Все началось с того, что четырнадцатого февраля мы с Маринкой сидели в моем кабинете и строили предположения — одно другого неправдоподобней, — где наши мужчины, куда они, такие обычно предупредительные и благородные, сегодня подевались. Прихотливо-сложная работа нашего воображения не относилась к Кряжимскому и Виктору. С утра пораньше и тот и другой поздравили нас с Днем святого Валентина и пожелали много всего прекрасного и полезного, начиная со здоровья и кончая «долгими годами жизни». Маринка тут же заявила, что не очень-то деликатно таким вот, пусть и дипломатичным, образом напоминать нам о том, что и нас с ней, двух цветущих молодых особ, когда-нибудь настигнут эти самые долгие годы неотвратимого старения.

Виктор немного растерялся, и если бы не его драгоценный дар молчаливой замкнутости, наверняка стал бы заикаться, ища оправдание своему мысленному превращению нас, как выразилась Маринка, в «шамкающих старушенций». Разрядили долгую неловкую паузу в стенах моего кабинета два букета роз и маленькие сувениры, а также договоренность распить в обеденный перерыв бутылку шампанского.

Я тут же водрузила бронзовую статуэтку Амура на стол. Маринка принялась шутливо щекотать своего крылатого крепыша, нашептывая ему на ушко что-то сюсюкающе-дурашливое. Поблагодарив мужчин и заверив их в своей горячей симпатии, мы остались одни. И что уж там говорить: сигарета — за сигаретой, чашка кофе — за чашкой. То ли дым, то ли аромат и бодрящая сила напитка позволили нашему воображению так вольтижировать, только чем дольше мы изводили себя догадками, куда пропали наши рыцари, тем труднее нам было сохранять праздничное расположение духа. «Рыцари» упорно отказывались вспоминать, что еще в четыреста девяносто четвертом году Папа Римский постановил включить День святого Валентина в календарь христианских торжеств. Отказывались они также вспоминать и о нашем с Маринкой существовании. Как только телефон начинал подавать признаки жизни, мы вскакивали, хотя такой нужды, ей-богу, не было — аппарат находился под рукой. Мы дергались как полоумные, а узнав, что это очередной рабочий звонок, притухали. Конечно, первым делом нас поздравляли с праздником, но потом сообщали, что должен сделать или чего не должен делать и печатать «Свидетель», какие задолженности надлежит погасить в срочном порядке, сколько денег внести за аренду офиса и так далее. Звонили, правда, и преданные и благодарные читатели нашего еженедельника, поздравляя нас и желая нам… А вот мужики наши, как видно, переживали очередной приступ амнезии. С горькой иронией Маринка поговаривала: «как Валентин или Восьмое марта, так к ним сразу эта латиноамериканская зараза пристает».

В общем, мы самым банальным образом хандрили. И что самое неприятное, так это то, что сознание самодостаточности, которое я с таким рвением культивировала в себе и в Маринке, испарялось на глазах, уступая место заурядному чувству покинутости и грусти. Маринка — та еще штучка! Вместо того чтобы пробудить во мне надежду на обретение этого утраченного ощущения гордой уверенности в собственной красоте и правоте, нет-нет да и отпускала разные остроты, намекающие на ущербность нашей с ней самости. А то и просто глядела так, что поневоле в ее взгляде под завесой сочувствия мой догадливый взор различал тусклый огонек злорадства: вот, мол, ты все о том, какие мы классные да независимые, вещала, ан нет, оказывается, не такие уж мы сильные да свободные. Ждем со стороны, то бишь от наших френдов, знаков внимания! Вот, мол, куда твоя наука женского выживания нас завела, а жизнь-то, она свое берет! А тут еще взяла и выудила из сумки красочный журнал, какие тысячами продают на улицах, и, открыв из каких-то садомазохистских соображений страницу, посвященную Дню святого Валентина, принялась со смаком, выразительно читать:

— «Итак, что дарить? Самыми распространенными подарками в этот день являются коробки конфет, плитки шоколада и шампанское…»

— Смотри-ка, а Виктор с Сергеем Ивановичем проявили завидный вкус и неординарность, — через силу улыбнулась я.

— Ага, — рассеянно проговорила Маринка и принялась читать дальше: — «Шоколад, конечно, хорошо, но косметика лучше…»

— Не поспоришь, — уныло прокомментировала я, закуривая новую сигарету.

— «Допустим, столь любимая женщинами помада. Фирма «Люмене» выпустила в специальной золотой упаковке коллекцию наиболее популярных за последние тридцать лет оттенков классической помады. Ваша спутница обязательно воспользуется этим подарком. Ведь в глубине души все женщины убеждены, что никто лучше мужчин не знает, какие губы им желанней». — Маринка иронично посмотрела на меня и облизнула свои накрашенные губы.

— Закрой ты этот журнал, — вяло посоветовала я, но в Маринку словно бес вселился:

— «Несколько лет назад вместе с праздником всех влюбленных к нам пришла и прекрасная традиция дарить драгоценные ароматы. Как же угадать нужный аромат и не ошибиться? Но ведь нигде не сказано, что подарки нужно покупать втайне друг от друга. Сходите в магазин вместе…»

— Дельный совет, — совсем приуныла я.

— Не с кем идти-то, — адресуя воображаемым «амнезийцам», как именовала она наших знакомых забывчивых мужчин, полупрезрительную улыбку, сказала Маринка.

— А что, если нам сегодня вечером куда-нибудь сходить? «Назло надменному соседу», а?

Я чувствовала настоятельную потребность в воодушевлении. Ничто в данной ситуации, кроме невинной женской мести, не могло поднять мой тонус.

— Это идея! — лукаво сверкнула глазами Маринка. — Как там сказано: «Человек — кузнец своего счастья».

— Но куда?

— В клуб, в кафе, в ресторан, в театр, в кинотеатр… А вначале зайдем в магазин, как советуют вот тут, — тряхнула она журналом, — и «не втайне друг от друга» сделаем себе подарки, — захохотала она.

Я тоже рассмеялась.

— «Если ваш спутник автолюбитель, — принялась она снова читать, но уже с толикой задорного ехидства, — выберите новый аромат «Бугатти». Дудки! — весело воскликнула Маринка. — Сначала — они нам, а потом — мы им!

— Ты, наверное, забыла, — жеманно улыбнулась я и приняла кокетливо-аристократическую позу, — там же советуют пойти вместе и не втайне…

Мы снова засмеялись.

— «Если же мужчина вашей мечты далек от забот автомобилистов, преподнесите ему оригинальный флакон «Адье о зарм» в виде… гранаты».

— Лучше настоящую гранату, — с сарказмом заявила я.

— Наши «амнезийцы» этого заслуживают! — добавила Маринка, она была теперь возбуждена и полна всяких хитрых и, главное, мстительных замыслов. — «Вполне может быть, в ответ вас ожидает флакон от Наоми Кэмпбелл с одноименными духа…»

Маринка не дочитала, потому что в тот самый момент, когда автор статьи перешел к женскому парфюму, зазвонил телефон. Мы беспокойно переглянулись. Я сняла трубку:

— Редакция еженеде…

— Оль, привет, — услышала я взволнованный голос Мишки Коромыслова, журналиста из «Тарасовской были», — надо встретиться…

— Ты хочешь осчастливить меня флаконом от Наоми Кэмпбелл? — пошутила я.

— Че-е? У меня к тебе дело!

— А я думала, сегодня праздник, — мрачно заметила я.

— Какой? Фу ты, черт!

Мишка, похоже, только проснулся.

— Ты все еще в объятиях Морфея, Михаил? — Мой тон снова стал игривым.

— Бойкова, я серьезно, — пробормотал Михаил, — давай завтра, идет? Приезжай ко мне домой в половине одиннадцатого…

— «…приходи на сеновал, не пожалеешь»? — поддела я его. — Ты объяснить-то хоть можешь, что у тебя за дело ко мне, недотепа ты этакий!

— Оль, я в запарке. Давай завтра. Ничего не утаю, — пробубнил он.

— Ну хоть намекни, — зловредно хохотнула я, — ты думаешь, так легко мне с моим подорванным здоровьем ни свет ни заря навещать молодых сексапильных…

Мишка, к моему глубокому удивлению, не заржал, даже не усмехнулся.

— У тебя что, чувство юмора отшибло? — продолжала я действовать ему на нервы.

— Оль, говорю, занят. Я тебе бомбу предлагаю! — нетерпеливо сказал он.

— А я думала — гранату, — усмехнулась я.

— Че-е? — растерялся Мишка.

— Серьезен ты, брат, не по годам! Вот чего.

— Приедешь? Это важно. Как раз для тебя!

— Подарочек к Дню святого Валентина? — ехидно полюбопытствовала я.

— Ах да, мне сегодня в клуб! — спохватился мой суетливый абонент.

— Может, в клубе и свидимся? Ты куда идешь?

— В «Покер».

— Не-е, в «Покер» не пойду, — раздумчиво протянула я, — больно публика там шальная собирается, ладно, раз ты такой настырный, завтра приеду. Ну хоть стоящее что-то?

— А то! — возбужденно воскликнул Михаил.

— А почему тогда не сегодня?

— Полной информацией я буду располагать только завтра утром.

— О’кей! — согласилась я.

— Жду.

В трубке раздались гудки.

— Этот, как его, Коромыслов, что ли? — незаинтересованно поинтересовалась Маринка.

— А то кто ж! Вечно куда-то спешит.

— Он и ко мне когда клинья подбивал, ну, помнишь, мы в «Северном сиянье» мой день рождения справляли, все торопился куда-то. Поехали, мол, займемся… Ха-ха! Чего, говорит, время-то терять? Я от тебя, то есть от меня, — Маринка горделиво выпятила губы и ткнула себе в грудь большим пальцем правой руки, — торчу. Так и сказал!

— Что-то ты мне раньше о таком не рассказывала, — недоверчиво усмехнулась я, — придумала, что ль, недавно?

— Вот еще! — обиженно передернула она плечами. — На самом деле.

То, что Коромыслов — непоседа, выпивоха, бабник, я знала, конечно. Но, кроме всего прочего, он был довольно подкованным в смысле ухаживания и светской обходительности товарищем, поэтому сообщение Маринки вызвало у меня сомнение. Может быть, его хваленая галантность в тот достославный вечер, когда он решил ее соблазнить — я бросила на Маринку почти нежный взгляд, — уступила место чему-то более сильному и необоримому? Инстинкту, например, или хамству?

Коромыслов слыл талантливым журналистом. Злые языки поговаривали, что он якобы продался. Я не могла ни подтвердить эти слухи, ни опровергнуть их. Встречалась я с ним не часто и, чего уж греха таить, репортажей его не читала. На мой взгляд, в Тарасове он не самый одаренный и интересный журналист. Да и материал в иных статьях подавался с такой виртуозной остротой и смелостью, что несколько приглаженные опусы Коромыслова — а с ними мне все же пришлось познакомиться года два назад — не вселили в меня желания продолжать это знакомство. Стиль его тоже мне не нравился. Выспренний, расплывчатый, задыхающийся от ложной патетики и обильных цитат, он живо напоминал мне фатоватую развязность самого автора. Прав Бюффон, сказав, что стиль — это человек.

— Что, к себе на хату приглашает? — ехидно спросила Маринка.

— Дело, говорит, есть.

— Ох, — скептически махнула она рукой, — известно, какие у таких хлыщей дела!

— Нет, дело серьзное. Я почему-то верю, — задумчиво произнесла я.

— Верь-верь, — вздохнула Маринка, — так куда сегодня идем? — вернулась она к нашему прежнему разговору.

— Да можно в «Мехико»… или в «Табу».

— Ну и названия у этих клубов! — поморщилась Маринка. — А в этом «Мехико» что? — с капризной детской интонацией спросила она.

— Мексиканская кухня. Мне в прошлый раз понравилось.

— Ну так пошли! — Маринка довольно улыбнулась и, поднявшись с кресла, пошла варить очередную порцию бразильского напитка.

Наш поход в «Мехико» закончился вполне мирно, если не считать небольшой перепалки с подвыпившими «рыцарями», в которой Маринка отстояла-таки наши священные женские права. Я вернулась в одиннадцать вечера и тут же рухнула на постель, разочарованная и смущенная. Наша «месть» не осуществилась. Мой сотовый пару раз все-таки пиликнул, отзываясь на дежурные поздравления френдов моим усталым голосом. Оба моих знакомых коротали время в кафе, как я поняла, в обществе веселых девиц. Судя по всему, особого желания видеть меня они не испытывали. Не раз доводилось мне слышать от мужчин, что со мной непросто. Фу-ты, ну-ты! Что же теперь, поглупеть, чтобы быть любимой и счастливой? Ни за какие коврижки!

Утром меня, как всегда, поднял самый верный, но очень шумный друг — будильник. Мне даже пришла как-то в голову мысль окрестить его. Например, Васей или Колей. Ладно-ладно, Васек, не шуми, встаю. Я сделала для проформы несколько не самых сложных упражнений и залезла под душ. Есть не хотелось. По сравнению с мексиканской кухней любая стряпня покажется сейчас чудовищно пресной. Нацепив бордовый, крупной вязки свитер, кожаные брюки, а поверх — куртку, я вышла из квартиры. Неизменный «Никон» висел на моем хрупком девичьем плече и придавал мне в глазах обывателей интригующий колорит. Еще один старый друг, с ленивой грустью подумала я.

Моя «Лада», как всегда, дожидалась меня во дворе. Я запустила двигатель и закурила. Взглянула на часы. Десять пятнадцать. Недурно ты, девушка, поспала сегодня. Не всякий раз удается тебе вот так беззаботно наслаждаться сладкой утренней дремой. Конечно, я бы поспала еще… Выехав со двора, я направилась на Шевченко.

Радиостанция «Европа-плюс-Тарасов» выдавала на-гора музыку и новости. До Мишкиного дома оставалось минут пять езды, когда начался информационный блок. Я прибавила громкость — новости мне необходимо слушать при любой возможности в силу моей профессии. Так, война в Чечне, которую до сих пор называют антитеррористической операцией, входит в завершающуюся стадию. Дальше — количество претендентов на престол, то есть на должность президента страны, по мнению председателя ЦИК, не превысит пятнадцати. Российский танкер, перевозивший контрабандную нефть, еще не разгрузился по причине морских волнений. Среди претендентов на место тарасовского губернатора (ага, это уже как-то ближе), выборы которого состоятся одновременно с президентскими, один коммунист, один центрист и один правый — всего четверо, вместе с нынешним губернатором Дмитрием Парамоновым. Закончился информационный блок сообщением о погоде, а прежде прошла криминальная хроника. Вчера, сообщил диктор, около двадцати одного часа в районе супермаркета «Поволжье» патрульной группой милиции при задержании был смертельно ранен некий гражданин Гулько, сбежавший несколько дней назад из мест лишения свободы. Вот горемыка, подумала я, потянуло тебя шляться по центру города. Я не стала слушать сообщения синоптиков и выключила приемник, потому как доехала, а погода уже неделю стоит неизменная и совсем не зимняя — около нуля.

Миша жил в огромной девятиэтажке, протянувшейся на целый квартал. Оставив машину у подъезда, поднялась на лифте на четвертый этаж. Позвонила.

Если начнет приставать, решила я, тут же уйду. Вчерашнее Маринкино замечание меня как-то неприятно задело. Оно подкрепило мою инстинктивную антипатию к Михаилу еще одним мнением. Не скрою, это (то, что мое отношение совпало с Маринкиным) придавало мне уверенность. Ведь там, где двое, как писал Ницше, там и правда (юридически доказательная). Не буквально, конечно.

Я позвонила снова. Где-то наверху хлопнула стальная дверь, и пригнанный мной на четвертый этаж лифт, внимая настоятельному призыву горящей кнопки, стал подниматься. Я в третий раз надавила на кнопку звонка. Какого черта! Шутки вздумал шутить? Если обстоятельства изменились, мог бы позвонить! Дверь у Миши не стальная, а простая, деревянная, обитая черной кожей. Я механически взялась за ручку и дернула на себя.

О чудо! Дверь открылась. Я вошла в прихожую.

— Коромысло, хватит прикидываться, я уже здесь! Ты где?

Я заглянула в комнату справа по коридору. Никого. Тогда прошла в гостиную и… обмерла. В комнате царил вызывающий беспорядок. Все вещи, казалось, повинуясь мощному дыханию урагана, покинули свои узаконенные человеческой привычкой места и, отдавшись суматошной пляске, упали там, где их оставил внезапно покинувший гостиную тайфун. Книги, аудио- и видеокассеты, дорогая разбитая посуда, нещадно вываленная из антикварных буфетов, валялись на полу. На вспоротой обивке разноцветного дивана красовалась картина — ее полотно зверски изрезано — и куча разнообразных мелочей: статуэтки, фото, брелок, клочки бумаги, ручки, карандаши. Рядом, на ковре, «отдыхала» ваза для писчих принадлежностей.

— Ми-ша, — прерывистым шепотом позвала я.

Я ринулась на кухню. Такой же бардак. Потом в ванную. Включила свет и чуть не потеряла сознание, увидев хозяина с перерезанным горлом, плавающим в ванне в чем мать родила. На полочке в ряду гелей, кремов и одеколонов стояли женские дневные духи «In the clouds». «В облаках» то бишь. Название этого парфюма мне показалось иронически-зловещим. Оно словно намекало на нынешнее местопребывание души Коромыслова. На стиральной машине «Ардо», застеленной маленьким голубоватым пледом, валялось Мишино барахло. Я осторожно, двумя пальцами, поддела попеременно несколько вещей и снова опустила. Ах ты, черт! Подняв рубашку со следами коралловой помады, я обнаружила атласный комочек. Миша явно не мог носить шелкового белья. Это ж извращение! Я подцепила белый атласный клочок — женские трусики. Вот те на!

Я выбежала из квартиры и закрыла за собой дверь. Сердце бешено колотилось в горле.

Только этого мне не хватало!

Спустившись вниз, я из машины позвонила в милицию, чтобы сообщить о происшествии, а потом в редакцию.

— Марин, я задерживаюсь, — сообщила я секретарше.

— Все-таки он тебя уговорил, — с ехидцей в голосе заметила Маринка.

— Нет, не уговорил, — быстро сказала я, — некому было уговаривать.

— Что, не застала, что ли? — удивилась Маринка.

— Не то чтобы не застала, — проговорила я, — только вот говорить он не может.

— А-а, — предположила Маринка, — Мишенька в клубе вчера так накушался, что сегодня лыка не вяжет.

— Он не может говорить по другой причине, — поспешно сказала я, — кто-то его зарезал.

— Дела-а!.. — только и смогла выдавить из себя Маринка.

— Я вызвала ментов, придется теперь все им объяснять и доказывать, что я не верблюд.

— Могла бы не представляться, — нравоучительно произнесла Маринка, — тебе что, в первый раз, что ли?

Она права: за свою не слишком долгую журналистскую деятельность мне приходилось натыкаться на бесхозные трупы. Бывало и такое, чего уж скрывать, что я не называла себя сотрудникам милиции по телефону и не ждала их приезда. Но это случалось лишь в исключительных случаях, при особом стечении обстоятельств, когда, не разобравшись, менты могли навешать на меня всех чертей. Сейчас все по-другому. И мне стало неприятно, что Маринка предлагает мне такое.

— Ладно, — осадила я ее, — кончай трепаться. Мишка, между прочим, мой коллега. Каким бы он ни был, хорошим или плохим, он не заслуживает, чтобы его бросили на произвол судьбы.

Хотя, по большому счету, добавила я про себя, сейчас ему до этого нет никакого дела.

— Да я понимаю, — поникшим голосом отозвалась Маринка, — Мишка-то неплохим парнем был.

— В общем, — закончила я этот не слишком приятный разговор, — ты знаешь, где я.

Я доставала вторую сигарету, когда во двор въехал милицейский «УАЗик».

— Не слишком-то вы торопитесь. — Я вышла навстречу лейтенанту с мелкими, почти детскими чертами лица.

— Если мне правильно передали, у вас здесь жмурик? — ухмыльнулся он. — Ему торопиться некуда.

— Зато преступник успеет до Сан-Франциско добраться, — покачала я головой.

— Так это не суицид? — посерьезнел лейтенант.

— Наверное, покойный искал свою любимую расческу, — с издевкой произнесла я, — а когда не нашел, забрался в ванну и перерезал себе горло. От безысходности.

— Ладно, не кипятись, девушка, — вздохнул лейтенант, — пойдем посмотрим.

— Меня зовут Ольга Юрьевна. — Я специально добавила отчество, чтобы поставить его на место.

— Будем знакомы, — то ли он не понял, то ли не обратил внимания на мой тон, — лейтенант Приходько Петр Иванович. За мной, — махнул он еще двоим, вылезшим из машины, один из них был в гражданской одежде с большим «дипломатом» в руках.

Когда мы поднялись на четвертый этаж, лейтенант вышел из лифта первым.

— Ручку трогала? — строго посмотрел он на меня.

— Интересно, — пожала я плечами, — как бы я смогла войти, если бы не прикасалась к ней?

— Логично, — поджав губы, произнес лейтенант и вошел в прихожую.

— Ванная там, — кивнула я в сторону двери.

Приходько приоткрыл ее и заглянул внутрь.

— Начинай отсюда, капитан, — обратился он к мужчине в штатском, — а мы комнаты осмотрим.

Пройдя по коридору, лейтенант завернул в гостиную. Я двинулась за ним.

— Здесь что-нибудь трогала? — посмотрел он на меня, но не так строго, как на лестничной площадке.

Я отрицательно покачала головой.

— Хорошо, — произнес лейтенант, то ли одобряя, то ли просто для того, чтобы наполнить квартиру, где есть покойник, своим живым бодрым голосом.

Затем он бегло осмотрел кухню, коридор и спальню и вернулся в гостиную. Нашел на столе свободное место, положил на него несколько бланков, извлеченных из папки, и опустился на стул. Несколько минут Приходько молча писал, не обращая на меня никакого внимания, потом поднял голову.

— Ты бы присела, — озабоченно произнес он, оглядывая комнату, — в ногах правды нет.

Я выдвинула стул из-за стола и села.

— Ольга Юрьевна, — лейтенант остановил на мне взгляд, — как твоя фамилия-то?

Гляди-ка, запомнил, как меня зовут, удивилась я, а мне показалось, что пропустил мимо ушей.

— Бойкова, — назвала я свою фамилию.

Я уже хотела высказать ему, что думаю о его манерах, но лейтенант вдруг перешел на официальный тон:

— Место работы, должность?

— Еженедельник «Свидетель», главный редактор.

— Вы знали покойного?

— Да. Он тоже журналист.

— Вы договаривались встретиться с ним сегодня?

— Он позвонил мне вчера и предложил прийти к нему в одиннадцать часов.

— Зачем? — Лейтенант поднял голову от писанины и пристально посмотрел мне в глаза.

— Миша сказал, что у него есть для меня информация.

— Он говорил о чем-то конкретном?

— Нет, но сказал, что это очень важно.

— Он хотел вам продать информацию? — поинтересовался лейтенант как бы между прочим.

— О продаже разговора не было, — убедительным тоном ответила я. — И вообще, между журналистами это не принято — продавать информацию друг другу. Если ты по каким-то причинам не можешь опубликовать материал в своем издании, обычно отдаешь его другим, как бы в долг. При случае коллега тоже с тобой поделится.

— В какое время он вам звонил?

— Незадолго до обеда, — сказала я.

— Кто-нибудь присутствовал при вашем разговоре?

— Моя секретарша. Хотите с ней поговорить?

— Нет, — он покачал головой, — пока нет. Ну что там, Леня? — спросил он вошедшего в гостиную капитана.

— Смерть наступила предположительно между часом и тремя ночи, — отрапортовал Леонид, расчищая на диване место для своего чемоданчика, — точнее можно будет сказать после вскрытия. Я бы рискнул определить время смерти более точно, если бы знал, какой температуры была вода, когда его опустили в ванну.

— Опустили? — переспросил лейтенант.

— Его сначала ударили по затылку, в ванне это не сделаешь, — пояснил капитан, — а уж потом перерезали горло.

— Интересно, — произнес Приходько, выпятив губы, — зачем тогда весь этот цирк на воде?

— Может, потом полоснули по горлу, — предположил капитан, — чтобы уж наверняка. Ты еще долго? У меня там понятые ждут. Или пойду пока на кухню?

— Вот-вот, — согласился Приходько, — давай пока на кухню. Так, — он снова уткнулся в протокол, а потом перевел взгляд на меня, — значит, что вам хотел сообщить Михаил… — он посмотрел свои записи, — …Коромыслов, вы не знаете…

— Не знаю.

— И даже не предполагаете?

— И даже не предполагаю.

— А он вам не говорил о своих планах?

— Вечером он собирался в «Покер».

— Он что, играл в карты?

— Миша был сильным бильярдистом, — не скрывая сожаления, произнесла я, — а в «Покере», кроме карточных столов и рулетки, есть и несколько бильярдных столов.

— Ага, — промычал лейтенант, как будто мой ответ натолкнул его на какую-то оригинальную мысль, — Коромыслов играл на деньги?

— Вот этого не знаю, — честно призналась я, — в таких заведениях я с ним не встречалась.

— А где вы с ним встречались?

— Иногда на презентациях, — задумалась я, — а последний раз, кажется, на выставке.

— Когда это было? — дотошно выспрашивал лейтенант.

— В начале зимы, — вздохнула я, — это можно уточнить по записям.

Мы перебрались на кухню, чтобы освободить гостиную для капитана, после чего лейтенант еще почти час мурыжил меня вопросами. Среди них попадались, как мне показалось, откровенно глупые, но в основном все-таки спрашивал по делу. Из коротких фраз, какими Приходько обменивался с капитаном, я поняла, что квартира Миши Коромыслова ограблена, но как-то странно: в шкафу обнаружена небольшая сумма в долларах, ее грабители почему-то не тронули, еще несколько довольно дорогих вещичек вроде золотых часов и ручки «Паркер» капитан нашел в спальне. Лейтенант дал мне подписать показания, записанные с моих слов, и проводил до двери.

— Если что-нибудь вспомните — звоните. — Он протянул мне листок с номером телефона. — Может быть, мне еще придется вас побеспокоить, — добавил он.

— Конечно, я понимаю, — кивнула я и вышла на лестничную площадку.

— Тебе звонил Егоров, — сообщила Маринка, когда я вошла в приемную.

Павел Егоров — корреспондент крупной газеты «Журналист», владельцем которой являлась торгово-промышленная группа, поддерживавшая губернатора. Поэтому хотя Павел как мастер своего дела мне импонировал, но как ангажированный для поддержания чести и достоинства губернатора внушал мне если не недоверие, то уж неодобрение — точно. Ему приходилось писать откровенно хвалебные, а то и подобострастные статейки или же пасквили на противников Парамонова, а таких в принципе не так уж и мало.

— Чего он хочет? — без энтузиазма поинтересовалась я.

— Он не сказал, — бросила Маринка, — просил позвонить, когда вернешься.

— Ладно, позвоню, — кивнула я, — а ты пока сделай кофе.

Я прошла в кабинет и сняла куртку. Села на диванчик, стоявший в дальнем углу. Закурила. На душе было прескверно. Смерть сама по себе не слишком-то приятная штука, а когда так нелепо умирают знакомые люди, то и вовсе становится тоскливо. Начинаешь размышлять о смысле и ценности человеческой жизни. Потом приходят более приземленные мысли. О мотивах, движущих убийцей, например. Неужели можно убивать ради обогащения? Мой журналистский опыт говорил, что да, так бывает, хотя в голове это не укладывалось. Я еще могла понять (не оправдать) убийство из ревности или из мести, когда человек действует в состоянии аффекта и в какой-то миг сам не ведает, что творит. Но чтобы убить из-за денег! Какой мелкой и низкой душой надо обладать, чтобы пойти на такое!

— Ну, что там? — Маринка принесла две чашки кофе, вазочку с печеньем и устроилась рядом со мной на диване.

— Мишку ограбили, — грустно произнесла я, — ночью.

— Вот гады, — возмутилась Маринка, — я бы таким устраивала показательные казни на площади, как раньше.

— По статистике, — я меланхолично посмотрела на нее, — чем строже наказание, тем больше совершается тяжких преступлений.

— Получается, что преступников не надо наказывать! — негодующе воскликнула Маринка. — Ерунда какая-то.

— Да, — удрученно сказала я, — перед государством стоит в этом плане трудная задача.

Я взяла чашку и сделала несколько маленьких глотков. Кофе, как всегда, у Маринки получился что надо. Тут же поймала себя на мысли, что сейчас не самый подходящий момент, чтобы восхищаться вкусовыми ощущениями, но так уж устроен человек. Не может он постоянно скорбеть или постоянно радоваться. Любое состояние со временем превращается в свою полную противоположность. И ничего с этим не поделаешь.

— Ты Егорову звонила? — напомнила мне Маринка.

— Сейчас не до этого, — отмахнулась я.

— Ну, что ты так раскисла, Бойкова? — Маринка тоже взяла чашку с кофе.

— Что же мне теперь, надеть веселую маску? — поддела я ее.

— Ну, зачем маску, — отпарировала она, — займись каким-нибудь делом, отвлекись.

Переливчато запиликал телефон, и Маринка сняла трубку.

— Егоров, — шепнула она мне, зажав микрофон ладонью, — будешь говорить?

— Давай, — я поставила кофе на стол и взяла трубку. — Привет, Павел Анатольевич. Что скажешь?

— Скажу, скажу, — торопливо произнес Егоров, — только не по телефону. Есть чудненькая сенсация.

— Ну так и печатай ее сам, — без энтузиазма произнесла я. — В чем же дело?

— Ну ты за кого меня держишь, Бойкова, — обиделся Егоров, — не помнишь, где я работаю?

— Материал против местных властей? — предположила я.

— Я этого не говорил, Бойкова, но ты не пожалеешь.

— Ты откуда звонишь, Паша?

— Из автомата, — таинственно произнес Егоров.

— Ладно, — согласилась я, — давай твою сенсацию, только ты знаешь, я слухами не занимаюсь.

— Какие слухи, девушка? Есть человек, у которого имеются все необходимые бумаги. Ну, так я подъеду?

— Давай, — согласилась я, — только через часок, не раньше. Я должна немного прийти в себя.

— Что-нибудь случилось?

— Вчера ночью в своей квартире убили Мишу Коромыслова, я сегодня полдня объяснялась с ментами.

— Мишку? — обалдел Егоров. — Я его два дня назад видел. Об этом уже кто-нибудь писал?

— Сомневаюсь, я только что была у него на квартире.

— Тогда вот что, — собранно сказал Павел, — я пообедаю и подтянусь к тебе. Ты никуда не слиняешь?

— Жду!

Я не стану утомлять вас рассказом о моем коллеге Егорове Паше. Скажу лишь, что человек он в принципе неплохой (как принято говорить о людях, способных поддержать общее веселье, кстати улыбнуться или пожать кому-нибудь руку), в своем деле собаку съел, но вот что касается нравственных ориентиров… Жизнь, что ли, так его заела, то есть семейные заботы? Но ведь в конце концов решает-то сам человек, поддаться ему на искушения судьбы и своего профессионального положения, уступить ли воле обстоятельств или следовать своим маршрутом.

Если о том, продался ли Коромыслов, я определенно ничего сказать не могу, то уж о беспринципности и жадности Егорова знаю не понаслышке. В Егорове много фальшивого и показного, тем не менее он умеет ладить с людьми. Но это завидное качество, эта дьявольская коммуникабельность поставлены на службу сугубо прагматическим интересам. А может, именно стремление из всего извлекать выгоду как раз и заставляло Пашу проявлять чудеса сговорчивости и общительности? Что считать причиной, а что следствием? Или, как Ницше, плюнуть на причинно-следственный ряд и увидеть эти два свойства тесно переплетающимися, дополняющими друг друга и дающими друг другу импульс к существованию?

Эта извечная «задняя» мысль, приобретшая в светлой Пашиной голове статус особой извилины, и была причиной того, что при общении с ним возникала часто та досадная неловкость, то стыдливое замешательство, какое обычно испытывают искренние и открытые люди, когда видят на лице завзятого лицемера и честолюбца широкую улыбку и чувствуют на своем плече его благожелательно похлопывающую руку.

Выгода и польза настолько проели Пашины мозги, что его нельзя даже назвать коварным или вероломным, хотя, думаю, в иных, наиболее ответственных или критических случаях он мог бы позволить себе какое-нибудь невинное предательство. Вот опять этот эпитет «невинное»! А иначе не скажешь. Пашины интересы, очень земные и очень понятные испорченному противоречиями социалистического режима обывателю, выглядят такими естественными и по-детски эгоистичными, что язык не поворачивается назвать Пашу гадом и сволочью.

Я уже предвкушала дежурную Пашину улыбку, его снисходительный тон, задиристый блеск в глазах. Вот сейчас он войдет в кабинет со словами «всем привет!», повесит на вешалку свою короткую дубленку и, пригладив не по годам редеющие пряди пепельно-русых волос, усядется в кресло, забросив ногу на ногу, и состроит лукавую мину.

Но прошло достаточно времени, а Егоров не появлялся. Я набрала номер «Журналиста» и услышала: «Егоров полтора часа как вышел».

Где его черти носят? Или заглотил какую-нибудь новую наживку? Скандальчик или памфлетик с умеренной критикой властей и надеждой на устранение недостатков в местном капиталистическом строительстве? Ждать мне надоело, я поплелась к Кряжимскому. Обсудила с ним события текущего дня, поговорила о Коромыслове, его невеселой кончине и о том, что Егоров все-таки отъявленная скотина, раз заставляет меня столько ждать. Мы обменялись замечаниями по поводу очередного номера «Свидетеля», подосадовали на отсутствие острого материала и, выпив по чашке кофе, занялись каждый своим делом.

— Ну что, Егоров тебя надул? — съехидничала Маринка, когда я вернулась в свой кабинет.

— Ты как хочешь, — вскочила я, — а я иду обедать! Не могу же я целый день глушить кофе! У меня перед глазами темные круги уже. Я, между прочим, сегодня не завтракала, не успела, — соврала я в припадке жуткого недовольства всем происходящим.

— Зато показания успела дать, — усмехнулась Маринка, — что ты на меня-то орешь? Я, что ли, виновата, что тебя Егоров дурачит? Слышь, — вдруг понизила голос Маринка, — а может, он того?..

Она застыла в кресле с испуганно вытаращенными глазами.

— Чего того? — похолодела я. — Не мели чепуху!

Я глубоко вздохнула, пытаясь отогнать от себя подброшенную Маринкой мысль, и стала собираться.

— Если Егоров вдруг позвонит, скажи, чтоб звонил мне на сотовый, — деловым тоном сказала я Маринке, которая все еще не могла опомниться от сделанного ею страшного предположения.

— О’кей, — рассеянно процедила она, — только навряд ли он объявится.

— Это почему? — резко спросила я.

Она пожала плечами и зловеще расхохоталась. Похоже, нервы у всех — ни к черту! Я вышла из редакции в отвратительном настроении.

Егоров действительно не объявился. Я решила предать забвению эту глупую историю. Вернувшись в редакцию с бутербродами — есть в кафе почему-то было выше моих сил, — я пригласила Маринку. Она обрадовалась, увидев пакет с едой.

— Вот, — достала я из сумки кубики «Галлины Бланки», — сделай бульон, а то мы так наши желудки загубим.

Маринка выскочила из кабинета. Несмотря на мою решимость не вспоминать больше о Егорове, мучимая любопытством, я все же позвонила в «Журналист».

— Будьте добры Егорова.

— А кто спрашивает? — тоскливо поинтересовались на том конце провода.

— Бойкова, еженедельник «Свидетель».

— Вы знаете, — голос секретарши дрогнул, — произошло несчастье. Нам сообщили, что Егоров Павел Анатольевич около двух часов назад сбит машиной в районе Сенного рынка.

— Что-о? — теряя способность соображать, заорала я.

— Да, — ответил траурный голос секретарши, — мы очень сожалеем.

— Что с ним?

— Павел Анатольевич умер, — последовал трагический ответ.

— У-умер?! — отшатнулась я и, спохватившись, добавила: — Ах да, спасибо.

Я бессильно опустила трубку на рычаг, не в силах поверить в то, что услышала. Ну и дела! — чтобы совсем не скиснуть, возмутилась я. То один, то другой! И главное, все перед тем, как погибнуть, звонят мне и договариваются о встрече! В чем же дело? В той информации, которую они хотели мне передать? А может, просто совпадение? Да нет, не верится что-то. Тут в дверь осторожно протиснулась Маринка, неся две пиалы с «Галлиной Бланкой».

— Что с тобой? — внимательно посмотрела она на меня.

— Что-то мне есть уже не хочется…

— Что такое? — Маринка не сводила с меня недоумевающих глаз.

— Егоров погиб. — Я откинулась на спинку кресла и бессмысленно уставилась в потолок.

— Я ж тебе сказала… — Маринка пододвинула мне пиалу.

— Не время иронизировать! — прикрикнула я на нее.

— Я же не виновата, что у меня интуиция такая! — обиделась она. — Что с ним стряслось?

— Сбила машина, — вздохнула я.

— Кто его знает, — философски заметила Маринка, поднося губы к краю пиалы, — может, улицу переходил неосторожно…

— Ага, неосторожно, — насмешливо взглянула я на нее, — только раньше, как видно, он проявлял бдительность, а неосмотрительность проявил как раз тогда, когда шел ко мне на встречу.

— Когда-то все в первый раз случается, — пожала плечами Маринка.

— Твое замечание ничего нам не дает, — выразила я недовольство Маринкиной беззаботностью, — нужно по существу думать, а не ссылаться на вековую мудрость…

— Вот и думай, — фыркнула Маринка, — а я «Бланку» поем.

— Как не заладился день, так уж не жди ничего хорошего! — прикусила я губу. — Но какого черта такому осторожному человеку, как Егоров, держать у себя опасную информацию, которая стоила ему жизни? И не просто держать, а вознамериться передать ее «Свидетелю».

— Выторговать себе, наверное, чего-нибудь хотел, — ответила практичная Маринка, — ты — мне, я — тебе. Вот его принцип. А может, думал, ты ему за эти материалы кучу бабок отвалишь. Сколько видела его, столько изумлялась… Кот, объевшийся сметаной, не иначе!

— Но зачем коту так рисковать? — продолжала я недоумевать.

— Ну я же тебе сказала! — потеряла терпение Маринка. — Ешь давай. Че нам теперь, из-за всех этих папарацци и того, что с ними случается, голодать?

Я последовала настоятельному совету моей мудрой и вздорной секретарши.

— Не забывай, что мы сами папарацци, — сделав несколько глотков, все-таки возразила я ей, — интересная история, скажу я тебе. В квартире Коромыслова я обнаружила женские духи и трусики. Вчера он был в «Покере».

— Ну и что? — спросила Маринка, уплетая бутерброд. — Играл в бильярд, веселился, подцепил кого-то… Что здесь необычного?

— Если у него была какая-либо ценная информация, или даже опасная, я бы сказала, что не стоило ему рисковать идти в клуб да еще приводить кого-то домой.

— О господи, Бойкова, зачем, почему! Ты что, мужиков не знаешь? Коромысло, по всей видимости, человек азартный и до баб охотник. Пошел в клуб разрядиться, — сказала Маринка с набитым ртом.

— Не похоже…

— Да что ты такая мнительная! — прожевав кусок бутерброда, с досадой воскликнула она. — Ешь вон лучше!

— Может, он должен был с кем-то встретиться? — сделала я предположение.

— Мо-ожет, — лениво отозвалась Маринка.

— А что, если нам с тобой сегодня прогуляться в клуб?

У Маринки заблестели глаза, но потом природная осторожность и практичность взяли верх:

— Чтобы и нас укокошили?

— Кому мы нужны? Расспросим, был ли Коромыслов вчера в «Покере», что делал, с кем встречался…

— Охота тебе, Бойкова, подставляться! — выпятила губы Маринка. — Убили и убили. Нас это не касается. Что, мы теперь должны каждое убийство в городе расследовать?

— Решено, идем в «Покер». Вообще-то ты можешь не идти, — я лукаво скосила на подругу глаза.

— Как бы не так!

— Возьмем Виктора для гарантии. Ты не против?

Маринка засмущалась.

— Раз надо, значит, надо, — выразительно вздохнула она.

Принарядившись и наштукатурившись, мы отправились в клуб. Виктор неодобрительно косился на нас, пока мы, благоухая, как два куста лаванды, и обмениваясь ироническими замечаниями, сидели в машине. Слава богу, что он молчун! Иногда это его качество, которое в других обстоятельствах могло изрядно разозлить, вселяло бодрость, создавая иллюзию надежной молчаливой поддержки. Если бы еще взгляд его был чуть помягче!

— Веди себя естественно, — давала я Маринке указания, — надолго никуда не отлучайся. Не забывай, зачем мы в клубе. Публика там… сама понимаешь! Поэтому будь сдержанна и вежлива. Не груби никому, а то костей не сосчитаем.

— Да что ты меня пугаешь? — раззадорилась Маринка. — Как будто в первый раз!

Виктор остался в машине. По контуру золотых букв вывески бегали синие огоньки. Мы поднялись по ступеням из черного мрамора. В мерцающей мертвенно-зеленым светом витрине были выставлены два манекена, мужчина и женщина. Гладкое «тело» женщины открыто для обозрения. Мужчина, голова которого напоминала голову Мефистофеля, задрапирован в черную тогу. Ее широкие складки падали на черный бархат, застилавший пол витрины. Мужчина самодовольно и даже, я бы сказала, зловеще улыбался. У ног его веером разбросаны карты. Здесь же лежали небольшие разноцветные шары. В другой витрине висел макет бильярдного стола, подвешенный на веревках, обвитых зеленым плющом. На переднем плане, охваченные невидимой леской, бильярдные кии составляли причудливую композицию из прямых линий и острых углов.

Я еще раз поздравила себя с тем, что я женщина: вход для представительниц слабого пола — бесплатный.

— Мелочь, а приятно, — ехидным шепотком прокомментировала Маринка, расстегивая шубу.

Получив номерки, мы прошли в бильярдный зал.

Клуб только-только начал заполняться людьми. В бильярдном зале имелась стойка и несколько столиков поодаль от трех столов, покрытых зеленым сукном. Над одним из них уже корпели два стриженых затылка. За стойкой мой острый взгляд различил белую рубашку и черную жилетку бармена. Мы прошли к стойке.

— Для начала неплохо бы чего-нибудь выпить, — сказала я, — возьмем вина, например.

— Я не возражаю, — кокетливо улыбнулась Маринка, стреляя глазками в бармена.

— Чего желают милые барышни? — любезно обратился он к нам.

— Два бокала «Ахашени».

— О’кей!

Бармен бодро и ловко откупорил бутылку.

— Мы готовим отличные коктейли, — улыбнулся он белозубой улыбкой, — так что если хотите… — он пододвинул нам лист с перечнем коктейлей.

— Мы предпочитаем не смешивать, — спокойно ответила я.

— А мне интересно, — жеманным жестом Маринка взяла со стойки лист и опустила в него глаза.

Парень еще раз улыбнулся. Улыбка получилась меланхолично-извиняющейся. Словно он хотел сказать, мол, что поделаешь, вкусы у всех разные.

— Увлекаетесь бильярдом? — обратился ко мне бармен, посчитав внимательно изучающую список коктейлей Маринку неспособной сейчас вести с ним беседу.

— Отчасти, — со вздохом пожала я обнаженными плечами и поправила съехавшую накидку из синего гипюра.

— Я, например, — в спешном порядке отложила лист Маринка, — несколько раз брала в руки кий.

Она застенчиво улыбнулась и еще раз стрельнула в бармена глазками. Я понимала причину ее живого интереса. Молодчик принадлежал к той категории стройных, светловолосых, белозубых и широкоскулых мужчин, которые заставляли сильнее биться сердце моей секретарши.

— Инициатором этих игр, — благожелательно посмотрела я на бармена, — был некто Коромыслов Миша.

— А-а! — парень энергично заулыбался. — Он тут вчера всех замочил!

В словах бармена звучало искреннее восхищение.

— «Замочил», какое странное слово. А я думала, что это только наши чиновники и бандиты так выражаются. Прижилось словечко-то! — засмеялась я.

Парень немного растерялся.

— И что же, Слава, — прочитала я имя бармена на стойке, — долго Миша вчера здесь был?

Я томно вздохнула и облокотилась на стойку. От меня не укрылся тот факт, что мы стали привлекать внимание обладателей двух стриженых затылков на толстых шеях. Гул ударов начал редеть. А потные жирные физиономии братков подолгу не склонялись к зеленому сукну. Маринка была поглощена барменом, а тому, видно, очень хотелось почесать языком.

— Ушел около двух ночи, — усмехнулся он. — Вчера здесь был турнир — наш шеф выделил призы для занявших три первых места.

— Наверное, какая-нибудь мелочь? — Я решила поспособствовать тому, чтобы его словоохотливость не пропала даром.

— Не скажи, — повел он плечами, протирая стойку белоснежной салфеткой, — победитель должен был получить длинноногую блондинку на ночь.

— Значит, он ее не получил, — догадалась я.

— Получил, — Слава поставил передо мной рюмку с вином, — только не совсем то. Выбрали что-нибудь? — он склонился к Маринке.

— Да, — решительно сказала она, но потом сразу сбавила обороты, — то есть нет. Вы мне сами что-нибудь сообразите.

— Соображают на троих, — снисходительно улыбнулся бармен, — может быть, «Солнце пустыни»?

— Ага, — согласилась Маринка, — давай «Солнце…».

Он отмерил ингредиенты в шейкер и, ловко встряхивая его, придвинулся ко мне.

— Шеф, как я уже сказал, — продолжил он, — учредил три приза: пятьсот рублей, тысячу и первый приз — пятьдесят баксов. Ближе к ночи, когда уже осталось только три претендента на победу, он отправил Гошу — это его зам — за девочкой. Гоша вернулся примерно через час и сказал, что за эти деньги на ночь никто не соглашается. Шеф разорался, а тут еще один кент был, такой в костюмчике, как шпион. Он говорит, да я, мол, дешевле найду. Ладно, говорит шеф, делать-то нечего, надо обещание выполнять — найдешь дешевле, сдачу можешь оставить себе. Вот тебе машина, вот Гоша в помощь, двигай, не тяни.

Слава прекратил смешивать коктейль, открыл шейкер и вылил содержимое в высокий бокал. Украсил его долькой апельсина, сунул соломинку и пододвинул Маринке:

— Пожалуйста.

Маринка жеманно поблагодарила, обхватила губами соломинку и потянула в себя золотистый напиток.

— О-о! — восхищенно произнесла она. — Очень даже гуд.

— Стараемся, — белозубо улыбнулся Слава и снова повернулся ко мне. Было видно, что ему не терпится закончить историю.

— Ну, — подбодрила я его, — и что же дальше?

Дальше выходило так. Слава, перебиваемый изредка посетителями, чтобы приготовить для них коктейль или налить чего покрепче, рассказал, что, пока Гоша с незнакомцем в костюме ездил за призом для победителя турнира, у столов развернулось настоящее сражение, но победа Коромыслова почти ни у кого не вызывала сомнения. Когда же появился приз, то Мишин пыл тут же поубавился. Не то чтобы девица, которую доставили, слишком уж страшна, нет, она была, в общем-то, ничего. Но на первый приз она явно не тянула. Поэтому, как заметили и другие, Миша начал поддаваться, чтобы занять почетное второе место. Но так как играл он все же сильнее двух других бильярдистов, то проиграть просто не смог. Поэтому, подбадриваемый проигравшими, а в особенности призерами, он часа в два ночи в сопровождении своего подарка отправился домой.

Девицу, с которой ушел Коромыслов, Слава, к сожалению, не знал, но описал ее довольно подробно. Мы вместе с Маринкой посмеялись над его рассказом, чтобы таким образом отблагодарить его за старания, но смех наш, честно говоря, был довольно грустным, так как в отличие от бармена мы знали дальнейшую Мишину судьбу.

После этого я спросила у Славы, как бы нам повидаться с заместителем его шефа.

— Он еще не приходил, — заявил бармен, — хотя нет, уже пришел.

Он показал на плотного мужчину среднего роста в темно-сером длинном пуховике, пробиравшегося через зал.

— Игорь Аркадьевич, — позвал его Слава, — можно вас на минутку?

Распространяя вокруг себя запах дорогого парфюма, мужчина в пуховике приблизился к стойке. У него было круглое лицо с маленькими глазками и нос картошкой. Щуря глаза, отчего они казались совсем щелками, он поднял вверх меленькую ладошку.

— Славик, привет, — смешно сморщился он. — Как делишки?

— Идут, Игорь Аркадьевич, — кивнул в ответ бармен. — Тут вот у девушек вопросы к вам.

Игорь Аркадьевич озабоченно взглянул на нас с Маринкой.

— Что-нибудь случилось?

Славик молча пожал плечами. Кто тебя за язык-то тянул, ругнулась я про себя в его адрес. Но ситуацию надо как-то исправлять. И я поспешила успокоить Игоря Аркадьевича.

— Нет, Игорь Аркадьевич, ничего не случилось, — с натянутой улыбкой произнесла я. — Может, присядем за столик?

Славик, видно, надеявшийся услышать что-то интересное, вытянул губы от досады. Но я не хотела, чтобы он присутствовал при разговоре. Собственно, и разговора-то особого не было. Игорь Аркадьевич любезно прошел с нами к столику, и я сообщила ему, что победитель их вчерашнего турнира, наш с Маринкой знакомый и коллега, найден сегодня утром в своей квартире с перерезанным горлом. Поэтому я бы хотела узнать, если это не секрет, конечно, где Игорь Аркадьевич нашел ту девицу, которая послужила вчера призом и которую выиграл на свою голову Миша.

— Я ее не знаю, клянусь, — Игорь Аркадьевич сложил маленькие ручки на груди, — это Шурик с ней договаривался, а я в машине сидел.

— Но хоть как ее зовут-то, вы знаете?

— Люда, кажется, — неуверенно произнес он, — или Люся. Да, точно Люся.

— Это одно и то же, — заметила я. — А кто такой этот Шурик, он здесь часто бывает?

— Нет, — замотал головой Игорь Аркадьевич, — я его вчера первый раз увидел. Он странный какой-то, всю дорогу простоял возле столов, но за кий так ни разу не взялся.

— Может быть, кто-нибудь из ваших завсегдатаев его знает? — закинула я удочку.

— Это я могу узнать, — часто заморгал Игорь Аркадьевич. — Прямо сейчас.

Он поднялся и направился сначала к стойке бара, а потом к бильярдным столам, где лениво катали шары несколько мужчин.

— Видно, Аркадьевич за репутацию своего заведения дрожит, — с жалостной усмешкой сказала Маринка, когда он нас покинул.

— Ты бы тоже дрожала, если бы у тебя такое случилось, — я допила вино и, поставив бокал на стол, закурила.

— Ты думаешь, Мишку укокошила проститутка? — сменила Маринка тему.

— Я нашла в Мишиной ванной женские шелковые трусики и флакон духов, — задумчиво произнесла я. — Ты думаешь, Миша пользовался духами и носил дамское белье?

— Духами-то он точно не пользовался, — встрепенулась Маринка, польщенная тем, что ей предоставлено право на равных со мной принимать участие в расследовании, — а вот насчет белья не знаю. Сейчас такое кругом творится!.. — приподняла она плечи как настоящая аристократка. — Сам черт ногу сломит.

— Это точно, — согласилась я, — но только так было всегда, а сейчас мы просто больше об этом знаем. Вот так, голубушка, это называется свободой слова.

— А мне кажется, это называется извращенством, — пылко заявила Маринка, оставив свой коктейль. — По-моему, женщина должна носить женские вещи, а мужчина — мужские.

— Между этими понятиями такая условная грань, — слабо улыбнулась я, — что не ровен час ошибешься…

Возникший у нашего столика Игорь Аркадьевич прервал мою мысль, которую я собиралась развить.

— Нет, — сказал он опускаясь на стул, — никто этого хлыща не знает. Если у вас больше вопросов нет, то я пойду, мне нужно работать.

— Еще секундочку, Игорь Аркадьевич, — задержала я его. — Откуда вы брали вчера проститутку?

— Не я, — уточнил он, — а Шурик. А взял он ее от ресторана «Театральный».

— Вы о чем-то разговаривали с ней, когда ехали в машине?

— Нет, — предельно лаконично ответил Игорь Аркадьевич.

— А на какой машине вы ездили? — задала я последний вопрос.

— Машину давал Владислав Петрович, это наш босс, так сказать, — пояснил Игорь Аркадьевич. — Синяя «Вольво-740».

Игорь Аркадьевич так и сидел с нами, не снимая своего пуховика, на протяжении всего разговора. Он уже начал пот вытирать большим клетчатым платком, но почему-то верхней одежды не снимал. Когда я поблагодарила его, он направился к двери, расположенной неподалеку от барной стойки, и исчез за ней.

— Ну что, — Маринка выразительно посмотрела на пустой стакан, а потом на меня, — продолжим?

— Не сейчас, — сказала я, поднимаясь, — сначала мы кое-куда должны прокатиться.

— Далеко? — встревожилась Маринка, поднимаясь следом за мной.

— Да нет, здесь рядом, — успокоила я ее, — навестим жриц любви.

Мы оделись и вышли на улицу, где в машине нас поджидал Виктор.

— Ты не устал ждать? — Я села на переднее сиденье, предоставив в Маринкино распоряжение заднее.

Виктор неопределенно пожал плечами, что могло означать как «что ж мне уставать, работа-то сидячая», так и «могли бы и побыстрее управиться». Иногда я не вполне его понимаю, впрочем, он от этого, по-моему, не страдает. Собственно, зачем я его спросила, не устал ли он, я тоже не совсем понимала. Скорее всего это просто проявление заботы по отношению к нему, в чем он, впрочем, не очень-то нуждается. Возможно также, что я спросила его об этом совсем по другой причине, например, чтобы успокоить свою совесть. Ведь мы могли бы взять его с собой. Ну да ладно, кажется, я совсем запуталась.

— Ресторан «Театральный», — сказала я и закурила.

Виктор запустил двигатель и уверенно вывел машину со стоянки.

«Театральный» располагался неподалеку от центральной площади города, на которую смотрели окна областной администрации. Это соседство, однако, не мешало представительницам древнейшей профессии буквально под носом у отцов города зарабатывать себе на пропитание. Нельзя сказать, что власти совсем уж ничего не делали, чтобы избавиться от подозрительного соседства. Недавно, например, провели очередную кампанию.

Подъезжавшие машины, к которым не спеша подходили девицы, стали скрытно снимать на видеокамеру, а потом показывать номера машин по местному ТВ в утренних новостях. Кампания эта (некоторые правдолюбы, которые наверняка никогда не пользовались услугами такого сорта девиц, заявляли в прессе, что этой съемкой, мол, нарушаются права человека) вскоре бесславно завершилась, как и большинство других, а вот девицы у «Театрального» остались, и машины там по-прежнему тормозили, дабы увезти с собой очередную девицу, а то и двух-трех.

Вот к этому-то злачному месту мы сейчас и направлялись. Часы на приборном щитке показывали девять двадцать пять, то есть время, когда час пик в работе жриц еще не наступил. Но это как раз и хорошо, потому что девицы небольшими группками по двое-трое стояли у телефонов-автоматов, закрепленных на стойках и у высоких пирамидальных тополей, устремивших свои голые ветви к темному небу, высматривали лениво проезжавших потенциальных клиентов. Поэтому, когда Виктор остановил машину у ресторана, к нам подошли сразу три девицы. Они не видели, кто скрывается за тонированными стеклами «Лады», но не удивились, когда я опустила стекло и выглянула наружу. Я смотрела на их нашпаклеванные лица, раздумывая, с чего бы мне начать разговор.

— Ну что, — самоуверенно сказала девица в черных ботфортах выше колен и коротенькой шубке, — кого выбираешь?

— Я вообще-то не за этим, — немного смутилась я.

— А че тебе надо? — Девица в ботфортах сделала шаг к машине. — Можешь сразу двоих взять или троих.

— Мне нужно поговорить, — я открыла дверь и вышла на улицу.

— По-го-во-рить, — повторила девица и с усмешкой посмотрела на своих подруг, — за те же деньги — пожалуйста.

— А сколько? — поинтересовалась я.

— Четыре сотни за час, — назвала цену девушка, — за ночь две штуки.

— Так долго мне не надо, — через силу улыбнулась я.

— Минет в машине — сотка, — с грубоватым спокойствием пояснила она. — Ну как?

— Ты была здесь вчера? — Я достала сотенную купюру и зажала ее между большим и средним пальцами. — Примерно в час ночи.

— Нет, — равнодушно покачала она головой, — вон Светка была, — повернулась она к девице, одетой в шубу из лисы.

— Вчера ночью отсюда увезли вашу подружку на синем «Вольво-740», — я посмотрела в бесцветные глаза проститутки. — Кажется, ее Людмилой зовут. Ты видела?

— Ну, видела, — глядя куда-то в сторону, произнесла Света, — и что?

— Она сегодня здесь?

— Еще не приходила, — продолжая глазеть по сторонам, ответила она.

— Знаешь, где она живет?

Девица молча посмотрела на меня и отвернулась.

— Да не бойся, — успокоила я ее, — мне только поговорить с ней надо.

— А чего мне бояться? — пренебрежительно передернула плечами Света.

— Ну так ты знаешь ее адрес? — Я подняла руку с зажатой купюрой на уровень ее носа.

— Узбекская, дом восемьдесят пять. — Света взяла протянутую сторублевку и быстро сунула в карман. — Что-нибудь еще?

— А квартира?

— Это частный сектор, — сказала Света, — она с матерью живет.

— Как ее фамилия?

— Ямпольская, — бросила Света.

— Спасибо, — кивнула я девицам и села в машину. — Поехали на Узбекскую, — я достала сигареты, — дом восемьдесят пять.

— Ну что там? — Маринка положила руку мне на плечо.

— Люда Ямпольская, — я повернулась назад, — пока все сходится. Но она сегодня еще не появлялась. Может, повезет, и мы застанем ее дома.

Я села прямо и прикурила. По Узбекской мне приходилось несколько раз проезжать. Это одно из ярких воплощений так называемой социалистической действительности. Улица шла параллельно центральному проспекту, на расстоянии от него в два небольших квартала, но существенно от него отличалась.

Если проспект, соединявший два тарасовских вокзала, железнодорожный и речной — а по нему возили многочисленные делегации, прибывавшие в столицу Поволжья даже из дальнего зарубежья, — был вылизан и принаряжен, как дочь родная, то Узбекская, совсем наоборот, заброшена и грязна, словно нелюбимая падчерица. Мало того, она еще плохо освещена.

Даже Виктор, продвигаясь здесь со скоростью пешехода и сосредоточенно крутя баранку, чтобы уберечь автомобиль от попадания в выбоины, Виктор, из которого слова не вытянешь даже раскаленными клещами, и тот нелестно отозвался о качестве покрытия и о тех, кто за этим покрытием должен следить в силу своих служебных обязанностей. Он сказал примерно следующее: «Какого, блин, хрена, они так все запустили-то».

Вскоре он остановил машину у большого покосившегося одноэтажного строения, от проезжей части отгороженного ветхим забором. В просветах между досок виднелся двор. Я вышла из машины и постучала в калитку. Лай собаки, на который откликнулись соседские Шарики, заставил меня поморщиться от досады: не успеешь шагнуть в сторону забора, вся округа уже знает, что кто-то пришел к Ямпольским. Минуты через две я увидела темную фигуру, направляющуюся к калитке. Еще через несколько секунд калитка с противным скрипом распахнулась. Передо мной стояла немолодая женщина невысокого роста в телогрейке. В тусклом свете фонаря я разглядела ее лицо. Помятое, заспанное, с опущенными углами губ. Жиденькие пряди седоватых волос повисли вдоль лица.

— Добрый вечер, мне нужна Люда, — произнесла я на одном дыхании.

— А кому она не нужна? — с вызовом спросила женщина, окидывая меня быстрым и недоверчивым взглядом. — Ты из энтих, что ли, кошек драных?

— Что-о? — меня немного обескуражило такое невежливое, мягко говоря, обращение.

— Люська-то зачем тебе нужна? — сощурила она свои поблескивающие нездоровым блеском глазки.

— Поговорить надо, — грозно сказала я.

— Я ее со вчерашнего дня не видела, — с упрямым недовольством проговорила женщина, — загуляла поди! А дома жрать нечего! Она ведь несколько дней грипповала, вышла вчера на работу и пропала! Сука!

— А вы — ее мать? — подавляя в себе отвращение, поинтересовалась я.

Женщина сипела, ветерок донес до меня кислый запах перегара.

— Мать, — скрестила руки на груди мадам Ямпольская, — а ты кто? — бесцеремонно обратилась она ко мне, не сводя с меня своих пьяных насмешливых глаз.

— Я — журналист. Расследую одно убийство. Ваша дочь может быть в нем замешана, — резко произнесла я, дабы сбить спесь с этой люмпенши.

— Ну да! — обмерла она, но, тут же вновь обретя свое наплевательское спокойствие и плебейское высокомерие, решительно заявила: — Ко мне, милая, это не имеет никакого отношения. Да, Люська меня кормит, но я ее на панель не толкала, и пусть она из себя героиню не строит! Я хоть и лопаю ее харчи, а правду-матку ей всегда в лицо сказать могу. Так что пускай нос не задирает! А то что ни день — шампанское, шоколад, веселье, дым коромыслом…

— Понятно, — хотела было я пресечь эту словесную муть.

— Да что тебе понятно? — подбоченилась Ямпольская, окатив меня презрительным взглядом. — Ты моей жизни не нюхала. Я, брат, знаешь сколько повидала! Да ты не смотри, что я такая некрасивая стала, — развязно засмеялась Ямпольская, — за мной знаешь какие мужики ухлестывали! Я по машинам не скакала, цену себе знала, — гордо посмотрела на меня мамаша Люси, — а энта…

Она скривилась в презрительной гримасе.

— Значит, Люда не появлялась со вчерашнего дня? Когда она вчера ушла из дома? — Я поняла, что такой гражданке ничего не объяснишь и не докажешь, а я меньше всего сейчас претендовала на роль адвоката ее непутевой дочери.

— После пяти. Эта к ней, как ее… Светка пришла, и пошли шляться. Шалавы, че ж о них скажешь!

— А раньше Люда пропадала?

— Редко, — вздохнула Ямпольская и, сделав страдальческое лицо, покачала головой, — слышь, ты это…

— Что? — снисходительно мотнула я головой.

— Рублей двадцать не найдется?

Теперь на эту пьяницу жалко было смотреть. Куда девалась ее бравада? Лицо сделалось подобострастным до тошноты, черты заострились, глаза лихорадочно посверкивали и бегали. Я прочла в них алчную корысть и полное равнодушие к судьбе дочери. Как же тут при такой мамаше не выйти на панель? Скрывая отвращение, я достала из кармана и сунула ей в руку пятидесятирублевку. Увидев благородную купюру, она растерянно, я бы даже сказала, затравленно посмотрела на меня. Может, остатки элементарной совести проснулись?

— До свидания. Если Люда появится, пусть срочно позвонит по этому телефону.

Я достала блокнот, вырвала лист, написала номер своего сотового и протянула его подавленной мадам Ямпольской.

— Обязательно передам, — залебезила она.

Только вот ее хриплый надтреснутый голос не создан был для подобных пассажей.

Я вернулась в машину. Маринка пристально взглянула в мое лицо. Я чувствовала себя усталой и опустошенной. Наконец, не в силах вынести моей молчаливой меланхолии, она осторожно, словно боясь спугнуть чуткую лесную птицу, спросила:

— Ну что?

— Мамаша — алкоголичка, дочь — проститутка, обычная история. Ушла вчера и не появлялась. Не нравится мне это!

— Что же теперь делать? — простодушно спросила Маринка.

— Давай, Вить, опять к «Театральному». Надо кое-что еще выяснить у Светланы. Они вчера вместе с Люсей бродили. Может, Света что-нибудь знает… — Я закурила.

Маринка с сочувствием воззрилась на меня.

— Ты смотришь на меня, прямо как на боевого товарища, получившего орден героя и контузию в честном бою, — пошутила я.

— Скажешь тоже, Бойкова, — фыркнула Маринка, — я же вижу, какое у тебя лицо!

— Какое? — решила проверить я интуицию моей секретарши.

— Измордованное — вот какое! — засмеялась она.

Виктор только покачал головой.

— Измордованная морда, — подхватила я, — гарантирую вам, мои дорогие, что вы бы и минуты не прообщались с мадам Ямпольской без того, чтобы не послать ее куда подальше или не плюнуть в ее наглую пьяную рожу!

— Что, такая мерзавка?

— Да-а… — махнула я рукой.

Мы уже выбрались на центральные улицы. Растоптанный прохожими снег медленно сползал с тротуаров на дорогу. Фонари бодро поливали оранжевым сиропом эту мерзлую кашицу, хлюпающую днем под ногами пешеходов и колесами авто, а к вечеру ложащуюся на тротуары ледяным настилом.

— Весной пахнет. — Маринка опустила стекло и, высунув нос, пробовала уловить в воздухе что-то интересное.

— Ты как хищник, идущий по следу лани, — пошутила я.

— А мы и идем по следу этой Люси непонятной, — отозвалась Маринка, — знаешь, Оль, я все больше и больше склоняюсь к мысли, — откинулась она на спинку сиденья, — что это она Мишку кокнула.

— Ага, — усмехнулась я, — и в ванну его сама погрузила. Ты хоть знаешь, какие трупы тяжелые?

— А ты?

Мы глупо расхохотались.

— Просто в кино сто раз видела, — не отступала я, — представь себе, слабая женщина… А ведь Мишу худеньким нельзя назвать…

— Да-а, — с наигранной томностью вздохнула Маринка, желавшая, как видно, и дальше отпускать шуточки в лучших традициях черного юмора, — уж кто-кто, а я могу это сказать с уверенностью.

— Перебор, — намекнула я на присутствие Виктора.

Что же это получается, если он молчит, то можно о нем думать как о неодушевленном предмете и обращаться соответственно? Словно подтверждая мои слова, Виктор снисходительно хмыкнул.

— Тогда как? — допытывалась Маринка. — Кто Мишку убил?

— Мне кажется, Люся — подсадная утка. Ее попросили обслужить победителя бильярдного турнира, не сомневаясь, что таковым будет Коромыслов. Он отправился с ней к себе домой, и кто-то, кому выгодна его смерть, проник в квартиру, воспользовавшись хорошо оплаченной услугой проститутки. Может, она и дверь преступнику открыла…

— А сама ушла? — ехидно полюбопытствовала Маринка.

— На это можно только надеяться, — мрачно сказала я.

— Что ты имеешь в виду?

— Представь себе: ты убила мужика. Станешь ты разбрасывать у него свою одежду и оставлять свой парфюм?

— Может, растерялась? Может, все случайно вышло. Что, если он к ней с какими-нибудь извращениями приставал? — не унималась Маринка.

— Решил выместить на ней свою злость и досаду из-за того, что, приведенная неким таинственным Шуриком, она не соответствовала параметрам 90–60 — 90? — иронически заметила я.

— Говорят, сейчас эти параметры не в моде, — кокетливо сказала Маринка.

— А что же в моде, унисекс? По-моему, это тоже уже не актуально.

— Не знаю, что актуально, а что нет. Этих фотографов и кутюрье не поймешь! — с досадой воскликнула она. — Знаю только, что 90–60 — 90 вышли в тираж.

— И все-таки, — вернулась я к прежнему разговору, — как-то не укладывается у меня в голове, что Люся эта могла сначала ударить Мишку, а потом еще и перерезать ему горло. Представь: кто-то тебя достал, приставал к тебе, как ты сказала, с извращениями, хотя мне трудно вообразить себе такое извращение, на какое бы не отважились эти девицы за лишнюю зеленую купюру…

— Ну, приставал, — стала в оборонительную позицию Маринка. Она любую дискуссию почему-то воспринимала как покушение на свое драгоценное «я», — дальше что?

— Я бы, например, ограничилась ударом. Собрала бы вещички — и бежать. Неужели Мишины приставания могли разбудить в Люсе, обычной шлюхе, привыкшей к каждодневным унижениям, кровожадного зверя? Зачем ей перерезать ему горло?

— А ограбление? Ты забыла? — нашлась Маринка, решившая до конца отстаивать свою точку зрения.

— Сомневаюсь, — скептически процедила я.

— В чем? В том, что это действительно ограбление, или в том, что ради того, чтобы украсть несколько ценных вещей, Люся отважилась на убийство?

— Да ты прямо Шерлок Холмс: все раскладываешь по полочкам, — усмехнулась я.

— Есть у кого учиться, — намекающе заявила Маринка.

— Не верится мне, что это она перерезала Коромыслову горло. Она прекрасно знала, что множество людей видели, как Миша уводил ее из клуба. Зачем ей так рисковать? И почему она оставила свои вещи в Мишиной квартире?

— Я же сказала, растерялась, обалдела, когда увидела Мишку убитым, — не сдавалась Маринка.

— Налицо противоречие, — спокойно возразила я, — если, как ты говоришь, она перерезала ему глотку, причем сделала это сознательно, то эта ее предумышленность не вяжется с ее «растерянностью», пребывая в каковой она забыла в Мишкиной ванной трусы свои, да простится мне этот натурализм, и флакон духов. Если же это не она убила Коромыслова, то напрашивается вопрос, кто? И опять же почему в его квартире оказались ее вещи? Какова вообще ее роль во всей этой истории?

— А вот это мы и должны выяснить, — деловито подытожила Маринка.

Виктор остановил машину. По тротуару в своей обычной разбитной манере прогуливались проститутки. Они стреляли глазами по окнам проезжающего автотранспорта, переговаривались, сопровождая реплики вульгарным хохотом, демонстрировали кричащие туалеты, имевшие целью привлечь внимание.

Некоторые только вымученно улыбались и зябко поводили плечами. Возле чугунной ограды, в глубине тротуара, я заметила Светлану. Она стояла в обществе двух девушек, одетых в короткие шубки из крашенного в яркие цвета песца. В свете фонаря были видны их наштукатуренные лица со следами разочарования и скуки. Все курили. Света делала это с подчеркнуто независимым видом. Хлопнув дверцей, я направилась к этой «теплой» компашке. Девицы видели меня впервые — когда я разговаривала в прошлый раз со Светой, они отсутствовали. То ли с миссией выезжали, то ли еще до места работы не добрались. Они с любопытством уставились на меня, Света же сделала сердитое лицо.

— Я от Ямпольской, — сходу начала я, — ее там нет. Она со вчерашнего дня домой не возвращалась.

— А я-то тут при чем? — огрызнулась Света.

— Ты сказала, что видела, как она уехала на «Вольво».

— Ну и что? — вяло отозвалась она и зевнула.

— Того мужчину, который с ней разговаривал, описать можешь?

Я достала из сумки кошелек, а из него — сотенную купюру. Взгляды Светиных подружек сделались еще более заинтересованными.

— Расследование, что ли, какое? — догадалась одна из них, курносая блондинка.

— Ага, — пошловато усмехнулась Света, издавая языком такой звук, словно выковыривала клочок мяса из кариесного зуба, — расследование. Только я в эти игры не играю, — насупилась она, — какой хрен мне себя подставлять?

Я «злонамеренно» шелестнула купюрой. Но Света, похоже, отказывалась рисковать за сотенную или просто набивала себе цену, рисуясь перед подругами. Я присовокупила к сотенной еще одну такую же купюру.

— Здоровый такой, волосы черные, глаза тоже, так ниче мужик, симпатичный, лет тридцати пяти, нос крупный, но не такой чтоб картошкой или…

— С горбинкой? — помогла я.

— Ага, — Света мотнула своей упрямой головой, — только лицо какое-то недоброе, хмурое какое-то. Рот неприятный. Вот такой, — Света сделала кислую мину, опустив углы рта, — и говорил резко так, с наездом. Только когда Людка его осадила немного, начал уговаривать. Сто баксов обещал.

— А одет во что?

— В плащ кожаный, тоже черный, ха-ха, — развязно продолжила Света, — пахло от него этой, как его…

— «Уан мэн шоу», — назвала я распространенную марку мужского парфюма.

— Не-е, — пренебрежительно отозвалась Света, — «Фаренгейтом» несло. Это покруче, — с достоинством добавила она.

— Согласна, — дружелюбно улыбнулась я, — еще что-нибудь добавить можешь?

— Не-а, — ее рука инстинктивно потянулась за деньгами, — да, то есть могу, — вспомнила она, — если ты добавишь.

Я достала еще пятьдесят рублей. Света разочарованно вздохнула, но, видно, согласилась дополнить данную мне информацию за столь незначительную сумму.

— Говорил еще, что дяди крутые будут, и если Люська все как следует сделает, заработает никак не меньше трехсот гринов.

Света на миг задумалась.

— Это все?

— Все.

— Раньше ты этого дядечку не видела? — на всякий случай спросила я.

— Видела, — был ответ.

— Где, если не секрет?

— Секреты продаются и покупаются, — хитро улыбнулась она.

Я достала еще пятьдесят рубликов.

— Не-е, так дело не пойдет. — Света пренебрежительно выпятила губы и, словно соскучившись, завертелась на каблуках.

Я уступила, как говорится, просьбам трудящихся и выудила из кошелька еще полсотни.

— Другое дело, — довольно улыбнулась Света, — в баньке одной видела. Я туда не отсюда попала. Тогда я еще этой чернухой не занималась. Подружка одна предложила съездить в сауну с крутыми дядями. Вот мы и поехали.

Света замолчала.

— Ну и… — попробовала я ее подтолкнуть.

— Ну и… — в тон мне сказала она и сделала характерный жест большим и указательным пальцем, намекая на деньги.

Я покорно достала сотку, но спрятала обратно в кошелек пятидесятирублевку. Вот ведь цыганская порода: вымогает и вымогает!

— Там я его и встретила. А дяди, как видно, шишки были, — не без гордости сообщила Света.

— Чиновники, управленцы, бизнесмены?

— Да, да, чиновники важные. Что-то о бюджете трепались. Как бы его так крутануть, чтобы себе в копилки что-нибудь ссыпать. Только этот чернявый вроде как при них был. В разговоры ихние не лез, но все старался в рожу заглянуть, словно лизнуть собирался…

Она выразительно посмотрела на меня. Я молча расплатилась со Светой, полагая, что больше никакой ценной для меня информацией она не обладает, и вернулась в машину.

— Давай, Вить, побыстрее отсюда. Тошно что-то, — только и сказала я, сев на свое место.

— Какие мы чувствительные! — Маринка, похоже, обиделась на то, что ее многоминутное ожидание не получило должного вознаграждения в виде подробного отчета с моей стороны.

Засим мы решили на сегодня расстаться, вернее, так решила я на правах старшего по должности. И хотя мои полномочия главного редактора «Свидетеля» заканчивались с окончанием рабочего дня, никто возражать не стал. Сначала мы завезли Маринку в ее коммуналку, потом Виктор доставил меня в мои трехкомнатные апартаменты. Чтобы Виктору не пришлось добираться до дома на перекладных, я настояла, чтобы он ехал домой на моей «ладушке», а завтра утром, после моего звонка, приехал бы ко мне и отвез в редакцию. Может, у Виктора на этот счет были свои мысли, не знаю, во всяком случае, он мне о них ничего не сказал, чем я и воспользовалась. То есть воспользовалась его молчанием, которое посчитала за согласие.

Утром я люблю поспать подольше. Особенно в тех случаях, когда накануне поздно ложусь. Может, кто-нибудь устроен по-другому, но мой молодой организм нуждается в полноценном ночном отдыхе. Нагло пользуясь тем обстоятельством, что Сергей Иванович Кряжимский, мой зам, взвалил на свои плечи львиную долю моих обязанностей главного редактора, я позволяла себе иногда не заводить с вечера будильник и просыпаться не от его надрывно вибрирующего звука, а естественным образом.

Под утро я впадала в сладостное состояние полубодрствования-полудремы, которое незаметно, исподволь перетекало в ощущение парящей легкости, когда руки и ноги наливаются силой, в голове заново рождается мир, погибший вчера вместе со мной, ресницы сами собой взлетают и глазам открывается прекрасное, как в сказке Шахразады, утро. И даже не важно, ясный ли за окном день или льет как из ведра, — солнце у меня в душе. А рядом молчаливый друг будильник, и он из-за этой своей молчаливости становится еще ближе и роднее.

На этот раз все было не так. Вернее, не совсем так. Будильник я с вечера трогать не стала, только пожелала ему спокойной ночи, а вот про еще одного друга-приятеля забыла. Поэтому плавно текущий процесс пробуждения был напрочь скомкан, и я очнулась от верещания телефонного звонка.

— Алло, — не открывая глаз, я нащупала трубку и поднесла к уху.

— Доброе утро, Ольга Юрьевна, — нагло заявил мужской голос, показавшийся мне знакомым.

— Пусть будет по-вашему, — пробурчала я, — но лично я так не считаю.

— Что я слышу! — взял фальшивую ноту удивления голос. — Прямо уныние ослика Иа. На вас, Ольга Юрьевна, это не похоже.

— Кончай ерничать, Лютик, — наконец я узнала моего абонента, Романа Лютикова, с которым не общалась уже около года, — че тебе не спится-то?

— Во-первых, Бойкова, — Роман сменил тон на более серьезный, — я обычно сплю ночью, когда ночью не пью. Во-вторых, если я тебя разбудил, то прошу извинить, а в-третьих и самое главное, если ты узнаешь, что я тебе приготовил, ты забудешь про всякий сон, а станешь ползать передо мной на коленях и упрашивать, чтобы я поскорее тебе все выложил.

— Ну это навряд ли, — позволила я себе высказать недоверие, и в это самое время что-то торкнуло у меня в голове, потому что я знала, где работает Рома.

Лютиков работал в одной газетке демократического толка под названием «Глас народа», которая хоть и давала частенько острые материалы, но выходила таким мизерным тиражом, что эти самые материалы оставались практически никому не известными. Тем не менее Рома работал там уже не первый год. Может, из-за своего упрямства — а этого ему не занимать, — а может, по каким-то другим причинам, которых я не знала. Во всяком случае, там у него была возможность писать то, что он думает, хотя не всегда (да что там не всегда, почти никогда!) его критические наблюдения получали в городе широкий резонанс. Не один раз, зная его способности и нюх на сенсации, я пыталась переманить его к себе, но он всегда отказывался, мотивируя это надеждами, которые на него возлагало его либеральное начальство.

— Короче, Бойкова, — сказал он, — через час подгребай к Дому офицеров.

— Погоди-ка, Рома, — торопливо, боясь, что он положит трубку, сказала я, — давай лучше я к тебе подъеду.

— Ну нет, — заартачился он, — делай, как я сказал.

И повесил трубку.

Я сидела на постели и еще несколько секунд держала трубку возле уха, слушая короткие гудки. Потом все-таки положила ее на аппарат и кинулась на поиски сумочки, где у меня записная книжка. На розыски ушло не более пяти минут, но когда я наконец дозвонилась до «Гласа…», там мне ответили, что Лютиков в редакции еще не появлялся. Значит, он звонил из дома, решила я и, торопливо найдя его домашний телефон, попыталась дозвониться туда. Насчитала восемнадцать длинных гудков и только после этого повесила трубку. Во рту стало сухо и противно. Где еще искать Лютикова, я решительно не знала. Я прошла на кухню, достала из холодильника ополовиненную пачку апельсинового сока и принялась жадно пить прямо из отрезанного носика. Утолив жажду, позвонила Виктору и направилась в ванную.

Может, все еще обойдется, и Ромка не станет третьей жертвой, думала я, принимая душ, наскоро перекусывая и наводя марафет. Очевидно, что есть какая-то информация, из-за которой погибли уже два журналиста. Можно было бы списать эти два происшествия как случайные, если бы Коромыслов и Егоров не позвонили перед этим мне и не сообщили, что у них кое-что есть для меня. До смерти Егорова я вообще-то думала, что Коромыслов пал жертвой нелепой случайности, что его зарезала проститутка, которую он выиграл в бильярд. Но после гибели Егорова все стало выглядеть в совершенно другом свете. Но что именно Коромыслов и Егоров знали и хотели мне сообщить?

Виктор посигналил из машины. Я уже наготове. Тут же вышла, заперла за собой дверь и спустилась вниз.

— Привет, — бросила я, — едем к Дому офицеров. У меня там встреча с одним журналистом, — пояснила я и, вспомнив, что сегодня еще не курила, достала сигарету.

ГДО, как сокращенно именовался Гарнизонный Дом офицеров, главным фасадом выходил на довольно узкую улицу, по противоположной стороне которой тянулась выкрашенная в черный цвет металлическая ограда парка Липки. Другим своим фасадом ГДО смотрел на еще менее широкую улицу, которая упиралась в эту самую ограду. Остановить машину там можно только на стоянке, перед главным фасадом.

Мы подъехали, когда до назначенной встречи оставалось еще десять минут. Единственное свободное место, где можно запарковать машину, оставалось только в самом конце стоянки. Я не помнила, знает ли Рома мою машину, а так как стекла в моей «Ладе» тонированные и снаружи через них ничего не видно, мне пришлось выйти. Да я и не могла спокойно сидеть на одном месте. Сначала походила туда-сюда вдоль главного фасада, а потом свернула на примыкающую улицу. Там стояли три мусорных бака, в которых ковырялся палкой бомж в старом пальто с поднятым воротником. Видно, он заметил, что я на него смотрю, потому что повернул голову в мою сторону. Его морщинистое лицо показалось мне знакомым, но бомж тут же отвернулся и продолжил свое занятие.

Я закурила и снова принялась гулять вдоль главного фасада. Уже пять минут прошло после назначенного времени, а Лютиков все не появлялся. Нервно вертя в руках сигарету, я снова дошла до угла ГДО, где почти носом к носу столкнулась с бомжем — тот закончил шерудить на помойке и направлялся по своим делам. Я сделала шаг в сторону, пропуская его, потому что он, как я поняла, сворачивать не собирался. Но он шагнул в ту же строну, преграждая мне дорогу.

Вот еще, только этого мне не хватало! Я сделала еще шаг влево. То же движение повторил бомж.

— Это я, — сказал он, — не удивляйся.

— Господи, Рома! — вскрикнула я обрадованно, но вовремя перешла на шепот. — Какого черта ты так вырядился?

— Для конспирации, — негромко произнес он, — кажется, за мной следят. Вернее, не кажется, я в этом уверен, но сейчас как будто удалось от них ускользнуть.

— От кого — от них? — недоуменно спросила я, оглядываясь по сторонам.

— Не верти головой, — прошипел Рома, — лучше слушай. Есть материал. Если его опубликовать, кое-кто из областного начальства вылетит из своих кресел без выходного пособия. Когда мне его предложили, я сразу понял, это не для моей газетенки. А у тебя тираж, и ты ни от кого не зависишь. Все остальные наши фуфелы просто не решатся дать его в печать. Я сразу подумал про «Свидетель», но когда попытался выйти из дома, чтобы предложить тебе эту «бомбу», понял, что меня «пасут»: афганская школа еще сохранилась. Пришлось немного отсидеться. — Рома слабо улыбнулся.

— Мог бы пригласить меня к себе, — хмыкнула я.

— Чтобы тебя нашли в ванной с перерезанным горлом? — невесело ухмыльнулся Лютиков.

— Ты знаешь?

— Слушаю новости. Иногда.

— Егорова сбили машиной, — сказала я, — он тоже звонил мне перед этим. Ты можешь хотя бы сказать, что за материал?

— Для этого я и пришел. — Рома все поглядывал в сторону дороги. — Мужик, который мне его предложил, сбежал с зоны. Его вроде бы подставили, но это в принципе неважно. Он тоже сейчас мертв — убит при задержании. Вся проблема в том, что я не знаю, где теперь искать этот материал. Мужик сказал, что все хранится у него в надежном месте. Ты должна мне помочь. Они теперь думают, что я все знаю, как Миша или Паша. Но не могу же я им сказать: «Ребята, отстаньте от меня, у меня ничего нет». Теперь или я найду эти проклятые бумажки, или меня найдут где-нибудь на помойке с дыркой в голове.

— А если ты их найдешь? — сгорая от любопытства и холодея от страха, спросила я.

— Тогда ты их опубликуешь, — злорадно усмехнулся Лютиков, — и такое закрутится! Им тогда не до меня будет и не до тебя, им придется свои задницы спасать.

— Ты хоть намекни, что за бумажки-то.

— Лет пять-шесть назад на захоронение радиоактивных отходов выделили огромные деньги, что-то порядка двадцати миллионов долларов. Наверняка ты слышала про этот поселок Шитово у нас в области, где находится склад оружия. Сейчас-то это не секрет, а тогда еще об этом мало кто знал. Погоди-ка, — Роман внезапно умолк, пристально глядя в конец улицы, где из-за поворота показалась неказистая серая «копейка» и медленно начала приближаться к нам. — Черт, — выругался Лютиков. — Ты на машине?

— Да, — только и смогла ответить я.

— Спокойно иди к своей тачке и не оборачивайся, — быстро проговорил Рома и, наклонившись, стал ковырять палкой у себя под ногами.

Я послушно двинулась вдоль улицы и, дойдя до угла, бросила незаметный взгляд через плечо. Лютиков шел следом. Дойдя до главного входа в ГДО, я сделала вид, что собираюсь войти внутрь, и снова обернулась. Ромка двигался следом, и если бы я не знала, что это он, никогда бы не смогла узнать его. Тут я вспомнила, что у Ромы жена была актриса, она работала в театре драмы. Видимо, Рома научился у нее искусству перевоплощения. В это время серая «копейка» тоже свернула в нашу сторону, и когда поравнялась с Лютиковым, водитель — темноволосый мужчина лет тридцати пяти — высунул в открытое окно пистолет с длинным глушителем, какие бывают обычно в фильмах про шпионов. Я услышала сухой щелчок… Серая «копейка» резко прибавила скорость.

Сначала я даже не поняла, что произошло; все мое внимание было приковано к серому автомобилю. Но когда перевела взгляд на Рому — а он уже не шел и не стоял, а лежал на тротуаре, — меня словно током ударило. Это же в него стреляли из этой чертовой машины! Забыв об осторожности, я бросилась на помощь Роману. Едва не растянувшись на утоптанном снегу, который еще вдобавок раскатали в одном месте до льда, я подлетела к Лютикову. Он лежал на боку со скрюченными ногами, поджав одну руку под себя. Рядом валялась палка, которой он копался в мусорных ящиках.

Нагнувшись над ним, я взяла его за подбородок и повернула его лицо вверх. Глаза были закрыты.

— Рома, Рома, — потрясла я его за плечо, — ты жив?

Он открыл на мгновенье глаза и тихо прошептал:

— Уходи немедленно, дура.

После этого закрыл глаза и замолчал.

Уйти?! Как бы не так! Я кинулась к машине, чтобы позвать Виктора, но он и сам, поняв, что творится что-то неладное, уже торопливо шел навстречу. Вместе с ним мы подбежали к недвижимому Лютикову.

— В машину его, быстро, — скомандовала я.

Виктор сначала недоверчиво посмотрел на меня, но увидев, что я не шучу, принялся за дело. В тот момент, когда мужчина из «копейки» выстрелил в Лютикова, на улице рядом с Домом офицеров никого не было, не считая двух-трех водителей, поджидавших на стоянке своих хозяев. Но они сидели в машинах лицом к фасаду и не могли видеть, как стреляли в Романа. И уж точно они ничего не слышали. Хотя падение Романа могло быть ими замечено.

Со стороны это выглядело примерно так: шел себе бомж, наверняка пьяный, да и свалился неожиданно посреди улицы. Тут к нему подбегает сначала девушка, то есть я, потом прилично одетый молодой человек — Виктор, и начинают этому бомжу помощь оказывать. Окно стоявшего неподалеку «мерина» опустилось, оттуда выглянула толстая рожа. Ухмыляясь и глядя на нас, как на дураков, браток сплюнул и произнес:

— Да вы че, в натуре, мараетесь? Проспится — сам уйдет.

— Сам проспись, — бросила я со злости и поторопилась следом за Виктором, он тащил Рому на себе.

Я перегнала его, подбежала к машине и, открыв заднюю дверь, помогла Виктору затащить Романа внутрь. Сделать это оказалось не так-то просто. Виктору пришлось прислонить его сначала к машине.

— Держи, — сказал он мне.

Я пыталась держать Лютикова, прижимая к боку «Лады», но он был без чувств, ноги его не держали, и как я ни пыжилась, он выскользнул и почти сполз на землю. К счастью, Виктор к этому времени уже залез в машину с обратной стороны и подхватил его из моих рук. Он усадил Ромку на сиденье. Я поместилась рядом и рукой обхватила Лютикова за плечи. Виктор захлопнул дверь, занял место водителя и, обернувшись, выразительно посмотрел на меня.

— Куда?

Куда, куда?.. Если бы я знала. Точно я знала только одно — в больницу Романа вести нельзя.

Я приложила пальцы к шее Лютикова под подбородком, потом чуть сместила ладонь вправо. Пульс был слабым и неровным, но главное, был!

— Витя, — тяжело перевела я дыхание, — это мой приятель, журналист. В него стреляли. Он владеет очень важной информацией. В больнице его могут найти.

Может быть, предположение, что Романа нельзя везти в больницу, было не совсем обоснованным, но именно так я в тот момент думала. Если кто-то за ним следит и не уверен, что до конца с ним разделался, то наверняка попытается это выяснить. А когда узнает, что Лютиков жив (господи, хоть бы он в самом деле остался жив!), то постарается исправить свою ошибку.

Но без медицинской помощи ему нельзя. Надо что-то придумать, и чем скорее, тем лучше. Я даже не знала, куда он ранен и как много мы имеем времени в запасе.

У меня нет знакомых врачей, имеющих частную практику. Вернее, такие есть, но профиль работы у них не тот.

Решение пришло как-то само собой. Я вдруг вспомнила об одной своей знакомой Елене Логиновой, она работала заведующей хирургическим отделением в Восьмой городской больнице. Единственным смущающим меня обстоятельством было то, что больница эта располагалась довольно далеко от центра. На то, чтобы искать какие-то другие варианты, времени не оставалось, и поэтому я решилась.

— Гони в Восьмую, — сказала я, и Виктор надавил на газ.

Добраться до Восьмой горбольницы от ГДО можно двумя путями. Один ведет прямиком через центр, и он короче, но там в это время суток можно надолго застрять в пробке. Другой проходит немного правее; путь этот длиннее, зато шансов застрять гораздо меньше. Это относительно новая четырехполосная трасса, почти без светофоров. К ней Виктор и направился.

Когда мы выехали на трассу, моя «ладушка» развила скорость, сравнимую со скоростью самолета. Не сверхзвукового, конечно, но весьма приличную. На спидометр я не смотрела, но судя по тому, что двигавшиеся в одном направлении с нами автомобили улетали назад, словно не ехали, а стояли на обочине, скорость громадная. И это зимой, когда сцепление колес с дорогой… В общем, сами знаете, какое зимой сцепление.

Честно говоря, мне было не до того, чтобы думать о скорости и о сцеплении, потому что на руках у меня затих Лютиков. Он пока не приходил в себя, и я поддерживала его голову, да и его самого, чтобы он не завалился набок. Но все же я заметила, что Виктор как-то занервничал. Сначала подумала, что он боится нарваться на пост ГИБДД с радаром, а потом поняла, что дело тут вовсе не в этом. Он постоянно поглядывал в зеркальце заднего обзора и слегка покачивал головой. Я немного отстранила Лютикова и с большим трудом посмотрела назад. Словно на невидимом канате, за нами следовала серая «копейка». По ее виду трудно было даже предположить, что она способна двигаться с такой скоростью.

— Ты видишь, Витя, — я тронула его за плечо.

Вопрос излишний. Конечно, Виктор ее заметил гораздо раньше меня, поэтому и начал нервничать. Но он все же кивнул на мои слова.

— Надо что-то сделать, Витя, — произнесла я умоляющим голосом, — он нас всех перестреляет.

Виктор слегка шевельнул одним плечом, что я истолковала как сомнение, мол, в жизни все бывает, но зачем же так утрировать.

В это время мы уже приближались к путепроводу через железнодорожные пути. Больница находилась на другой стороне. Впереди двигался троллейбус, который тоже собирался сворачивать на путепровод. Виктор обогнал его и успел вписаться в поворот перед самым его носом. Этим он отсек от нас серого «жигуленка», но легче нам не стало: впереди, перекрывая нам путь, двигался рейсовый автобус. «Копейка» не могла к нам приблизиться, но и мы не могли он нее оторваться. После движения с сумасшедшей скоростью по трассе наша теперешняя скорость в сорок километров в час казалась мне просто черепашьей, а подъем бесконечным. И все-таки он закончился.

Виктор надавил на газ, двигатель взвыл, и колеса, проскальзывая, потащили машину на обгон. В конце моста, на который мы вырулили, Виктору удалось объехать автобус, но тут возникло еще одно препятствие. Требовалось пересечь широкую площадь, по которой двигался транспорт в поперечном направлении. Его поток казался нескончаемым. Мы стояли и ждали, когда появится хоть малейший просвет в движении, чтобы рвануться вперед. Нам предстояло проехать через площадь, через трамвайные пути за ней, и тогда бы мы выбрались на дорогу, ведущую к больнице. Виктор поглядывал в зеркальце и постукивал пальцами по рулю. Я невольно тоже обернулась. Из-за автобуса, подпиравшего нас сзади, появился передок серой «копейки».

— Витя, — выдохнула я, но он и сам уже все видел.

Он надавил на клаксон и одновременно на педаль акселератора. Машина быстро тронулась с места, так как мы почти миновали мост и стояли под уклон. «Лада» проскочила буквально перед самым носом «Волги», та вовремя затормозила, чтобы не врезаться в нас. Водитель «Волги» тоже надавил на сигнал. Виктору пришлось немного притормозить, чтобы пропустить красную «Ауди», сбавлять скорость и останавливаться явно не собиравшуюся. За «Ауди» двигался «КамАЗ», и Виктор, рискуя оказаться под его колесами, снова рванул вперед.

Я зажмурилась, представляя, что сейчас с нами будет. Но обошлось. «КамАЗ» успел затормозить. Оставалось миновать второй двухполосный ряд, чтобы выехать к трамвайной линии. Это оказалось немного проще, потому что движение по направлению к городу было не таким интенсивным.

Серый «жигуленок», словно приклеенный, не отставал от нас. Я уже слышала сирену сине-белого милицейского «Форда», пробивающего себе дорогу воем и мельтешением проблескового маячка. Черт с ним, подумала я, по крайней мере, он отпугнет этого чернявого на «копейке». Ведь не полезет же тот на рожон. Но «Форд» находился еще далеко, а «копейка» со стрелком-водителем совсем рядом. Мне казалось даже, что я слышу рычание ее мощного двигателя.

Наконец мы добрались до трамвайных путей. Я услышала звонок приближавшегося трамвая и, повернув голову направо, увидела, что он уже в нескольких десятках метров от нас. Но Виктор не останавливался и даже не тормозил. Наоборот, он набирал скорость. Этот непрерывный трамвайный звонок до сих пор стоит у меня в ушах. Я почти что вижу, как справа надвигается эта красная громадина, она заслоняет одно окно машины, другое… Сплошное красное пятно неумолимо надвигается на нас, а мы движемся ему наперерез. Я зажмуриваюсь и слышу удар, потом противный, просто омерзительный визг, когда трутся друг о друга два куска металла, и чувствую, что наша машина начинает набирать скорость.

Открыв глаза, я увидела, что трамвай тащит перед собой серого «жигуленка».

Оставив Виктора в машине присматривать за пострадавшим, я как шальная вылетела из нее и помчалась к центральному входу. Растолкав небольшую очередь, добралась до окошечка, где сидела молоденькая медсестра в накрахмаленном голубом чепце, и, запыхавшаяся, выкрикнула:

— Девушка, как мне найти Логинову Елену?

— Заведующую хирургическим отделением? — спросила девушка, глядя на меня с беспокойным недоумением.

Люди за моей спиной возмущались подобной бесцеремонностью, но мне было не до того, чтобы реагировать на их едкие и враждебные замечания.

— Да, Логинову, — механически повторила я, чувствуя, как между лопаток течет холодный пот.

— Одну минуту, — девушка набрала какой-то трехзначный номер на внутреннем телефоне и отчетливо проговорила в трубку: — Здесь пришли к Елене Владимировне Логиновой.

— Скажите, что Бойкова, — не в силах оставаться в роли наблюдателя, громко сказала я.

— Бойкова, — повторила девушка, — к Елене Владимировне…

Видно, трубку теперь взяла сама Логинова.

— Ага, — девушка обнадеживающе кивнула, — вот в эту дверь, на третий этаж, Елена Владимировна ждет вас в ординаторской.

— У меня халата нет и сменной обуви…

— Елена Владимировна, — сказала девушка в трубку, — у вашей знакомой нет ни халата, ни сменной обуви. Ага… ладно.

Она положила трубку на рычаг и обратила ко мне свое свежее личико:

— Ждите, Елена Владимировна сейчас спустится.

— Спасибо огромное! — до глубины души почему-то тронутая обычной любезностью младшего врачебного персонала, я едва не расплакалась.

Нервы шалят, решила я про себя, отходя от окошечка. Теперь меня окружали не ехидно-агрессивные реплики, а презрительно-недовольные взгляды.

— Все-таки могли бы в очередь встать, — пробубнила не вынесшая молчания публики и моего хамства пожилая одышливая дама, на голове которой возвышался норковый берет, напоминающий спирали нарождающейся Вселенной.

— Проехали, мадам, — огрызнулась я, разряжаясь таким вот нехорошим способом.

— Молодежь! — передернула она плечами.

В ее устах это слово прозвучало как неприличное ругательство. От дальнейшего бесполезного диспута меня спасло появление Лены.

Господи, как важное положение меняет людей! Ленка располнела, повесила на нос очки, движения ее стали величавыми. Только улыбка осталась прежней — открытой и живой, естественной, я бы сказала. Она в голубом халате и чепце. Прядки ее коротких темных волос при помощи нескольких невидимок были аккуратно забраны под чепчик. В совокупности с очками это придавало Ленке строгий вид, который можно было бы назвать чопорным, если бы не благожелательно-добродушное выражение ее украшенного природным румянцем лица.

— Бойкова, ты, что ль? — обратилась она ко мне с дружеской фамильярностью. — Что, горло заболело? — пошутила она.

— Лен, — я отвела ее в сторону, к самому окну и понизила голос, — у меня к тебе дело срочное и важное.

— Ну, говори, — с интересом взглянула на меня Ленка.

— У меня человек в машине… раненый.

— Раненый? — насторожилась Ленка. — Как раненный?

— Огнестрельное ранение. Не знаю, насколько это серьезно… Дело сугубо конфиденциальное, — нагнетала я напряжение, — ты не посмотришь? Я отблагодарю!

— Ну ты, Бойкова, даешь! Преступник?

— Жертва.

— Давай его сюда, — скомандовала Ленка, — я к тебе санитаров пошлю.

— Нет, — решительно сказала я, — нужно так, чтоб никто не знал. А то неприятностей не оберешься!

— Да хватит из себя Джеймса Бонда ломать! — насмешливо посмотрела на меня она.

— У вас черный ход есть? — задала я идиотский вопрос.

Ленка кивнула.

— Где?

Она объяснила все диспозиции.

— Жди нас там, — сказала я, гордая тем, что так легко и просто решила проблему с сохранением Ромкиного инкогнито, — пойми, если через регистратуру… Все эти записи… Ну, ты меня понимаешь…

Ленка опять кивнула.

— Здесь точно нет никакого криминала? — озабоченно спросила Ленка.

— Зуб на холодец.

— Ладно, жду.

Ленка исчезла за той же дверью, из которой появилась, а я побежала к машине.

— Давай, — скомандовала я Виктору, — как можно естественнее.

Он ответил на мои суетливые действия и вздорную фразу недоуменным взглядом. Мы подхватили Лютикова, так и не пришедшего в сознание, и понесли-потащили к черному входу. Нам пришлось обогнуть здание больницы. Логинова ждала нас за выкрашенной в серый цвет стальной дверью.

— О, боже! — воскликнула она, увидев перемещавшегося исключительно благодаря нашей помощи Лютикова.

Его мотающаяся голова могла впечатлить кого угодно.

— Быстро к лифту! — Эмоции у Ленки сменились трезвой оценкой обстановки.

Мы загрузили Лютикова в лифт. Поднялись на третий этаж.

— Сюда. — Ленка уже отпирала белую дверь, расположенную слева, в закутке.

Направо шел широкий гулкий коридор. Словно сквозь туман различала я голоса людей. При выходе из лифта я краем глаза посмотрела в этот казавшийся мне просто огромным коридор: белые силуэты врачей и медсестер, медленно передвигающиеся фигуры больных в халатах, густые полосы дневного света на полу, открывающиеся и закрывающиеся двери палат и перевязочных…

Мы втащили Лютикова в комнату, разделенную на два отсека ширмой из натянутых на деревянную раму простыней.

— Сюда его, — приказала Ленка, зайдя за ширму.

Мы опустили Лютикова на кушетку, расстегнули пальто.

— Снимайте, только осторожно, — Ленка уже готовила инструмент.

— Лен, — заныла я, — он не умрет?

— Молчи, Бойкова! — прикрикнула она.

Сняв с большим трудом с Лютикова пальто, мы застыли рядом с кушеткой.

— Ты что, не видишь, у него плечо повреждено, — усмехнулась Лена типичной для знающего хирурга усмешкой, — что же вы, не рассмотрели?

Я не стала докладывать ей, что не было возможности серьезно заняться Ромкой, так как наши мозги решали более, не побоюсь это сказать, важную задачу — как выбраться живыми из опасной гонки. Ведь ежели бы мы погибли от руки того снайпера из «копейки», неизвестно, где бы сейчас находился наш друг.

— Ага, — облегченно вздохнула я, рассматривая рану безо всякого физиологического страха или отвращения. Словно она и только она являлась единственным доказательством взрывчатой силы информации, которой располагал Лютиков.

— Кладите его сюда, — Ленка указала на широкий стол, — и идите за ширму. Я сама справлюсь. У него болевой шок.

Мы повиновались доктору. Сидя на стульях возле покрытой салфеткой тумбочки, я втягивала ноздрями стерильно-йодисто-хлорный воздух больницы. Жаль, что курить нельзя. Мы слышали треск раздираемой материи, ледяное позвякивание инструментов, постанывание Ромки, Ленкины вздохи и ее же «так-так». Не знаю, как «пуленепробиваемый» Виктор, а я основательно взмокла. Вот ведь куда может завести работа папарацци, с внутренней усмешкой подумала я. Виктор непонимающе посмотрел на меня, нашла, мол, время улыбаться. А улыбалась я оттого, что теперь знала — Лютиков останется жив. Это, можно сказать, была чистая радость за такую же смертную тварь, какой являлась и я сама. Каким был и неподвижно сидящий возле меня Виктор, и даже Ленка, казавшаяся мне минутой назад почти волшебницей. Хирурги всегда представлялись мне людьми не от мира сего, хотя они только и делали, что копались в человеческих внутренностях, удаляли опухоли, резали живую плоть и зашивали. Что может быть натуралистичней? Но именно в силу этого хладнокровного копания и зашивания они выглядели этакими прометеями или гефестами благодаря своему таланту и искусству в умах и сердцах людей.

Мне почему-то хотелось так думать, и я думала, чувствуя неудержимое приближение дремы. Да, еще минута — и я засну. Я зевнула и снова улыбнулась. Вконец озадаченный Виктор тоже… улыбнулся. Наверное, для того, чтобы не чувствовать себя дураком. Или это блаженное выражение моего лица так на него подействовало? Смогло высечь божью искру из этого гранита? Теперь уже себя я склонна считать Прометеем. Каково это — быть прикованным к скале… Где-то в глухой Скифии… Ревет ветер и… орел…

— Пулю я удалила, — раздался бодрый голос словно с небес, — кость не задета. Эй, Бойкова, не спи — замерзнешь!

— А я и не сплю! — встрепенулась я.

Неземной голос оказался Ленкиным сопрано. Она стояла перед нами собранная и строгая.

— Он еще под действием анестезии. Очнется, дайте ему обезболивающее. И перевязки — два раза в день. У вас есть где?..

— Найдем, не волнуйся, — с энтузиазмом отозвалась я.

— Я за него, — ткнула большим пальцем через плечо Ленка, — волнуюсь! Берите его и…

Она улыбнулась.

— Лена, ты так меня выручила! — бросилась я ей на шею, когда Виктор скрылся за ширмой.

Я достала из кармана пять десятидолларовых бумажек и сунула в карман ее халата.

— Ты что, Бойкова! — покраснела и отстранилась она. — Я не за это…

— Купишь детям «Милки уэй», — засмеялась я.

Она попробовала всучить мне доллары обратно, но теперь уже я возмутилась и даже рассвирепела.

— Бери, а то в окно выкину! — пригрозила я.

— Тихо ты!

— Не знаю, как тебя и благодарить, — с чувством сказала я.

— Уже отблагодарила, — вздохнула Ленка, — ну что мне с тобой делать?

— Да перестань! Ты же не обязана…

— Слушай, прямо какой-то «Военно-полевой роман», — усмехнулась она, — где хоть вы этого нашли? Может, теперь по совместительству еще и над заблудшими душами опеку несешь?

Я знала, что Ленкина ирония такая же острая, как и скальпель, которым она привыкла орудовать.

— Это наш, Лена, коллега, — серьезно и даже торжественно сказала я, — а барахло на нем для конспирации.

— А я наклоняюсь и удивляюсь, — засмеялась она своей рифме, — что это от него не пахнет. От бомжей-то, сама знаешь, как несет! Щетины нет… А на лице словно клей резиновый высохший…

Скорее всего это и был резиновый клей, при помощи которого Лютиков искусственно, но не слишком искусно состарил себя.

— Не поднаторел товарищ наш еще в вопросах конспирации, — с наигранным сожалением ответила я, — но ничего, у него еще все впереди!

— Ой, Ольга, сколько я тебя знаю, ты все такая же смешная!

— Работа… — выразительно вздохнула я, — на психику действует! — Я покрутила пальцем у виска.

— Ладно, — махнула она рукой, — у меня времени в обрез, — она озабоченно взглянула на часы.

Мы прошли с ней за ширму. Лютиков лежал бледный и осунувшийся. Я помогла Виктору надеть на Ромку пальто и снова принялась благодарить Ленку.

— Смени пластинку, Бойкова, — со снисходительной иронией посмотрела она на меня.

— О’кей. Если что, звони.

— Ты тоже звони. Если консультация нужна да и так просто…

Подхватив нашего больного, мы тем же самым методом транспортировали его до машины.

В этот самый момент к дверям больницы подкатила «Скорая». Вышедшие из нее санитары вынесли носилки. Я, помогая транспортировать Романа, кинула в их сторону любопытный взгляд. Вот еще один несчастный, подумала я. Мужчина, лежавший на носилках, хоть я и взглянула на него лишь мельком (ну не до того сейчас, чтобы разглядывать его), показался мне определенно знакомым. Его темные волосы и нос с горбинкой запечатлелись в моем мозгу, словно на моментальной фотографии, сделанной «Полароидом». Но в то мгновение у меня не было сил напрягать свою память.

Санитарам, как, впрочем, и нам, не удалось избежать вопросительных взглядов остолбеневших зевак. Никак не отреагировав на вопрос, застывший в глазах добропорядочных граждан, молодцы в белых халатах понесли носилки к приемному покою, а мы принялись усаживать-укладывать Лютикова на заднее сиденье. Наконец, проделав все необходимые действия, отправились ко мне домой.

Слава богу, никто нас больше не преследует! Иначе у меня бы случилась истерика, да, да, самая настоящая.

И только когда мы почти добрались до дома, правда, не на такой скорости, на какой гнали к больнице, до меня как-то само собой дошло, где я могла раньше видеть того человека на носилках. А видела я его не далее как сегодня. Лицо этого брюнета я «сфотографировала», когда он стрелял из своей «пушки» с глушителем в Лютикова. Это человек из серой «копейки», которую протаранил трамвай, по счастливой случайности не расплющивший в придачу и нас.

У подъезда дежурили две бабульки. Закутавшись в пуховые платки, они вышагивали, проходя, наверное, за день не меньше пяти километров каждая. С ними я по соображениям вежливости, конечно, здоровалась, но как звать-величать этих дряхлых «синичек», не ведала. Я сделала морду кирпичом и, помогая Виктору открыть дверь и извлечь Ромку, вошла следом за ними в подъезд. Эта сцена не смогла уберечь нас от критического шамканья старушек:

— Хотя бы меру знали, а то напьются… на ногах не стоят.

Хлопнувшая подъездная дверь не позволила услышать окончания этой обычной в таких случаях сентенции. Мы поднялись в квартиру.

— В гостиную, — скомандовала я.

Мы уложили Лютикова на тахту и только тогда сели в кресла и перевели дыхание. Я сняла шубку, проклиная себя за то, что вообще ее надела. В куртке я несомненно чувствовала бы себя более комфортно.

— Ты как хочешь, а я — в душ, — крикнула я Виктору из прихожей.

Виктор находился в гостиной подле Ромы, поэтому я не сподобилась увидеть его равнодушный кивок. Под душем я провела не более пятнадцати минут, поздравив себя с пробудившейся во мне под давлением обстоятельств способностью совершать водные процедуры в таком аскетическом режиме. Дело в том, что я привыкла нежиться в ванне часа по два. Особенно после таких вот пробежек, погонь и поднимания тяжестей. Это (ванна, конечно) очень расслабляет и, я бы даже сказала, просветляет. Только в ванной меня посещает чувство безопасности, как ни вздорно и ни банально это звучит, чувство полной изоляции от себе подобных. В гостиной, или в спальне, или на кухне ты все еще для них достижима: радио, телевизор, телефон. А в ванной… Конечно, можно и туда прихватить с собой сотовый… если хочешь испортить себе удовольствие.

Растеревшись полотенцем и нацепив махровый халат, я вернулась в гостиную и предложила Виктору последовать моему примеру. Он немного смутился — я прочла это в его глазах. Но потом, видно, решив, что никакой вольности в этом нет, пошел в ванную.

Лютиков спал. Я тоже была не прочь растянуться на своей удобной кровати и вкусить прелестей Морфея. Но памятуя о двух мужчинах в моей квартире, наоборот, решила взбодриться и отправилась на кухню готовить кофе. Оттуда же и позвонила в редакцию. Ответила обеспокоенная, как она сказала, «нашим исчезновением», Маринка. Я вкратце рассказала, что с нами приключилось, из уважения к ее ранимому самолюбию.

— Вечно тебе везет! — воскликнула она, услышав притчу о благородстве и взаимовыручке. — А Виктор?

— Моется в ванной, — мне почему-то захотелось подколоть ее.

Я ведь могла этого не говорить. Так нет же, ляпнула правду! Моя пробудившаяся привычка каверзничать и ставить таких вот сентиментальных барышень в тупик меня, впрочем, порадовала. Это свидетельствовало, что я пребываю в полной боевой готовности, даже не выпив чашки кофе.

— Как?.. — растерянно промямлила Маринка.

— Не смотрела, не знаю. Но, наверное, в этом он не сильно отличается от других людей, — иронизировала я, — а вообще-то кто его знает. Я могу тебе рассказать, как это делаю я. Вначале…

— Бойкова, — послышался ее сердитый голос, — твоими байками…

— …бойкими?

— …сыта по горло. Тут, между прочим, тебе звонили, — принялась она тихо и вежливо мстить, — интересовались, не появилась ли ты в редакции.

— Кто?

— Не представился. Мужской голос. И кажется, не предвещающий ничего доброго.

— Да ты что! — усмехнулась я, хотя на душе у меня заскребли кошки.

Этот брюнет на невзрачной серой «копейке» с суперсильным двигателем запросто мог сообщить по мобильному номер моей машины своим приятелям. Имея связи в милиции, без особого труда можно быстренько вычислить владельца машины, а значит, и все другие мои реквизиты, включая номера домашнего и мобильного телефонов.

Ведь государство похоже чем-то на бабку-сплетницу у подъезда. Непременно хочет знать о тебе все-все-все. Не успеет человек появиться на свет, а ему на ногу уже вешают бирочку, чтобы не перепутать с другими новорожденными. Дальше — больше. Его данные заносят в регистрационный журнал, потом родители отправляются в ЗАГС, где получают на него первый официальный документ — свидетельство о рождении, а в ЗАГСе остается запись, что родился новый человек, за которым теперь нужен глаз да глаз: как бы он чего не натворил, недоумок.

В свидетельстве о рождении указаны его фамилия, имя и отчество, а также фамилии, имена и отчества его родителей. Если (а такое, к сожалению, случается) у новорожденного нет юридического отца, то отчество все равно ставят (для порядка). А где вы видели человека без отчества? Я имею в виду Россию, конечно, а не какую-то там страну загнивающего капитализма, где отчества, строго говоря, в документах может и не быть (что не мешает, однако, государству не менее строго относиться к учету своих граждан).

Отдали ли юного гражданина в ясли или детсад, идет ли он в школу или поступает на учебу в среднее или даже высшее учебное заведение, везде его берут на заметку и заносят в различные реестры, регистрационные журналы, и так далее, и тому подобное. Я уж не говорю о поликлиниках и больницах, в архивах которых хранятся данные о всех без исключения болезнях и страданиях гражданина данного государства.

Это я все к тому, что о-очень не просто, если даже не сказать, что невозможно, каким-либо образом выскользнуть из этой регистрационно-канцелярской государственной системы. Случаются, конечно, исключения, но они, как водится, только подтверждают правило. И все бы ничего, ведь все это государству просто необходимо знать о своих гражданах, чтобы лучше заботиться о них, если бы не одно «но». Если бы к этим регистрационным документам имело доступ только государство!

А что такое государство? Вы мне можете сказать, что государство, если дать предельно сжатое определение, это некий высший институт власти, осуществляющий контроль за соблюдением социально-правовых норм. Конечно, вы будете по-своему правы, но в том-то и дело, что на различных ступенях власти стоят более или менее высокопоставленные чиновники, которые, в сущности, и есть государство. И даже в жилищно-коммунальном отделе по месту жительства девушка, выдающая вам справку, является как бы одним из таких государственных чиновников. Низшего звена, разумеется. Но эта представляющая интересы государства девушка является в свою очередь чьей-то сестрой, дочерью или даже женой, к примеру. А к ней можно обратиться и официально, как к представительнице государства, и неофициально, то есть по-родственному или по знакомству.

И получается, что ваши секреты, о которых должно по идее знать только государство, уже вроде бы и не секреты вовсе. К такому вот умозаключению я пришла. Не скажу, что пришла я к нему именно в данный момент. Я подбиралась к этому умозаключению исподволь и довольно долго, можно даже сказать, что я его выстрадала.

Я попросила, вернее, обязала Маринку приехать ко мне домой. Она сначала отнекивалась, не понимая толком, в чем дело, потому что, чего уж греха таить, рассказ мой был неполным. Я опустила некоторые детали, и прежде всего Ромкино пребывание в моей квартире. Маринка, похоже, думала, что Лютиков остался в больнице. Повторяю, рассказ мой был коротким и нервным. Желание заплакать сменялось в течение нашей скомканной беседы желанием дико засмеяться. Единственное, что спасло меня от этих экстремальных состояний, это, как ни странно, Маринкина подозрительность и ревнивое недоверие в отношении наших с Виктором банных процедур. Ее способность даже на любую героическую притчу взирать как на вступление к информации о том, как мы с Виктором вместе и поодиночке приводили себя в порядок, была поистине удивительной.

Малейшая деталь могла настолько усилить это Маринкино подозрение, будто мы с Виктором любовники, договорившиеся между собой жестоко дурачить ее, что иногда в разговоре с ней я непроизвольно опускала ту или иную «жгучую» картину нашей с ним трапезы у меня дома или слежки, когда мы плечом к плечу долгие часы высиживали вдвоем в машине.

Маринка и Виктор нравились друг другу, но сложившаяся в их отношениях неопределенная позиция полувздохов-полунамеков не приносила покоя и удовлетворения обоим. Молчание Виктора значительно отягощало положение. Я порой иронизировала над этой «тайной», над этим покровом мечты и робости, который скрывал от глаз окружающих, да и от самих Маринки и Виктора прихотливую динамику их обоюдного влечения. Иногда этот налет непонятности меня раздражал, и все во мне требовало прояснения ситуации. Иногда я сама попадала в напряженное поле их молчаливых отношений и тогда думала, что не так уж плохо иметь такого воздыхателя, держа его все время на расстоянии и в то же время видя каждый день. Подобная интригующая половинчатость могла здорово щекотать нервы и быть отличным стимулом к совместной работе. А мне как руководителю это очень даже на руку!

Но когда изнемогающие Маринкины нервы принимались, словно щупальца, ловить меня и требовать ответа, терпение мое испарялось. Я могла и наорать, и подколоть. Все зависело от настроения.

Через полчаса, когда мы с Виктором пили кофе и беседовали на кухне (слово «беседовали», конечно, употреблено здесь лишь в контексте моего умения расшифровывать кивки и взгляды Виктора), раздался звонок в дверь. Я побежала открывать, но Виктор меня опередил. Он первым вышел в прихожую и, отстранив меня, заглянул в дверной «глазок». Вздох облегчения… Взгляд, полный смущения… Я поняла, за дверью — Маринка.

Виктор открыл дверь. Маринка с нарочито деловым и независимым видом смахивала снежинки с воротника своей расклешенной шубки. Я не стала заострять внимание на том, что снег вот уже дня три как не падал на нашу грешную землю.

— Ну, — строго взглянула она на нас, — что за срочность?

— Проходи, не бойся, — подколола я, — прямо на кухню. Мы там как раз кофе пьем.

— Кофе? — ревниво приподняла брови Маринка.

В ее глазах наше кофепитие, должно быть, выглядело жалким зрелищем. Несмотря на всю свою ревность, она не могла и мысли допустить, что мы нашли с Виктором общий язык, а кофе, приготовленный не лично ею, был для нее чем-то почти неправдоподобным.

Виктор помог ей снять шубу.

— А что это натоптано так? — удивилась она.

— Скоро узнаешь, — таинственно пообещала я, оттесняя ее из коридора на кухню.

— Может, мне для начала душ принять?

Все-таки приготовила шпильку! Я изобразила на лице улыбчивое добродушие, Виктор отреагировал слабой, как луч осеннего солнца, усмешкой.

— Ну зачем ты так? — с наигранной обидой посмотрела я на подругу. — Мы бы и рады оставить банные процедуры на вечер, — ехидно улыбнулась я, — но обстоятельства оказались сильнее нас.

— Сильнее? — с нажимом переспросила она.

— Тащить на себе раненого мужика, поверь, не то же самое, что в санатории отдыхать, — насмешливо, но уже с затаенным раздражением сказала я.

— А-а, — с фальшивым сочувствием протянула Маринка, — ну ладно, где ваш кофе?

Она спросила это таким высокомерно-пренебрежительным тоном, каким, наверное, опытный дипломированный хирург интересуется самочувствием больного, прооперированного не самым блестящим его учеником.

Маринка критическим взором оглядела стоявшие на столе тарелки и чашки и, закатав рукава, принялась собирать их в раковину.

— Там в морозилке антрекоты есть, — елейным голоском сказала я, — а…

— Бойкова, я все знаю! — коротко ответила моя ответственная секретарша.

Приготовив обед и по новой сварив кофе, Маринка, не теряя сосредоточенного достоинства первых минут, пригласила нас, читающих подле нее прессу, к столу.

— Нет ничего лучше жареного мяса, — в запале бросила я.

— При условии, что пожарено оно как следует! — уточнила Маринка.

— Марин, да брось ты! Мы тебе тут такой подарочек приготовили! — засмеялась я.

— Даже не догадываюсь, — обиженным тоном произнесла она, — так вы говорите, что чуть под трамвай не угодили?

— Да, да, чуть… — улыбнулась я Виктору, — а тот, ну, этот, из «копейки», угодил…

— Теперь, наверное, милиция в больницу нагрянет. Врачи же обязаны сообщать о таких случаях.

— Не нагрянет, — спокойно возразила я.

— Это почему же? — недоверчиво посмотрела на меня Маринка.

— Потому что у меня там знакомая работает, Логинова Елена, — объяснила я.

— Это ничего не значит, — фыркнула Маринка, — она что, тебе пообещала?

— О нашем посещении больницы знаем только мы с Виктором, Ленка да еще бессознательный Лютиков, — шутливо сказала я.

— Как так? — ничего не поняла Маринка.

— Прости, Маринусь, я не сказала тебе всей страшной правды, — сообщила я с жалобной гримасой, — Лютикова там никто не видел.

— Но он же там! — воскликнула, не выдержав, Маринка. — Что вы меня дурачите? И зачем вам потребовалось мое здесь присутствие? Обед приготовить?

Мне хотелось сказать: «Кофе сварить», но я не стала испытывать на прочность Маринкины нервы, которые и без того натянуты как тетива.

— Лютиков у нас, тут, — с идиотской улыбкой вымолвила я.

— А я-то думаю, чьи это башмаки грязные в прихожей и пальто… Сразу почувствовала, что-то здесь не так, — заулыбалась Маринка. — Это вы что же, — страшная догадка заставила ее выразительное лицо скривиться, — хотите повесить на меня этого «бессознательного»? Почему вы его не оставили в больнице?

— Вопрос излишний и глупый, — коротко ответила я, — побудешь сестрой милосердия. Это решено абсолютным большинством.

— А вы-ы? — заныла она.

— В редакцию, а потом в больницу.

— Зачем?

— Военная тайна, — рассмеялась я, — не волнуйся, тебе понравится.

— А вдруг он в сознание придет?

— Дашь ему обезболивающее, — деловито сказала я, — аптечка знаешь где? Там новокаин.

— Но я не умею уколы делать! — испугалась Маринка.

— Новокаин можно и пить. С ампулой справиться сможешь?

Маринка угрюмо молчала.

— Ты иди погляди, красавец какой!

Выпив кофе, мы стали собираться, а Маринка пошла «познакомиться» со своим подопечным.

— Бледный-то какой, — сделала она жалостливое лицо.

— Жить будет, — бодро сказала я, обуваясь в прихожей.

Маринка вышла нас проводить.

— Если что, звони, — я чмокнула ее в щеку, — и не злись. Так надо.

— Зна-аю, — тяжело вздохнула она и, скользнув по Виктору заботливо-неодобрительным взглядом, пошла в гостиную.

Мы сели в машину. Какое счастье, что благодаря таким простым вещам, как помощь подруги, час приятной беседы, ванна, обед и куртка, февральское существование вновь может обрести легкость радужного майского утра!

Кряжимский, ввиду отсутствия Маринки, расположился в приемной за ее столом. От этого приемная стала даже как-то импозантней выглядеть. Сергей Иванович — человек видный, хотя и худощавый.

— Сергей Иванович, — я подошла к столу, — здесь у Маринки таблички должны быть.

— Таблички? — Кряжимский поднял брови и выдвинул ящик стола. — Сейчас посмотрим.

Порывшись, он вынул пачку картонок на веревочках и протянул мне. Я выбрала одну, на которой красным по белому написано: «Извините, у нас учет», повесила ее с обратной стороны входной двери и заперла ее на ключ.

Виктор уже снял куртку и пристроился на стуле возле Кряжимского.

— Кажется, намечается совещание, — предположил мудрый Кряжимский и сделал серьезное лицо.

— Вы, как всегда, правы, Сергей Иванович, — сказала я, снимая шубу, — нам, — я кинула взгляд на Виктора, — нужно с вами посовещаться.

Хотела сказать «посоветоваться», но «посовещаться» больше соответствовало моему положению руководителя. Кряжимский посерьезнел еще больше и даже вздохнул.

Я закурила, благо у Маринки на столе тоже стояла пепельница, и принялась пересказывать Кряжимскому все события, имевшие место быть за последние три дня, начиная со звонка Миши Коромыслова. Виктор тоже внимательно слушал, хотя кое-что ему уже успела доложить Маринка, а в последнем приключении он принимал самое непосредственное участие.

Закончив, я встала, чтобы приготовить кофе опять-таки ввиду отсутствия Маринки.

— Меня интересует больше всего вот что, — я щелкнула рычажком электрочайника и снова села на кресло, — вы слышали что-нибудь про захоронение радиоактивных отходов, о которых говорил Лютиков? Получается, если он не ошибся, все происходило примерно в девяносто четвертом году.

— Я тогда работал в областной газете. — Кряжимский снял очки и начал протирать стекла. — В то время кое-какие издания уже считали себя независимыми, но, по сути, конечно, это было не совсем так. Если бы это было так, то из этого дела могли бы раздуть такое! Если и не мировую сенсацию, то по всей России прогремели бы, это точно. Да и Гринпис подключился бы непременно.

— Так что же тогда произошло? — не выдержала я и поторопила Кряжимского.

— По-моему, это был девяносто третий год, — неторопливо продолжил Кряжимский. — Из федерального бюджета областной администрации выделили деньги на захоронение или утилизацию, точно не помню, радиоактивных составляющих топлива ракет среднего радиуса действия, которые, как вы знаете, хранятся у нас в поселке Шитово.

— Знаем, знаем, — я положила в три чашки кофе и залила его кипятком, — примерно то же самое сказал и Рома. Только он говорил, кажется, о радиоактивных боеприпасах.

— Может быть, и так, — кивнул Кряжимский, — но это не имеет принципиального значения. Дело в другом. Деньги, полученные на захоронение отходов, действительно около двадцати миллионов в долларовом эквиваленте, областная администрация перечислила на счет военного ведомства, которое должно было заниматься утилизацией.

— Кажется, я что-то об этом тоже слышала, — я подала всем кофе.

— У нас тогда много про это говорили, но только между собой, — согласился Сергей Иванович. — Деньги эти были растрачены, а отходы свалены просто в овраг. Произошла настоящая экологическая катастрофа. Хорошо еще, что отходы не выбросили в реку, тогда последствия могли бы оказаться еще более плачевными.

— И чем же закончилось дело?

— Во всем обвинили генерала Гулько, он стоял тогда во главе военного ведомства. Быстренько состряпали дело и посадили его, если не ошибаюсь, на десять лет, так что через три года он должен выйти на свободу.

— Вы сказали, Гулько? — переспросила я, хотя прекрасно слышала, что сказал Кряжимский.

— Гулько, — подтвердил Кряжимский, — кажется, Григорий Петрович Гулько. А почему ты спрашиваешь?

— Какого-то Гулько, сбежавшего из мест лишения свободы, убили два дня назад при задержании, — я взяла в руки чашку с кофе, подержала ее немного и снова поставила на стол. — Вчера утром об этом происшествии сообщили местные новости. Что-то мне говорит, что это тот самый Григорий Петрович Гулько, которого посадили на десять лет. И убили его рядом с супермаркетом «Поволжье», недалеко от клуба «Покер», где в тот вечер играл Коромыслов.

— Да-а, — заметил Кряжимский, — похоже, так оно и есть.

— Конечно, похоже, — в эвристическом порыве воскликнула я, — Миша мне говорил, что более подробная информация будет у него утром, он и встречу мне назначил поэтому на следующее утро. Полагаю, он встретился с Гулько где-то рядом с клубом, а может быть, и в самом клубе. А потом, когда он простился с Гулько, на того натравили милицию. Вполне возможно, что убили по неосторожности, если можно так выразиться. Скорее всего он действительно побежал, потому что документов наверняка не имел.

— Почему ты так думаешь? — Кряжимский нацепил на нос очки и уставился на меня.

— В новостях сказали, что он сбежал из мест лишения свободы несколько дней назад, — пояснила я. — Только непонятно, зачем ему понадобилось бежать незадолго до освобождения? Кстати, что с теми деньгами, которые выделили на захоронение отходов?

— Тех денег так и не нашли, — удрученно сказал Кряжимский. — Выделили еще денег. На этот раз все сделали как надо. Овраг, куда свалили отходы, более-менее зачистили, и об этом все надолго забыли — не до того было. Тогда как раз Белый дом защищали, это казалось важнее всякой экологии.

— Получается, — задумчиво произнесла я, — деньги-то испарились?

— Из бюджета, — уточнил Кряжимский, — но наверняка не из карманов Гулько.

— Тогда его побег кажется мне совсем не умным делом, — сказала я и сделала несколько глотков кофе. — Если он припрятал денежки, отсидел бы еще три года… По сравнению с семью годами это не так уж много… А потом жил бы в свое удовольствие. Двадцать миллионов… — мечтательно вздохнула я.

— Здесь не все так просто, как кажется на первый взгляд, — пожевал губами Кряжимский. — Тогда я об этом особенно не думал, а сейчас смотрю на все по-другому. Свежим взглядом, как говорится.

— Интересно, что же вы увидели своим свежим взглядом, — иронично поинтересовалась я.

— Понимаете, — Кряжимский перевел взгляд с меня на молчащего Виктора, потом снова на меня, — тогда я не обратил внимания на то обстоятельство, что деньги перевели военному ведомству не частями, а все сразу. Ведь обычно как поступают? На тебе часть денег, начинай работать. Сделал часть, получи еще. А здесь всю сумму одним махом.

Я стала понимать, к чему клонит Кряжимский.

— Вы хотите сказать, — вставила я, — что деньги присвоил не один Гулько?

— Точно, Олечка, точно, — закивал головой Сергей Иванович, — ты совершенно права. Григорий Петрович наверняка с кем-то поделился.

— Если бы мы знали, с кем, — задумалась я, — то могли бы почти наверняка знать, кто убил или, правильнее сказать, кто стоит за убийствами Коромыслова и Егорова.

— Ты совершенно права, — заявил Кряжимский.

Я достала сигарету и закурила.

— А кто может быть подельником Гулько? — спросила я. — Все происходило так давно.

— Давай рассуждать. — Кряжимский отхлебнул кофе. — Кто в области распоряжается деньгами?

— Ну то есть как кто? — удивилась я. — Губернатор, конечно.

— В целом ты права, — кивнул Сергей Иванович, — но губернатор определяет только стратегию, а конкретные команды дает министр финансов области. В девяносто третьем году еще не было областных министерств, они образовались немного позже, а существовали отделы при администрации области. Так вот, начальником финансового отдела тогда был нынешний наш губернатор Дмитрий Алексеевич Парамонов.

— Ну и ну, — я едва не свистнула, — значит, это он…

— Я бы не стал торопиться с выводами, — тормознул меня Кряжимский, — но мне кажется, ты недалека от истины.

— Что значит недалека? — вопросительно взглянула я на своего зама.

— Ну, скажем так… — замялся Сергей Иванович, — наверняка это утверждать нельзя.

Я поняла, что он немного сдрейфил. Еще бы не сдрейфить, с пониманием подумала я, ведь это же не шутка — губернатор области. Это почти что царь Тарасовской губернии. Одного его слова достаточно, чтобы человек просто-напросто исчез с лица земли. Если я и преувеличиваю, то лишь самую малость.

— Ладно, — согласилась я, — не будем ничего утверждать, а просто порассуждаем еще немного. Гипотетически, так сказать. Почему Гулько взял всю вину на себя? Почему ничего не сказал на суде?

— Не думаю, что на твой вопрос можно ответить однозначно, — нехотя произнес Кряжимский, — тем более что мы рассуждаем гипотетически, как ты сказала.

— Да, да, — подбодрила я его, — конечно, гипотетически. Но я пока вижу на этот вопрос только один ответ. Ему пообещали оставить за это его долю, вот и все.

— Ну, свои-то денежки Гулько давно припрятал и отдавать никому не собирался, — заявил Кряжимский. — Скорее всего ему пообещали скорую амнистию, если он возьмет всю вину на себя. Этим-то и объясняется то, что он не сдал на суде своего подельника.

— А подельник его обманул и оставил гнить за решеткой, — закончила я его мысль.

— Вот именно, — согласился Сергей Иванович, — или Гулько вообще пообещали условное наказание. Не забывайте все-таки, что он был генералом. А как сказал один наш полковник, руководитель силового ведомства, когда ему вручали генеральские погоны, генерал — это не звание, это просто счастье. И вот этого счастья Гулько лишился. Обидно.

— За такие деньги можно снести и не такую обиду, — довольно цинично заметила я. — Но что же у нас получается в конце-то концов?

— Мне это видится так, — более смело продолжил Кряжимский, — Гулько, конечно, был потрясен вынесенным ему приговором, но сначала еще надеялся, что его скоро амнистируют. Когда же этого не случилось, он затаил обиду, и обиду нешуточную. Проходил год за годом, а в тюрьме они тянутся намного дольше, чем на воле… Денщика опять же рядом нет… Обида копилась и копилась… Он вынашивал планы мести, но сделать ничего не мог.

— Ну, подождал бы еще три года-то.

— О, — воскликнул Кряжимский, — три года для человека, горящего желанием отомстить, это огромный срок. Гулько решил сбежать. То есть, я хочу сказать, что сбежать он наверняка решил намного раньше, но требовалось тщательно подготовить побег. Ведь если бы его поймали, то месть отодвинулась бы на неопределенный срок, а то и вовсе стала бы несбыточной мечтой.

— И как же, по-вашему, он собирался отомстить своему обидчику? — сгорая от любопытства, спросила я.

— То, что он сделал, — сказал Кряжимский, — ты и сама уже знаешь. Гулько обратился к нескольким журналистам, чтобы опубликовать документы, содержащие, полагаю, компромат на Парамонова. Речь, безусловно, идет о бумагах, подтверждающих причастность последнего к той давней истории девяносто третьего года. Думаю, это могло быть распоряжение о переводе денег за его подписью или еще что-то в этом роде…

— А почему Гулько обратился именно к Коромыслову, Егорову и Лютикову?

— Может, он и еще к кому-то обращался. — Кряжимский посмотрел на меня поверх очков. — Не забывай, что он не был на свободе семь лет, за это время многое изменилось. Появились новые издания, а старые канули в Лету. Он просто не знал, к кому надо идти, и обратился к первым попавшимся.

— Теперь понятно, — задумчиво произнесла я, — почему все журналисты решили доверить эту информацию мне.

— Правильно понимаешь, — кивнул Кряжимский. — Если бы Лютиков — а у него в принципе была возможность дать этот разгромный материал в своем «Гласе народа» — опубликовал его, резонанс был бы мизерным, ты же знаешь, какой у него тираж. Статью бы просто не заметили. Коромыслову и Егорову просто не дали бы возможности для такой публикации; их издания под контролем губернатора. Вот они все и обратились к тебе. «Свидетель» — самое крупное независимое издание в нашей области.

— Судя по тому, — заявила я, — что Коромыслова и Егорова убили, а Лютикова тяжело ранили, губернатору или его приближенным известно, что генерал сбежал из тюрьмы. Как он об этом узнал? Неужели ему сообщают обо всех сбежавших преступниках?

— Обо всех, естественно, не сообщают, — снисходительно улыбнулся Кряжимский, — а о Гулько могли и сообщить. Он ведь не совсем обычный преступник; как-никак бывший генерал. Но есть и еще одна версия, раз уж ты об этом заговорила. Она, конечно, слабее первой, но тоже имеет право на существование. Можно предположить, что генерал ждал-ждал, что его освободят, а не дождавшись, решил, что о нем просто-напросто забыли, и решил о себе напомнить таким вот неординарным способом. Может быть, он даже как-то связался с губернатором или с кем-нибудь из его людей. Это глупо, конечно, но чего только в жизни не бывает…

— И как должен был отреагировать губернатор на это напоминание?

— Видимо, за Гулько сразу же установили слежку, ничего конкретного ему не ответив. А тогда уж он ожесточился и кинулся к журналистам. Но все-таки первая версия мне кажется более правдоподобной.

— Почему его сразу не убрали? Это ведь для губернатора ходячая бомба. Тем более почти через месяц очередные выборы губернатора.

— Наверное, его не сразу нашли, ведь губернатор все-таки не бог, хотя и достаточно влиятелен. А для того чтобы поговорить с Парамоновым, Гулько не обязательно было с ним встречаться, достаточно позвонить в приемную и назвать свою фамилию. Наверняка Дмитрий Алексеевич ее неплохо помнит. Хотя есть такая вероятность, что губернатор до сих пор ничего не знает об этом Гулько, а действуют его подручные, понимающие всю нависшую над их боссом, а следовательно, и над ними опасность.

Кряжимский вздохнул и двумя глотками допил остывший кофе.

— Все, — сказала я, поднимаясь, — совещание закончено, я знаю, что нужно делать.

— Может, и меня поставишь в известность о своих намерениях? — поднял голову Кряжимский. — Не забывай, что теперь, когда они знают, что Лютиков встречался с тобой, над нами всеми висит дамоклов меч.

— Ну конечно, Сергей Иванович, — кивнула я, — тем более что мне понадобится ваша помощь. Вы попытайтесь, пожалуйста, узнать, остались ли у Гулько в Тарасове родственники, и если да, то где живут. Они могут что-то знать о документах. Теперь только их публикация в «Свидетеле» может нас спасти. А мы с Виктором отправляемся в больницу — справиться о здоровье одного пострадавшего.

Добравшись без происшествий до больницы, мы отыскали Логинову, изумленную сверх всякой меры нашим появлением в стенах врачебного заведения.

— У вас что, — озадаченно посмотрела она на меня, — еще один раненый?

— Да нет, — рассмеялась я, — нам нужно навестить одного больного.

Мы стояли все в том же вестибюле приемного покоя. Народу было еще больше, чем в прошлый раз.

— Какого больного? — Логинова деловито взглянула на часы.

— Знакомого нашего. Сегодня под трамвай попал. Вернее, машина его попала… — Я умоляюще посмотрела на недоумевающую Ленку.

— А-а, — устало улыбнулась она, — Александра Звягинцева! Его сегодня Алик оперировал.

— Так он без сознания? — испугалась я.

— Да нет, у него переломы и черепно-мозговая травма. В сознание он уже пришел. Не волнуйся, жить будет, — ободряюще похлопала она меня по руке, которую я прижимала к груди.

— Можно, мы его навестим?

Логинова опять взглянула на часы.

— Через полчаса заканчивается время посещений… Да и как ты сможешь с ним общаться? Он под системой, весь в пластырях и иголках.

— Да нам и десяти минут хватит, — я выразительно посмотрела на Ленку, — нам бы только глянуть на него, как он, бедный…

Я заметила на обычно неподвижном лице Виктора подобие улыбки.

— Только вот халатов у нас нема.

— Галя, — позвала Логинова проходящую мимо санитарку, — вынеси нам два халата и тапки какие-нибудь.

Через две минуты мы уже поднимались по широкой лестнице на третий этаж.

— Он в «люксе», — пояснила Лена, — мы его сначала в общую положили, а потом нам позвонили, мол, кладите в «люкс». Шишка какая-то твой знакомый… — пожала она плечами.

— Откуда звонили-то? — полюбопытствовала я.

— Из администрации.

— А-а…

Палата-«люкс» находилась в конце коридора. На подступах к ней замирали обычные больничные звуки: скрип каталок, голоса больных, шарканье обутых в больничную обувь ног, дребезжание посуды, суетливые шаги медсестер и медбратьев.

— Вот наш Александр, — открыла дверь палаты и улыбнулась лежащему под капельницей брюнету Логинова.

Видок у него, конечно, еще тот, краше в гроб кладут. Лицо украшали пластыри и трубки, засунутые в обе ноздри и в уголок рта.

Звягинцев ошарашенно завращал глазами. Видно, не ожидал такой делегации.

— Мы недолго, — заверила я Ленку.

Она кивнула и зашагала прочь по коридору.

— Привет, Шу-урик, — с садистской дурашливостью обратилась я к пациенту, — эк тебя протаранило!

Я подошла к постели Шурика и присела на стул. Виктор закрыл дверь и встал возле нее.

— Тифо? — прогнусавил Звягинцев свободным от пластыря уголком рта и непонимающе посмотрел на меня.

— Поговорить надо, вот чего, — издевательским тоном сказала я, — ты кем послан, агнец божий?

Шурик из чувства протеста неловко замотал головой. Сделать более сильное движение ему мешали его загипсованные конечности и капельница, тонкая трубочка которой с иглой на конце была закреплена на сгибе его левой руки…

— Это не займет много времени, если ты, конечно, не станешь чинить препятствий следствию.

Звягинцев ошарашенно уставился на меня. В его глазах застыл ужас.

— Я, конечно, понимаю, каково вот так лежать здесь, с воткнутыми в тебя трубками, — с наигранным сочувствием продолжала я, — ну, ничего, поправишься. Может быть… Это ты нанимал проститутку, Люду Ямпольскую? — после некоторой паузы спросила я. — Вспомни, клуб «Покер». Тебя видели другие девушки. Видели и описали. Для чего ты ее нанял?

Я склонилась над Шуриком. Он демонстративно закрыл глаза.

— Чтобы убить Коромыслова? Отвечай! — Я схватила Звягинцева за плечо и слегка тряхнула его.

Он издал что-то похожее на стон и одновременно на вопль возмущения. Только очень тихий вопль.

— Ну, что? Будешь говорить, гад?

Я невольно взглянула на Виктора. По его лицу прочла, что он не одобряет подобных действий, и снова перешла на издевательски-ласковый тон.

— Говори, голубчик, а то вот возьму, — я тронула рукой тонкую трубочку, которая тянулась к его лицу, — и лишу тебя надежды на будущее.

Я потянула за трубочку.

— Ты сто! — задыхаясь от возмущения из-за такого святотатства, глухо вскрикнул, почти прошептал Шурик.

— Думаешь, рука не поднимется? Она уже поднялась, — я сжала трубку.

Шурик заметался по постели. Сжалившись над этим выродком, я разжала пальцы.

— Ну как? Оценил пределы моих и своих возможностей? — ухмыльнулась я, запрещая себе нервничать.

Звягинцев заморгал глазами. Опять же так неловко и жалко.

— Кто приказал тебе нанять проститутку?

— Кхуздев, — невнятно произнес Звягинцев.

— Кхуздев? — уточнила я.

Звягинцев слегка покачал головой из стороны в сторону.

— Груздев, — подал от двери голос Виктор.

Я удивленно посмотрела на него, потом снова обратилась к Звягинцеву:

— Груздев, правильно?

— Та, та, — заморгал глазами больной.

— Кто такой Груздев?

— Не хнаю.

— Знаешь, — я взялась теперь уже не за трубочку, а за краник, который в нее вставлен, — надо же внести какое-то разнообразие.

Ну и работа! Нешто я палач какой?

— Сам Пахамонова, — последовал ответ.

— Заместитель Парамонова? — снова уточнила я и, дождавшись утвердительного моргания Звягинцева, похвалила его: — Хорошо, мальчик. Если бы ты не сделал столько гадостей, я бы даже поцеловала тебя в лоб. Он у нас весь в испарине, — засюсюкала я, — ну, пойдем дальше. Кто убил Коромыслова?

— Пхоститутка, — сдавленно произнес Шурик.

— Не ври, Шура, а то мой приятель сделает тебя Шуро́й. Шутка, конечно. Зачем уродовать такую мордашку? Ну-у, мое терпение на исходе, — я подтянула трубку немного, чтоб Звягинцев мог ее видеть, и слегка повернула краник.

Шура опять выпучил от страха глаза.

— Коромыслова убил ты?

Звягинцев утвердительно моргнул.

— Отлично, Шура. Только всем жестам, даже самым желанным и долгожданным, я предпочитаю человеческую речь. Скажи, я, Звягинцев Александр, убил Коромыслова Михаила и сбил машиной Павла Егорова.

Я нащупала в сумке диктофон и включила его. Я бы, конечно, и раньше могла это сделать, но к чему давать кому-нибудь повод усомниться в том, что показания Шурик давал по собственному почину, а не под угрозой смерти.

— Итак, я жду. Вы, Александр Звягинцев, убили Михаила Коромыслова и сбили машиной Павла Егорова. Это так? — гневно повысила я голос.

— Так, — выдавил из себя Шурик.

И далее, превозмогая боль, усталость, ненависть и досаду, он повторил всю фразу. С соответствующим выговором, конечно.

— Молодец! — притворно восхитилась я его «мужеством». — А Людмилу Ямпольскую — проститутку, которую ты нанял, — тоже ты убил?

— Нет, — Звягинцев отрицательно покачал головой и закрыл глаза.

— Ну, отдохни, отдохни…

— Сука, — прошипел он.

Я выключила на время диктофон.

— Ты думаешь, я слабонервная, думаешь, вот возьму и вмажу по твоей поганой роже? Нет, Шурик, не на ту напал!

Мы еще немного пообщались со Звягинцевым. Я настойчиво «попросила» его рассказать, кто разделался с Людой Ямпольской. После недолгого сопротивления он мне все выложил. Жить-то хочется. Даже убийце. Может, убийце даже сильнее, чем обыкновенному обывателю. Хотя чем, интересно, отличается убийца от обывателя? Не кругозором же. Получается, что ничем.

Он все мне выложил. Конкретно. Оказывается, Коромыслов побрезговал полученным призом и, проехав с Ямпольской несколько кварталов на такси, высадил ее. Но Звягинцев в тот момент был с напарником — Игорем Сериковым. Звягинцев высадил Игоря, а сам отправился за Коромысловым. Когда тот поднялся к себе на четвертый этаж и начал отпирать дверь, Звягинцев ударил его по затылку рукояткой пистолета и затолкнул в квартиру. Там он раздел его, засунул в ванну и полоснул ножом по горлу, чтобы быть уверенным, что тот уже не очухается. Потом устроил в квартире видимость ограбления. К этому времени подтянулся Сериков, которому он сообщил адрес по мобильному телефону.

Сериков, зная, что Ямпольская проститутка, снял ее и уговорил заняться сексом в подъезде ближайшего дома. Ближайшего от того места, где ее высадил Коромыслов. Там Сериков зарезал ее, взял ее трусы для убедительности, флакон «In the clouds» с отпечатками пальцев Ямпольской и доставил «улики» в квартиру Коромыслова.

Все это с грехом пополам Звягинцев надиктовал мне минут за пять-семь. Я выключила диктофон, о котором он, естественно, не подозревал, и убрала руку от краника на трубке.

— Ну что, дружок, — сладко улыбнулась я Звягинцеву, — чао. Нам пора, а тебя ждет тюремный лазарет. Сначала тебя вылечат, а потом уж пустят в расход.

— Дуга, — брезгливо, насколько это позволял ему пластырь, поморщился Звягинцев, — это тепя пустят в гасход.

— Я постараюсь, чтобы этого не произошло, — нахмурила я брови и повернулась к Виктору.

В это время дверь отворилась и в палату вошла Ленка.

— Ну, Бойкова, — она развела руками, — сказала, десять минут, а сама уже почти полчаса. Все, все, все, завтра приходите. Здесь к Звягинцеву еще посетители.

— Да все уж, Лен, Саша держится молодцом, — я повернулась к Звягинцеву и помахала ему рукой. — Бай-бай. Пошли, Витя. Леночка, спасибо тебе огромное. Пока.

Мы вышли и нос к носу столкнулись с двумя высокими мужчинами в белых сорочках и серых костюмах, поверх которых накинуты халаты. Они ожидали у входа в палату. Это были молодые крепкие парни, с короткими стрижками, но не такими, как у бандитов. Один из них блондин, немного повыше другого, у него колючий, въедливый взгляд и тяжелый подбородок. Второй — шатен — пониже, но в плечах чуть шире, взгляд его был точно таким же, как у высокого, и даже еще более пронзительным.

— Мне показалось, — проговорила я, оборачиваясь к Виктору и не обращая никакого внимания на этих двоих, — что Саша скоро пойдет на поправку.

Высокий, когда мы вышли, подозрительно на нас покосился и двинулся было в нашу сторону, но на мгновение замер, видно, приняв нас за родственников Звягинцева. Этого мгновенья нам хватило, чтобы быстро пройти мимо этой парочки и зашагать по коридору к лестнице. Я взяла Виктора под руку и, сделав вид, что говорю ему что-то, обернулась. Возле палаты уже никого нет.

— Бежим, — шепнула я Виктору, впрочем, он и без моего напоминания прибавил хода.

Мы скатились по лестнице до первого этажа, на ходу снимая с себя халаты. Драные тапки без задников, выданные нам вместо нашей обуви, остались лежать разбросанными по всей лестнице. Я распахнула дверь палаты, откуда санитарка выносила нам халаты, и влетела туда. Санитарка сидела за столом и что-то пила из большой керамической кружки.

— Спасибо, — я бросила халаты на кушетку, стоявшую недалеко от двери, и мгновенно обежала глазами пол.

Вот они: мои ботиночки и сапоги Виктора. Виктор уже проталкивался в комнатку, отстраняя меня. Он первым подлетел к своим сапогам и мгновенно натянул их.

— Думаешь, он им уже сказал? — спросила я, влезая в ботиночки.

— Быстрее, — Виктор выглянул в коридор.

Мог бы и не торопить, мне и самой не терпелось покинуть это милое заведение! Правый ботинок никак не хотел налезать на ногу. Я бросила это дело, наступила пяткой на задник и двинулась к двери, но Виктор не выпускал меня.

— Пошли быстрее, Витя, — толкнула я его, — они же сейчас будут здесь.

— Надень как следует. — Виктор посмотрел на мою ногу.

Конечно, он оказался прав, как выяснилось дальше. Но в тот момент я была ох как зла на него. Задерживает, понимаешь, движение из-за какого-то дурацкого ботинка! Но Виктор стоял как стена, уговаривать его было бесполезно, и я снова склонилась к своей правой ноге. В конце концов я все-таки запихала ее в этот проклятый ботинок.

Виктор выскочил в коридор.

— До свидания, — вежливо попрощалась я с санитаркой, молча наблюдавшей за моей борьбой с ботинком, и кинулась следом.

Виктор был уже возле входной двери, но почему-то не открывал ее, а стоял рядом.

— Давай быстрее, — нетерпеливо прикрикнула я.

— Заперто, — ответил он и побежал к черному ходу.

Я снова рванула за ним, но врезалась в его спину, потому что он резко остановился.

— Тс-с, — прижал он палец к губам.

Да, я тоже услышала топот ног торопливо спускавшихся по лестнице людей в конце коридора, там, где черный ход.

— Через второй этаж, — шепнул Виктор и дернул меня за руку, увлекая к другой лестнице.

Мы добрались до нее раньше, чем приятели Звягинцева, и спустились в коридор. Стараясь не шуметь, взлетели на второй этаж и побежали по коридору к лестнице. Спустившись по ней, можно воспользоваться черным ходом. Приемные часы закончились, внизу никого не видно, но на этаже нам попадались отдельные больные, неторопливо совершавшие променад, и персонал в голубых халатах.

— Сюда в верхней одежде нельзя, — попыталась остановить нас одна сестричка с большими, черными как уголь глазами.

Виктор молча пролетел мимо нее, а я успела бросить через плечо:

— Мы уже уходим.

Подбежав к лестнице, я обернулась и увидела то, что и ожидала, и боялась увидеть. Размахивая руками, по коридору несся широкоплечий приятель Звягинцева. Полы голубого халата, который болтался у него на плечах, развевались, словно крылья огромной хищной птицы. Я выбежала на лестничную площадку и увидела ведро с водой, приготовленное для мытья полов, рядом к стене была прислонена швабра. Схватив это мирное орудие, предназначенное для мытья полов, я захлопнула дверь и вставила деревянную рукоятку в ручку двери. Почти сразу же дверь затряслась под мощными ударами, но устояла. Я кинулась вниз.

Где же второй, то есть первый, тот, с колючими глазами?

— Витя, берегись! — крикнула я что есть мочи, спустившись на один лестничный марш.

Я поняла, что высокий не остался стоять у главного входа, чтобы караулить запертую дверь. Где он должен быть, для меня уже не загадка. Но мое предупреждение, видимо, запоздало. Когда я еще была на лестнице, увидела, что Виктор, подняв руки к голове, стоит перед выходом и смотрит на колючеглазого, а тот держит в руках такую же «пушку», как у Звягинцева, и ствол ее направлен в голову моего шофера. Приплыли, называется!

Я рванулась назад, но колючеглазый заметил меня.

— Стоять! — услышала я снизу его хрипловатый голос. — Иди сюда, а то продырявлю твоему приятелю черепушку.

Замерев на минуту, я стала медленно спускаться. А что мне оставалось делать? Грохота сотрясаемой двери уже не слышно, видимо, широкоплечий дружок оставил ее в покое и бежит сейчас по второму этажу, чтобы присоединиться к нашей компании. На это ему понадобится не больше двух минут, и тогда… Тогда наша эпопея с разоблачением крупных шишек бесславно закончится, о других, более тяжких, а может быть, и непоправимых последствиях я старалась не думать. Надо что-то срочно решать, что-то предпринимать, что-то делать. Только вот что? Прямо хоть стой, хоть падай… Падай… падай… — закружилось у меня в голове. И я упала. То есть сделала вид, что поскользнулась на ступеньке, и, свалившись на пятую точку, сползла прямо под ноги колючеглазому.

— Аий-яий-яий-яй, — сосчитала я несколько ступеней, перебирая их своими ягодицами, и, задрав голову, посмотрела на колючеглазого.

Он тоже посмотрел на меня. Вернее, даже не посмотрел, а так, бросил презрительно-насмешливый взгляд, длившийся лишь короткую долю секунды. Но для этого ему все же понадобилось отвести взгляд от Виктора. Этого мгновения Виктору хватило, чтобы ударить блондина по запястью руки, сжимавшей рукоять пистолета, и почти одновременно ребром ладони по шее. Дальше последовала серия коротких, сильных ударов по корпусу, от которых колючеглазый согнулся пополам, а потом (о, боже!) колено Виктора поднялось и врезалось тому в лицо. Мне показалось, что я слышу хруст ломающихся костей. Но может, мне это только почудилось, ведь на мою способность восприятия самым плачевным образом могли повлиять те несколько ступенек, которые я пересчитала своим упругим круглым задиком.

— Пошли! — нагнувшись, Виктор схватил меня за руку и рывком поставил на ноги.

Откуда только силища такая берется! — успела восхищенно подумать я.

Виктор перешагнул корчившегося на полу блондина и открыл дверь.

— Там еще один, — вспомнила я.

— Знаю, — Виктор подтолкнул меня к выходу, а сам остался в тамбуре, — иди к машине, я сейчас.

— Понятно, — кротко кивнула я и, открыв вторую дверь, шагнула на улицу.

— Стоять! Назад! — заорали сзади меня.

Не иначе как шатен, решила я, что они, ничего поинтересней, чем «стоять», придумать не могут? Как заезженная пластинка, ей-богу! Я так и замерла, стоя одной ногой на улице, а другой в тамбуре больницы. Уйдем мы отсюда когда-нибудь или нет? Словно в ответ на этот вопрос за моей спиной раздался сухой и резкий звук ударов. После первого удара громыхнул о пол упавший пистолет, после второго — воздух резанул короткий полувскрик, полувздох, после чего на пол свалилось что-то тяжелое…

Я оглянулась. Занимая почти весь тамбур, на полу лежал шатен, рядом с ним валялся такой же, как у блондина, пистолет с глушителем. Виктор выталкивал меня наружу.

— Я же сказал, — почему-то шепотом произнес он, — в машину.

Больше я не стала медлить и, ноги в руки, понеслась к поджидавшей у главного входа «Ладе». Вскоре ко мне присоединился мой напарник.

— А ты молодец, — слабо улыбнулся он, отчалив от больницы, — здорово придумала упасть!

Ну надо же, молчаливый сфинкс заговорил! Выходит, я действительно молодец, смогла завоевать одобрение такого невозмутимого и каменно-равнодушного субъекта, каков Виктор.

— Это ты — молодец, — ответно улыбнулась я, — что бы я без тебя делала!

— Сотовый, — лениво произнес он.

Я и не обратила внимания на то, как в моей сумке надрывается мобильник, — до того ли было! Я с благодарностью посмотрела на Виктора, спасибо, мол, ты и тут меня выручаешь, и, достав трубку, прижала к уху, выдвинула антенну. На том конце встревоженная Маринка.

— Он очнулся… — Она прерывисто дышала, явно напуганная.

— Ну и прекрасно, — разомлев от сознания безопасности, промямлила я.

— И давай стонать…

— Ага… — прикрыла я веки, в то время как недремлющий Виктор управлял «Ладой».

— Что ага?! — взорвалась Маринка. — Я ему — новокаина, он проглотил, смотрит на меня как на инопланетянку…

— Ну, ты-то, надеюсь, объяснила ему все, напомнила?

— Напомнила, — с упрямой обидой процедила Маринка, — только боль-то у него, видно, не прошла, все стонет и стонет.

— Это тебе не комариный укус, — назидательно ответила я, — а ранение в плечо.

— Да я понимаю…

— И что же с ним теперь?

— Заснул, — с язвительной интонацией произнесла Маринка.

— Ну вот видишь, — облегченно вздохнула я, — не понимаю, что ты тогда так бесишься…

Здесь я, конечно, лукавила, потому что знала: бесится Маринка из-за того, что я «коротаю» время с Виктором. Но и она выдавала свое ревнивое опасение за беспокойство по поводу стонов больного Лютикова.

— А ты почему трубку не берешь? — с раздражением спросила она.

Да простится ей эта женская злость! Я-то знаю, как она бывает добра и внимательна, когда все мы в редакции, в непосредственном с нею соседстве ведем обычные рабочие беседы.

— Занята была, — с ударением на первом слове отозвалась я, посылая немому как изваяние Виктору заговорщический взгляд.

На этот раз он даже не усмехнулся. Просто правил моей «ладушкой».

— Чем, если не секрет? — настаивала на подробном отчете Маринка.

— Одним больным и двумя здоровыми бандитами, — зевнула я так, чтобы и Маринке стало слышно, — Виктор занимался аналогичным делом.

— Вы сейчас куда? — осведомилась она.

— Видно будет, — с садистской беззаботностью ответила я.

— Слышь, Бойкова, хватит из себя Терминатора разыгрывать!

— Не совсем удачное сравнение, — ехидно усмехнулась я, — ладно, приеду, расскажу о наших подвигах. Я тебе сама минут через десять позвоню.

— Тебя дождешься!

Я закончила этот дамский треп с Маринкой и набрала телефон редакции. На проводе оказался Кряжимский.

— Сергей Иванович…

— Да, Оля, я тут кое-что выяснил, — перешел он сразу к делу, — семья Гулько проживает по адресу улица Смирновская, двадцать семь «Б», квартира сорок девять. Жену зовут Софья Исааковна, дочь — Анна, а сын — Яков.

— Спасибо.

— У него жена, дочь и сын. Но сын вроде бы живет отдельно. Ты поедешь на Смирновскую?

— А как же! Хочу вам, Сергей Иванович, сказать, что ваша версия подтвердилась: за всеми этими убийствами стоит Парамонов. Так что теперь найти эти материалы и напечатать их — дело нашей чести.

— Как ты это выяснила? — полюбопытствовал Кряжимский.

Я кратенько рассказала ему суть.

Как и обещала, я тут же следом позвонила Маринке, предупредила ее, что едем не домой, а по одному адресу. Она немного поныла, как обычно, но смирилась. А что ей еще оставалось делать? Попутно мы обсудили с ней необходимость найти кого-нибудь, кто мог бы приходить ко мне два раза в день — делать Лютикову перевязки. Не бесплатно, конечно. Маринка пообещала одну свою знакомую медичку. Я дала добро. На том и порешили.

До Смирновской ехали молча, в обычном, так сказать, режиме. Виктор следил за дорогой, я глазела по сторонам. Странно, но нахлынувшая было на меня дрема исчезла, уступив место бодрости. Я пробовала представить себе жену Гулько, его дочь и сына. Мое воображение рисовало зажиточное, но натерпевшееся страху и мучений семейство, довольно замкнутое и недоверчивое. И вот мне сейчас придется это отчуждение и недоверие преодолевать, доказывать свою бескорыстную заинтересованность в деле Григория Петровича. Въехав во двор большого дома, мы вместе поднялись на лифте на четвертый этаж. Причем Виктор первым покинул кабину лифта и, выйдя на лестничную площадку, проделал все те маневры, которые считают необходимым выполнять профессиональные телохранители, дабы обеспечить своему клиенту максимальную безопасность.

— Можно, — шепнул он.

Я отпустила лифт и замерла перед обитой деревянной рейкой стальной дверью фирмы «Кайзер». Позвонила. Дверь тут же распахнулась, словно нас ждали. На пороге возникла худощавая фигура женщины с приятным интеллигентным лицом. Его не уродовала даже гримаса страха, застывшая на нем. Ей на вид лет сорок пять. Короткие каштановые волосы открывали еще гладкий лоб. Видно, что она следит за собой: ее живые миндалевидные глаза тонко подведены, на щеки наложен румянец, на губах алеет помада. Женщина была облачена в классические коричневые брюки и бежевую блузку навыпуск.

— Здравствуйте, — я благожелательно улыбнулась.

Женщина ответила мне немного растерянной улыбкой.

— Здравствуйте, — вежливо, но без энтузиазма сказала она.

— Меня зовут Бойкова Ольга, я — главный редактор газеты «Свидетель». А это, — кивнула я на Виктора, — наш фотограф.

Виктор буркнул что-то нечленораздельное.

— О! — улыбка женщины стала ярче, хотя чувствовалось, что она все еще в состоянии тревоги и напряжения. — Я регулярно читаю ваш еженедельник. Чем могу служить?

— Вы — Гулько Софья Исааковна?

— Да, — опять насторожилась она.

— Мне нужно с вами поговорить, — улыбнулась я.

— О тех бумагах? — прямо спросила вдова Гулько.

— К вам кто-то приходил? — догадалась я.

— Да, приходили, — удрученно проговорила она, — прошу.

Она посторонилась, и мы с Виктором вошли в прихожую.

— Сюда, — она указала на дверь гостиной, открыла ее и встала, пропуская нас.

Гостиная обставлена со вкусом. Ничего лишнего. Уют и порядок. Книжные полки соседствовали с двумя сделанными под старину шкафами, за безупречно чистым и прозрачным стеклом которых стоял расписанный синими цветочками белый фарфор. Красивый овальный стол занял почетное место в середине комнаты. На нем — трубка спутникового телефона, кипа журналов и газет. Мягкая мебель выглядела действительно мягкой и комфортной. Объемные кресла и диван, казавшийся просто огромным, как бы приглашали к неспешной беседе. Под ногами лежал коричнево-бежевый ковер. Я не стану перечислять всех изящных аксессуаров и безделушек, уснащавших поверхность двух задвинутых в угол тумбочек с причудливо изогнутыми ножками. Телевизор располагался на специальной подставке в другом углу, на уровне глаз сидящего человека.

— Извините, если я покажусь вам резкой, но нас замучили из-за этих бумаг, — нервно затеребила рукав блузки Гулько, когда мы расселись по местам.

Софья Исааковна выдвинула накрытые газетой пепельницу и портсигар.

— Курите, — разрешила она, и мы задымили.

— Я вас очень хорошо понимаю… — сочувственным голосом произнесла я.

— Ах, оставьте, — снисходительно махнула она рукой, — что вы можете понимать! Я читала ваши репортажи, уважаю вас за честность и смелость суждений, но на этот раз вы промахнулись.

— То есть?.. — решила я уточнить.

— Нет у меня никаких бумаг, — почти выкрикнула, заволновавшись, Гулько.

— Муж вам не говорил…

— Мне сейчас не до этого, — отрывисто проговорила она.

— Я понимаю…

— Да что вы заладили: понимаю… понимаю, — нетерпеливо сказала она, виновато улыбнувшись, впрочем, точно извиняясь за свою несдержанность.

— А кто, если не секрет, вас навещал?

— Да если бы я знала! — возмущенно воскликнула Гулько. — Ввалились трое.

— Один из них брюнет, нос горбинкой, с наглыми глазами?

— Да-да, — выпустила струю дыма Гулько.

Надо сказать, курила она элегантно, держа сигарету с какой-то меланхоличной небрежностью, что, впрочем, не очень вязалась с ее импульсивными движениями, когда, отвечая на мои вопросы, а вернее, уходя от ответов, она чуть ли не вскакивала с дивана.

Завскакиваешь тут, когда такое с мужем приключилось!

— Поня-ятно, — мрачно процедила я.

— Вы их знаете? — изменилась в лице Гулько.

— Знаю, на кого они работают.

— Я тоже догадываюсь, — с судорожной усмешкой сказала она.

— На Парамонова. Ведь именно он состоял в сделке с Григорием Петровичем? — намекнула я на прошлое.

— Мне ничего не известно, — нервно закашляла Софья Исааковна, — меня сейчас это меньше всего заботит!

— Вам не хочется вспоминать…

— Муж не посвящал меня в свои дела, — поспешно сказала она.

— Странно, — недоверчиво посмотрела я на нее, — очень странно.

— В каждой семье, — заволновалась Гулько, — свой специфический климат. Надеюсь, вы не станете с этим спорить?

— Не стану, — дипломатично согласилась я, — и все-таки я подчеркиваю: то, что вы можете вспомнить, то, что вы знаете, может оказаться очень важным для нашего дела…

— Я не одобряла этих дел, всего того, из-за чего Гриша так рисковал и попал за решетку. Вы думаете, легко мне было слышать его уговоры: ты потерпи, потерпи, ради наших детей, ради образования их. Он ведь хотел дать им отличное образование за рубежом, устроить их судьбу, — со слезами на глазах срывающимся от волнения голосом произнесла Гулько, — и вон как все обернулось!

В отчаянии она затушила в пепельнице недокуренную сигарету и тут же принялась за новую.

— И ваши дети получили образование… то, о каком мечтал Григорий Петрович? Это они? — Я показала на фотографию в изящной рамке на книжном стеллаже.

Гулько улыбнулась и кивнула.

— Одна получила, а другой получает, — невесело уточнила Гулько.

Потом ее потухший было взгляд потеплел и вспыхнул.

— Это мы с Анночкой у Яши в гостях.

— Он учится за границей? — догадалась я.

— Да.

— И где же, если не секрет?

— В Париже.

— Неплохо, — усмехнулась я.

— Зато цена какова! — округлила свои красивые черные глаза Софья Исааковна.

— Но у вас ведь нашлись на это деньги…

— У нас тогда все конфисковали, — потупила глаза Софья Исааковна и добавила: — Все, что было записано на Гришу… Машину, дачу… Слава богу, что квартира оказалась на меня оформлена…

— Вы сейчас работаете?

— На мне дом, — вздохнула она, — это не легкий труд, поверьте мне.

— На что же вы живете? — спросила я.

— Нам удалось кое-что сохранить… — заморгала Софья Исааковна.

— Давайте вернемся к тем троим, посетившим вас…

— А что возвращаться? — зябко передернула она своими узкими плечами. — Влетели, стали задавать вопросы, потом перешли к угрозам. Упоминали моих детей, мол, жизни ни тебе, ни им не дадим. Я испугалась, позволила им все обыскать. Они перерыли весь дом, но ничего не нашли! — последнюю фразу Софья Исааковна произнесла с каким-то горделивым злорадством.

Да уж, представляю, каково было этой хрупкой женщине один на один оставаться в квартире с этими головорезами.

— Они мне под угрозой смерти приказали никому ничего не говорить. Если пикнешь, сказал один из них, светловолосый такой, убью собственными руками.

— Вы, естественно, никуда не обращались…

— Естественно, — печально подтвердила Гулько.

— Ваш сын в Париже, а дочь?

— Она ничего вначале об этом не знала… — торопливо проговорила Софья Исааковна. — Я пообещала тем троим, что стану молчать. Лишь бы они нас не трогали.

— Вы знали, что ваш муж встречался с журналистами?

— Знала, — прямо ответила Гулько, — я его просила не делать этого, когда говорила с ним по телефону (сам-то он дома не появлялся и даже не сказал мне, где скрывается), но он ни в какую. Старые обиды, они ведь как стигматы, — угрюмо заметила она.

— Это так, — вздохнула я, — значит, Григорий Петрович не сказал вам, где бумаги? — я пристально посмотрела в ее черные глаза.

— Если бы я знала, где эти проклятые документы, — грустно усмехнулась она, — я бы их тем троим отдала. Счастье и покой детей, видите ли, дороже!

— А вы не догадываетесь, где ваш муж мог спрятать документы?

— Мы уж всех родственников обзвонили, так перетряслись! Я сначала дочери ничего не рассказывала, но меня только на день хватило. Она сама поняла, что со мной что-то неладное творится. Я в итоге ей все рассказала. Вот мы с ней и решили заняться поиском этих бумаг, — затушила в пепельнице окурок Гулько.

— А сын?

— Что сын? — не поняла она.

— Кто из детей, то есть, хотела я спросить, был Григорию Петровичу ближе? Обычно, я знаю, сын ближе матери, дочь — отцу.

— Может быть, — скептически усмехнулась Софья Исааковна, — в нашей семье это с точностью до наоборот.

— А дачу, сараи проверяли?

— Да у нас нет никаких сараев. На даче, правда, не искали… — засомневалась Гулько.

— Вы же сказали, что дачу конфисковали?

— Это другая, мамина.

— Все-таки странно, почему он вам не сказал…

— Не доверял, наверное, — печально улыбнулась Софья Исааковна, — и правильно делал.

— Вас тоже можно понять, — посочувствовала я ей.

— Можно, — согласилась она.

Я все-таки спросила у Софьи Исааковны адреса родственников, хотя не очень надеялась, что посещение их даст обнадеживающие результаты. Расспросила ее и о друзьях юности Григория Петровича. Таковых в Тарасове не было, потому что сам Гулько с Украины. О товарищах мужа по службе моя собеседница тоже не могла сказать ничего определенного. Служба — службой, а дружба — дружбой, как говорится. Узнала я также, что дочь Гулько преподает в Американском корпусе мира.

Простившись с Гулько, мы отправились в редакцию. Я совсем приуныла. Виктор кидал на меня неодобрительные взгляды. Женская эмоциональность, как видно, ему не по вкусу. Кряжимский Сергей Иванович встретил меня настороженно-пристальным взглядом своих проницательных светлых глаз.

— Что-то, голубушка, вид у вас удрученный, — озабоченно сказал он, увидев мою кислую физиономию.

Я плюхнулась на стул в приемной и вялым движением расстегнула куртку. Виктор прошел в лабораторию.

— Не знаю, Сергей Иванович, где эти чертовы документы искать, — закурила я, — и Маринки нет, некому кофе сварить, — совсем сникла я.

— Это правда, — покачал головой Кряжимский.

— Встречалась с вдовой Гулько…

И я рассказала Сергею Ивановичу о своем посещении Софьи Исааковны.

— Да-а, — задумчиво протянул Кряжимский, выслушав меня, — просто так не подкопаешься.

— Мне кажется, — заключила я, — Софья Исааковна сказала правду, я имею в виду, что она не знает, где находятся документы. Черт!

— Что же тебя мучает? — спокойно спросил Кряжимский.

— Как то есть что? — воскликнула я. — Гулько сбегает из тюрьмы, возвращается в Тарасов, встречается с журналистами, предлагает им разгромные материалы. Спрашивается, зачем он все это делает? Ведь не для того, чтобы устроить себе маленькое приключение!

— Согласен, — кивнул Кряжимский. — Ты хочешь сказать, что документы существуют на самом деле?

— Конечно, существуют. Стал бы Гулько просто так рисковать! — Я поднялась с кресла и заходила по приемной. — Мы должны эти бумаги найти, и как можно быстрее, иначе… нам всем — труба. Только вот где их искать? Хоть бы какая-нибудь зацепка… Ума не приложу, с чего начинать?

— Погоди, — произнес мудрый Кряжимский, — может, далеко ходить не надо.

— То есть как это не надо? — удивленно посмотрела я на Кряжимского. — Так и будем сидеть, пока нас не придушат здесь тепленькими?

— Не преувеличивай, пожалуйста, — произнес Сергей Иванович.

— Что значит не преувеличивай? — я метнулась к сумочке и выхватила оттуда диктофон. — Это что, шутки, по-вашему?

— Это диктофон, — невозмутимо улыбнулся Кряжимский.

— Спасибо, что подсказали, — с язвительной иронией проговорила я. — Лучше послушайте, что записано. Это показания Звягинцева.

Я перемотала пленку на начало и нажала клавишу, а сама продолжила свои бестолковые метания по комнате.

— Не шуми, пожалуйста, — Сергей Иванович прибавил звук и недовольно покосился на меня.

— Ладно, — я опустилась в кресло и прослушала запись вместе с Кряжимским.

— Что вы теперь скажете? — с интересом взглянула я на него, когда запись закончилась. — По-моему, это не просто серьезно, а суперсерьезно.

— Звягинцев так странно говорит, — удивился Кряжимский, — словно у него во рту леденец.

— И не только во рту, но и в носу, — улыбнулась я, — это у него трубочки там.

— Не супер, конечно, но разобрать можно, — заключил Кряжимский.

— Нам не мешало бы подумать о собственной безопасности, — заявила я, — чтобы не отправиться на тот свет, как Коромыслов и Егоров.

— Не нужно преувеличивать, — рассудительно заметил Кряжимский, — когда Звягинцев с приятелями убивал Коромыслова, Егорова и Ямпольскую, он предполагал, что, кроме них, никому не известно о существовании документов. Ямпольская, кстати, пострадала совершенно случайно.

— Если меня убьют случайно, как вы говорите, мне от этого легче не будет.

— Тебе никак тогда не будет, а в общем-то, этого никто не знает, конечно, что ты станешь чувствовать после смерти, — усмехнулся Сергей Иванович. — Я хочу сказать, что теперь о существовании этих документов известно уже большому количеству людей. Слишком большому для того, чтобы всех их перестрелять. Это раз. Во-вторых, у нас же нет документов.

— У Коромыслова и Егорова тоже их не было, — возразила я.

— Но Звягинцев предполагал, что бумаги у них.

— Об этом надо было спросить Звягинцева, — вздохнула я, — а я спрашивала… Ну, вы слышали, о чем я спрашивала.

— Ты все сделала правильно, — успокоил меня Кряжимский, — мотивировка поступков Звягинцева нам не очень-то важна. Он действовал по указке Груздева. А нам сейчас нужно поразмыслить, пораскинуть мозгами, где мог Гулько спрятать документы. Мне кажется, они не должны быть слишком далеко.

— Его жена сказала, что у них нет ни погреба, ни сарая, — я встала и подошла к окну, — только дача.

— Не думаю, чтобы он хранил важные документы на даче, — резонно заметил Кряжимский, — не слишком-то это удобно. И потом, дачу можно обыскать…

— Может, у Гулько есть какой-то тайник? — предположила я.

— Если у Гулько есть тайник, — ответил Кряжимский, — и никто, кроме него, не знает о его существовании, боюсь, нам никогда не найти этих документов. Возможно, — продолжил Сергей Иванович, — генерал что-нибудь сказал Лютикову… Нужно подождать, когда он придет в себя, и расспросить его.

— Во время встречи у ГДО Рома обмолвился, что бумаги Гулько спрятаны в надежном месте.

— Он сказал «спрятаны»? — уточнил Кряжимский.

— Кажется, он сказал «хранятся», не вижу здесь разницы.

— Нет, Оленька, — улыбнулся Кряжимский, — разница есть, и ты сама это прекрасно знаешь, только почему-то не хочешь признать.

— А хоть бы и есть, — я закурила, — что нам это дает?

— Сначала я тебе поясню разницу между «спрятаны» и «хранятся». «Спрятать» что-то означает положить в какое-то укромное место, а «хранить» можно у кого-то или где-то. В банке, например. Как ты понимаешь, не говорят «спрятать в банке», говорят «положить в банк», где вещь и будет храниться.

— Это область лингвистики, Сергей Иванович, — возразила я, — не думаю, что Гулько так сказал Лютикову сознательно.

— В том-то и дело, Оля, что в пограничных ситуациях человек чаще руководствуется интуицией, то есть действует так, как подсказывает ему его подсознание. И если Лютиков правильно передал слова Григория Петровича, то это может означать, что Гулько не прятал бумаги, а передал их кому-то. Предположим, человеку, которому он на сто процентов доверяет.

— Разве сейчас можно кому-либо доверять на сто процентов? — озадаченно приподняла я брови.

— Скорее всего Гулько пришлось кому-то довериться, потому что у него не было времени и действовал он второпях.

— Но деньги-то он припрятать успел, — пустила я кверху дым, — его жена, то есть теперь вдова живет безбедно с детьми. А ведь, как она говорит, у них все конфисковали.

— Деньги — это другое, — рассудил Кряжимский, — их Гулько припрятал сразу же, как только они попали на счет его ведомства. Я думаю, он не предполагал, что его арестуют, а тем более посадят в тюрьму. Ведь за ним стоит Парамонов, а у того рыльце тоже в пушку. Но генерал просчитался, и ему пришлось срочно обеспечивать себе тылы. Что он и сделал. Только вот воспользоваться документами он, сидя за решеткой, не смог.

— С десятью миллионами долларов можно найти возможность связаться с теми, кто на воле, и отдать соответствующие распоряжения, — не сдавалась я, но у Кряжимского на все имелся ответ.

— А если его доллары лежат где-нибудь в Швейцарии на номерном счету? Тогда ими мог воспользоваться только он. Гулько, конечно, спрятал небольшую часть денег, к примеру, тысяч сто-двести, где-то недалеко. На эти деньги сейчас и живут его вдова и дети. А вот спрятать бумаги времени скорее всего не было, поэтому он их кому-то передал, где они, возможно, до сих пор и хранятся.

— Хорошо, — согласилась я, — другой версии у нас нет, поэтому станем придерживаться этой. Сейчас мы с Виктором отправимся ко мне и подождем, когда очнется Лютиков. Расспросим его поподробнее. Тем более что он, как сказала Маринка, уже приходил в сознание.

Мы с Виктором простились с Кряжимским до завтра и отправились ко мне домой. Но не проехали и половины пути, как нас обогнал черный «Хюндай» и, подрезав нас, преградил дорогу. Виктор чертыхнулся и собирался уже сдать назад, чтобы объехать неожиданное препятствие, но там стоял еще один «Хюндай».

— Кажется, день еще не закончился, — я выразительно посмотрела на Виктора и тяжело вздохнула.

— Не выходи и запри дверь, — спокойно сказал он и опустил рычажок на своей двери.

Я поступила так же. Из передней машины выбрались наши знакомые, те самые, с кем Виктор так нелюбезно обошелся сегодня в больнице. Колючеглазый блондин надвинул на лоб черную шляпу — таким образом он пытался прикрыть пластырь, державший на его носу тампон. Широкоплечий шатен был без головного убора и выглядел намного лучше своего товарища. Они обошли нашу машину с двух сторон и одновременно попытались открыть дверки. Но у них ничего не получилось.

Тогда колючеглазый постучал костяшками пальцев в лобовое стекло.

— Вылезай, приехали, — наклонившись к двери, сказал он.

Я оглянулась. Сзади стояли еще двое. Не такие крупные, как первые два, но с такими же ничего не выражавшими глазами.

— Смотри, — я тронула Виктора за рукав и показала рукой назад.

— Угу, — кивнул Виктор, скосив взгляд к зеркалу заднего вида.

— Я вызову милицию, — сказала я и полезла за сотовым.

— Погоди, — буркнул Виктор, — узнаем, что им нужно.

Он на треть опустил стекло и поманил пальцем блондина в шляпе.

— Тебе чего? — спросил Виктор, когда тот наклонился к щели.

— Вылазь быстро, падла, я щас покажу «тебе чего», — прошипел сквозь зубы блондин.

Он быстро сунул руку в окно и попытался достать до рычажка, чтобы отпереть дверцу, но Виктор перехватил его руку за запястье и заломил кисть книзу.

— Какого черта, идиот, — заорал блондин, — отпусти немедленно.

Виктор свободной рукой поднял стекло, так что рука колючеглазого оказалась зажата.

— Кто ты такой? — спокойно спросил Виктор.

— РУБОП, — злобно прошипел блондин, — ты у меня за все ответишь.

— Удостоверение. — Виктор был непробиваем, как скала.

Блондин попытался вырвать руку из дверки, но кисть не проходила через щель. Тогда, поняв, что вырываться бесполезно, он достал из кармана удостоверение, открыл его и приложил к стеклу.

— Читать-то умеешь, — ухмыльнулся он.

— Дай-ка сюда, — сказал Виктор, — через стекло не видно. Кажется, это не бандиты, — негромко сказал он в мою сторону. — Что будем делать?

Я не успела ответить, потому что в щель, где торчала рука колючеглазого, ударила мощная влажная струя, оросила меня и Виктора, после чего я потеряла сознание.

Очнулась я в какой-то небольшой полупустой комнате. Под потолком горела одинокая лампа без абажура. Глаза сильно щипало, но я смогла увидеть, что за окнами, на которых решетки, темно. Я лежала на спине, на деревянной скамье с сиденьем из толстых брусьев, и лежать было очень жестко и неудобно. Поэтому я поднялась и села. Рядом у стены стояла еще одна точно такая же скамья — там лежал Виктор. Он был ближе к окну машины, когда туда направили струю газа, и ему, конечно, досталось больше, чем мне, поэтому он еще в себя не пришел.

Кроме двух скамеек в углу комнаты, ближе к двери стоял совершенно голый полированный письменный стол и два стула на тонких металлических ножках. На камеру не похоже, подумала я. Интересно, где мы? Я встала со скамьи и нетвердым шагом направилась к окну. Прижав голову к стеклу, чтобы заслонить отражение лампы, я выглянула на улицу. Судя по высоте, мы находились на втором этаже. Шагах в пятидесяти от здания проходит довольно широкая трасса, по ней движется транспорт. Я поняла, где мы находимся. Это здание управления по борьбе с организованной преступностью. А мы, значит, и есть те самые организованные преступники. Ловко, ничего не скажешь. Я еще раз осмотрелась по сторонам: сумочки, а следовательно, и телефона, конечно, нет. Но главное — мы живы! А это уже кое-что.

Виктор зашевелился на своей лавке и, открыв глаза, зажмурился и резко сел.

— С приездом, — грустно улыбнулась я ему и сама удивилась, как я это сказала.

В горле такая сушь, что слова еле протиснулись наружу. Я с трудом сделала глотательное движение и поморщилась.

— Пить хочется.

Виктор, естественно, ничего не ответил. Он поднялся, покрутил корпусом туда-сюда, разминая затекшие мышцы, и неторопливо прошелся по периметру комнаты. Самым тщательным образом обследовав стены, он подошел сперва к одному окну, потом к другому, пробежал кончиками пальцев по рамам. Прижался к стеклу так же, как я незадолго до этого, и начал пристально всматриваться в уличную темень. Затем, оставив окно в покое, направился к двери. Я встала за его спиной и с интересом наблюдала за ним. Ничем не примечательная дверь обшита снаружи тонкой древесно-волокнистой плитой и выкрашена красно-коричневой половой краской. Виктор внимательно осмотрел косяки, все стыки, где дверное полотно неплотно прилегало к коробке, и перешел к замку. Его он обследовал подольше. Слегка подергал за ручку, наблюдая, плотно ли язычок замка сидит в гнезде, посмотрел в замочную скважину, для чего ему пришлось встать на колени, еще раз потряс дверь и снова перешел к окну.

Теперь он уже действовал гораздо решительнее. Сдвинув шпингалеты, потянул раму за ручку и, потихоньку подергивая ее, чтобы отстала бумажная лента, которой заклеены щели, открыл первую раму. То же самое повторил и со второй. В комнате сразу стало свежо от ворвавшегося сырого прохладного ветра. Виктор уцепился обеими руками за решетку и подергал ее сначала легонько, потом сильнее. Что-то решив для себя, он оставил решетку в покое, закрыл обе рамы и сел на скамейку.

— Ну что? — поинтересовалась я.

— Можно попробовать, — невозмутимо пожал плечами Виктор.

— Ты имеешь в виду… — я подошла и опустилась на скамейку рядом с ним, — попробовать сбежать?

Он снова пожал плечами. В это время в замке загремел ключ, и дверь открылась. В комнату вошел шатен в костюме.

— Очухались, голубки? — злорадно усмехнулся он, с прищуром глядя на нас. — Вляпались вы по самое не хочу, — изображая сожаление, он покачал головой.

— Я хочу пить, — заявила я. — И вообще, по какому праву…

— Чу-чу-чу-чу, — перебил меня шатен, — сейчас приедет Владимир Семенович и объяснит вам все ваши права, а воды… это можно.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Эй, погодите, — окликнула я его. — Кто такой этот ваш Владимир Петрович?

— Груздев, — не оборачиваясь, бросил шатен и запер за собой дверь.

Я посмотрела на Виктора.

— Кажется, убивать нас пока не собираются, — предположила я. — Они думают, что документы у нас. Не станем их разубеждать. В этом наше спасение.

— Угу, — согласился Виктор.

— Ты знаешь, где мы? — спросила я.

Виктор утвердительно кивнул.

— И что ты по этому поводу думаешь? Почему мы здесь? Какое отношение РУБОП имеет к областной администрации?

Может, у Виктора и были соображения по этому поводу, только вслух он их не произнес. Он только упорно смотрел в сторону окна.

— А что ты выяснил насчет двери? — продолжала я расспрашивать его.

— Открывается внутрь, — лаконично ответил он.

Ну, хоть что-то толковое от него услышала. «Открывается внутрь».

— Это значит, — рассудила вслух, — что с этой стороны ее не выбьешь?

— Угу, — кивнул Виктор, не сводя взгляда с окна.

— Там решетки, — перехватила я его взгляд, — ничего не получится. И потом, второй этаж все-таки.

Дверь снова открылась, и в комнату вошел шатен с граненым графином в руке. Он поставил графин на стол, выдвинул ящик и достал оттуда граненый стакан. Плеснул в него воды из графина, побултыхал немного и выплеснул прямо на пол, после чего поставил стакан на стол.

— Ненавязчивый сервис, — я подошла к столу, наполнила стакан и залпом осушила его. — Долго нам еще здесь сидеть? — холодно взглянула я на шатена.

— Все узнаете у Владимира Петровича, — широкоплечий вышел и закрыл за собой дверь.

— Владимир Петрович, Владимир Петрович, — пробурчала я и стукнула ладонью в дверь. — Я требую адвоката.

Смешно, конечно, но нервы у меня уже на пределе. Я снова опустилась на лавку рядом с Виктором.

— Иди, хоть водички попей, Вить. Долго нас будут здесь мариновать?

Словно в ответ на мой ни к кому, собственно, не обращенный вопрос, дверь громыхнула и отворилась. Вошел шатен, за ним солидный мужчина в шляпе и дорогом серо-зеленом пальто, следом протиснулся блондин с пластырем на носу. Дверь закрылась, и мы остались в комнате впятером. Мужчина снял шляпу, посмотрел по сторонам, выискивая, куда бы ее положить, и, не найдя ничего лучшего, аккуратно пристроил ее на столе. Потом расстегнул пальто и, откинув полы, опустился на стул, стоящий за столом. Переставил графин со стаканом на угол стола и вперил в нас с Виктором испытующий взгляд.

Груздеву — а я догадалась, что это именно он, — на вид можно дать лет пятьдесят. Это крепкий мужчина, выше среднего роста, вальяжный и обстоятельный. У него крупный прямой нос, небольшие глубоко посаженные глаза, гладкие щеки и круглый подбородок. Он казался совершенно спокойным, и только по тому, как короткие пальцы его ухоженных маленьких рук выбивали дробь по крышке стола, я поняла — он нервничает.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — пригласил он и покрутил головой, ища еще один стул.

— Сейчас, — блондин вышел за дверь и вскоре вернулся со стулом.

Мы с Виктором сели.

— Меня зовут Владимир Петрович, — произнес Груздев хорошо поставленным баритоном. — Ваши имена мне известны, так что можете не представляться. Давайте поскорее решим наш вопрос и расстанемся друзьями.

— Александр Звягинцев, — сказала я, — надеюсь, это имя вам знакомо, — убил двух наших коллег, еще одного ранил. О какой дружбе вы говорите?

— Звягинцев? — удивленно поднял широкие брови Владимир Петрович. — Я припоминаю эту фамилию. Вы говорите, убил? Разберусь. Если виноват — накажем.

— А Игорь Сериков зарезал Людмилу Ямпольскую.

— Сериков? — Груздев скосил глаза на блондина. — Обязательно этим займемся. Спасибо за информацию. А теперь вернемся к нашей проблеме. Я думаю, вы понимаете, о чем речь?

— Для начала, — я посмотрела на Виктора, — объясните нам, почему меня и моего сотрудника задержали, словно опасных преступников? Почему нам брызгают в лицо газом из баллончика, а потом запирают в камере?

— Ну, какая же это камера? — с притворным удивлением вскинул брови Груздев. — Просто кабинет.

— А решетки? — Я показала глазами на окна.

— Ах, вы об этом, — натянуто улыбнулся Груздев, — так ведь сейчас везде ставят решетки.

— Значит, мы не задержаны?

— Конечно, нет, — развел руками Владимир Петрович, — просто я попросил ребят, чтобы нашли вас, а они немного переусердствовали.

— Если мы свободны, тогда мы уходим, — я поднялась со стула, — пошли, Виктор.

— Погодите, — движением руки Груздев остановил меня, — не все так просто. Вы сможете уйти, если отдадите документы.

— Какие документы? — я снова опустилась на стул.

— Мы взрослые люди, — поморщился Владимир Петрович, — давайте не будем играть в детский сад. Скажите, где бумаги, и можете катиться на все четыре стороны.

Вот ты уже и занервничал, дружок. Надо тебя еще немного поддеть.

— А если я не скажу? — я нагло посмотрела в его маленькие глазки.

— Тогда я вам не завидую, девушка, — тихо, но грозно произнес Груздев.

— Не забывайте, Владимир Петрович, — я вызывающе улыбнулась, — я главный редактор еженедельника «Свидетель» и не стану плясать под вашу дуду, как все остальные, кого вы прибрали к рукам. Знаете, что будет, если я напишу о том, что здесь сейчас происходит?

— У вас нет никаких доказательств, Ольга Юрьевна, — сдержанно улыбнулся в ответ Груздев, — а написать вы можете все, что вам взбредет в голову. Но не раньше, чем вы отдадите мне бумаги. Вы поняли меня?

— Скоро вы полетите со своего кресла вверх тормашками, — ядовито прошипела я, — следом за вашим боссом Парамоновым, потому что бумаги самое позднее завтра окажутся в прокуратуре. Я отправила их заказным письмом. Вы меня понимаете?

— Врешь!.. — рассвирепел Груздев. — Почему я должен тебе верить?!

— Могу показать квитанцию, — вежливо улыбнулась я, — если вы отвезете меня в редакцию.

Это блеф, конечно, но кто не блефует, тот, как говорится, не пьет шампанского. Моя уловка сработала. У Груздева нет времени проверять мои слова.

— Сучка, — тяжело задышав, Груздев вскочил из-за стола. — Игорь, — повернулся он к блондину, — возьми людей, сколько нужно, и быстро на почтамт, проверь всю корреспонденцию на имя прокурора.

— Но, Владимир Петрович… — начал было возражать блондин.

— Бы-ыстра-а! — заорал Груздев и добавил почти спокойно: — Скажи, что распоряжение губернатора. Бумаги я велю подготовить. Все!

Игорь кинулся исполнять приказ. Владимир Петрович взял со стола шляпу, стряхнул с нее тыльной стороной пальцев несуществующую пыль и повернулся к двери.

— А с этими что делать? — подлетел к нему широкоплечий.

— Пусть катятся к чертовой матери, — махнул рукой Груздев и вышел, с силой захлопнув за собой дверь.

— Слышал, что сказал Владимир Петрович? — поторопила я широкоплечего. — Давай наши вещи.

Он вышел на минуту и вскоре вернулся с моей сумкой. Я взяла ее и высыпала содержимое на стол, а потом сложила назад, проверяя, все ли на месте.

— Все в порядке, — улыбнулась я Виктору, — пошли.

Слава богу, что диктофон я оставила в редакции!

Можете себе представить, какое чувство облегчения я испытывала, когда, найдя мою «Ладу» в целости и сохранности на том месте, где нас «зажали» два «Хюндая», села подле Виктора на переднее сиденье и закурила.

— Домой, — глухо сказала я, не узнав собственного голоса.

— О’кей, — ответил Виктор.

И я едва не разревелась, потому что знала — это расхожее английское словцо мой молчун произнес исключительно с целью подчеркнуть, что я не одна, что все идет как надо, если рядом такой непрошибаемо спокойный, но в самой глубине души чувствительный и деликатный парень. Я сквозь слезы взглянула на Виктора, но он, похоже, уже устыдился своего невольного сострадательного порыва.

— Телефон, — коротко произнес он.

Да, действительно, мобильник мой опять надрывался. Достав трубку, я услышала такой родной, такой сердитый голос моей подруги.

— Ты че, Бойкова, телефон блокируешь?!

— Не я, не я, дорогуша!..

Надо же, после всех злоключений и нервотрепки я способна на добрую иронию!

— А кто? — донесся до меня капризный Маринкин голос. — Ты мне мозги не пудри!

Вот она, прославленная Маринкина непосредственность!

— Да правду же говорю! — заверила я подругу.

— Виктор с тобой? — подозрительно спросила она.

— Со мной. Как наш больной?

— Получил новую порцию новокаина. Кстати, нашла ему перевязчика, — сообщила довольная собой и недовольная нами Маринка, — та медичка, о которой я тебе говорила, не может, у нее ребенок болеет.

— Кто же вместо нее?

Наш разговор казался мне удивительно милым. Я с удовольствием потрафляла своей истощенной нервной системе, овевая ее шелком и бархатом невинной женской болтовни. Никакие Маринкины шпильки и подозрения не могли лишить наш разговор особого шарма поистине сестринского обмена живописными подробностями мирной жизни. Ведь мне казалось, что я только что побывала на поле сражения, хотя понимала, что Груздев и вся его бригада так просто от нас не отстанут. Я внутренне приготовилась, что теперь каждый мой шаг будет известен этой находящейся на легальном положении банде.

— …один симпатичный парень. Денис Ковшов.

— Это имя мне ни о чем не говорит, — усмехнулась я.

— А мне говорит, — упрямо заявила Маринка, — он со мной по соседству живет. На третьем этаже. Я ему звякнула, но у него в секции, представляешь, какие старые хрычовки проживают… Вначале его звать отказались под предлогом старческой немощи. Ох уж эти пенсионеры! Как шпионить, по магазинам шастать, гадости молодым делать — они тут как тут, в добром здравии и трезвой памяти, а как человеку полезную услугу оказать — не докличешься! Ну так вот, он на медицинском учится, на хирургии как раз. Парень занятой…

Я еще несколько минут слушала дорвавшуюся до телефона Маринку.

Виктор тихонько посмеивался.

— …родители отдельно живут. А Денису подзаработать нужно. Он малый смышленый и трепаться не любит. Я-то его знаю, — неистовствовала в буйном словесном потоке Маринка, — он не подведет. Сегодня вечером пожалует. Я ему кратенько рассказала, что почем…

— Лютиков спит или бодрствует?

— Спит, родной, намаялся! — Звонкий Маринкин голос проникся нотой искреннего сочувствия.

— Что-нибудь говорил?

— Спросил только, где ты.

— Хорошо. Мы скоро будем.

Я нажала на «отбой» и откинулась на спинку сиденья.

За окнами «Лады» плыли огнями и хлюпали лужами февральские сумерки. Я приспустила стекло, и влажный вечерний ветер обдал мое лицо. Холодные мелкие капли осыпали щеки, лоб, виски. С неба падала какая-то кашица, смесь дождя и снега. И в этой туманной клубящейся завесе, ложившейся на стекла облаком липкой белизны и радужных брызг, плавилась городская иллюминация. Я вдохнула мокрый воздух и закрыла окно.

Оставив машину во дворе, мы поднялись ко мне. Дверь отворила сияющая Маринка. Главное, мы опять здесь, подле нее и не строим никаких хитроумных планов на ее счет и не плетем интриг. Мы, так сказать, снова вошли в царство ее компетенции, ее въедливого контроля.

— Раздевайтесь, — с благожелательно-уверенной интонацией гостеприимной хозяйки сказала она.

— Чем-то вкусным пахнет! — я мобилизовала свои чувствительные ноздри. — Никак что-то из арсенала старинных рецептов, — пошутила я.

Я уже стояла около кухонного стола и вертела в руках книжку французской кулинарии — трогательно миниатюрное издание. Книжка как раз раскрыта на странице, где доходчиво объяснялось, как приготовить ряд вкусных блюд из курицы.

— Что ты выбрала? — полюбопытствовала я. — Так, вина у меня белого нет, только красное, поэтому фрикассе по-парижски нам заказано, кориандра нет и грибов тоже — значит, воляй о шампиньон отпадает, что там дальше… Индейки не имеем, следовательно, сальми де дэнде а ля беришонн нам не видать как своих ушей…

— Эта, как ее… — Маринка хитро улыбалась, — воляй…

— Не валяй воляй, — скаламбурила я.

— Вот, — Маринка выхватила у меня книгу и ткнула пальцем.

— Гратэн де воляй, — как буйнопомешанная, засмеялась я.

— Что с тобой? — подняла на меня недоуменный взгляд Маринка.

— Это с тобой что? — я изобразила на лице живейшее удивление. — Готовишь французские блюда… И это в тот момент, когда решается наша с Виктором судьба! — подколола я ее.

— Замолчи, несчастная! — в порыве игривого негодования метнулась ко мне Маринка.

Вышедший из ванной Виктор с интересом наблюдал за нашей веселой возней. Мы вырывали друг у друга книжку, смеялись, обменивались шутливыми тычками и потешно тузили друг друга.

— Подожди, — вскричала я, — а то молодого человека напугаем!

Маринка застыла как вкопанная и снова безудержно расхохоталась.

— И где же наш гратэн? Там? — я показала на духовку.

Маринка с лукавым видом кивнула.

— Виктор, — торжественно обратилась я к нему, — открывай вино, начинаем пить-гулять!

В меня точно бес вселился. Наверно, просто требовалась такая вот разрядка! Денек-то сегодня ой какой нелегкий был!

Виктор принял из нежных Маринкиных рук бутылку красного вина.

— «Ахашени», — прочла Маринка на этикетке, — то самое…

— «Тот самый вкус», — процитировала я набившую оскомину рекламу.

Виктор быстро справился с бутылкой. Мы расселись по местам.

— Ну, — сгорая от нетерпения, сказала я, — где же курочка?

— Еще минут десять как минимум, — Маринка деловито взглянула на висевшие над входом часы, — вы мне пока расскажите, где были и почему так долго ты, Бойкова, не брала трубу?

Что делать? Из опасения остаться без жаркого пришлось поведать сей любопытной хранительнице очага новую притчу. Я начала повествовать о подвигах нашего легендарного дуэта за бокалом вина, а закончила уже за трапезой.

— Великолепная корочка, — похвалила я Маринку, — и рис прекрасно получился.

В этот момент до нас донесся стон, потом слабый голос Лютикова.

Я вскочила. Лютиков кого-то звал. Я побежала в гостиную, Маринка кинулась за мной. Роман по-прежнему лежал на тахте. Его драная рубашка висела рядом на стуле.

— Рома, как ты? — села я на этот стул.

— Бывало и получше, — невесело усмехнулся он, — дела продвигаются?

— Бывало и получше, — ответила я его же словами, — документы словно испарились. Мы съездили к вдове Гулько. Но она и ее родственники даже не догадываются, где могут находиться бумаги. Ты точно помнишь, Гулько сказал, что бумаги именно «хранятся»?

— Что за вопрос? — удивился Лютиков.

— Понимаешь, в этом деле имеет значение каждая деталь. Он сказал «хранятся» или «спрятаны»?

— Елки-моталки, — негромко воскликнул Рома, — там, в кармане…

— Что?

— Книжка записная. Он дал телефон. — Рома прикусил от досады губу.

— Гулько? — уточнила я.

— Да. В рубашке…

Я нашла на рубашке карман. Действительно, крохотная записная книжка в кожаной обложке. Всего несколько телефонов.

— За обложкой, — пояснил Лютиков.

В этот момент раздался дверной звонок. Мои нервы были так напряжены, что я вздрогнула. Я кивнула Маринке. Но в прихожую уже вышел Виктор. Стало слышно, как дверь открылась и незнакомый мужской голос спросил Маринку.

— А-а! — встрепенулась она. — Это Денис пришел перевязку делать!

У меня отлегло от сердца. Я сунула пальцы за обложку и выудила маленькую бумажонку, на которой красовался телефонный номер. Нет, не тарасовский и не московский, а… парижский. Если бы я не бывала в Париже, возможно, не догадалась бы. Номер восьмизначный и начинается с четверки.

— Я знаю, где, вернее, у кого документы! — радостно воскликнула я, не обращая внимания на молодого человека, — тот, сопровождаемый Маринкой, вошел в гостиную. Услышав мое восклицание, Виктор остановился в дверях, а Маринка весело сверкнула глазами.

— Знакомься, Оль. Это Денис. Я тебе о нем рассказывала.

— Очень приятно, — выпалили мы с Денисом в унисон.

Денис был застенчив. Это бросалось в глаза. На его губах застыла смущенная улыбка. Худощавый, среднего роста, с немного раскосыми карими глазами и невысоким, но красивой формы лбом. Его жесткие черные волосы торчали модным бобриком. В руке Денис сжимал спортивную сумку, чем очень меня удивил. В моих глазах врач — это облаченный в белый или голубой халат человек со специальным саквояжем в руках.

— Вам что-нибудь нужно? — спросила я Дениса.

Он кивнул.

— Тазик бы. Перекись водорода у меня есть.

Я сделала знак Маринке, и та побежала в ванную за тазиком. Я же немедленно отправилась на кухню. Схватила сотовый и набрала парижский номер. Автоответчик сообщил, что Якова не будет несколько дней. Я тут же позвонила Софье Исааковне.

— Здравствуйте еще раз, — еле сдерживая нетерпение, сказала я.

— Здравствуйте, — услышала я.

— Это опять Бойкова.

— Я вас узнала, — благожелательно отозвалась Гулько.

— Ваш сын в Париже?

В трубке повисло молчание.

— Это очень важно, — добавила я.

— Он завтра прилетает в Тарасов. Сейчас он в Москве.

— Как с ним можно связаться?

— Зачем вам? — голос Гулько стал настороженным и даже холодным.

— Очень надо. Не могу вам пока все рассказать, но поверьте, Софья Исааковна, дело не терпит отлагательства.

— Запишите номер его спутникового телефона, — дав добро, Гулько все-таки испытывала сомнение.

Она продиктовала номер телефона.

— Спасибо большое, вот увидите, все будет как надо! — возбужденно прокричала я в трубку.

— Бумаг у Яши нет, — предупредила меня Гулько.

— Я знаю, — соврала я, чтобы ее успокоить, — спасибо и до свидания.

Ни минуты не колеблясь, я позвонила Якову.

— Да, — услышала я бодрый тенорок.

— Добрый вечер, Яков, — губы у меня дрожали, язык заплетался, — вас беспокоит главный редактор тарасовского еженедельника «Свидетель» Бойкова Ольга.

— Очень приятно, — последовал вежливый ответ.

Дальше на меня нашел ступор. Я не знала, как сказать, что мне от него нужно.

— Я занимаюсь делом вашего отца… — наконец пробубнила я.

— Не понял… — невозмутимо ответил Яков.

— Ваш отец поручил моим коллегам-журналистам сделать репортаж о том…

Я возможно компактнее и вместе с тем яснее изложила суть дела.

— Спасибо за участие, — голос Якова заметно потеплел, — бумаги действительно при мне, но хочу быть уверен, что передам их надежному лицу, порядочному человеку.

— Я понимаю ваши опасения. Но вы же знаете, наша газета всегда честно и объективно отражала события, мы не боялись критиковать власти и помещать на страницах еженедельника разоблачительные материалы.

— Нужна личная встреча…

— Само собой разумеется. Но запишите на всякий случай телефоны редакции и моего сотового, — я продиктовала номера.

— О’кей. Но поймите, то, что для некоторых, даже честных журналистов является просто сенсацией, для меня является делом личным. Я дал слово отцу и намерен его сдержать, несмотря на то, что с ним случилось.

— Я все понимаю. Я разговаривала с Софьей Исааковной. По приезде не советую вам ехать прямо домой. За вами может быть слежка. Власти нашего города очень не хотят, чтобы эти материалы появились в печати.

— Догадываюсь, — усмехнулся Яков.

— Когда вы прилетаете?

— Завтра, в десять двадцать.

— Тогда до завтра? Я буду ждать вас в аэропорту.

— До свидания, — суховато попрощался он со мной.

Маринка слышала обрывки моего с Яковом разговора.

— Ну что? — полюбопытствовала она.

— Бумаги у него, но особого энтузиазма по поводу встречи с главным редактором «Свидетеля» отпрыск Гулько не испытывает, — с горькой иронией сказала я.

— А чего ты хочешь? — скептически приподняла плечи Маринка. — Так вы завтра с Виктором — в аэропорт?

Она недовольно поджала губки.

— Жду не дождусь, когда заполучу эти материалы! — стиснув кулаки, воскликнула я.

До мелкой ревности Маринки мне сейчас не было никакого дела. Даже не хотелось ее подкалывать, тем более — разубеждать. Вместо этого я связалась с Кряжимским и доложила ситуацию. Словно не он — мой зам, а я — его.

— Виктор, — позвала я.

Виктор пришел на кухню.

— Завтра с утра — в аэропорт. Ночуем все здесь.

Конечно, я могла отправить Маринку восвояси, но, памятуя о приготовленном ею шикарном ужине, мне не хотелось досаждать ей.

— Бумаги у сына Гулько. Наша задача — не допустить, чтобы они попали в чьи-нибудь лапы! Поэтому спать сегодня ложимся не позднее одиннадцати. Ясно?

— Угу, — пробубнил Виктор.

— Ты хоть знаешь, как он выглядит, этот Иаков? — насмешливо спросила Маринка.

— Видела его фото. Узнаю, — самонадеянно заявила я и пошла в гостиную посмотреть, как там дела у Ромки.

Я позвонила Кряжимскому и, посвятив его в свой замысел, попросила связаться прямо сейчас со знакомыми редакторами и корреспондентами газет. План предельно прост. Я предполагала, что не только мы окажемся в числе ожидающих и встречающих. Те два «Хюндая» слишком хорошо запечатлелись в моем воображении, чтобы я сбрасывала со счетов возможность слежки за Яковом Гулько в аэропорту. Скорее всего его могут просто втолкнуть в машину и — поминай как звали! Конечно, его потом отпустят, но документы точно уплывут. Планируемая мной акция как раз и предполагает этого не допустить.

Кряжимский пообещал мне поставить в известность своих друзей и знакомых-журналистов.

— Думаю, они очень заинтересуются. Найдутся, конечно, и такие, кто под разными предлогами попросят время на обдумывание, но в конце концов и они прибудут — не захотят уступать пальму первенства другой газете.

— Отлично.

Спала я этой ночью плохо, все время просыпаясь и в паническом страхе, что проспала, взглядывая на часы. Тяжелое дыхание Лютикова, доносившееся из гостиной, и соседство Маринки на кровати действовали на меня не самым лучшим образом. Все эти звуки и движения не входили в число моих привычек, а потому являлись дополнительным фактором бессонницы. Но главной причиной, без сомнения, было ожидание завтрашнего дня, который должен принести или полный успех, или провал. В последнее верить не хотелось, но я приучала себя к трезвой оценке реальности.

Когда мой будильник, Васек, как я его звала про себя, запищал свою утреннюю комариную песенку, я только тихо усмехнулась, мог бы, мол, и не шуметь, и молниеносно поднялась с постели. Маринка, услышав бодрую музыку Васька, только зевнула и перевернулась на другой бок. Что ж, ей можно позволить себе несколько сладких минут расслабухи. Я знала, конечно, что она тоже поднимется, пойдет умываться, готовить кофе и так далее. Но, видно, она не торопилась.

Я побежала в ванную, лихорадочно умылась, навела марафет и, выскочив, столкнулась нос к носу с недремлющим Виктором. Тут и Маринка подоспела, заспанная и недовольная необходимостью так рано вставать. Хотя проснулись мы не так уж и рано. Но ей срочно требовался повод поворчать. Ни я, ни Виктор не стали ее разубеждать насчет того, что ей приходится испытывать ради общей пользы неимоверные неудобства.

Когда мы собрались за столом, часы показывали половину девятого. Лютиков еще спал. Маринка, демонстративно зевая и прикрывая рот рукой, лениво потягивала кофе. Мы торопливо поглощали завтрак, состоящий из свекольного салата и яичницы с беконом. В девять мы уже были в машине. Собранные, бодрые, ко всему готовые. Я зарядила «Никон» новой пленкой, надела легкую куртку, удобные спортивные ботинки, завязала волосы в хвост. В общем, сделала все, чтобы легче переносить любые гонки и пертурбации.

За ночь подморозило. Это обстоятельство слегка беспокоило сидящего, как и прежде, за рулем Виктора. Он молчаливо хмурился и косился в зеркальце заднего вида. Когда мы прибыли в аэропорт, до прибытия самолета, на котором должен был прилететь Гулько-младший, оставалось меньше часа. Возле красной «девятки» прогуливались два моих знакомых журналиста: Коля Скривцов и Женя Махорин. Один работал в «Тарасовской были», другой — в «Горне». Я вышла из машины поздороваться. Мы немного поговорили о сегодняшней нашей встрече, обменялись заверениями в дружбе и поддержке и заняли свои места в машинах. Вскоре к нам подкатили фотокорреспонденты из других газет: из «Журналиста» и «Волжской зари». Когда приехали представители «Проспекта» и «Тарасовких огней», мы устроили что-то вроде летучки. На открытом воздухе. Говорили, понятно, о деле Гулько и Парамонова. Высказывались, естественно, разные точки зрения, но в главном мы были едины — в том, что пора прессе действительно дать почувствовать руководителям силу четвертой власти. Это все услышали и из уст фотокорреспондентов «Журналиста», а ведь издание-то откровенно прогубернаторское. Или хамелеонничают, подстраиваются под ситуацию, решила я, или сменили ориентиры.

Гул самолетов придавал нашей летучке, можно сказать, космический размах. Все корреспонденты были оживлены, если не возбуждены.

Я знала, что Сергей Иванович уже готовит выпуск. Знала и то, что нужно опасаться подножки со стороны властей. Я нервничала, ожидая появления вездесущих «Хюндаев». Другие журналисты были настроены более оптимистично… Конечно, они не занимались, как я, вплотную этим делом, а то, чего не постигнешь на собственном опыте…

За полчаса до объявленной посадки к нашей милой компашке подкатил милицейский «уазик». Из него вышли три милиционера и двинулись к зданию аэровокзала. Мы одновременно с ними вошли в помещение. Наш веселый профессиональный галдеж, естественно, привлек их подозрительное внимание. Они беспокойно косились на нас, переговариваясь друг с другом. Вид у всех был озабоченный и решительный. Один из них, усатый брюнет, стоял, широко раздвинув ноги. Ловя свое отражение в зеркале (таковое висело на стене, в окружении пальм), он ядовито ухмылялся. Но в силу ли его ухмылки, выдававшей его убогую закомплексованность, в силу ли его частых внимательных взглядов, которые он бросал в зеркало, этот Нарцисс казался мне неопасным или, по крайней мере, менее опасным, чем два его напарника с хмурыми и бесцветными лицами. Те представлялись моему воображению настоящими стражами порядка, настоящими анонимными гайками в анонимной репрессивной машине.

Наконец объявили прибытие. По толпе журналистов прокатилась волна беспокойства и волнения. Все ринулись к накопителям. Но несмотря на всю ее прыть, нашу журналистскую братию опередили блюстители порядка. Я затаила дыхание. Показались первые пассажиры: немолодая пара, высокий мужчина, одетый как клерк, и молоденькая девушка. Ее лицо утопало в светлых кудряшках. Она кому-то или чему-то улыбалась. Синеглазая невинность! На девушке был белый искусственный, но, видно, дорогой полушубок и замшевые сапожки. Дальше шли двое пожилых мужчин в кожаных с меховыми воротниками куртках…

Мне казалось, что сердце выскочит у меня из груди. Когда появился Яков (я сразу узнала его: у него яркая внешность), я шепнула Кольке Скривцову. Он передал мое «вот он!» соседним журналистам, и вскоре начался самый настоящий ажиотаж. Все устремились к проходу, толкаясь и выкрикивая что-то. Но милиционеры опять-таки оказались «впереди планеты всей».

Я крикнула Якову, который был явно обеспокоен подобным шумом:

— Это я вам вчера звонила. Бойкова Ольга.

Он успел только улыбнуться. Стражи порядка подхватили его под руки и поволокли сквозь толпу.

— Не имеете права! — вопили журналисты, становящиеся все более решительными и агрессивными.

— Я не понимаю, — ошарашенно вращал глазами Яков, — не понимаю. Какое вы имеете право?

— До выяснения личности, на три часа, — буркнул один из невыразительных ментов.

— У меня есть документы, уберите руки, — закричал Яков.

— Что вы к нему прицепились?! — возмущались журналисты. — Это произвол! Витя, снимай!

Защелкали камеры. Я тоже заработала «Никоном». Толпа обезумела, она загораживала проход и расступалась только перед грудью широкоплечего высокого мента, возглавлявшего шествие, подобно ледоколу. Крик застрял у меня в горле. Я отчаянно фотографировала. Вспышки камеры стали моим воплем возмущения.

— Пра-апустите, — здоровый нахальный мент отстранял журналистов, — имеем право.

Пассажиры, ожидавшие прибытия и отбытия самолетов, превратились в зевак. Некоторые столбенели на глазах, другие принимались кричать и возмущаться: одни — бесцеремонными действиями ментов, другие — «разнузданностью» журналистов, чинящих препятствия милиции при выполнении ею своей работы.

Виктор был со мной, но что он мог сделать?

— Да почему… — вырывался Яков.

Его усадили в «уазик». Толпа журналистов, продолжая неистово скандировать и снимать, попробовала преградить путь «уазику», но он дал задний ход и выехал на дорогу.

Я готова была провалиться под землю. Напрасно Скривцов с Махориным убеждали меня, что Якова самое позднее через три часа отпустят. Я и сама это знала. Только вот что будет с документами? Я почти уверена — их передадут Груздеву, а тот — Парамонову. Неужели столько сил и нервов потрачено даром!

— Пропишем черным по белому, — ходил взад-вперед Коля, сухощавый, заросший щетиной парень, — фото будут. Менты явно действовали по указке Парамонова.

— Но документов-то не будет! — простонала я.

— Да не раскисай, Бойкова, — вступил в разговор Махорин, светловолосый здоровяк с сибирской статью, — они обязаны вернуть ему все вещи в целости-сохранности.

— Обязаны! — передразнила я его, до того была зла на себя и на весь мир. — Столько усилий — и все коню под хвост! Ничего они не отдадут, вернее, отдадут всякие побрякушки и мелочь — все, кроме документов!

— Его, наверное, в Кировское повезли, — встрепенулся Скривцов, — предлагаю всем народом ехать туда.

— И что мы там, стоячий пикет устроим? — уныло спросила я.

— Видя такое скопление журналистов… — начал Скривцов.

— Ага, — с горькой усмешкой перебила его я, — нет, ребята, все пропало. Конечно, можно статью про беспредел тиснуть и высказать, какими соображениями этот беспредел мотивирован. Вспомнить о Гулько, приплести Парамонова, но все это будет без-до-ка-за-тель-но. Нам предъявят обвинение в клевете. Не по поводу ментов этих и ареста Якова, конечно — здесь уж, как говорится, все все видели, — а по поводу аллюзий относительно Гулько и нашего губернатора.

— Ольга права, — сник Махорин, — ничего не попишешь, мы проиграли.

Он разочарованно вздохнул. Мне хотелось реветь, выть, рвать на себе волосы. Я находилась на грани нервного срыва. От окончательного помутнения рассудка меня спас Кряжимский. Он позвонил на сотовый:

— Оля, здесь тебе одна молодая особа звонила, хочет с тобой встретиться.

— Какая особа?

— Некая мисс Ньюзен.

— И что ей угодно? — Я была не расположена сейчас ни с кем разговаривать.

— Встретиться с тобой. Через час в редакции, — голос Кряжимского на удивление спокоен.

— Вы даже не спрашиваете, как у меня дела, — попеняла я ему.

— Приезжай, — и Кряжимский повесил трубку.

Вот еще! Какого черта нужно этой американке?

— Все равно, — обратилась я к своим боевым соратникам, — этого дела так оставлять нельзя. Погнали в РОВД, добиваться правды. — Я махнула рукой и торопливым шагом направилась к машине. Виктор бодро и пружинисто шел рядом. Хорошо хоть он никогда не унывает!

Через десять минут мы всем скопом оказались возле Кировского отдела милиции. Каким-то образом про все прознали журналисты местного телевидения. Собралась целая делегация с камерами и микрофонами. Я во главе небольшой делегации из трех человек ринулась на штурм. Но штурма не получилось. За стойкой, отгороженной от остального помещения толстым стеклом, сидел, вытирая сопли большим клетчатым платком, сержант и смотрел на нас отсутствующим взглядом. На вопрос о судьбе Якова Гулько он только равнодушно пожал плечами. После наших настойчивых требований в конторке за стеклом появился майор.

У него было круглое румяное лицо, прямо-таки светившееся радушием. Он тихонько улыбался в густые черные усы, слушая наши вопросы.

На каком основании задержан Яков Гулько? А кем вы ему приходитесь? Журналисты? Ну хорошо, не волнуйтесь так. Майор взял у сержанта книгу регистраций и не торопясь начал ее листать. Сейчас посмотрим… Несколько минут продолжалось это перелистывание. Наконец майор отложил книгу. Ну вот, а вы говорите — незаконно… Поступил сигнал, что Яков Григорьевич Гулько — наркокурьер. Мы обязаны отреагировать. Если сведения не подтвердятся, мы его отпустим. От кого поступил сигнал? Майор снова полез в книгу. Абонент не представился. Еще есть вопросы? Есть. Когда отпустят Гулько? Если ваш приятель не имеет отношения к наркотикам, майор посмотрел на часы, не позже чем через два часа.

Мы вышли на улицу и передали разговор поджидавшим нас журналистам.

— Предлагаю подождать здесь, — настойчиво сказала я, — пока Гулько не выпустят. Конечно, шансы, что документы останутся у него, стремительно приближаются к нулю, но нужно довести дело до конца.

Со мной все согласились. И тут я вспомнила, что меня ждут в редакции.

— Я отъеду на часок, — добавила я, — нужно в редакцию.

Хоть и без большого энтузиазма, но меня отпустили, высказав, правда, мысль, что заварила-то кашу я.

— Я заварила, — заверила я их, — мне и расхлебывать. Поехали, Витя.

— Надо было помешать ментам задержать Гулько, — сидя рядом с Виктором, который вел машину, возбужденно рассуждала я. Говорила я это скорее сама себе, потому что мой спутник только молча качал головой и сосредоточенно следил за дорогой. — Мы могли бы потребовать у них объяснений прямо в аэропорту и заставить провести досмотр в нашем присутствии.

Виктор согласно кивал головой, мол, все правильно, но что теперь поделаешь?

— Да, — я закурила, — не в драку же с ними лезть. Но все-таки что-то можно было сделать.

Виктор уже въезжал во двор дома, где располагалась редакция. Забрав сумочку и «Никон», я вышла из машины, хлопнув дверцей немного сильнее, чем следовало.

— Доброе утро, — приветствовал меня Кряжимский из-за Маринкиного стола. — Тебя уже ждут, — он показал глазами на дверь моего кабинета.

— Гулько забрали в милицию, — сообщила я и опустилась на стул, не снимая куртки, — документы уплыли прямо из-под носа! Вот что значит государственная машина! Нам не оставили ни малейшей возможности. Четвертая власть, — грустно усмехнулась я, — ничего-то мы не можем! Власть у того, кто сидит в кабинетах и отдает распоряжения.

— Может, не стоит так себя терзать? — мягко улыбнулся Кряжимский. — По крайней мере, теперь никто не станет гоняться за тобой с пистолетами. Они получили то, что хотели, и оставят тебя в покое.

— В покое, да? — возмущенно воскликнула я. — А Миша Коромыслов, а Паша Егоров, а Лютиков?! В наших коллег стреляют, их убивают, а мы будем спокойно сидеть в редакциях, довольные уже тем, что нам не угрожают. Нет, — я вскочила со стула, — нельзя сидеть, надо бить в колокола. Надо прижучить хотя бы Груздева. Я вчера забыла здесь диктофон, где он?

— Не нервничай так, — Кряжимский вынул из ящика стола и протянул мне диктофон, — лучше поговори с человеком. Американка все-таки.

— А мне наплевать, что она американка, — вспылила я, — пусть катится в свою Америку. У нас здесь и без нее проблем хватает.

Я взглянула на Кряжимского и по его взгляду поняла, что немного перегибаю палку.

— Ладно, — я сбавила обороты. — Чего хоть она хочет-то?

— Она сама скажет, — неопределенно ответил Кряжимский.

— Сама, так сама, — вздохнула я.

Я сняла куртку, поправила прическу и вошла в кабинет.

На диванчике сидела голубоглазая блондинка, которую я видела в аэропорту. Она приняла свободную позу, откинувшись на спинку дивана, и курила тонкую коричневую сигарету, распространявшую в кабинете приятный, немного сладковатый аромат, который смешивался с ее духами.

— Добрый день, — через силу улыбнулась я. — Я Ольга Бойкова, главный редактор еженедельника «Свидетель».

— Очень приятно, — очаровательно улыбнулась блондинка, обнажая ряд белых крепких зубов, — Келли Ньюзен.

Она встала и протянула мне руку для рукопожатия. Говорила она по-русски с сильным акцентом, но довольно свободно.

Я устроилась за своим столом, чтобы придать встрече официальность — международный контакт как-никак.

— Прошу, — я показала на стул возле стола, — чем могу служить?

— У меня довольно деликатное поручение, — начала Келли, присев на стул.

Она улыбнулась и замолчала.

— И что же это за поручение? — Я подняла брови, теряясь в догадках.

— Для того, чтобы его выполнить, — немного смутилась она, но продолжала улыбаться, — я должна убедиться, что вы — Ольга Юрьевна Бойкова.

— Вы хотите, — еще больше удивилась я, — чтобы я показала вам свои документы?

— Да, — кивнула она.

— Хм, — покачала я головой, — прямо полицейский контроль какой-то.

Но все-таки я встала, взяла сумочку и достала журналистское удостоверение и паспорт.

— Этого достаточно? — я положила документы на стол перед Келли.

— Конечно, — заулыбалась она, — вполне достаточно.

Она внимательно просмотрела и паспорт, и удостоверение, сравнила фотографию с оригиналом и положила документы на стол.

— Теперь все в порядке, — вежливо кивнула она, наклонилась к полу, где стоял маленький, кубической формы саквояж с закругленными углами, поставила его на стол, отперла.

Потом она откинула с лица свои непокорные кудряшки, достала длинный тонкий конверт и протянула мне.

— Вот, — просто сказала она, — я должна вам передать это.

— Что это? — спросила я, машинально беря конверт в руки.

— Это то, что вы ищете, — загадочно произнесла она, — Яков просил передать.

— Яков? — невольно вскрикнула я и, открыв незапечатанный конверт, достала оттуда сложенный лист бумаги.

— Я его невеста, — пояснила Келли, — он рассказал мне, что ему было тринадцать лет, когда отец передал ему это и просил сохранить. Недавно, перед своей смертью, Яшин отец звонил ему в Париж, где мы с Яшей учимся, узнавал, целы ли документы, и говорил, что они скоро могут ему понадобиться.

Я почти не слушала Келли, пытаясь разобрать расплывавшиеся перед глазами строчки. Несомненно, это тот самый документ. Вот и подпись Парамонова, начальника финансового отдела. Значит, Яков предполагал, что в аэропорту его могут ждать не только корреспонденты.

— Сергей Иванович, — заорала вдруг я, вскакивая со своего кресла.

Я подлетела к двери, которая уже открылась, и увидела Кряжимского.

— Вот, — протянула я ему распоряжение. — В печать. Срочно. Это то, что привез Яков Гулько, — пояснила я. — Заприте дверь и сделайте десяток копий для наших коллег. Я им такое устрою! — погрозила я кулачком невидимым противникам.

Минут через пятнадцать моя «Лада», ведомая Виктором, остановилась возле Кировского РОВД, где нас поджидали начавшие замерзать журналисты. Я оставила Келли сидеть в машине и вышла на улицу. Меня сразу же окружили.

— Его еще не отпустили.

— Надо что-то предпринимать.

— Что так долго? — посыпались на меня вопросы и предложения.

— Тихо, ребята, тихо, — успокоила я их, держа в руках пачку копий, — Яков Григорьевич Гулько предполагал, что самому ему везти документ небезопасно, поэтому передал его своей невесте — Келли Ньюзен. Вот она, сидит у меня в машине. Келли провезла документ и передала его мне, а я хочу поделиться с вами. Это копии, оригинал лежит в сейфе в банке.

Мои коллеги обалдело смотрели на меня, не сразу сообразив, о чем я говорю. Первым опомнился Коля Скривцов, он вырвал у меня всю пачку копий и принялся читать верхний лист.

— Ты бы поделился радостью с товарищами, — пожурила я его.

Но те и сами не промах. Через несколько минут рядом с РОВД не было ни одного журналиста — все помчались по редакциям с сенсацией в зубах. Я облегченно вздохнула и вернулась в машину. Если даже Груздев или Парамонов задержат выход в свет «Свидетеля», то уж на все периодические издания Тарасова даже у них силенок не хватит. Нет, что ни говори, а четвертая власть — это сила!

Через несколько минут на пороге Кировского районного отделения милиции появился Яков Гулько. Он сощурился от яркого дневного света и стал неторопливо спускаться с крыльца. Келли выскочила из машины и бросилась ему навстречу.

Они обнялись, Яков поцеловал Келли в губы и вместе с ней направился к машине, вернее, это Келли подвела его к ней.

— Знакомься, Яков, — представила она меня Гулько, — это Ольга Бойкова.

— Привет, — непринужденно улыбнулась я.

— Привет, — улыбнулся мне в ответ Яков, — с вами приятно иметь дело, — на западный манер сказал он.

— С вами тоже, — я на самом деле восхищалась его совсем не юношеской предусмотрительностью.

Яков занял в машине место рядом с Келли. Мы высадили их на Смирновской, а сами поехали в редакцию. Еще через минуту я звонила Маринке, этой самоотверженной сестре милосердия, просто требуя, чтобы она передала радостную весть Лютикову. Она, как всегда, принялась болтать, намекая, что такое событие не мешало бы как следует отметить. Я послала ее куда подальше… но только до вечера.