана Савичева, коего денщика оказалось больше некем заменить. Взятый в услужение в эскадрон, арап малость Сагита по франкской речи поднатаскал. Не то чтобы у Сагита страсть оказалась к языкам — просто интерес теперь был определенный.

Вот пока стрелял, Сагит и приметил среди гостей запомнившуюся долговязую фигуру в цилиндре, с руками на трости с серебряным черепом. Трость была новая, так как прежнюю, взятую трофеем, денщик Савичева как раз до смерти и пропил. Ла Пуассон стоял и, тепло улыбаясь, следил за стрельбой башкирского лучника.

Сагит ухом не повел — помнил, «холодное железо его не берет». Помнил, как его стрела отскочила от руки француза. Потому и не стал стрелять сразу, как увидел.

Случай теперь будет, коли встретились.

— Ла Пуассон — великий мамбо! — рассказывал арап Буссенар. Буссенару не впервой было попадать в плен, он и к Ла Пуассону в команду так попал, во время войны с французами на его родном острове. — Ла Пуассон говорит с мертвыми, и они всё выполняют. Выполняют в те времена, когда были еще живыми. И всё вокруг меняется. Он выкопал череп Вильнёва, адмирала, и так получил корабль, чтобы плавать в южных морях и грабить англичан. Правда, просил эскадру, но и так было хорошо. Он выкопал череп Дантона, и арестованную семью Ла Пуассона отпустили, правда, дофин умер в тюрьме, но что уж теперь… Он выкопал череп какого-то итальянского кондотьера, и французы захватили Тулон. Он молится на Наполеона и сделает всё ради него. Но в последний раз вы ему помешали. Сейчас ваши взяли Париж, но ничего еще не кончилось, ведь он ищет другого влиятельного когда-то человека, чтобы переделать всё по-своему. Мертвецы слушаются его. Слушаются не долго, но черепов-то много.

Вот чего-чего, а черепов в Париже действительно было в достатке. Сагит видел изнанку мощи европейской столицы — миллионы человеческих черепов, на которых стоял город, когда вместе с Савичевым их водили в катакомбы под Парижем. Не все их владельцы что-то значили раньше, и, понятное дело, находить черепа важных людей было нелегко.

С тех пор как франки вторглись в земли Белого Царя, и тот призвал своих улусников на войну, и вместе с прочими храбрыми воинами башкирских родов Сагит отправился на войну, он повидал немало нового, но всё же мало удивительного. Много ружей, много людей, пушки — это всё ново, но обычно. И тайная война шаманов, что шла за спинами воинов, тоже не удивила Сагита, седьмого сына и внука шамана, из края черных башкир-язычников. А как же могло быть иначе?

Сагит закончил стрелять, собрал стрелы, а Ла Пуассон, оказывается, уже беседовал с Савичевым, беседовал тепло и участливо, хотя русскому разговор был неприятен.

— Ваш неистовый лучник тоже жив? Сегодня налегке? Без кольчуги? — Ла Пуассон дружески кивнул подошедшему Сагиту. — Не могу выразить, как мне приятно встретить вас вот так, в мирное время, когда мы не разделены враждой и службой. Значит, я приглашаю вас обоих. Идемте, гарантирую, это будет незабываемо, и вы отлично впишетесь.

— Я полагал, вас казнят за диверсии, — холодно произнес Савичев, сцепив руки на спине своего синего форменного полукафтана.

— Нет, — отвлекшись, ответил Ла Пуассон. — Меня наградили. Дважды. Сначала Бонапарт, а потом Бурбон. Оба режима, прежний и новый, нашли мои действия соответствующими ситуации на благо Франции, и надеюсь, вы поймете меня и найдете то же самое. Ах, вот и она, цвет моего сердца! Жаннетт, прошу тебя, подойди. Капитан, я вас сейчас представлю. Госпожа Жаннетт Сансон де Лонваль, надеюсь, в будущем Ла Пуассон. — Он взял в руки тонкую ладонь подошедшей хрупкой девушки, напомнившей Сагиту степной синий колокольчик. — Это мой знакомый русский капитан и его подчиненный, замечательные господа, едва не убили меня под Лейпцигом.

— Как жаль, что это им не удалось, Ален, — холодно ответила девушка.

— У Жаннетт острый язычок, — улыбнулся Ла Пуассон.

— За неимением ничего другого, — девушка вытащила руку из захвата Ла Пуассона. — Я здесь не по своей воле и не собираюсь делать вид, что мне это нравится.

Савичев нахмурился. А Ла Пуассон, поцеловав ей руку сквозь белую перчатку, поклонился:

— Не имею желания спорить с тобой, дорогая. Прошу простить, господа, я оставлю вас ненадолго, заметил одного старого знакомого.

И оставил их одних.

— Простите, сударыня, мы с месье действительно не друзья, — произнес Савичев, наблюдая за девушкой.

— А мы с ним действительно не помолвлены, — ответила Жаннетт Сансон. — Ален, как всегда, выдает желаемое за существующее. Это его уже не раз подводило, и я надеюсь, он это однажды не переживет. Ален — кредитор моей семьи и сегодня устраивает цирк с уродами, бал с аукционом в моем доме. Если я не соглашусь, дом тоже пойдет с молотка. Мы изрядно поиздержались во время этой бесконечной блокады, наш долг неоплатен, и я ничего не могу с этим поделать. Не нужно так смущаться, господин капитан, от вас мне ничего не требуется. И не скажу, что буду рада видеть вас сегодня вечером у себя.

— Я все-таки приду, — ответил Савичев, бледно улыбаясь. — Если дама в беде…

— Дама никого и ни о чем не просила, — Жаннетт злобно щелкнула веером. — И вы мне не поможете. Ла Пуассон опасный человек. Прощайте.

Савичев смотрел, как она уходит по зеленой лужайке к своей коляске. А Сагит метким взглядом стрелка наблюдал за тем, как Ла Пуассон беседует со своим старым знакомым — арапом Буссенаром. Буссенар беседе был вовсе не рад. С этим Ла Пуассоном вообще кто-нибудь говорить рад?

— Опасный человек, — пробормотал Савичев.

— Башлыктар, — обратился к нему Сагит. — Командир, таких врагов нельзя оставлять. Воду отравит, траву сведет, своего добьется. Сколько наших он убил?

— Достаточно, — едва слышно ответил Савичев. — С него достаточно. Готовься. Вечером едем в Шато де О. На бал. Ла Пуассон — подлец. А подлецу я не дам спуску.

Сагит остался доволен. Не придется искать это самое Шато де О в одиночку.

Будет ночь, и будет время.

Ночь над Шато де О стояла замечательная. Самое то, чтоб лошадей угонять. Сагит знал в этом толк. Тесть Сагита за его первую и любимую жену Улдус требовал тысячу лошадей, и Сагит их ему однажды пригнал. Потому и время после свадьбы оказалось совсем не медом намазано. Пару искателей справедливости пришлось оставить в степи остывать со стрелой в груди. Их роды забурлили, старейшины потребовали ответа за убитых. Пришлось уйти на войну, а тестю — отдать ту тысячу коней в армию, вместо ограбленных родов. Так вот. Пришлось воевать с уруским добровольческим полком — в своем Первом Башкирском его не привечали. А уже зимой, после Березины, к ним и отбившийся от своих Инныпъин пристал.

Давно это было, но Сагит никогда врагов за спиной не оставлял, тем более таких, что с мертвецами говорят. Не в его это было обычае.

Дом на Шато де О напоминал крепость с высокими стенами, выложенными сумрачным диким камнем, и черепичными крышами. Но внутри оказалось не в пример ярче и веселее, чем выглядело снаружи.

И они действительно отлично вписались.

Предстоящий торг собрал всех пресыщенных и уродливых людей этого города. Были дворяне из новых — в масках, пили шампанское из алых бокалов. Были пьяные музыканты, тоже в масках, но дель арте. Были молчаливые эфиопы в иззолоченных кафтанах — прислуга господ. Бледные и голодные художники, степенные вольные каменщики в вице-мундирах, успешные содержанки в бриллиантах и страусиных перьях, с обнаженными шеями, и еще более голые, крашенные под статуи бляди, весь уродливый сор огромного города собрался на сомнительное развлечение в свете колеблющихся свечей.

— Римские ночи, — буркнул мрачный и желающий неприятностей Савичев. — Каракалла был бы в восторге. Ох, Европа…

Сагит безучастно наблюдал за танцовщицей, исполнявшей танец живота прямо на столе с яствами, а Буссенар только белые зубы скалил.

— Вы все-таки пришли, — холодно приветствовала их госпожа Сансон в главной круглой зале, под заполненным народом балконом второго этажа, у накрытого зеленым сукном круглого стола.

— Явился непрошеным, — Савичев улыбнулся, поклонился всем телом, словно кол проглотивши, и ручку хозяйке поцеловал.

Сагит разглядывал ряд длинных прямых мечей со скругленными остриями, с рукоятями из кованого железа, в стеллаже полированного красного дерева на стене позади хозяйки.

— Замечательная коллекция, — произнес знакомый голос за спиной.

Сагит и Савичев оглянулись. Ла Пуассон улыбался новоприбывшим, сжав трость за спиной обеими ладонями.

— Славные орудия ремесла предков нашей замечательной хозяйки верно служили им, покуда те не перешли на гильотину. Вы не знали, господа? Отец и дед Жаннетт были палачами. Немало славных голов сняли они с плеч. Картуш, Луи Бурбон, Антуанетта, Дантон…

Жаннетт поморщилась. Савичев стал бледнее, чем был. Сагит только прищурился, размышляя, как ему убить этого болтуна — может, действительно осиновым колом, как Буссенар советовал? Арап боялся Ла Пуассона до потери чувств — Ла Пуассон обещал бедняге месть за предательство, и Сагит только угрозами и обещанием убить бывшего хозяина вынудил его идти с ними.

Жаннетт Сансон безразлично наблюдала за потерявшим дар речи Савичевым, хлопая сложенным веером по руке. Ла Пуассон сделал несколько шагов и взял ее под руку кончиками пальцев:

— Мы, пожалуй, начнем, дорогая, — мило улыбнулся он ей, что контрастировало с гримасой русского капитана. Однако вот какой пассаж. Девице таких кровей действительно уместно ходить под руку только с пиратом. Презренные ремесла, низкие люди… Савичев был уязвлен до глубины души. Но кроме себя винить было некого, девица с самого начала честно давала ему от ворот поворот.

Тем временем торг начинался. Внесли лот — огромное блюдо, чеканенное языкастыми демонами, часть морской добычи Ла Пуассона. На нем, посредине, серый угрюмый череп, отражавшийся в полированном серебре. Знакомый еще по Лейпцигу карлик-коротышка в золотых серьгах и с бородой косицей, нес блюдо над головой. Торжественно обошел с ним вокруг стола, а потом водрузил его в центр суконного поля.

Савичев уставился на череп, как на бомбу с тлеющим фитилем, а Сагит-то еще днем узнал от Буссенара, что собираются здесь продавать.

— Череп Робеспьера, господа! — крикнул карлик, взобравшись на стол рядом с блюдом. — Максимилиан Франсуа Мари Исидор де Робеспьер! Первая цена, скажем, тысяча наполеондоров! Кто даст больше, господа? Кто даст больше?!

Арап рассказал Сагиту, что кредитор мадемуазель Сансон объявил торг за череп Робеспьера — великого колдуна, казнившего прежнего франкского царя и многих других и даже тьму своих товарищей, пока знаменитый палач Сансон не отрубил голову ему самому. Очень многие хотели эту голову получить, но семья Сансонов до сих пор не показывала голову и считалось, что она потеряна. Однако теперь из-за долгов, нажитых во время долгой войны, внучка республиканского палача вынуждена была ее продать. Ла Пуассон несомненно хотел бы получить голову такого важного человека.

Сагит, прищурившись, смотрел на череп и думал. А Ла Пуассон с улыбкой и изящными поклонами перебивал любую предложенную веселящейся толпой цену. Жаннетт Сансон под руку с ним раздраженно закатывала глаза, когда цена удваивалась, а речь шла уже о совсем уж непомерных суммах. Целые возы золота, пухлые пачки ассигнаций.

Подавленный Савичев стоял одиноко на этом празднике мотовства, пил шампанское, не чувствуя вкуса. Таких денег и близко не водилось в его холостяцком хозяйстве, даже если продать подчистую убогую саратовскую деревеньку его старой матушки и холостяцкую квартирку в мещанском доме на Обводном канале. Он уже понял, что идея, которая привела его сюда — ввязаться в аукцион и выиграть его, — была крайне дурацкой. Думал только, покинуть ли ему сие злачное место неброско или всё же затеять напоследок скандал с битьем хрустальной посуды и бутылок этого самого «Клико» по целковому за бутылку.

Но Сагит еще даже не начал выполнять свой план. А у него уже давно созрела задумка. Сагит огляделся, вздохнул, плюнул под ноги, сделал два шага вперед, расталкивая напомаженных гостей с их блядями, посмотрел на удивленную Жаннетт Сансон и грохнул по столу так, что карлик подпрыгнул, а канделябры со свечами покачнулись. В мгновенно наступившей тишине Сагит громко произнес зазубренную со слов Буссенара фразу:

— А ишак-то краденый!

Это настолько диссонировало с предыдущими событиями, что никто даже не засмеялся.

Оказалось просто, как две лошади угнать.

— Что за чушь? — произнес после краткого искреннего удивления Ла Пуассон. — Мой татарский гость злоупотребляет моей слабостью к дикарям, населяющим края цивилизованного мира. Такие слова или доказывают, или смывают кровью. Боюсь, бедный дикарь ни слова не понял из того, что сказал, и не может отвечать вполне.

— Ничего, — угрюмо произнес Савичев из резво расступившейся пред ним толпы. — Я всё отлично понимаю и отвечу за него. Мне уже доводилось ловить вас на горячем, господин пират, и я вполне уверен, что и теперь не обошлось без вымогательства и насилия. Вы подлец, сударь, — это мое последнее слово. А теперь можете попробовать его смыть.

— Жаннетт, — спросил Ла Пуассон, — ты не будешь против, если мы запачкаем кровью пару твоих новых ковров?

Жаннетт, стиснув зубы, остро смотрела на Савичева. Потом мелко покачала головой:

— Чувствуй себя как дома, Ален.

— Ты сама любезность, — Ла Пуассон поцеловал кончики пальцев хозяйки дома.

— Что ж, меня вызвали, и я принимаю, — оскалился Ла Пуассон, выпрямляясь. Он повернулся к стене, к ряду тускло отражавших колеблющийся свет палаческих мечей, взял один за рукоять и потянул из стойки. — Я выбираю… вот этот фальшион. Красавец, сколько интересных людей он повидал… А вам, капитан, я предлагаю вот этот трехствольный пистолет Лепажа и плевать я хотел на обычный дуэльный картель. Скажем, с тридцати шагов, согласны? Целых три шанса отправить меня на тот свет, прежде чем я доберусь до вас и выбью пыль из вашего неказистого мундира.

Публика Ла Пуассону аплодировала, сбивая ладоши, тот снисходительно раскланивался. Униженный Савичев скрипел зубами. Но пистолет все-таки взял.

— Прекрасно, — удовлетворенно произнес Ла Пуассон, салютуя ему мечом. — Прошу всех в сад, к барьеру.

Публика потянулась вслед за дуэлянтами в сад, предвкушая противозаконное зрелище. Звать полицию никто и не подумал.

Карлик, оставшийся охранять череп Робеспьера, почувствовал, как стол под зеленым сукном покачнулся у него под ногами. Он резко обернулся, выхватив взведенный пистолет из-за цветастого пояса. Но там не оказалось ничего опасного, только один старый знакомый.

— Привет, Буссенар, — сказал карлик, опуская пистолет. — Давно не виделись.

— Привет, Робер, — белозубо оскалился Буссенар. — Давно.

И от всей души дернул сукно на себя.

— Он убьет вашего командира, — произнесла Жаннетт, глядя в сторону, куда-то в толпу, прикрыв губы раскрытым веером.

Сагит, которому не хватало лексикона, чтобы остановить произошедшую против его плана дуэльную замену, встревоженно оглянулся:

— Пусть попробует.

— И вы тоже погибнете. Вы хоть знаете, на что Ален готов пойти ради этого черепа? Что он сделает ради него? Вы знаете, зачем он ему, что ему пообещали? Лига Заката озолотит его. Это такое тайное общество. Они надеются повлиять посредством этого черепа на разум, когда-то обитавший в нем, изменить прошлое, отменить все наши поражения, безумцы. Они уже меняли прошлое не раз, безуспешно, но упорно.

Ален раскопал могилу Баха, чтобы тот не написал свое «Музыкальное приношение», знаменитую токкату ре минор, и поэтому прусский король Фридрих не создал бы Прусское государство так быстро и оно не смогло бы противостоять Наполеону. Но битва при Лейпциге всё равно состоялась. Состоялась даже раньше на два года, и Наполеон опять проиграл ее.

История как вода — в нее бросаешь камень, и она бурлит и расступается, но только для того, чтобы вновь сомкнуться, и брошенный камень канет в по-прежнему текущей воде как не был никогда.

Но пока история бунтует и выходит из берегов. И меж этих волн происходит удивительное. Например, мой обожаемый караибский некромансер не может умереть. Ни от огня, ни воды, ни дерева, ни металла — и потому бесстрашно пускается в любой бой. Поверьте — я многое пробовала. Как хищная рыба, он ныряет в воды времени. Он считает себя избранным. Вы хоть слово понимаете?

— На всякую умную рыбу найдется крючок хитрее, — ответил Сагит по-башкирски. Работая локтями, он начал выбираться из толпы — он увидел Буссенара на другой стороне сада.

А поединок вот-вот должен был начаться.

Ла Пуассон и Савичев встали в противоположных концах длинного зимнего сада, среди стен, отделанных диким камнем. Француз несколько раз взмахнул мечом, Савичев проверил заряды и порох на полках.

— Ну, что ж, — произнес Ла Пуассон, — все готовы?

О да, все были вполне готовы. Савичев поднял стволы пистолета вверх, выдвинул челюсть. А Ла Пуассон, пригнувшись, бросился вперед.

Савичев хорошо стрелял. И первая пуля попала прямо в цель. Остановила бегущего француза, ударив прямо в одну из ряда серебряных пуговиц на его груди, свинец смялся, расплющив пуговицу, медленно отпал от серебра и скатился на брусчатку сада. Все ахнули, Ла Пуассон оглушенно оступился, хрипло засмеялся, выравниваясь, болезненно плюнув кровью, перекинул меч в другую руку и кинулся в пороховой дым.

Второй выстрел едва не вывернул меч из его руки, пуля отразилась от стали и улетела куда-то в толпу. Там закричали. Ла Пуассон, не обращая внимания ни на что, бежал к Савичеву, подняв лезвие над головой. Десять шагов. Пять. Савичев стоял боком, рука за спиной, француз на прицеле, палец на спуске.

В шаге от удара Савичев хладнокровно выстрелил Ла Пуассону в лицо — вспышка пороха, глухое шипение дым с полки, но нет выстрела! Осечка!

— Вот так! — выкрикнул Ла Пуассон, рубя сплеча.

Лезвие врезалось в ствол пистолета, которым Савичев заслонился. Удар тяжелого лезвия свернул и пистолет и руку, его державшую, сбил Савичева с ног и толкнул в толпу. Публика с воплями разбегалась.

Ла Пуассон, улыбаясь, шагнул к стонавшему сквозь стиснутые зубы русскому капитану и замер, не занеся меча. На балконе второго этажа стоял дикарь Сагит в позе принца Датского, со знакомым черепом в руке. Ла Пуассон беспомощно огляделся, а Сагит значительно кивнул, мол, тот самый, не сомневайся.

— Нужон? — спросил он. — Тогда давай за мной. — И шагнул с балкона во тьму галереи.

Ла Пуассон, не размышляя, оставил Савичева и бросился следом.

Через месяц уже вполне излечившийся от ранения на непредвиденной дуэли Савичев лежал на заправленной постели в мундире, читал Де Сада, голландского, еще нелегального издания, морщился и пил сельтерскую воду прямо из бутылки. Голова после вчерашнего гульбища с господами конногвардейцами болела.

— Европа… — буркнул он, бросая мерзкую книжку, которую ему присоветовали, чтоб развеяться после угрюмой тяжеловесности любимых немецких философов. Однако оная фривольная вещица оказалась едва ли не более безысходной в своей натужной безуспешности выдавить из человеческого тела еще хоть каплю сверх отмеренного свыше удовольствия.

Единственное, что утешало, — растрепанная пачка разноязыких расписок на секретере, оставшихся после бессонной ночи в офицерской гостиной. Хотя бы в карты ему начало везти…

Вошел Буссенар, поклонился:

— К вам посетительница, господин капитан.

— Проси, — Савичев вскочил и успел привести себя в порядок.

Посетительницей оказалась Жаннетт Сансон де Лонваль, как он и предполагал.

Он поцеловал ей руку. Не колеблясь. В том пожаре, что начался после блистательного сольного выступления Сагита на галерее ее дома, она в конце концов жизнь ему спасла и теперь было не важно, чем там занимались ее отец и дед на государственной службе. А еще она цитировала Гёте по памяти.

— Когда я посещала вас в госпитале в последний раз, вы собирались подать в отставку, друг мой.

— Я оклемался, вернулся в полк, — Савичев пожал плечами. — И одумался. Главное, что меня отрезвило, — мне не по карману поездка домой, а так доберусь в Россию на армейском коште.

— Скоро вы выступаете?

— Говорят, меньше чем через месяц.

— Как мало времени осталось.

— Парижа никогда не будет достаточно, — грустно улыбнулся Савичев.

— Иногда его более чем достаточно, — Жаннетт как всегда оставалась прелестно резкой в суждениях. — Где наш сорвиголова, где мой башкир?

— Найдем, — Савичев щелкнул каблуками. — Я ему завидую. Как никто другой вознагражден вашим обществом.

— Прошу вас, Андрей, — улыбнулась Жаннетт. — Не нужно подозревать меня в чем-то невероятном. Просто теперь буду разводить лошадей.

В разговоре о статях степных рысаков, падеже при перегоне, перестройке двора Шато де О в манеж вышли на зады дома, где квартировался их эскадрон. Башкир там и обнаружился, на небольшом стрельбище, где испытывал стрелы с наконечниками, перелитыми из разрубленного на куски серебряного блюда, похищенного с аукциона на Шато де О. А чего пропадать добру?

Теперь никто не смог бы соотнести эту фигуру в модных рейтузах и шелковой рубашке с тем дикарем, которым он еще недавно выглядел. Южный тип, несомненно. Беарнец или гасконец, или даже, господь ведает, кастилец. Но кочевник?.. С чего вы это взяли? Не горячка ли у вас после вчерашнего, господин капитан?

Это, конечно, пока он рта не раскроет. Французский у Сагита оставался чудовищным. Но поклон, поцелуй руки безупречны. Кто бы мог сказать, что этот малый — матерый приуральский конокрад, подобранный на обочине Старой Смоленской дороги жуткой морозной ночью после ожесточенного боя за Борисов?

Условились ехать в Шато де О, смотреть еще не законченные конюшни.

— Серебро, — произнесла Жаннетт Сансон, когда они сели в ее карету, — против него не поможет.

— Хорошо, — легко согласился Сагит. — Буду искать что-то еще.

— Не вы один это что-то ищете и не находите. Время бережет его для чего-то.

— Возможно. Возможно.

— Вы знаете, что Лига Заката бросила его? Что он всё продал, даже свой драгоценный корабль в Бресте, и всё равно у него недостает средств оплатить мой аукционный счет?

— Удача в ту ночь от него отвернулась.

— Она много раз от него отворачивалась. Но никогда навсегда. И меня это убивает. И теперь, когда уже он должен мне, я особенно не чувствую себя от него свободной.

— Наверное, этого не будет вообще. Он всё еще любит вас, — произнес Сагит.

— Главное, что я его никогда не любила, — ответила Жаннетт. — Впрочем, господь с ним, поговорим о вашей доле. Первым траншем вы приобретаете тысячу лошадей?

— Да. Дома скопились долги, нужно их раздать. Я долго думал, что мне делать со всем тем, что я теперь знаю, и решил начать с этого…

Когда прибыли в Шато де О, Жаннетт и Савичев под руку ушли вперед к стройке, где командовал Робер-коротышка, старый приятель Буссенара, тоже перешедший от греха на их сторону.

Сагит тем временем отстал, чувствуя чуем седьмого сына, что должен задержаться, остаться один и был таки прав.

Так и случился его последний разговор с убийцей Инныпъина.

Ла Пуассон потускнел и пообтрепался. Время и безденежье не пощадили его. Свою трость и щегольские перчатки он где-то потерял. Цилиндр оказался безнадежно помят. Ла Пуассон отделился от стены, у которой поджидал изменения ситуации у дома Сансонов. Вот и дождался.

— Хорошо смотритесь, — произнес Ла Пуассон, криво улыбнувшись. — Она замечательно позаботилась о вас. Пройдемся?

Сагит был не против.

— Признаю, спрятать череп в катакомбах оказалось тонким ходом, — выдавил Ла Пуассон, когда они проходили сводчатые прохладные конюшни, полные сырого запаха непросохшей еще кладки. — Тут ты меня обошел. Я два месяца не видел солнца, я перерыл всё на пути, который ты прошел под землей, от Шато де О до монастыря Кармелиток. Я вот этими руками перебрал, наверное, миллион черепов. Я ничего не нашел. Скажи мне, где он?

— Я не помню, — честно ответил Сагит. — Где-то там.

— Если ты торгуешься…

— Я не для торговли у тебя его отобрал.

— В таком случае торговаться буду я. Ты же знаешь, — проговорил Ла Пуассон стервенея, — я ведь не оставлю этого так. Я это дело закончу. Я найду череп, не этот, так другой, и опрокину эту цепь случайностей и нелепиц. А после, когда я разберусь с главным, я займусь тобой. Не только тобой. Но только ради тебя я отправлюсь на Восток, проникну в бухарский каганат и добуду череп Тимура из его усыпальницы. И вот тогда я поверну его армии на север. Я сгною всю твою чертову землю, коней перебью, а ты сам вообще не родишься, ты понял?!

— Что я слышу, — Сагит покачал головой. — А как же Свобода? Равенство? Братство, наконец? — Сагит криво улыбнулся. — И эти люди говорят, что призваны загнать всех прочих в свое светлое будущее. Нет, спасибо, мы как-нибудь сами.

— Мне всегда было интересно, — продолжал Сагит, — почему ты так уверен, что делаешь то, что делаешь, по своей воле? А что если в грядущем кто-то раскопал твой череп и теперь так же нашептывает? Кто-то из твоей обожаемой Лиги Заката? Не думал? Вот подумай.

Лицо Ла Пуассона исказилось:

— Ты ничего не понимаешь, чертов кочевник. Это я вершу здесь историю, я избран. Я лучше тебя.

— Был бы лучше, разве ты бы тут стоял? Я слышал, что ты нуждаешься. Могу ссудить.

Когда за французом с грохотом захлопнулась дверь, Сагит встал у ворот, снял с шеи зуб морского зверя, который при смерти отдал ему друг Инныпъин. Сдавив в ладони шипастые края зуба, глубоко задумался, глядя в яркое парижское небо, заглядывавшее в окошки недостроенной конюшни.

Еще через месяц, когда русская армия уже уходила из Парижа, Жаннетт Сансон из газет узнала, что скандально известный бретёр, медиум, растратчик и банкрот Ален Анри Оттон Луи Поль Ла Пуассон убит в парке Фонтенбло костяным самоедским гарпуном. Убийцу никто не видел, хотя вечерний час и был людный. Таинственная история будила воображение, ведь убийца не оставил после себя никаких следов.

Впрочем, какие уж там следы с двухсот шагов…