— Ольга Юрьевна Бойкова, главный редактор газеты «Свидетель», — терпеливо повторила я в телефонную трубку.

— Одну минуточку, — ангельским голоском отозвалась трубка, — я записываю. Ольга Юрьевна…

— …Бойкова, — тяжело вздохнув, закончила я, и воображение живо нарисовало школьницу, старательно выводящую в тетрадке буковку за буковкой.

— …Бойкова, — послушно повторила «школьница».

— Передайте Ефиму Григорьевичу, чтобы он обязательно до меня дозвонился. Это очень важно.

Я положила трубку и снова вздохнула, теперь уже с облегчением.

Маринка, моя подруга и секретарь редакции в одном лице, посмотрела на меня с сочувствием.

— Оль, кофе будешь?

Кофе Маринка готовить умела. Я молча кивнула и потянулась за пачкой «Русского стиля». Плохой день, неудачный. В пачке сиротливо лежала единственная сигарета. Заначка тоже кончилась. На всякий случай я заглянула в боковой ящик стола. Разумеется, там было пусто. То есть там было все, что угодно, кроме сигарет. Маринка принесла чашечку дымящегося кофе, я снова молча кивнула ей в знак благодарности, закурила и погрузилась в тяжелые раздумья, запивая печальные мысли ароматным напитком.

Ефим Григорьевич Резовский, до которого я безуспешно пыталась дозвониться, зарабатывал себе на хлеб с маслом и еще на многое другое тяжким адвокатским трудом. Время от времени Ефим Григорьевич, для друзей — просто Фима, оказывал мне самые разнообразные услуги, так как таланты его не ограничивались только профессиональной сферой. Кроме того, у нас с Фимой давно установились прочные дружеские отношения. Общаясь с ним уже не первый год, я привыкла к его сложной и непредсказуемой натуре, но последняя выходка данного субъекта не влезала ни в какие ворота.

Около месяца назад Фима буквально вломился среди ночи ко мне в квартиру и, бросив на ходу: «Привет!» — промчался прямо на кухню, всем своим видом показывая, как он торопится. Его курчавая непослушная шевелюра торчала в разные стороны больше обычного. Я же от неожиданности так и осталась стоять около открытой входной двери, с возмущением разглядывая грязные следы от его ботинок. А я-то весь вечер убила на ненавистную уборку. И вообще, какого черта? Поймав в этот момент свое отражение в зеркале, я рассмеялась, захлопнула дверь и тоже поспешила на кухню.

Фима стоял ко мне вполоборота и спешно выкладывал из многочисленных карманов какие-то сверточки и пакетики, при этом он сурово вещал:

— Ольга Юрьевна, ситуация чрезвычайная, надежда только на вас. Необходимо спасти жизнь, стать, так сказать, ангелом-хранителем, то есть спасителем.

— О, господи, — вырвалось у меня.

— Мадам, вы мне льстите, — самодовольно ухмыльнулся Фима, возвращая мне назад мою же старую шутку.

— Мадемуазель, между прочим, — автоматически пробормотала я, опускаясь на стул и с интересом разглядывая пакеты.

Фима перехватил мой взгляд.

— Я тут по пути кое-что прихватил, но не уверен, что это именно то, что нужно, — начал было объяснять он. — Значит так, здесь, — он ткнул пальцем в один из пакетов, потом подумал и махнул рукой: — А-а, сама разберешься.

Затем он осторожно полез за пазуху, с сомнением покосился на меня и внезапно нырнул под стол. Все это время я молчала, пытаясь спросонья сообразить, что происходит.

— Все, красавица, мне пора, — радостно закричал Фима, выбираясь из-под стола. — Некогда, некогда, — замахал он руками, хотя я продолжала ошеломленно молчать. С той же скоростью, с какой и примчался, Фима вылетел из кухни, на ходу чмокнув меня в щеку.

— Не волнуйся, это не навсегда, на днях я что-нибудь придумаю, — донесся до меня его голос. Во мне начало расти смутное подозрение.

— Фима, — жалобно позвала я. С грохотом хлопнула входная дверь. Фима смылся.

Я осторожно заглянула под стол. Пусто. Ничего.

— Ерунда какая-то, — пробормотала я. В этот момент на мою ногу что-то наступило. Я с диким воплем взвилась со стула, в одно мгновение оказавшись около двери. В метре от меня сидело маленькое пушистое чудо.

— Мя-я-у, — обиженно сказало чудо, мотнуло головой, при этом его занесло немного в сторону, и неуверенной походкой направилось ко мне. Героически преодолев разделяющее нас расстояние и вытаращив глаза, котенок снова предпринял попытку восхождения по моей ноге.

Ругая Фиму на чем свет стоит, я подхватила котенка, снова уселась на стул и принялась инспектировать пакеты. В них я обнаружила: молоко, куриную ножку, детское питание, рыбные консервы, шоколад. Шоколад, надо полагать, предназначался мне в качестве взятки. Любитель животных, черт бы его побрал.

В эту ночь толком заснуть мне не удалось, впрочем, не только в эту. Котенок — в отместку я назвала его Фимкой — повадился спать у меня под мышкой, и всю ночь я бдила, боясь его придавить. Через пару недель этот звереныш окончательно освоился и из чуда превратился в настоящее маленькое чудовище. С утра пораньше, выспавшись, чего нельзя было сказать обо мне, он начинал бродить по квартире в поисках, чего бы пожрать. Это сопровождалось истошным «мяу» на все лады. Когда я в конце концов вставала и с причитаниями плелась на кухню, он, снова голося, теперь уже радостно, мчался к своей миске, при этом все время попадал мне под ноги, вследствие чего у меня очень быстро выработалась привычка перемещаться, высоко поднимая ноги.

Фима, зараза, куда-то запропастился. Похоже, он решил просто-напросто самоустраниться. Но сегодня утром я встала с твердым намерением принять решительные меры по устройству котенка в хорошие руки, с Фиминой помощью или без. Кроме того, когда сегодня утром настойчивое «мяу» раздалось прямо мне в ухо, а вслед за этим последовало покушение и непосредственно на него, я внезапно поняла, что еще немного, и я окончательно привяжусь к этому чудовищу.

Мои тяжелые раздумья прервала Маринка. Она уже несколько раз заглядывала в кабинет и наконец не выдержала.

— Ольга, мне совершенно не нравится твое настроение. — Маринка пересекла кабинет и села на край стола. Затем вдруг участливо спросила: — Что-то случилось, да? Ты от меня ничего не скрываешь?

— С чего ты взяла? — изумленно уставилась я на нее.

— Ну, — Маринка немного смешалась, — ты уже пятнадцать минут смотришь в одну точку и ни на что не реагируешь.

Я расхохоталась.

— Ну что за народ, пятнадцать минут посидеть спокойно нельзя.

— Но я же за тебя волнуюсь.

— Признайся лучше, что тебя любопытство замучило.

Маринка обиженно поджала губы. «Как бы то ни было, а она права, — подумала я. — Пойду-ка я прогуляюсь, благо и причина есть — сигареты кончились. А по пути надо обязательно заглянуть в кафе, узнать, как там Иринка, от любви совсем голову, наверно, потеряла».

Объясню сразу, что эта самая Иринка, барышня восемнадцати лет от роду, уже три месяца работала официанткой в кафе «Диана» и мечтала о журналистике. Однажды, случайно услышав, чем я занимаюсь, она, смущаясь и краснея, подошла ко мне, посвятила в свою тайну и попросила совета, с чего начать. Мы немного поболтали, к концу разговора Иринкина робость прошла окончательно, а в следующий раз мы встретились уже как подруги. Кажется, я была единственным человеком, кому девчонка могла доверить свои секреты.

Трудно сказать, почему Нина Андреевна, директор кафе, взяла под свое крыло эту застенчивую девчонку без опыта, только что со школьной скамьи. Может, она напомнила Нине Андреевне ее собственную юность, о которой я, правда, знала совсем немного, общались мы мало, да и то в основном по поводу Иринки. Ее работой Нина Андреевна была довольна, но беспокоилась из-за того, что девушка ни с кем не дружила, разве что со мной. Когда же выяснилось, что Иринка начала встречаться с мужчиной, а произошло это буквально неделю назад, Нина Андреевна заволновалась еще больше. Пару дней назад Иринка подсела ко мне за столик, ее смена как раз закончилась, и возбужденно зашептала:

— Ольга Юрьевна, ну где же вы пропадаете, мне так много рассказать вам хотелось! Ох, если бы вы его видели, он такой, такой!.. Правда, в возрасте уже, ему лет тридцать пять, даже больше, наверное, и он так меня любит, а голос у него бархатный, прямо завораживает!

И еще полчаса в таком же духе. Потом мы немного посудачили о мужчинах вообще, поговорили о работе журналиста, а под конец условились, что Иринка на следующий день, вчера, стало быть, зайдет в редакцию и принесет наброски заметки, которую я предложила ей написать. Запланированная встреча почему-то не состоялась.

— Пойду-ка я прогуляюсь, — повторила я вслух свою мысль и на всякий случай спросила: — Иринка не объявлялась, из «Дианы» которая?

— Нет, — фыркнула Маринка, — наверное, пораскинула мозгами и решила, что на фига ей эта журналистика сдалась. Не понимаю, что ты с ней носишься, своих проблем мало?

— Марина, — назидательно сказала я, — эта девочка — наше будущее. Загляну в кафе, узнаю, что стряслось. Да, — вспомнила я уже на выходе, — если Резовский объявится, скажи… — я на мгновение задумалась, — скажи, что на него готовят покушение.

— Кто?! — выдохнула Маринка.

— Я.

Выйдя из здания редакции, я с удовольствием вдохнула свежий весенний воздух и решила пройтись пешком.

Кафе «Диана» располагалось в нескольких кварталах от нашей редакции, в очень удобном для подобного заведения месте. Рядом с ним находились магазины, офисы и государственные учреждения. Цены в кафе не пугали, по крайней мере, на первый взгляд, даже представителя среднего класса, ассортимент предлагался на любой вкус, поэтому недостатка в клиентах «Диана» не испытывала.

Миновав большую часть пути, я уже пожалела о том, что не воспользовалась машиной. Солнце припекало, вчерашние горы грязного снега по обочинам дороги быстро превращались в потоки не менее грязной воды, сапоги промокли, и мое приподнявшееся было настроение опять упало.

Высмотрев место, где ручей был достаточно узок, для того чтобы его перепрыгнуть без особого для себя ущерба, я соскочила с тротуара на дорогу. Белая иномарка, до этого едва ползущая вдоль обочины, внезапно резво взяла с места, так, что шины взвизгнули, и помчалась прямо на меня. Еще не восстановив равновесие, я неловко отскочила назад и там застряла, попав каблуком прямехонько в решетку, закрывающую сток для воды. Машина не задела меня только чудом. Нелепо взмахнув руками, я выругалась.

Поминая нехорошими словами и придурочного водителя, и свою любовь к пешим прогулкам, я попыталась освободиться из плена. Каблук застрял основательно. Я покрутила головой по сторонам. Иномарка притормозила в нескольких метрах от меня и сейчас разворачивалась. Очухался, сукин сын, подумала я с ненавистью, права небось купил вместе с машиной.

Однако водитель, вопреки моим ожиданиям, разворачивался вовсе не для того, чтобы с извинениями броситься мне на помощь. Машина снова резко взяла старт. Чертыхнувшись, я ухватилась обеими руками за голенище сапога и резко рванула его на себя. Неожиданно освободившись, я по инерции вылетела на середину дороги и, не останавливаясь, бросилась к противоположному тротуару.

И вовремя! На бегу оглянувшись, я увидела, как машина сделала крутой вираж аккурат на том месте, где я воевала с решеткой, и снова остановилась.

Версия с неумелым водителем, кажется, отпадала. Пожалуй, надо сматываться, решила я с некоторым опозданием, потому что инстинкт самосохранения сработал гораздо раньше.

До кафе оставалось рукой подать, туда-то ноги меня и понесли. Я завернула за угол и сбавила темп до нормального шага, ловя на себе любопытные взгляды встречных прохожих — каблук все-таки оторвался, и теперь на ходу я пыталась освоить новый метод передвижения. Припадать на одну ногу мне показалось слишком уж экстравагантным, и я попыталась идти на носочках. На мгновение представив себя со стороны, я нервно хихикнула.

Когда я наконец-то зашла, точнее, вплыла на цыпочках в кафе, ноги уже неприятно дрожали от напряжения. Лавируя между столиками танцующей походкой, с непринужденным видом я направилась прямиком в туалет. Водные процедуры заняли у меня минут пятнадцать. Критически оглядев себя в зеркало, я осталась вполне довольна результатами своего труда, вернулась в зал и села за свободный столик. Рядом тут же материализовалась официантка.

— Здравствуйте, — улыбнулась приветливо официантка, узнав постоянного посетителя, — меню?

— Не надо, — отмахнулсь я, — пока только кофе. А Ира что, сегодня не работает?

Разговаривая, я нервно крутила головой по сторонам, еще не совсем придя в себя от недавнего происшествия. Мой взгляд наткнулся на мужчину, сидящего от меня через столик. Темноволосый, привлекательный, лет 35–40, явный любимец женщин. «Ничего самец», — машинально отметила я и тут же одернула себя. Частое общение с вечно влюбленной Маринкой, кажется, не шло мне на пользу. Личную жизнь, конечно, надо устраивать, но не в кафе же. «Сердцеед», как мысленно я его окрестила, неторопливо поставил на стол чашку и потянулся за сигаретами. Под пиджаком свободного покроя угадывались широкие плечи с хорошо развитой мускулатурой. «А, собственно, почему не в кафе, — возразила я сама себе, — строить глазки…» Мужчина прикурил сигарету и посмотрел на меня неожиданно цепким, изучающим взглядом. Застигнутая врасплох, я еще несколько мгновений продолжала на него пялиться, затем смутилась и отвела глаза.

— …уехать на несколько дней. В Москву, кажется, — вернул меня к реальности голос официантки.

— Кто уехал? — встрепенулась я. — Извините… — я бросила взгляд на карточку на груди официантки, — … Людмила, задумалась.

Официантка понимающе улыбнулась.

— Я говорю, Ирочки несколько дней не будет, она уехала, кажется, в Москву.

Вот так номер!

— Зачем? — тупо спросила я.

— Я подробностей не знаю, кажется, к своему жениху. Вам лучше по этому поводу с Ниной Андреевной поговорить. Но ее сейчас, к сожалению, нет. Так что будете заказывать? — неожиданно сухо добавила она, тут же наклонилась и доверительным шепотом сообщила: — Уже два часа сидит. Один. Ни с кем не разговаривает. Подозрительный тип какой-то.

Почему-то я сразу поняла, о ком идет речь. Машинально оглянувшись, я поймала пристальный взгляд «сердцееда».

— Кофе по-турецки, — неестественно громко сказала я, снова ощутив нервозность, — и сигареты. «Русский стиль» у вас есть?

«Русского стиля» не было. Сообщив мне это, Людмила так расстроилась, что я подумала и согласилась на «LМ».

Людмила удалилась.

Стараясь не поворачивать голову в сторону «подозрительного типа», я сняла шапочку и поправила волосы.

Так, постараемся разложить все по полочкам. Сначала эта история с машиной. Я вновь прокрутила в голове это событие: нелепая история. Почему нелепая? Да потому, что, если меня действительно хотели бы сбить, достаточно было увеличить скорость или немного повернуть руль. Ведь в первый раз машина прошла в нескольких сантиметрах от меня, так?

Тогда я решила, что человек за рулем не умеет водить. А может быть, как раз наоборот, хорошо умеет это делать? А потом, когда я рванула через дорогу? Я не разглядела иномарку, кажется, это была «Вольво», но в любом случае не танк. Слегка повернуть руль, поехать чуть быстрее, и дело с концом. Вывод напрашивался сам собой: меня хотели напугать. Или предупредить.

Но кто и зачем? Номера машины я не запомнила, не до того мне было. Лица водителя тоже не разглядела. Из-за затемненных боковых стекол даже не знала, сколько человек находилось внутри. Единственное, что я успела увидеть, так это вмятину на капоте. Никаких скандальных или разоблачительных историй на данный момент у нас в производстве не было. Может, разгневанные читатели? Не смешно. Тем более, о том, что пойду в кафе, час назад я сама еще не знала.

Выходит, за мной следили, если, конечно, не приняли за кого-то другого. А тут еще этот «подозрительный» красавчик. А почему, собственно, подозрительный? Ну, зашел человек в кафе выпить чашечку кофе, захотелось посидеть в одиночестве. Я, между прочим, тоже одна и тоже кофе хочу.

Кажется, мои рассуждения завели меня в тупик. Ясно одно — обратно я пешком не пойду. Надо позвонить в редакцию, попросить Виктора подъехать, а заодно, может, и прояснится что-нибудь.

Приняв такое решение, я снова вздохнула — который уже раз за сегодняшний день — и сосредоточила все свое внимание на принесенных Людмилой кофе и сигаретах.

В отличие от большинства других подобных заведений здесь к кофе относились с должным уважением и готовили сей благородный напиток по всем правилам искусства. В общем, получалось ничуть не хуже, чем у Маринки.

Быстро расправившись со своей порцией, я поборола желание заказать еще одну, затушила сигарету и поискала глазами официантку. Людмила была занята с клиентами, но скоро освободилась и подошла к моему столику. Я расплатилась за кофе и поинтересовалась, откуда могу позвонить. Телефон находился около стойки бара, Людмила проводила меня к нему и, извинившись, ушла на кухню.

Трубку взяла Маринка.

— Все в порядке, работа кипит, — скороговоркой доложила она. — Да, кстати, будущее твое объявилось.

— Какое будущее? — не поняла я.

— Ну Ира, Ира, официантка из кафе, — затараторила Маринка, — точнее, не она сама, а друг ее звонил, хотел с тобой поговорить, не знаю зачем. Он сказал, что хочет лично с тобой пообщаться, что это очень важно. Резовский не звонил, — тут же добавила она.

Ну, что знала, все сказала. Я поморщилась.

— Мариночка, а теперь еще раз то же самое, но помедленнее. Насчет Резовского я поняла. А что за друг, он не представился?

— Нет, — односложно ответила Маринка, явно обидевшись. Я усмехнулась; ничего, ей полезно.

— А голос у него, — я покопалась в памяти, — такой приятный, бархатный?

— Голос как голос, — проворчала было Маринка, но, очевидно, решив, что дуться на меня все-таки не стоит, продолжила более миролюбиво: — Голос приятный, это точно. Он сказал, что через час еще позвонит.

— Хорошо, я поняла, — пробормотала я, хотя не поняла ничего. Если это Иринкин друг, то с кем она поехала в Москву? А если он звонит из Москвы, то где сейчас сама Иринка? Ладно, разберемся, через час, так через час. Я пока свои проблемы решу. — Марина, Виктора позови, пожалуйста. Подожди, — меня осенила идея, — возьми деньги из сейфа, не знаю сколько, — я подумала, — сама сориентируйся, чтобы на сапоги хватило, ключи от моей машины в верхнем ящике стола. И то и другое отдай Виктору, — и, предупреждая неминуемые расспросы и комментарии, а объясняться по телефону мне не хотелось, строго добавила: — И побыстрее, все вопросы потом.

— Слушаюсь! — гаркнула Маринка и с грохотом бросила трубку на стол.

Виктор работал в редакции фотографом. Бывший афганец, человек немногословный, он всегда готов был прийти на выручку.

— Виктор, — коротко раздалось в трубке.

Я попросила его взять у Маринки деньги, ключи от моей «Лады» и заехать за мной в кафе. По дороге в редакцию я намеревалась заглянуть в магазин и подобрать что-нибудь из обуви. Магазин находился в двух шагах от редакции. Мне жутко не хотелось хромать по лестницам и коридорам нашего здания на глазах у всех сотрудников. Не то чтобы я боялась неизбежных шуток и вопросов, хотя и это тоже, но я твердо была уверена, что руководитель должен быть всегда в форме, по мере возможности, конечно. Особенно если этот руководитель — женщина.

Если Виктора ничто не задержит, он подъедет минут через десять. Рабочий день близился к концу, пока я разговаривала по телефону, посетителей в кафе заметно прибавилось. Я немного поколебалась и вернулась к своему еще никем не занятому столику. Оглядев зал, я заметила знакомые лица из числа завсегдатаев. Мужчины, который привлек мое внимание несколько минут назад, уже не было. На его месте сидела дама внушительных размеров и внимательно изучала меню. Ну вот, как все просто. Послушал хорошую музыку, выпил свой кофе по-турецки и отправился по делам. Ничегошеньки подозрительного. Каждому человеку иногда хочется побыть в одиночестве. А может, назначил свидание, а она не пришла. Вот дура.

Мне стало немного грустно. Я посмотрела на часы, прошло только пять минут. Я вздохнула, достала сигарету и пошарила в сумочке в поисках зажигалки. Терпеть не могу ждать.

— Позвольте, — раздался над ухом незнакомый мужской голос. Щелкнула зажигалка. Я вздрогула от неожиданности и обернулась. Над столиком склонился мой «сердцеед». — Разрешите? — свободной рукой он взялся за спинку стоящего напротив стула.

Мечты сбываются. Мне вдруг стало весело. Я прикурила от зажигалки, которую он все еще держал в руке, и кивнула.

— Я вас, кажется, немного напугал. О чем же вы так глубоко задумались?

«О вас», — сказала я про себя и мило улыбнулась. Он помолчал пару секунд в ожидании ответа, потом приблизил ко мне свое лицо и заметил:

— Хорошее кафе. Вы здесь часто бываете?

Я одновременно почувствовала приятный запах его одеколона и легкое волнение. «Сердцеед» — а мне почему-то больше не хотелось его так называть — дружелюбно улыбался, но глаза его смотрели на меня внимательно и серьезно.

— Заглядываю иногда. К сожалению, мне пора идти. — Я демонстративно посмотрела на часы. Виктор, должно быть, уже подъехал. Я надела шапочку и развела руками. Увидев, что я поднимаюсь, мой собеседник вскочил и помог мне отодвинуть стул.

— Очень жаль, — он грустно улыбнулся. — Я на машине, могу вас подвезти.

На какое-то мгновение я пожалела о том, что попросила Виктора приехать.

— О, нет, нет, спасибо, — я очаровательно улыбнулась и тут же едва не наступила ему на ногу. Увлекшись нашей светской беседой, я совершенно забыла про этот проклятый каблук, точнее, полное его отсутствие. Мужчина заботливо подхватил меня под руку, выразительно посмотрел на мои сапоги и уточнил:

— Вы уверены? — в его глазах мелькнули смешинки.

«Забавляется, гад», — разозлилась я, почувствовала, что краснею, и сухо ответила:

— Абсолютно.

Ощущая на себе его взгляд, я сосредоточенно похромала к выходу. Неудачный день. В такой лучше вообще из дома не выходить.

Я толкнула стеклянную дверь кафе и вышла на улицу. В это время к кромке тротуара мягко подкатила «Лада». Виктор, перегнувшись через сиденье, открыл дверь. Я нырнула в машину, испытав при этом невероятное облегчение. Виктор относится к типу мужчин, которые одним своим присутствием внушают уверенность и безопасность, недаром Маринка неровно к нему дышит.

Только сейчас я поняла, как устала.

— Виктор, — я с умилением посмотрела на него, — я чертовски счастлива тебя видеть.

Виктор посмотрел на меня несколько озадаченно, но по обыкновению промолчал. Я рассмеялась:

— Не обращай внимания. Давай к редакции.

Виктор вынул из внутреннего кармана пачку денег, я сунула их в сумочку, не пересчитывая, и пристегнула ремень.

Ехали мы молча. Виктор — человек не разговорчивый по природе своей, а мне не то что говорить, даже думать ни о чем не хотелось. Начинался час пик, движение стало более оживленным. Я лениво смотрела на проносящиеся мимо забрызганные машины. Мелькнула неприятная мысль, что надо бы найти время и помыть свою. Завтра же этим займусь, дала я сама себе слово, разглядывая белую иномарку, которая чуть впереди отделилась от потока машин и повернула на боковую улочку, демонстрируя свой заляпанный весенней грязью бок. На солнце тускло блеснула вмятина на капоте. Да, сезон для автомобилистов не самый приятный.

Белая иномарка!

— Стой! — заорала я так, что даже невозмутимый Виктор от неожиданности дернул руль. Машина вильнула, нам сзади неодобрительно засигналили. Виктор бросил на меня осуждающий взгляд.

— То есть поверни направо, — быстро поправилась я. Мы уже почти достигли перекрестка, и Виктор одновременно крутанул руль и включил поворотники. Сзади взвизгнули тормоза, я даже услышала, как водитель едущей за нами машины прокричал что-то непечатное в наш адрес.

— Надеюсь, это действительно было необходимо, — произнес Виктор, наверное, самую длинную за все время нашего знакомства фразу. Умница Виктор считал, что проблемных ситуаций лучше не допускать, чем потом с блеском из них выходить. Я, конечно же, была с ним совершенно согласна, но на деле все время умудрялась влипать в какие-нибудь истории.

— За той белой машиной, — я махнула рукой в сторону удаляющейся иномарки.

— «Вольво», — уточнил Виктор.

Улочка, на которую мы свернули, была почти пустой. Виктор утопил в пол педаль газа, разделяющее нас расстояние быстро сократилось до приемлемой дистанции. Объект преследования двигался с разрешенной скоростью, правил не нарушал, ни на кого не покушался, но я была уверена, что это та самая машина. Много ли разъезжает по городу белых «Вольво» с тонированными стеклами и характерными вмятинами?

Я успела рассказать Виктору о сегодняшнем инциденте на дороге, продемонстрировать принесенный в жертву сапог, поделиться своими сомнениями и подозрениями, когда «Вольво» плавно сбавила ход и остановилась перед хорошо знакомым мне зданием. Мы тоже остановились. Через несколько секунд дверца машины открылась и из нее вывалился Фима собственной персоной. Дружески, прямо-таки задушевно улыбаясь, он махнул на прощанье рукой то ли водителю, то ли еще кому-то невидимому снаружи и своей вальяжной неповторимой походкой направился в свою контору.

Надо сказать, я ожидала чего угодно, но только не этого.

— Что делать будем? — спросила я, хотя уже знала, что сейчас сделаю. Как только «Вольво» удалится на приличное расстояние, отправлюсь к Резовскому и устрою ему допрос с пристрастием. Злополучную иномарку найти потом будет нетрудно. Я открыла дверцу и тут же снова ее захлопнула. Вместо того, чтобы двинуться прямо, водитель развернулся и медленно поехал по встречной полосе.

— Что делать будем? — в замешательстве снова спросила я.

Машина неторопливо приближалась, через прозрачное лобовое стекло я отчетливо увидела лицо человека, сидящего за рулем. Он внимательно посмотрел сначала на машину, потом на Виктора, затем на меня, все так же медленно проехал до перекрестка и скрылся за поворотом.

Мы с Виктором переглянулись. В том, что машина та самая, у меня не было никаких сомнений. Водитель нас разглядел хорошо. Зато и мы теперь тоже знаем его в лицо. Кстати, мы люди честные, ни от кого не скрываемся. Остается неясным, кто такой этот нахал и что ему от меня нужно. Или от нас, не знаю. Но есть еще Фима, который сидит себе преспокойненько в своем кабинете и прямо-таки жаждет, я это чувствую, поговорить с кем-нибудь по душам.

Я выложила свои соображения Виктору. Он кивнул в знак согласия и, разумеется, выразил настойчивое желание отправиться к Резовскому вместе со мной. Нельзя сказать, что я была против, но, посовещавшись, мы решили, что с Фимой я справлюсь и сама, а вот Виктору лучше остаться в машине на случай, если вернутся наши друзья на «Вольво» или их коллеги.

Решительным шагом, если не принимать во внимание мою хромоту, к которой я, впрочем, за последние пару часов уже начала привыкать, я направилась к зданию.

У входа в приемную я помедлила несколько мгновений, усиленно соображая, что сказать секретарю, очень уж хотелось, чтобы визит явился для Ефима Григорьевича полной неожиданностью. Сориентируюсь по ситуации, решила я и распахнула дверь.

Секретарша-«школьница» оказалась дородной дамой неопределенного возраста. Дама, оттопырив мизинчик, только поднесла ко рту пирожное и в это мгновение увидела меня. Глаза у дамы округлились, и она вместо того, чтобы отложить на минуту трапезу, откусила сразу чуть ли не половину пирожного.

— Приятного аппетита, — сказала я, аккуратно прикрыв за собой дверь, — Ефим Григорьевич у себя?

Дама энергично закивала головой.

Резовский сидел в кресле, развернувшись к окну, с телефонной трубкой, прижатой к одному уху, ковыряя пальцем в другом. Его ноги покоились на подоконнике.

— Ну, киска, как ты могла такое подумать, — сказал он кому-то на другом конце провода.

Неслышно ступая по ковровому покрытию, я обошла стол. Увидев меня, Фима уронил ноги и попытался вскочить. Сделав грозное лицо, я ткнула пальцем в его грудь. Фима бухнулся обратно в кресло.

— Извини, милая, я перезвоню тебе позже, — произнес он елейным голосом. Из трубки донеслось недовольное верещание. Фима заколебался. Я сурово сдвинула брови, взяла трубку, которую Фима тут же послушно отдал, и положила ее на рычаг. Фима на всякий случай преданно посмотрел на меня.

— Какими судьбами, Оленька?

— Фима!

— Ах, это! Ты про бедное животное! Замерзало, понимаешь ли, жалко стало. Завтра, завтра же заберу, я уж и хозяев нашел, хорошие люди такие. А он еще у тебя жив, зверь, в смысле? О, молчу, молчу! Или, если хочешь, сама привези.

— Привезу сама, только скажи куда. Так надежней будет, — процедила я сквозь зубы и выдержала паузу.

Фима заерзал:

— Что-нибудь еще?

— Угадал. А скажи-ка мне, Фима, что это за друзья у тебя такие, на белой иномарке?

— Не понял?

— С которыми ты только что так мило прощался.

— Понял. Да не друзья они вовсе, так, квартирами занимаются. Купля, продажа, ну, ты знаешь, обычный набор. А что?

— Не друзья, говоришь? А куда же вы тогда катались? Фи-и-ма, уж не квартиру ли ты собрался покупать?

— Ну, Оль, ты понимаешь, инфляция, то да се, а у них квартиры дешевые…

— Правда? Слушай, ты мне их телефончик дай, пожалуйста. И адрес тоже запиши.

— Конечно, конечно, без проблем. — Фима с готовностью развернулся к столу. — А насчет зверя не волнуйся, завтра же утром я тебе позвоню.

Виктор выслушал мой доклад, посмотрел на Фимины торопливые каракули и коротко резюмировал:

— Недалеко. Заглянем.

Искомый дом мы нашли сразу, а вот дальше не было ни вывесок, ни указателей. Контора по недвижимости располагалась в центральной части города в старом купеческом особняке, стоящем в глубине двора и разделенном в свое время на квартиры, квартирки и какие-то пристройки неизвестного назначения со множеством лестниц, ведущих на второй этаж.

Двор с нашей стороны просматривался не весь, мы медленно поехали вдоль по улице. На одной из лестничных площадок вела оживленный разговор группа мужчин. Один из них перегнулся через перила, пытаясь лучше рассмотреть нашу машину, что-то сказал остальным, два человека бросились вниз по лестнице.

— Держись, — произнес Виктор, быстро набирая скорость. Я уперлась руками в бардачок, не отрывая взгляда от происходящего во дворе. В открывшемся для обзора углу двора стояла белая «Вольво».

Если нас и собирались преследовать, то, очевидно, отказались от этой идеи. До редакции на этот раз мы добрались без приключений. Точнее, до магазина. Я категорически заявила, что пусть за мной неизвестно по каким причинам гоняется хоть сама «коза ностра», но в данный момент я намереваюсь отправиться за покупками. И вообще, в нормальной обуви убегать удобнее. Виктор хмыкнул, взял с меня клятвенное обещание, что я без него из магазина и шагу не сделаю. А пока я буду примерять обновки, он сгоняет заправиться, бензин был практически на нуле.

Из магазина я вышла совершенно в другом расположении духа. «Лады» нигде не было видно. Как послушная девочка, я осталась стоять около входа. Шел седьмой час, начались ранние сумерки. Прохожие спешили кто домой, кто куда, то и дело задевая меня на узком тротуаре.

— Какие люди, и без охраны!

Рядом стоял молодой человек, лет двадцати пяти, не больше, в меховой куртке нараспашку, руки в карманах.

Мне стало как-то неуютно.

— Простите, вы, очевидно, обознались.

— Да нет, подруга, не обознался. Прогуляемся, разговор есть. — Парень говорил на своеобразный небрежно-нагловатый манер братков, растягивая слова.

Я беспомощно оглянулась. Виктора все еще не было видно. Магазин! Я сделала маленький шажочек по направлению к открытой двери. Парень тут же подошел ко мне вплотную и почти прижал к стенке.

— Ну ты че, не поняла? Сказал — потолковать надо.

Он вынул руку из кармана и протянул ко мне. Я невольно отшатнулась. Ухмыляясь, он покрутил пуговку на моем пальто, на пальце тускло блеснул увесистый перстень.

— Че, боишься? Спокуха, не съем. Если дуру гнать не будешь.

Парень подхватил меня под руку и почти потащил вдоль по улице.

— Я кричать буду, — взвизгнула я испуганным голосом, так, что самой противно стало.

— А ты попробуй, — браток заржал.

— Я никуда не пойду. — Я сделала попытку остановиться.

Парень так сжал мой локоть, что я едва не вскрикнула.

— Ну и характерец, замучился совсем, — пожаловался он прохожему, с любопытством уставившемуся на нас. Тот понимающе покивал.

— Нам сюда, крошка.

Мой сопровождающий оглядел пустынный двор, удовлетворенно кивнул и повернулся ко мне:

— Здесь и потолкуем. Ну что, Юрьевна, с первого раза до тебя не доходит?

Я успела только искренне удивиться. У входа во двор показался мужской силуэт. Парень выжидающе помолчал.

— Какие-то проблемы?

Ба, вот так номер! Мой новый знакомый из «Дианы»! Живет здесь, что ли?

— Давай, мужик, топай. Тебя это не касается. — Браток был явно недоволен.

— Ну, это еще как сказать. Что-то не похоже на милую беседу. Этот молодой человек к вам пристает?

— Сказал, вали отсюда подобру-поздорову.

Парень наконец отпустил мою руку. Может, пока они разбираются, мне удастся смыться?

Мой неожиданный защитник не собирался следовать совету братка. Тот это, кажется, тоже понял. Несколько мгновений они оценивающе смотрели друг на друга. Парень снова засунул руки в карманы, сплюнул, бросил мне:

— Поговорим позже, подруга, — и удалился в темную подворотню. Оттуда послышалась какая-то возня и тут же стихла. Мой спаситель поколебался, не пойти ли, глянуть, в чем дело, но из подворотни больше не доносилось ни звука. Споткнулся, наверное, и нос расквасил, злорадно подумала я.

— Спасибо, — горячо поблагодарила я его, — вы появились очень кстати. Понятия не имею, что он от меня хотел.

— Не стоит благодарности, Ольга Юрьевна. А теперь, я думаю, нам надо поговорить.

Ах так, да? Прелестно. Только почему это я не знаю никого, а меня знают все? И всем со мной срочно понадобилось побеседовать.

Развить свою мысль дальше я не успела. За спиной супермена возник Виктор. Черт его знает, откуда он появился.

— Ой, — сказала я от неожиданности.

Супермен быстро шагнул в сторону. Увидев Виктора, он сунул руку за пазуху. У Виктора, очевидно, сработал инстинкт самосохранения. Ребро его ладони коротко рубануло по неприкрытой шее незнакомца. Мой супермен отрубился.

Виктор присел рядом с ним, я последовала его примеру, мне не терпелось посмотреть, какой камень припрятал за пазухой этот человек. Но Виктора заинтересовало что-то выглядывавшее из кармана куртки. Подцепив двумя пальцами за уголок, он вынул из кармана фотографию, бросил на нее задумчивый взгляд и сунул себе в карман. Мужчина шевельнулся. Поговорить с ним действительно стоит, подумала я. Но уже на наших условиях. К сожалению, не известно, друг он или враг.

Во дворе зажегся свет, отворилась дверь, послышались голоса, шаги нескольких человек. Мы с Виктором переглянулись, поднялись и пошли к выходу.

Сумерки сгущались. Под аркой, ведущей на улицу, было довольно темно, и я едва не наткнулась на скорчившегося на земле человека. А-а, браток!

— Отдыхаешь? — злобно сказала я и неожиданно для самой себя пнула его в ногу острым носком сапога. — Сволочь. Ноготь из-за него сломала, — пояснила я удивленно посмотревшему на меня Виктору.

Когда мы зашли наконец в редакцию, время близилось уже к семи, но народ терпеливо сидел на своих местах, занимаясь кто чем. Сергей Иванович Кряжимский — старейший сотрудник редакции и мой неизменный заместитель — сосредоточенно корпел над бумагами. Маринка сидела, поджав ноги, в своем любимом кресле и, грызя карандаш, ломала голову над кроссвордом. Кроссворд явно превосходил ее возможности. Ромка — наш курьер, хотя об этой его обязанности вспоминали реже всего, большую часть времени он возился с компьютером, — наводил порядок на и без того безупречно чистом столе и помогал Маринке в ее нелегком деле.

Нас ждут, с нежностью подумала я.

Маринка вскочила с кресла.

— Вы что так долго? — недовольно сказала она. — Мы уже волноваться начали.

Критически она осмотрела мои новые сапоги.

— Ничего, симпатичные, — заключила она, — ну, давайте, рассказывайте быстрее, страсть как интересно. Мы тут томимся, телефон разрывается…

— Остановитесь, девушка, не все сразу, — я устало бухнулась в кресло, где она только что сидела. — Есть предложение сначала выпить по чашечке кофе. Надеюсь, никто не возражает?

Никто не возражал, по крайней мере, вслух.

— Кофе? Запросто. Ой, вода кончилась. Без меня ничего не рассказывайте, я мигом. — Маринка схватила кувшин для воды и исчезла за дверью.

— Да не о чем, собственно, рассказывать, — сказала я, когда она вернулась, — то есть событий вагон и маленькая тележка, только концы с концами не увязываются. Короче, не знаю, с чего начать.

— С начала, разумеется, — Маринка выглянула из-за дверцы шкафа.

— С самого? — ужаснулась я. Обведя взглядом выжидающие лица собравшихся и вздохнув для порядка, я нараспев проговорила: — Значит так, зачата я была в любви, точная дата, к сожалению, неизвестна. А родилась ранним утром…

Первым заржал Ромка. Я посмотрела на оторопелые физиономии остальных и тоже не выдержала.

Зазвонил телефон. Маринка колдовала над кофе, и я, все еще смеясь, подняла трубку:

— Бойкова, главный редактор газеты «Свидетель».

— Ольга Юрьевна? — уточнил собеседник.

— Совершенно верно.

— Рад, что наконец застал вас. Коротков Андрей Николаевич, — представился он.

Я пожала плечами, его имя мне ни о чем не говорило.

— Я знакомый Ирины Сергеевой, — продолжил он.

Сергеева, Сергеева… Судя по всему, я должна ее знать. Я потерла подбородок и на всякий случай сказала:

— Очень приятно.

И тут я вспомнила. Это же фамилия моей Иринки. Не мудрено, я же слышала ее только раз, когда Иринку позвали к телефону.

— Так вы Ирочкин друг! Рада вас слышать. А почему вы звоните, с Ириной все в порядке?

Виктор хлопнул себя по лбу и полез в карман.

— Я думал, вы прольете на это свет, — несколько смущенно произнес Андрей Николаевич.

— В смысле? Разве она не с вами, в Москве? Откуда вы звоните?

— Я звоню из Домодедова, — начал он с последнего вопроса, — мой самолет вылетает через полчаса. И я хотел бы увидеться с вами сегодня же, если это будет для вас не слишком поздно. Я буду в Тарасове часа через три — три с половиной.

Я взяла протянутую Виктором фотографию. Заметно было, что Иринку снимали без ее ведома. Не глядя в камеру, она шла немного в стороне от неизвестного фотографа. Двор, откуда она выходила, показался мне знакомым. Точно, за Иринкиной спиной виднелась белая иномарка и рядом — физиономия сегодняшнего братка.

В углу карточки стояла вчерашняя дата и время: 17:40.

— Андрей Николаевич, — медленно сказала я.

— Да-да?

— Приезжайте сегодня прямо ко мне домой, — я продиктовала адрес и телефон на всякий случай.

— Так вы знаете о ней хоть что-нибудь? — голос Короткова действительно можно было назвать «бархатным», несмотря на тревожные нотки. Я попыталась представить, как он выглядит. — Может, она вчера сказала вам что-то, о чем я не знаю?

Последний раз я видела Иринку позавчера, но не спешила об этом сообщить.

— А что вы знаете? — поинтересовалась я осторожно.

— Разве она не рассказала? — Он помолчал. — Ира не полетела в Москву вместе со мной, она сказала, что приедет позже. О том, что на переговорах необходимо мое присутствие, стало известно только позавчера вечером. С работы Ира отпросилась сразу же, просто позвонив директору, но лететь утром категорически отказалась. Сказала, что завтра ей надо кое-что уточнить и встретиться с вами лично. Но она не приехала ни вчера, ни сегодня. В кафе сказали — я звонил туда сегодня утром, — что она уехала и вернется через несколько дней. Мы собирались пробыть в Москве около недели, — с грустью добавил он. — Вы же видели ее вчера? — вопрос прозвучал скорее с надеждой, чем с уверенностью.

— Нет, она не пришла. И не звонила, насколько я знаю. — Я вопросительно посмотрела на Маринку, та помотала головой. Мы закончили разговор с Коротковым, еще раз договорившись о встрече.

Теперь события, произошедшие за сегодняшний день, представлялись уже несколько в ином свете. Я пыталась каким-то образом увязать их с исчезновением Иринки. В том, что у нее неприятности, не оставалось почти никаких сомнений. Остальные, видимо, придерживались того же мнения.

На некоторое время воцарилась тишина. Все переваривали услышанное.

Сергей Иванович решился взять слово:

— Итак, что мы имеем на данный момент? Попробуем хронологически выстроить известные нам события. Последний раз Ольга Юрьевна видела девушку позавчера, так? — Мы дружно кивнули. — Они договорились, что встретятся на следующий день здесь, в редакции. По непроверенным пока данным, вечером того же дня друг Ирины спешно собирается в Москву и уговаривает девочку ехать с ним. Повторяю, — Сергей Иванович назидательно поднял указательный палец, — по непроверенным данным. Еще не известно, что это за друг и откуда он взялся.

— Да, да, — затараторила Маринка, — может, он сам все и подстроил, а теперь валяется на диване, ножки кверху, и сказки нам рассказывает.

— Мариночка, что именно он подстроил и, главное, зачем ему это надо? — Я с сомнением покачала головой.

— А что, банальная история, девушка залетает и требует, чтобы он как честный мужчина на ней женился. А он не желает, может, у него уже в каждом городе по жене. А Ирка его шантажировать вздумала, — глаза у Маринки загорелись, — вот он и…

— Ой, ну что ты несешь, детективов начиталась. Кроме того, какого черта тогда за мной охоту устраивать надо было?

— Ну, узнала тайну и поделилась с человеком, которому доверяла, с тобой то есть. Даже…

— Погодите, Мариночка, — перебил Кряжимский. — А вот здесь начинается самое интересное… Каким образом Ольга Юрьевна оказалась впутанной в эту странную историю? Думаю, это и есть ключ к разгадке.

— А я считаю, что копать нужно с этого загадочного приятеля. Недаром говорят: скажи, кто твой друг, и я скажу, в какую историю ты влип.

Сергей Иванович крякнул.

— Да, Мариночка, такой вольной интерпретации поговорки я еще не слышал. В любом случае меньше чем через три часа вам предоставится возможность лицезреть его лично. — И пояснил в ответ на наши удивленные взгляды: — Вы же с Виктором не собираетесь оставить Ольгу Юрьевну наедине с этим незнакомцем?

Маринка негодующе фыркнула:

— Разумеется, нет.

— Вот и славненько, продолжим дальше. В тот же вечер Ирина отпрашивается с работы на несколько дней, но сразу не уезжает. Ольге Юрьевне она не звонит, так как собирается встретиться с ней лично. Но перед этим «кое-что уточнить». Вопрос, что? Известно, что вчера после полудня…

— В семнадцать сорок, — уточнила я.

— …она наведывалась в фирму, занимающуюся недвижимостью, откуда вышла, — Сергей Иванович ткнул пальцем в фотографию, — в семнадцать часов сорок минут, что подтверждено документально. Дальше след девушки теряется, из чего делаем вывод, что она либо сама, либо с чьей-то помощью исчезает около восемнадцати часов. При этом, — снисходительный кивок в сторону Маринки, — можем предположить, что она действительно узнает что-то, чего знать не должна была, но не о своем друге, а, скажем, о делах этой самой фирмы, ведь именно ее сотрудники напали на Ольгу Юрьевну. — Сергей Иванович откинулся на спинку стула и с видом победителя оглядел окружающих.

— Браво, маэстро! — Маринка восторженно зааплодировала. — И все-таки не исключено, что ее друг замешан в этой истории. Не доверяю я мужчинам…

Мы расхохотались, Маринка обиженно поджала губы.

— А как выглядел этот парень около магазина? — заговорил молчавший до сих пор Ромка. Он задумчиво посмотрел на Кряжимского. — Наши сегодняшние гости…

— Точно, Оль, к тебе же тут такие типы приходили, — вскричала Маринка, — один еще ничего, при галстуке даже, а другой — ну вылитый гоблин.

— Кто-кто? — не поняла я.

— Ну, гоблин, знаешь, такой, глазки маленькие, круглые и наглые, на пальце — перстень, башка стриженая, и говорит так противно: «Ну ты че, подруга».

— Точно, он, — я без труда узнала братка. — Здорово у тебя получается.

— Оль, я сказала ему, что тебя нет, когда будешь, не знаю. Ты как раз из кафе звонила. Нет, этого я не сказала. А он докапываться начал, что у тебя за дела и собираешься ли вернуться сегодня. Наглый такой, пытался в ящик твоего стола нос сунуть, хорошо, что Сергей Иванович зашел.

Кряжимский кивнул:

— Ага, Маринины вопли услышал, захожу, спрашиваю: «В чем дело?» А он: «Ничего, папаша, все путем. До скорого». И вышел.

— И ничего я не вопила…

— Ладно, успокойся, — я обняла Маринку за плечи, все-то на нее сегодня «наезжают». — У меня предложение… А что, если нам визит в эту контору нанести?

— В смысле? — похлопал глазами Ромка.

— Точно, — Маринка понизила голос, — дожидаемся ночи…

— Я другое имею в виду. Они чем занимаются? Недвижимостью. Что, если кто-то из нас обратится к ним, ну, скажем, по обмену квартиры?

— Хорошая мысль, только кто? Вас с Виктором они хорошо разглядели, меня и Марину тоже видели. Разве что…

Все посмотрели на Ромку, тот потупился и покраснел.

— Рома, дружище, ты с ними не столкнулся?

— Я как раз выходил, — тихо ответил он. И совсем уже шепотом: — В туалет.

— Вот и славненько, — я постаралась не рассмеяться, — зайдешь, скажешь, что так и так, мол, надоело с мамой жить, жениться хочу, квартиру менять хочу.

Ромка сокрушенно вздохнул:

— Хорошо было бы…

— Значит, прямо с утра туда и отправляйся.

— Сначала лучше в редакцию, — высказался Виктор.

— Верно, — поддержал его Кряжимский, — может что-нибудь измениться.

— Тоже правильно, — я поднялась. — Ну, что, господа, в путь? День сегодня затянулся.

Снова зазвонил телефон. Маринка схватила трубку.

— Алло? А кто ее спрашивает? Коротков?

Я отобрала трубку.

— Андрей… — Черт, как его там по батюшке?

— Можно просто Андрей. Хорошо, что застал вас. Я все еще в аэропорту, рейс то ли отменили, то ли отложили, какие-то там технические неполадки. Так что я теперь затрудняюсь сказать, когда приеду.

— Минутку, дайте подумать, — я прикрыла трубку рукой. — У него рейс отменили, что-то там случилось.

— Я же говорила, говорила, — обрадовалась Маринка, — спроси его про жену.

Вот заклинило, похоже, в любви ее постигла очередная неудача.

— Ну что же, Андрей, в таком случае давайте отложим встречу до утра.

Маринка замахала руками. Я показала ей язык и вздохнула. Н-да, проще уступить.

— Извините, Андрей, а вы не женаты?

Коротков грустно рассмеялся:

— Пока нет. Я вот думаю, может, Ира дома? Заболела, например, грипп, знаете, температура. Правда, на звонки никто не отвечает, но мало ли что…

— А я и не знала, что у Ирины телефон есть. Вы ничего не путаете?

Тот немного помялся.

— Ира на днях ко мне переехала… Так вы не могли бы заглянуть на всякий случай? Это совсем недалеко от вашего дома.

— Да, да, конечно, говорите куда.

Я записала адрес. Мелькнула, но тут же пропала какая-то мысль, догадка…

— Значит, до завтра, Ольга Юрьевна.

— Что? А, да, конечно, до завтра. Погодите, — я напрягла свое серое вещество. — Послушайте, а Ирина последнее время не вела себя как-нибудь странно?

Должна же быть хоть какая-то зацепка!

Собеседник задумался:

— Да нет, я бы не сказал. Но вы же знаете, Ира — человек довольно скрытный. Разве что… Не знаю, важно ли это, но позавчера она попросила мой диктофон и пару чистых кассет.

— Диктофон? Любопытно…

Мы попрощались, я положила трубку и закурила.

— Ну что?

— Во-первых, — ядовитый взгляд в сторону Маринки, — он не женат. Во-вторых…

— Все они так говорят, — пробормотала Маринка и подвинула к себе телефон, — сейчас проверим… Алло, справочная? Скажите, пожалуйста…

— Во-вторых, Коротков просил заехать к нему домой, может, девчонка просто с температурой валяется. Кстати, нам это и в голову не пришло, а ведь в городе эпидемия.

— Нет, я не знаю номер рейса… Девушка, я вас очень прошу, понимаете, муж позвонил, сказал, что рейс отменили. Я думаю, он врет. Ну, вы меня понимаете? Да, жду.

Во дает. Я стряхнула пепел.

— Мариночка, а как у тебя дела с этим рыжим, как его там?

— А-а, сволочь оказался, — отмахнулась Маринка. — Да, да, слушаю. Отменили… Да, постараюсь, спасибо.

— И вправду отменили, надо же. Посоветовала мужу больше верить…

— Ладно, подруга, не унывай.

— Вот так всегда, все бы вам над бедной девушкой подшучивать.

Пересмеиваясь, мы направились к выходу. Виктор взял у меня ключи от машины — я даже и не думала сопротивляться — и подхватил Маринку под руку. Та сразу повеселела, а уже через минуту о чем-то беззаботно щебетала. Потрясающий характер. Может, они с Виктором и тянутся так друг к другу потому, что Марина умудряется общаться с неразговорчивым Виктором, рассуждая сразу за обе стороны? И ему не в нагрузку, и процесс общения происходит…

Дом, в котором находилась квартира Короткова, действительно располагался недалеко от моего. На звонок в дверь никто не отозвался. Мы спустились снова во двор, подняли головы.

— Вон те, крайние справа, — вычислил Виктор.

Света в окнах не было.

— Все, ребята, мы свой долг на сегодня выполнили, домой, домой. — От усталости я едва передвигала ноги. Кроме того, жутко хотелось есть. Обед давно переварился и усвоился, и я уже жалела, что не перекусила в кафе.

Через пять минут мы уже поднимались ко мне в квартиру. Ну почему в пятиэтажках нет лифтов? Хорошо хоть живу на третьем этаже. После короткого спора было решено, что меня доставят до самого места назначения, то есть до милого моему сердцу дивана, затем Виктор проводит Маринку, а я ни под каким предлогом никому дверь до утра открывать не буду.

Виктор зашел в квартиру первым, огляделся и повернулся ко мне с озадаченным выражением лица.

Я рассмеялась.

— Все нормально, не обращай внимания. Это чудовище мне мстит за то, что один на весь день остался. Проходи, сейчас кофе сделаю.

— Пардон, — Маринка скрылась в ванной.

Я направилась на кухню, на ходу подхватывая разбросанные вещи. Тапочка, еще одна, блокнот.

— Ничего себе! — Я подняла будильник, потрясла, прислушалась. Кажется, им играли в футбол. — Вот зараза. Точно завтра просплю.

Виктор отобрал будильник, прошел на кухню.

— Отвертка есть?

— Где-то была.

Инструмент нашелся на удивление быстро. Я поставила кофе, открыла холодильник. Рядом тут же появился Фимка. Он сладко зевнул и требовательно мяукнул.

— Сейчас, сейчас.

Я пошарила глазами по холодильнику, вынула кусок сырой рыбы, положила в миску и едва успела отдернуть руку. Фимка с жадностью впился зубами в свое любимое лакомство.

Вошла Маринка.

— Ой, какой хоро-о-ошенький.

— Осторожно, — предупредила я.

Пропустив мимо ушей мое предостережение, Маринка присела на корточки и протянула руку с явным намерением погладить котенка. Фимка прервал свое занятие, прижал истерзанный кусок лапой, скосил на Марину глаза и низко заурчал.

Маринка испуганно отпрыгнула.

— Зверь, — уважительно сказал Виктор.

Мы выпили кофе и уничтожили гору бутербродов. В половине десятого я проводила гостей, тщательно заперла дверь и вернулась на кухню. Фимка уже сидел около пустой миски.

Я ужаснулась:

— Что, опять? Да тебя, дружок, легче убить, чем прокормить.

В морозилке можно было найти все, что угодно, кроме рыбы. Кошачьи консервы этот монстр категорически отверг. Я сделала отчаянную попытку скормить ему кусочек колбасы. Мой мучитель укусил меня за ногу и с оскорбленным видом удалился в комнату. Оттуда сразу же донесся грохот чего-то упавшего. Понятно, бессонная ночь обеспечена. Я закурила, прислушалась. Затих, паршивец, не иначе в засаде сидит. Чертыхнувшись, я натянула джинсы и поплелась совершать подвиг.

Зная наверняка, что в близлежащих круглосуточных магазинчиках не найду ничего подходящего, я села в машину и взяла курс на супермаркет. А через несколько минут, закупив рыбы на неделю и утешив себя шоколадкой, уже мчалась обратно.

Какая-то мысль назойливо вертелась в голове, но все никак не удавалось схватить ее за хвост.

О чем Иринка собиралась мне рассказать? Ну не о том же, что она к своему бойфренду переехала. Во-первых, для этого совсем не обязательно откладывать поездку, не горит, во-вторых, поделиться этой новостью она могла еще во время нашей встречи в кафе, а в-третьих, прежде чем отправиться в редакцию, она собиралась уточнить какую-то информацию. Судя по всему, ей это удалось.

Нет, девчонка явно во что-то влипла, и каким-то образом это связано со мной. Либо у меня находятся важные для некоторых лиц сведения, либо эти самые лица считают, что у меня такие сведения могут быть. Черт, что-то я сегодня туго соображаю.

Ну-у, приехали! Я так углубилась в свои размышления, что автоматически подъехала к дому Короткова. Вот растяпа. Хотя, минуточку, может, я зря себя, лапушку, ругаю, а привело меня сюда шестое чувство.

Окна квартиры выходили во двор. Я вышла из машины, потопталась в нерешительности. Очень уж не хотелось после сегодняшних событий разгуливать в одиночестве по незнакомой территории, да еще ночью. Я огляделась по сторонам, не заметила ничего подозрительного и отправилась проверять свою интуицию.

Обогнув дом, я вошла в просторный пустынный двор. Так, шестой этаж, крайние окна справа. Сюрприз! В одном из окон мелькнул свет.

Я присела на скамеечку, шепотом поздравила себя. Все это замечательно, а дальше-то что? Подняться, позвонить? Нет уж, увольте. Блин, не спросила у Короткова номер его телефона. Думай, Оленька, думай.

Сам хозяин так рано приехать не мог, если он, конечно, из Москвы звонил. Я вспомнила Маринкины подозрения и усмехнулась. Может быть, Ирина?

Я присмотрелась повнимательнее. Свет какой-то странный, телевизор включен, что ли. Нет, вряд ли. Похоже, по комнате кто-то бродит с фонариком. Как бы в подтвержение моих мыслей по спущенной шторе мелькнул узкий луч.

Ну что же, есть только один способ проверить. Я направилась к подъезду. Лифт, к счастью, еще работал. Если человек бродит по квартире с фонариком, то вряд ли он там живет и тем более вряд ли собирается оставаться в ней надолго. Интересно, как он пробрался внутрь? Я вспомнила массивную металлическую дверь с хорошим замком. Такой одной левой не вскроешь.

Я поднялась на восьмой этаж, вышла из лифта и, стараясь не производить лишнего шума, направилась по ступеням вниз. Хорошо, что джинсы с ботинками надела, вот бы сейчас гремела каблуками.

На шестом этаже послышался звук открывающейся двери. Изогнувшись так, что шея заныла, я выглянула на площадку. Из квартиры Короткова вышел неизвестный мне тип, во всяком случае, спина его мне никого не напоминала. А видела я только ее. Тип захлопнул внутреннюю дверь, слышно было, как щелкнул замок, аккуратно прикрыл металлическую и спокойно запер ее ключом.

Я поспешила убрать свой любопытный нос прежде, чем он будет замечен. Громыхнул лифт, поехал вниз. Я подождала еще немного, осторожно спустилась. Площадка была пуста. Я побежала вниз по лестнице, вылетела из подъезда и успела заметить удаляющуюся спину.

Незнакомец пересек двор, обогнул стоящий напротив дом. Я бросилась за ним. Мужчина повернул направо, прошел по аллейке вдоль дома и скрылся из виду. Я перешла на бег.

Торец здания выходил на тупиковую улочку. Стараясь пыхтеть потише, я выглянула из-за угла. В нескольких шагах от меня стояла «девятка» непонятного ночью темного цвета. Тип открыл дверцу машины, внимательно осмотрелся. Затаив дыхание, я юркнула было обратно, но тут же сообразила, что вряд ли он может увидеть меня в тени здания. Хлопнула дверца.

Я выглянула снова. Мужчина сидел в машине и, кажется, никуда не спешил. Загорелся и погас огонек. Ага, сигарета. Я бы тоже сейчас покурить не отказалась, но сигареты в машине остались. Пойти стрельнуть, что ли? Я криво улыбнулась этой идиотской мысли, чего только со страху в голову не придет, и устроилась поудобнее, приготовившись к долгому ожиданию.

Минут через пять в проулок въехала еще одна машина. Несмотря на скудное освещение, я сразу же узнала «Вольво». За сегодняшний день она слишком намозолила мне глаза.

Тип из квартиры Короткова появился из машины и пересел в «Вольво». Через пару минут он снова вышел. Открыв заднюю дверцу, он нырнул обратно в машину, а еще через минуту, махнув на прощание рукой, направился к своей «девятке».

Я с любопытством наблюдала эти пересаживания. Итак, кроме водителя, в «Вольво» может находиться максимум один пассажир. Конечно, на заднем сиденье запросто уместятся и трое, но зачем делать это, только для того, чтобы пошептаться?

Между тем водитель «Вольво» выскочил из машины и подбежал к «девятке». Просительным тоном, слов на таком расстоянии разобрать я не могла, он начал объяснять что-то типу за рулем. Тот ответил довольно резко, тронулся, однако через пару-тройку метров остановился, опустил стекло и, высунув голову, громко сказал:

— Извини, брат, шеф велел передать, сам прокололся, сам и разруливай. И чтобы без «хвостов». Так что… — не закончив предложение, он сделал выразительный жест и уехал, теперь уже окончательно.

Я лихорадочно соображала, что делать дальше. Понятно, что «Вольво» сейчас тоже уедет, но для этого водителю сначала надо развернуться. Выехать отсюда можно только на улицу, на которой стоит моя машина. Движение там одностороннее, следовательно, начало маршрута может быть только одно, если, конечно, правила не нарушать. Если бегом, то около «Лады» я буду через минуту-полторы, то есть у меня все шансы не упустить набившую оскомину «Вольво». Здравый смысл подсказывал вернуться домой, покормить голодного монстра и не нарываться на неприятности. Да что я вообще здесь делаю? Однако любопытство взяло верх.

Я отошла на несколько метров и, более не заботясь о шуме, побежала. Дом, еще один. Брошу курить, по утрам начну делать зарядку. Нет, сперва займусь зарядкой, потом курить брошу, может быть.

Тяжело дыша, я забралась в машину. Трясущимися руками никак не получалось попасть ключом в замок зажигания. Еще минута на то, чтобы прогреть движок.

Наконец машина завелась. Я помчалась вперед, проехала перекресток. «Вольво» нигде не было. Упустила. Теперь можно и домой, спать пора, подумала я и в зеркало заднего обзора увидела свою пропажу. Долго же он копался.

Стараясь не привлекать излишнего внимания, я пропустила машину вперед. Некоторое время мы кружили по городу. Машин на улицах было не так уж много. Я изо всех сил старалась держаться на расстоянии и при этом не потерять «Вольво».

Постепенно у меня начало складываться впечатление, что этот кадр сам не знает, чего хочет. По крайней мере, мне цель его путешествия была непонятна. Несколько раз он снижал, затем снова набирал скорость, дважды мы медленно проехали вдоль ряда полуснесенных домов, сгоняли к новостройкам Ленинского района и обратно, покружились по Волжскому. Катается, что ли? Я с беспокойством поглядывала на приборную доску. Так ведь и бензина может не хватить.

Местность, по которой мы передвигались сейчас, была мне практически незнакома. Я с недоумением разглядывала полуразвалившиеся дома с выбитыми стеклами, стоявшие вперемешку с новехонькими девятиэтажками. Перестраивался целый микрорайон, некоторые участки даже не были обнесены забором.

«Вольво» тащилась теперь со скоростью пешехода, машин почти не было, и мне пришлось поменять тактику. В начале каждого квартала я резко сбрасывала скорость, а ближе к перекрестку пыталась сократить расстояние, боясь потерять машину из виду.

Напротив одной из двухэтажек, готовых к сносу, водитель «Вольво» съехал на обочину, выключил габаритные огни. Мне не оставалось ничего другого, как промчаться мимо в надежде, что как раз до меня ему сейчас нет никакого дела. Завернув за угол, я выскочила из машины и бросилась обратно. Фонари ярко освещали пустынную улицу. Стараясь не производить лишнего шума, я нырнула в узкий проезд между домами.

Мужчина прогуливался взад-вперед около машины, в руке мерцал огонек сигареты. Больше на улице не было ни души. Мужчина оглянулся на машину, выбросил сигарету, пересек дорогу и исчез за домом. Я выждала пару минут, поразмыслила, не перебежать ли на другую сторону улицы. И обзор там лучше, и дома кажутся не такими зловещими. В одном светились окна, между ставнями соседнего также пробивалась полоска света. Но неизвестно, остался ли кто-нибудь в машине. Да и этот вряд ли долго задержится. Интересно, что ему там понадобилось, может, решил сделать пи-пи? Ведь уже час катаемся, если не больше.

То ли от холода, то ли от страха меня начала бить дрожь. Под ногами противно хлюпало. Откуда-то издалека донесся смех, громкие голоса. Я попыталась сориентироваться, куда мы, собственно, заехали. Так, что это за улица, неизвестно. Пересекает ее Астраханская, на ней я бросила машину. И голоса раздаются с той стороны, наверное, молодежь гуляет. Весна, кровь бурлит. Значит, впереди должна быть Рахова. Или сзади? Внимательнее надо быть, Ольга Юрьевна.

За спиной раздался скрип. От ужаса я перестала дышать и присела. Сердце билось где-то в горле. Позади мне уже чудились чьи-то шаги. Тишина… Я оглянулась. На окне болталась полуоторванная ставня. От едва ощутимого дуновения ветерка она качнулась и жалобно заскрипела. Зловеще мерцали осколки стекол. Я с шумом перевела дыхание. Послышался еще какой-то звук. Теперь мне казалось, что в каждом темном закуточке что-то движется. Волосы на моей голове зашевелились, захотелось завопить и бежать отсюда без оглядки.

Я вскочила и пулей вылетела на тротуар. К действительности меня вернул новый взрыв хохота и какие-то выкрики, донесшиеся с соседней улицы. Трусиха, мысленно выругалась я. Если боишься всего на свете, дома сидеть надо, а не шататься по ночам.

Из-за дома появился водитель «Вольво». Он шел решительно и целеустремленно. Я скоренько прервала сеанс самовоспитания и шагнула за угол. Мужчина торопливо, почти бегом пересек дорогу, открыл заднюю дверцу, скрылся по пояс в машине. Сказать «помог пассажиру выйти» значит не сказать ничего. Человек, которого он буквально выволок наружу, находился в совершенно невменяемом состоянии. Водитель прислонил его к машине, ногой захлопнул дверцу. Колени неизвестного подгибались, и он все время норовил сползти вниз.

Мужчина наклонился, одной рукой перекинул через шею тонкую руку неизвестного, другой подхватил его за талию, развернулся и попытался идти. Фонарь осветил худенькую женскую фигурку.

Вытянув шею, я наблюдала, как парочка переходит дорогу. Точнее, неровными шагами передвигался мужчина, ноги же его спутницы едва касались земли. Дама пребывала в киселеобразном состоянии и никак не желала оставаться в вертикальном положении. Время от времени мужчина останавливался, чтобы подхватить поудобнее «туловище», как выражается один мой знакомый, когда его жена является домой с очередной презентации.

Когда они исчезли из виду, я решилась покинуть свое укрытие и двинулась за ними, стремясь держаться ближе к домам. Из-за того, что в машине мог остаться кто-нибудь еще, я особо не беспокоилась. Тип на «девятке» сказал «разруливай сам», а такие слова на ветер не бросают.

За двухэтажкой открывался проезд, достаточно широкий даже для «КамАЗа». Однако сразу же стало ясно, почему водитель «Вольво» предпочел идти пешком. Через несколько шагов я провалилась по щиколотку в вонючую лужу, а еще чуть дальше проезд загромождала куча досок, кирпичей, какого-то хлама. Я осторожно обошла ее по узкой тропке и уперлась в деревянное ограждение, такими обычно обносят стройки от любознательных детей и чересчур рассеянных взрослых.

По мере удаления от освещенной фонарями улицы в проулке становилось все темнее. Направо или налево? Я повернула направо, двинулась вдоль забора, ощупывая ногой землю, прежде чем сделать следующий шаг. Больше всего на свете, кроме чашечки горячего ароматного кофе, разумеется, я сейчас желала, чтобы луна светила поярче, а рядом был Виктор, такой надежный и всегда знающий, как поступить.

Нога влезла во что-то липкое, даже думать не хотелось, что бы это могло быть. Я шагнула дальше, споткнулась и совершила продолжительный полет вперед, во время которого успела вспомнить все ругательства, которые знала, потому что после падения в подобном месте в машину лучше не садиться — не отмоешь, а бросать ее тоже не хочется, да и не каждый таксист согласится…

Руки и колени упирались во что-то мягкое. Я прервала причитания, пригляделась, насколько это было возможно. На этот раз я предусмотрительно прихватила с собой и сигареты, и зажигалку, но пока не решалась ею воспользоваться. Ага, кажется, старое кресло, только без ножек. Руки ощупали ворсистую обшивку. Выбросили при переезде, ну, что же, новая квартира, новая мебель. Я хлопнула ладонью по креслу и чихнула.

Так, слева — забор, справа — какое-то строение, проход между ними загораживало кресло. Значит, я выбрала неверное направление.

Обратно передвигаться было уже значительно легче, тем более оказалось, что вдоль забора я прошла всего каких-то полтора-два метра. Впереди раздались шаги, я попятилась назад как можно дальше. Шаги замерли, я тоже. Совсем рядом чиркнула спичка. Ярко вспыхнувший огонек осветил на мгновение лицо человека из «Вольво» с сигаретой в зубах. Он был один. Я сделала еще шаг назад, споткнулась о кресло и приземлилась на него пятой точкой. Старые пружины с натугой скрипнули. Мужчина поднял голову, прислушался. Спичка, очевидно, догорела и погасла. В полной темноте и тишине я напряженно ждала. Через несколько секунд зажглась следующая спичка, мужчина прикурил сигарету и, тихонько что-то насвистывая, удалился.

Я подождала еще немного, надеясь услышать шум отъезжающей машины. Со стороны улицы не доносилось ни звука. Но не век же мне здесь сидеть, может, в этом лабиринте, куда я забралась, просто ничего не слышно. Я поднялась с кресла, добралась до развилки у забора. К этому моменту я уже решила, что ни за что не вернусь к машине, пока до конца не узнаю, в чем дело. Зря, что ли, столько страху натерпелась. Да и женщина, которую я видела, куда она делась? Вряд ли даму доставили домой… Теоретически возможно, но верится в это с трудом.

В другую сторону идти было гораздо проще, особенно когда удалось выяснить, что здесь существует некое подобие тропинки. Забор быстро кончился, точнее, часть его отсутствовала полностью. То ли досок не хватило, то ли понадобились они кому-то. Тропинка тоже кончилась. Так, куда дальше? Судя по всему, все-таки за забор. На земле в беспорядке валялись какие-то деревяшки, вероятно, все, что осталось от исчезнувшей части ограды. «Остались от козлика рожки да ножки», — пробормотала я слова известной детской песенки и перешагнула на другую сторону забора. А ведь тоже вышел однажды в одиночестве «в лес погуляти», козлик, в смысле.

Я вынула из пачки сигарету, достала зажигалку. Впереди темнело что-то непонятное. Я сунула сигарету в рот, сделала шаг… На мгновение нога повисла в воздухе, при этом память услужливо подсунула кадр из мультфильма про Тома и Джерри. Я ойкнула, инстинктивно закрыла глаза и рухнула вниз. Больно стукнулась о стенку ямы, несколько раз перевернулась и остановилась, уткнувшись носом во что-то прохладное и мягкое. Я подняла голову, открыла глаза. Передо мной белело чье-то лицо.

Я заорала благим матом, вскочила и попыталась бежать. Тут же споткнулась, так как уперлась в почти вертикальную стену ямы, но еще некоторое время с тупым упрямством пыталась карабкаться наверх. Не знаю, долго ли это продолжалось, потому что, когда способность соображать ко мне наконец вернулась, я обнаружила, что сижу на земле и тихонько подвываю. Не то чтобы я боялась покойников, но слишком уж все это было неожиданно.

В правой руке я все еще сжимала зажигалку. Всхлипнув, я достала еще одну сигарету, прикурила, подняла зажигалку повыше. Женщина лежала на спине, не подавая признаков жизни. Я поднесла огонь поближе к лицу, слегка повернутому в мою сторону. Бог мой, Ирка!

Перепачканное грязью лицо было безмятежно спокойным, губы слегка улыбались. Я в пару затяжек докурила сигарету, снова всхлипнула, переложила зажигалку в левую руку, а правой попыталась нащупать на ее шее пульс. Черт, как это делают? Кажется, надо голову набок повернуть. Иринка вздрогнула и протяжно вздохнула. Я взвизгнула от неожиданности и шарахнулась в сторону, едва не выронив при этом погасшую зажигалку.

— Эй, внизу!

Я зажала рукой рот, подняла голову. На фоне звездного неба на краю ямы виднелся чей-то силуэт.

— Эй, вы, там! Оставьте ее и поднимайтесь.

Я молчала. Кажется, это вернулся водитель «Вольво». И уж, наверное, не для того, чтобы вытащить бедную девочку наверх. Скорее всего он и не уезжал никуда, а сидел в машине и выжидал. О возможности его возвращения я даже не подумала.

Голос повторил более требовательно:

— Я сказал, поднимайтесь. А то рядышком лежать будете.

Н-да, если уж не везет, так это на весь день. Наверное, лучше подчиниться. Я поднялась и вспомнила, что сижу в яме.

— Как же я это сделаю?

— Да не сюда, правее идите. Вот так-то лучше.

Я послушно взяла вправо и попробовала подняться. Край ямы здесь оказался довольно пологим, помогая себе руками, я вскарабкалась наверх. Там меня подхватили крепкие руки.

— Что вы тут делаете? — при этом меня основательно встряхнули.

— Эй, эй, поаккуратнее! — так просто сдаваться я была не намерена.

— Ну, хорошо, — хватка чуть ослабла, — идемте.

Он ухватил меня за рукав и потащил за собой. Можно, конечно, попытаться вырваться, но куда, скажите на милость, здесь убежишь? Разве что обратно в яму. К тому же я беспокоилась за Иринку.

Первым делом я обратила внимание, что «Вольво» на месте не было. Тип остановился и развернул меня к фонарю.

— А-а, старая знакомая, — усмехнулся он, — не буду утверждать, что рад видеть.

— Взаимно, — огрызнулась я.

— Так что же вы здесь делали, уважаемая? Что, не спится?

Как раз поспать я бы сейчас не отказалась. Ныла каждая клеточка уставшего тела.

— Да уж, вот решила подышать свежим воздухом.

— В таком случае прогуляемся еще немного. Где ваша машина?

— А почему вы решили, что я на машине?

— Ну не пешком же вы сюда притащились? — Он усмехнулся. — Вы ведь за мной следили, насколько я понимаю. Поэтому здесь и оказались.

Со стороны Астраханской доносились музыка и взрывы хохота. Молодежь все еще резвилась.

— Там, — махнула я рукой. Мне бы только до людей добраться.

— Очень хорошо. Вы делаете поразительные успехи. — Он посмотрел на меня с наигранным восхищением и сделал приглашающий жест рукой. — Тогда вперед.

Ну, погоди, ты у меня еще за все поплатишься, голубчик. Настроение у меня было мрачнее тучи. Тип отпустил мой рукав, мы не спеша вышагивали рядышком и со стороны казались, наверное, мило прогуливающейся парочкой.

Очередной шаг я сделала немного в сторону. Реакция была мгновенной. Тип снова ухватил меня за рукав.

— Это лишнее, — мягко сказал он.

— Лужа, — пояснила я, как будто после свалки моей обуви могла повредить какая-то лужа, и дернула плечом. — Да пустите вы…

К моему удивлению, он отпустил рукав, наверное, решил, что я смирилась со своей участью или слишком напугана, чтобы дергаться. Черта с два! От страха и воспоминаний не осталось. Во мне кипела злость и жажда мести.

Шаг за шагом мы приближались к перекрестку. Музыка и голоса уже вынуждали разговаривать громче.

— Ключи от машины, — тип протянул руку.

Ха, как же!

— В машине оставила, — солгала я.

Тип с сомнением посмотрел на меня и открыл рот.

— Торопилась очень, забыла, — поспешно перебила я.

— Опасная забывчивость. Не боитесь? Разные люди ходят…

Фу-у, кажется, проглотил. Я саркастически заметила:

— Это точно, разные. Иногда на такого придурка наткнешься…

— Кого это вы имеете в виду, — тип посмотрел на меня с любопытством. Мы обменялись вежливыми полупоклонами.

На углу бандит остановился и вопросительно посмотрел на меня. Старательно не глядя в сторону «Лады», я кивком указала на другую сторону улицы:

— Туда.

— Ну-ну, посмотрим.

— Что именно? — поинтересовалась я и достала сигареты.

Мы перешли дорогу. На аллее я еще раньше приметила скамейку, к которой и направилась.

— Я устала. Покурю, пойду дальше, — категорически заявила я, плюхнулась на скамейку и небрежно закинула ногу на ногу, всем своим видом показывая, что с места меня никакая сила не сдвинет.

Тип молча сел рядом, тоже закурил.

Даже не возмутился, удивилась я, но тут же сообразила, что бандиты тоже не железные. А у этого денек был не легче моего. Курили мы молча, каждый думая о своем. Эта сволочь, очевидно, о том, как лучше от меня избавиться. Я же перебирала возможности выпутаться из этой дурацкой ситуации.

Бандит вполне мог стукнуть меня по голове и скинуть обратно в яму. Однако он этого не сделал. Как свидетелю преступления будущее не сулило мне ничего хорошего. Опасных свидетелей, как известно, убирают. Не знаю, чем этот козел накачал Иринку, но бросил ее, понятно, в уверенности, что к утру загнется сама. Я избежала ее участи для того, наверное, чтобы, во-первых, не связали вместе два преступления, а во-вторых, ну, конечно же, чтобы Иринкина смерть походила на несчастный случай. И напичкали ее скорее всего каким-нибудь наркотиком. Сейчас этого добра на каждом углу завались.

Музыка приблизилась. Ребята снялись со своего места и направлялись в нашу сторону.

— Пошли, — тип поднялся, с беспокойством поглядывая на них, — подъем, уважаемая, — он выбросил окурок и нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

Я тянула время. Он схватил меня и поставил на ноги. «Золотая молодежь» поравнялась с нами. Самому старшему не больше восемнадцати, прикинула я.

— Эй, мужик, сигаретки не найдется?

Тип оставил вопрос без внимания, потянул меня в сторону.

Один из подростков лениво глотнул из бутылки пиво, посмотрел на нас снисходительно:

— Ты че, мужик, глухой?

Ребята заржали.

Мой бандит вынул начатую пачку «Бонда», сунул одному из них.

— Идите своей дорогой, ребята, — он подхватил меня под руку, дернул посильнее.

— Слышь, мужик, мы такую дрянь не курим, — парень гоготнул и оглянулся на остальных. Те в предвкушении развлечения одобрительно зашумели. То, что тип был здоровее и явно сильнее каждого из них, ребят не пугало. Они брали наглостью и количеством.

Меня посетила дикая мысль. А что, хуже не будет.

Я слегка улыбнулась и лукаво подмигнула старшему, определив его как лидера. Подростки снова заржали. Один из них ткнул старшего локтем в бок. Тот оценивающе посмотрел на меня и пожал плечами.

— Извините, ребята, нам пора, — бандит посмотрел на меня угрожающе, повторил сквозь зубы: — Нам пора, я сказал.

— Эй, папаша, — старший выдвинулся вперед, — мы посовещались и решили тебя отпустить. Можешь топать, хрен с ними, с твоими сигаретами.

Тип зло посмотрел на него, но промолчал.

— Давай, вали отсюда, пока мы добрые, — каждая его фраза сопровождалась гоготом остальных.

— А вот телка твоя останется, — он легонько хлопнул типа по руке. Тот нехотя выпустил мою куртку, его тут же оттерли в сторону.

Сердце мое бешено забилось.

Я кокетливо улыбнулась мальчикам, помахала бандиту рукой и рванула на дорогу.

— Эй, эй, куда?

Я дернулась в сторону «Лады». Нет, не успею. Сзади показался свет фар. Я помчалась навстречу машине. За спиной раздавались выкрики, свист, послышался тяжелый топот.

Машина вильнула в сторону, остановилась, распахнулась дверца. С возгласом облегчения я бросилась внутрь. Машина рванулась вперед, по кузову забарабанили кулаки. Обернувшись, я со злорадством увидела, как подростки, пробежав еще несколько метров, остановились, один из них швырнул вслед машине бутылку. Бандита на аллее уже не было.

— Спасибо вам, — я развернулась к водителю, готовая излить поток благодарственных слов.

— Не за что, Ольга Юрьевна, всегда к вашим услугам, — супермен из «Дианы» насмешливо покосился на меня и снова сосредоточился на дороге. — Приятная встреча, не правда ли?

Что называется, с корабля на бал. Я дернула ручку двери. Внизу с бешеной скоростью мелькала черная полоса дороги.

— Успокойтесь, Ольга Юрьевна, — мужчина потянулся, захлопнул дверцу, глянул на меня озабоченно, — еще вывалиться не хватало на такой скорости. И накиньте ремень, пожалуйста.

— Остановите машину, — сдавленным голосом попросила я, — а то выпрыгну, мне уже все равно.

Боже, как я устала!

— Да успокойтесь вы! — прикрикнул супермен и будничным голосом продолжил: — Я из милиции.

Я разинула рот и вытаращила на него глаза.

— Честное слово, — он засмеялся, сунул руку за пазуху, протянул мне удостоверение.

Я раскрыла книжечку. Бородин Олег Дмитриевич, капитан… Фотография сделана года два назад…

Я застонала и свернулась калачиком на сиденье.

— Что с вами? — мужчина остановил машину. — Вам нехорошо?

— Из мили-и-иции, — меня душил смех, — ме-е-нт, значит.

Он забрал удостоверение, положил обратно в карман, сердито пожал плечами.

— Я сказал что-то смешное?

— И-извините, — мой смех перешел в рыдания, — мне было так страшно.

— Ну-ну, все позади, — он ободряюще похлопал меня по плечу, медленно тронулся, — сейчас приедем, чего-нибудь выпьем. Вы мне расскажете, что с вами стряслось.

— К-куда приедем? — Я вытерла слезы.

— Ко мне, если не возражаете. Вам надо успокоиться и отдохнуть. Или, если хотите, я отвезу вас домой.

— Х-хочу, — всхлипнула я, — так вы тогда, под аркой, — я повторила его жест.

— Ага, — он рассмеялся, — удостоверение достать хотел. Но ваш приятель оказался слишком резвый.

— Извините, — пробормотала я.

Он снова рассмеялся:

— Ничего, забыто.

— А как вы здесь оказались? Вы что, следите за мной?

— Как раз здесь я оказался случайно. Но удачно, — добавил он, покосившись на меня.

— А меня вы откуда знаете? — вопросов у меня было еще с три короба.

— Это длинная история. Нам с вами еще о многом предстоит поговорить. Но сначала вас нужно привести в порядок. — Он помолчал. — Вам знакомо такое имя: Ирина Сергеева?

Ирка!!!

— Немедленно поворачивайте обратно, — завопила я, — она там, на стройке…

Я сбивчиво описала место.

Ирина лежала в той же позе, в которой я видела ее последний раз. Олег Дмитриевич деловито нащупал пульс. Ловко у него получается, позавидовала я. Обязательно попрошу научить. На всякий случай, мало ли что.

— Жива, — коротко сообщил он, — помогите мне.

Он передал мне фонарь, легко поднял девушку, перекинул через плечо. Я поторопилась вперед, освещая дорогу.

Бородин уложил Иринку на заднее сиденье, похлопал ее по щеке. Голова девушки безвольно мотнулась.

— Едем в больницу.

— Погодите, — я задумалась.

После того, как обнаружат пропажу девушки, первое место, где ее будут искать, — больница. А что ее будут искать, я не сомневалась.

— Понимаете, — до сих пор Бородин не задавал мне вопросов, и я ему была за это благодарна, — в двух словах все не объяснишь. В общем, пока поверьте мне на слово. Я думаю, ее опасно оставлять в больнице.

— Возможно, вы правы, — протянул он. — Вот что, поехали.

Я посмотрела на него вопросительно.

— Побеспокоим одного моего знакомого доктора. — Олег Дмитриевич посмотрел на часы, улыбнулся. — Поздновато, конечно, для визита, но, по крайней мере, у нас есть шанс застать человека дома. Если не на дежурстве, конечно, — пробормотал он и сел за руль.

Знакомым доктором оказалась энергичная дама лет пятидесяти пяти. Она уже спала, но дверь открыла быстро, очевидно, привыкла к ночным посетителям, ведь люди имеют обыкновение заболевать не вовремя.

— Олежек! Редкий гость, — голос у нее был с приятной хрипотцой. — Входите. Где больной? Мне одеваться?

— Вам бы, Нина Петровна, у нас работать, — засмеялся Бородин. — Девушка внизу, в машине.

— Ну так веди ее сюда. А ты, милая, проходи, не стесняйся, — обратилась она ко мне. — Я только накину что-нибудь.

Нина Петровна скрылась в спальне и вернулась через минуту, поменяв халат на спортивный костюм, который ладно сидел на ее крепкой фигуре.

— Так и будешь около двери стоять?

Я успела снять куртку и грязные ботинки, но осталась в прихожей, ожидая капитана.

— Да вот…

Дальнейших объяснений не потребовалось. За дверью послышалась возня, я распахнула ее и посторонилась, пропуская Бородина с Иринкой на руках.

— Понятно. В комнату, — распорядилась хозяйка.

Капитан отнес девушку в гостиную, осторожно положил на диван. Нина Петровна осмотрела ее, попутно задавая краткие вопросы. Каждый раз, получая столь же лаконичный ответ, она кивала и тут же задавала следующий.

— От нас какая-нибудь помощь требуется?

Женщина уже колдовала над чемоданчиком с инструментами.

— Разумеется. Вы мне очень поможете, если сейчас же отправитесь на кухню и приготовите крепкий кофе. Хотя бы один из вас, надеюсь, умеет это делать? — она строго взглянула на нас.

— Да, но… — я сделала растерянный жест в сторону Иринки.

— Кофе для меня, милая, — пояснила Нина Петровна, расстегивая на девушке плащ. Обернулась к нам: — Все, марш на кухню. И не путайтесь под ногами.

Мы послушно отправились на чистенькую, со вкусом обставленную кухню. Я взяла со стола внушительных размеров кофеварку, Олег Дмитриевич мягко отстранил меня:

— Я сам. А вы пока, если не возражаете, поведаете мне вашу историю.

Я не возражала и начала рассказывать подробно и обстоятельно все, что произошло со мной за этот невообразимо длинный день. Мы выпили по чашечке кофе, затем еще по одной. Капитан слушал, не перебивая. Отвлекся он только через полчаса, чтобы заглянуть в комнату. Вернулся, ободряюще кивнул мне и снова взялся за кофеварку.

Мой рассказ уже был почти закончен.

— Ну что же, — он выключил газ, сел рядом, — теперь для меня многое прояснилось. Многое, но не все.

Он взял со стола изящную ложечку, рассеянно покрутил ее в руках.

— Так, например, все еще не понятно, каким образом в эту историю оказалась замешана девушка.

— И я, — добавила я.

— Ну с вами более-менее понятно. Девушка что-то узнает, собирается сообщить об этом вам. Кто-то предполагает, что она уже это сделала. Хотя поначалу, признаюсь, — он поднял на меня улыбающиеся глаза, — вы мне задали хлопот. Представьте: в контору зачастила девушка, явно не клиентка, не подружка, по имеющимся данным, работает официанткой в кафе. Потом девушка исчезает, мы-то считали, что она уехала. Но тут появляетесь вы, очень ею интересуетесь, при этом, как бы это выразиться, выглядите не совсем обычно.

Я вспомнила нашу встречу и свое идиотское поведение в кафе и покраснела.

— Вами в свою очередь еще более настойчиво интересуется все та же контора.

— А как вы оказались тогда под аркой? — полюбопытствовала я.

— Набиться к вам в попутчики, как вы помните, мне не удалось. Разузнал после вашего ухода, кто вы и что вы, поехал в редакцию, — он пожал плечами, — увидел вас под ручку с молодым человеком. Сначала хотел подождать в сторонке…

— Последить, — съязвила я.

— Работа такая, Ольга Юрьевна, — вздохнул Бородин. — А вы-то сами, кстати, чем сегодня занимались? Ну да ладно. Короче, показалось мне, что идти вам с ним не очень хочется. Пригляделся — да это ж Беня, кличка такая, от фамилии Бенедиктов. Он у них непокорных усмиряет. Думаю, худо дело.

— Да, подоспели вы вовремя, — я вспомнила братка и передернула плечами. — Вы сегодня, кажется, только тем и занимаетесь, что от неприятностей меня спасаете.

Капитан невесело улыбнулся.

— Думаю, моя очередь кое-что вам рассказать. Фирма, с… хм, сотрудниками, скажем так, которой вам пришлось столкнуться, действительно занимается операциями с недвижимостью. Только не совсем обычными. Часто по чьей-то наводке они вычисляют людей одиноких, желательно малоимущих, в возрасте, но это не обязательно. Главное, без родственников, чтобы некому было предъявлять претензии, задавать лишние вопросы. О странных обстоятельствах смерти, например.

Я посмотрела на него изумленно.

— Да, Ольга Юрьевна, и такое не редкость. Хотя в первую очередь их интересуют одинокие пьяницы, о которых никто и не вспомнит в случае чего.

— Так вот почему у них квартиры дешевые, — я вспомнила Фимины слова.

Бородин кивнул:

— Совершенно верно. Занижая стоимость квартиры, они быстро от нее избавляются и — ищи ветра в поле. Эта контора давно уже у нас на заметке, но работают чисто, не подкопаешься. Фактически это их первый прокол. Очевидно, ваша протеже каким-то образом узнала об их махинациях.

— И от нее решили по-быстрому избавиться, представив все это как несчастный случай.

— Точно. И это бы им вполне удалось, вот только ребята вас недооценили. Решили подстраховаться и попугать, но лишь возбудили ваше безмерное любопытство.

Я взглянула на него с негодованием.

— Пардон, — смеясь, поправился он, — ваше профессиональное любопытство.

— То-то же, — он тут же был прощен, — кстати, забыла сказать…

— Порядок, — вытирая о полотенце руки, вошла Нина Петровна. — Где мой кофе?

Олег Дмитриевич подхватил кофеварку.

— Итак, доктор?

— Пришлось повозиться, — лаконично ответила та, — кроме того, довольно сильное переохлаждение. Часов через двенадцать проснется. С головной болью и насморком.

— Нам бы с ней пораньше побеседовать.

— Все бы тебе допросы устраивать. — Нина Петровна сердито глянула поверх чашки на Бородина. — Сказано, ближе к вечеру, не раньше. Девушка, разумеется, здесь останется.

— Спасибо вам огромное, Нина Петровна, — капитан галантно поцеловал доктору руку.

— Ладно, чего уж там, — голос ее смягчился. — Позвони часа в четыре-пять.

Мы расшаркались и поехали забирать мою машину.

— Вы уверены, что хотите именно домой? — уточнил Бородин. — Думаю, у вас не безопасно. А у меня бы спокойно отоспались. Обещаю вести себя тихо, а больше мешать некому. У меня три комнаты, места более чем достаточно.

Я взяла эту информацию на заметку, но подробностей уточнять не стала. Искренне поблагодарив за приглашение, рассказала про некормленое чудовище и напомнила:

— Кроме того, Ирочкин друг может позвонить или подъехать.

— В таком случае я с вами, — решительно произнес Олег Дмитриевич.

С превеликим удовольствием, мой капитан, подумала я, а вслух произнесла ему в тон:

— Слушаюсь.

«Лада», никем не востребованная, сиротливо стояла на своем месте. Рыба, конечно же, успела разморозиться, пропитав запахом весь салон.

Досадливо поморщившись, я села за руль и поехала впереди, показывая дорогу. Хотя особой необходимости в этом не наблюдалось, Бородин был прекрасно осведомлен, где я живу. Он поднялся первым по лестнице и без колебаний остановился около моей двери. Ну да, конечно, работа такая. Интересно, может, он и в квартире успел побывать?

Я открыла дверь и с порога едва не грохнулась, споткнувшись о все тот же будильник. На этот раз его, кажется, уже ничто не могло спасти. От моего пинка он взлетел в воздух, с грохотом ударился о стену и упал на пол, тихо позвякивая.

Я слабо махнула рукой.

— Проходите. Только под ноги смотрите внимательнее.

Чудовище мы обнаружили в комнате. Зацепившись всеми четырьмя конечностями, оно раскачивалось на полуоборванной шторе и дико вращало глазами.

Бородин тихо присвистнул.

— Вы что его, озверином кормите?

Я устало бухнулась в кресло. Фимин подарок слетел со шторы, при этом она оборвалась окончательно, галопом описал круг почета по комнате и, прижав уши, вылетел за дверь. Из кухни раздался его протяжный вой. Блин, рыбу-то я на столе оставила! Судя по грохоту, он ее уже обнаружил.

Я осторожно заглянула на кухню. Оседлав пакет с рыбой, монстр яростно вгрызался в полиэтилен.

Подошел Бородин. Мгновение он молча созерцал представшую перед его глазами картину, затем расхохотался до слез.

— Теперь фиг отберешь, — уныло пожаловалась я.

— Ну, это мы еще посмотрим, — он направился к столу. Фимка выгнул спину и зашипел.

— Вы думаете, он знает, что вы из милиции? — ехидно поинтересовалась я.

Капитан хмыкнул.

— Это что такое? — строго обратился он к коту. Тот настороженно прижал уши. — Где ваше достоинство, милейший? Отдай рыбу и быстро со стола.

Давясь от смеха, я на всякий случай придвинулась поближе к стеночке. Паршивец нехотя выпустил свою добычу и попятился.

Бородин махнул рукой.

— Брысь, — сурово сказал он.

Фимка издал протестующий вопль, но, к моему изумлению, спрыгнул на пол, немедленно усевшись около своей миски.

— Прошу, — капитан сделал мне приглашающий жест, а сам отошел к окну. — Кошки независимы, но умны. Они быстро вычисляют, кто слабее их по характеру, а с кем лучше не связываться.

Я быстро разобралась с рыбой, молча переваривая услышанное. А что тут возразишь? Все верно, этот маленький зверь сразу просек, что меня можно безнаказанно терроризировать.

В дверь позвонили. Я вздрогнула от неожиданности. Бородин вопросительно посмотрел на меня, шепотом спросил:

— Вы кого-нибудь ждете?

Я отрицательно помотала головой. Бородин приложил палец к губам, неслышно ступая, подошел к двери, прислушался. Некоторое время снаружи не доносилось ни звука, затем раздался еще один продолжительный звонок. Я испуганно посмотрела на капитана, открыла было рот. Тот покачал головой, сдвинулся от двери в сторону, громко спросил:

— Кто?

Ответа не последовало. Я уже представила, как слетает с петель моя многострадальная дверь, ей уже приходилось переживать нечто подобное. Однако с лестничной площадки послышалось шушуканье, затем звук удаляющихся шагов.

Выждав еще некоторое время, капитан помахал рукой перед «глазком», осторожно приоткрыл дверь. Ни души. Кто бы это ни был, ночные гости ушли.

Бородин запер замок.

— Думаю, этой ночью они вряд ли вернутся. А дверь вам не мешало бы заменить, Ольга Юрьевна.

— Давно собираюсь, — я вздохнула, направилась в комнату, забралась на диван, — да все руки не доходят. Есть хотите?

— Нет, спасибо, — капитан прошел следом, остановился около шкафчика с книгами. — Надеюсь, вы не против, что я не открыл? Предпочитаю не создавать собственными руками дополнительные проблемы только затем, чтобы…

— Потом героически их распутывать, — закончила я.

— Совершенно верно, — капитан улыбнулся, — хотя странно слышать это от вас. Насколько я успел понять, ваше жизненное кредо несколько иное.

Я почему-то нисколечко на него не обиделась.

— Один наш сотрудник тоже так считает. Да вы с ним встречались, — я сладко зевнула, — под аркой.

Бородин усмехнулся, потянул за корешок книгу, полистал страницы.

— Ну что же, думаю, моя миссия на сегодня закончена, — он захлопнул книгу, поставил на место.

— Надеюсь, вы не собираетесь оставить меня здесь одну? — испугалась я. — А если они все-таки вернутся? Я сейчас кофе сделаю, вот только…

— Кстати, Ольга Юрьевна, вы что-то вспомнили у Нины Петровны, собирались рассказать. Что-нибудь важное?

Я опустила голову на подушку, перебирая в памяти наш разговор. Да, действительно, что-то вспомнила… Ах, да, мы Ромку утром хотели заслать в эту контору.

Я моргнула, пытаясь прогнать дремоту, но глаза открыть у меня уже не было сил. Я пробормотала что-то и провалилась в сон.

Мне снилось, что я иду по каким-то руинам, на каждом шагу спотыкаясь об обломки старой мебели, камни и цепляясь одеждой за ветви деревьев и выступы зданий. Темнеет, я пробираюсь почти на ощупь, потому что фонарик остался в машине где-то на другом конце света.

Я делаю неверный шаг, нога соскальзывает, я долго лечу вниз и оказываюсь в колодце, из которого так хорошо видно звезды.

За спиной скрипит дверь, из черноты протягивается рука, ложится мне на плечо.

— А что это вы здесь делаете, Ольга Юрьевна? — ехидно интересуется кто-то. — Нехорошо, нехорошо. Главный редактор все-таки, а даже с котиком справиться не можете. Вот и дверь закрыть забыли.

— И совсем не забыла, — возражаю я, — или забыла?

Я мучительно напрягаю память и просыпаюсь. Но глаз открывать не хочется, потому что я устала и не выспалась.

— Оленька, пора вставать, — щебечет где-то рядом Маринкин голос, — кофе готов.

— Ольга Юрьевна, проснитесь.

Я открываю глаза, вижу взволнованного Ромку. Надо же, у нас что, утреннее заседание на дому?

— Все спишь, подруга, — из коридора появляется Фима, направляется ко мне, — а мент-то липовый.

Маринка решительно преграждает ему дорогу.

— Фима, я вас, конечно, уважаю, но шли бы вы в задницу.

— А я что, я ничего.

— Брысь, противный! — прикрикивает на него Маринка капитанским голосом.

Фима обиженно фыркает, на глазах начинает обрастать шерстью, опускается на четыре лапы и удаляется, оскорбленно помахивая хвостом.

На этот раз я проснулась окончательно, с трудом разлепила один глаз, второй. Откинула плед, которым была заботливо прикрыта, и потянулась. Приснится же такая ерунда. Ни кота, ни Бородина в комнате не было, но мой чувствительный нос уловил доносившийся с кухни аромат свежеприготовленного кофе.

Попытка бодренько вскочить успехом не увенчалась, потому как все тело жутко ныло. Кряхтя, я с усилием поднялась.

Капитана я нашла на кухне, вполголоса он препирался с кем-то по телефону. Фимка мирно дремал на его коленях.

— Мне не кажется, я уверен… Знала бы — сказала… Не думаю… — донеслись до меня обрывки разговора.

Увидев меня, капитан быстро попрощался:

— Все. Да. Скоро буду, — он положил трубку, улыбнулся. — Доброе утро, Ольга Юрьевна. Кофе готов.

— Доброе ли? — проворчала я в ответ.

Из зеркала в ванной на меня мрачно глянула слегка помятая физиономия. Я показала ей язык и принялась за водные процедуры.

Из головы не выходил этот дурацкий сон. Если припомнить учение великих мужей современного психоанализа, то устами Фимы Резовского со мной говорило мое собственное подсознание. Вчера я была слишком утомлена, чтобы размышлять, сегодня, впрочем, голова соображала ненамного лучше, но что-то было в поведении капитана не так, и мое подсознание за это зацепилось.

Я с удовольствием забралась под горячий душ.

Ага, вот оно, кажется, нашла. Разве он не должен был сообщить своим коллегам о найденной девушке? Он быстро согласился с моими доводами в пользу того, чтобы не везти Иринку в больницу. Допустим, с хулиганами он не захотел связываться. Это можно понять, их семь или восемь, а он один со своей красной книжечкой. Но на стройке совсем другое дело. Не знаю, как это у них делается, но как же осмотр места происшествия и все такое? В Уголовном кодексе, между прочим, даже статья такая есть, за сокрытие преступления.

Умывшись и приняв душ, я почувствовала себя гораздо лучше. Кофе, правда, успел остыть. Я сделала пару глотков из любезно приготовленной для меня чашки и с подозрением уставилась на Бородина.

— Который час, не знаете?

— Половина десятого, — капитан виновато покосился на меня.

— Так какого же, — разозлилась я, — извините, почему вы меня не разбудили?

— Как раз собирался, — он развел руками, — сам проспал.

Ага, как же! Скажи лучше, захотел по телефону за моей спиной пошептаться.

— Кстати, Ольга Юрьевна, я звонил на службу, рассказал о ваших злоключениях, поставил в известность о девушке.

Телепат, елки-палки.

— Можно просто Ольга, — проворчала я, — после того, как мы с вами вместе провели ночь.

— Да уж, — рассмеялся тот. — Да, у меня к вам просьба пока никому не рассказывать о вчерашних событиях. И в особенности об Ирине Сергеевой. Если просочится информация, что девушка жива и относительно здорова, дальнейшие действия наших подопечных предсказать будет трудно.

— Хорошо, но как же мои сотрудники? А Ирочкин друг? Мне что же, врать им?

Ничего себе, перспективка! Я представила сгорающую от любопытства Маринку. Виктор, разумеется, ничего не скажет, но мое молчание воспримет как проявление недоверия.

— Ольга Юрьевна, Ольга, — Бородин терпеливо улыбнулся, — я все понимаю, но очень прошу вас, пока мы не разработаем план дальнейших действий, никому ни слова.

— А я не понимаю, почему их всех просто не арестуют, — возмутилась я.

Капитан развел руками.

— Так ведь не за что. Так сказать, не пойман — не вор. Арестовать их, конечно, можно, но потом придется отпустить, доказательств маловато. А такой арест их только насторожит. Или затаятся, или тактику поменяют, начинай потом все сначала. Ну так что насчет моей просьбы?

Пока я размышляла, какой дать ответ, капитан уже дружески похлопал меня по руке:

— Ну вот и договорились. Да, вам утром звонила девушка. Но услышала мой голос и бросила трубку. А перед этим завизжала так, что у меня минуту в ухе звенело.

— Маринка, — я вздохнула, взялась за телефон, — она наверняка уже решила, что я тут связанная и с кляпом во рту.

В этот момент раздался звонок в дверь. Капитан предостерегающе поднял руку.

— Позвольте мне.

Мы вышли в коридор, за нами с недовольным урчанием засеменил Фимка. На этот раз капитан посмотрел в «глазок», потер подбородок и пожал плечами.

— Никого, — прошептал он, отпер замок и шагнул к стене, быстро распахнув при этом дверь.

Со страхом я ожидала, что произойдет дальше. А не происходило ничего. Дверь распахнута настежь, супермен — в засаде, на лестничной площадке тишина. На меня накатил приступ раздражения, так и неврастеничкой стать недолго.

— Все, хватит, надоели мне эти игры. Ну как вы узнаете, кто пожаловал, если так и будете там стоять? — Я решительно шагнула к двери. — Эй, кто там? Выходи.

Услышав мой голос, в квартиру заглянул Виктор. Бородин одной рукой подтолкнул его внутрь, другой попытался захватить, но Виктор мгновенно развернулся, и оба замерли в стойке готовности, настороженность в их глазах сменилась азартом.

— Эй, эй, мальчики, полегче, — только этого мне не хватало, они же сейчас всю квартиру разнесут. — Битвы не будет. Мне здесь одного Терминатора достаточно.

Я легонько поддела ногой Фимку, чудовище немедленно вцепилось в мою лодыжку. Я стряхнула его уже привычным движением, заперла дверь, посмотрела на виновато потупившихся «мальчиков».

— Вить, расслабься, он мент. Ну, в общем, сами познакомитесь.

Я поспешила вернуться к телефону, набрала номер.

— Оля, Оленька, — завопила с ходу Маринка, — мы так волновались!

— Ничего не случилось, — пробурчала я, — проспала. Виктор уже здесь. Через полчаса приедем.

— Что, вот так вот запросто взяла и проспала? — закипела Маринка. — Я тут дергаюсь, не знаю, что и думать, а она, видите ли, сны смотрит!

— Точно, — не замедлила я подтвердить, — и сон видела. Между прочим, ты там, во сне, выглядела ужасно.

Дернул меня черт за язык! Маринка аж задохнулась от негодования:

— Ты, да ты знаешь, кто ты? Я тут уже в милицию звонить собиралась!

— А вот этого не надо. Наша доблестная милиция уже давно здесь.

— Это в каком смысле?

— В том самом, — мой голос приобрел мечтательные нотки, — я провела незабываемую ночь с одним довольно симпатичным капитаном.

Я отодвинула трубку подальше, чтобы не оглохнуть от нового потока возмущенных воплей.

— Все, никаких комментариев слышать не желаю. Пока, скоро приедем.

В комнате несостоявшиеся бойцы с жаром обсуждали виды огнестрельного оружия.

Времени на завтрак уже не оставалось. Я попросила Бородина приготовить на дорожку по чашечке кофе, пока я переоденусь. Виктор удалился на кухню, а капитан задержался в дверях:

— Вы, полагаю, захотите со мной вечером к Нине Петровне заехать?

— Разумеется.

— Часов в пять-шесть вас устроит?

— Вполне, — отозвалась я.

— В таком случае я позвоню вам ближе к пяти, — он улыбнулся, — телефон у меня есть.

Во дворе капитан попрощался.

— Передаю Ольгу Юрьевну в надежные руки. А мне пора на службу, труба зовет. Не забудьте, звоню около пяти, — напомнил он.

— Ну как он тебе? — поинтересовалась я у Виктора, когда мы сели в машину.

— Не глуп, — короткая фраза в устах Виктора прозвучала как высокая похвала.

Маринка томилась в редакции в одиночестве и, вероятно, от скуки снова попыталась меня воспитывать.

— А чего вы вообще переживали? — невинно поинтересовалась я.

— Так ведь этот должен был приехать, соблазнитель молодых девушек, — напомнила Маринка, — раз его не было здесь, значит, он мог двинуть к тебе домой.

— Нет, у меня он тоже не объявлялся, — я потерла подбородок, действительно, а где носит Короткова? — Что еще плохого? И где все?

— Ромка этажом ниже, а Сергей Иванович в поисках слесаря или инструмента, это как повезет. — Маринка кивнула на дверь. — Витя тебе не рассказал?

Виктор пожал плечами. Жест, надо думать, означал: а меня не спрашивали.

Я посмотрела на дверь. Замок выломан, косяк в еще более плачевном состоянии.

— Нас что, ограбили?!

— Нет. Хотя, возможно, пытались. Здравствуйте, Ольга Юрьевна, — судя по количеству инструментов, Кряжимский собирал их по всему зданию. Виктор незамедлительно поспешил на помощь. — Дверь мы взломали, когда замок открыть не смогли. Кто-то пытался сделать это до нас, но добился только того, что ключ сломал. Замок-то хороший, Виктор сам выбирал.

— Ага, — подтвердила Маринка, — а я тут под дверью, как дурочка, целый час ошивалась.

Я позволила себе усомниться.

— Ну прямо-таки и час.

Маринка обиделась.

— А что?

— А то, дорогая моя, — сказала я назидательно, — что вряд ли все, кроме тебя, сегодня проспали на работу. А если ты станешь утверждать, что приехала на час раньше, я тебе не поверю.

Маринка поджала губки.

— Вот оно, пагубное общение с ментами. Где ты его, интересно, подцепила?

— Мариночка, — оскорбился в свою очередь Сергей Иванович, — мужчины не насекомые, чтобы их подцепить можно было.

— А некоторые вот умудряются, — мстительно покосилась на меня Маринка.

Я пропустила ее шпильку мимо ушей, задумчиво щипнула себя за мочку уха.

— Любопытно. Ко мне ночью кто-то наведывался, в квартире Короткова неизвестный с фонариком шарил, вряд ли это был сам хозяин. А в редакции какой-то болван ключ в замке сломал. Интересное совпадение.

Головы повернулись в мою сторону.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовалась Маринка, — что там про Короткова?

Я прикусила язык.

— Нет, вы только посмотрите, — воззвала Маринка к общественности, — она от нас что-то скрывает! Немедленно все рассказывай! Давай колись и про мента своего, и про то, где вчера шлялась.

— Действительно, Ольга Юрьевна, где это вы, — Кряжимский осекся, — пардон, чем это вы вчера занимались?

Влетел Ромка.

— Я что-то пропустил? — Он с любопытством огляделся.

— Да вот, Ромочка, — Маринка патетически воздела рука, — твоя ненаглядная Ольга Юрьевна выказала нам недоверчивость.

— Недоверие, — машинально поправил Ромка.

— Маленький еще старших учить, — прикрикнула на него Маринка.

— Ребята, — я посмотрела на них умоляюще, — я бы с радостью, но не могу, не велено. В интересах следствия.

Народ молчал. Я не выдержала.

— Ну хорошо, сдаюсь. У кота кончилась рыба, — Маринка понимающе кивнула, — я сгоняла в магазин, а оттуда, клянусь, совершенно автоматически завернула к дому этого таинственного друга. Даже не поднималась, только на окошки посмотрела. А там кто-то с фонариком.

— Ну?

— Что «ну»? Все.

— Оля?!

— А мент спас меня от хулиганов, — нехотя добавила я.

Маринка не унималась.

— А хулиганы откуда взялись? А мент что, проходил мимо? Или вы оба на окошки смотрели?

На помощь мне пришел Ромка:

— Ольга Юрьевна, так мне в эту фирму идти или как?

Я задумалась. Неплохо бы с капитаном посоветоваться. Впрочем, он тоже лошадка темная. А нам лишний козырь в рукаве не помешает.

— Да, иди, — решилась я, — только с Виктором. А я вас здесь дождусь.

Виктор согласно кивнул.

— Что я, маленький, что ли, — протянул Ромка.

— Не в этом дело, студент, — вмешалась Маринка, — считай, Витя — твой напарник на случай всяких там неожиданностей. Ну, короче, чтобы не получилось, как в том анекдоте про невесту.

Я засмеялась.

— Это в котором анекдоте? — полюбопытствовал Сергей Иванович.

Маринка с готовностью объяснила:

— Ну, это когда невеста в первую брачную ночь вместо «Ой!» сказала «О-па!».

Сергей Иванович хмыкнул, Ромка залился краской. Марина посмотрела на него со злорадством:

— Ах, простите, забыла, что тут дети.

Вот стервозный характер! Я поднялась.

— Все, господа, хватит лясы точить. За работу. Виктор, закончите с дверью, бери Романа и вперед, — я протянула ему ключи от «Лады».

— На твоей машине нельзя, — напомнил он.

— Да, действительно, — я выдала ему деньги, — на такси доберетесь. Но сначала пообедайте. Ребенка хорошо покорми.

Часа через полтора Виктор с Ромкой уехали, и почти сразу же позвонил Фима Резовский.

— Здравствуй, дорогая, — проворковал он.

— И ты здравствуй, — я засмеялась, вспомнив Фиму, обрастающего шерстью. — А я тебя во сне видела в непотребном виде.

— Это обнаженного, что ли? — с надеждой спросил он.

— Что ты, Фима, — я притворно ужаснулась, — мне кошмары вообще редко снятся.

Резовский тоскливо вздохнул.

— Ну вот, все опошлила. Между прочим, я твоему воспитаннику хозяев нашел.

— Фи-и-има, я знала, что на тебя можно положиться.

— Ну так за чем дело стало?

— В смысле? — не поняла я.

— В смысле на меня положиться, — жизнерадостно воскликнул Резовский. — Я всегда готов, а вот ты только обещаешь.

— Фима, идите вы на фиг.

— Оленька, дорогая, я тебя тоже очень люблю. Но зверя сама привезешь, я в офисе.

— Ты только скажи когда, — отозвалась я с готовностью.

— Да хоть сейчас. Я все равно в три часа у них должен быть.

Я посмотрела на часы. Без Виктора выходить из редакции не хотелось, но вечером ехать к Иринке. Насколько все это растянется, неизвестно, а Резовского потом попробуй найди. Я решилась.

— Фима, через час с хвостиком я у тебя. В этом вопросе можешь располагать мной в любое время.

— Надеюсь, мы один и тот же вопрос имеем в виду? — не удержался на прощанье тот.

Я подхватила сумочку, ключи от машины и вылетела из кабинета.

— Ты куда? — удивилась Маринка.

— Мариночка, ты понимаешь, какое дело, тут Резовский котика привезти попросил.

— И что же, прямо сейчас?

— Так ведь пока не передумал. Я быстро.

Я помчалась к выходу, Маринка с укором посмотрела мне вслед.

Фимка встретил меня у порога радостным урчанием. Понятно, он терпеть не мог оставаться в квартире один, хотя и привык, что целыми днями предоставлен сам себе.

Решив устроить ему на прощанье праздник живота, я выбрала самую большую рыбину, размером почти с самого котенка. Обалдевший от привалившего счастья, Фимка спорол едва ли не половину в мгновение ока, потом начал лениво отрывать маленькие кусочки, периодически пиная оставшийся кусок лапой.

— Фима, с пищей не играют, — по возможности строго сказала я.

Котенок скосил на меня хитрый глаз и растянулся рядом с миской.

— Откушали, сэр? — я протянула руку к миске. Даже не соизволив подняться, Фимка извернулся и наложил лапу на остатки пиршества.

Я изумленно покачала головой. И этот желудок считается «не больше наперстка»!

Однажды я уже ставила эксперимент: решила выяснить, сколько же этот зверь в состоянии проглотить. В течение получаса я терпеливо сидела рядом, в то время как чудовище с распухшим пузом то вытягивалось в изнеможении на полу, то с новыми силами принималось за трапезу. Несколько раз я делала попытку отобрать миску, опасаясь, как бы маленькому неразумному котеночку потом не было плохо. В итоге отправилась спать с оцарапанными по локоть руками, а утром проснулась от истошного воя. Этот кадр как ни в чем не бывало требовал свой завтрак!

В знак благодарности, а может, просто из хорошего расположения духа Фимка позволил себя безнаказанно погладить. Я почесала его за ушком и поймала себя на том, что с тревогой размышляю, как будут относиться к его проказам новые хозяева. Как бы то ни было, я уважала этого тигра в миниатюре за его независимый характер и неиссякаемую энергию. Ну, а что квартиру разгромил, что ж, хищник есть хищник.

Короче, напоследок я готова была простить Фимке все его преступления. И кто теперь будет встречать меня каждый вечер с таким восторгом!

— Я буду скучать по тебе, зверь, — растроганно прошептала я, взяла котенка на руки и направилась к двери.

В одно мгновение из ласковой живой игрушки Фимка преобразился в дикого монстра и, оставив на моих руках глубокие царапины, рванул в комнату. Идиллия кончилась. Я выругалась. Вот зараза! А я-то, дура, расчувствовалась, вот и лови его теперь по всей квартире.

Фимка восседал на спинке кресла. Увидев меня, он заорал нехорошим голосом и сиганул под диван, смахнув по пути вазу. Опыт подсказывал, что лучше всего теперь выждать несколько минут, а главное — не делать резких движений.

Я села на диван, мои ноги тут же подверглись атаке. Усевшись по-турецки, я включила телевизор, пощелкала каналы в поисках чего-нибудь интересного. Ага, местные новости.

Фимка высунул мордочку, мяукнул, требуя продолжения игры. Я демонстративно его проигнорировала, усиленно внимая голосу диктора на экране. Новости политической жизни города оставили меня равнодушной, но следующее сообщение вызвало реакцию, близкую к шоку.

А говорилось в нем о том, что сегодня рано утром на территории строящегося дома по улице Астраханской найден труп молодой девушки. Я подскочила.

— По предварительным данным, — сообщалось далее, — смерть наступила в результате несчастного случая. Личность девушки устанавливается. Правоохранительные органы обращаются к населению с просьбой…

Это как же, два тела на одной стройке? Внутренний голос подсказывал, что речь в новостях идет все-таки об Иринке, но я упорно отказывалась с этим согласиться. Ирку нашла я, вполне живехонькую, правда, в бессознательном состоянии, вместе с капитаном милиции доставила ее к доктору, который в свою очередь дал, точнее, дала гарантии скорейшего выздоровления!

А может, меня ночью треснули по голове и теперь у меня эта, как ее, амнезия? Нет, амнезия — это когда человек вообще ничего не помнит о каком-то событии. Я же могу воспроизвести каждый свой шаг, такое сразу не забывается. Я передернула плечами.

Хорошо, предположим, память меня не подводит. Я уверена, что вчерашние события мне не в бреду привиделись! Но в таком случае выходит, что после того, как мы оставили Ирку у Нины Петровны, ее кто-то выкрал — не сама же она сбежала в ее состоянии, — привез и положил на то же место? Ерунда какая-то.

Даже если доктор ошиблась и случилось худшее, то есть бедная девочка отошла в мир иной, найти ее на стройке никак не могли, да еще рано поутру, хотя какая разница когда. Разве что уважаемая Нина Петровна решила избавиться от трупа в квартире. Я вспомнила доброжелательную, полную энергии и оптимизма женщину. Нет уж, впечатления больной на голову она не производила.

Остается еще один вариант. Мой дорогой супермен меня жестоко обманул. Не знаю, как и в чем именно, но он ловко обвел меня вокруг пальца, предварительно запудрив мне мозги и притупив мою бдительнось. Не удивлюсь, если он и в кофе утром какую-нибудь гадость подсыпал. Я потрогала живот, кажется, не болит, голова тоже не кружится. Да нет, слишком много времени прошло. Если он что-то и подсыпал, я это уже давно переварила без видимого ущерба для себя.

Однако надо действовать. Я вскочила с дивана, Фимка вопросительно мяукнул.

— Спокойно, дружище, мы себя в обиду не дадим, — приободрила я скорее себя, чем его, откопала записную книжку и взялась за телефон.

— Здорово, мать, какими судьбами? — мой телевизионный коллега пребывал в неизменно оптимистическом расположении духа.

— Понимаешь, слушала сейчас новости на вашем канале, там упоминалось про девушку…

— Понял, понял. Короче, что надо-то?

— Меня интересует, какая сорока принесла на хвосте эту информацию.

— Ну, мать, ты вопросы задаешь, — он многозначительно помолчал.

— Очень надо, — взмолилась я. — В долгу не останусь, ты же знаешь.

— Ну ладно, чего уж там, — благодушно отозвался собеседник, — это я так. Я поломался, но ты меня уговорила, тебе — мелочь, а мне приятно. Да, в общем-то, никакого секрета здесь нет. Официальное сообщение из правоохранительных органов.

— Официальное? — Я была разочарована.

— Ну да, позвонили из их центра по связям с общественностью. И не только нам, насколько мне известно. А вас, коллега, что же, обошли стороной?

— Не ехидничай, умник. Может, я просто не в курсе. Спасибо, звони, если что понадобится.

Я нетерпеливо набрала следующий номер. Трубку взял сам Фима.

— Лапушка, я сижу на месте, жду, как и договаривались. Какие претензии?

— Не претензии, Фима, просьба.

— Излагай, я весь внимание, — изрек Резовский.

— Тебе знакома такая фамилия — Бородин, Бородин Олег Дмитриевич?

Фима помолчал.

— А почему ты спрашиваешь?

Я тихонько застонала, из-под стола тут же диким воем отозвалось чудовище.

— Резовский, оставь свои замашки, просто скажи: да или нет.

— Ну, допустим, да. Ну, да, да, ты только так не волнуйся.

— То есть? — не поняла я. — А-а-а, — я рассмеялась, — что ты, я так еще не научилась. Это твой крестник.

— Кто-кто?

— Да котенок, которого ты приволок.

— Мощный голос, — оценил Фима. — А почему крестник?

— А вы с ним тезки, — счастливым голосом сообщила я, — его Фимкой зовут.

Теперь Резовский замолчал надолго.

— Злая ты, — наконец выдавил он.

Я поспешила с извинениями:

— Фимочка, дорогой, надо же было его как-то называть. Разве тебе не нравится это имя?

— Я к нему привык, — Фима рассмеялся, — а когда ты называешь меня «дорогой», я просто таю.

— В таком случае, дорогой, расскажи, что тебе известно о капитане Бородине? Хотя бы в двух словах.

— Если в двух словах, то он был откомандирован в Москву, а недавно его, скажем так, вернули обратно.

— Дальше, — потребовала я.

Фима помолчал.

— Только не говори, что он твой клиент, поэтому ты отказываешься обсуждать его персону.

— Вот сама же знаешь, что я не могу это делать. Этика профессии и все такое. В общем, не дави на меня.

Я не верила своим ушам.

— Так он что, действительно твой клиент?

— Ну да, — растерялся Фима. — Ты хочешь сказать, что была не в курсе? А зачем спрашивала?

— Надо, — уклончиво ответила я. — А может, он и фирму эту по недвижимости тебе посоветовал?

— Почти в точку. Посоветовал не он, но познакомились мы с ним именно там, вместе квартиру смотрели. Ну так что, ты приедешь?

— Приеду, приеду, — успокоила я его. И уж тогда вытрясу все, что ему известно.

Кое-как изловив кота, количество царапин на руках при этом значительно увеличилось, я запихала дико орущее чудовище в сумку и двинулась в путь. Уже закрывая дверь, я услышала звонок телефона. Возвращаться страсть как не хотелось. Рассудив, что, кому надо, тот меня найдет, я побежала вниз по лестнице.

В машине, правда, сумку пришлось открыть. Возмущению Фимки не было предела. Некоторое время он, естественно, поорал, как же без этого, еще пару минут яростно вылизывался, а затем, нисколько не смущенный новой для него обстановкой, приступил к исследованию машины. Погоняв по салону, он усиленно заинтересовался педалями, пока на очередном перекрестке я нечаянно не придавила его любопытный нос. Тогда Фимка забрался на спинку заднего сиденья и принялся жизнерадостно ругаться на проезжающие мимо автомобили.

Когда мы подкатили к офису Резовского, чудовище уже добровольно забралось обратно в сумку, которую я бросила на заднее сиденье, и с чувством выполненного долга мирно задремало. Должна признаться, меня немало обрадовал тот факт, что не надо будет снова запихивать его в сумку, загнав перед этим в какой-нибудь угол.

Убедившись, что Фимин «крокодил», «БМВ» ядовито-зеленого цвета, стоит, где ему и положено, я остановилась у тротуара. Пока я прикидывала, как бы половчее ухватить сумку, не выпустив при этом ее содержимое, дверца машины распахнулась, цепкие пальцы впились мне в шею и слегка сдавили.

— Какая изящная шейка. И какая хрупкая. А ну-ка, подвинься.

Я пересела на пассажирское сиденье. Водитель «Вольво» забрался в машину, посмотрел на меня с ненавистью:

— Шейку я твою сейчас отпущу, но предупреждаю: дернешься — пришибу.

Что-то мне подсказывало, что в этот раз церемониться со мной он не будет. Я молча кивнула.

— Умная девочка. Ключи?

Ключ все еще торчал в замке зажигания, я скосила на него глаза. Тип выпустил мою шею, убедился, что я сижу смирно, завел двигатель. Мы лихо объехали «Вольво», которая стояла тут же, а я, идиотка, ее даже не заметила. Я повернулась к бандиту.

— Замолкни, — отрезал он.

У меня неприятно затряслись коленки. Я бросила взгляд на сумку, котенок сладко спал. Хоть это радует. Через несколько минут мы въехали на тихую улочку с одно- и двухэтажными скворечниками по обе стороны, удобства цивилизации их обитателям были явно недоступны. Указатель на угловом доме гласил, что узкая грязная улица носит гордое имя Николая Васильевича Гоголя. А что, местность вполне соответствовала духу его бессмертных произведений. Думаю, великий писатель по достоинству оценил бы юмор потомков.

Машина остановилась около массивных металлических ворот. Тип посигналил, немного подождал. Шевеления за воротами не наблюдалось. Я прикинула, в какую сторону уносить ноги. Не бросит же он здесь мою тачку, слишком глаза мозолить будет, следовательно, ему придется выйти и открыть створки ворот.

Прошедшая ночь, однако, кое-чему его научила. Он схватил меня за руку и выволок из машины через водительское сиденье. Тип захлопнул дверцу и так же бесцеремонно потащил меня к узкой калитке рядом с воротами. Оглянувшись, я увидела, что Фимка проснулся и теперь беспокойно мечется по салону. Бандит этого, к счастью, не заметил.

Двухэтажное здание во дворе нелепо выделялось на фоне окружающего унылого пейзажа шикарно отремонтированным фасадом и витыми решетками на окнах. Окна первого этажа были освещены, но плотные жалюзи не позволяли заглянуть внутрь. Несколько ступеней вели к стеклянной двери, скромная табличка рядом с ней гласила, что в оном здании располагается спортивно-оздоровительный клуб «Геркулес и К°».

Мы зашли в стеклянный «аквариум» и остановились перед внушительной металлической дверью, ведущей уже непосредственно внутрь. В углу над косяком виднелся глазок видеокамеры. Бандит позвонил. Примерно через минуту щелкнул замок, тип потянул на себя тяжелую дверь.

— Ну и какого хрена ты тут делаешь, в натуре? — донеслось изнутри. — Ты, козел, уже десять минут как клиента обрабатывать должен.

Мой сопровождающий дернул меня за руку, я влетела в просторный холл, где были стол с монитором, пара-тройка кресел и кадка с пальмой. Около стола стоял Беня в спортивных штанах, сланцах и с большим махровым полотенцем, наброшенным на голые плечи. Одним концом полотенца он вытирал мокрые волосы. Увидев меня, Беня присвистнул и скривился.

— Ты, в натуре, совсем тронулся? Какого ты ее сюда припер? С девкой сколько геморроя было, а эту сучку сразу искать начнут. Ты че, в натуре, не догоняешь? Тебе Лысый че сказал?.. С девкой разберешься — и хана, больше в это дело не лезь!

— Так я ж как лучше…

— Во, придурок, в натуре, — Беня сплюнул. — Отведи ее в комнату для гостей.

Тип с готовностью закивал.

— Не, погоди. — Беня посмотрел на часы. — Я сам. Вали на адрес.

— Там, это, тачку ее во двор загнать надо, — тип вынул ключи от моей «Лады», потоптался, нерешительно положил их на стол. — Ну, я пошел?

— Вали, вали, пока Лысый не пришел, — пробурчал Беня.

Тип бросил на меня мрачный взгляд и заторопился к выходу, дверь за ним с грохотом захлопнулась. Браток поморщился, покачал головой.

— Правильно его Лысый сдать решил. В натуре, нюх потерял, — он уставился на меня своими рыбьими глазами.

Известие о том, что тип, похитив меня, проявил никем не предусмотренную инициативу и что находился он явно в опале, придало мне уверенности.

— Слушай, Беня, — решила попытать я счастья, — раз такое дело, я, может, пойду?

Беня моргнул, слегка обалдев от такой наглости. Я потянулась за ключами от машины.

— Ну ты, подруга, даешь, — браток закатился от восторга. — Куда торопишься, погости немного, раз уж здесь.

Он взял со стола ключи, поиграл ими. Я боком двинулась к двери.

— Да дел, понимаешь, много. А машину пока оставьте себе, я за ней пришлю кого-нибудь.

— Ты че, оглохла? Сказал, не рыпайся, — Беня сел в одно кресло, сделал приглашающий жест в сторону другого, — пара вопросов к тебе имеется.

Я остановилась. Пока буду разбираться с дверными запорами, Беня этот холл десять раз по кругу обежит.

— А если я на них отвечу, могу идти?

— Во смешная, иди, в натуре, на кой ты мне тут сдалась. Не сразу, правда, а как убедимся, что ответила правильно.

Я присела на краешек кресла.

— Вот это другой базар, — Беня повеселел. — Значит, так, говори, где пленки и документы, и можешь считать себя свободной как эта, как ее, ласточка.

Поэт, блин! Какие еще документы?

— Ну, че молчишь?

Я сделала озабоченное лицо:

— А где гарантии, что вы меня отпустите?

Браток посмотрел на меня с возмущением:

— Ты че, подруга? Обижаешь, в натуре, мы бандиты честные.

Я с сомнением покачала головой.

— Не, так не пойдет. Вы заберете то, что вас интересует, — хотела бы я знать, что именно? — А меня так же, как Сергееву… Ты вот что… Поедем вместе, я сама все отдам, а про вас тут же забуду.

Браток прищурился.

— Ты че меня, подруга, за идиота держишь? — Он потрогал припухшую скулу. — Чтобы меня там же и заластали?

— Беня, пошевели своим мозжечком, — разозлилась я. — Ты же сам сказал, что меня искать будут.

В любой момент мог приехать этот их Лысый. А кто его знает, на что он способен?

Глаза Бени налились кровью.

— Скажешь, где документы?

— Ни за что.

Я скрестила руки и отвернулась, демонстрируя, что считаю разговор законченным.

Беня вскочил, сдернул с плеч полотенце, скомкав, бросил его на кресло.

— Пошли.

— Куда это? — с надеждой поинтересовалась я.

Он ухмыльнулся.

— В комнату для гостей. Шевелись, — браток махнул рукой в сторону лестницы.

Я пересекла холл.

— Вниз, — Беня склонился в полупоклоне, — дамы вперед.

Я спустилась по лестнице в подвал. Сзади, что-то весело насвистывая, шлепал сланцами Беня. В начале длинного коридора я остановилась. По обе стороны коридора виднелись несколько дверных проемов.

— Шагай, — браток подтолкнул меня в спину.

Около одной из дверей он скомандовал:

— Стоп.

Я остановилась. Замка на двери не было, только металлическая задвижка. Следовательно, «комната для гостей» закрывалась снаружи. Меня охватило нехорошее предчувствие.

— Беня, может, не надо?

— Что, передумала? — Он облокотился о косяк. — Рассказывай.

— Что рассказывать? — на всякий случай поинтересовалась я.

— Где документы.

Я развела руками.

— Слушай, а если я скажу, что не знаю ничего ни о каких документах, ты мне поверишь?

Браток распахнул дверь, втолкнул меня внутрь.

— Ваши апартаменты, мадам.

— Мадемуазель, — пробурчала я, осматриваясь.

Кроме грязного матраса на полу и стула, в комнате больше ничего не было. По крайней мере, орудий пыток тоже не наблюдалось.

— Вернусь через час. Не скажешь, где пленки и документы, которые твоя маленькая журналисточка у нас сперла, говорить по-другому будем.

Беня захлопнул дверь, противно заскрежетал засов.

— Дурак, — крикнула я ему вслед, села на матрас и обхватила руками колени.

Они думают, что Ирка журналистка. Черт возьми! Я со стоном схватилась за голову. Иринка же мне должна была статью принести! Проба пера, так сказать. Я же сама ей предложила написать заметку на свободную тему, а если накопает что-нибудь интересное, так, возможно, ее статья будет даже опубликована. Вот и накопала на свою голову. Для этого ей и диктофон понадобился.

Мои мысли заметались сразу в нескольких направлениях. Во-первых, Иринка узнала что-то связанное с махинациями фирмы. Когда она вышла из конторы, при ней были пленки и какие-то документы, очевидно, с прямыми или косвенными доказательствами преступлений. Но куда она их дела? При ней, судя по всему, ничего не нашли, иначе бы меня здесь не было. Во всяком случае, от меня бы эти документы не требовали. Потому, кстати, и в редакцию пытались вломиться.

Во-вторых, непонятно, какую роль во всей этой истории играют Коротков и капитан.

А в-третьих, жива ли Иринка? Какого черта меня понесло к Резовскому, надо было сразу к Нине Петровне ехать. Вряд ли она замешана в грязных делах.

Ни к какому выводу прийти я не успела, Беня вернулся гораздо раньше, чем обещал. Когда засов снова заскрежетал, я похолодела. Наверное, уже приехал Лысый и меня сейчас ожидает жестокая экзекуция.

Но причина Бениного возвращения была совсем иная. Он влетел в комнату, прижимая к окровавленному лицу мокрое полотенце. Из глубоких царапин на руках также сочилась кровь. Браток успел облачиться в темно-синюю футболку, которая теперь местами висела лохмотьями. Надо полагать, он пытался загнать во двор мою машину. Я расхохоталась.

— Ты, сучка, — прошипел Беня, приближаясь, — урою и тебя, и твоего звереныша.

— Спокойно, спокойно, — я протестующе выставила ладонь, — тебе же Лысый велел меня не трогать. Хозяин недоволен будет. И, между прочим, стучаться надо, когда к даме в комнату заходишь.

Беня зло сплюнул, пнул от души ни в чем не повинный стул и выскочил из комнаты.

Я поднялась. Неужели отсюда никак нельзя выбраться? Методично, спешить было некуда, я исследовала каждый сантиметр комнаты. За матрасом я обнаружила Иринкину заколку для волос, пустила над ней слезу и спрятала в карман. Вот, значит, где ее держали, сволочи.

Закончив обследование своей тюрьмы, я снова уселась на матрас, закурила — ведь теперь сигареты и зажигалку я предусмотрительно держала в кармане — и подвела итоги.

Одна из стен, судя по звуку, была тонкой перегородкой, отделяющей это помещение от соседнего. Можно попробовать ее сломать, но сомневаюсь, что у меня хватит сил. А если это и получится, то еще неизвестно, что за ней, может, такая же камера. Я взяла ножку от стула, который от Бениного пинка разлетелся на части, взвесила ее, примерилась. Нет, слишком много будет грохота, оставим это как крайний вариант.

Под самым потолком комнаты располагалось узкое окно. Решеткой оно забрано не было, но подняться к нему тоже не представлялось возможным, единственный стул браток разбил, а больше мебели в комнате не было. Я попробовала подпрыгнуть, пальцы скользнули по краю оконной выемки. Нет, не достать. Да и пролезть в него не только я, не каждый ребенок сможет.

Донесся звук отпираемого засова, я быстренько бросилась к матрасу и приняла отрешенный вид. Это снова был Беня, на этот раз с подносом, футболку он сменил на спортивную куртку. Я с любопытством взглянула на его физиономию. Да, неплохо его Фимка разукрасил.

Беня зашел в комнату, покрутил головой, не найдя ничего подходящего, поставил поднос прямо на пол.

— Жуй, — процедил он, — я б тебя голодом заморил, в натуре, но начальство велело покормить.

Я бросила взгляд на поднос. Кусок копченой курицы, хлеб, сыр, бокал с соком, даже о пепельнице позаботились. Неплохо для тюрьмы. Задобрить, значит, решили. В желудке у меня заурчало. Я отодвинулась подальше от искушения, упрямо отвернулась в сторону.

— Жуй давай, оплачено, — усмехнулся Беня, — полчаса тебе на обед. Еще чего-нибудь изволите?

— Отвали, — пробурчала я.

Дверь захлопнулась, я покосилась на поднос. Есть хотелось ужасно. А что я ломаюсь, в самом деле. Доведется ли сегодня еще поесть? Я потерла руки, с аппетитом набросилась на еду.

Закончив трапезу, я закурила и принялась составлять план побега. Беня заходит, а я его подносом по башке. Ну да, а он поворачивается и говорит: «Ты чего, подруга, в натуре?» Не пойдет, его подносом не возьмешь. А если так: Беня заходит, а я прячусь за дверью. Очень умно, там-то мне конец и наступит. Может, покричать? Я взглянула на окошко. Вряд ли кто-нибудь услышит мои вопли, к тому же окно, кажется, выходит во двор.

Нет, из этой комнаты надо выбираться. И чем скорее, тем лучше, потому как очень в туалет хочется. Я докурила, посмотрела на часы. Прошло всего двадцать минут. Я подошла к двери и забарабанила в нее кулаком. Н-да, если они сами не в подвале, то ничего не услышат. Я развернулась и заколотила в дверь каблуком.

Через некоторое время появился Беня. Он приоткрыл дверь, подозрительно осмотрел комнату.

— Че шум подняла?

— Мне надо в дамскую комнату, — жеманно сообщила я.

— Чего?

— В туалет, говорю, надо, — терпеливо пояснила я, — физиологическая потребность, понимаешь ли.

Беня хохотнул.

— Погоди чуток, я разрешения спрошу.

Я замотала головой.

— Не-е, я ждать не могу.

Браток почесал стриженый затылок, задел царапину на шее и поморщился.

— Ну что такого страшного случится, — торопливо продолжила я, — ты же не боишься, что я сбегу из этой крепости, тем более когда ты рядом? Ты глянь, какая я худенькая, слабенькая. А ты большой и сильный.

Я собралась петь и дальше, но последняя фраза возымела свое действие. Беня самодовольно расправил плечи и снисходительно сказал:

— Ладно, че уж там, пошли.

Ага, дружок, значит, мы на лесть западаем. Я почувствовала, что одержала маленькую, но победу.

Я вышла из своего «номера» и торопливо направилась в сторону лестницы.

— Эй, подруга, ты это куда? — услышала я сзади.

Я оглянулась.

— Ну, это, как же…

— Сортир там, — Беня с ухмылкой мотнул головой в другую сторону.

К моему великому разочарованию, санузел располагался здесь же, в подвале. Одна из дверей вела в крохотное помещение метр на метр, из которого по левую руку был вход в туалет, а по правую — в душ. Я обратила внимание, что изнутри дверь в удобства запиралась на обычный шпингалет, а со стороны коридора — на такой же засов, как и дверь в мои апартаменты.

— Здесь что, — я кивнула на засов, — тоже гостей держат, когда все «номера» заняты?

Беня хмыкнул.

— Всяко бывает. А вообще это со старых времен осталось. — Он распахнул дверь. — Давай, Юрьевна, пошевеливайся. Некогда мне тут с тобой.

— Ну, это уж как получится, дружок.

Я зашла внутрь, потянула за собой дверь. Беня придержал ее, глядя на меня с сомнением. Со вздохом я посмотрела в потолок. Беня пожал плечами и отошел.

В помещении не было ничего примечательного, отсутствовало даже окно. Я умылась, помечтала о том, что неплохо бы принять душ. Раздался стук в дверь. Только из вредности я выждала еще некоторое время. Стук повторился, уже более настойчиво.

Я толкнула дверь.

— Чего нервничаешь, думаешь, я просочилась в канализацию?

— А какого ты там застряла, в натуре, — недовольно пробурчал Беня. — Сказал, некогда мне.

— Послушай…

— Двигай, — прервал меня браток.

Я развернулась, неторопливо пошла по коридору.

— Слушай, Беня, не будь таким говнюком, — при этих словах Беня обиженно засопел, я на всякий случай ускорила шаг, — так получилось, что мы с тобой в разных командах, но это же не мешает нам нормально общаться.

Я старалась говорить попроще и дружеским тоном. Дойдя до двери комнаты, я остановилась.

— Я могу у тебя кое-что спросить?

— Валяй.

Я толкнула дверь.

— Прошу.

Беня посмотрел на меня изумленно.

— Ну, не в коридоре же нам разговаривать, — я пожала плечами, — заходи, покурим.

— Спортсмены не курят, — благодушно отозвался Беня, мотнул головой. — Сначала ты.

Я зашла внутрь, села на матрас.

— Ты понимаешь, я человек общительный, поболтать люблю. А у вас тут скучновато.

Беня вошел следом, прикрыл дверь, опустился около нее на корточки.

— Нравишься ты мне, Юрьевна, — он ухмыльнулся, — не трусишь, истерик не устраиваешь, как некоторые… — Браток осторожно потрогал чуть заплывший глаз. — Хотя кота твоего, в натуре, пришить надо.

Последнюю фразу я сочла нужным оставить без внимания.

— Ты мне тоже нравишься, Беня, по-своему, — сказала я совершенно искренне. — А что, Иринка истерики устраивала? Что-то с трудом верится.

— Девка-то ваша? — Беня зевнул. — Да не-е, она, это, гордая. Только билась со всеми, покруче твоего кота. Пришлось успокоить.

Я достала сигарету, закурила.

— Как это?

— Да доктор наш вкатил ей чего-то, я не врубаюсь в эти дела.

Я удивилась:

— У вас что, есть доктор?

— А то как же, — Беня обиделся. — Мы че, в натуре, хуже других?

— Только я не поняла, — я постаралась сделать свой голос более естественным, — за что ее… того? — Я сделала выразительный жест.

— А-а-а, — Беня почесал голую ступню, — она сказала, всех ментам заложит, вот Лысый и распорядился. Только инженер, любитель хренов, чуть с тобой не прокололся.

— А почему «инженер»? — полюбопытствовала я.

— Так он инженер и есть. Пятнадцать лет вкалывал, пока их не разогнали. Тогда Лысый его и подобрал.

— А что же такое дело любителю поручили? — поинтересовалась я как бы между прочим.

Беня ухмыльнулся:

— Так она ж у него бумаги умыкнула.

Так, кое-что прояснилось. Осталось выяснить, что это за бумаги и почему решили, что они должны быть у меня. Я внутренне помолилась, чтобы Беня продолжал трепаться и дальше.

— А что…

Но Беня наконец сообразил, что и так наболтал много лишнего.

— Слышь, подруга, ты че-то слишком любопытная, — он встал.

Я улыбнулась настолько широко и дружелюбно, насколько смогла, едва не вывихнув при этом себе челюсть.

— Так ведь у каждого своя работа. Шеф-то твой здесь, что ли?

— А тебе что? — спохватившись, что наговорил вагон и маленькую тележку, Беня всерьез разозлился.

— Как это что! — возмутилась я. — До утра мне тут сидеть, что ли? Я хочу знать, когда смогу с ним пообщаться.

— Шеф общается, когда сам считает нужным, — хмуро бросил Беня, выходя из комнаты.

Оставшись одна, я снова приуныла. Не то чтобы было страшно, за прошедшие сутки мой организм выработал столько адреналина, что для страха просто места не осталось, но сидеть здесь взаперти мне совершенно не нравилось, кроме того, я ужасно беспокоилась за Фимку. А расспрашивать о нем Беню я не рискнула.

Я выкурила еще одну сигарету, скинула ботиночки, свернулась калачиком на матрасе, положив руку под голову. Спать мне не хотелось, однако, погрузившись в размышления, незаметно для себя я задремала.

— Шеф, да она дрыхнет! Во дает! Эй, Юрьевна, просыпайся, в натуре.

Открывать глаза не хотелось. Я собралась с силами и разлепила веки. Сначала, кроме жизнерадостного Бени, я никого не увидела, затем он отошел в сторону. Человек в дверном проеме казался рядом с Беней подростком, он был худой и сутулый. Большая голова на тонкой шее смотрелась неестественно, напомаженные жидкие волосы открывали две большие залысины.

Рука под головой затекла. Я села, поджав ноги, и начала растирать плечо.

Человечек поморщился.

— Беня, сколько раз тебе говорить, не называй меня шефом, — скрипучий голос звучал противно.

Незнакомец мне сразу не понравился. Он прошел в комнату, огляделся, пощелкал пальцами.

— И принеси мне стул.

Беня с готовностью выскочил из комнаты. Я уставилась на гостя с неприязнью. Он заложил руки за спину и принялся холодно меня рассматривать, покачиваясь с носка на пятку. Его дорогие туфли были на каблуке, высотой не меньше пяти сантиметров. Результатом осмотра он, видимо, остался недоволен, потому что скривил тонкие бледные губы и проскрипел:

— Здравствуйте, Ольга Юрьевна, рад познакомиться.

Я помолчала, состроила мину, надеюсь, еще более противную, чем у него, и отозвалась в тон:

— Не могу ответить тем же.

Гость поджал и без того тонкие губы, покачал головой.

— Мне жаль, что с вами так обошлись. Я пришел лично выразить свое сожаление и принести извинения, — он отвесил легкий поклон.

Я ответила ему презрительным взглядом, закурила сигарету, язвительно произнесла:

— Ваша вежливость не знает границ.

Влетел Беня со стулом, услужливо поставил его поближе, задев при этом светлые брюки своего дражайшего патрона. Физиономия последнего перекосилась еще больше, он медленно осмотрел штанину, сел и картинно стряхнул с брюк несуществующие пылинки. Беня, виновато опустив голову, вытянулся по струнке позади стула.

— Извините, шеф, так получилось, — пробормотал он.

Мне стало его жалко.

Патрон досадливо покосился в его сторону.

— Нет в тебе культуры, Беня.

Я едва не рассмеялась. Кажется, этот огрызок претендует на образец поведения.

Человечек перевел на меня глаза, натянуто улыбнулся. Его улыбка была такой же фальшивой, как и манеры. С такой улыбкой только цианистым калием бутерброд посыпать.

— Меня зовут Игорь Николаевич, — представился он и замер в ожидании. Впечатление было такое, что он выступил на бис и теперь ждет заслуженных аплодисментов.

Я стряхнула пепел на пол. Патрон неодобрительно следил за моими действиями.

— Как я уже сказал, мне жаль, что так получилось. Человек, который вас сюда привез, скажем так, не совсем правильно понял ситуацию и понесет за свои действия заслуженное наказание.

Я удовлетворенно кивнула.

— Насколько я понимаю, меня здесь больше не удерживают? — Я посмотрела на дверь.

— К сожалению, Ольга Юрьевна, вам придется остаться у нас еще некоторое время, — он провел рукой по волосам. — Есть, это, некоторые препятствия, но я надеюсь, они скоро разрешатся.

— Это вы о документах, что ли? — небрежно спросила я.

Он бросил на меня испытующий взгляд.

— Какие документы? Ах, эти… Можете оставить их себе на память, — он небрежно махнул рукой.

Я едва сигарету не выронила. С чего это вдруг такие перемены? Я посмотрела на Беню. Тот сосредоточенно разглядывал оттопыренные уши своего начальника.

— То есть вы хотите сказать, что ни документы, ни пленки вас уже не интересуют?

— Совершенно верно.

— Не понимаю, — покачала я головой и неожиданно для себя добавила: — Это, в натуре.

Тип улыбнулся уголками губ, вытянул руку и принялся внимательно изучать свои ногти. Его тонкие пальцы были украшены перстнями и кольцами всех мастей и размеров. Кажется, его позабавила моя реакция. Сволочь. Я глубоко затянулась.

— Какие-то проблемы? — Он сощурил глаза.

— Зачем же вы из-за бумаг, которые не имеют для вас значения, человека жизни лишили?

— Бог с вами, Ольга Юрьевна, о чем это вы? Если вы про бедную девочку, так мы тут, это, совершенно ни при чем. — Он развел руками. — Да, мы не отрицаем, что она была у нас. Но покинула нас она в полном здравии. Компетентные органы утверждают, что с ней произошел несчастный случай. Вы же в курсе, как это бывает, молодая, неопытная, выпила, наверное, лишнего…

Я едва удержалась, чтобы не вцепиться в его бледную физиономию.

— А этот ваш, с «Вольво»?

— Афанасьев? Так он даже не наш сотрудник. Уволен, значит, неделю назад. Уволен? — Тип слегка повернул голову в сторону Бени.

— Точно, шеф, — обрадовался Беня возможности получить похвалу. — Я сам все нарисовал, как только вы велели, еще до обеда. Все путем.

— Дурак, — презрительно проскрипел тип. — Видите ли, — он доверительно склонился ко мне, пахнуло дорогим одеколоном, — он нас обманывал. Но хуже того, он обманывал граждан. Делая вид, что честно трудится на благо родной организаци, он, значит, это, вершил здесь черные дела.

Браво, аплодисменты! Какой талантище, жаль только, зрителей маловато. Я затушила окурок об пол.

Заверещал телефон. Человечек вынул из внутреннего кармана миниатюрный аппарат.

— Да, слушаю… Олег Дмитриевич, как же, как же, конечно, помню…

Я насторожилась.

— Ну, разумеется, приглашение в силе. Как насчет завтра? Но… — он бросил на меня быстрый взгляд, — а, впрочем, почему нет, я отложу все дела. Да, конечно, жду вас через полчаса.

Человечек снова повернулся ко мне, слащавые нотки, с которыми он разговаривал по телефону, исчезли из его голоса без следа. Он нервно потер руки.

— Я вынужден вас покинуть. Если вам, значит, что-то понадобится…

— Уже понадобилось, — перебила я его. — Вы что же, так и оставите меня здесь? — Я обвела глазами комнату.

— Поверьте, Ольга Юрьевна, эти небольшие неудобства временны, — проскрипел он.

— Это вы называете небольшими неудобствами? — негодующе вскричала я.

Тип равнодушно пожал плечами.

— Я начинаю сердиться, — пригрозила я. — Где ваше гостеприимство? Я уже начинаю считать вас, это, некультурным, значит.

Тип сдался.

— Хорошо, что вы предлагаете? Напоминаю, это, отпустить вас сейчас я не могу.

— Ладно, — согласилась я, — но почему я должна сидеть в этой камере? Для начала я хочу принять душ, — я брезгливо покосилась на матрас.

— Это без проблем, — человечек поднялся, — у вас на душ, это, пятнадцать минут. Беня, обеспечь. Но потом вы вернетесь в эту комнату.

Я возмутилась.

— Пятнадцать минут на душ!

Да за пятнадцать минут уважающая себя женщина даже умыться не успевает! Телефон в руках типа снова заверещал. Он раздраженно махнул Бене рукой, двинулся к двери, отвечая на звонок.

— Да… Нет… Я занят. А за что я вам деньги плачу? — он вышел в коридор, больше не удостоив меня взглядом. Беня рванул за ним.

Едва за ними закрылась дверь, я бросилась к оставленному стулу, поставила его около стены и попыталась дотянуться до окна. Н-да, мне бы сантиметров на двадцать быть повыше. Я слезла со стула, критически осмотрела матрас. Если его свернуть и положить на стул, да если я при этом не грохнусь, то, вполне возможно, мне удастся выглянуть в окошко.

Я поспешно обулась, ухватилась за матрас. Снова заскрипел засов. Я со вздохом села на стул. Ну, ни минуты покоя.

Вошел Беня, хмуро протянул мне полотенце. Спортивный костюм он уже сменил на джинсы и рубашку, на ногах красовались остроносые ботинки в ковбойском стиле.

— Пятнадцать минут, — напомнил он.

Я взяла полотенце, кивнула. Все не в этой комнате сидеть.

— Слушай, Беня, так я не поняла, что там с документами?

Однако на этот раз браток был не расположен общаться. Он пропустил меня вперед, кивком головы указал в сторону душа. Наверху с металлическим грохотом хлопнула дверь. Я вопросительно обернулась на Беню.

— Шефу пришлось срочно отъехать, — нехотя пояснил он. — Шевелись.

— Не понимаю, к чему такая спешка, — я передернула плечами. — А что это ты так вырядился?

Но Беня уже забыл про нашу зародившуюся было дружбу.

— Не твое дело, — отрезал он.

— Фи, грубиян, — я снова пожала плечами.

Исходя из разговора шефа по телефону, у него была назначена здесь встреча с каким-то Олегом Дмитриевичем. Надеюсь, что не с Бородиным. Все-таки я еще не окончательно разуверилась в людях, и во мне теплилась слабая надежда, что он на моей стороне в этой истории. Шеф срочно «отъехал», ну и словечко. Следовательно, если гость все же появится, встречать его будет Беня. Я прикинула, могу ли извлечь из этого какую-нибудь пользу. Ничего интересного в голову не приходило.

Беня открыл дверь санузла, демонстративно посмотрел на часы.

— Пятнадцать минут.

— Да помню, помню, — пробурчала я.

Внутри было темно, я повернулась к братку.

— Ну? — спросил он нетерпеливо.

— Свет.

Беня ругнулся, пощелкал выключателем около двери. Я зашла, заперла дверь, села, пригорюнившись, на узкую скамеечку под одиноким крючком для одежды. Пятнадцать минут у меня уйдет только на то, чтобы раздеться.

Беня стукнул в дверь.

— Ну ты че там?

Я поднялась, перекинула полотенце через плечо, с недоумением осмотрела душ. Какой шутник придумал такую жуткую конструкцию?

— Беня! — заорала я.

— Чего тебе, спинку потереть?

— Дурак! — я помолчала, ответа не последовало. — Как здесь вода открывается?

— Там такие пипочки.

— Где?

— Разуй глаза, такие махонькие.

Я потыкала пальцем в то, что после недолгих размышлений определила как «пипочки».

— Ничего не получается. Сам посмотри.

Из коридора послышалось какое-то бормотание.

— Беня, я не понимаю, что ты говоришь.

Бормотание стало громче, прислушавшись, я поняла, что Беня ругается.

— Дверь открой, — наконец взревел он.

Со словами «незачем так орать» я дернула шпингалет. С багровой физиономией, Беня прошествовал в душевую. Судя по всему, он уже сомневался, что я в состоянии уложиться до приезда гостя.

— Смотри, — раздался из душевой его раздраженный голос, — вот эту фиговину надо покрутить, а вот эту нажать. Ну, где ты там?

Тысячу раз был прав наш мудрый Виктор, когда говорил, что эмоции притупляют бдительность. Я ведь пленница, и за мной надо присматривать.

— Извини, дружище, такова жизнь, — сказала я, вышла в коридор и заперла за собой дверь на задвижку.

Несколько мгновений из помещения не раздавалось ни звука. То, что произошло потом, с трудом поддавалось описанию. Я никогда не была на корриде, но, полагаю, атака двери разъяренным Беней ей ничуть не уступала. От ударов сотрясалась не только дверь, но, казалось, все здание. Я с уважением посмотрела на засов. Единственное, что меня беспокоило, так это петли. Рев братка, наверное, слышно было за квартал.

Я поспешила наверх. Хотя я и была уверена, что, кроме нас двоих, в здании больше никого нет, задерживаться не стоило. В «номер», любезно предоставленный мне хозяевами этого уютного заведения, я заходить не стала, все мое имущество было при мне.

Входная дверь открывалась проще, чем я ожидала. Еще не было четырех часов, но весеннее солнышко уже катилось к закату. Я зажмурилась и подставила лицо под теплые лучи. Еще недели две-три — и начнется настоящая весна, с травкой, цветами и теплыми грозами. Прошла какая-то пара часов с момента моего заточения, а я ощущала себя узницей, вырвавшейся на свободу после нескольких лет, проведенных в подземелье.

«Лада» стояла во дворе. Интересно, Бене удалось-таки сюда заехать, сидя за рулем, или машину ему пришлось толкать? Я заглянула в салон. Пустая сумка сиротливо лежала на заднем сиденье, котенка видно не было. Все двери заботливо заперты. Я обошла машину кругом и вернулась в здание.

На столе ключей, естественно, не оказалось, какие-либо ящики в столе отсутствовали. Только сейчас мне пришло в голову, что на связке были ключи не только от «Лады», но также от квартиры и кабинета в редакции. Я с беспокойством подумала, во что это может вылиться. Ключи необходимо было найти во что бы то ни стало. И не только для того, чтобы вызволить Фимку, но также и во избежание массы возможных неприятностей.

Я села в кресло. Перспектива обшаривать все помещения меня совершенно не привлекала. Последний раз ключи я видела у Бени в руках. Вряд ли он стал бы их куда-нибудь класть, скорее всего просто сунул в карман. Но спортивные штаны он уже сменил на джинсы. Следовательно, надо было найти Бенины штаны или обыскать самого Беню. С момента разговора огрызка-патрона по телефону прошло минут двадцать как минимум. Значит, у меня осталось каких-то пять — десять минут. Сделав глубокий вдох, я выбралась из уютного кресла и направилась снова в подвал.

Удары в дверь не прекратились и тише не стали, но теперь раздавались с большими интервалами. Проходя по коридору и толкая и дергая за ручки поочередно все двери, в перерывах между ударами я услышала много чего нового и интересного о себе, своих родственниках, естественно, о Фимке и еще о многом другом, известном мне и не очень. Теперь словарный запас Бени значительно расширился. В поисках нужной мне двери я с любопытством слушала со вкусом построенные многоэтажные фразы, причем о существовании некоторых слов, преимущественно эпитетов, до этого момента я даже не догадывалась. Иностранец свихнулся бы, тщетно пытаясь вникнуть в смысл того, что сейчас произносилось. Я пожалела, что со мной нет диктофона, такого шедевра русской словесности мне еще не доводилось слышать.

Наконец одна из дверей распахнулась, я нашарила выключатель. Я стояла на пороге просторного тренажерного зала, святилища Бени. Я двинулась вдоль тренажеров неизвестного мне предназначения. Неожиданно с другой стороны я уловила какое-то движение. Взвизгнув, я бросилась за ближайший тренажер. Всю стену зала по правую руку от входа сплошь покрывали зеркала. Перед ними на резиновых ковриках были аккуратно разложены гантели, штанги и другие железки.

Я нервно рассмеялась, подошла поближе. Из зеркала на меня глянула испуганная, но довольно милая физиономия. Я сказала ей «Привет!» и поправила слегка растрепавшуюся прическу.

Посмотрим, что мы имеем. Я качнула ногой гирю, та даже не шелохнулась. Рядом лежали огромные гантели. Нет, мне бы что-нибудь полегче, по силам, так сказать. На человека с моими способностями и возможностями инвентарь явно рассчитан не был. А, между прочим, позаниматься было бы неплохо, ноги после ночных пробежек слегка побаливали. Наконец в углу зала обнаружилось несколько отшлифованных палок. Я выбрала одну и помчалась обратно.

Бенины броски на дверь стали еще реже и слабее, а меня это совершенно не устраивало. Я дождалась очередного удара и тихонько позвала:

— Беня!

За дверью воцарилась тишина.

— Бенедиктов, ты как там? — участливо поинтересовалась я.

Браток выдержал паузу — я представила, как он набирает воздух в легкие, — и разразился пространным монологом. А ведь мне его действительно было жаль. Меня грызло чувство вины, как если бы я плохо обошлась с ребенком, пусть даже непослушным.

Я осмотрела засов. Крепкий металл стойко выдержал натиск, но немного погнулся. Я взялась за задвижку, но тут Беня замолчал, иссяк, бедняга. Ему срочно требовался новый стимул.

Я немного подумала и сообщила:

— Бенедиктов, ты в курсе, что ты придурок?

Браток взревел с новой силой. Под аккомпанемент витиеватых эпитетов в свой адрес я неслышно отодвинула засов, заняла позицию рядом с дверью, махнула пару раз палкой на уровне Бениной головы. Ничего сложного, все равно что в большой теннис играть.

Дождавшись, пока браток замолчит, чтобы сделать очередной вдох, я быстро произнесла:

— Бенедиктов, что ты там вопишь, как раненый слон, выходи, в натуре, поговорим.

Что мне нравилось в Бене, так это его предсказуемость. С трубным ревом он бросился в атаку на дверь. Я сжала покрепче палку, но Беня, не встретив на пути сопротивления, достойного его силе, распахнул дверь и промчался мимо меня со скоростью пули, точнее, увесистого ядра. За мгновение преодолев пространство узкого коридора, браток впечатался в стену напротив, которая и затормозила его славный полет.

На несколько мгновений мы так и застыли — я с палкой над головой и Беня, нежно прижавшийся к стене. Затем наша скульптурная композиция распалась. Беня повернулся ко мне, при этом вся его правая сторона, включая нижнюю челюсть, все еще стремилась сохранить форму плоской поверхности стены. Он промычал что-то невразумительное, потом жалобно поскулил и медленно стек на пол.

Я постояла еще некоторое время со своим оружием наготове, но Беня признаков жизни больше не подавал. Я нерешительно подошла поближе, потыкала его палкой в бок. Нижняя челюсть братка так и осталась свернутой набок, очевидно, вывихнул, бедняга. Из открытого перекошенного рта стекала слюна. Припомнив, как Бородин нащупывал пульс у Иринки, я старательно воспроизвела его действия. Не то чтобы я слишком беспокоилась за Беню, но почему не потренироваться, если возникла такая возможность. Пульса не было.

Вот так, Ольга Юрьевна, славно поохотилась, завалила молодого гоблина. Хорошенькое дельце! Теперь, как законопослушная гражданка, я должна или позвонить в милицию, или закопать труп в саду. Я бы предпочла второй вариант, но вот проблема — ни одного сада поблизости я припомнить не могла. Я ощупала вены на своей шее и обеих руках. У меня пульса не было тоже. Это обстоятельство немного успокаивало, относительно своего состояния я-то уж была уверена на сто процентов.

Чертыхнувшись, я оставила непосильную для меня процедуру профессионалам и приложила ухо к Бениной груди. Сердце билось, но как-то странно, создавалось впечатление, что у братка их два. Потом до меня дошло, что я действительно слышу удары двух сердец, только одно из них, то, что колотилось как бешеное, было мое собственное.

Я немного разозлилась на Беню, потому что он заставил меня поволноваться, а я этого терпеть не могу, и высказала все, что о нем думала. Браток выслушал меня, не перебивая, но ответить не соблаговолил.

Однако надо было торопиться. Я похлопала поочередно по многочисленным карманам на Бениной рубашке и джинсах. Ключи нашлись в заднем кармане джинсов, я запустила туда руку и выудила две связки. Одна из них принадлежала мне, на другой висело несколько ключей, в том числе от сейфа. На всякий случай я решила прихватить это добро с собой.

Теперь можно было уносить ноги, я подняла палку и почти бегом направилась к лестнице. Миновав дверь своей темницы, я остановилась. Так просто я не могла покинуть этот гостеприимный дом, моя душа жаждала мести.

Я бросила палку, вернулась, поднапрягшись, подхватила Беню под мышки. Не знаю, сколько он весил, но раза в два больше меня, это точно. С короткими передышками, пыхтя и отдуваясь, я затащила братка в «комнату для гостей». Там мои силы иссякли окончательно, я перекатила Беню подальше от входа, он ничего не имел против такого обращения.

Потянув за собой дверь, я вышла в коридор. Сверху донесся звук шагов. Выругав себя за неосмотрительность, ведь входная дверь осталась открытой, я схватила палку и бросилась к лестнице. Человек направлялся в сторону подвала. Ступени спускались под прямым углом к коридору, я прижалась к стене и отвела палку для удара. Легче легкого, в теории я это уже проходила.

Неизвестный спускался неторопливо, пару раз остановился, как бы прислушиваясь. Наконец шаги приблизились, я затаила дыхание. Перед последней ступенью шаги снова замерли. То ли от пыли, то ли от напряжения у меня зачесалось в носу. Я глубоко вдохнула и замерла. Я уже была готова лопнуть, когда увидела ногу в коричневом ботинке, которая осторожно опустилась на последнюю ступеньку, затем показался рукав куртки.

Больше я ждать не могла. Оттолкнувшись от стены, я шагнула вперед и что было сил махнула палкой. Удар пришелся неизвестному в грудь, он охнул, сложился пополам и повалился в коридоре. От души чихнув, я почувствовала себя гораздо лучше, но ненадолго.

Ноги незнакомца все еще покоились на ступенях лестницы, носом он клюнул в пол, его куртка при этом распахнулась, закрыв лицо. Я потянула его за рукав, человек перекатился на спину и замер, раскинув руки.

Это был Бородин. Где-то в глубине души я ожидала примерно такого развития событий.

— Мужики… — презрительно кинула я в пространство, аккуратно обогнула лежащее на полу тело и направилась наверх. Ну что за жизнь, думала я, поднимаясь по ступеням, только понравится какой-нибудь мужик, как тут же он оказывается или ментом, или сволочью. Или и то и другое вместе.

Оплакивая свою несчастную судьбу, я вышла на улицу. Снаружи ничего не изменилось, «Лада» стояла на прежнем месте. Позвякивая ключами в одной руке и все еще сжимая палку в другой, я подошла к машине.

— Ольга! — откуда-то сбоку раздался тихий голос.

Я подскочила как ужаленная, выронила ключи, зато автоматически вцепилась обеими руками в палку. Рядом стоял Виктор.

— Это я, — произнес он успокаивающе.

Я бросилась ему на шею.

— Витенька! Ты откуда здесь взялся?

Виктор пожал плечами.

— С тобой все в порядке? — Он отошел на шаг и внимательно осмотрел меня со всех сторон.

— Не знаю, — на меня накатила волна жалости к самой себе. — Столько всего произошло.

Виктор оглянулся на здание.

— Что там? Где Олег?

— Какой Олег? — не поняла я.

— Капитан, — терпеливо уточнил Виктор.

— Он что, с тобой пришел?!

— Скорее наоборот. — Виктор усмехнулся. — Ему помощь требуется?

Я виновато пожала плечами.

— Думаю, да.

— Садись в машину, я быстро. — Виктор поднял и протянул мне ключи. — Да брось ты свою дубинку.

— Черта с два, — я прижала палку к себе, — теперь я всегда буду носить эту штуку с собой.

С улицы к воротам подъехала машина, с шумом остановилась, захлопали дверцы. Виктор схватил меня в охапку, кинулся к входной двери.

— Всем стоять, никому не двигаться! Милиция! — заорали наперебой голоса. — Бросить оружие, руки за голову!

Виктор отпустил меня, медленно развернулся. Я выглянула из-за его плеча, стараясь не делать резких движений, менты — народ непредсказуемый.

Кроме нас, во дворе было всего два человека, но шуму они производили, как если бы их было по меньшей мере дюжина. Оба держали в руках «пушки», направленные, естественно, на нас. Продолжая орать, один из них бросился к Виктору, другой ко мне, оттесняя нас друг от друга.

— Бросить оружие, руки за голову, я сказал!

Мент смотрел на меня в упор стеклянными глазами. Я сообразила, что он имеет в виду мою палку, которую я с перепугу сжимала в поднятой руке. Так и пристрелит невзначай! Я выронила палку.

— Оставьте ее, это заложница.

Пошатываясь и потирая рукой голову, из «аквариума» вышел Бородин.

— Этот со мной, — капитан указал на Виктора. — Отбой, ребята. Вы бы еще завтра приехали.

— Так ведь, товарищ капитан, людей не хватает, — оправдываясь, произнес один. — Вы же в курсе.

Бородин подошел ко мне.

— Хотя вас, возможно, стоило бы изолировать на время, — задумчиво сказал он, — исключительно из гуманных соображений.

На капитанском лбу виднелась внушительных размеров шишка. Я виновато пожала плечами.

— Откуда мне было знать, что вы не один из них? И потом, это не моя работа, — я кивнула на шишку, — вы об пол стукнулись.

— С вашей помощью, — Бородин потер грудь. — Где Бенедиктов?

— Там, — я кивнула на здание, — в подвале.

— Я никого там не видел.

— Он в комнате, — уточнила я, — третья слева по коридору.

Капитан сделал знак коллегам. Те кивнули и скрылись внутри.

— Жив, надеюсь?

Я возмутилась:

— За кого вы меня принимаете? За новоявленную Никиту? Живехонек ваш Беня.

Бородин улыбнулся.

— Я вас принимаю за женщину, которая умеет постоять за себя. А теперь извините, пойду посмотрю, как там ребята справляются.

Виктор взял у меня из рук ключи, открыл машину, оглянулся на ворота.

— Нет проблем, — я вынула связку ключей, найденную у Бени, — думаю, один из них подойдет.

Виктор посмотрел вопросительно.

— Одолжила у одного, — пояснила я.

Я бросила ключи Виктору, а сама нырнула в машину. Из-под сиденья торчал дрожащий хвостик.

— Фимка, Фимочка! Кис, кис, — котенок слабо мяукнул, нерешительно выбрался наружу. — Иди ко мне, маленький.

Фимка издал радостный вопль, прыгнул мне в руки и счастливо заурчал.

Я погладила его, почесала за ушком, приговаривая, какой он умненький и чудный зверек и как я рада, что с ним все в порядке. Почувствовав чей-то взгляд, я подняла голову. Около машины стоял Виктор и с интересом наблюдал за происходящим. Это меня немного смутило, я хотела было сказать что-нибудь циничное, но передумала. Каждый имеет право на сентиментальность, даже главный редактор.

— Вы на чем сюда приехали?

— Я — на такси. — Виктор, как обычно, был лаконичен.

— Машину поведешь? — Виктор кивнул. Я пересела, он сел за руль.

Мне ужасно хотелось узнать новости, на языке вертелось множество вопросов, но, зная немногословность Виктора, на увлекательный и подробный рассказ из его уст рассчитывать не приходилось. На всякий случай я спросила:

— Как в редакции?

— Нормально.

Я не удержалась от улыбки.

— Витя, ты чертовски занимательный собеседник.

Что ж, у меня еще будет возможность устроить кому-нибудь допрос с пристрастием. Например, Бородину. Кстати, любопытно, почему он до сих пор всего-навсего капитан?

О, легок на помине. Из здания вышел Бородин, приблизился к машине. Я опустила боковое стекло.

— Долго жить будете, товарищ капитан, я только что о вас думала.

— Надеюсь, что-то хорошее, — пробормотал тот. — Бенедиктов ушел. Очевидно, через окно на втором этаже, там решетки открываются изнутри.

Я смерила взглядом расстояние от земли до окон второго этажа — метров семь, не меньше. Ну, Беня, прыгун, в натуре. Оклемался, значит. Зря я дверь на задвижку не закрыла, теперь браток у меня в долгу.

— Я на некоторое время с вами распрощаюсь, — сказал Бородин, — служба, но сегодня нам еще обязательно надо будет встретиться. Официально у вас свидетельские показания возьмут, очевидно, завтра, но кое-что хотелось бы уточнить сегодня. Будьте любезны сейчас отправиться в редакцию и никуда не выходить оттуда до шести часов. К этому времени я буду уже у вас.

Еще чего! Потрясающий эгоизм и не менее потрясающая забывчивость!

— У меня другое предложение, уважаемый капитан, — медленно произнесла я.

Бородин посмотрел на меня настороженно. У него был такой вид, как если бы он увидел знак с предупреждением об опасности.

— Сейчас вы сядете в нашу машину…

— Нет, Ольга Юрьевна, — капитан вздохнул и приготовился к пространным объяснениям, почему он вынужден нас покинуть.

— Да, Олег Дмитриевич, — отозвалась я ему в тон, — вы сядете в нашу машину, и мы все вместе, прямо сейчас, — я сделала многозначительную паузу, которая должна была означать, что «сейчас» также вне обсуждений, — поедем к Нине Петровне…

Бородин сделал нетерпеливый жест. Я пристально и сурово посмотрела ему в глаза. Усиленно гипнотизируя капитана, я все это время машинально гладила котенка и, надо полагать, переусердствовала. Фимка укусил меня за ладонь, я ойкнула, легонько шлепнула его по мордочке и, как ни в чем не бывало, снова сделала каменное лицо.

— А по пути, уважаемый Олег Дмитриевич, вы мне многое должны объяснить. Скажем так, у меня к вам есть несколько вопросов, и все они требуют немедленных ответов. Кроме того, вы обещали…

Бородин шутливо поднял руки:

— Все, сдаюсь. Ваша взяла.

Я удовлетворенно кивнула:

— То-то же. И вот стоило так ломаться.

— Теперь я начинаю понимать, как вам удалось уйти от Бенедиктова, — капитан рассмеялся, — вы его наверняка взяли измором.

Я неопределенно пожала плечами.

— Что-то вроде этого.

Бородин извинился, отошел к коллегам, ожидавшим в сторонке дальнейших указаний, быстро с ними о чем-то переговорил. Я в это время объяснила Виктору наш маршрут. Через несколько минут капитан вернулся, сел на заднее сиденье, и мы тронулись в путь.

— Давайте ваши вопросы.

Я закурила, Фимка чихнул, недовольно что-то проворчал на своем кошачьем языке, помотал головой и перебрался на колени к капитану.

— Предатель, — пробурчала я.

— У котов очень чувствительная и чуткая натура, — заметил Бородин, — по крайней мере, они во многих отношениях понимают людей гораздо лучше, чем сами люди друг друга. И что самое ценное, коты в отличие от людей не считают нужным заискивать или лгать. Они никогда не фальшивят в выражении своих чувств кому бы то ни было, поэтому многие люди к ним и тянутся.

Виктор жестом немедленно выразил свое полное согласие с этой одой во славу кошачьих.

— Я тоже считаю, что людям свойственно усложнять жизнь себе и окружающим только потому, что они врут направо и налево без лишней надобности. — Я задумчиво посмотрела на длинный столбик пепла, выросший на сигарете, осторожно стряхнула его в пепельницу. — Скажите мне честно, Олег Дмитриевич…

— А я вас до сих пор ни в чем и не обманывал, — сухо проронил Бородин, — у меня вообще нет привычки говорить неправду, — он подумал и добавил: — Без особой на то необходимости.

— Какие чувствительные люди работают в нашей милиции, — сказала я с сарказмом. — Итак, мой первый вопрос: как там Ирина Сергеева?

— Честно говоря, не знаю, но надеюсь, в полном порядке. Конечно, пролежать столько времени на земле при температуре около нуля — не шутка, да еще с такой дозой наркотиков в крови, но, поверьте, она в хороших руках. Нина Петровна свое дело знает.

— В таком случае как вы объясните сообщение в сегодняшних новостях?

— Вы об этом… — Капитан помолчал. — Так надо было. Кто же знал, что вам непременно понадобится выйти из редакции. Я бы вам позже все объяснил.

Я равнодушно посмотрела на проносящийся за окном пейзаж. Город в начинающихся сумерках выглядел уныло и по-осеннему. Я зевнула.

— Сегодня все почему-то усиленно пытаются повесить мне лапшу на уши.

— Ольга Юрьевна, — взмолился Бородин, — обещаю, что через несколько минут вы увидите вашу Сергееву живехонькую и окруженную вниманием и заботой.

— Ладно, — смилостивилась я.

Бородин вздохнул с облегчением.

— Когда я утром приехал на работу, первым делом ознакомился со сводками. Оказалось, что Афанасьеву, которого вы так мужественно преследовали вчера ночью, далеко уйти не удалось. В двух кварталах от стройки его задержали. Уж очень он был похож на описание одного преступника, находящегося в федеральном розыске. При себе никаких документов у него не оказалось, и он был доставлен в отделение для выяснения личности, где и провел остаток ночи. Утром, правда, стало известно, что преступник тот уже неделю как находится под следствием. Иногда у нас, к сожалению, и не такое случается. Но в данном случае разгильдяйство моих коллег здорово сыграло нам на руку. Ведь из-за этой нелепой случайности у Афанасьева не было возможности проследить лично, что произошло с девушкой в дальнейшем.

— И тогда вы решили использовать средства массовой информации.

— Почему нет? Это крупное дело, мы фактически получили карт-бланш на свои действия. К тому же никак нельзя было позволить преступникам уйти на дно. Наш прогноз оказался верным. Удостоверившись, что с девушкой все прошло как по маслу, никаких дополнительных мер предосторожности бандиты предпринимать не стали, а продолжали спокойно заниматься своими делишками.

— Решив между делом разобраться заодно и со мной.

— А я вас предупреждал, чтобы вы из редакции одна и носа не высовывали.

— У меня было срочное дело, — важно сказала я. — Кстати, утром вы называли меня Ольгой. Между прочим, Витя, а где Ромка? Вы же с ним должны были к этим в контору поехать.

Подумать только, это было всего-навсего сегодня днем, а кажется, не меньше недели прошло.

— Он задержался, — невозмутимо отозвался Виктор, — пришлось его там оставить.

— Где? С этими бандитами?!

Виктор кивнул.

— Да как ты…

— Я позвонил в редакцию. Марина сказала, звонил капитан. У тебя неприятности. Надо срочно приехать. Я выбрал.

Я почувствовала себя виноватой.

— Извини, Вить, просто я за мальчишку беспокоюсь.

— Раньше надо было беспокоиться, — вмешался Бородин, — насколько я понял, одного из ваших сотрудников вы заслали в фирму. На разведку, так сказать?

Я кивнула.

— Я подумала, это не помешает. Там его все равно никто не знает.

— В таком случае, если он не ушел своими ножками сразу после Виктора… Сейчас налево, — прервался капитан на уточнение дороги, — вон за тот дом. То в данный момент он находится в милиции вместе со всеми. Вы же видели, как это у нас делается. Вы с оперативниками столкнулись, а там СОБР работал, у них еще проще. Всем на пол, суки, — извините, — руки за голову, молчать, никому не двигаться. А на хороших и плохих парней задержанных делят уже потом, в отделении.

— Да уж, — я вспомнила стеклянные глаза мента.

— Сейчас направо, а потом еще раз налево и во двор. Кстати, Ольга Юрьевна… Ольга, я вот думаю, Бенедиктов сбежал, не будет ли продолжения неприятностей? Думаю, у него будет соблазн нанести вам визит. Если его не схватят к тому времени, конечно.

Я покачала головой.

— Сомневаюсь. Что-то мне подсказывает, Беня меня больше не побеспокоит. Разве что случайно столкнемся, да и то — ничего страшного.

— Почему вы так думаете?

— Мы с ним почти подружились, — пояснила я, — у Бени свои принципы, он меня не тронет, потому что уважает.

Бородин улыбнулся.

— Вы не перестаете меня удивлять, Ольга Юрьевна.

Машина заехала во двор и остановилась.

— Все, приехали.

Я выглянула, поискала глазами окна.

— Вон те два окна, — подсказал Бородин, — свет горит, это радует.

— Вы, кажется, частенько сюда заглядываете, — покосилась я на него.

— Стараюсь приходить почаще, но, к сожалению, не всегда получается.

Ответа я не поняла, но это вылетело у меня из головы сразу же, как только я вспомнила про Фимку.

— Как вы полагаете, — я открыла дверцу и оперлась на галантно поданную мне капитаном руку, — доктор не будет возражать, если я прихвачу с собой зверя? Он, должно быть, жутко голоден.

— Я думаю, не будет.

Бородин с улыбкой указал на свою куртку. Из-за пазухи осторожно выглядывала испуганная мордочка. Мы поднялись на нужный этаж.

— Коротков так и не объявился? — поинтересовалась я.

Виктор покачал головой.

— Наверно, не стоит Иринке говорить, что он собирался приехать. — Я посмотрела на капитана. — Полагаю, это не затруднит следствие? Зачем девчонку лишний раз расстраивать, ей и так не сладко пришлось.

— Согласен.

Бородин позвонил в дверь. Послышались шаги, вместо традиционного «Кто?» было сказано:

— Уже открываю!

Дверь со скрипом распахнулась, Фимка пискнул и скрылся в глубине куртки.

— Ого, целая делегация!

Все такая же бодрая и энергичная, Нина Петровна сделала приглашающий жест, заперла за нами дверь.

— Раздевайтесь, проходите. Ирочка проснулась, чувствует себя нормально, сейчас отдыхает. Надеюсь, больных больше нет?

— Только голодные. — Бородин, смеясь, вытряхнул из куртки котенка. — Найдется что-нибудь для зверя?

— Сейчас посмотрим, — Нина Петровна пошла на кухню, оглянулась на Фимку, — чего стоишь? Есть хочешь — вперед.

Котенок нерешительно затрусил за ней.

Я посмотрела вслед доктору. Удивительная женщина. Было что-то королевское в ее уверенных движениях, доброжелательной, но в то же время властной манере общения. Даже в этой ситуации она не задала никаких вопросов, не выказала недовольства. Раз пришли, значит, в ней нуждались.

— Нина Петровна, — донесся из глубины квартиры слабый голос.

В гостиной никого не было. Я приоткрыла дверь в спальню. Так же, как и в гостиной, лишней мебели здесь не наблюдалось. Шкаф, столик с зеркалом, широкая кровать, перед столиком — маленький пуфик. На стене небольшая картина с осенним пейзажем в мягких золотисто-коричневых тонах.

Иринка лежала на кровати около окна, глаза ее были закрыты. Выглядела она ужасно. Щеки запали, вокруг глаз темные круги, губы сухие и потрескавшиеся. Но кожа уже не была такой бледной, как вчера, на скулах играл легкий румянец, волосы аккуратно причесаны.

Я тихонько сказала:

— Привет!

Иринка вздрогнула, открыла глаза.

— Ольга Юрьевна!

Глаза ее заблестели, девушка сделала попытку встать с постели.

— Лежи, лежи. Тебе доктор вставать разрешил?

Я подошла, села на край кровати. Иринка схватила мою руку и всхлипнула.

— Перестань реветь, — я погладила ее волосы, — а то я сейчас сама заплачу.

Иринка всхлипнула громче.

— Эт-то что еще за новости? — К кровати неслышно подошла Нина Петровна. — Слезы немедленно вытереть, — она подала девушке салфетку, посмотрела на часы, — и принять лекарство.

Железный характер! Меня заинтересовало, есть ли у этой женщины семья.

В дверь тихонько постучали.

— Можно?

Нина Петровна посмотрела на Иринку.

— У тебя сегодня много посетителей. Там мужчины. Впустим?

Ира поморгала, прогоняя слезы, провела рукой по волосам и кивнула.

— Заходите, — бросила через плечо Нина Петровна.

В дверь проскользнул Бородин, за ним бочком вошел Виктор, смущенно поглядывая на нас, кивнул Иринке.

— Ну, здравствуйте, Ирина Сергеева, — широко улыбнулся капитан, — как вы себя чувствуете?

— Спасибо, гораздо лучше, чем вчера, — отозвалась Иринка.

Все засмеялись. Я представила девушке Бородина.

— А с Виктором вы знакомы. Нина Петровна, это Виктор, наш сотрудник и лучший фотограф города.

— Очень приятно, молодой человек. — Нина Петровна тепло улыбнулась.

Виктор смутился еще больше.

— Я очень благодарна вам всем, — тихо сказала девушка, глаза ее снова заблестели.

— Ну будет, будет, — добродушно проворчала Нина Петровна.

Бородин опасливо покосился на доктора и сказал:

— Ирина, я понимаю, вам сейчас не до этого, но мне нужно задать вам несколько вопросов.

Нина Петровна, естественно, не оставила эту реплику без внимания.

— Конечно, — вскинулась она, — вот так сразу с места в карьер.

— Ага, — присоединилась я, — вы точно заметили, доктор, капитану бы только допросы устраивать.

Бородин промямлил в ответ что-то о своей проклятой работе. Нина Петровна посмотрела на меня, потом на него с нескрываемым любопытством.

— Кстати о больных, доктор, — добавила я ехидно, — может быть, вам стоит осмотреть капитана? Ему сегодня здорово досталось.

Я собиралась пошутить, но Нина Петровна, к моему удивлению, переполошилась.

— В самом деле? А ну-ка, марш в комнату, раздевайся.

— Да все в порядке, — замахал руками Бородин, — пара ушибов.

— Я собираюсь осмотреть твои ушибы, — Нина Петровна решительно встала, — и не намерена выслушивать никаких возражений.

— Но, мама, — запротестовал Бородин.

Я вытаращила на них глаза.

— Мама?!

— Совершенно верно, милая, — огорченно произнесла Нина Петровна, — я имею несчастье, или счастье, не знаю, — она пожала плечами, — быть мамой этого блюстителя закона и порядка.

Она подошла к Бородину и кивнула на дверь. Капитан обреченно вздохнул, посмотрел на меня с укоризной и вышел из спальни. Мы переглянулись. Через дверь до нас доносился голос Нины Петровны:

— Рубашку снимай. Ложись. Повернись. Говорила я тебе, с твоими способностями ты мог бы стать кем угодно. Не хотел врачом, и не надо, много других профессий. Нет, тебе непременно понадобилось в милицию пойти. Аспирантуру бросил. И ради чего? Сядь. Повернись. Мало я с твоим отцом намучилась, светлая ему память. Да не ойкай ты, как девчонка. Вставай. Одевайся.

Нина Петровна вернулась в комнату, следом вошел хмурый Бородин, надевая на ходу пиджак. Он снова на меня покосился, мне захотелось показать ему язык, но я сдержалась.

— Что ж, дорогие мои, попрощайтесь с Ирочкой, мне пора на дежурство, — Нина Петровна обвела нас взглядом. — Успеете еще наобщаться.

Иринка посмотрела на меня умоляюще. Я покусала губу, робко спросила:

— Доктор, а может быть, мы Ирочку с собой заберем? Обещаю, через час, максимум через полтора она снова будет в постели.

— Девочка еще слишком слаба, — проворчала Нина Петровна.

Иринка комично состроила жалобную физиономию.

— Ладно, уговорили. Я все равно вернусь только через сутки, а ей уход нужен.

— Это мы обеспечим, — горячо пообещала я, подмигнула Иринке, — она у меня пока поживет. Какие будут указания, доктор? Лекарства?

Нина Петровна махнула рукой.

— Сейчас еще раз уколю — и хватит, больше никаких лекарств. Теплое питье в большом количестве, постельный режим, положительные эмоции, остальное природа сделает. Через три дня будет как огурчик.

Я усиленно кивала, Иринка счастливо улыбалась.

Нина Петровна привычным движением разорвала упаковку, вынула шприц.

— Поворачивайся, красавица. А вы пока, — она оглянулась на нас, — кофе сообразили бы на дорожку.

Мы заторопились к выходу, прошли в уже знакомую мне уютную кухню. Фимка только что разделался с блюдечком молока и теперь тщательно слизывал последние капельки. Рядом стояло еще одно блюдечко, также очищенное до блеска. На наше появление котенок не отреагировал.

Капитан выдал мне инструкции, где и что находится, необходимое для приготовления напитка богов.

— А я, с вашего позволения, сделаю несколько звонков. Надо вашего парня разыскать. Как его, Роман, а дальше?

Бородин записал Ромкины данные, сел за телефон.

— Алло, Андреич? Приветствую. Бородин. Ага, понял, это радует. Да. Нет. Да что ты говоришь? Как фамилия? А выглядит? Вот он-то меня и интересует. И молчит, зараза?

Бородин потер подбородок, посмотрел на меня, пряча улыбку.

— Что? — насторожилась я.

Он покачал головой.

— Нет, с пристрастием не надо. Да нет, Андреич, он и будет молчать, сказать-то ему нечего. Ага. Точно. Да вот она, рядом. Что-что?

Капитан хмыкнул, смерил меня оценивающим взглядом, сказал в трубку:

— Ну, в общем, да.

О чем это они? Я уперла руку в бок, приблизилась к Бородину. Он сделал страшное лицо и показал на кофе. Я вовремя подхватила кофеварку, выключила газ, но все-таки погрозила капитану кулаком.

— Извинитесь, но пока не отпускайте. Я приеду минут через тридцать. Что? Конечно, выпустить. Пусть у тебя в кабинете посидит.

Капитан положил трубку.

— Нашелся ваш юноша, можете забирать. — Он потянул носом воздух. — Пахнет заманчиво, надеюсь, на вкус так же хорошо.

— А для вас я приготовлю отдельно, — не осталась я в долгу, — по особому рецепту.

Бородин достал из шкафа маленькие чашечки, примирительно произнес:

— Будет вам сердиться! Я же пошутил. Просто очень кофе хочется.

— Кстати, — вспомнила я, — мне до сих пор так никто и не сказал, что же Иринка стащила у этих бандитов.

Бородин усмехнулся.

— К сожалению, ответа на этот вопрос я и сам не знаю. Но очень хочу узнать. Предлагаю вам поинтересоваться об этом у девушки. Вы же видите, мне доктор и рта раскрыть не дает.

— Идет, — согласилась я, — но помните, за вами остальная часть истории.

— О чем речь, мы же договорились.

В дверях появилась Нина Петровна. Она посмотрела на Фимку, который свернулся кольцом вокруг блюдечка и, прикрыв глаза, сыто урчал. Нина Петровна всплеснула руками.

— Он же проглотил все до последней крошечки! Бедняге будет плохо!

— Не будет, — поспешила успокоить я ее, — он еще столько же слопает и даже не икнет.

Фимка не замедлил подтвердить мои слова. Услышав голос своей благодетельницы, он в тот же момент вскочил, ткнул носом в миску и выдал требовательное «мяу!».

— Вот видите, — я сокрушенно развела руками, — в поглощении пищи этому маленькому чудовищу равных нет.

Нина Петровна покачала головой, погрозила котенку пальцем.

— Как врач рекомендую соблюдать умеренность в еде.

Фимка горестно вздохнул и улегся снова, обняв миску.

Нина Петровна выудила из шкафа вазу со сладостями, вручила ее Виктору, отобрала у меня кофеварку.

— Предлагаю пойти в комнату. Эта кухня слишком мала для пяти человек и одного котенка.

Иринка сидела в кресле. Она успела одеться и немного подкраситься. Хозяйка дома уже передвинула столик ближе к дивану. Мы расселись кружком и некоторое время молча смаковали кофе. Только Иринка послушно пила теплый чай с настоем из трав. Ужасно хотелось закурить, но я почему-то стеснялась это сделать в присутствии властной женщины, что сидела напротив.

Иринка первая нарушила молчание.

— Вы их всех арестовали? — Она посмотрела на капитана.

— Не всех, к сожалению, но почти всех.

— А что за документы ты у них взяла? — не удержалась я. — И как тебе это удалось?

— Ну, — Иринка покраснела, помялась, — помните, вы мне предложили написать заметку?

Я кивнула.

— Так вот, я думала, какую бы тему выбрать. А тут Андрюша решил квартиру купить. Он сделал мне предложение, — Иринка скромно потупилась, — и я согласилась. Но он человек занятой, попросил меня помочь.

— Так ты попала в эту фирму.

— Да. Я и в другие конторы ходила, но у них квартиры недорогие, а ведь пришлось бы еще на мебель тратиться, на ремонт… Я посмотрела несколько квартир, у меня уже голова кругом шла от всего этого. А потом я подумала, что вот она, тема для заметки. Когда человек собирается купить или продать квартиру, он еще плохо представляет себе, сколько волокиты и других проблем его ожидает. Я попыталась поговорить с одним из их сотрудников. А он сразу поинтересовался, почему это я задаю так много вопросов, которые не имеют отношения к делу. Ну, я и представилась журналисткой. — Иринка посмотрела на меня. — Вы уж извините, что так получилось.

— Ничего, ничего, мне было весело, — успокоила я ее. — Значит, ты у Бени взяла интервью?

— Его зовут Беня? Странное имя. Да, он порассказал мне достаточно, но там было столько специфических слов, которые я не запомнила, а потом этот парень увлекся, начал хвастаться, и у меня появилось чувство, что в этой фирме не все чисто, как может показаться с первого взгляда…

— И ты попросила у своего друга диктофон, а потом вернулась в контору, — помогла я.

— Точно. Я сказала, что меня интересует одна из квартир…

— Как же ты с Беней не столкнулась?

— А он при мне по телефону договорился с клиентом квартиру смотреть, как раз в это время. Так что я была уверена, что его там не будет. Так вот, этой квартирой, ну, которую я назвала, занимался другой, что постарше.

— Афанасьев.

Бородин глянул на меня удивленно.

— Может быть, — девушка пожала плечами, — на инженера похож. Вежливый такой. Его позвали к телефону в соседней комнате, он попросил подождать и вышел. Я осталась одна. Его не было довольно долго, я от скуки принялась рассматривать бумаги у него на столе. А потом увидела журнал, там было много разных записей, все про квартиры и еще про деньги. Я бы и внимания не обратила, записи и записи. Но тут увидела знакомый адрес, дом, в котором Андрюша живет. Там этажом выше жил один алкоголик, вечно всем надоедал, а недавно он пропал. Милиция ходила, всех опрашивала. Говорят, его труп в подвале нашли. Мы все ждали, что его родственники объявятся, такие же, как и он, и пьянки по новой начнутся. Но выяснилось, что незадолго до смерти он продал свою квартиру какому-то человеку. Причем продал за бесценок. Так вот, в журнале был указан номер этой квартиры, фамилия владельца и все такое.

— И вы взяли этот журнал, — не выдержал Бородин.

— Да. — Иринка зевнула. Нина Петровна бросила на нее внимательный взгляд, но ничего не сказала, только посмотрела на часы.

Иринка продолжила:

— Сначала я хотела просто посмотреть. Я взяла его со стола, полистала страницы. Там подробно описывались истории нескольких десятков квартир, не знаю, скольких именно. Там было все: кто, сколько, у кого, какие суммы потрачены, какой навар…

Бородин присвистнул:

— Вот это улов! Надеюсь, вы прихватили этот бесценный кладезь информации?

Девушка кивнула:

— Я услышала шаги и сунула журнал в сумку. Когда этот человек вернулся, я извинилась, сказала, что уже слишком много времени и мне пора.

— И ты удрала, — закончила я. — А как же ты опять к ним попала?

— А меня больше интересует, где журнал, — вмешался капитан.

Иринка снова зевнула, прикрыв рот ладошкой.

— Извините, — смущенно пробормотала она.

— Что, милая, устала? — Нина Петровна взяла салфетку, промокнула мелкие бисеринки пота на лбу девушки. — Ты еще очень слаба, девочка. Я думаю, тебе лучше остаться здесь. Поспишь, отдохнешь.

— Спасибо вам огромное, Нина Петровна. Но я и так причинила вам столько хлопот…

— Ерунда.

— У вас доброе сердце, но… — Иринка упрямо наморщила носик.

— Полагаю, причина твоего нетерпения кроется в чем-то другом.

— Понимаете… — девушка на мгновение запнулась. — В общем, Андрей накануне того вечера, ну, когда я журнал взяла, уехал по делам в Москву, на целую неделю. Неделя — это слишком долго, и мы договорились, что я прилечу к нему на следующий день. И вот я сижу здесь, а он там, наверное, волнуется.

Бородин открыл было рот, но я пнула под столом его ногу. Капитан ответил мне своей голливудской улыбкой и снова повернулся к Иринке:

— Уж не хотите ли вы сказать, что собираетесь мчаться в Москву в таком состоянии?

— Нет, что вы. К сожалению, я вряд ли сейчас способна на такой подвиг, — девушка сделала глоток чая и лукаво посмотрела на меня, — но я поделилась с Андреем своей мечтой и рассказала про вашу газету. Я думаю, он попытается дозвониться в редакцию.

В глазах девушки мелькнули одновременно вопрос и надежда. Я поспешила перевести разговор в другое русло:

— Пора ехать. Доктор велел больную в постель уложить, а у нас еще масса дел.

Нина Петровна вышла вместе с нами.

— Вас подвезти? Место еще есть.

Виктор открыл дверцу машины.

— Благодарю, молодой человек, за предложение, но я предпочитаю прогуляться. Время еще позволяет, да и погода шепчет.

Нина Петровна помахала нам рукой, ее фигура исчезла в сумерках.

— Подвезете меня на работу, а заодно своего юного разведчика заберете, — предложил Бородин.

— Ой, я забыла позвонить Маринке, — вспомнила я, — она там, наверное, с ума сходит.

— Из дома позвоните, — утешил капитан, — если она еще на работе будет. — Он посмотрел на часы. — Скоро шесть часов.

— Если Виктор сказал, что вернется в редакцию, — я посмотрела на Витю, он кивнул, — значит, будет сидеть до последнего.

Капитан сел впереди рядом с Виктором, объясняя, куда и как лучше проехать. Мы с Иринкой устроились сзади. Как только девушка увидела котенка, с возгласом «Какой же ты милый!» она немедленно завладела им, при этом Фимка ничего не имел против. Я вспомнила слова Бородина. Вполне возможно, что по отношению братьев наших меньших к окружающим можно запросто определить, на что человек способен, а чего от него ожидать не следует.

Машина еще не тронулась, а Иринка уже задремала, положив голову на мое плечо и прижав к себе Фимку. Бородин повернулся к нам:

— Ирина, проснитесь. Потерпите еще немного. Мне необходимо знать, где журнал, который вы взяли.

Я с возмущением сказала:

— Олег Дмитриевич! Имейте совесть! Даже я свое любопытство придерживаю. Вы же видите, девушке надо отдохнуть.

Видок у Иринки действительно был далеко не лучший. Она часто дышала и выглядела очень утомленной. Я уже начала сомневаться, правильно ли мы сделали, что не послушались совета врача.

Бородин ответил неожиданно жестко:

— Это отнюдь не любопытство. В том месте, куда мы направляемся, ожидают своей участи несколько бандитов, отъявленных негодяев, готовых на все ради денег и власти. И они пока не арестованы, как Ирина изволила выразиться, а только задержаны. Наша задача — в течение нескольких ближайших часов предъявить каждому из них обоснованное обвинение.

Иринка протерла глаза.

— Да, я понимаю. Значит, когда я вышла от них, я позвонила в редакцию, но там было все время занято. Я подумала, что, пока доберусь туда, все уже могут разъехаться. Был конец рабочего дня…

— Без двадцати шесть, — меланхолично проронила я.

— Откуда вы знаете? — удивилась Иринка.

Я вынула из сумочки фотографию, протянула ей.

— Держи. На память от капитана Бородина.

Некоторое время Иринка с недоумением таращилась на снимок, затем хладнокровно заметила:

— А что, довольно фотогенична.

Она спрятала карточку в карман.

— Спасибо. Так вот, я решила, что лучше подожду вас около дома. Я видела недавно пригласительную открытку у вас в руках, а у меня память хорошая, вот я адрес и запомнила. Но, когда я отошла от телефона, на другой стороне улицы остановилась машина, «девятка», кажется. Оттуда выскочил этот тип, у которого я журнал стащила, и с ним еще один.

Иринка перевела дыхание, достала маленький носовой платочек, вытерла лицо, продолжила:

— Я пробежала через какой-то проходной двор и вышла прямо к остановке. Там стоял автобус, я села в него, двери закрылись как раз перед носом одного из бандитов. Тут я сделала глупость. Они, вероятно, вернулись к машине и поехали по маршруту автобуса, но я решила, что они отстали, и повела себя недостаточно осторожно. Автобус ехал в нужном мне направлении, я вышла и все-таки направилась к вам. Я поднялась, позвонила, вас еще не было, тогда я снова спустилась во двор, чтобы подождать на улице. Конец дня, я подумала, что во дворе обязательно кто-нибудь будет. Но, как назло, там не было ни души. Я решила посидеть в кафе через дорогу, вышла на улицу, тут они меня и поймали.

Капитан кивнул.

— А когда узнали, что Ольга Юрьевна живет в доме, около которого вас засекли, они решили, что вы уже успели с ней встретиться. Тем более что журнала к тому времени у вас уже не было. Где же он?

Иринка потерла лоб.

— Скажите, что вы не будете злиться, — попросила она.

— Приехали, — коротко объявил Виктор и остановил машину у тротуара.

Бородин кивнул, мягко сказал:

— Время поджимает. Обещаю, что никто на вас сердиться не будет. Надеюсь, вы его не выбросили?

— У меня было такое желание, — призналась Иринка, — но я не решилась. В общем, когда я вышла из автобуса, там почта рядом с остановкой, недалеко от вашего дома.

— Да, помню, — подтвердила я.

— Там было еще открыто. А я так перетрусила, что мне хотелось побыстрее избавиться от этого журнала…

— Ирка, не томи! — не выдержала я.

— Короче, я послала его вам по почте, — выдохнула Иринка, — я в кино видела…

Мгновение я переваривала услышанное, потом не выдержала и захохотала.

Ну, Ирка! Между прочим, из нее может получиться неплохой журналист. Находчивая, сообразительная, все замечает, подучить самую малость и всего-то. По крайней мере, в горячих материалах у газеты недостатка не будет, с ее-то везением. Собиралась девочка незатейливую статейку написать, а в конечном итоге помогла таких матерых преступников за решетку упрятать.

— Это что же теперь, — растерялся капитан, — или не меньше недели ждать, или отправляться на почту и искать иголку в стоге сена.

Опечаленный, Бородин нас покинул. Вернулся он довольно быстро и не один. Состояние Ромки привело нас в полное изумление. Во-первых, лицо его было здорово разукрашено: нос расквашен, под глазом чернел свежий фингал. А во-вторых, наш студент был совершенно пьян. Для начала он облобызал мне ручку, пустил скупую слезу, обнимая на прощанье Бородина. А потом никак не хотел садиться в машину, потому что не мог вспомнить, сказал ли он «до свидания» своему лучшему другу Андреичу.

— Ребята перестарались с извинениями, — развел руками капитан.

Ромка плевать хотел на наши увещевания забраться в машину и успокоиться, пока не углядел Иринку. На некоторое время он замер с отвисшей челюстью, потом бухнулся на колени прямо на асфальт и нетвердым голосом сказал:

— Девушка, вы очаровательны. Скажите, мы с вами раньше не встречались?

Я легонько шлепнула его по макушке.

— Садись в машину, ловелас.

— Ольга Юрьевна, на минутку, — позвал Бородин.

Я вышла, Ромка немедленно этим воспользовался и нырнул на мое место, зацепив рукавом дверцу и стукнувшись головой. Тут же я услышала его голос:

— Где-то я вас уже видел. Разрешите с вами познакомиться. Рома, то есть Роман.

— Рома, ты не оригинален, — бросила я ему, — немедленно оставь девушку в покое.

Виктор бросился Иринке на выручку, вынул студента из машины и пересадил вперед. Ромка сразу же попытался развернуться, тогда Виктор щелкнул его по лбу.

— Сиди смирно, высажу.

Угроза подействовала. Ромка поерзал, протянул Виктору руку со словами «Здравствуйте, царь. Оч-чень приятно» и затих. Иринка растерянно молчала.

Я повернулась к Бородину.

— Что-то еще случилось?

— Случилось. — Капитан понизил голос. — Афанасьева здесь нет.

Я помолчала.

— Вспомнила! Беня что-то говорил о том, что Афанасьев слишком много прокалывался и, я так поняла, от него решили избавиться.

— Каким образом, он не проболтался?

— Нет, но, когда Афанасьев меня привез в этот клуб на Гоголя, Беня страшно ругался, потому что шеф велел Афанасьеву заниматься каким-то клиентом.

— Что-нибудь еще Беня говорил?

— Говорил, не помню что… А, вспомнила! Что Афанасьев придурок и нюх потерял… — я растерянно замолчала, — кажется, все.

— Понятно, — Бородин хмыкнул, потом снова посерьезнел, — значит так, немедленно домой и никуда ни шагу. Я попозже приеду. Дверь никому не открывайте, кроме меня, разумеется.

— А как я узнаю, что это вы? — почему-то шепотом спросила я.

Капитан наклонился ко мне и сказал на ухо:

— У вас «глазок» на двери имеется.

— Хам!

Я обиженно передернула плечами и, не попрощавшись, села в машину.

Бородин махнул рукой Виктору.

— До моего приезда, пожалуйста, глаз с нее не спускай, на сегодня хватит приключений.

Через несколько минут мы подъехали к дому. Под любопытные взгляды и перешептывание бабушек на скамейке разбудили Иринку, выгрузили Ромку. Его немного укачало и, отягощенный непривычной дозой алкоголя, все свои усилия он направил на сохранение равновесия и содержимого своего желудка. Иринки он больше не домогался, а целеустремленно продвигался к подъезду, мрачно сверкая на окружающих здоровым глазом. Я взяла Фимку из рук девушки, которая едва волочила ноги. Виктор бережно поддерживал ее за талию. Вездесущие бабушки, немедленно замолчав, проводили нашу колоритную компанию понимающими взглядами.

Подъем на третий этаж занял у нас значительное время, Иринка при этом совершенно выбилась из сил, а Ромка все норовил или отстать, или позвонить в какую-нибудь дверь.

Когда мы наконец вошли в квартиру, я чувствовала себя так, словно из меня сделали отбивную, поджарили и съели без гарнира.

Ромка немедленно устроился в кресле, пробормотал извинения и тут же отрубился. Я помогла Иринке раздеться и лечь в постель. Фимка все это время крутился у меня под ногами, нетерпеливо ожидая своей очереди. Я еще только развернулась, чтобы выйти из комнаты, а он уже помчался галопом на кухню и замер около миски в позе сфинкса.

— Может, у него червячок внутри сидит? — высказала я предположение.

— Зверь растет, — отозвался Виктор. Он накручивал диск телефона.

Я вынула из холодильника рыбу, отбиваясь от орущего Фимки, положила ее под струю воды, чтобы та побыстрее разморозилась.

— Виктор, — сказал Витя в трубку и бросил на меня недоуменный взгляд.

Я взяла у него трубку.

— Марина?

Действительно, было чему удивиться. Маринка, вопреки обыкновению, на этот раз обошлась без бурных претензий или шумного выражения восторга.

— Все в порядке? — сдержанно спросила она.

— В полном. Ромка с нами. А у вас?

Сзади раздался грохот. Чудовище добралось до рыбы, скинуло свою добычу на пол и принялось за трапезу. Я устало махнула рукой, только воду выключила.

— Сложно сказать… — Маринкин голос был непривычно спокоен, слишком спокоен. — Вам лучше немедленно сюда приехать. Сможете?

— Мариночка, что случилось?

На другом конце провода послышались короткие гудки. Я покрутила в руках трубку, положила ее на место.

— Что?

— Трубку бросила… — я пожала плечами. — Представь себе Маринку, которая по собственной инициативе прерывает телефонный разговор. Добровольно. И никаких вопросов не задает.

Мы переглянулись и бросились к выходу. Надевая куртку, я зашла в комнату. Иринка уже спала.

Я протянула Виктору ключи.

— Заведешь пока машину? Я скоро.

Блокнот я нашла там, где ему и следовало быть, — на полу. Недалеко от него валялся огрызок карандаша со следами Фимкиных зубов. Я быстро нацарапала записку, положила ее рядом с Иринкой на тот случай, если она проснется. Мне не хотелось, чтобы она впала в панику, не обнаружив в квартире никого, кроме начинающего алкоголика. Ромка тихонько посвистывал носом, время от времени бормоча во сне что-то воинственное.

Я выскочила из подъезда. Бабушки свой пост еще не покинули и, пока я дошла до машины, успели просверлить во мне своими взглядами несколько дырок.

До редакции мы добрались в считанные минуты. Здание выглядело как обычно, большинство окон было освещено. Мы взлетели по лестнице. Около двери Виктор приложил палец к губам. Я молча кивнула, прислонилась к стене, стараясь дышать потише. По другую сторону двери слышались голоса, но слов было не разобрать. Мне показалось, что один из голосов принадлежал Маринке.

Виктор осторожно потянул ручку. Открыто. Он резко распахнул дверь и влетел в приемную, голоса смолкли. Я заглянула внутрь.

Сергей Иванович спокойно сидел за столом и что-то строчил. Увидев нас, он встал.

— Счастлив, Ольга Юрьевна, что все обошлось. Вы в порядке? Привет, Вить.

Я растерянно кивнула.

— Да, спасибо. А где Марина?

— Здесь я, — донесся голос из моего кабинета. — Да не крутитесь вы!

Я вопросительно посмотрела на Кряжимского. Он скривился, потер припухшую скулу, махнул головой на открытую дверь кабинета.

— Сами увидите.

Виктор уже заходил внутрь, я поспешила следом. В углу кабинета на стуле сидел незнакомый мужчина, одежда его была в нескольких местах разорвана, в пятнах грязи и крови. Над головой странного посетителя склонилась Маринка с пластырем и перевязочным пакетом в руках. Она оглянулась на нас, но от своего занятия не оторвалась.

— Пожалуйста, — пробурчала она незнакомцу, — главный редактор газеты, Бойкова Ольга Юрьевна. Собственной персоной, как и заказывали. Оленька, я так рада тебя видеть, — неожиданно всхлипнула она и снова повернулась к мужчине. — Сидите спокойно, немного осталось.

Незнакомец отодвинул ее в сторону, посмотрел на нас тяжелым взглядом.

— Я требую немедленных объяснений!

— Он требует, — развела руками Маринка.

Виктор шагнул поближе к человеку на стуле.

— Расслабься, Вить, все в порядке, — Маринка бросила окровавленный кусок марли на поднос.

— Ничего себе, в порядке, — я похлопала глазами, — вы, собственно, кто?

— Коротков Андрей Николаевич, — мужчина склонил голову в приветствии и вздрогнул.

— Ой, извините, — Маринка приклеила пластырь, покосилась на нас, — Коротков он.

— Понятно, — я достала сигарету. — То есть ничего не понятно, что произошло?

— Я тебе скажу, что произошло. — Маринка положила на поднос ножницы, туда же полетели остатки пластыря. — Вломился сюда весь в крови, глаза бешеные, как ему в таком виде по городу разгуливать позволили, не знаю…

— У меня есть весомые аргументы, — пробурчал Коротков. — Деньги…

— Ну да, — покивала Маринка, — все продаем, все покупаем, назовите цену.

— К счастью, не все, — Коротков мотнул головой, болезненно поморщился.

— Ах, конечно, есть еще истинные ценности, — съехидничала Маринка. — Вломился он, значит, съездил по мо… по лицу Сергею Ивановичу…

— Я не в обиде, — подал голос Кряжимский, — я же понимаю.

— Ни черта вы не понимаете, — взорвался Коротков и тише добавил: — Я был немного не в себе.

— Это уж точно, — подтвердила Маринка.

Я принюхалась.

— Вы пили!

— Это я его заставила, — вступилась Маринка, — исключительно в целях профилактики, нервы, так сказать, успокоить.

Я села в кресло:

— Дальше!

— А что дальше? Припер меня к стенке, стал требовать Ирку. А где я ему ее возьму? Меня он слушать не захотел, пригрозил, если в ближайшие полчаса ему ничего не объяснят, он разнесет вдребезги сначала редакцию, а потом весь город. Террорист! — Маринка с возмущением откинула прядь волос. — Тут, к счастью, вы позвонили. Насилу уговорила его принять успокоительное и перевязку сделать. И никакой благодарности, подумать только!

— Спасибо, — пробурчал Коротков.

— То-то же, умник! — Маринка фыркнула. — Пойду, кофе сделаю.

Коротков покосился на Виктора, посмотрел на меня измученным взглядом.

— Где Ирина?

— С девочкой все в порядке, — успокоила я его, — она у меня дома. Спит.

— Спит?!

— Да, она очень устала, — я решила пока не вдаваться в подробности.

Коротков посмотрел на меня с сомнением.

— Я хочу немедленно ее увидеть.

— Успеете. Ее все равно сейчас будить не стоит. Кофе выпьем и поедем.

Я и сама была не прочь вздремнуть. В глаза будто песка насыпали. Виктор, окончательно удостоверившись, что Коротков не опасен, наконец устроился в кресле. Маринка принесла кофе, убрала со стола поднос с бинтами.

— Сергей Иванович, присоединяйтесь к нам!

Кряжимский не заставил себя ждать, но на всякий случай сел подальше от Короткова.

Тот обвел взглядом собравшихся.

— Это все ваши сотрудники?

— Нет, конечно, далеко не все. Но это основной, скажем так, костяк.

— Без одной косточки, — хмыкнула Маринка, — Ромки не хватает.

— Это кто? — Коротков посмотрел на нас с подозрением. — И где он?

Я собралась было рассказать хохму с Ромкой в главной роли, но прикусила язык. Кто его знает, может, Иркин друг жуткий ревнивец, а она в этот момент одна с Ромкой в квартире. Кстати, оба спят. Лично я собиралась несколько ближайших минут посвятить чашечке кофе.

— Студент, подрабатывает у нас, — ограничилась я лаконичным ответом. — А что?

Коротков сделал глоток кофе, потрогал затылок.

— Пообщался я тут с одним вашим «сотрудником».

— О чем это вы?

— Помните наш вчерашний разговор?

— Разумеется. Вы звонили из аэропорта, рейс отложили.

— Отменили, — уточнил Коротков. — Я всю ночь в Домодедове проболтался, вылететь удалось только под утро. А когда прилетел в Тарасов, оказалось, что меня встречают. Подошел ко мне такой здоровый, вроде него, — Коротков кивнул на Витю.

— Виктор, — подсказала я, — а это Сергей Иванович.

Кряжимский привстал.

— Очень приятно, — рука его непроизвольно потянулась к скуле.

— А с Мариной вы, вероятно, уже познакомились. А как он выглядел, этот человек в аэропорту?

— Я говорю, здоровый такой, коротко стриженный, на вишневой «девятке» приехал. Знаете его?

— Знакомое описание, — я кивнула, — только он из другой организации.

— Он представился сотрудником газеты, сказал, что вы прислали его, чтобы он меня встретил и отвез к Ирине.

— И вы поверили? А каким образом я узнала, что вы прилетаете, он вам не сказал?

— Сказал. От Ирины.

— Вот как?

— Видите ли, когда нам объявили, каким рейсом мы вылетаем, было уже поздно, я вас беспокоить на стал, но позвонил домой. Трубку по-прежнему никто не взял, но на всякий случай я наговорил на автоответчик номер рейса и время прибытия.

— Понятно, — пробормотала я. — Помните, я вчера про типа упоминала, который у Андрея в квартире с фонариком шарил? Он, вероятно, прослушал сообщения на автоответчике, и ребята решили подстраховаться. И под описание он подходит. Во всяком случае, ездит он на «девятке».

Коротков удивился:

— Кому это понадобилось в мою квартиру забираться? Я никому ничего не должен. Кстати, на двери очень хитрый замок стоит, его отмычкой не вскроешь. Вы уверены, что ничего не путаете?

Как раз с замком проблем не должно было быть, отметила я про себя. Достаточно было у Иринки ключи взять. Очевидно, они сообразили, что Коротков сразу же бросится на поиски девушки, и решили выиграть время.

— А кроме номера рейса, вы еще какие-нибудь сообщения оставляли?

Андрей кивнул.

— Несколько. Каждый раз, когда я звонил, я говорил, что очень волнуюсь, что собираюсь приехать, ну и так далее. Но я теперь совсем ничего не понимаю. Объясните мне наконец, что тут происходит!

— Чуть позже, если не возражаете. Это длинная история. А пока расскажите лучше, что же случилось дальше. Мы вас потеряли.

— Естественно, я сел в машину. А так как не спал всю ночь, немного задремал. Точнее сказать, крепко уснул. Потому что, когда проснулся, машина стояла в пригороде около какого-то дома. Мне показалось, что дом нежилой, я очень удивился. И это была последняя мысль, которая пришла мне в голову. — Он опять потрогал повязку. — Когда я пришел в себя, вокруг было совершенно темно. Тогда впервые в жизни я пожалел, что не курю, спичек у меня, разумеется, не было. Голова жутко трещала, я с трудом вспомнил, что произошло, пока я был еще в сознании. Сначала я подумал, что темно, потому что уже ночь. Я попытался встать, но не смог, потолок был слишком низкий. Я протянул руку, нащупал земляную стену. До противоположной стены было не более трех метров.

— Ой, мама, — Маринкины глаза округлились. — Ребята, я бы там чокнулась!

Коротков поежился.

— Честно говоря, я сам запаниковал. Пока не сообразил, что нахожусь в погребе. Где еще можно закрыть человека в нежилом доме? Кое-как я нащупал люк. К счастью, никакого запора на нем не было, сверху его просто придавили старым столом. Когда я выбрался из дома, день был уже в самом разгаре. Часа два мне пришлось топать к дороге. Я вышел на трассу, еще несколько минут ушло на то, чтобы поймать машину. Никто не хотел останавливаться, и я их понимаю, — Андрей посмотрел на свою одежду, усмехнулся. — Из первого же телефона-автомата я позвонил домой. Там все так же никого не было. Тогда я позвонил к вам в редакцию. — Он развел руками. — Вот, собственно, и вся история.

— Да, вы тоже не скучали, как я погляжу. Теперь, по крайней мере, многое прояснилось. — Я поднялась. — Поехали. Марина, ты с нами?

— Конечно! Больше я ничего пропустить не намерена! — Маринка вскочила, одним махом сдвинула чашки в угол, подхватила пальто и сумочку. — Я готова! Долго вас еще ждать прикажете?

— Андрей, а где ваши вещи? — вспомнила я.

— Не знаю, — он пожал плечами, — может, в «девятке» остались. Да черт с ними.

— Ну, не в таком же виде вам к Иринке ехать.

— Действительно, — пробормотал Коротков, критически оглядывая разорванный рукав, — думаю, мне стоит заехать домой переодеться.

Сергей Иванович любезно вызвался навести порядок в кабинете и запереть двери. Оставив его в редакции, мы направились к дому Короткова. Ждать его пришлось недолго. Минут через пятнадцать он уже спустился в чистой одежде и свежевыбритый.

Маринка увидела его преображенную фигуру, со вздохом произнесла:

— Надо же, кто бы мог подумать, что Ирка себе такого мужика отхватит! Везет некоторым.

— Завидуешь? — я толкнула ее в бок. — Ты же говорила, все мужики — сволочи.

— Андрей, здорово!

Стройный молодой человек пожал Короткову руку, заторопился к новенькому джипу.

— Ну, положим, не все… — Маринка проводила красавца взглядом. — И потом, я говорила это вчера.

— Шею свернешь, — засмеялась я.

Коротков сел в машину.

— Я готов. Только цветов по дороге купим. Вон там за углом ларек стоит.

— Андрюша, — Маринка придвинулась к нему поближе, — а с кем это вы сейчас поздоровались?

— Это? — Коротков кивнул на джип. — Сосед мой, в роддом спешит.

— А-а, — разочарованно протянула Маринка. — Ничего машина. И кто у него?

— Что-что?

— Я спрашиваю, кто у него, мальчик, девочка?

— Да нет, работает он там, — улыбнулся Коротков. — На данный момент он снова не женат.

— Да что вы говорите! — Маринка облизнула губы, глаза ее опять загорелись.

Я расхохоталась.

— Девушка, тебе в роддом пока еще рановато.

— Смотря зачем, — задумчиво отозвалась Маринка. — Так как, вы говорите, его зовут?

Мы остановились около цветочного киоска, Коротков вышел и вернулся с букетом роз.

— Прекрасные цветы, — проронила Маринка.

— Я рад, что вам нравятся!

Андрей выбрал розу, вручил ей.

— Это вам. Вы лучшая сестра милосердия, с которой я когда-либо сталкивался.

Маринка расплылась в счастливой улыбке. Следующий цветок Коротков протянул мне.

— А это вам, Ольга. Не сомневаюсь, что вы хороший главный редактор, но друг вы, без сомнения, замечательный!

— Тронута, — растроганно ответила я.

В квартире значительных изменений не произошло. Все присутствующие сладко спали, даже неугомонный Фимка дремал у Иринки в ногах. Ромка сполз с кресла и посапывал, свернувшись калачиком на ковре.

Я предупредила Маринку, что юноша не совсем в форме, но такое увидеть она явно не ожидала.

— Во дает, студент! А все тихоней прикидывался!

Я подложила Ромке под голову подушку, он тут же ее обнял и пробормотал что-то ласковое.

— Не наезжай на парня, — предупредила я, — видишь, как его отделали.

Коротков мялся в дверях, не отрывая взгляда от спящей Иринки. Мы тактично удалились на кухню, взялись за приготовление легкого ужина. Виктор толстыми неровными ломтями нарезал хлеб. Увидев это безобразие, я отобрала у него нож, взамен вручила разбитый будильник.

— Займись лучше делом. Инструменты на подоконнике.

Часть наших приключений я успела поведать Маринке еще около дома Короткова, а сейчас живописно рассказывала дальше, стараясь не прислушиваться к доносящемуся из комнаты воркованию влюбленных. Ромку мы решили пока не будить. Я оглядела стол, крикнула:

— Ужин подан, господа!

На пороге кухни появилась Иринка, пряча в розах счастливое лицо. Рядом вприпрыжку скакал Фимка. Хлопнула входная дверь.

— А где Андрей? — удивилась я.

— Андрюша сейчас придет, — она лукаво улыбнулась. — Я такая счастливая!

Коротков вернулся минут через пять, нагруженный шампанским и коробками конфет. Народ оживленно зашумел.

— Прошу слова! — Коротков поднял бокал. — Спасибо вам всем, я рад, что у Ирочки такие друзья. И, — он положил руку Иринке на плечо, — мы хотим всех вас пригласить на нашу свадьбу!

Мы зааплодировали.

— О дне бракосочетания будет сообщено дополнительно, — добавил Андрей, — осталось только квартиру купить.

Все засмеялись. Я подождала, пока бокалы вновь наполнятся, и сообщила:

— У меня для вас тоже есть новость. Ирочка, стажер, конечно, получает немного, но на первых порах, я думаю, ты вполне могла бы совмещать работу в кафе и в газете.

Иринка взвизгнула от восторга.

— Зачем же совмещать, — проворчал Коротков. — А муж на что? Я, между прочим, неплохо зарабатываю.

Всеобщий шум перекрыло обиженное «мяу!». Я оглянулась на котенка.

— Ну, конечно, тебя без внимания оставили.

Фимка запрыгнул к Иринке на колени, она погладила его, умоляюще посмотрела на Андрея. Тот кивнул.

— Можно? — девушка посмотрела на меня.

— Забирайте, — я великодушно махнула рукой. — Конечно, я буду скучать без этой маленькой бестии…

Фимка чихнул.

Через полчаса в дверь позвонили. Виктор встал.

— Я открою. Это капитан.

— Ого, вся компания в сборе, — Бородин вынул из пакета бутылку шампанского. — Я не оригинален.

Из-за его спины выглянул Ромка.

— Всем добрый вечер, — смущенно пробормотал он.

— О, студент проснулся! — Маринка подняла бокал. — Шампанское будешь?

Ромка позеленел, икнул и скрылся в ванной.

Спустя некоторое время народ начал расходиться. Бородин задержался на пороге.

— Афанасьев исчез, — предупредил он. — Мы съездили по адресу, куда его директор отправил. Там два трупа, оружие не найдено. Я думаю, Афанасьева хотели подставить, но ему каким-то образом удалось смыться. Может, кому-нибудь из нас лучше остаться с вами?

Ну разве так делают предложение женщине! То есть я еще и поуговаривать должна! Я отрицательно покачала головой.

— Не думаю, чтобы он сюда сунулся. Не волнуйтесь, Олег, со мной все будет в порядке. До свидания.

Бородин грустно улыбнулся.

— Спокойной ночи.

— Постойте, — окликнула я его, — а вы действительно клиент Фимы Резовского или это липа?

— Действительно. Я подумал, что, пока я в Тарасове, неплохо бы между делом официально оформить мой развод.

Капитан помолчал в ожидании, не спрошу ли я еще что-нибудь, не дождавшись, печально закончил:

— До свидания.

Оставшись одна, я прошлась по квартире, бесцельно перекладывая вещи. Порядок наводить у меня не было никакого желания. Тоска. Надо было капитану еще какой-нибудь вопрос задать.

Я взяла бокал шампанского, устроилась на диване и включила телевизор. В этот момент раздался звонок в дверь. Я испытала легкое волнение, наверное, от шампанского. Прежде чем открыть дверь, посмотрела на себя в зеркало, поправила прическу.

— Что-то забыли, — начала я томным голосом, поворачивая ключ.

Дверь распахнулась, слова застряли у меня в горле. На пороге стоял Афанасьев. Он жестом приказал мне отойти от двери. Возможно, я бы поспорила, но в руке у него был пистолет. Афанасьев захлопнул дверь, проронил сквозь зубы:

— Выкрутилась? Я не сомневался. Где журнал?

Я попятилась в комнату.

— Сядь, — бывший инженер указал на диван.

— Послушайте…

— Сядь, я сказал, — Афанасьев помахал оружием. — Мне нужен только журнал.

— Да что ты в меня своей «пушкой» тычешь, — возмутилась я. — Нет у меня никакого журнала. И не было никогда.

— Мне терять нечего, — прохрипел Афанасьев, — на мне все равно девчонка висит.

Я презрительно фыркнула.

— Ничего на тебе не висит, идиот. Девчонка только что ушла домой своими ножками. Из этой квартиры.

— Хватит заливать, — Афанасьев взял бокал с шампанским, понюхал, скривился. — Празднуете?

— Празднуем, — парировала я, — помолвку этой самой девчонки, между прочим. Пока ты, кретин, ночью в отделении отдыхал, девушкой уже занимался доктор. А ее смерть в результате несчастного случая — лажа, которую тебе подсунули, чтобы успокоить.

Рука, держащая пистолет, дрогнула. Я продолжала:

— Пошевели мозгами, придурок. Пока за тобой только мошенничество. Трупы на хате, куда тебя Лысый послал, хороший адвокат представит как самооборону. Адвоката, кстати, могу порекомендовать.

Афанасьев опустил голову, плечи его вздрогнули, рука с пистолетом опустилась на колено.

— Твои приятели тебя крупно подставили, — произнесла я, не отрывая взгляда от оружия, — а будешь продолжать бегать, да еще с «пушкой», тебя или пристрелят, или во всех грехах обвинят.

В дверь позвонили. Афанасьев снова вскинул пистолет, я мысленно выругалась.

— Кто это?

Я равнодушно пожала плечами.

— Не знаю, наверное, милиция.

— Дура, — процедил инженер. — Поди открой.

— Сам открой, — огрызнулась я.

— А ну, вперед, — Афанасьев махнул пистолетом. Около двери он отодвинул меня в сторону, выглянул в «глазок».

— Спроси кто.

— Да пошел ты!

С грохотом дверь распахнулась, я едва успела отскочить в сторону. Афанасьев отлетел к стене, выронив пистолет. Капитан пнул пистолет ногой, одновременно врезав инженеру в челюсть.

— Готов, — я переступила через тело, посмотрела на дверь. — Теперь точно менять придется.

— Вы в порядке?

Я молча кивнула, говорить у меня уже не было сил. Бородин вынул носовой платок, поднял пистолет.

— Я уже поймал такси, — он покрутил оружие. — У вас пакета не найдется?

Я снова кивнула, пошла на кухню за пакетом. Бородин сунул в него пистолет, положил в карман, попытался прикрыть дверь.

— Но решил вернуться. А когда вошел во двор, мне показалось, в подъезд зашел Афанасьев. Фонарь у вас там яркий, — капитан развел руками, — не закрывается.

— Надо, наверное, милицию вызвать, — я кивнула на инженера.

— Конечно. Телефон на кухне?

— Да, — я помолчала. — А почему вы вернулись?

— Я подумал, что еще не все вам рассказал, — крикнул с кухни Бородин.

Я посмотрела в зеркало, кивнула своему отражению. Оно согласно кивнуло мне в ответ.

— У вас еще будет время, — сказала я. — Не могу же я провести ночь в одиночестве, когда у меня выбита дверь.

Все началось с того, что четырнадцатого февраля мы с Маринкой сидели в моем кабинете и строили предположения — одно другого неправдоподобней, — где наши мужчины, куда они, такие обычно предупредительные и благородные, сегодня подевались. Прихотливо-сложная работа нашего воображения не относилась к Кряжимскому и Виктору. С утра пораньше и тот и другой поздравили нас с Днем святого Валентина и пожелали много всего прекрасного и полезного, начиная со здоровья и кончая «долгими годами жизни». Маринка тут же заявила, что не очень-то деликатно таким вот, пусть и дипломатичным, образом напоминать нам о том, что и нас с ней, двух цветущих молодых особ, когда-нибудь настигнут эти самые долгие годы неотвратимого старения.

Виктор немного растерялся, и если бы не его драгоценный дар молчаливой замкнутости, наверняка стал бы заикаться, ища оправдание своему мысленному превращению нас, как выразилась Маринка, в «шамкающих старушенций». Разрядили долгую неловкую паузу в стенах моего кабинета два букета роз и маленькие сувениры, а также договоренность распить в обеденный перерыв бутылку шампанского.

Я тут же водрузила бронзовую статуэтку Амура на стол. Маринка принялась шутливо щекотать своего крылатого крепыша, нашептывая ему на ушко что-то сюсюкающе-дурашливое. Поблагодарив мужчин и заверив их в своей горячей симпатии, мы остались одни. И что уж там говорить: сигарета — за сигаретой, чашка кофе — за чашкой. То ли дым, то ли аромат и бодрящая сила напитка позволили нашему воображению так вольтижировать, только чем дольше мы изводили себя догадками, куда пропали наши рыцари, тем труднее нам было сохранять праздничное расположение духа. «Рыцари» упорно отказывались вспоминать, что еще в четыреста девяносто четвертом году Папа Римский постановил включить День святого Валентина в календарь христианских торжеств. Отказывались они также вспоминать и о нашем с Маринкой существовании. Как только телефон начинал подавать признаки жизни, мы вскакивали, хотя такой нужды, ей-богу, не было — аппарат находился под рукой. Мы дергались как полоумные, а узнав, что это очередной рабочий звонок, притухали. Конечно, первым делом нас поздравляли с праздником, но потом сообщали, что должен сделать или чего не должен делать и печатать «Свидетель», какие задолженности надлежит погасить в срочном порядке, сколько денег внести за аренду офиса и так далее. Звонили, правда, и преданные и благодарные читатели нашего еженедельника, поздравляя нас и желая нам… А вот мужики наши, как видно, переживали очередной приступ амнезии. С горькой иронией Маринка поговаривала: «как Валентин или Восьмое марта, так к ним сразу эта латиноамериканская зараза пристает».

В общем, мы самым банальным образом хандрили. И что самое неприятное, так это то, что сознание самодостаточности, которое я с таким рвением культивировала в себе и в Маринке, испарялось на глазах, уступая место заурядному чувству покинутости и грусти. Маринка — та еще штучка! Вместо того чтобы пробудить во мне надежду на обретение этого утраченного ощущения гордой уверенности в собственной красоте и правоте, нет-нет да и отпускала разные остроты, намекающие на ущербность нашей с ней самости. А то и просто глядела так, что поневоле в ее взгляде под завесой сочувствия мой догадливый взор различал тусклый огонек злорадства: вот, мол, ты все о том, какие мы классные да независимые, вещала, ан нет, оказывается, не такие уж мы сильные да свободные. Ждем со стороны, то бишь от наших френдов, знаков внимания! Вот, мол, куда твоя наука женского выживания нас завела, а жизнь-то, она свое берет! А тут еще взяла и выудила из сумки красочный журнал, какие тысячами продают на улицах, и, открыв из каких-то садомазохистских соображений страницу, посвященную Дню святого Валентина, принялась со смаком, выразительно читать:

— «Итак, что дарить? Самыми распространенными подарками в этот день являются коробки конфет, плитки шоколада и шампанское…»

— Смотри-ка, а Виктор с Сергеем Ивановичем проявили завидный вкус и неординарность, — через силу улыбнулась я.

— Ага, — рассеянно проговорила Маринка и принялась читать дальше: — «Шоколад, конечно, хорошо, но косметика лучше…»

— Не поспоришь, — уныло прокомментировала я, закуривая новую сигарету.

– «Допустим, столь любимая женщинами помада. Фирма «Люмене» выпустила в специальной золотой упаковке коллекцию наиболее популярных за последние тридцать лет оттенков классической помады. Ваша спутница обязательно воспользуется этим подарком. Ведь в глубине души все женщины убеждены, что никто лучше мужчин не знает, какие губы им желанней». — Маринка иронично посмотрела на меня и облизнула свои накрашенные губы.

— Закрой ты этот журнал, — вяло посоветовала я, но в Маринку словно бес вселился:

– «Несколько лет назад вместе с праздником всех влюбленных к нам пришла и прекрасная традиция дарить драгоценные ароматы. Как же угадать нужный аромат и не ошибиться? Но ведь нигде не сказано, что подарки нужно покупать втайне друг от друга. Сходите в магазин вместе…»

— Дельный совет, — совсем приуныла я.

— Не с кем идти-то, — адресуя воображаемым «амнезийцам», как именовала она наших знакомых забывчивых мужчин, полупрезрительную улыбку, сказала Маринка.

— А что, если нам сегодня вечером куда-нибудь сходить? «Назло надменному соседу», а?

Я чувствовала настоятельную потребность в воодушевлении. Ничто в данной ситуации, кроме невинной женской мести, не могло поднять мой тонус.

— Это идея! — лукаво сверкнула глазами Маринка. — Как там сказано: «Человек — кузнец своего счастья».

— Но куда?

— В клуб, в кафе, в ресторан, в театр, в кинотеатр… А вначале зайдем в магазин, как советуют вот тут, — тряхнула она журналом, — и «не втайне друг от друга» сделаем себе подарки, — захохотала она.

Я тоже рассмеялась.

— «Если ваш спутник автолюбитель, — принялась она снова читать, но уже с толикой задорного ехидства, — выберите новый аромат «Бугатти». Дудки! — весело воскликнула Маринка. — Сначала — они нам, а потом — мы им!

— Ты, наверное, забыла, — жеманно улыбнулась я и приняла кокетливо-аристократическую позу, — там же советуют пойти вместе и не втайне…

Мы снова засмеялись.

– «Если же мужчина вашей мечты далек от забот автомобилистов, преподнесите ему оригинальный флакон «Адье о зарм» в виде… гранаты».

— Лучше настоящую гранату, — с сарказмом заявила я.

— Наши «амнезийцы» этого заслуживают! — добавила Маринка, она была теперь возбуждена и полна всяких хитрых и, главное, мстительных замыслов. — «Вполне может быть, в ответ вас ожидает флакон от Наоми Кэмпбелл с одноименными духа…»

Маринка не дочитала, потому что в тот самый момент, когда автор статьи перешел к женскому парфюму, зазвонил телефон. Мы беспокойно переглянулись. Я сняла трубку:

— Редакция еженеде…

— Оль, привет, — услышала я взволнованный голос Мишки Коромыслова, журналиста из «Тарасовской были», — надо встретиться…

— Ты хочешь осчастливить меня флаконом от Наоми Кэмпбелл? — пошутила я.

— Че-е? У меня к тебе дело!

— А я думала, сегодня праздник, — мрачно заметила я.

— Какой? Фу ты, черт!

Мишка, похоже, только проснулся.

— Ты все еще в объятиях Морфея, Михаил? — Мой тон снова стал игривым.

— Бойкова, я серьезно, — пробормотал Михаил, — давай завтра, идет? Приезжай ко мне домой в половине одиннадцатого…

— «…приходи на сеновал, не пожалеешь»? — поддела я его. — Ты объяснить-то хоть можешь, что у тебя за дело ко мне, недотепа ты этакий!

— Оль, я в запарке. Давай завтра. Ничего не утаю, — пробубнил он.

— Ну хоть намекни, — зловредно хохотнула я, — ты думаешь, так легко мне с моим подорванным здоровьем ни свет ни заря навещать молодых сексапильных…

Мишка, к моему глубокому удивлению, не заржал, даже не усмехнулся.

— У тебя что, чувство юмора отшибло? — продолжала я действовать ему на нервы.

— Оль, говорю, занят. Я тебе бомбу предлагаю! — нетерпеливо сказал он.

— А я думала — гранату, — усмехнулась я.

— Че-е? — растерялся Мишка.

— Серьезен ты, брат, не по годам! Вот чего.

— Приедешь? Это важно. Как раз для тебя!

— Подарочек к Дню святого Валентина? — ехидно полюбопытствовала я.

— Ах да, мне сегодня в клуб! — спохватился мой суетливый абонент.

— Может, в клубе и свидимся? Ты куда идешь?

— В «Покер».

— Не-е, в «Покер» не пойду, — раздумчиво протянула я, — больно публика там шальная собирается, ладно, раз ты такой настырный, завтра приеду. Ну хоть стоящее что-то?

— А то! — возбужденно воскликнул Михаил.

— А почему тогда не сегодня?

— Полной информацией я буду располагать только завтра утром.

— О’кей! — согласилась я.

— Жду.

В трубке раздались гудки.

— Этот, как его, Коромыслов, что ли? — незаинтересованно поинтересовалась Маринка.

— А то кто ж! Вечно куда-то спешит.

— Он и ко мне когда клинья подбивал, ну, помнишь, мы в «Северном сиянье» мой день рождения справляли, все торопился куда-то. Поехали, мол, займемся… Ха-ха! Чего, говорит, время-то терять? Я от тебя, то есть от меня, — Маринка горделиво выпятила губы и ткнула себе в грудь большим пальцем правой руки, — торчу. Так и сказал!

— Что-то ты мне раньше о таком не рассказывала, — недоверчиво усмехнулась я, — придумала, что ль, недавно?

— Вот еще! — обиженно передернула она плечами. — На самом деле.

То, что Коромыслов — непоседа, выпивоха, бабник, я знала, конечно. Но, кроме всего прочего, он был довольно подкованным в смысле ухаживания и светской обходительности товарищем, поэтому сообщение Маринки вызвало у меня сомнение. Может быть, его хваленая галантность в тот достославный вечер, когда он решил ее соблазнить — я бросила на Маринку почти нежный взгляд, — уступила место чему-то более сильному и необоримому? Инстинкту, например, или хамству?

Коромыслов слыл талантливым журналистом. Злые языки поговаривали, что он якобы продался. Я не могла ни подтвердить эти слухи, ни опровергнуть их. Встречалась я с ним не часто и, чего уж греха таить, репортажей его не читала. На мой взгляд, в Тарасове он не самый одаренный и интересный журналист. Да и материал в иных статьях подавался с такой виртуозной остротой и смелостью, что несколько приглаженные опусы Коромыслова — а с ними мне все же пришлось познакомиться года два назад — не вселили в меня желания продолжать это знакомство. Стиль его тоже мне не нравился. Выспренний, расплывчатый, задыхающийся от ложной патетики и обильных цитат, он живо напоминал мне фатоватую развязность самого автора. Прав Бюффон, сказав, что стиль — это человек.

— Что, к себе на хату приглашает? — ехидно спросила Маринка.

— Дело, говорит, есть.

— Ох, — скептически махнула она рукой, — известно, какие у таких хлыщей дела!

— Нет, дело серьзное. Я почему-то верю, — задумчиво произнесла я.

— Верь-верь, — вздохнула Маринка, — так куда сегодня идем? — вернулась она к нашему прежнему разговору.

— Да можно в «Мехико»… или в «Табу».

— Ну и названия у этих клубов! — поморщилась Маринка. — А в этом «Мехико» что? — с капризной детской интонацией спросила она.

— Мексиканская кухня. Мне в прошлый раз понравилось.

— Ну так пошли! — Маринка довольно улыбнулась и, поднявшись с кресла, пошла варить очередную порцию бразильского напитка.

Наш поход в «Мехико» закончился вполне мирно, если не считать небольшой перепалки с подвыпившими «рыцарями», в которой Маринка отстояла-таки наши священные женские права. Я вернулась в одиннадцать вечера и тут же рухнула на постель, разочарованная и смущенная. Наша «месть» не осуществилась. Мой сотовый пару раз все-таки пиликнул, отзываясь на дежурные поздравления френдов моим усталым голосом. Оба моих знакомых коротали время в кафе, как я поняла, в обществе веселых девиц. Судя по всему, особого желания видеть меня они не испытывали. Не раз доводилось мне слышать от мужчин, что со мной непросто. Фу-ты, ну-ты! Что же теперь, поглупеть, чтобы быть любимой и счастливой? Ни за какие коврижки!

Утром меня, как всегда, поднял самый верный, но очень шумный друг — будильник. Мне даже пришла как-то в голову мысль окрестить его. Например, Васей или Колей. Ладно-ладно, Васек, не шуми, встаю. Я сделала для проформы несколько не самых сложных упражнений и залезла под душ. Есть не хотелось. По сравнению с мексиканской кухней любая стряпня покажется сейчас чудовищно пресной. Нацепив бордовый, крупной вязки свитер, кожаные брюки, а поверх — куртку, я вышла из квартиры. Неизменный «Никон» висел на моем хрупком девичьем плече и придавал мне в глазах обывателей интригующий колорит. Еще один старый друг, с ленивой грустью подумала я.

Моя «Лада», как всегда, дожидалась меня во дворе. Я запустила двигатель и закурила. Взглянула на часы. Десять пятнадцать. Недурно ты, девушка, поспала сегодня. Не всякий раз удается тебе вот так беззаботно наслаждаться сладкой утренней дремой. Конечно, я бы поспала еще… Выехав со двора, я направилась на Шевченко.

Радиостанция «Европа-плюс-Тарасов» выдавала на-гора музыку и новости. До Мишкиного дома оставалось минут пять езды, когда начался информационный блок. Я прибавила громкость — новости мне необходимо слушать при любой возможности в силу моей профессии. Так, война в Чечне, которую до сих пор называют антитеррористической операцией, входит в завершающуюся стадию. Дальше — количество претендентов на престол, то есть на должность президента страны, по мнению председателя ЦИК, не превысит пятнадцати. Российский танкер, перевозивший контрабандную нефть, еще не разгрузился по причине морских волнений. Среди претендентов на место тарасовского губернатора (ага, это уже как-то ближе), выборы которого состоятся одновременно с президентскими, один коммунист, один центрист и один правый — всего четверо, вместе с нынешним губернатором Дмитрием Парамоновым. Закончился информационный блок сообщением о погоде, а прежде прошла криминальная хроника. Вчера, сообщил диктор, около двадцати одного часа в районе супермаркета «Поволжье» патрульной группой милиции при задержании был смертельно ранен некий гражданин Гулько, сбежавший несколько дней назад из мест лишения свободы. Вот горемыка, подумала я, потянуло тебя шляться по центру города. Я не стала слушать сообщения синоптиков и выключила приемник, потому как доехала, а погода уже неделю стоит неизменная и совсем не зимняя — около нуля.

Миша жил в огромной девятиэтажке, протянувшейся на целый квартал. Оставив машину у подъезда, поднялась на лифте на четвертый этаж. Позвонила.

Если начнет приставать, решила я, тут же уйду. Вчерашнее Маринкино замечание меня как-то неприятно задело. Оно подкрепило мою инстинктивную антипатию к Михаилу еще одним мнением. Не скрою, это (то, что мое отношение совпало с Маринкиным) придавало мне уверенность. Ведь там, где двое, как писал Ницше, там и правда (юридически доказательная). Не буквально, конечно.

Я позвонила снова. Где-то наверху хлопнула стальная дверь, и пригнанный мной на четвертый этаж лифт, внимая настоятельному призыву горящей кнопки, стал подниматься. Я в третий раз надавила на кнопку звонка. Какого черта! Шутки вздумал шутить? Если обстоятельства изменились, мог бы позвонить! Дверь у Миши не стальная, а простая, деревянная, обитая черной кожей. Я механически взялась за ручку и дернула на себя.

О чудо! Дверь открылась. Я вошла в прихожую.

— Коромысло, хватит прикидываться, я уже здесь! Ты где?

Я заглянула в комнату справа по коридору. Никого. Тогда прошла в гостиную и… обмерла. В комнате царил вызывающий беспорядок. Все вещи, казалось, повинуясь мощному дыханию урагана, покинули свои узаконенные человеческой привычкой места и, отдавшись суматошной пляске, упали там, где их оставил внезапно покинувший гостиную тайфун. Книги, аудио- и видеокассеты, дорогая разбитая посуда, нещадно вываленная из антикварных буфетов, валялись на полу. На вспоротой обивке разноцветного дивана красовалась картина — ее полотно зверски изрезано — и куча разнообразных мелочей: статуэтки, фото, брелок, клочки бумаги, ручки, карандаши. Рядом, на ковре, «отдыхала» ваза для писчих принадлежностей.

— Ми-ша, — прерывистым шепотом позвала я.

Я ринулась на кухню. Такой же бардак. Потом в ванную. Включила свет и чуть не потеряла сознание, увидев хозяина с перерезанным горлом, плавающим в ванне в чем мать родила. На полочке в ряду гелей, кремов и одеколонов стояли женские дневные духи «In the clouds». «В облаках» то бишь. Название этого парфюма мне показалось иронически-зловещим. Оно словно намекало на нынешнее местопребывание души Коромыслова. На стиральной машине «Ардо», застеленной маленьким голубоватым пледом, валялось Мишино барахло. Я осторожно, двумя пальцами, поддела попеременно несколько вещей и снова опустила. Ах ты, черт! Подняв рубашку со следами коралловой помады, я обнаружила атласный комочек. Миша явно не мог носить шелкового белья. Это ж извращение! Я подцепила белый атласный клочок — женские трусики. Вот те на!

Я выбежала из квартиры и закрыла за собой дверь. Сердце бешено колотилось в горле.

Только этого мне не хватало!

Спустившись вниз, я из машины позвонила в милицию, чтобы сообщить о происшествии, а потом в редакцию.

— Марин, я задерживаюсь, — сообщила я секретарше.

— Все-таки он тебя уговорил, — с ехидцей в голосе заметила Маринка.

— Нет, не уговорил, — быстро сказала я, — некому было уговаривать.

— Что, не застала, что ли? — удивилась Маринка.

— Не то чтобы не застала, — проговорила я, — только вот говорить он не может.

— А-а, — предположила Маринка, — Мишенька в клубе вчера так накушался, что сегодня лыка не вяжет.

— Он не может говорить по другой причине, — поспешно сказала я, — кто-то его зарезал.

— Дела-а!.. — только и смогла выдавить из себя Маринка.

— Я вызвала ментов, придется теперь все им объяснять и доказывать, что я не верблюд.

— Могла бы не представляться, — нравоучительно произнесла Маринка, — тебе что, в первый раз, что ли?

Она права: за свою не слишком долгую журналистскую деятельность мне приходилось натыкаться на бесхозные трупы. Бывало и такое, чего уж скрывать, что я не называла себя сотрудникам милиции по телефону и не ждала их приезда. Но это случалось лишь в исключительных случаях, при особом стечении обстоятельств, когда, не разобравшись, менты могли навешать на меня всех чертей. Сейчас все по-другому. И мне стало неприятно, что Маринка предлагает мне такое.

— Ладно, — осадила я ее, — кончай трепаться. Мишка, между прочим, мой коллега. Каким бы он ни был, хорошим или плохим, он не заслуживает, чтобы его бросили на произвол судьбы.

Хотя, по большому счету, добавила я про себя, сейчас ему до этого нет никакого дела.

— Да я понимаю, — поникшим голосом отозвалась Маринка, — Мишка-то неплохим парнем был.

— В общем, — закончила я этот не слишком приятный разговор, — ты знаешь, где я.

Я доставала вторую сигарету, когда во двор въехал милицейский «УАЗик».

— Не слишком-то вы торопитесь. — Я вышла навстречу лейтенанту с мелкими, почти детскими чертами лица.

— Если мне правильно передали, у вас здесь жмурик? — ухмыльнулся он. — Ему торопиться некуда.

— Зато преступник успеет до Сан-Франциско добраться, — покачала я головой.

— Так это не суицид? — посерьезнел лейтенант.

— Наверное, покойный искал свою любимую расческу, — с издевкой произнесла я, — а когда не нашел, забрался в ванну и перерезал себе горло. От безысходности.

— Ладно, не кипятись, девушка, — вздохнул лейтенант, — пойдем посмотрим.

— Меня зовут Ольга Юрьевна. — Я специально добавила отчество, чтобы поставить его на место.

— Будем знакомы, — то ли он не понял, то ли не обратил внимания на мой тон, — лейтенант Приходько Петр Иванович. За мной, — махнул он еще двоим, вылезшим из машины, один из них был в гражданской одежде с большим «дипломатом» в руках.

Когда мы поднялись на четвертый этаж, лейтенант вышел из лифта первым.

— Ручку трогала? — строго посмотрел он на меня.

— Интересно, — пожала я плечами, — как бы я смогла войти, если бы не прикасалась к ней?

— Логично, — поджав губы, произнес лейтенант и вошел в прихожую.

— Ванная там, — кивнула я в сторону двери.

Приходько приоткрыл ее и заглянул внутрь.

— Начинай отсюда, капитан, — обратился он к мужчине в штатском, — а мы комнаты осмотрим.

Пройдя по коридору, лейтенант завернул в гостиную. Я двинулась за ним.

— Здесь что-нибудь трогала? — посмотрел он на меня, но не так строго, как на лестничной площадке.

Я отрицательно покачала головой.

— Хорошо, — произнес лейтенант, то ли одобряя, то ли просто для того, чтобы наполнить квартиру, где есть покойник, своим живым бодрым голосом.

Затем он бегло осмотрел кухню, коридор и спальню и вернулся в гостиную. Нашел на столе свободное место, положил на него несколько бланков, извлеченных из папки, и опустился на стул. Несколько минут Приходько молча писал, не обращая на меня никакого внимания, потом поднял голову.

— Ты бы присела, — озабоченно произнес он, оглядывая комнату, — в ногах правды нет.

Я выдвинула стул из-за стола и села.

— Ольга Юрьевна, — лейтенант остановил на мне взгляд, — как твоя фамилия-то?

Гляди-ка, запомнил, как меня зовут, удивилась я, а мне показалось, что пропустил мимо ушей.

— Бойкова, — назвала я свою фамилию.

Я уже хотела высказать ему, что думаю о его манерах, но лейтенант вдруг перешел на официальный тон:

— Место работы, должность?

— Еженедельник «Свидетель», главный редактор.

— Вы знали покойного?

— Да. Он тоже журналист.

— Вы договаривались встретиться с ним сегодня?

— Он позвонил мне вчера и предложил прийти к нему в одиннадцать часов.

— Зачем? — Лейтенант поднял голову от писанины и пристально посмотрел мне в глаза.

— Миша сказал, что у него есть для меня информация.

— Он говорил о чем-то конкретном?

— Нет, но сказал, что это очень важно.

— Он хотел вам продать информацию? — поинтересовался лейтенант как бы между прочим.

— О продаже разговора не было, — убедительным тоном ответила я. — И вообще, между журналистами это не принято — продавать информацию друг другу. Если ты по каким-то причинам не можешь опубликовать материал в своем издании, обычно отдаешь его другим, как бы в долг. При случае коллега тоже с тобой поделится.

— В какое время он вам звонил?

— Незадолго до обеда, — сказала я.

— Кто-нибудь присутствовал при вашем разговоре?

— Моя секретарша. Хотите с ней поговорить?

— Нет, — он покачал головой, — пока нет. Ну что там, Леня? — спросил он вошедшего в гостиную капитана.

— Смерть наступила предположительно между часом и тремя ночи, — отрапортовал Леонид, расчищая на диване место для своего чемоданчика, — точнее можно будет сказать после вскрытия. Я бы рискнул определить время смерти более точно, если бы знал, какой температуры была вода, когда его опустили в ванну.

— Опустили? — переспросил лейтенант.

— Его сначала ударили по затылку, в ванне это не сделаешь, — пояснил капитан, — а уж потом перерезали горло.

— Интересно, — произнес Приходько, выпятив губы, — зачем тогда весь этот цирк на воде?

— Может, потом полоснули по горлу, — предположил капитан, — чтобы уж наверняка. Ты еще долго? У меня там понятые ждут. Или пойду пока на кухню?

— Вот-вот, — согласился Приходько, — давай пока на кухню. Так, — он снова уткнулся в протокол, а потом перевел взгляд на меня, — значит, что вам хотел сообщить Михаил… — он посмотрел свои записи, — …Коромыслов, вы не знаете…

— Не знаю.

— И даже не предполагаете?

— И даже не предполагаю.

— А он вам не говорил о своих планах?

— Вечером он собирался в «Покер».

— Он что, играл в карты?

— Миша был сильным бильярдистом, — не скрывая сожаления, произнесла я, — а в «Покере», кроме карточных столов и рулетки, есть и несколько бильярдных столов.

— Ага, — промычал лейтенант, как будто мой ответ натолкнул его на какую-то оригинальную мысль, — Коромыслов играл на деньги?

— Вот этого не знаю, — честно призналась я, — в таких заведениях я с ним не встречалась.

— А где вы с ним встречались?

— Иногда на презентациях, — задумалась я, — а последний раз, кажется, на выставке.

— Когда это было? — дотошно выспрашивал лейтенант.

— В начале зимы, — вздохнула я, — это можно уточнить по записям.

Мы перебрались на кухню, чтобы освободить гостиную для капитана, после чего лейтенант еще почти час мурыжил меня вопросами. Среди них попадались, как мне показалось, откровенно глупые, но в основном все-таки спрашивал по делу. Из коротких фраз, какими Приходько обменивался с капитаном, я поняла, что квартира Миши Коромыслова ограблена, но как-то странно: в шкафу обнаружена небольшая сумма в долларах, ее грабители почему-то не тронули, еще несколько довольно дорогих вещичек вроде золотых часов и ручки «Паркер» капитан нашел в спальне. Лейтенант дал мне подписать показания, записанные с моих слов, и проводил до двери.

— Если что-нибудь вспомните — звоните. — Он протянул мне листок с номером телефона. — Может быть, мне еще придется вас побеспокоить, — добавил он.

— Конечно, я понимаю, — кивнула я и вышла на лестничную площадку.

— Тебе звонил Егоров, — сообщила Маринка, когда я вошла в приемную.

Павел Егоров — корреспондент крупной газеты «Журналист», владельцем которой являлась торгово-промышленная группа, поддерживавшая губернатора. Поэтому хотя Павел как мастер своего дела мне импонировал, но как ангажированный для поддержания чести и достоинства губернатора внушал мне если не недоверие, то уж неодобрение — точно. Ему приходилось писать откровенно хвалебные, а то и подобострастные статейки или же пасквили на противников Парамонова, а таких в принципе не так уж и мало.

— Чего он хочет? — без энтузиазма поинтересовалась я.

— Он не сказал, — бросила Маринка, — просил позвонить, когда вернешься.

— Ладно, позвоню, — кивнула я, — а ты пока сделай кофе.

Я прошла в кабинет и сняла куртку. Села на диванчик, стоявший в дальнем углу. Закурила. На душе было прескверно. Смерть сама по себе не слишком-то приятная штука, а когда так нелепо умирают знакомые люди, то и вовсе становится тоскливо. Начинаешь размышлять о смысле и ценности человеческой жизни. Потом приходят более приземленные мысли. О мотивах, движущих убийцей, например. Неужели можно убивать ради обогащения? Мой журналистский опыт говорил, что да, так бывает, хотя в голове это не укладывалось. Я еще могла понять (не оправдать) убийство из ревности или из мести, когда человек действует в состоянии аффекта и в какой-то миг сам не ведает, что творит. Но чтобы убить из-за денег! Какой мелкой и низкой душой надо обладать, чтобы пойти на такое!

— Ну, что там? — Маринка принесла две чашки кофе, вазочку с печеньем и устроилась рядом со мной на диване.

— Мишку ограбили, — грустно произнесла я, — ночью.

— Вот гады, — возмутилась Маринка, — я бы таким устраивала показательные казни на площади, как раньше.

— По статистике, — я меланхолично посмотрела на нее, — чем строже наказание, тем больше совершается тяжких преступлений.

— Получается, что преступников не надо наказывать! — негодующе воскликнула Маринка. — Ерунда какая-то.

— Да, — удрученно сказала я, — перед государством стоит в этом плане трудная задача.

Я взяла чашку и сделала несколько маленьких глотков. Кофе, как всегда, у Маринки получился что надо. Тут же поймала себя на мысли, что сейчас не самый подходящий момент, чтобы восхищаться вкусовыми ощущениями, но так уж устроен человек. Не может он постоянно скорбеть или постоянно радоваться. Любое состояние со временем превращается в свою полную противоположность. И ничего с этим не поделаешь.

— Ты Егорову звонила? — напомнила мне Маринка.

— Сейчас не до этого, — отмахнулась я.

— Ну, что ты так раскисла, Бойкова? — Маринка тоже взяла чашку с кофе.

— Что же мне теперь, надеть веселую маску? — поддела я ее.

— Ну, зачем маску, — отпарировала она, — займись каким-нибудь делом, отвлекись.

Переливчато запиликал телефон, и Маринка сняла трубку.

— Егоров, — шепнула она мне, зажав микрофон ладонью, — будешь говорить?

— Давай, — я поставила кофе на стол и взяла трубку. — Привет, Павел Анатольевич. Что скажешь?

— Скажу, скажу, — торопливо произнес Егоров, — только не по телефону. Есть чудненькая сенсация.

— Ну так и печатай ее сам, — без энтузиазма произнесла я. — В чем же дело?

— Ну ты за кого меня держишь, Бойкова, — обиделся Егоров, — не помнишь, где я работаю?

— Материал против местных властей? — предположила я.

— Я этого не говорил, Бойкова, но ты не пожалеешь.

— Ты откуда звонишь, Паша?

— Из автомата, — таинственно произнес Егоров.

— Ладно, — согласилась я, — давай твою сенсацию, только ты знаешь, я слухами не занимаюсь.

— Какие слухи, девушка? Есть человек, у которого имеются все необходимые бумаги. Ну, так я подъеду?

— Давай, — согласилась я, — только через часок, не раньше. Я должна немного прийти в себя.

— Что-нибудь случилось?

— Вчера ночью в своей квартире убили Мишу Коромыслова, я сегодня полдня объяснялась с ментами.

— Мишку? — обалдел Егоров. — Я его два дня назад видел. Об этом уже кто-нибудь писал?

— Сомневаюсь, я только что была у него на квартире.

— Тогда вот что, — собранно сказал Павел, — я пообедаю и подтянусь к тебе. Ты никуда не слиняешь?

— Жду!

Я не стану утомлять вас рассказом о моем коллеге Егорове Паше. Скажу лишь, что человек он в принципе неплохой (как принято говорить о людях, способных поддержать общее веселье, кстати улыбнуться или пожать кому-нибудь руку), в своем деле собаку съел, но вот что касается нравственных ориентиров… Жизнь, что ли, так его заела, то есть семейные заботы? Но ведь в конце концов решает-то сам человек, поддаться ему на искушения судьбы и своего профессионального положения, уступить ли воле обстоятельств или следовать своим маршрутом.

Если о том, продался ли Коромыслов, я определенно ничего сказать не могу, то уж о беспринципности и жадности Егорова знаю не понаслышке. В Егорове много фальшивого и показного, тем не менее он умеет ладить с людьми. Но это завидное качество, эта дьявольская коммуникабельность поставлены на службу сугубо прагматическим интересам. А может, именно стремление из всего извлекать выгоду как раз и заставляло Пашу проявлять чудеса сговорчивости и общительности? Что считать причиной, а что следствием? Или, как Ницше, плюнуть на причинно-следственный ряд и увидеть эти два свойства тесно переплетающимися, дополняющими друг друга и дающими друг другу импульс к существованию?

Эта извечная «задняя» мысль, приобретшая в светлой Пашиной голове статус особой извилины, и была причиной того, что при общении с ним возникала часто та досадная неловкость, то стыдливое замешательство, какое обычно испытывают искренние и открытые люди, когда видят на лице завзятого лицемера и честолюбца широкую улыбку и чувствуют на своем плече его благожелательно похлопывающую руку.

Выгода и польза настолько проели Пашины мозги, что его нельзя даже назвать коварным или вероломным, хотя, думаю, в иных, наиболее ответственных или критических случаях он мог бы позволить себе какое-нибудь невинное предательство. Вот опять этот эпитет «невинное»! А иначе не скажешь. Пашины интересы, очень земные и очень понятные испорченному противоречиями социалистического режима обывателю, выглядят такими естественными и по-детски эгоистичными, что язык не поворачивается назвать Пашу гадом и сволочью.

Я уже предвкушала дежурную Пашину улыбку, его снисходительный тон, задиристый блеск в глазах. Вот сейчас он войдет в кабинет со словами «всем привет!», повесит на вешалку свою короткую дубленку и, пригладив не по годам редеющие пряди пепельно-русых волос, усядется в кресло, забросив ногу на ногу, и состроит лукавую мину.

Но прошло достаточно времени, а Егоров не появлялся. Я набрала номер «Журналиста» и услышала: «Егоров полтора часа как вышел».

Где его черти носят? Или заглотил какую-нибудь новую наживку? Скандальчик или памфлетик с умеренной критикой властей и надеждой на устранение недостатков в местном капиталистическом строительстве? Ждать мне надоело, я поплелась к Кряжимскому. Обсудила с ним события текущего дня, поговорила о Коромыслове, его невеселой кончине и о том, что Егоров все-таки отъявленная скотина, раз заставляет меня столько ждать. Мы обменялись замечаниями по поводу очередного номера «Свидетеля», подосадовали на отсутствие острого материала и, выпив по чашке кофе, занялись каждый своим делом.

— Ну что, Егоров тебя надул? — съехидничала Маринка, когда я вернулась в свой кабинет.

— Ты как хочешь, — вскочила я, — а я иду обедать! Не могу же я целый день глушить кофе! У меня перед глазами темные круги уже. Я, между прочим, сегодня не завтракала, не успела, — соврала я в припадке жуткого недовольства всем происходящим.

— Зато показания успела дать, — усмехнулась Маринка, — что ты на меня-то орешь? Я, что ли, виновата, что тебя Егоров дурачит? Слышь, — вдруг понизила голос Маринка, — а может, он того?..

Она застыла в кресле с испуганно вытаращенными глазами.

— Чего того? — похолодела я. — Не мели чепуху!

Я глубоко вздохнула, пытаясь отогнать от себя подброшенную Маринкой мысль, и стала собираться.

— Если Егоров вдруг позвонит, скажи, чтоб звонил мне на сотовый, — деловым тоном сказала я Маринке, которая все еще не могла опомниться от сделанного ею страшного предположения.

— О’кей, — рассеянно процедила она, — только навряд ли он объявится.

— Это почему? — резко спросила я.

Она пожала плечами и зловеще расхохоталась. Похоже, нервы у всех — ни к черту! Я вышла из редакции в отвратительном настроении.

Егоров действительно не объявился. Я решила предать забвению эту глупую историю. Вернувшись в редакцию с бутербродами — есть в кафе почему-то было выше моих сил, — я пригласила Маринку. Она обрадовалась, увидев пакет с едой.

— Вот, — достала я из сумки кубики «Галлины Бланки», — сделай бульон, а то мы так наши желудки загубим.

Маринка выскочила из кабинета. Несмотря на мою решимость не вспоминать больше о Егорове, мучимая любопытством, я все же позвонила в «Журналист».

— Будьте добры Егорова.

— А кто спрашивает? — тоскливо поинтересовались на том конце провода.

— Бойкова, еженедельник «Свидетель».

— Вы знаете, — голос секретарши дрогнул, — произошло несчастье. Нам сообщили, что Егоров Павел Анатольевич около двух часов назад сбит машиной в районе Сенного рынка.

— Что-о? — теряя способность соображать, заорала я.

— Да, — ответил траурный голос секретарши, — мы очень сожалеем.

— Что с ним?

— Павел Анатольевич умер, — последовал трагический ответ.

— У-умер?! — отшатнулась я и, спохватившись, добавила: — Ах да, спасибо.

Я бессильно опустила трубку на рычаг, не в силах поверить в то, что услышала. Ну и дела! — чтобы совсем не скиснуть, возмутилась я. То один, то другой! И главное, все перед тем, как погибнуть, звонят мне и договариваются о встрече! В чем же дело? В той информации, которую они хотели мне передать? А может, просто совпадение? Да нет, не верится что-то. Тут в дверь осторожно протиснулась Маринка, неся две пиалы с «Галлиной Бланкой».

— Что с тобой? — внимательно посмотрела она на меня.

— Что-то мне есть уже не хочется…

— Что такое? — Маринка не сводила с меня недоумевающих глаз.

— Егоров погиб. — Я откинулась на спинку кресла и бессмысленно уставилась в потолок.

— Я ж тебе сказала… — Маринка пододвинула мне пиалу.

— Не время иронизировать! — прикрикнула я на нее.

— Я же не виновата, что у меня интуиция такая! — обиделась она. — Что с ним стряслось?

— Сбила машина, — вздохнула я.

— Кто его знает, — философски заметила Маринка, поднося губы к краю пиалы, — может, улицу переходил неосторожно…

— Ага, неосторожно, — насмешливо взглянула я на нее, — только раньше, как видно, он проявлял бдительность, а неосмотрительность проявил как раз тогда, когда шел ко мне на встречу.

— Когда-то все в первый раз случается, — пожала плечами Маринка.

— Твое замечание ничего нам не дает, — выразила я недовольство Маринкиной беззаботностью, — нужно по существу думать, а не ссылаться на вековую мудрость…

— Вот и думай, — фыркнула Маринка, — а я «Бланку» поем.

— Как не заладился день, так уж не жди ничего хорошего! — прикусила я губу. — Но какого черта такому осторожному человеку, как Егоров, держать у себя опасную информацию, которая стоила ему жизни? И не просто держать, а вознамериться передать ее «Свидетелю».

— Выторговать себе, наверное, чего-нибудь хотел, — ответила практичная Маринка, — ты — мне, я — тебе. Вот его принцип. А может, думал, ты ему за эти материалы кучу бабок отвалишь. Сколько видела его, столько изумлялась… Кот, объевшийся сметаной, не иначе!

— Но зачем коту так рисковать? — продолжала я недоумевать.

— Ну я же тебе сказала! — потеряла терпение Маринка. — Ешь давай. Че нам теперь, из-за всех этих папарацци и того, что с ними случается, голодать?

Я последовала настоятельному совету моей мудрой и вздорной секретарши.

— Не забывай, что мы сами папарацци, — сделав несколько глотков, все-таки возразила я ей, — интересная история, скажу я тебе. В квартире Коромыслова я обнаружила женские духи и трусики. Вчера он был в «Покере».

— Ну и что? — спросила Маринка, уплетая бутерброд. — Играл в бильярд, веселился, подцепил кого-то… Что здесь необычного?

— Если у него была какая-либо ценная информация, или даже опасная, я бы сказала, что не стоило ему рисковать идти в клуб да еще приводить кого-то домой.

— О господи, Бойкова, зачем, почему! Ты что, мужиков не знаешь? Коромысло, по всей видимости, человек азартный и до баб охотник. Пошел в клуб разрядиться, — сказала Маринка с набитым ртом.

— Не похоже…

— Да что ты такая мнительная! — прожевав кусок бутерброда, с досадой воскликнула она. — Ешь вон лучше!

— Может, он должен был с кем-то встретиться? — сделала я предположение.

— Мо-ожет, — лениво отозвалась Маринка.

— А что, если нам с тобой сегодня прогуляться в клуб?

У Маринки заблестели глаза, но потом природная осторожность и практичность взяли верх:

— Чтобы и нас укокошили?

— Кому мы нужны? Расспросим, был ли Коромыслов вчера в «Покере», что делал, с кем встречался…

— Охота тебе, Бойкова, подставляться! — выпятила губы Маринка. — Убили и убили. Нас это не касается. Что, мы теперь должны каждое убийство в городе расследовать?

— Решено, идем в «Покер». Вообще-то ты можешь не идти, — я лукаво скосила на подругу глаза.

— Как бы не так!

— Возьмем Виктора для гарантии. Ты не против?

Маринка засмущалась.

— Раз надо, значит, надо, — выразительно вздохнула она.

Принарядившись и наштукатурившись, мы отправились в клуб. Виктор неодобрительно косился на нас, пока мы, благоухая, как два куста лаванды, и обмениваясь ироническими замечаниями, сидели в машине. Слава богу, что он молчун! Иногда это его качество, которое в других обстоятельствах могло изрядно разозлить, вселяло бодрость, создавая иллюзию надежной молчаливой поддержки. Если бы еще взгляд его был чуть помягче!

— Веди себя естественно, — давала я Маринке указания, — надолго никуда не отлучайся. Не забывай, зачем мы в клубе. Публика там… сама понимаешь! Поэтому будь сдержанна и вежлива. Не груби никому, а то костей не сосчитаем.

— Да что ты меня пугаешь? — раззадорилась Маринка. — Как будто в первый раз!

Виктор остался в машине. По контуру золотых букв вывески бегали синие огоньки. Мы поднялись по ступеням из черного мрамора. В мерцающей мертвенно-зеленым светом витрине были выставлены два манекена, мужчина и женщина. Гладкое «тело» женщины открыто для обозрения. Мужчина, голова которого напоминала голову Мефистофеля, задрапирован в черную тогу. Ее широкие складки падали на черный бархат, застилавший пол витрины. Мужчина самодовольно и даже, я бы сказала, зловеще улыбался. У ног его веером разбросаны карты. Здесь же лежали небольшие разноцветные шары. В другой витрине висел макет бильярдного стола, подвешенный на веревках, обвитых зеленым плющом. На переднем плане, охваченные невидимой леской, бильярдные кии составляли причудливую композицию из прямых линий и острых углов.

Я еще раз поздравила себя с тем, что я женщина: вход для представительниц слабого пола — бесплатный.

— Мелочь, а приятно, — ехидным шепотком прокомментировала Маринка, расстегивая шубу.

Получив номерки, мы прошли в бильярдный зал.

Клуб только-только начал заполняться людьми. В бильярдном зале имелась стойка и несколько столиков поодаль от трех столов, покрытых зеленым сукном. Над одним из них уже корпели два стриженых затылка. За стойкой мой острый взгляд различил белую рубашку и черную жилетку бармена. Мы прошли к стойке.

— Для начала неплохо бы чего-нибудь выпить, — сказала я, — возьмем вина, например.

— Я не возражаю, — кокетливо улыбнулась Маринка, стреляя глазками в бармена.

— Чего желают милые барышни? — любезно обратился он к нам.

— Два бокала «Ахашени».

— О’кей!

Бармен бодро и ловко откупорил бутылку.

— Мы готовим отличные коктейли, — улыбнулся он белозубой улыбкой, — так что если хотите… — он пододвинул нам лист с перечнем коктейлей.

— Мы предпочитаем не смешивать, — спокойно ответила я.

— А мне интересно, — жеманным жестом Маринка взяла со стойки лист и опустила в него глаза.

Парень еще раз улыбнулся. Улыбка получилась меланхолично-извиняющейся. Словно он хотел сказать, мол, что поделаешь, вкусы у всех разные.

— Увлекаетесь бильярдом? — обратился ко мне бармен, посчитав внимательно изучающую список коктейлей Маринку неспособной сейчас вести с ним беседу.

— Отчасти, — со вздохом пожала я обнаженными плечами и поправила съехавшую накидку из синего гипюра.

— Я, например, — в спешном порядке отложила лист Маринка, — несколько раз брала в руки кий.

Она застенчиво улыбнулась и еще раз стрельнула в бармена глазками. Я понимала причину ее живого интереса. Молодчик принадлежал к той категории стройных, светловолосых, белозубых и широкоскулых мужчин, которые заставляли сильнее биться сердце моей секретарши.

— Инициатором этих игр, — благожелательно посмотрела я на бармена, — был некто Коромыслов Миша.

— А-а! — парень энергично заулыбался. — Он тут вчера всех замочил!

В словах бармена звучало искреннее восхищение.

— «Замочил», какое странное слово. А я думала, что это только наши чиновники и бандиты так выражаются. Прижилось словечко-то! — засмеялась я.

Парень немного растерялся.

— И что же, Слава, — прочитала я имя бармена на стойке, — долго Миша вчера здесь был?

Я томно вздохнула и облокотилась на стойку. От меня не укрылся тот факт, что мы стали привлекать внимание обладателей двух стриженых затылков на толстых шеях. Гул ударов начал редеть. А потные жирные физиономии братков подолгу не склонялись к зеленому сукну. Маринка была поглощена барменом, а тому, видно, очень хотелось почесать языком.

— Ушел около двух ночи, — усмехнулся он. — Вчера здесь был турнир — наш шеф выделил призы для занявших три первых места.

— Наверное, какая-нибудь мелочь? — Я решила поспособствовать тому, чтобы его словоохотливость не пропала даром.

— Не скажи, — повел он плечами, протирая стойку белоснежной салфеткой, — победитель должен был получить длинноногую блондинку на ночь.

— Значит, он ее не получил, — догадалась я.

— Получил, — Слава поставил передо мной рюмку с вином, — только не совсем то. Выбрали что-нибудь? — он склонился к Маринке.

— Да, — решительно сказала она, но потом сразу сбавила обороты, — то есть нет. Вы мне сами что-нибудь сообразите.

— Соображают на троих, — снисходительно улыбнулся бармен, — может быть, «Солнце пустыни»?

— Ага, — согласилась Маринка, — давай «Солнце…».

Он отмерил ингредиенты в шейкер и, ловко встряхивая его, придвинулся ко мне.

— Шеф, как я уже сказал, — продолжил он, — учредил три приза: пятьсот рублей, тысячу и первый приз — пятьдесят баксов. Ближе к ночи, когда уже осталось только три претендента на победу, он отправил Гошу — это его зам — за девочкой. Гоша вернулся примерно через час и сказал, что за эти деньги на ночь никто не соглашается. Шеф разорался, а тут еще один кент был, такой в костюмчике, как шпион. Он говорит, да я, мол, дешевле найду. Ладно, говорит шеф, делать-то нечего, надо обещание выполнять — найдешь дешевле, сдачу можешь оставить себе. Вот тебе машина, вот Гоша в помощь, двигай, не тяни.

Слава прекратил смешивать коктейль, открыл шейкер и вылил содержимое в высокий бокал. Украсил его долькой апельсина, сунул соломинку и пододвинул Маринке:

— Пожалуйста.

Маринка жеманно поблагодарила, обхватила губами соломинку и потянула в себя золотистый напиток.

— О-о! — восхищенно произнесла она. — Очень даже гуд.

— Стараемся, — белозубо улыбнулся Слава и снова повернулся ко мне. Было видно, что ему не терпится закончить историю.

— Ну, — подбодрила я его, — и что же дальше?

Дальше выходило так. Слава, перебиваемый изредка посетителями, чтобы приготовить для них коктейль или налить чего покрепче, рассказал, что, пока Гоша с незнакомцем в костюме ездил за призом для победителя турнира, у столов развернулось настоящее сражение, но победа Коромыслова почти ни у кого не вызывала сомнения. Когда же появился приз, то Мишин пыл тут же поубавился. Не то чтобы девица, которую доставили, слишком уж страшна, нет, она была, в общем-то, ничего. Но на первый приз она явно не тянула. Поэтому, как заметили и другие, Миша начал поддаваться, чтобы занять почетное второе место. Но так как играл он все же сильнее двух других бильярдистов, то проиграть просто не смог. Поэтому, подбадриваемый проигравшими, а в особенности призерами, он часа в два ночи в сопровождении своего подарка отправился домой.

Девицу, с которой ушел Коромыслов, Слава, к сожалению, не знал, но описал ее довольно подробно. Мы вместе с Маринкой посмеялись над его рассказом, чтобы таким образом отблагодарить его за старания, но смех наш, честно говоря, был довольно грустным, так как в отличие от бармена мы знали дальнейшую Мишину судьбу.

После этого я спросила у Славы, как бы нам повидаться с заместителем его шефа.

— Он еще не приходил, — заявил бармен, — хотя нет, уже пришел.

Он показал на плотного мужчину среднего роста в темно-сером длинном пуховике, пробиравшегося через зал.

— Игорь Аркадьевич, — позвал его Слава, — можно вас на минутку?

Распространяя вокруг себя запах дорогого парфюма, мужчина в пуховике приблизился к стойке. У него было круглое лицо с маленькими глазками и нос картошкой. Щуря глаза, отчего они казались совсем щелками, он поднял вверх меленькую ладошку.

— Славик, привет, — смешно сморщился он. — Как делишки?

— Идут, Игорь Аркадьевич, — кивнул в ответ бармен. — Тут вот у девушек вопросы к вам.

Игорь Аркадьевич озабоченно взглянул на нас с Маринкой.

— Что-нибудь случилось?

Славик молча пожал плечами. Кто тебя за язык-то тянул, ругнулась я про себя в его адрес. Но ситуацию надо как-то исправлять. И я поспешила успокоить Игоря Аркадьевича.

— Нет, Игорь Аркадьевич, ничего не случилось, — с натянутой улыбкой произнесла я. — Может, присядем за столик?

Славик, видно, надеявшийся услышать что-то интересное, вытянул губы от досады. Но я не хотела, чтобы он присутствовал при разговоре. Собственно, и разговора-то особого не было. Игорь Аркадьевич любезно прошел с нами к столику, и я сообщила ему, что победитель их вчерашнего турнира, наш с Маринкой знакомый и коллега, найден сегодня утром в своей квартире с перерезанным горлом. Поэтому я бы хотела узнать, если это не секрет, конечно, где Игорь Аркадьевич нашел ту девицу, которая послужила вчера призом и которую выиграл на свою голову Миша.

— Я ее не знаю, клянусь, — Игорь Аркадьевич сложил маленькие ручки на груди, — это Шурик с ней договаривался, а я в машине сидел.

— Но хоть как ее зовут-то, вы знаете?

— Люда, кажется, — неуверенно произнес он, — или Люся. Да, точно Люся.

— Это одно и то же, — заметила я. — А кто такой этот Шурик, он здесь часто бывает?

— Нет, — замотал головой Игорь Аркадьевич, — я его вчера первый раз увидел. Он странный какой-то, всю дорогу простоял возле столов, но за кий так ни разу не взялся.

— Может быть, кто-нибудь из ваших завсегдатаев его знает? — закинула я удочку.

— Это я могу узнать, — часто заморгал Игорь Аркадьевич. — Прямо сейчас.

Он поднялся и направился сначала к стойке бара, а потом к бильярдным столам, где лениво катали шары несколько мужчин.

— Видно, Аркадьевич за репутацию своего заведения дрожит, — с жалостной усмешкой сказала Маринка, когда он нас покинул.

— Ты бы тоже дрожала, если бы у тебя такое случилось, — я допила вино и, поставив бокал на стол, закурила.

— Ты думаешь, Мишку укокошила проститутка? — сменила Маринка тему.

— Я нашла в Мишиной ванной женские шелковые трусики и флакон духов, — задумчиво произнесла я. — Ты думаешь, Миша пользовался духами и носил дамское белье?

— Духами-то он точно не пользовался, — встрепенулась Маринка, польщенная тем, что ей предоставлено право на равных со мной принимать участие в расследовании, — а вот насчет белья не знаю. Сейчас такое кругом творится!.. — приподняла она плечи как настоящая аристократка. — Сам черт ногу сломит.

— Это точно, — согласилась я, — но только так было всегда, а сейчас мы просто больше об этом знаем. Вот так, голубушка, это называется свободой слова.

— А мне кажется, это называется извращенством, — пылко заявила Маринка, оставив свой коктейль. — По-моему, женщина должна носить женские вещи, а мужчина — мужские.

— Между этими понятиями такая условная грань, — слабо улыбнулась я, — что не ровен час ошибешься…

Возникший у нашего столика Игорь Аркадьевич прервал мою мысль, которую я собиралась развить.

— Нет, — сказал он опускаясь на стул, — никто этого хлыща не знает. Если у вас больше вопросов нет, то я пойду, мне нужно работать.

— Еще секундочку, Игорь Аркадьевич, — задержала я его. — Откуда вы брали вчера проститутку?

— Не я, — уточнил он, — а Шурик. А взял он ее от ресторана «Театральный».

— Вы о чем-то разговаривали с ней, когда ехали в машине?

— Нет, — предельно лаконично ответил Игорь Аркадьевич.

— А на какой машине вы ездили? — задала я последний вопрос.

— Машину давал Владислав Петрович, это наш босс, так сказать, — пояснил Игорь Аркадьевич. — Синяя «Вольво-740».

Игорь Аркадьевич так и сидел с нами, не снимая своего пуховика, на протяжении всего разговора. Он уже начал пот вытирать большим клетчатым платком, но почему-то верхней одежды не снимал. Когда я поблагодарила его, он направился к двери, расположенной неподалеку от барной стойки, и исчез за ней.

— Ну что, — Маринка выразительно посмотрела на пустой стакан, а потом на меня, — продолжим?

— Не сейчас, — сказала я, поднимаясь, — сначала мы кое-куда должны прокатиться.

— Далеко? — встревожилась Маринка, поднимаясь следом за мной.

— Да нет, здесь рядом, — успокоила я ее, — навестим жриц любви.

Мы оделись и вышли на улицу, где в машине нас поджидал Виктор.

— Ты не устал ждать? — Я села на переднее сиденье, предоставив в Маринкино распоряжение заднее.

Виктор неопределенно пожал плечами, что могло означать как «что ж мне уставать, работа-то сидячая», так и «могли бы и побыстрее управиться». Иногда я не вполне его понимаю, впрочем, он от этого, по-моему, не страдает. Собственно, зачем я его спросила, не устал ли он, я тоже не совсем понимала. Скорее всего это просто проявление заботы по отношению к нему, в чем он, впрочем, не очень-то нуждается. Возможно также, что я спросила его об этом совсем по другой причине, например, чтобы успокоить свою совесть. Ведь мы могли бы взять его с собой. Ну да ладно, кажется, я совсем запуталась.

— Ресторан «Театральный», — сказала я и закурила.

Виктор запустил двигатель и уверенно вывел машину со стоянки.

«Театральный» располагался неподалеку от центральной площади города, на которую смотрели окна областной администрации. Это соседство, однако, не мешало представительницам древнейшей профессии буквально под носом у отцов города зарабатывать себе на пропитание. Нельзя сказать, что власти совсем уж ничего не делали, чтобы избавиться от подозрительного соседства. Недавно, например, провели очередную кампанию.

Подъезжавшие машины, к которым не спеша подходили девицы, стали скрытно снимать на видеокамеру, а потом показывать номера машин по местному ТВ в утренних новостях. Кампания эта (некоторые правдолюбы, которые наверняка никогда не пользовались услугами такого сорта девиц, заявляли в прессе, что этой съемкой, мол, нарушаются права человека) вскоре бесславно завершилась, как и большинство других, а вот девицы у «Театрального» остались, и машины там по-прежнему тормозили, дабы увезти с собой очередную девицу, а то и двух-трех.

Вот к этому-то злачному месту мы сейчас и направлялись. Часы на приборном щитке показывали девять двадцать пять, то есть время, когда час пик в работе жриц еще не наступил. Но это как раз и хорошо, потому что девицы небольшими группками по двое-трое стояли у телефонов-автоматов, закрепленных на стойках и у высоких пирамидальных тополей, устремивших свои голые ветви к темному небу, высматривали лениво проезжавших потенциальных клиентов. Поэтому, когда Виктор остановил машину у ресторана, к нам подошли сразу три девицы. Они не видели, кто скрывается за тонированными стеклами «Лады», но не удивились, когда я опустила стекло и выглянула наружу. Я смотрела на их нашпаклеванные лица, раздумывая, с чего бы мне начать разговор.

— Ну что, — самоуверенно сказала девица в черных ботфортах выше колен и коротенькой шубке, — кого выбираешь?

— Я вообще-то не за этим, — немного смутилась я.

— А че тебе надо? — Девица в ботфортах сделала шаг к машине. — Можешь сразу двоих взять или троих.

— Мне нужно поговорить, — я открыла дверь и вышла на улицу.

— По-го-во-рить, — повторила девица и с усмешкой посмотрела на своих подруг, — за те же деньги — пожалуйста.

— А сколько? — поинтересовалась я.

— Четыре сотни за час, — назвала цену девушка, — за ночь две штуки.

— Так долго мне не надо, — через силу улыбнулась я.

— Минет в машине — сотка, — с грубоватым спокойствием пояснила она. — Ну как?

— Ты была здесь вчера? — Я достала сотенную купюру и зажала ее между большим и средним пальцами. — Примерно в час ночи.

— Нет, — равнодушно покачала она головой, — вон Светка была, — повернулась она к девице, одетой в шубу из лисы.

— Вчера ночью отсюда увезли вашу подружку на синем «Вольво-740», — я посмотрела в бесцветные глаза проститутки. — Кажется, ее Людмилой зовут. Ты видела?

— Ну, видела, — глядя куда-то в сторону, произнесла Света, — и что?

— Она сегодня здесь?

— Еще не приходила, — продолжая глазеть по сторонам, ответила она.

— Знаешь, где она живет?

Девица молча посмотрела на меня и отвернулась.

— Да не бойся, — успокоила я ее, — мне только поговорить с ней надо.

— А чего мне бояться? — пренебрежительно передернула плечами Света.

— Ну так ты знаешь ее адрес? — Я подняла руку с зажатой купюрой на уровень ее носа.

— Узбекская, дом восемьдесят пять. — Света взяла протянутую сторублевку и быстро сунула в карман. — Что-нибудь еще?

— А квартира?

— Это частный сектор, — сказала Света, — она с матерью живет.

— Как ее фамилия?

— Ямпольская, — бросила Света.

— Спасибо, — кивнула я девицам и села в машину. — Поехали на Узбекскую, — я достала сигареты, — дом восемьдесят пять.

— Ну что там? — Маринка положила руку мне на плечо.

— Люда Ямпольская, — я повернулась назад, — пока все сходится. Но она сегодня еще не появлялась. Может, повезет, и мы застанем ее дома.

Я села прямо и прикурила. По Узбекской мне приходилось несколько раз проезжать. Это одно из ярких воплощений так называемой социалистической действительности. Улица шла параллельно центральному проспекту, на расстоянии от него в два небольших квартала, но существенно от него отличалась.

Если проспект, соединявший два тарасовских вокзала, железнодорожный и речной — а по нему возили многочисленные делегации, прибывавшие в столицу Поволжья даже из дальнего зарубежья, — был вылизан и принаряжен, как дочь родная, то Узбекская, совсем наоборот, заброшена и грязна, словно нелюбимая падчерица. Мало того, она еще плохо освещена.

Даже Виктор, продвигаясь здесь со скоростью пешехода и сосредоточенно крутя баранку, чтобы уберечь автомобиль от попадания в выбоины, Виктор, из которого слова не вытянешь даже раскаленными клещами, и тот нелестно отозвался о качестве покрытия и о тех, кто за этим покрытием должен следить в силу своих служебных обязанностей. Он сказал примерно следующее: «Какого, блин, хрена, они так все запустили-то».

Вскоре он остановил машину у большого покосившегося одноэтажного строения, от проезжей части отгороженного ветхим забором. В просветах между досок виднелся двор. Я вышла из машины и постучала в калитку. Лай собаки, на который откликнулись соседские Шарики, заставил меня поморщиться от досады: не успеешь шагнуть в сторону забора, вся округа уже знает, что кто-то пришел к Ямпольским. Минуты через две я увидела темную фигуру, направляющуюся к калитке. Еще через несколько секунд калитка с противным скрипом распахнулась. Передо мной стояла немолодая женщина невысокого роста в телогрейке. В тусклом свете фонаря я разглядела ее лицо. Помятое, заспанное, с опущенными углами губ. Жиденькие пряди седоватых волос повисли вдоль лица.

— Добрый вечер, мне нужна Люда, — произнесла я на одном дыхании.

— А кому она не нужна? — с вызовом спросила женщина, окидывая меня быстрым и недоверчивым взглядом. — Ты из энтих, что ли, кошек драных?

— Что-о? — меня немного обескуражило такое невежливое, мягко говоря, обращение.

— Люська-то зачем тебе нужна? — сощурила она свои поблескивающие нездоровым блеском глазки.

— Поговорить надо, — грозно сказала я.

— Я ее со вчерашнего дня не видела, — с упрямым недовольством проговорила женщина, — загуляла поди! А дома жрать нечего! Она ведь несколько дней грипповала, вышла вчера на работу и пропала! Сука!

— А вы — ее мать? — подавляя в себе отвращение, поинтересовалась я.

Женщина сипела, ветерок донес до меня кислый запах перегара.

— Мать, — скрестила руки на груди мадам Ямпольская, — а ты кто? — бесцеремонно обратилась она ко мне, не сводя с меня своих пьяных насмешливых глаз.

— Я — журналист. Расследую одно убийство. Ваша дочь может быть в нем замешана, — резко произнесла я, дабы сбить спесь с этой люмпенши.

— Ну да! — обмерла она, но, тут же вновь обретя свое наплевательское спокойствие и плебейское высокомерие, решительно заявила: — Ко мне, милая, это не имеет никакого отношения. Да, Люська меня кормит, но я ее на панель не толкала, и пусть она из себя героиню не строит! Я хоть и лопаю ее харчи, а правду-матку ей всегда в лицо сказать могу. Так что пускай нос не задирает! А то что ни день — шампанское, шоколад, веселье, дым коромыслом…

— Понятно, — хотела было я пресечь эту словесную муть.

— Да что тебе понятно? — подбоченилась Ямпольская, окатив меня презрительным взглядом. — Ты моей жизни не нюхала. Я, брат, знаешь сколько повидала! Да ты не смотри, что я такая некрасивая стала, — развязно засмеялась Ямпольская, — за мной знаешь какие мужики ухлестывали! Я по машинам не скакала, цену себе знала, — гордо посмотрела на меня мамаша Люси, — а энта…

Она скривилась в презрительной гримасе.

— Значит, Люда не появлялась со вчерашнего дня? Когда она вчера ушла из дома? — Я поняла, что такой гражданке ничего не объяснишь и не докажешь, а я меньше всего сейчас претендовала на роль адвоката ее непутевой дочери.

— После пяти. Эта к ней, как ее… Светка пришла, и пошли шляться. Шалавы, че ж о них скажешь!

— А раньше Люда пропадала?

— Редко, — вздохнула Ямпольская и, сделав страдальческое лицо, покачала головой, — слышь, ты это…

— Что? — снисходительно мотнула я головой.

— Рублей двадцать не найдется?

Теперь на эту пьяницу жалко было смотреть. Куда девалась ее бравада? Лицо сделалось подобострастным до тошноты, черты заострились, глаза лихорадочно посверкивали и бегали. Я прочла в них алчную корысть и полное равнодушие к судьбе дочери. Как же тут при такой мамаше не выйти на панель? Скрывая отвращение, я достала из кармана и сунула ей в руку пятидесятирублевку. Увидев благородную купюру, она растерянно, я бы даже сказала, затравленно посмотрела на меня. Может, остатки элементарной совести проснулись?

— До свидания. Если Люда появится, пусть срочно позвонит по этому телефону.

Я достала блокнот, вырвала лист, написала номер своего сотового и протянула его подавленной мадам Ямпольской.

— Обязательно передам, — залебезила она.

Только вот ее хриплый надтреснутый голос не создан был для подобных пассажей.

Я вернулась в машину. Маринка пристально взглянула в мое лицо. Я чувствовала себя усталой и опустошенной. Наконец, не в силах вынести моей молчаливой меланхолии, она осторожно, словно боясь спугнуть чуткую лесную птицу, спросила:

— Ну что?

— Мамаша — алкоголичка, дочь — проститутка, обычная история. Ушла вчера и не появлялась. Не нравится мне это!

— Что же теперь делать? — простодушно спросила Маринка.

— Давай, Вить, опять к «Театральному». Надо кое-что еще выяснить у Светланы. Они вчера вместе с Люсей бродили. Может, Света что-нибудь знает… — Я закурила.

Маринка с сочувствием воззрилась на меня.

— Ты смотришь на меня, прямо как на боевого товарища, получившего орден героя и контузию в честном бою, — пошутила я.

— Скажешь тоже, Бойкова, — фыркнула Маринка, — я же вижу, какое у тебя лицо!

— Какое? — решила проверить я интуицию моей секретарши.

— Измордованное — вот какое! — засмеялась она.

Виктор только покачал головой.

— Измордованная морда, — подхватила я, — гарантирую вам, мои дорогие, что вы бы и минуты не прообщались с мадам Ямпольской без того, чтобы не послать ее куда подальше или не плюнуть в ее наглую пьяную рожу!

— Что, такая мерзавка?

— Да-а… — махнула я рукой.

Мы уже выбрались на центральные улицы. Растоптанный прохожими снег медленно сползал с тротуаров на дорогу. Фонари бодро поливали оранжевым сиропом эту мерзлую кашицу, хлюпающую днем под ногами пешеходов и колесами авто, а к вечеру ложащуюся на тротуары ледяным настилом.

— Весной пахнет. — Маринка опустила стекло и, высунув нос, пробовала уловить в воздухе что-то интересное.

— Ты как хищник, идущий по следу лани, — пошутила я.

— А мы и идем по следу этой Люси непонятной, — отозвалась Маринка, — знаешь, Оль, я все больше и больше склоняюсь к мысли, — откинулась она на спинку сиденья, — что это она Мишку кокнула.

— Ага, — усмехнулась я, — и в ванну его сама погрузила. Ты хоть знаешь, какие трупы тяжелые?

— А ты?

Мы глупо расхохотались.

— Просто в кино сто раз видела, — не отступала я, — представь себе, слабая женщина… А ведь Мишу худеньким нельзя назвать…

— Да-а, — с наигранной томностью вздохнула Маринка, желавшая, как видно, и дальше отпускать шуточки в лучших традициях черного юмора, — уж кто-кто, а я могу это сказать с уверенностью.

— Перебор, — намекнула я на присутствие Виктора.

Что же это получается, если он молчит, то можно о нем думать как о неодушевленном предмете и обращаться соответственно? Словно подтверждая мои слова, Виктор снисходительно хмыкнул.

— Тогда как? — допытывалась Маринка. — Кто Мишку убил?

— Мне кажется, Люся — подсадная утка. Ее попросили обслужить победителя бильярдного турнира, не сомневаясь, что таковым будет Коромыслов. Он отправился с ней к себе домой, и кто-то, кому выгодна его смерть, проник в квартиру, воспользовавшись хорошо оплаченной услугой проститутки. Может, она и дверь преступнику открыла…

— А сама ушла? — ехидно полюбопытствовала Маринка.

— На это можно только надеяться, — мрачно сказала я.

— Что ты имеешь в виду?

— Представь себе: ты убила мужика. Станешь ты разбрасывать у него свою одежду и оставлять свой парфюм?

— Может, растерялась? Может, все случайно вышло. Что, если он к ней с какими-нибудь извращениями приставал? — не унималась Маринка.

— Решил выместить на ней свою злость и досаду из-за того, что, приведенная неким таинственным Шуриком, она не соответствовала параметрам 90–60 — 90? — иронически заметила я.

— Говорят, сейчас эти параметры не в моде, — кокетливо сказала Маринка.

— А что же в моде, унисекс? По-моему, это тоже уже не актуально.

— Не знаю, что актуально, а что нет. Этих фотографов и кутюрье не поймешь! — с досадой воскликнула она. — Знаю только, что 90–60 — 90 вышли в тираж.

— И все-таки, — вернулась я к прежнему разговору, — как-то не укладывается у меня в голове, что Люся эта могла сначала ударить Мишку, а потом еще и перерезать ему горло. Представь: кто-то тебя достал, приставал к тебе, как ты сказала, с извращениями, хотя мне трудно вообразить себе такое извращение, на какое бы не отважились эти девицы за лишнюю зеленую купюру…

— Ну, приставал, — стала в оборонительную позицию Маринка. Она любую дискуссию почему-то воспринимала как покушение на свое драгоценное «я», — дальше что?

— Я бы, например, ограничилась ударом. Собрала бы вещички — и бежать. Неужели Мишины приставания могли разбудить в Люсе, обычной шлюхе, привыкшей к каждодневным унижениям, кровожадного зверя? Зачем ей перерезать ему горло?

— А ограбление? Ты забыла? — нашлась Маринка, решившая до конца отстаивать свою точку зрения.

— Сомневаюсь, — скептически процедила я.

— В чем? В том, что это действительно ограбление, или в том, что ради того, чтобы украсть несколько ценных вещей, Люся отважилась на убийство?

— Да ты прямо Шерлок Холмс: все раскладываешь по полочкам, — усмехнулась я.

— Есть у кого учиться, — намекающе заявила Маринка.

— Не верится мне, что это она перерезала Коромыслову горло. Она прекрасно знала, что множество людей видели, как Миша уводил ее из клуба. Зачем ей так рисковать? И почему она оставила свои вещи в Мишиной квартире?

— Я же сказала, растерялась, обалдела, когда увидела Мишку убитым, — не сдавалась Маринка.

— Налицо противоречие, — спокойно возразила я, — если, как ты говоришь, она перерезала ему глотку, причем сделала это сознательно, то эта ее предумышленность не вяжется с ее «растерянностью», пребывая в каковой она забыла в Мишкиной ванной трусы свои, да простится мне этот натурализм, и флакон духов. Если же это не она убила Коромыслова, то напрашивается вопрос, кто? И опять же почему в его квартире оказались ее вещи? Какова вообще ее роль во всей этой истории?

— А вот это мы и должны выяснить, — деловито подытожила Маринка.

Виктор остановил машину. По тротуару в своей обычной разбитной манере прогуливались проститутки. Они стреляли глазами по окнам проезжающего автотранспорта, переговаривались, сопровождая реплики вульгарным хохотом, демонстрировали кричащие туалеты, имевшие целью привлечь внимание.

Некоторые только вымученно улыбались и зябко поводили плечами. Возле чугунной ограды, в глубине тротуара, я заметила Светлану. Она стояла в обществе двух девушек, одетых в короткие шубки из крашенного в яркие цвета песца. В свете фонаря были видны их наштукатуренные лица со следами разочарования и скуки. Все курили. Света делала это с подчеркнуто независимым видом. Хлопнув дверцей, я направилась к этой «теплой» компашке. Девицы видели меня впервые — когда я разговаривала в прошлый раз со Светой, они отсутствовали. То ли с миссией выезжали, то ли еще до места работы не добрались. Они с любопытством уставились на меня, Света же сделала сердитое лицо.

— Я от Ямпольской, — сходу начала я, — ее там нет. Она со вчерашнего дня домой не возвращалась.

— А я-то тут при чем? — огрызнулась Света.

— Ты сказала, что видела, как она уехала на «Вольво».

— Ну и что? — вяло отозвалась она и зевнула.

— Того мужчину, который с ней разговаривал, описать можешь?

Я достала из сумки кошелек, а из него — сотенную купюру. Взгляды Светиных подружек сделались еще более заинтересованными.

— Расследование, что ли, какое? — догадалась одна из них, курносая блондинка.

— Ага, — пошловато усмехнулась Света, издавая языком такой звук, словно выковыривала клочок мяса из кариесного зуба, — расследование. Только я в эти игры не играю, — насупилась она, — какой хрен мне себя подставлять?

Я «злонамеренно» шелестнула купюрой. Но Света, похоже, отказывалась рисковать за сотенную или просто набивала себе цену, рисуясь перед подругами. Я присовокупила к сотенной еще одну такую же купюру.

— Здоровый такой, волосы черные, глаза тоже, так ниче мужик, симпатичный, лет тридцати пяти, нос крупный, но не такой чтоб картошкой или…

— С горбинкой? — помогла я.

— Ага, — Света мотнула своей упрямой головой, — только лицо какое-то недоброе, хмурое какое-то. Рот неприятный. Вот такой, — Света сделала кислую мину, опустив углы рта, — и говорил резко так, с наездом. Только когда Людка его осадила немного, начал уговаривать. Сто баксов обещал.

— А одет во что?

— В плащ кожаный, тоже черный, ха-ха, — развязно продолжила Света, — пахло от него этой, как его…

— «Уан мэн шоу», — назвала я распространенную марку мужского парфюма.

— Не-е, — пренебрежительно отозвалась Света, — «Фаренгейтом» несло. Это покруче, — с достоинством добавила она.

— Согласна, — дружелюбно улыбнулась я, — еще что-нибудь добавить можешь?

— Не-а, — ее рука инстинктивно потянулась за деньгами, — да, то есть могу, — вспомнила она, — если ты добавишь.

Я достала еще пятьдесят рублей. Света разочарованно вздохнула, но, видно, согласилась дополнить данную мне информацию за столь незначительную сумму.

— Говорил еще, что дяди крутые будут, и если Люська все как следует сделает, заработает никак не меньше трехсот гринов.

Света на миг задумалась.

— Это все?

— Все.

— Раньше ты этого дядечку не видела? — на всякий случай спросила я.

— Видела, — был ответ.

— Где, если не секрет?

— Секреты продаются и покупаются, — хитро улыбнулась она.

Я достала еще пятьдесят рубликов.

— Не-е, так дело не пойдет. — Света пренебрежительно выпятила губы и, словно соскучившись, завертелась на каблуках.

Я уступила, как говорится, просьбам трудящихся и выудила из кошелька еще полсотни.

— Другое дело, — довольно улыбнулась Света, — в баньке одной видела. Я туда не отсюда попала. Тогда я еще этой чернухой не занималась. Подружка одна предложила съездить в сауну с крутыми дядями. Вот мы и поехали.

Света замолчала.

— Ну и… — попробовала я ее подтолкнуть.

— Ну и… — в тон мне сказала она и сделала характерный жест большим и указательным пальцем, намекая на деньги.

Я покорно достала сотку, но спрятала обратно в кошелек пятидесятирублевку. Вот ведь цыганская порода: вымогает и вымогает!

— Там я его и встретила. А дяди, как видно, шишки были, — не без гордости сообщила Света.

— Чиновники, управленцы, бизнесмены?

— Да, да, чиновники важные. Что-то о бюджете трепались. Как бы его так крутануть, чтобы себе в копилки что-нибудь ссыпать. Только этот чернявый вроде как при них был. В разговоры ихние не лез, но все старался в рожу заглянуть, словно лизнуть собирался…

Она выразительно посмотрела на меня. Я молча расплатилась со Светой, полагая, что больше никакой ценной для меня информацией она не обладает, и вернулась в машину.

— Давай, Вить, побыстрее отсюда. Тошно что-то, — только и сказала я, сев на свое место.

— Какие мы чувствительные! — Маринка, похоже, обиделась на то, что ее многоминутное ожидание не получило должного вознаграждения в виде подробного отчета с моей стороны.

Засим мы решили на сегодня расстаться, вернее, так решила я на правах старшего по должности. И хотя мои полномочия главного редактора «Свидетеля» заканчивались с окончанием рабочего дня, никто возражать не стал. Сначала мы завезли Маринку в ее коммуналку, потом Виктор доставил меня в мои трехкомнатные апартаменты. Чтобы Виктору не пришлось добираться до дома на перекладных, я настояла, чтобы он ехал домой на моей «ладушке», а завтра утром, после моего звонка, приехал бы ко мне и отвез в редакцию. Может, у Виктора на этот счет были свои мысли, не знаю, во всяком случае, он мне о них ничего не сказал, чем я и воспользовалась. То есть воспользовалась его молчанием, которое посчитала за согласие.

Утром я люблю поспать подольше. Особенно в тех случаях, когда накануне поздно ложусь. Может, кто-нибудь устроен по-другому, но мой молодой организм нуждается в полноценном ночном отдыхе. Нагло пользуясь тем обстоятельством, что Сергей Иванович Кряжимский, мой зам, взвалил на свои плечи львиную долю моих обязанностей главного редактора, я позволяла себе иногда не заводить с вечера будильник и просыпаться не от его надрывно вибрирующего звука, а естественным образом.

Под утро я впадала в сладостное состояние полубодрствования-полудремы, которое незаметно, исподволь перетекало в ощущение парящей легкости, когда руки и ноги наливаются силой, в голове заново рождается мир, погибший вчера вместе со мной, ресницы сами собой взлетают и глазам открывается прекрасное, как в сказке Шахразады, утро. И даже не важно, ясный ли за окном день или льет как из ведра, — солнце у меня в душе. А рядом молчаливый друг будильник, и он из-за этой своей молчаливости становится еще ближе и роднее.

На этот раз все было не так. Вернее, не совсем так. Будильник я с вечера трогать не стала, только пожелала ему спокойной ночи, а вот про еще одного друга-приятеля забыла. Поэтому плавно текущий процесс пробуждения был напрочь скомкан, и я очнулась от верещания телефонного звонка.

— Алло, — не открывая глаз, я нащупала трубку и поднесла к уху.

— Доброе утро, Ольга Юрьевна, — нагло заявил мужской голос, показавшийся мне знакомым.

— Пусть будет по-вашему, — пробурчала я, — но лично я так не считаю.

— Что я слышу! — взял фальшивую ноту удивления голос. — Прямо уныние ослика Иа. На вас, Ольга Юрьевна, это не похоже.

— Кончай ерничать, Лютик, — наконец я узнала моего абонента, Романа Лютикова, с которым не общалась уже около года, — че тебе не спится-то?

— Во-первых, Бойкова, — Роман сменил тон на более серьезный, — я обычно сплю ночью, когда ночью не пью. Во-вторых, если я тебя разбудил, то прошу извинить, а в-третьих и самое главное, если ты узнаешь, что я тебе приготовил, ты забудешь про всякий сон, а станешь ползать передо мной на коленях и упрашивать, чтобы я поскорее тебе все выложил.

— Ну это навряд ли, — позволила я себе высказать недоверие, и в это самое время что-то торкнуло у меня в голове, потому что я знала, где работает Рома.

Лютиков работал в одной газетке демократического толка под названием «Глас народа», которая хоть и давала частенько острые материалы, но выходила таким мизерным тиражом, что эти самые материалы оставались практически никому не известными. Тем не менее Рома работал там уже не первый год. Может, из-за своего упрямства — а этого ему не занимать, — а может, по каким-то другим причинам, которых я не знала. Во всяком случае, там у него была возможность писать то, что он думает, хотя не всегда (да что там не всегда, почти никогда!) его критические наблюдения получали в городе широкий резонанс. Не один раз, зная его способности и нюх на сенсации, я пыталась переманить его к себе, но он всегда отказывался, мотивируя это надеждами, которые на него возлагало его либеральное начальство.

— Короче, Бойкова, — сказал он, — через час подгребай к Дому офицеров.

— Погоди-ка, Рома, — торопливо, боясь, что он положит трубку, сказала я, — давай лучше я к тебе подъеду.

— Ну нет, — заартачился он, — делай, как я сказал.

И повесил трубку.

Я сидела на постели и еще несколько секунд держала трубку возле уха, слушая короткие гудки. Потом все-таки положила ее на аппарат и кинулась на поиски сумочки, где у меня записная книжка. На розыски ушло не более пяти минут, но когда я наконец дозвонилась до «Гласа…», там мне ответили, что Лютиков в редакции еще не появлялся. Значит, он звонил из дома, решила я и, торопливо найдя его домашний телефон, попыталась дозвониться туда. Насчитала восемнадцать длинных гудков и только после этого повесила трубку. Во рту стало сухо и противно. Где еще искать Лютикова, я решительно не знала. Я прошла на кухню, достала из холодильника ополовиненную пачку апельсинового сока и принялась жадно пить прямо из отрезанного носика. Утолив жажду, позвонила Виктору и направилась в ванную.

Может, все еще обойдется, и Ромка не станет третьей жертвой, думала я, принимая душ, наскоро перекусывая и наводя марафет. Очевидно, что есть какая-то информация, из-за которой погибли уже два журналиста. Можно было бы списать эти два происшествия как случайные, если бы Коромыслов и Егоров не позвонили перед этим мне и не сообщили, что у них кое-что есть для меня. До смерти Егорова я вообще-то думала, что Коромыслов пал жертвой нелепой случайности, что его зарезала проститутка, которую он выиграл в бильярд. Но после гибели Егорова все стало выглядеть в совершенно другом свете. Но что именно Коромыслов и Егоров знали и хотели мне сообщить?

Виктор посигналил из машины. Я уже наготове. Тут же вышла, заперла за собой дверь и спустилась вниз.

— Привет, — бросила я, — едем к Дому офицеров. У меня там встреча с одним журналистом, — пояснила я и, вспомнив, что сегодня еще не курила, достала сигарету.

ГДО, как сокращенно именовался Гарнизонный Дом офицеров, главным фасадом выходил на довольно узкую улицу, по противоположной стороне которой тянулась выкрашенная в черный цвет металлическая ограда парка Липки. Другим своим фасадом ГДО смотрел на еще менее широкую улицу, которая упиралась в эту самую ограду. Остановить машину там можно только на стоянке, перед главным фасадом.

Мы подъехали, когда до назначенной встречи оставалось еще десять минут. Единственное свободное место, где можно запарковать машину, оставалось только в самом конце стоянки. Я не помнила, знает ли Рома мою машину, а так как стекла в моей «Ладе» тонированные и снаружи через них ничего не видно, мне пришлось выйти. Да я и не могла спокойно сидеть на одном месте. Сначала походила туда-сюда вдоль главного фасада, а потом свернула на примыкающую улицу. Там стояли три мусорных бака, в которых ковырялся палкой бомж в старом пальто с поднятым воротником. Видно, он заметил, что я на него смотрю, потому что повернул голову в мою сторону. Его морщинистое лицо показалось мне знакомым, но бомж тут же отвернулся и продолжил свое занятие.

Я закурила и снова принялась гулять вдоль главного фасада. Уже пять минут прошло после назначенного времени, а Лютиков все не появлялся. Нервно вертя в руках сигарету, я снова дошла до угла ГДО, где почти носом к носу столкнулась с бомжем — тот закончил шерудить на помойке и направлялся по своим делам. Я сделала шаг в сторону, пропуская его, потому что он, как я поняла, сворачивать не собирался. Но он шагнул в ту же строну, преграждая мне дорогу.

Вот еще, только этого мне не хватало! Я сделала еще шаг влево. То же движение повторил бомж.

— Это я, — сказал он, — не удивляйся.

— Господи, Рома! — вскрикнула я обрадованно, но вовремя перешла на шепот. — Какого черта ты так вырядился?

— Для конспирации, — негромко произнес он, — кажется, за мной следят. Вернее, не кажется, я в этом уверен, но сейчас как будто удалось от них ускользнуть.

— От кого — от них? — недоуменно спросила я, оглядываясь по сторонам.

— Не верти головой, — прошипел Рома, — лучше слушай. Есть материал. Если его опубликовать, кое-кто из областного начальства вылетит из своих кресел без выходного пособия. Когда мне его предложили, я сразу понял, это не для моей газетенки. А у тебя тираж, и ты ни от кого не зависишь. Все остальные наши фуфелы просто не решатся дать его в печать. Я сразу подумал про «Свидетель», но когда попытался выйти из дома, чтобы предложить тебе эту «бомбу», понял, что меня «пасут»: афганская школа еще сохранилась. Пришлось немного отсидеться. — Рома слабо улыбнулся.

— Мог бы пригласить меня к себе, — хмыкнула я.

— Чтобы тебя нашли в ванной с перерезанным горлом? — невесело ухмыльнулся Лютиков.

— Ты знаешь?

— Слушаю новости. Иногда.

— Егорова сбили машиной, — сказала я, — он тоже звонил мне перед этим. Ты можешь хотя бы сказать, что за материал?

— Для этого я и пришел. — Рома все поглядывал в сторону дороги. — Мужик, который мне его предложил, сбежал с зоны. Его вроде бы подставили, но это в принципе неважно. Он тоже сейчас мертв — убит при задержании. Вся проблема в том, что я не знаю, где теперь искать этот материал. Мужик сказал, что все хранится у него в надежном месте. Ты должна мне помочь. Они теперь думают, что я все знаю, как Миша или Паша. Но не могу же я им сказать: «Ребята, отстаньте от меня, у меня ничего нет». Теперь или я найду эти проклятые бумажки, или меня найдут где-нибудь на помойке с дыркой в голове.

— А если ты их найдешь? — сгорая от любопытства и холодея от страха, спросила я.

— Тогда ты их опубликуешь, — злорадно усмехнулся Лютиков, — и такое закрутится! Им тогда не до меня будет и не до тебя, им придется свои задницы спасать.

— Ты хоть намекни, что за бумажки-то.

— Лет пять-шесть назад на захоронение радиоактивных отходов выделили огромные деньги, что-то порядка двадцати миллионов долларов. Наверняка ты слышала про этот поселок Шитово у нас в области, где находится склад оружия. Сейчас-то это не секрет, а тогда еще об этом мало кто знал. Погоди-ка, — Роман внезапно умолк, пристально глядя в конец улицы, где из-за поворота показалась неказистая серая «копейка» и медленно начала приближаться к нам. — Черт, — выругался Лютиков. — Ты на машине?

— Да, — только и смогла ответить я.

— Спокойно иди к своей тачке и не оборачивайся, — быстро проговорил Рома и, наклонившись, стал ковырять палкой у себя под ногами.

Я послушно двинулась вдоль улицы и, дойдя до угла, бросила незаметный взгляд через плечо. Лютиков шел следом. Дойдя до главного входа в ГДО, я сделала вид, что собираюсь войти внутрь, и снова обернулась. Ромка двигался следом, и если бы я не знала, что это он, никогда бы не смогла узнать его. Тут я вспомнила, что у Ромы жена была актриса, она работала в театре драмы. Видимо, Рома научился у нее искусству перевоплощения. В это время серая «копейка» тоже свернула в нашу сторону, и когда поравнялась с Лютиковым, водитель — темноволосый мужчина лет тридцати пяти — высунул в открытое окно пистолет с длинным глушителем, какие бывают обычно в фильмах про шпионов. Я услышала сухой щелчок… Серая «копейка» резко прибавила скорость.

Сначала я даже не поняла, что произошло; все мое внимание было приковано к серому автомобилю. Но когда перевела взгляд на Рому — а он уже не шел и не стоял, а лежал на тротуаре, — меня словно током ударило. Это же в него стреляли из этой чертовой машины! Забыв об осторожности, я бросилась на помощь Роману. Едва не растянувшись на утоптанном снегу, который еще вдобавок раскатали в одном месте до льда, я подлетела к Лютикову. Он лежал на боку со скрюченными ногами, поджав одну руку под себя. Рядом валялась палка, которой он копался в мусорных ящиках.

Нагнувшись над ним, я взяла его за подбородок и повернула его лицо вверх. Глаза были закрыты.

— Рома, Рома, — потрясла я его за плечо, — ты жив?

Он открыл на мгновенье глаза и тихо прошептал:

— Уходи немедленно, дура.

После этого закрыл глаза и замолчал.

Уйти?! Как бы не так! Я кинулась к машине, чтобы позвать Виктора, но он и сам, поняв, что творится что-то неладное, уже торопливо шел навстречу. Вместе с ним мы подбежали к недвижимому Лютикову.

— В машину его, быстро, — скомандовала я.

Виктор сначала недоверчиво посмотрел на меня, но увидев, что я не шучу, принялся за дело. В тот момент, когда мужчина из «копейки» выстрелил в Лютикова, на улице рядом с Домом офицеров никого не было, не считая двух-трех водителей, поджидавших на стоянке своих хозяев. Но они сидели в машинах лицом к фасаду и не могли видеть, как стреляли в Романа. И уж точно они ничего не слышали. Хотя падение Романа могло быть ими замечено.

Со стороны это выглядело примерно так: шел себе бомж, наверняка пьяный, да и свалился неожиданно посреди улицы. Тут к нему подбегает сначала девушка, то есть я, потом прилично одетый молодой человек — Виктор, и начинают этому бомжу помощь оказывать. Окно стоявшего неподалеку «мерина» опустилось, оттуда выглянула толстая рожа. Ухмыляясь и глядя на нас, как на дураков, браток сплюнул и произнес:

— Да вы че, в натуре, мараетесь? Проспится — сам уйдет.

— Сам проспись, — бросила я со злости и поторопилась следом за Виктором, он тащил Рому на себе.

Я перегнала его, подбежала к машине и, открыв заднюю дверь, помогла Виктору затащить Романа внутрь. Сделать это оказалось не так-то просто. Виктору пришлось прислонить его сначала к машине.

— Держи, — сказал он мне.

Я пыталась держать Лютикова, прижимая к боку «Лады», но он был без чувств, ноги его не держали, и как я ни пыжилась, он выскользнул и почти сполз на землю. К счастью, Виктор к этому времени уже залез в машину с обратной стороны и подхватил его из моих рук. Он усадил Ромку на сиденье. Я поместилась рядом и рукой обхватила Лютикова за плечи. Виктор захлопнул дверь, занял место водителя и, обернувшись, выразительно посмотрел на меня.

— Куда?

Куда, куда?.. Если бы я знала. Точно я знала только одно — в больницу Романа вести нельзя.

Я приложила пальцы к шее Лютикова под подбородком, потом чуть сместила ладонь вправо. Пульс был слабым и неровным, но главное, был!

— Витя, — тяжело перевела я дыхание, — это мой приятель, журналист. В него стреляли. Он владеет очень важной информацией. В больнице его могут найти.

Может быть, предположение, что Романа нельзя везти в больницу, было не совсем обоснованным, но именно так я в тот момент думала. Если кто-то за ним следит и не уверен, что до конца с ним разделался, то наверняка попытается это выяснить. А когда узнает, что Лютиков жив (господи, хоть бы он в самом деле остался жив!), то постарается исправить свою ошибку.

Но без медицинской помощи ему нельзя. Надо что-то придумать, и чем скорее, тем лучше. Я даже не знала, куда он ранен и как много мы имеем времени в запасе.

У меня нет знакомых врачей, имеющих частную практику. Вернее, такие есть, но профиль работы у них не тот.

Решение пришло как-то само собой. Я вдруг вспомнила об одной своей знакомой Елене Логиновой, она работала заведующей хирургическим отделением в Восьмой городской больнице. Единственным смущающим меня обстоятельством было то, что больница эта располагалась довольно далеко от центра. На то, чтобы искать какие-то другие варианты, времени не оставалось, и поэтому я решилась.

— Гони в Восьмую, — сказала я, и Виктор надавил на газ.

Добраться до Восьмой горбольницы от ГДО можно двумя путями. Один ведет прямиком через центр, и он короче, но там в это время суток можно надолго застрять в пробке. Другой проходит немного правее; путь этот длиннее, зато шансов застрять гораздо меньше. Это относительно новая четырехполосная трасса, почти без светофоров. К ней Виктор и направился.

Когда мы выехали на трассу, моя «ладушка» развила скорость, сравнимую со скоростью самолета. Не сверхзвукового, конечно, но весьма приличную. На спидометр я не смотрела, но судя по тому, что двигавшиеся в одном направлении с нами автомобили улетали назад, словно не ехали, а стояли на обочине, скорость громадная. И это зимой, когда сцепление колес с дорогой… В общем, сами знаете, какое зимой сцепление.

Честно говоря, мне было не до того, чтобы думать о скорости и о сцеплении, потому что на руках у меня затих Лютиков. Он пока не приходил в себя, и я поддерживала его голову, да и его самого, чтобы он не завалился набок. Но все же я заметила, что Виктор как-то занервничал. Сначала подумала, что он боится нарваться на пост ГИБДД с радаром, а потом поняла, что дело тут вовсе не в этом. Он постоянно поглядывал в зеркальце заднего обзора и слегка покачивал головой. Я немного отстранила Лютикова и с большим трудом посмотрела назад. Словно на невидимом канате, за нами следовала серая «копейка». По ее виду трудно было даже предположить, что она способна двигаться с такой скоростью.

— Ты видишь, Витя, — я тронула его за плечо.

Вопрос излишний. Конечно, Виктор ее заметил гораздо раньше меня, поэтому и начал нервничать. Но он все же кивнул на мои слова.

— Надо что-то сделать, Витя, — произнесла я умоляющим голосом, — он нас всех перестреляет.

Виктор слегка шевельнул одним плечом, что я истолковала как сомнение, мол, в жизни все бывает, но зачем же так утрировать.

В это время мы уже приближались к путепроводу через железнодорожные пути. Больница находилась на другой стороне. Впереди двигался троллейбус, который тоже собирался сворачивать на путепровод. Виктор обогнал его и успел вписаться в поворот перед самым его носом. Этим он отсек от нас серого «жигуленка», но легче нам не стало: впереди, перекрывая нам путь, двигался рейсовый автобус. «Копейка» не могла к нам приблизиться, но и мы не могли он нее оторваться. После движения с сумасшедшей скоростью по трассе наша теперешняя скорость в сорок километров в час казалась мне просто черепашьей, а подъем бесконечным. И все-таки он закончился.

Виктор надавил на газ, двигатель взвыл, и колеса, проскальзывая, потащили машину на обгон. В конце моста, на который мы вырулили, Виктору удалось объехать автобус, но тут возникло еще одно препятствие. Требовалось пересечь широкую площадь, по которой двигался транспорт в поперечном направлении. Его поток казался нескончаемым. Мы стояли и ждали, когда появится хоть малейший просвет в движении, чтобы рвануться вперед. Нам предстояло проехать через площадь, через трамвайные пути за ней, и тогда бы мы выбрались на дорогу, ведущую к больнице. Виктор поглядывал в зеркальце и постукивал пальцами по рулю. Я невольно тоже обернулась. Из-за автобуса, подпиравшего нас сзади, появился передок серой «копейки».

— Витя, — выдохнула я, но он и сам уже все видел.

Он надавил на клаксон и одновременно на педаль акселератора. Машина быстро тронулась с места, так как мы почти миновали мост и стояли под уклон. «Лада» проскочила буквально перед самым носом «Волги», та вовремя затормозила, чтобы не врезаться в нас. Водитель «Волги» тоже надавил на сигнал. Виктору пришлось немного притормозить, чтобы пропустить красную «Ауди», сбавлять скорость и останавливаться явно не собиравшуюся. За «Ауди» двигался «КамАЗ», и Виктор, рискуя оказаться под его колесами, снова рванул вперед.

Я зажмурилась, представляя, что сейчас с нами будет. Но обошлось. «КамАЗ» успел затормозить. Оставалось миновать второй двухполосный ряд, чтобы выехать к трамвайной линии. Это оказалось немного проще, потому что движение по направлению к городу было не таким интенсивным.

Серый «жигуленок», словно приклеенный, не отставал от нас. Я уже слышала сирену сине-белого милицейского «Форда», пробивающего себе дорогу воем и мельтешением проблескового маячка. Черт с ним, подумала я, по крайней мере, он отпугнет этого чернявого на «копейке». Ведь не полезет же тот на рожон. Но «Форд» находился еще далеко, а «копейка» со стрелком-водителем совсем рядом. Мне казалось даже, что я слышу рычание ее мощного двигателя.

Наконец мы добрались до трамвайных путей. Я услышала звонок приближавшегося трамвая и, повернув голову направо, увидела, что он уже в нескольких десятках метров от нас. Но Виктор не останавливался и даже не тормозил. Наоборот, он набирал скорость. Этот непрерывный трамвайный звонок до сих пор стоит у меня в ушах. Я почти что вижу, как справа надвигается эта красная громадина, она заслоняет одно окно машины, другое… Сплошное красное пятно неумолимо надвигается на нас, а мы движемся ему наперерез. Я зажмуриваюсь и слышу удар, потом противный, просто омерзительный визг, когда трутся друг о друга два куска металла, и чувствую, что наша машина начинает набирать скорость.

Открыв глаза, я увидела, что трамвай тащит перед собой серого «жигуленка».

Оставив Виктора в машине присматривать за пострадавшим, я как шальная вылетела из нее и помчалась к центральному входу. Растолкав небольшую очередь, добралась до окошечка, где сидела молоденькая медсестра в накрахмаленном голубом чепце, и, запыхавшаяся, выкрикнула:

— Девушка, как мне найти Логинову Елену?

— Заведующую хирургическим отделением? — спросила девушка, глядя на меня с беспокойным недоумением.

Люди за моей спиной возмущались подобной бесцеремонностью, но мне было не до того, чтобы реагировать на их едкие и враждебные замечания.

— Да, Логинову, — механически повторила я, чувствуя, как между лопаток течет холодный пот.

— Одну минуту, — девушка набрала какой-то трехзначный номер на внутреннем телефоне и отчетливо проговорила в трубку: — Здесь пришли к Елене Владимировне Логиновой.

— Скажите, что Бойкова, — не в силах оставаться в роли наблюдателя, громко сказала я.

— Бойкова, — повторила девушка, — к Елене Владимировне…

Видно, трубку теперь взяла сама Логинова.

— Ага, — девушка обнадеживающе кивнула, — вот в эту дверь, на третий этаж, Елена Владимировна ждет вас в ординаторской.

— У меня халата нет и сменной обуви…

— Елена Владимировна, — сказала девушка в трубку, — у вашей знакомой нет ни халата, ни сменной обуви. Ага… ладно.

Она положила трубку на рычаг и обратила ко мне свое свежее личико:

— Ждите, Елена Владимировна сейчас спустится.

— Спасибо огромное! — до глубины души почему-то тронутая обычной любезностью младшего врачебного персонала, я едва не расплакалась.

Нервы шалят, решила я про себя, отходя от окошечка. Теперь меня окружали не ехидно-агрессивные реплики, а презрительно-недовольные взгляды.

— Все-таки могли бы в очередь встать, — пробубнила не вынесшая молчания публики и моего хамства пожилая одышливая дама, на голове которой возвышался норковый берет, напоминающий спирали нарождающейся Вселенной.

— Проехали, мадам, — огрызнулась я, разряжаясь таким вот нехорошим способом.

— Молодежь! — передернула она плечами.

В ее устах это слово прозвучало как неприличное ругательство. От дальнейшего бесполезного диспута меня спасло появление Лены.

Господи, как важное положение меняет людей! Ленка располнела, повесила на нос очки, движения ее стали величавыми. Только улыбка осталась прежней — открытой и живой, естественной, я бы сказала. Она в голубом халате и чепце. Прядки ее коротких темных волос при помощи нескольких невидимок были аккуратно забраны под чепчик. В совокупности с очками это придавало Ленке строгий вид, который можно было бы назвать чопорным, если бы не благожелательно-добродушное выражение ее украшенного природным румянцем лица.

— Бойкова, ты, что ль? — обратилась она ко мне с дружеской фамильярностью. — Что, горло заболело? — пошутила она.

— Лен, — я отвела ее в сторону, к самому окну и понизила голос, — у меня к тебе дело срочное и важное.

— Ну, говори, — с интересом взглянула на меня Ленка.

— У меня человек в машине… раненый.

— Раненый? — насторожилась Ленка. — Как раненный?

— Огнестрельное ранение. Не знаю, насколько это серьезно… Дело сугубо конфиденциальное, — нагнетала я напряжение, — ты не посмотришь? Я отблагодарю!

— Ну ты, Бойкова, даешь! Преступник?

— Жертва.

— Давай его сюда, — скомандовала Ленка, — я к тебе санитаров пошлю.

— Нет, — решительно сказала я, — нужно так, чтоб никто не знал. А то неприятностей не оберешься!

— Да хватит из себя Джеймса Бонда ломать! — насмешливо посмотрела на меня она.

— У вас черный ход есть? — задала я идиотский вопрос.

Ленка кивнула.

— Где?

Она объяснила все диспозиции.

— Жди нас там, — сказала я, гордая тем, что так легко и просто решила проблему с сохранением Ромкиного инкогнито, — пойми, если через регистратуру… Все эти записи… Ну, ты меня понимаешь…

Ленка опять кивнула.

— Здесь точно нет никакого криминала? — озабоченно спросила Ленка.

— Зуб на холодец.

— Ладно, жду.

Ленка исчезла за той же дверью, из которой появилась, а я побежала к машине.

— Давай, — скомандовала я Виктору, — как можно естественнее.

Он ответил на мои суетливые действия и вздорную фразу недоуменным взглядом. Мы подхватили Лютикова, так и не пришедшего в сознание, и понесли-потащили к черному входу. Нам пришлось обогнуть здание больницы. Логинова ждала нас за выкрашенной в серый цвет стальной дверью.

— О, боже! — воскликнула она, увидев перемещавшегося исключительно благодаря нашей помощи Лютикова.

Его мотающаяся голова могла впечатлить кого угодно.

— Быстро к лифту! — Эмоции у Ленки сменились трезвой оценкой обстановки.

Мы загрузили Лютикова в лифт. Поднялись на третий этаж.

— Сюда. — Ленка уже отпирала белую дверь, расположенную слева, в закутке.

Направо шел широкий гулкий коридор. Словно сквозь туман различала я голоса людей. При выходе из лифта я краем глаза посмотрела в этот казавшийся мне просто огромным коридор: белые силуэты врачей и медсестер, медленно передвигающиеся фигуры больных в халатах, густые полосы дневного света на полу, открывающиеся и закрывающиеся двери палат и перевязочных…

Мы втащили Лютикова в комнату, разделенную на два отсека ширмой из натянутых на деревянную раму простыней.

— Сюда его, — приказала Ленка, зайдя за ширму.

Мы опустили Лютикова на кушетку, расстегнули пальто.

— Снимайте, только осторожно, — Ленка уже готовила инструмент.

— Лен, — заныла я, — он не умрет?

— Молчи, Бойкова! — прикрикнула она.

Сняв с большим трудом с Лютикова пальто, мы застыли рядом с кушеткой.

— Ты что, не видишь, у него плечо повреждено, — усмехнулась Лена типичной для знающего хирурга усмешкой, — что же вы, не рассмотрели?

Я не стала докладывать ей, что не было возможности серьезно заняться Ромкой, так как наши мозги решали более, не побоюсь это сказать, важную задачу — как выбраться живыми из опасной гонки. Ведь ежели бы мы погибли от руки того снайпера из «копейки», неизвестно, где бы сейчас находился наш друг.

— Ага, — облегченно вздохнула я, рассматривая рану безо всякого физиологического страха или отвращения. Словно она и только она являлась единственным доказательством взрывчатой силы информации, которой располагал Лютиков.

— Кладите его сюда, — Ленка указала на широкий стол, — и идите за ширму. Я сама справлюсь. У него болевой шок.

Мы повиновались доктору. Сидя на стульях возле покрытой салфеткой тумбочки, я втягивала ноздрями стерильно-йодисто-хлорный воздух больницы. Жаль, что курить нельзя. Мы слышали треск раздираемой материи, ледяное позвякивание инструментов, постанывание Ромки, Ленкины вздохи и ее же «так-так». Не знаю, как «пуленепробиваемый» Виктор, а я основательно взмокла. Вот ведь куда может завести работа папарацци, с внутренней усмешкой подумала я. Виктор непонимающе посмотрел на меня, нашла, мол, время улыбаться. А улыбалась я оттого, что теперь знала — Лютиков останется жив. Это, можно сказать, была чистая радость за такую же смертную тварь, какой являлась и я сама. Каким был и неподвижно сидящий возле меня Виктор, и даже Ленка, казавшаяся мне минутой назад почти волшебницей. Хирурги всегда представлялись мне людьми не от мира сего, хотя они только и делали, что копались в человеческих внутренностях, удаляли опухоли, резали живую плоть и зашивали. Что может быть натуралистичней? Но именно в силу этого хладнокровного копания и зашивания они выглядели этакими прометеями или гефестами благодаря своему таланту и искусству в умах и сердцах людей.

Мне почему-то хотелось так думать, и я думала, чувствуя неудержимое приближение дремы. Да, еще минута — и я засну. Я зевнула и снова улыбнулась. Вконец озадаченный Виктор тоже… улыбнулся. Наверное, для того, чтобы не чувствовать себя дураком. Или это блаженное выражение моего лица так на него подействовало? Смогло высечь божью искру из этого гранита? Теперь уже себя я склонна считать Прометеем. Каково это — быть прикованным к скале… Где-то в глухой Скифии… Ревет ветер и… орел…

— Пулю я удалила, — раздался бодрый голос словно с небес, — кость не задета. Эй, Бойкова, не спи — замерзнешь!

— А я и не сплю! — встрепенулась я.

Неземной голос оказался Ленкиным сопрано. Она стояла перед нами собранная и строгая.

— Он еще под действием анестезии. Очнется, дайте ему обезболивающее. И перевязки — два раза в день. У вас есть где?..

— Найдем, не волнуйся, — с энтузиазмом отозвалась я.

— Я за него, — ткнула большим пальцем через плечо Ленка, — волнуюсь! Берите его и…

Она улыбнулась.

— Лена, ты так меня выручила! — бросилась я ей на шею, когда Виктор скрылся за ширмой.

Я достала из кармана пять десятидолларовых бумажек и сунула в карман ее халата.

— Ты что, Бойкова! — покраснела и отстранилась она. — Я не за это…

— Купишь детям «Милки уэй», — засмеялась я.

Она попробовала всучить мне доллары обратно, но теперь уже я возмутилась и даже рассвирепела.

— Бери, а то в окно выкину! — пригрозила я.

— Тихо ты!

— Не знаю, как тебя и благодарить, — с чувством сказала я.

— Уже отблагодарила, — вздохнула Ленка, — ну что мне с тобой делать?

— Да перестань! Ты же не обязана…

— Слушай, прямо какой-то «Военно-полевой роман», — усмехнулась она, — где хоть вы этого нашли? Может, теперь по совместительству еще и над заблудшими душами опеку несешь?

Я знала, что Ленкина ирония такая же острая, как и скальпель, которым она привыкла орудовать.

— Это наш, Лена, коллега, — серьезно и даже торжественно сказала я, — а барахло на нем для конспирации.

— А я наклоняюсь и удивляюсь, — засмеялась она своей рифме, — что это от него не пахнет. От бомжей-то, сама знаешь, как несет! Щетины нет… А на лице словно клей резиновый высохший…

Скорее всего это и был резиновый клей, при помощи которого Лютиков искусственно, но не слишком искусно состарил себя.

— Не поднаторел товарищ наш еще в вопросах конспирации, — с наигранным сожалением ответила я, — но ничего, у него еще все впереди!

— Ой, Ольга, сколько я тебя знаю, ты все такая же смешная!

— Работа… — выразительно вздохнула я, — на психику действует! — Я покрутила пальцем у виска.

— Ладно, — махнула она рукой, — у меня времени в обрез, — она озабоченно взглянула на часы.

Мы прошли с ней за ширму. Лютиков лежал бледный и осунувшийся. Я помогла Виктору надеть на Ромку пальто и снова принялась благодарить Ленку.

— Смени пластинку, Бойкова, — со снисходительной иронией посмотрела она на меня.

— О’кей. Если что, звони.

— Ты тоже звони. Если консультация нужна да и так просто…

Подхватив нашего больного, мы тем же самым методом транспортировали его до машины.

В этот самый момент к дверям больницы подкатила «Скорая». Вышедшие из нее санитары вынесли носилки. Я, помогая транспортировать Романа, кинула в их сторону любопытный взгляд. Вот еще один несчастный, подумала я. Мужчина, лежавший на носилках, хоть я и взглянула на него лишь мельком (ну не до того сейчас, чтобы разглядывать его), показался мне определенно знакомым. Его темные волосы и нос с горбинкой запечатлелись в моем мозгу, словно на моментальной фотографии, сделанной «Полароидом». Но в то мгновение у меня не было сил напрягать свою память.

Санитарам, как, впрочем, и нам, не удалось избежать вопросительных взглядов остолбеневших зевак. Никак не отреагировав на вопрос, застывший в глазах добропорядочных граждан, молодцы в белых халатах понесли носилки к приемному покою, а мы принялись усаживать-укладывать Лютикова на заднее сиденье. Наконец, проделав все необходимые действия, отправились ко мне домой.

Слава богу, никто нас больше не преследует! Иначе у меня бы случилась истерика, да, да, самая настоящая.

И только когда мы почти добрались до дома, правда, не на такой скорости, на какой гнали к больнице, до меня как-то само собой дошло, где я могла раньше видеть того человека на носилках. А видела я его не далее как сегодня. Лицо этого брюнета я «сфотографировала», когда он стрелял из своей «пушки» с глушителем в Лютикова. Это человек из серой «копейки», которую протаранил трамвай, по счастливой случайности не расплющивший в придачу и нас.

У подъезда дежурили две бабульки. Закутавшись в пуховые платки, они вышагивали, проходя, наверное, за день не меньше пяти километров каждая. С ними я по соображениям вежливости, конечно, здоровалась, но как звать-величать этих дряхлых «синичек», не ведала. Я сделала морду кирпичом и, помогая Виктору открыть дверь и извлечь Ромку, вошла следом за ними в подъезд. Эта сцена не смогла уберечь нас от критического шамканья старушек:

— Хотя бы меру знали, а то напьются… на ногах не стоят.

Хлопнувшая подъездная дверь не позволила услышать окончания этой обычной в таких случаях сентенции. Мы поднялись в квартиру.

— В гостиную, — скомандовала я.

Мы уложили Лютикова на тахту и только тогда сели в кресла и перевели дыхание. Я сняла шубку, проклиная себя за то, что вообще ее надела. В куртке я несомненно чувствовала бы себя более комфортно.

— Ты как хочешь, а я — в душ, — крикнула я Виктору из прихожей.

Виктор находился в гостиной подле Ромы, поэтому я не сподобилась увидеть его равнодушный кивок. Под душем я провела не более пятнадцати минут, поздравив себя с пробудившейся во мне под давлением обстоятельств способностью совершать водные процедуры в таком аскетическом режиме. Дело в том, что я привыкла нежиться в ванне часа по два. Особенно после таких вот пробежек, погонь и поднимания тяжестей. Это (ванна, конечно) очень расслабляет и, я бы даже сказала, просветляет. Только в ванной меня посещает чувство безопасности, как ни вздорно и ни банально это звучит, чувство полной изоляции от себе подобных. В гостиной, или в спальне, или на кухне ты все еще для них достижима: радио, телевизор, телефон. А в ванной… Конечно, можно и туда прихватить с собой сотовый… если хочешь испортить себе удовольствие.

Растеревшись полотенцем и нацепив махровый халат, я вернулась в гостиную и предложила Виктору последовать моему примеру. Он немного смутился — я прочла это в его глазах. Но потом, видно, решив, что никакой вольности в этом нет, пошел в ванную.

Лютиков спал. Я тоже была не прочь растянуться на своей удобной кровати и вкусить прелестей Морфея. Но памятуя о двух мужчинах в моей квартире, наоборот, решила взбодриться и отправилась на кухню готовить кофе. Оттуда же и позвонила в редакцию. Ответила обеспокоенная, как она сказала, «нашим исчезновением», Маринка. Я вкратце рассказала, что с нами приключилось, из уважения к ее ранимому самолюбию.

— Вечно тебе везет! — воскликнула она, услышав притчу о благородстве и взаимовыручке. — А Виктор?

— Моется в ванной, — мне почему-то захотелось подколоть ее.

Я ведь могла этого не говорить. Так нет же, ляпнула правду! Моя пробудившаяся привычка каверзничать и ставить таких вот сентиментальных барышень в тупик меня, впрочем, порадовала. Это свидетельствовало, что я пребываю в полной боевой готовности, даже не выпив чашки кофе.

— Как?.. — растерянно промямлила Маринка.

— Не смотрела, не знаю. Но, наверное, в этом он не сильно отличается от других людей, — иронизировала я, — а вообще-то кто его знает. Я могу тебе рассказать, как это делаю я. Вначале…

— Бойкова, — послышался ее сердитый голос, — твоими байками…

— …бойкими?

— …сыта по горло. Тут, между прочим, тебе звонили, — принялась она тихо и вежливо мстить, — интересовались, не появилась ли ты в редакции.

— Кто?

— Не представился. Мужской голос. И кажется, не предвещающий ничего доброго.

— Да ты что! — усмехнулась я, хотя на душе у меня заскребли кошки.

Этот брюнет на невзрачной серой «копейке» с суперсильным двигателем запросто мог сообщить по мобильному номер моей машины своим приятелям. Имея связи в милиции, без особого труда можно быстренько вычислить владельца машины, а значит, и все другие мои реквизиты, включая номера домашнего и мобильного телефонов.

Ведь государство похоже чем-то на бабку-сплетницу у подъезда. Непременно хочет знать о тебе все-все-все. Не успеет человек появиться на свет, а ему на ногу уже вешают бирочку, чтобы не перепутать с другими новорожденными. Дальше — больше. Его данные заносят в регистрационный журнал, потом родители отправляются в ЗАГС, где получают на него первый официальный документ — свидетельство о рождении, а в ЗАГСе остается запись, что родился новый человек, за которым теперь нужен глаз да глаз: как бы он чего не натворил, недоумок.

В свидетельстве о рождении указаны его фамилия, имя и отчество, а также фамилии, имена и отчества его родителей. Если (а такое, к сожалению, случается) у новорожденного нет юридического отца, то отчество все равно ставят (для порядка). А где вы видели человека без отчества? Я имею в виду Россию, конечно, а не какую-то там страну загнивающего капитализма, где отчества, строго говоря, в документах может и не быть (что не мешает, однако, государству не менее строго относиться к учету своих граждан).

Отдали ли юного гражданина в ясли или детсад, идет ли он в школу или поступает на учебу в среднее или даже высшее учебное заведение, везде его берут на заметку и заносят в различные реестры, регистрационные журналы, и так далее, и тому подобное. Я уж не говорю о поликлиниках и больницах, в архивах которых хранятся данные о всех без исключения болезнях и страданиях гражданина данного государства.

Это я все к тому, что о-очень не просто, если даже не сказать, что невозможно, каким-либо образом выскользнуть из этой регистрационно-канцелярской государственной системы. Случаются, конечно, исключения, но они, как водится, только подтверждают правило. И все бы ничего, ведь все это государству просто необходимо знать о своих гражданах, чтобы лучше заботиться о них, если бы не одно «но». Если бы к этим регистрационным документам имело доступ только государство!

А что такое государство? Вы мне можете сказать, что государство, если дать предельно сжатое определение, это некий высший институт власти, осуществляющий контроль за соблюдением социально-правовых норм. Конечно, вы будете по-своему правы, но в том-то и дело, что на различных ступенях власти стоят более или менее высокопоставленные чиновники, которые, в сущности, и есть государство. И даже в жилищно-коммунальном отделе по месту жительства девушка, выдающая вам справку, является как бы одним из таких государственных чиновников. Низшего звена, разумеется. Но эта представляющая интересы государства девушка является в свою очередь чьей-то сестрой, дочерью или даже женой, к примеру. А к ней можно обратиться и официально, как к представительнице государства, и неофициально, то есть по-родственному или по знакомству.

И получается, что ваши секреты, о которых должно по идее знать только государство, уже вроде бы и не секреты вовсе. К такому вот умозаключению я пришла. Не скажу, что пришла я к нему именно в данный момент. Я подбиралась к этому умозаключению исподволь и довольно долго, можно даже сказать, что я его выстрадала.

Я попросила, вернее, обязала Маринку приехать ко мне домой. Она сначала отнекивалась, не понимая толком, в чем дело, потому что, чего уж греха таить, рассказ мой был неполным. Я опустила некоторые детали, и прежде всего Ромкино пребывание в моей квартире. Маринка, похоже, думала, что Лютиков остался в больнице. Повторяю, рассказ мой был коротким и нервным. Желание заплакать сменялось в течение нашей скомканной беседы желанием дико засмеяться. Единственное, что спасло меня от этих экстремальных состояний, это, как ни странно, Маринкина подозрительность и ревнивое недоверие в отношении наших с Виктором банных процедур. Ее способность даже на любую героическую притчу взирать как на вступление к информации о том, как мы с Виктором вместе и поодиночке приводили себя в порядок, была поистине удивительной.

Малейшая деталь могла настолько усилить это Маринкино подозрение, будто мы с Виктором любовники, договорившиеся между собой жестоко дурачить ее, что иногда в разговоре с ней я непроизвольно опускала ту или иную «жгучую» картину нашей с ним трапезы у меня дома или слежки, когда мы плечом к плечу долгие часы высиживали вдвоем в машине.

Маринка и Виктор нравились друг другу, но сложившаяся в их отношениях неопределенная позиция полувздохов-полунамеков не приносила покоя и удовлетворения обоим. Молчание Виктора значительно отягощало положение. Я порой иронизировала над этой «тайной», над этим покровом мечты и робости, который скрывал от глаз окружающих, да и от самих Маринки и Виктора прихотливую динамику их обоюдного влечения. Иногда этот налет непонятности меня раздражал, и все во мне требовало прояснения ситуации. Иногда я сама попадала в напряженное поле их молчаливых отношений и тогда думала, что не так уж плохо иметь такого воздыхателя, держа его все время на расстоянии и в то же время видя каждый день. Подобная интригующая половинчатость могла здорово щекотать нервы и быть отличным стимулом к совместной работе. А мне как руководителю это очень даже на руку!

Но когда изнемогающие Маринкины нервы принимались, словно щупальца, ловить меня и требовать ответа, терпение мое испарялось. Я могла и наорать, и подколоть. Все зависело от настроения.

Через полчаса, когда мы с Виктором пили кофе и беседовали на кухне (слово «беседовали», конечно, употреблено здесь лишь в контексте моего умения расшифровывать кивки и взгляды Виктора), раздался звонок в дверь. Я побежала открывать, но Виктор меня опередил. Он первым вышел в прихожую и, отстранив меня, заглянул в дверной «глазок». Вздох облегчения… Взгляд, полный смущения… Я поняла, за дверью — Маринка.

Виктор открыл дверь. Маринка с нарочито деловым и независимым видом смахивала снежинки с воротника своей расклешенной шубки. Я не стала заострять внимание на том, что снег вот уже дня три как не падал на нашу грешную землю.

— Ну, — строго взглянула она на нас, — что за срочность?

— Проходи, не бойся, — подколола я, — прямо на кухню. Мы там как раз кофе пьем.

— Кофе? — ревниво приподняла брови Маринка.

В ее глазах наше кофепитие, должно быть, выглядело жалким зрелищем. Несмотря на всю свою ревность, она не могла и мысли допустить, что мы нашли с Виктором общий язык, а кофе, приготовленный не лично ею, был для нее чем-то почти неправдоподобным.

Виктор помог ей снять шубу.

— А что это натоптано так? — удивилась она.

— Скоро узнаешь, — таинственно пообещала я, оттесняя ее из коридора на кухню.

— Может, мне для начала душ принять?

Все-таки приготовила шпильку! Я изобразила на лице улыбчивое добродушие, Виктор отреагировал слабой, как луч осеннего солнца, усмешкой.

— Ну зачем ты так? — с наигранной обидой посмотрела я на подругу. — Мы бы и рады оставить банные процедуры на вечер, — ехидно улыбнулась я, — но обстоятельства оказались сильнее нас.

— Сильнее? — с нажимом переспросила она.

— Тащить на себе раненого мужика, поверь, не то же самое, что в санатории отдыхать, — насмешливо, но уже с затаенным раздражением сказала я.

— А-а, — с фальшивым сочувствием протянула Маринка, — ну ладно, где ваш кофе?

Она спросила это таким высокомерно-пренебрежительным тоном, каким, наверное, опытный дипломированный хирург интересуется самочувствием больного, прооперированного не самым блестящим его учеником.

Маринка критическим взором оглядела стоявшие на столе тарелки и чашки и, закатав рукава, принялась собирать их в раковину.

— Там в морозилке антрекоты есть, — елейным голоском сказала я, — а…

— Бойкова, я все знаю! — коротко ответила моя ответственная секретарша.

Приготовив обед и по новой сварив кофе, Маринка, не теряя сосредоточенного достоинства первых минут, пригласила нас, читающих подле нее прессу, к столу.

— Нет ничего лучше жареного мяса, — в запале бросила я.

— При условии, что пожарено оно как следует! — уточнила Маринка.

— Марин, да брось ты! Мы тебе тут такой подарочек приготовили! — засмеялась я.

— Даже не догадываюсь, — обиженным тоном произнесла она, — так вы говорите, что чуть под трамвай не угодили?

— Да, да, чуть… — улыбнулась я Виктору, — а тот, ну, этот, из «копейки», угодил…

— Теперь, наверное, милиция в больницу нагрянет. Врачи же обязаны сообщать о таких случаях.

— Не нагрянет, — спокойно возразила я.

— Это почему же? — недоверчиво посмотрела на меня Маринка.

— Потому что у меня там знакомая работает, Логинова Елена, — объяснила я.

— Это ничего не значит, — фыркнула Маринка, — она что, тебе пообещала?

— О нашем посещении больницы знаем только мы с Виктором, Ленка да еще бессознательный Лютиков, — шутливо сказала я.

— Как так? — ничего не поняла Маринка.

— Прости, Маринусь, я не сказала тебе всей страшной правды, — сообщила я с жалобной гримасой, — Лютикова там никто не видел.

— Но он же там! — воскликнула, не выдержав, Маринка. — Что вы меня дурачите? И зачем вам потребовалось мое здесь присутствие? Обед приготовить?

Мне хотелось сказать: «Кофе сварить», но я не стала испытывать на прочность Маринкины нервы, которые и без того натянуты как тетива.

— Лютиков у нас, тут, — с идиотской улыбкой вымолвила я.

— А я-то думаю, чьи это башмаки грязные в прихожей и пальто… Сразу почувствовала, что-то здесь не так, — заулыбалась Маринка. — Это вы что же, — страшная догадка заставила ее выразительное лицо скривиться, — хотите повесить на меня этого «бессознательного»? Почему вы его не оставили в больнице?

— Вопрос излишний и глупый, — коротко ответила я, — побудешь сестрой милосердия. Это решено абсолютным большинством.

— А вы-ы? — заныла она.

— В редакцию, а потом в больницу.

— Зачем?

— Военная тайна, — рассмеялась я, — не волнуйся, тебе понравится.

— А вдруг он в сознание придет?

— Дашь ему обезболивающее, — деловито сказала я, — аптечка знаешь где? Там новокаин.

— Но я не умею уколы делать! — испугалась Маринка.

— Новокаин можно и пить. С ампулой справиться сможешь?

Маринка угрюмо молчала.

— Ты иди погляди, красавец какой!

Выпив кофе, мы стали собираться, а Маринка пошла «познакомиться» со своим подопечным.

— Бледный-то какой, — сделала она жалостливое лицо.

— Жить будет, — бодро сказала я, обуваясь в прихожей.

Маринка вышла нас проводить.

— Если что, звони, — я чмокнула ее в щеку, — и не злись. Так надо.

— Зна-аю, — тяжело вздохнула она и, скользнув по Виктору заботливо-неодобрительным взглядом, пошла в гостиную.

Мы сели в машину. Какое счастье, что благодаря таким простым вещам, как помощь подруги, час приятной беседы, ванна, обед и куртка, февральское существование вновь может обрести легкость радужного майского утра!

Кряжимский, ввиду отсутствия Маринки, расположился в приемной за ее столом. От этого приемная стала даже как-то импозантней выглядеть. Сергей Иванович — человек видный, хотя и худощавый.

— Сергей Иванович, — я подошла к столу, — здесь у Маринки таблички должны быть.

— Таблички? — Кряжимский поднял брови и выдвинул ящик стола. — Сейчас посмотрим.

Порывшись, он вынул пачку картонок на веревочках и протянул мне. Я выбрала одну, на которой красным по белому написано: «Извините, у нас учет», повесила ее с обратной стороны входной двери и заперла ее на ключ.

Виктор уже снял куртку и пристроился на стуле возле Кряжимского.

— Кажется, намечается совещание, — предположил мудрый Кряжимский и сделал серьезное лицо.

— Вы, как всегда, правы, Сергей Иванович, — сказала я, снимая шубу, — нам, — я кинула взгляд на Виктора, — нужно с вами посовещаться.

Хотела сказать «посоветоваться», но «посовещаться» больше соответствовало моему положению руководителя. Кряжимский посерьезнел еще больше и даже вздохнул.

Я закурила, благо у Маринки на столе тоже стояла пепельница, и принялась пересказывать Кряжимскому все события, имевшие место быть за последние три дня, начиная со звонка Миши Коромыслова. Виктор тоже внимательно слушал, хотя кое-что ему уже успела доложить Маринка, а в последнем приключении он принимал самое непосредственное участие.

Закончив, я встала, чтобы приготовить кофе опять-таки ввиду отсутствия Маринки.

— Меня интересует больше всего вот что, — я щелкнула рычажком электрочайника и снова села на кресло, — вы слышали что-нибудь про захоронение радиоактивных отходов, о которых говорил Лютиков? Получается, если он не ошибся, все происходило примерно в девяносто четвертом году.

— Я тогда работал в областной газете. — Кряжимский снял очки и начал протирать стекла. — В то время кое-какие издания уже считали себя независимыми, но, по сути, конечно, это было не совсем так. Если бы это было так, то из этого дела могли бы раздуть такое! Если и не мировую сенсацию, то по всей России прогремели бы, это точно. Да и Гринпис подключился бы непременно.

— Так что же тогда произошло? — не выдержала я и поторопила Кряжимского.

— По-моему, это был девяносто третий год, — неторопливо продолжил Кряжимский. — Из федерального бюджета областной администрации выделили деньги на захоронение или утилизацию, точно не помню, радиоактивных составляющих топлива ракет среднего радиуса действия, которые, как вы знаете, хранятся у нас в поселке Шитово.

— Знаем, знаем, — я положила в три чашки кофе и залила его кипятком, — примерно то же самое сказал и Рома. Только он говорил, кажется, о радиоактивных боеприпасах.

— Может быть, и так, — кивнул Кряжимский, — но это не имеет принципиального значения. Дело в другом. Деньги, полученные на захоронение отходов, действительно около двадцати миллионов в долларовом эквиваленте, областная администрация перечислила на счет военного ведомства, которое должно было заниматься утилизацией.

— Кажется, я что-то об этом тоже слышала, — я подала всем кофе.

— У нас тогда много про это говорили, но только между собой, — согласился Сергей Иванович. — Деньги эти были растрачены, а отходы свалены просто в овраг. Произошла настоящая экологическая катастрофа. Хорошо еще, что отходы не выбросили в реку, тогда последствия могли бы оказаться еще более плачевными.

— И чем же закончилось дело?

— Во всем обвинили генерала Гулько, он стоял тогда во главе военного ведомства. Быстренько состряпали дело и посадили его, если не ошибаюсь, на десять лет, так что через три года он должен выйти на свободу.

— Вы сказали, Гулько? — переспросила я, хотя прекрасно слышала, что сказал Кряжимский.

— Гулько, — подтвердил Кряжимский, — кажется, Григорий Петрович Гулько. А почему ты спрашиваешь?

— Какого-то Гулько, сбежавшего из мест лишения свободы, убили два дня назад при задержании, — я взяла в руки чашку с кофе, подержала ее немного и снова поставила на стол. — Вчера утром об этом происшествии сообщили местные новости. Что-то мне говорит, что это тот самый Григорий Петрович Гулько, которого посадили на десять лет. И убили его рядом с супермаркетом «Поволжье», недалеко от клуба «Покер», где в тот вечер играл Коромыслов.

— Да-а, — заметил Кряжимский, — похоже, так оно и есть.

— Конечно, похоже, — в эвристическом порыве воскликнула я, — Миша мне говорил, что более подробная информация будет у него утром, он и встречу мне назначил поэтому на следующее утро. Полагаю, он встретился с Гулько где-то рядом с клубом, а может быть, и в самом клубе. А потом, когда он простился с Гулько, на того натравили милицию. Вполне возможно, что убили по неосторожности, если можно так выразиться. Скорее всего он действительно побежал, потому что документов наверняка не имел.

— Почему ты так думаешь? — Кряжимский нацепил на нос очки и уставился на меня.

— В новостях сказали, что он сбежал из мест лишения свободы несколько дней назад, — пояснила я. — Только непонятно, зачем ему понадобилось бежать незадолго до освобождения? Кстати, что с теми деньгами, которые выделили на захоронение отходов?

— Тех денег так и не нашли, — удрученно сказал Кряжимский. — Выделили еще денег. На этот раз все сделали как надо. Овраг, куда свалили отходы, более-менее зачистили, и об этом все надолго забыли — не до того было. Тогда как раз Белый дом защищали, это казалось важнее всякой экологии.

— Получается, — задумчиво произнесла я, — деньги-то испарились?

— Из бюджета, — уточнил Кряжимский, — но наверняка не из карманов Гулько.

— Тогда его побег кажется мне совсем не умным делом, — сказала я и сделала несколько глотков кофе. — Если он припрятал денежки, отсидел бы еще три года… По сравнению с семью годами это не так уж много… А потом жил бы в свое удовольствие. Двадцать миллионов… — мечтательно вздохнула я.

— Здесь не все так просто, как кажется на первый взгляд, — пожевал губами Кряжимский. — Тогда я об этом особенно не думал, а сейчас смотрю на все по-другому. Свежим взглядом, как говорится.

— Интересно, что же вы увидели своим свежим взглядом, — иронично поинтересовалась я.

— Понимаете, — Кряжимский перевел взгляд с меня на молчащего Виктора, потом снова на меня, — тогда я не обратил внимания на то обстоятельство, что деньги перевели военному ведомству не частями, а все сразу. Ведь обычно как поступают? На тебе часть денег, начинай работать. Сделал часть, получи еще. А здесь всю сумму одним махом.

Я стала понимать, к чему клонит Кряжимский.

— Вы хотите сказать, — вставила я, — что деньги присвоил не один Гулько?

— Точно, Олечка, точно, — закивал головой Сергей Иванович, — ты совершенно права. Григорий Петрович наверняка с кем-то поделился.

— Если бы мы знали, с кем, — задумалась я, — то могли бы почти наверняка знать, кто убил или, правильнее сказать, кто стоит за убийствами Коромыслова и Егорова.

— Ты совершенно права, — заявил Кряжимский.

Я достала сигарету и закурила.

— А кто может быть подельником Гулько? — спросила я. — Все происходило так давно.

— Давай рассуждать. — Кряжимский отхлебнул кофе. — Кто в области распоряжается деньгами?

— Ну то есть как кто? — удивилась я. — Губернатор, конечно.

— В целом ты права, — кивнул Сергей Иванович, — но губернатор определяет только стратегию, а конкретные команды дает министр финансов области. В девяносто третьем году еще не было областных министерств, они образовались немного позже, а существовали отделы при администрации области. Так вот, начальником финансового отдела тогда был нынешний наш губернатор Дмитрий Алексеевич Парамонов.

— Ну и ну, — я едва не свистнула, — значит, это он…

— Я бы не стал торопиться с выводами, — тормознул меня Кряжимский, — но мне кажется, ты недалека от истины.

— Что значит недалека? — вопросительно взглянула я на своего зама.

— Ну, скажем так… — замялся Сергей Иванович, — наверняка это утверждать нельзя.

Я поняла, что он немного сдрейфил. Еще бы не сдрейфить, с пониманием подумала я, ведь это же не шутка — губернатор области. Это почти что царь Тарасовской губернии. Одного его слова достаточно, чтобы человек просто-напросто исчез с лица земли. Если я и преувеличиваю, то лишь самую малость.

— Ладно, — согласилась я, — не будем ничего утверждать, а просто порассуждаем еще немного. Гипотетически, так сказать. Почему Гулько взял всю вину на себя? Почему ничего не сказал на суде?

— Не думаю, что на твой вопрос можно ответить однозначно, — нехотя произнес Кряжимский, — тем более что мы рассуждаем гипотетически, как ты сказала.

— Да, да, — подбодрила я его, — конечно, гипотетически. Но я пока вижу на этот вопрос только один ответ. Ему пообещали оставить за это его долю, вот и все.

— Ну, свои-то денежки Гулько давно припрятал и отдавать никому не собирался, — заявил Кряжимский. — Скорее всего ему пообещали скорую амнистию, если он возьмет всю вину на себя. Этим-то и объясняется то, что он не сдал на суде своего подельника.

— А подельник его обманул и оставил гнить за решеткой, — закончила я его мысль.

— Вот именно, — согласился Сергей Иванович, — или Гулько вообще пообещали условное наказание. Не забывайте все-таки, что он был генералом. А как сказал один наш полковник, руководитель силового ведомства, когда ему вручали генеральские погоны, генерал — это не звание, это просто счастье. И вот этого счастья Гулько лишился. Обидно.

— За такие деньги можно снести и не такую обиду, — довольно цинично заметила я. — Но что же у нас получается в конце-то концов?

— Мне это видится так, — более смело продолжил Кряжимский, — Гулько, конечно, был потрясен вынесенным ему приговором, но сначала еще надеялся, что его скоро амнистируют. Когда же этого не случилось, он затаил обиду, и обиду нешуточную. Проходил год за годом, а в тюрьме они тянутся намного дольше, чем на воле… Денщика опять же рядом нет… Обида копилась и копилась… Он вынашивал планы мести, но сделать ничего не мог.

— Ну, подождал бы еще три года-то.

— О, — воскликнул Кряжимский, — три года для человека, горящего желанием отомстить, это огромный срок. Гулько решил сбежать. То есть, я хочу сказать, что сбежать он наверняка решил намного раньше, но требовалось тщательно подготовить побег. Ведь если бы его поймали, то месть отодвинулась бы на неопределенный срок, а то и вовсе стала бы несбыточной мечтой.

— И как же, по-вашему, он собирался отомстить своему обидчику? — сгорая от любопытства, спросила я.

— То, что он сделал, — сказал Кряжимский, — ты и сама уже знаешь. Гулько обратился к нескольким журналистам, чтобы опубликовать документы, содержащие, полагаю, компромат на Парамонова. Речь, безусловно, идет о бумагах, подтверждающих причастность последнего к той давней истории девяносто третьего года. Думаю, это могло быть распоряжение о переводе денег за его подписью или еще что-то в этом роде…

— А почему Гулько обратился именно к Коромыслову, Егорову и Лютикову?

— Может, он и еще к кому-то обращался. — Кряжимский посмотрел на меня поверх очков. — Не забывай, что он не был на свободе семь лет, за это время многое изменилось. Появились новые издания, а старые канули в Лету. Он просто не знал, к кому надо идти, и обратился к первым попавшимся.

— Теперь понятно, — задумчиво произнесла я, — почему все журналисты решили доверить эту информацию мне.

— Правильно понимаешь, — кивнул Кряжимский. — Если бы Лютиков — а у него в принципе была возможность дать этот разгромный материал в своем «Гласе народа» — опубликовал его, резонанс был бы мизерным, ты же знаешь, какой у него тираж. Статью бы просто не заметили. Коромыслову и Егорову просто не дали бы возможности для такой публикации; их издания под контролем губернатора. Вот они все и обратились к тебе. «Свидетель» — самое крупное независимое издание в нашей области.

— Судя по тому, — заявила я, — что Коромыслова и Егорова убили, а Лютикова тяжело ранили, губернатору или его приближенным известно, что генерал сбежал из тюрьмы. Как он об этом узнал? Неужели ему сообщают обо всех сбежавших преступниках?

— Обо всех, естественно, не сообщают, — снисходительно улыбнулся Кряжимский, — а о Гулько могли и сообщить. Он ведь не совсем обычный преступник; как-никак бывший генерал. Но есть и еще одна версия, раз уж ты об этом заговорила. Она, конечно, слабее первой, но тоже имеет право на существование. Можно предположить, что генерал ждал-ждал, что его освободят, а не дождавшись, решил, что о нем просто-напросто забыли, и решил о себе напомнить таким вот неординарным способом. Может быть, он даже как-то связался с губернатором или с кем-нибудь из его людей. Это глупо, конечно, но чего только в жизни не бывает…

— И как должен был отреагировать губернатор на это напоминание?

— Видимо, за Гулько сразу же установили слежку, ничего конкретного ему не ответив. А тогда уж он ожесточился и кинулся к журналистам. Но все-таки первая версия мне кажется более правдоподобной.

— Почему его сразу не убрали? Это ведь для губернатора ходячая бомба. Тем более почти через месяц очередные выборы губернатора.

— Наверное, его не сразу нашли, ведь губернатор все-таки не бог, хотя и достаточно влиятелен. А для того чтобы поговорить с Парамоновым, Гулько не обязательно было с ним встречаться, достаточно позвонить в приемную и назвать свою фамилию. Наверняка Дмитрий Алексеевич ее неплохо помнит. Хотя есть такая вероятность, что губернатор до сих пор ничего не знает об этом Гулько, а действуют его подручные, понимающие всю нависшую над их боссом, а следовательно, и над ними опасность.

Кряжимский вздохнул и двумя глотками допил остывший кофе.

— Все, — сказала я, поднимаясь, — совещание закончено, я знаю, что нужно делать.

— Может, и меня поставишь в известность о своих намерениях? — поднял голову Кряжимский. — Не забывай, что теперь, когда они знают, что Лютиков встречался с тобой, над нами всеми висит дамоклов меч.

— Ну конечно, Сергей Иванович, — кивнула я, — тем более что мне понадобится ваша помощь. Вы попытайтесь, пожалуйста, узнать, остались ли у Гулько в Тарасове родственники, и если да, то где живут. Они могут что-то знать о документах. Теперь только их публикация в «Свидетеле» может нас спасти. А мы с Виктором отправляемся в больницу — справиться о здоровье одного пострадавшего.

Добравшись без происшествий до больницы, мы отыскали Логинову, изумленную сверх всякой меры нашим появлением в стенах врачебного заведения.

— У вас что, — озадаченно посмотрела она на меня, — еще один раненый?

— Да нет, — рассмеялась я, — нам нужно навестить одного больного.

Мы стояли все в том же вестибюле приемного покоя. Народу было еще больше, чем в прошлый раз.

— Какого больного? — Логинова деловито взглянула на часы.

— Знакомого нашего. Сегодня под трамвай попал. Вернее, машина его попала… — Я умоляюще посмотрела на недоумевающую Ленку.

— А-а, — устало улыбнулась она, — Александра Звягинцева! Его сегодня Алик оперировал.

— Так он без сознания? — испугалась я.

— Да нет, у него переломы и черепно-мозговая травма. В сознание он уже пришел. Не волнуйся, жить будет, — ободряюще похлопала она меня по руке, которую я прижимала к груди.

— Можно, мы его навестим?

Логинова опять взглянула на часы.

— Через полчаса заканчивается время посещений… Да и как ты сможешь с ним общаться? Он под системой, весь в пластырях и иголках.

— Да нам и десяти минут хватит, — я выразительно посмотрела на Ленку, — нам бы только глянуть на него, как он, бедный…

Я заметила на обычно неподвижном лице Виктора подобие улыбки.

— Только вот халатов у нас нема.

— Галя, — позвала Логинова проходящую мимо санитарку, — вынеси нам два халата и тапки какие-нибудь.

Через две минуты мы уже поднимались по широкой лестнице на третий этаж.

— Он в «люксе», — пояснила Лена, — мы его сначала в общую положили, а потом нам позвонили, мол, кладите в «люкс». Шишка какая-то твой знакомый… — пожала она плечами.

— Откуда звонили-то? — полюбопытствовала я.

— Из администрации.

— А-а…

Палата-«люкс» находилась в конце коридора. На подступах к ней замирали обычные больничные звуки: скрип каталок, голоса больных, шарканье обутых в больничную обувь ног, дребезжание посуды, суетливые шаги медсестер и медбратьев.

— Вот наш Александр, — открыла дверь палаты и улыбнулась лежащему под капельницей брюнету Логинова.

Видок у него, конечно, еще тот, краше в гроб кладут. Лицо украшали пластыри и трубки, засунутые в обе ноздри и в уголок рта.

Звягинцев ошарашенно завращал глазами. Видно, не ожидал такой делегации.

— Мы недолго, — заверила я Ленку.

Она кивнула и зашагала прочь по коридору.

— Привет, Шу-урик, — с садистской дурашливостью обратилась я к пациенту, — эк тебя протаранило!

Я подошла к постели Шурика и присела на стул. Виктор закрыл дверь и встал возле нее.

— Тифо? — прогнусавил Звягинцев свободным от пластыря уголком рта и непонимающе посмотрел на меня.

— Поговорить надо, вот чего, — издевательским тоном сказала я, — ты кем послан, агнец божий?

Шурик из чувства протеста неловко замотал головой. Сделать более сильное движение ему мешали его загипсованные конечности и капельница, тонкая трубочка которой с иглой на конце была закреплена на сгибе его левой руки…

— Это не займет много времени, если ты, конечно, не станешь чинить препятствий следствию.

Звягинцев ошарашенно уставился на меня. В его глазах застыл ужас.

— Я, конечно, понимаю, каково вот так лежать здесь, с воткнутыми в тебя трубками, — с наигранным сочувствием продолжала я, — ну, ничего, поправишься. Может быть… Это ты нанимал проститутку, Люду Ямпольскую? — после некоторой паузы спросила я. — Вспомни, клуб «Покер». Тебя видели другие девушки. Видели и описали. Для чего ты ее нанял?

Я склонилась над Шуриком. Он демонстративно закрыл глаза.

— Чтобы убить Коромыслова? Отвечай! — Я схватила Звягинцева за плечо и слегка тряхнула его.

Он издал что-то похожее на стон и одновременно на вопль возмущения. Только очень тихий вопль.

— Ну, что? Будешь говорить, гад?

Я невольно взглянула на Виктора. По его лицу прочла, что он не одобряет подобных действий, и снова перешла на издевательски-ласковый тон.

— Говори, голубчик, а то вот возьму, — я тронула рукой тонкую трубочку, которая тянулась к его лицу, — и лишу тебя надежды на будущее.

Я потянула за трубочку.

— Ты сто! — задыхаясь от возмущения из-за такого святотатства, глухо вскрикнул, почти прошептал Шурик.

— Думаешь, рука не поднимется? Она уже поднялась, — я сжала трубку.

Шурик заметался по постели. Сжалившись над этим выродком, я разжала пальцы.

— Ну как? Оценил пределы моих и своих возможностей? — ухмыльнулась я, запрещая себе нервничать.

Звягинцев заморгал глазами. Опять же так неловко и жалко.

— Кто приказал тебе нанять проститутку?

— Кхуздев, — невнятно произнес Звягинцев.

— Кхуздев? — уточнила я.

Звягинцев слегка покачал головой из стороны в сторону.

— Груздев, — подал от двери голос Виктор.

Я удивленно посмотрела на него, потом снова обратилась к Звягинцеву:

— Груздев, правильно?

— Та, та, — заморгал глазами больной.

— Кто такой Груздев?

— Не хнаю.

— Знаешь, — я взялась теперь уже не за трубочку, а за краник, который в нее вставлен, — надо же внести какое-то разнообразие.

Ну и работа! Нешто я палач какой?

— Сам Пахамонова, — последовал ответ.

— Заместитель Парамонова? — снова уточнила я и, дождавшись утвердительного моргания Звягинцева, похвалила его: — Хорошо, мальчик. Если бы ты не сделал столько гадостей, я бы даже поцеловала тебя в лоб. Он у нас весь в испарине, — засюсюкала я, — ну, пойдем дальше. Кто убил Коромыслова?

— Пхоститутка, — сдавленно произнес Шурик.

— Не ври, Шура, а то мой приятель сделает тебя Шуро́й. Шутка, конечно. Зачем уродовать такую мордашку? Ну-у, мое терпение на исходе, — я подтянула трубку немного, чтоб Звягинцев мог ее видеть, и слегка повернула краник.

Шура опять выпучил от страха глаза.

— Коромыслова убил ты?

Звягинцев утвердительно моргнул.

— Отлично, Шура. Только всем жестам, даже самым желанным и долгожданным, я предпочитаю человеческую речь. Скажи, я, Звягинцев Александр, убил Коромыслова Михаила и сбил машиной Павла Егорова.

Я нащупала в сумке диктофон и включила его. Я бы, конечно, и раньше могла это сделать, но к чему давать кому-нибудь повод усомниться в том, что показания Шурик давал по собственному почину, а не под угрозой смерти.

— Итак, я жду. Вы, Александр Звягинцев, убили Михаила Коромыслова и сбили машиной Павла Егорова. Это так? — гневно повысила я голос.

— Так, — выдавил из себя Шурик.

И далее, превозмогая боль, усталость, ненависть и досаду, он повторил всю фразу. С соответствующим выговором, конечно.

— Молодец! — притворно восхитилась я его «мужеством». — А Людмилу Ямпольскую — проститутку, которую ты нанял, — тоже ты убил?

— Нет, — Звягинцев отрицательно покачал головой и закрыл глаза.

— Ну, отдохни, отдохни…

— Сука, — прошипел он.

Я выключила на время диктофон.

— Ты думаешь, я слабонервная, думаешь, вот возьму и вмажу по твоей поганой роже? Нет, Шурик, не на ту напал!

Мы еще немного пообщались со Звягинцевым. Я настойчиво «попросила» его рассказать, кто разделался с Людой Ямпольской. После недолгого сопротивления он мне все выложил. Жить-то хочется. Даже убийце. Может, убийце даже сильнее, чем обыкновенному обывателю. Хотя чем, интересно, отличается убийца от обывателя? Не кругозором же. Получается, что ничем.

Он все мне выложил. Конкретно. Оказывается, Коромыслов побрезговал полученным призом и, проехав с Ямпольской несколько кварталов на такси, высадил ее. Но Звягинцев в тот момент был с напарником — Игорем Сериковым. Звягинцев высадил Игоря, а сам отправился за Коромысловым. Когда тот поднялся к себе на четвертый этаж и начал отпирать дверь, Звягинцев ударил его по затылку рукояткой пистолета и затолкнул в квартиру. Там он раздел его, засунул в ванну и полоснул ножом по горлу, чтобы быть уверенным, что тот уже не очухается. Потом устроил в квартире видимость ограбления. К этому времени подтянулся Сериков, которому он сообщил адрес по мобильному телефону.

Сериков, зная, что Ямпольская проститутка, снял ее и уговорил заняться сексом в подъезде ближайшего дома. Ближайшего от того места, где ее высадил Коромыслов. Там Сериков зарезал ее, взял ее трусы для убедительности, флакон «In the clouds» с отпечатками пальцев Ямпольской и доставил «улики» в квартиру Коромыслова.

Все это с грехом пополам Звягинцев надиктовал мне минут за пять-семь. Я выключила диктофон, о котором он, естественно, не подозревал, и убрала руку от краника на трубке.

— Ну что, дружок, — сладко улыбнулась я Звягинцеву, — чао. Нам пора, а тебя ждет тюремный лазарет. Сначала тебя вылечат, а потом уж пустят в расход.

— Дуга, — брезгливо, насколько это позволял ему пластырь, поморщился Звягинцев, — это тепя пустят в гасход.

— Я постараюсь, чтобы этого не произошло, — нахмурила я брови и повернулась к Виктору.

В это время дверь отворилась и в палату вошла Ленка.

— Ну, Бойкова, — она развела руками, — сказала, десять минут, а сама уже почти полчаса. Все, все, все, завтра приходите. Здесь к Звягинцеву еще посетители.

— Да все уж, Лен, Саша держится молодцом, — я повернулась к Звягинцеву и помахала ему рукой. — Бай-бай. Пошли, Витя. Леночка, спасибо тебе огромное. Пока.

Мы вышли и нос к носу столкнулись с двумя высокими мужчинами в белых сорочках и серых костюмах, поверх которых накинуты халаты. Они ожидали у входа в палату. Это были молодые крепкие парни, с короткими стрижками, но не такими, как у бандитов. Один из них блондин, немного повыше другого, у него колючий, въедливый взгляд и тяжелый подбородок. Второй — шатен — пониже, но в плечах чуть шире, взгляд его был точно таким же, как у высокого, и даже еще более пронзительным.

— Мне показалось, — проговорила я, оборачиваясь к Виктору и не обращая никакого внимания на этих двоих, — что Саша скоро пойдет на поправку.

Высокий, когда мы вышли, подозрительно на нас покосился и двинулся было в нашу сторону, но на мгновение замер, видно, приняв нас за родственников Звягинцева. Этого мгновенья нам хватило, чтобы быстро пройти мимо этой парочки и зашагать по коридору к лестнице. Я взяла Виктора под руку и, сделав вид, что говорю ему что-то, обернулась. Возле палаты уже никого нет.

— Бежим, — шепнула я Виктору, впрочем, он и без моего напоминания прибавил хода.

Мы скатились по лестнице до первого этажа, на ходу снимая с себя халаты. Драные тапки без задников, выданные нам вместо нашей обуви, остались лежать разбросанными по всей лестнице. Я распахнула дверь палаты, откуда санитарка выносила нам халаты, и влетела туда. Санитарка сидела за столом и что-то пила из большой керамической кружки.

— Спасибо, — я бросила халаты на кушетку, стоявшую недалеко от двери, и мгновенно обежала глазами пол.

Вот они: мои ботиночки и сапоги Виктора. Виктор уже проталкивался в комнатку, отстраняя меня. Он первым подлетел к своим сапогам и мгновенно натянул их.

— Думаешь, он им уже сказал? — спросила я, влезая в ботиночки.

— Быстрее, — Виктор выглянул в коридор.

Мог бы и не торопить, мне и самой не терпелось покинуть это милое заведение! Правый ботинок никак не хотел налезать на ногу. Я бросила это дело, наступила пяткой на задник и двинулась к двери, но Виктор не выпускал меня.

— Пошли быстрее, Витя, — толкнула я его, — они же сейчас будут здесь.

— Надень как следует. — Виктор посмотрел на мою ногу.

Конечно, он оказался прав, как выяснилось дальше. Но в тот момент я была ох как зла на него. Задерживает, понимаешь, движение из-за какого-то дурацкого ботинка! Но Виктор стоял как стена, уговаривать его было бесполезно, и я снова склонилась к своей правой ноге. В конце концов я все-таки запихала ее в этот проклятый ботинок.

Виктор выскочил в коридор.

— До свидания, — вежливо попрощалась я с санитаркой, молча наблюдавшей за моей борьбой с ботинком, и кинулась следом.

Виктор был уже возле входной двери, но почему-то не открывал ее, а стоял рядом.

— Давай быстрее, — нетерпеливо прикрикнула я.

— Заперто, — ответил он и побежал к черному ходу.

Я снова рванула за ним, но врезалась в его спину, потому что он резко остановился.

— Тс-с, — прижал он палец к губам.

Да, я тоже услышала топот ног торопливо спускавшихся по лестнице людей в конце коридора, там, где черный ход.

— Через второй этаж, — шепнул Виктор и дернул меня за руку, увлекая к другой лестнице.

Мы добрались до нее раньше, чем приятели Звягинцева, и спустились в коридор. Стараясь не шуметь, взлетели на второй этаж и побежали по коридору к лестнице. Спустившись по ней, можно воспользоваться черным ходом. Приемные часы закончились, внизу никого не видно, но на этаже нам попадались отдельные больные, неторопливо совершавшие променад, и персонал в голубых халатах.

— Сюда в верхней одежде нельзя, — попыталась остановить нас одна сестричка с большими, черными как уголь глазами.

Виктор молча пролетел мимо нее, а я успела бросить через плечо:

— Мы уже уходим.

Подбежав к лестнице, я обернулась и увидела то, что и ожидала, и боялась увидеть. Размахивая руками, по коридору несся широкоплечий приятель Звягинцева. Полы голубого халата, который болтался у него на плечах, развевались, словно крылья огромной хищной птицы. Я выбежала на лестничную площадку и увидела ведро с водой, приготовленное для мытья полов, рядом к стене была прислонена швабра. Схватив это мирное орудие, предназначенное для мытья полов, я захлопнула дверь и вставила деревянную рукоятку в ручку двери. Почти сразу же дверь затряслась под мощными ударами, но устояла. Я кинулась вниз.

Где же второй, то есть первый, тот, с колючими глазами?

— Витя, берегись! — крикнула я что есть мочи, спустившись на один лестничный марш.

Я поняла, что высокий не остался стоять у главного входа, чтобы караулить запертую дверь. Где он должен быть, для меня уже не загадка. Но мое предупреждение, видимо, запоздало. Когда я еще была на лестнице, увидела, что Виктор, подняв руки к голове, стоит перед выходом и смотрит на колючеглазого, а тот держит в руках такую же «пушку», как у Звягинцева, и ствол ее направлен в голову моего шофера. Приплыли, называется!

Я рванулась назад, но колючеглазый заметил меня.

— Стоять! — услышала я снизу его хрипловатый голос. — Иди сюда, а то продырявлю твоему приятелю черепушку.

Замерев на минуту, я стала медленно спускаться. А что мне оставалось делать? Грохота сотрясаемой двери уже не слышно, видимо, широкоплечий дружок оставил ее в покое и бежит сейчас по второму этажу, чтобы присоединиться к нашей компании. На это ему понадобится не больше двух минут, и тогда… Тогда наша эпопея с разоблачением крупных шишек бесславно закончится, о других, более тяжких, а может быть, и непоправимых последствиях я старалась не думать. Надо что-то срочно решать, что-то предпринимать, что-то делать. Только вот что? Прямо хоть стой, хоть падай… Падай… падай… — закружилось у меня в голове. И я упала. То есть сделала вид, что поскользнулась на ступеньке, и, свалившись на пятую точку, сползла прямо под ноги колючеглазому.

— Аий-яий-яий-яй, — сосчитала я несколько ступеней, перебирая их своими ягодицами, и, задрав голову, посмотрела на колючеглазого.

Он тоже посмотрел на меня. Вернее, даже не посмотрел, а так, бросил презрительно-насмешливый взгляд, длившийся лишь короткую долю секунды. Но для этого ему все же понадобилось отвести взгляд от Виктора. Этого мгновения Виктору хватило, чтобы ударить блондина по запястью руки, сжимавшей рукоять пистолета, и почти одновременно ребром ладони по шее. Дальше последовала серия коротких, сильных ударов по корпусу, от которых колючеглазый согнулся пополам, а потом (о, боже!) колено Виктора поднялось и врезалось тому в лицо. Мне показалось, что я слышу хруст ломающихся костей. Но может, мне это только почудилось, ведь на мою способность восприятия самым плачевным образом могли повлиять те несколько ступенек, которые я пересчитала своим упругим круглым задиком.

— Пошли! — нагнувшись, Виктор схватил меня за руку и рывком поставил на ноги.

Откуда только силища такая берется! — успела восхищенно подумать я.

Виктор перешагнул корчившегося на полу блондина и открыл дверь.

— Там еще один, — вспомнила я.

— Знаю, — Виктор подтолкнул меня к выходу, а сам остался в тамбуре, — иди к машине, я сейчас.

— Понятно, — кротко кивнула я и, открыв вторую дверь, шагнула на улицу.

— Стоять! Назад! — заорали сзади меня.

Не иначе как шатен, решила я, что они, ничего поинтересней, чем «стоять», придумать не могут? Как заезженная пластинка, ей-богу! Я так и замерла, стоя одной ногой на улице, а другой в тамбуре больницы. Уйдем мы отсюда когда-нибудь или нет? Словно в ответ на этот вопрос за моей спиной раздался сухой и резкий звук ударов. После первого удара громыхнул о пол упавший пистолет, после второго — воздух резанул короткий полувскрик, полувздох, после чего на пол свалилось что-то тяжелое…

Я оглянулась. Занимая почти весь тамбур, на полу лежал шатен, рядом с ним валялся такой же, как у блондина, пистолет с глушителем. Виктор выталкивал меня наружу.

— Я же сказал, — почему-то шепотом произнес он, — в машину.

Больше я не стала медлить и, ноги в руки, понеслась к поджидавшей у главного входа «Ладе». Вскоре ко мне присоединился мой напарник.

— А ты молодец, — слабо улыбнулся он, отчалив от больницы, — здорово придумала упасть!

Ну надо же, молчаливый сфинкс заговорил! Выходит, я действительно молодец, смогла завоевать одобрение такого невозмутимого и каменно-равнодушного субъекта, каков Виктор.

— Это ты — молодец, — ответно улыбнулась я, — что бы я без тебя делала!

— Сотовый, — лениво произнес он.

Я и не обратила внимания на то, как в моей сумке надрывается мобильник, — до того ли было! Я с благодарностью посмотрела на Виктора, спасибо, мол, ты и тут меня выручаешь, и, достав трубку, прижала к уху, выдвинула антенну. На том конце встревоженная Маринка.

— Он очнулся… — Она прерывисто дышала, явно напуганная.

— Ну и прекрасно, — разомлев от сознания безопасности, промямлила я.

— И давай стонать…

— Ага… — прикрыла я веки, в то время как недремлющий Виктор управлял «Ладой».

— Что ага?! — взорвалась Маринка. — Я ему — новокаина, он проглотил, смотрит на меня как на инопланетянку…

— Ну, ты-то, надеюсь, объяснила ему все, напомнила?

— Напомнила, — с упрямой обидой процедила Маринка, — только боль-то у него, видно, не прошла, все стонет и стонет.

— Это тебе не комариный укус, — назидательно ответила я, — а ранение в плечо.

— Да я понимаю…

— И что же с ним теперь?

— Заснул, — с язвительной интонацией произнесла Маринка.

— Ну вот видишь, — облегченно вздохнула я, — не понимаю, что ты тогда так бесишься…

Здесь я, конечно, лукавила, потому что знала: бесится Маринка из-за того, что я «коротаю» время с Виктором. Но и она выдавала свое ревнивое опасение за беспокойство по поводу стонов больного Лютикова.

— А ты почему трубку не берешь? — с раздражением спросила она.

Да простится ей эта женская злость! Я-то знаю, как она бывает добра и внимательна, когда все мы в редакции, в непосредственном с нею соседстве ведем обычные рабочие беседы.

— Занята была, — с ударением на первом слове отозвалась я, посылая немому как изваяние Виктору заговорщический взгляд.

На этот раз он даже не усмехнулся. Просто правил моей «ладушкой».

— Чем, если не секрет? — настаивала на подробном отчете Маринка.

— Одним больным и двумя здоровыми бандитами, — зевнула я так, чтобы и Маринке стало слышно, — Виктор занимался аналогичным делом.

— Вы сейчас куда? — осведомилась она.

— Видно будет, — с садистской беззаботностью ответила я.

— Слышь, Бойкова, хватит из себя Терминатора разыгрывать!

— Не совсем удачное сравнение, — ехидно усмехнулась я, — ладно, приеду, расскажу о наших подвигах. Я тебе сама минут через десять позвоню.

— Тебя дождешься!

Я закончила этот дамский треп с Маринкой и набрала телефон редакции. На проводе оказался Кряжимский.

— Сергей Иванович…

— Да, Оля, я тут кое-что выяснил, — перешел он сразу к делу, — семья Гулько проживает по адресу улица Смирновская, двадцать семь «Б», квартира сорок девять. Жену зовут Софья Исааковна, дочь — Анна, а сын — Яков.

— Спасибо.

— У него жена, дочь и сын. Но сын вроде бы живет отдельно. Ты поедешь на Смирновскую?

— А как же! Хочу вам, Сергей Иванович, сказать, что ваша версия подтвердилась: за всеми этими убийствами стоит Парамонов. Так что теперь найти эти материалы и напечатать их — дело нашей чести.

— Как ты это выяснила? — полюбопытствовал Кряжимский.

Я кратенько рассказала ему суть.

Как и обещала, я тут же следом позвонила Маринке, предупредила ее, что едем не домой, а по одному адресу. Она немного поныла, как обычно, но смирилась. А что ей еще оставалось делать? Попутно мы обсудили с ней необходимость найти кого-нибудь, кто мог бы приходить ко мне два раза в день — делать Лютикову перевязки. Не бесплатно, конечно. Маринка пообещала одну свою знакомую медичку. Я дала добро. На том и порешили.

До Смирновской ехали молча, в обычном, так сказать, режиме. Виктор следил за дорогой, я глазела по сторонам. Странно, но нахлынувшая было на меня дрема исчезла, уступив место бодрости. Я пробовала представить себе жену Гулько, его дочь и сына. Мое воображение рисовало зажиточное, но натерпевшееся страху и мучений семейство, довольно замкнутое и недоверчивое. И вот мне сейчас придется это отчуждение и недоверие преодолевать, доказывать свою бескорыстную заинтересованность в деле Григория Петровича. Въехав во двор большого дома, мы вместе поднялись на лифте на четвертый этаж. Причем Виктор первым покинул кабину лифта и, выйдя на лестничную площадку, проделал все те маневры, которые считают необходимым выполнять профессиональные телохранители, дабы обеспечить своему клиенту максимальную безопасность.

— Можно, — шепнул он.

Я отпустила лифт и замерла перед обитой деревянной рейкой стальной дверью фирмы «Кайзер». Позвонила. Дверь тут же распахнулась, словно нас ждали. На пороге возникла худощавая фигура женщины с приятным интеллигентным лицом. Его не уродовала даже гримаса страха, застывшая на нем. Ей на вид лет сорок пять. Короткие каштановые волосы открывали еще гладкий лоб. Видно, что она следит за собой: ее живые миндалевидные глаза тонко подведены, на щеки наложен румянец, на губах алеет помада. Женщина была облачена в классические коричневые брюки и бежевую блузку навыпуск.

— Здравствуйте, — я благожелательно улыбнулась.

Женщина ответила мне немного растерянной улыбкой.

— Здравствуйте, — вежливо, но без энтузиазма сказала она.

— Меня зовут Бойкова Ольга, я — главный редактор газеты «Свидетель». А это, — кивнула я на Виктора, — наш фотограф.

Виктор буркнул что-то нечленораздельное.

— О! — улыбка женщины стала ярче, хотя чувствовалось, что она все еще в состоянии тревоги и напряжения. — Я регулярно читаю ваш еженедельник. Чем могу служить?

— Вы — Гулько Софья Исааковна?

— Да, — опять насторожилась она.

— Мне нужно с вами поговорить, — улыбнулась я.

— О тех бумагах? — прямо спросила вдова Гулько.

— К вам кто-то приходил? — догадалась я.

— Да, приходили, — удрученно проговорила она, — прошу.

Она посторонилась, и мы с Виктором вошли в прихожую.

— Сюда, — она указала на дверь гостиной, открыла ее и встала, пропуская нас.

Гостиная обставлена со вкусом. Ничего лишнего. Уют и порядок. Книжные полки соседствовали с двумя сделанными под старину шкафами, за безупречно чистым и прозрачным стеклом которых стоял расписанный синими цветочками белый фарфор. Красивый овальный стол занял почетное место в середине комнаты. На нем — трубка спутникового телефона, кипа журналов и газет. Мягкая мебель выглядела действительно мягкой и комфортной. Объемные кресла и диван, казавшийся просто огромным, как бы приглашали к неспешной беседе. Под ногами лежал коричнево-бежевый ковер. Я не стану перечислять всех изящных аксессуаров и безделушек, уснащавших поверхность двух задвинутых в угол тумбочек с причудливо изогнутыми ножками. Телевизор располагался на специальной подставке в другом углу, на уровне глаз сидящего человека.

— Извините, если я покажусь вам резкой, но нас замучили из-за этих бумаг, — нервно затеребила рукав блузки Гулько, когда мы расселись по местам.

Софья Исааковна выдвинула накрытые газетой пепельницу и портсигар.

— Курите, — разрешила она, и мы задымили.

— Я вас очень хорошо понимаю… — сочувственным голосом произнесла я.

— Ах, оставьте, — снисходительно махнула она рукой, — что вы можете понимать! Я читала ваши репортажи, уважаю вас за честность и смелость суждений, но на этот раз вы промахнулись.

— То есть?.. — решила я уточнить.

— Нет у меня никаких бумаг, — почти выкрикнула, заволновавшись, Гулько.

— Муж вам не говорил…

— Мне сейчас не до этого, — отрывисто проговорила она.

— Я понимаю…

— Да что вы заладили: понимаю… понимаю, — нетерпеливо сказала она, виновато улыбнувшись, впрочем, точно извиняясь за свою несдержанность.

— А кто, если не секрет, вас навещал?

— Да если бы я знала! — возмущенно воскликнула Гулько. — Ввалились трое.

— Один из них брюнет, нос горбинкой, с наглыми глазами?

— Да-да, — выпустила струю дыма Гулько.

Надо сказать, курила она элегантно, держа сигарету с какой-то меланхоличной небрежностью, что, впрочем, не очень вязалась с ее импульсивными движениями, когда, отвечая на мои вопросы, а вернее, уходя от ответов, она чуть ли не вскакивала с дивана.

Завскакиваешь тут, когда такое с мужем приключилось!

— Поня-ятно, — мрачно процедила я.

— Вы их знаете? — изменилась в лице Гулько.

— Знаю, на кого они работают.

— Я тоже догадываюсь, — с судорожной усмешкой сказала она.

— На Парамонова. Ведь именно он состоял в сделке с Григорием Петровичем? — намекнула я на прошлое.

— Мне ничего не известно, — нервно закашляла Софья Исааковна, — меня сейчас это меньше всего заботит!

— Вам не хочется вспоминать…

— Муж не посвящал меня в свои дела, — поспешно сказала она.

— Странно, — недоверчиво посмотрела я на нее, — очень странно.

— В каждой семье, — заволновалась Гулько, — свой специфический климат. Надеюсь, вы не станете с этим спорить?

— Не стану, — дипломатично согласилась я, — и все-таки я подчеркиваю: то, что вы можете вспомнить, то, что вы знаете, может оказаться очень важным для нашего дела…

— Я не одобряла этих дел, всего того, из-за чего Гриша так рисковал и попал за решетку. Вы думаете, легко мне было слышать его уговоры: ты потерпи, потерпи, ради наших детей, ради образования их. Он ведь хотел дать им отличное образование за рубежом, устроить их судьбу, — со слезами на глазах срывающимся от волнения голосом произнесла Гулько, — и вон как все обернулось!

В отчаянии она затушила в пепельнице недокуренную сигарету и тут же принялась за новую.

— И ваши дети получили образование… то, о каком мечтал Григорий Петрович? Это они? — Я показала на фотографию в изящной рамке на книжном стеллаже.

Гулько улыбнулась и кивнула.

— Одна получила, а другой получает, — невесело уточнила Гулько.

Потом ее потухший было взгляд потеплел и вспыхнул.

— Это мы с Анночкой у Яши в гостях.

— Он учится за границей? — догадалась я.

— Да.

— И где же, если не секрет?

— В Париже.

— Неплохо, — усмехнулась я.

— Зато цена какова! — округлила свои красивые черные глаза Софья Исааковна.

— Но у вас ведь нашлись на это деньги…

— У нас тогда все конфисковали, — потупила глаза Софья Исааковна и добавила: — Все, что было записано на Гришу… Машину, дачу… Слава богу, что квартира оказалась на меня оформлена…

— Вы сейчас работаете?

— На мне дом, — вздохнула она, — это не легкий труд, поверьте мне.

— На что же вы живете? — спросила я.

— Нам удалось кое-что сохранить… — заморгала Софья Исааковна.

— Давайте вернемся к тем троим, посетившим вас…

— А что возвращаться? — зябко передернула она своими узкими плечами. — Влетели, стали задавать вопросы, потом перешли к угрозам. Упоминали моих детей, мол, жизни ни тебе, ни им не дадим. Я испугалась, позволила им все обыскать. Они перерыли весь дом, но ничего не нашли! — последнюю фразу Софья Исааковна произнесла с каким-то горделивым злорадством.

Да уж, представляю, каково было этой хрупкой женщине один на один оставаться в квартире с этими головорезами.

— Они мне под угрозой смерти приказали никому ничего не говорить. Если пикнешь, сказал один из них, светловолосый такой, убью собственными руками.

— Вы, естественно, никуда не обращались…

— Естественно, — печально подтвердила Гулько.

— Ваш сын в Париже, а дочь?

— Она ничего вначале об этом не знала… — торопливо проговорила Софья Исааковна. — Я пообещала тем троим, что стану молчать. Лишь бы они нас не трогали.

— Вы знали, что ваш муж встречался с журналистами?

— Знала, — прямо ответила Гулько, — я его просила не делать этого, когда говорила с ним по телефону (сам-то он дома не появлялся и даже не сказал мне, где скрывается), но он ни в какую. Старые обиды, они ведь как стигматы, — угрюмо заметила она.

— Это так, — вздохнула я, — значит, Григорий Петрович не сказал вам, где бумаги? — я пристально посмотрела в ее черные глаза.

— Если бы я знала, где эти проклятые документы, — грустно усмехнулась она, — я бы их тем троим отдала. Счастье и покой детей, видите ли, дороже!

— А вы не догадываетесь, где ваш муж мог спрятать документы?

— Мы уж всех родственников обзвонили, так перетряслись! Я сначала дочери ничего не рассказывала, но меня только на день хватило. Она сама поняла, что со мной что-то неладное творится. Я в итоге ей все рассказала. Вот мы с ней и решили заняться поиском этих бумаг, — затушила в пепельнице окурок Гулько.

— А сын?

— Что сын? — не поняла она.

— Кто из детей, то есть, хотела я спросить, был Григорию Петровичу ближе? Обычно, я знаю, сын ближе матери, дочь — отцу.

— Может быть, — скептически усмехнулась Софья Исааковна, — в нашей семье это с точностью до наоборот.

— А дачу, сараи проверяли?

— Да у нас нет никаких сараев. На даче, правда, не искали… — засомневалась Гулько.

— Вы же сказали, что дачу конфисковали?

— Это другая, мамина.

— Все-таки странно, почему он вам не сказал…

— Не доверял, наверное, — печально улыбнулась Софья Исааковна, — и правильно делал.

— Вас тоже можно понять, — посочувствовала я ей.

— Можно, — согласилась она.

Я все-таки спросила у Софьи Исааковны адреса родственников, хотя не очень надеялась, что посещение их даст обнадеживающие результаты. Расспросила ее и о друзьях юности Григория Петровича. Таковых в Тарасове не было, потому что сам Гулько с Украины. О товарищах мужа по службе моя собеседница тоже не могла сказать ничего определенного. Служба — службой, а дружба — дружбой, как говорится. Узнала я также, что дочь Гулько преподает в Американском корпусе мира.

Простившись с Гулько, мы отправились в редакцию. Я совсем приуныла. Виктор кидал на меня неодобрительные взгляды. Женская эмоциональность, как видно, ему не по вкусу. Кряжимский Сергей Иванович встретил меня настороженно-пристальным взглядом своих проницательных светлых глаз.

— Что-то, голубушка, вид у вас удрученный, — озабоченно сказал он, увидев мою кислую физиономию.

Я плюхнулась на стул в приемной и вялым движением расстегнула куртку. Виктор прошел в лабораторию.

— Не знаю, Сергей Иванович, где эти чертовы документы искать, — закурила я, — и Маринки нет, некому кофе сварить, — совсем сникла я.

— Это правда, — покачал головой Кряжимский.

— Встречалась с вдовой Гулько…

И я рассказала Сергею Ивановичу о своем посещении Софьи Исааковны.

— Да-а, — задумчиво протянул Кряжимский, выслушав меня, — просто так не подкопаешься.

— Мне кажется, — заключила я, — Софья Исааковна сказала правду, я имею в виду, что она не знает, где находятся документы. Черт!

— Что же тебя мучает? — спокойно спросил Кряжимский.

— Как то есть что? — воскликнула я. — Гулько сбегает из тюрьмы, возвращается в Тарасов, встречается с журналистами, предлагает им разгромные материалы. Спрашивается, зачем он все это делает? Ведь не для того, чтобы устроить себе маленькое приключение!

— Согласен, — кивнул Кряжимский. — Ты хочешь сказать, что документы существуют на самом деле?

— Конечно, существуют. Стал бы Гулько просто так рисковать! — Я поднялась с кресла и заходила по приемной. — Мы должны эти бумаги найти, и как можно быстрее, иначе… нам всем — труба. Только вот где их искать? Хоть бы какая-нибудь зацепка… Ума не приложу, с чего начинать?

— Погоди, — произнес мудрый Кряжимский, — может, далеко ходить не надо.

— То есть как это не надо? — удивленно посмотрела я на Кряжимского. — Так и будем сидеть, пока нас не придушат здесь тепленькими?

— Не преувеличивай, пожалуйста, — произнес Сергей Иванович.

— Что значит не преувеличивай? — я метнулась к сумочке и выхватила оттуда диктофон. — Это что, шутки, по-вашему?

— Это диктофон, — невозмутимо улыбнулся Кряжимский.

— Спасибо, что подсказали, — с язвительной иронией проговорила я. — Лучше послушайте, что записано. Это показания Звягинцева.

Я перемотала пленку на начало и нажала клавишу, а сама продолжила свои бестолковые метания по комнате.

— Не шуми, пожалуйста, — Сергей Иванович прибавил звук и недовольно покосился на меня.

— Ладно, — я опустилась в кресло и прослушала запись вместе с Кряжимским.

— Что вы теперь скажете? — с интересом взглянула я на него, когда запись закончилась. — По-моему, это не просто серьезно, а суперсерьезно.

— Звягинцев так странно говорит, — удивился Кряжимский, — словно у него во рту леденец.

— И не только во рту, но и в носу, — улыбнулась я, — это у него трубочки там.

— Не супер, конечно, но разобрать можно, — заключил Кряжимский.

— Нам не мешало бы подумать о собственной безопасности, — заявила я, — чтобы не отправиться на тот свет, как Коромыслов и Егоров.

— Не нужно преувеличивать, — рассудительно заметил Кряжимский, — когда Звягинцев с приятелями убивал Коромыслова, Егорова и Ямпольскую, он предполагал, что, кроме них, никому не известно о существовании документов. Ямпольская, кстати, пострадала совершенно случайно.

— Если меня убьют случайно, как вы говорите, мне от этого легче не будет.

— Тебе никак тогда не будет, а в общем-то, этого никто не знает, конечно, что ты станешь чувствовать после смерти, — усмехнулся Сергей Иванович. — Я хочу сказать, что теперь о существовании этих документов известно уже большому количеству людей. Слишком большому для того, чтобы всех их перестрелять. Это раз. Во-вторых, у нас же нет документов.

— У Коромыслова и Егорова тоже их не было, — возразила я.

— Но Звягинцев предполагал, что бумаги у них.

— Об этом надо было спросить Звягинцева, — вздохнула я, — а я спрашивала… Ну, вы слышали, о чем я спрашивала.

— Ты все сделала правильно, — успокоил меня Кряжимский, — мотивировка поступков Звягинцева нам не очень-то важна. Он действовал по указке Груздева. А нам сейчас нужно поразмыслить, пораскинуть мозгами, где мог Гулько спрятать документы. Мне кажется, они не должны быть слишком далеко.

— Его жена сказала, что у них нет ни погреба, ни сарая, — я встала и подошла к окну, — только дача.

— Не думаю, чтобы он хранил важные документы на даче, — резонно заметил Кряжимский, — не слишком-то это удобно. И потом, дачу можно обыскать…

— Может, у Гулько есть какой-то тайник? — предположила я.

— Если у Гулько есть тайник, — ответил Кряжимский, — и никто, кроме него, не знает о его существовании, боюсь, нам никогда не найти этих документов. Возможно, — продолжил Сергей Иванович, — генерал что-нибудь сказал Лютикову… Нужно подождать, когда он придет в себя, и расспросить его.

— Во время встречи у ГДО Рома обмолвился, что бумаги Гулько спрятаны в надежном месте.

— Он сказал «спрятаны»? — уточнил Кряжимский.

— Кажется, он сказал «хранятся», не вижу здесь разницы.

— Нет, Оленька, — улыбнулся Кряжимский, — разница есть, и ты сама это прекрасно знаешь, только почему-то не хочешь признать.

— А хоть бы и есть, — я закурила, — что нам это дает?

— Сначала я тебе поясню разницу между «спрятаны» и «хранятся». «Спрятать» что-то означает положить в какое-то укромное место, а «хранить» можно у кого-то или где-то. В банке, например. Как ты понимаешь, не говорят «спрятать в банке», говорят «положить в банк», где вещь и будет храниться.

— Это область лингвистики, Сергей Иванович, — возразила я, — не думаю, что Гулько так сказал Лютикову сознательно.

— В том-то и дело, Оля, что в пограничных ситуациях человек чаще руководствуется интуицией, то есть действует так, как подсказывает ему его подсознание. И если Лютиков правильно передал слова Григория Петровича, то это может означать, что Гулько не прятал бумаги, а передал их кому-то. Предположим, человеку, которому он на сто процентов доверяет.

— Разве сейчас можно кому-либо доверять на сто процентов? — озадаченно приподняла я брови.

— Скорее всего Гулько пришлось кому-то довериться, потому что у него не было времени и действовал он второпях.

— Но деньги-то он припрятать успел, — пустила я кверху дым, — его жена, то есть теперь вдова живет безбедно с детьми. А ведь, как она говорит, у них все конфисковали.

— Деньги — это другое, — рассудил Кряжимский, — их Гулько припрятал сразу же, как только они попали на счет его ведомства. Я думаю, он не предполагал, что его арестуют, а тем более посадят в тюрьму. Ведь за ним стоит Парамонов, а у того рыльце тоже в пушку. Но генерал просчитался, и ему пришлось срочно обеспечивать себе тылы. Что он и сделал. Только вот воспользоваться документами он, сидя за решеткой, не смог.

— С десятью миллионами долларов можно найти возможность связаться с теми, кто на воле, и отдать соответствующие распоряжения, — не сдавалась я, но у Кряжимского на все имелся ответ.

— А если его доллары лежат где-нибудь в Швейцарии на номерном счету? Тогда ими мог воспользоваться только он. Гулько, конечно, спрятал небольшую часть денег, к примеру, тысяч сто-двести, где-то недалеко. На эти деньги сейчас и живут его вдова и дети. А вот спрятать бумаги времени скорее всего не было, поэтому он их кому-то передал, где они, возможно, до сих пор и хранятся.

— Хорошо, — согласилась я, — другой версии у нас нет, поэтому станем придерживаться этой. Сейчас мы с Виктором отправимся ко мне и подождем, когда очнется Лютиков. Расспросим его поподробнее. Тем более что он, как сказала Маринка, уже приходил в сознание.

Мы с Виктором простились с Кряжимским до завтра и отправились ко мне домой. Но не проехали и половины пути, как нас обогнал черный «Хюндай» и, подрезав нас, преградил дорогу. Виктор чертыхнулся и собирался уже сдать назад, чтобы объехать неожиданное препятствие, но там стоял еще один «Хюндай».

— Кажется, день еще не закончился, — я выразительно посмотрела на Виктора и тяжело вздохнула.

— Не выходи и запри дверь, — спокойно сказал он и опустил рычажок на своей двери.

Я поступила так же. Из передней машины выбрались наши знакомые, те самые, с кем Виктор так нелюбезно обошелся сегодня в больнице. Колючеглазый блондин надвинул на лоб черную шляпу — таким образом он пытался прикрыть пластырь, державший на его носу тампон. Широкоплечий шатен был без головного убора и выглядел намного лучше своего товарища. Они обошли нашу машину с двух сторон и одновременно попытались открыть дверки. Но у них ничего не получилось.

Тогда колючеглазый постучал костяшками пальцев в лобовое стекло.

— Вылезай, приехали, — наклонившись к двери, сказал он.

Я оглянулась. Сзади стояли еще двое. Не такие крупные, как первые два, но с такими же ничего не выражавшими глазами.

— Смотри, — я тронула Виктора за рукав и показала рукой назад.

— Угу, — кивнул Виктор, скосив взгляд к зеркалу заднего вида.

— Я вызову милицию, — сказала я и полезла за сотовым.

— Погоди, — буркнул Виктор, — узнаем, что им нужно.

Он на треть опустил стекло и поманил пальцем блондина в шляпе.

— Тебе чего? — спросил Виктор, когда тот наклонился к щели.

— Вылазь быстро, падла, я щас покажу «тебе чего», — прошипел сквозь зубы блондин.

Он быстро сунул руку в окно и попытался достать до рычажка, чтобы отпереть дверцу, но Виктор перехватил его руку за запястье и заломил кисть книзу.

— Какого черта, идиот, — заорал блондин, — отпусти немедленно.

Виктор свободной рукой поднял стекло, так что рука колючеглазого оказалась зажата.

— Кто ты такой? — спокойно спросил Виктор.

— РУБОП, — злобно прошипел блондин, — ты у меня за все ответишь.

— Удостоверение. — Виктор был непробиваем, как скала.

Блондин попытался вырвать руку из дверки, но кисть не проходила через щель. Тогда, поняв, что вырываться бесполезно, он достал из кармана удостоверение, открыл его и приложил к стеклу.

— Читать-то умеешь, — ухмыльнулся он.

— Дай-ка сюда, — сказал Виктор, — через стекло не видно. Кажется, это не бандиты, — негромко сказал он в мою сторону. — Что будем делать?

Я не успела ответить, потому что в щель, где торчала рука колючеглазого, ударила мощная влажная струя, оросила меня и Виктора, после чего я потеряла сознание.

Очнулась я в какой-то небольшой полупустой комнате. Под потолком горела одинокая лампа без абажура. Глаза сильно щипало, но я смогла увидеть, что за окнами, на которых решетки, темно. Я лежала на спине, на деревянной скамье с сиденьем из толстых брусьев, и лежать было очень жестко и неудобно. Поэтому я поднялась и села. Рядом у стены стояла еще одна точно такая же скамья — там лежал Виктор. Он был ближе к окну машины, когда туда направили струю газа, и ему, конечно, досталось больше, чем мне, поэтому он еще в себя не пришел.

Кроме двух скамеек в углу комнаты, ближе к двери стоял совершенно голый полированный письменный стол и два стула на тонких металлических ножках. На камеру не похоже, подумала я. Интересно, где мы? Я встала со скамьи и нетвердым шагом направилась к окну. Прижав голову к стеклу, чтобы заслонить отражение лампы, я выглянула на улицу. Судя по высоте, мы находились на втором этаже. Шагах в пятидесяти от здания проходит довольно широкая трасса, по ней движется транспорт. Я поняла, где мы находимся. Это здание управления по борьбе с организованной преступностью. А мы, значит, и есть те самые организованные преступники. Ловко, ничего не скажешь. Я еще раз осмотрелась по сторонам: сумочки, а следовательно, и телефона, конечно, нет. Но главное — мы живы! А это уже кое-что.

Виктор зашевелился на своей лавке и, открыв глаза, зажмурился и резко сел.

— С приездом, — грустно улыбнулась я ему и сама удивилась, как я это сказала.

В горле такая сушь, что слова еле протиснулись наружу. Я с трудом сделала глотательное движение и поморщилась.

— Пить хочется.

Виктор, естественно, ничего не ответил. Он поднялся, покрутил корпусом туда-сюда, разминая затекшие мышцы, и неторопливо прошелся по периметру комнаты. Самым тщательным образом обследовав стены, он подошел сперва к одному окну, потом к другому, пробежал кончиками пальцев по рамам. Прижался к стеклу так же, как я незадолго до этого, и начал пристально всматриваться в уличную темень. Затем, оставив окно в покое, направился к двери. Я встала за его спиной и с интересом наблюдала за ним. Ничем не примечательная дверь обшита снаружи тонкой древесно-волокнистой плитой и выкрашена красно-коричневой половой краской. Виктор внимательно осмотрел косяки, все стыки, где дверное полотно неплотно прилегало к коробке, и перешел к замку. Его он обследовал подольше. Слегка подергал за ручку, наблюдая, плотно ли язычок замка сидит в гнезде, посмотрел в замочную скважину, для чего ему пришлось встать на колени, еще раз потряс дверь и снова перешел к окну.

Теперь он уже действовал гораздо решительнее. Сдвинув шпингалеты, потянул раму за ручку и, потихоньку подергивая ее, чтобы отстала бумажная лента, которой заклеены щели, открыл первую раму. То же самое повторил и со второй. В комнате сразу стало свежо от ворвавшегося сырого прохладного ветра. Виктор уцепился обеими руками за решетку и подергал ее сначала легонько, потом сильнее. Что-то решив для себя, он оставил решетку в покое, закрыл обе рамы и сел на скамейку.

— Ну что? — поинтересовалась я.

— Можно попробовать, — невозмутимо пожал плечами Виктор.

— Ты имеешь в виду… — я подошла и опустилась на скамейку рядом с ним, — попробовать сбежать?

Он снова пожал плечами. В это время в замке загремел ключ, и дверь открылась. В комнату вошел шатен в костюме.

— Очухались, голубки? — злорадно усмехнулся он, с прищуром глядя на нас. — Вляпались вы по самое не хочу, — изображая сожаление, он покачал головой.

— Я хочу пить, — заявила я. — И вообще, по какому праву…

— Чу-чу-чу-чу, — перебил меня шатен, — сейчас приедет Владимир Семенович и объяснит вам все ваши права, а воды… это можно.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Эй, погодите, — окликнула я его. — Кто такой этот ваш Владимир Петрович?

— Груздев, — не оборачиваясь, бросил шатен и запер за собой дверь.

Я посмотрела на Виктора.

— Кажется, убивать нас пока не собираются, — предположила я. — Они думают, что документы у нас. Не станем их разубеждать. В этом наше спасение.

— Угу, — согласился Виктор.

— Ты знаешь, где мы? — спросила я.

Виктор утвердительно кивнул.

— И что ты по этому поводу думаешь? Почему мы здесь? Какое отношение РУБОП имеет к областной администрации?

Может, у Виктора и были соображения по этому поводу, только вслух он их не произнес. Он только упорно смотрел в сторону окна.

— А что ты выяснил насчет двери? — продолжала я расспрашивать его.

— Открывается внутрь, — лаконично ответил он.

Ну, хоть что-то толковое от него услышала. «Открывается внутрь».

— Это значит, — рассудила вслух, — что с этой стороны ее не выбьешь?

— Угу, — кивнул Виктор, не сводя взгляда с окна.

— Там решетки, — перехватила я его взгляд, — ничего не получится. И потом, второй этаж все-таки.

Дверь снова открылась, и в комнату вошел шатен с граненым графином в руке. Он поставил графин на стол, выдвинул ящик и достал оттуда граненый стакан. Плеснул в него воды из графина, побултыхал немного и выплеснул прямо на пол, после чего поставил стакан на стол.

— Ненавязчивый сервис, — я подошла к столу, наполнила стакан и залпом осушила его. — Долго нам еще здесь сидеть? — холодно взглянула я на шатена.

— Все узнаете у Владимира Петровича, — широкоплечий вышел и закрыл за собой дверь.

— Владимир Петрович, Владимир Петрович, — пробурчала я и стукнула ладонью в дверь. — Я требую адвоката.

Смешно, конечно, но нервы у меня уже на пределе. Я снова опустилась на лавку рядом с Виктором.

— Иди, хоть водички попей, Вить. Долго нас будут здесь мариновать?

Словно в ответ на мой ни к кому, собственно, не обращенный вопрос, дверь громыхнула и отворилась. Вошел шатен, за ним солидный мужчина в шляпе и дорогом серо-зеленом пальто, следом протиснулся блондин с пластырем на носу. Дверь закрылась, и мы остались в комнате впятером. Мужчина снял шляпу, посмотрел по сторонам, выискивая, куда бы ее положить, и, не найдя ничего лучшего, аккуратно пристроил ее на столе. Потом расстегнул пальто и, откинув полы, опустился на стул, стоящий за столом. Переставил графин со стаканом на угол стола и вперил в нас с Виктором испытующий взгляд.

Груздеву — а я догадалась, что это именно он, — на вид можно дать лет пятьдесят. Это крепкий мужчина, выше среднего роста, вальяжный и обстоятельный. У него крупный прямой нос, небольшие глубоко посаженные глаза, гладкие щеки и круглый подбородок. Он казался совершенно спокойным, и только по тому, как короткие пальцы его ухоженных маленьких рук выбивали дробь по крышке стола, я поняла — он нервничает.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — пригласил он и покрутил головой, ища еще один стул.

— Сейчас, — блондин вышел за дверь и вскоре вернулся со стулом.

Мы с Виктором сели.

— Меня зовут Владимир Петрович, — произнес Груздев хорошо поставленным баритоном. — Ваши имена мне известны, так что можете не представляться. Давайте поскорее решим наш вопрос и расстанемся друзьями.

— Александр Звягинцев, — сказала я, — надеюсь, это имя вам знакомо, — убил двух наших коллег, еще одного ранил. О какой дружбе вы говорите?

— Звягинцев? — удивленно поднял широкие брови Владимир Петрович. — Я припоминаю эту фамилию. Вы говорите, убил? Разберусь. Если виноват — накажем.

— А Игорь Сериков зарезал Людмилу Ямпольскую.

— Сериков? — Груздев скосил глаза на блондина. — Обязательно этим займемся. Спасибо за информацию. А теперь вернемся к нашей проблеме. Я думаю, вы понимаете, о чем речь?

— Для начала, — я посмотрела на Виктора, — объясните нам, почему меня и моего сотрудника задержали, словно опасных преступников? Почему нам брызгают в лицо газом из баллончика, а потом запирают в камере?

— Ну, какая же это камера? — с притворным удивлением вскинул брови Груздев. — Просто кабинет.

— А решетки? — Я показала глазами на окна.

— Ах, вы об этом, — натянуто улыбнулся Груздев, — так ведь сейчас везде ставят решетки.

— Значит, мы не задержаны?

— Конечно, нет, — развел руками Владимир Петрович, — просто я попросил ребят, чтобы нашли вас, а они немного переусердствовали.

— Если мы свободны, тогда мы уходим, — я поднялась со стула, — пошли, Виктор.

— Погодите, — движением руки Груздев остановил меня, — не все так просто. Вы сможете уйти, если отдадите документы.

— Какие документы? — я снова опустилась на стул.

— Мы взрослые люди, — поморщился Владимир Петрович, — давайте не будем играть в детский сад. Скажите, где бумаги, и можете катиться на все четыре стороны.

Вот ты уже и занервничал, дружок. Надо тебя еще немного поддеть.

— А если я не скажу? — я нагло посмотрела в его маленькие глазки.

— Тогда я вам не завидую, девушка, — тихо, но грозно произнес Груздев.

— Не забывайте, Владимир Петрович, — я вызывающе улыбнулась, — я главный редактор еженедельника «Свидетель» и не стану плясать под вашу дуду, как все остальные, кого вы прибрали к рукам. Знаете, что будет, если я напишу о том, что здесь сейчас происходит?

— У вас нет никаких доказательств, Ольга Юрьевна, — сдержанно улыбнулся в ответ Груздев, — а написать вы можете все, что вам взбредет в голову. Но не раньше, чем вы отдадите мне бумаги. Вы поняли меня?

— Скоро вы полетите со своего кресла вверх тормашками, — ядовито прошипела я, — следом за вашим боссом Парамоновым, потому что бумаги самое позднее завтра окажутся в прокуратуре. Я отправила их заказным письмом. Вы меня понимаете?

— Врешь!.. — рассвирепел Груздев. — Почему я должен тебе верить?!

— Могу показать квитанцию, — вежливо улыбнулась я, — если вы отвезете меня в редакцию.

Это блеф, конечно, но кто не блефует, тот, как говорится, не пьет шампанского. Моя уловка сработала. У Груздева нет времени проверять мои слова.

— Сучка, — тяжело задышав, Груздев вскочил из-за стола. — Игорь, — повернулся он к блондину, — возьми людей, сколько нужно, и быстро на почтамт, проверь всю корреспонденцию на имя прокурора.

— Но, Владимир Петрович… — начал было возражать блондин.

— Бы-ыстра-а! — заорал Груздев и добавил почти спокойно: — Скажи, что распоряжение губернатора. Бумаги я велю подготовить. Все!

Игорь кинулся исполнять приказ. Владимир Петрович взял со стола шляпу, стряхнул с нее тыльной стороной пальцев несуществующую пыль и повернулся к двери.

— А с этими что делать? — подлетел к нему широкоплечий.

— Пусть катятся к чертовой матери, — махнул рукой Груздев и вышел, с силой захлопнув за собой дверь.

— Слышал, что сказал Владимир Петрович? — поторопила я широкоплечего. — Давай наши вещи.

Он вышел на минуту и вскоре вернулся с моей сумкой. Я взяла ее и высыпала содержимое на стол, а потом сложила назад, проверяя, все ли на месте.

— Все в порядке, — улыбнулась я Виктору, — пошли.

Слава богу, что диктофон я оставила в редакции!

Можете себе представить, какое чувство облегчения я испытывала, когда, найдя мою «Ладу» в целости и сохранности на том месте, где нас «зажали» два «Хюндая», села подле Виктора на переднее сиденье и закурила.

— Домой, — глухо сказала я, не узнав собственного голоса.

— О’кей, — ответил Виктор.

И я едва не разревелась, потому что знала — это расхожее английское словцо мой молчун произнес исключительно с целью подчеркнуть, что я не одна, что все идет как надо, если рядом такой непрошибаемо спокойный, но в самой глубине души чувствительный и деликатный парень. Я сквозь слезы взглянула на Виктора, но он, похоже, уже устыдился своего невольного сострадательного порыва.

— Телефон, — коротко произнес он.

Да, действительно, мобильник мой опять надрывался. Достав трубку, я услышала такой родной, такой сердитый голос моей подруги.

— Ты че, Бойкова, телефон блокируешь?!

— Не я, не я, дорогуша!..

Надо же, после всех злоключений и нервотрепки я способна на добрую иронию!

— А кто? — донесся до меня капризный Маринкин голос. — Ты мне мозги не пудри!

Вот она, прославленная Маринкина непосредственность!

— Да правду же говорю! — заверила я подругу.

— Виктор с тобой? — подозрительно спросила она.

— Со мной. Как наш больной?

— Получил новую порцию новокаина. Кстати, нашла ему перевязчика, — сообщила довольная собой и недовольная нами Маринка, — та медичка, о которой я тебе говорила, не может, у нее ребенок болеет.

— Кто же вместо нее?

Наш разговор казался мне удивительно милым. Я с удовольствием потрафляла своей истощенной нервной системе, овевая ее шелком и бархатом невинной женской болтовни. Никакие Маринкины шпильки и подозрения не могли лишить наш разговор особого шарма поистине сестринского обмена живописными подробностями мирной жизни. Ведь мне казалось, что я только что побывала на поле сражения, хотя понимала, что Груздев и вся его бригада так просто от нас не отстанут. Я внутренне приготовилась, что теперь каждый мой шаг будет известен этой находящейся на легальном положении банде.

— …один симпатичный парень. Денис Ковшов.

— Это имя мне ни о чем не говорит, — усмехнулась я.

— А мне говорит, — упрямо заявила Маринка, — он со мной по соседству живет. На третьем этаже. Я ему звякнула, но у него в секции, представляешь, какие старые хрычовки проживают… Вначале его звать отказались под предлогом старческой немощи. Ох уж эти пенсионеры! Как шпионить, по магазинам шастать, гадости молодым делать — они тут как тут, в добром здравии и трезвой памяти, а как человеку полезную услугу оказать — не докличешься! Ну так вот, он на медицинском учится, на хирургии как раз. Парень занятой…

Я еще несколько минут слушала дорвавшуюся до телефона Маринку.

Виктор тихонько посмеивался.

— …родители отдельно живут. А Денису подзаработать нужно. Он малый смышленый и трепаться не любит. Я-то его знаю, — неистовствовала в буйном словесном потоке Маринка, — он не подведет. Сегодня вечером пожалует. Я ему кратенько рассказала, что почем…

— Лютиков спит или бодрствует?

— Спит, родной, намаялся! — Звонкий Маринкин голос проникся нотой искреннего сочувствия.

— Что-нибудь говорил?

— Спросил только, где ты.

— Хорошо. Мы скоро будем.

Я нажала на «отбой» и откинулась на спинку сиденья.

За окнами «Лады» плыли огнями и хлюпали лужами февральские сумерки. Я приспустила стекло, и влажный вечерний ветер обдал мое лицо. Холодные мелкие капли осыпали щеки, лоб, виски. С неба падала какая-то кашица, смесь дождя и снега. И в этой туманной клубящейся завесе, ложившейся на стекла облаком липкой белизны и радужных брызг, плавилась городская иллюминация. Я вдохнула мокрый воздух и закрыла окно.

Оставив машину во дворе, мы поднялись ко мне. Дверь отворила сияющая Маринка. Главное, мы опять здесь, подле нее и не строим никаких хитроумных планов на ее счет и не плетем интриг. Мы, так сказать, снова вошли в царство ее компетенции, ее въедливого контроля.

— Раздевайтесь, — с благожелательно-уверенной интонацией гостеприимной хозяйки сказала она.

— Чем-то вкусным пахнет! — я мобилизовала свои чувствительные ноздри. — Никак что-то из арсенала старинных рецептов, — пошутила я.

Я уже стояла около кухонного стола и вертела в руках книжку французской кулинарии — трогательно миниатюрное издание. Книжка как раз раскрыта на странице, где доходчиво объяснялось, как приготовить ряд вкусных блюд из курицы.

— Что ты выбрала? — полюбопытствовала я. — Так, вина у меня белого нет, только красное, поэтому фрикассе по-парижски нам заказано, кориандра нет и грибов тоже — значит, воляй о шампиньон отпадает, что там дальше… Индейки не имеем, следовательно, сальми де дэнде а ля беришонн нам не видать как своих ушей…

— Эта, как ее… — Маринка хитро улыбалась, — воляй…

— Не валяй воляй, — скаламбурила я.

— Вот, — Маринка выхватила у меня книгу и ткнула пальцем.

— Гратэн де воляй, — как буйнопомешанная, засмеялась я.

— Что с тобой? — подняла на меня недоуменный взгляд Маринка.

— Это с тобой что? — я изобразила на лице живейшее удивление. — Готовишь французские блюда… И это в тот момент, когда решается наша с Виктором судьба! — подколола я ее.

— Замолчи, несчастная! — в порыве игривого негодования метнулась ко мне Маринка.

Вышедший из ванной Виктор с интересом наблюдал за нашей веселой возней. Мы вырывали друг у друга книжку, смеялись, обменивались шутливыми тычками и потешно тузили друг друга.

— Подожди, — вскричала я, — а то молодого человека напугаем!

Маринка застыла как вкопанная и снова безудержно расхохоталась.

— И где же наш гратэн? Там? — я показала на духовку.

Маринка с лукавым видом кивнула.

— Виктор, — торжественно обратилась я к нему, — открывай вино, начинаем пить-гулять!

В меня точно бес вселился. Наверно, просто требовалась такая вот разрядка! Денек-то сегодня ой какой нелегкий был!

Виктор принял из нежных Маринкиных рук бутылку красного вина.

— «Ахашени», — прочла Маринка на этикетке, — то самое…

— «Тот самый вкус», — процитировала я набившую оскомину рекламу.

Виктор быстро справился с бутылкой. Мы расселись по местам.

— Ну, — сгорая от нетерпения, сказала я, — где же курочка?

— Еще минут десять как минимум, — Маринка деловито взглянула на висевшие над входом часы, — вы мне пока расскажите, где были и почему так долго ты, Бойкова, не брала трубу?

Что делать? Из опасения остаться без жаркого пришлось поведать сей любопытной хранительнице очага новую притчу. Я начала повествовать о подвигах нашего легендарного дуэта за бокалом вина, а закончила уже за трапезой.

— Великолепная корочка, — похвалила я Маринку, — и рис прекрасно получился.

В этот момент до нас донесся стон, потом слабый голос Лютикова.

Я вскочила. Лютиков кого-то звал. Я побежала в гостиную, Маринка кинулась за мной. Роман по-прежнему лежал на тахте. Его драная рубашка висела рядом на стуле.

— Рома, как ты? — села я на этот стул.

— Бывало и получше, — невесело усмехнулся он, — дела продвигаются?

— Бывало и получше, — ответила я его же словами, — документы словно испарились. Мы съездили к вдове Гулько. Но она и ее родственники даже не догадываются, где могут находиться бумаги. Ты точно помнишь, Гулько сказал, что бумаги именно «хранятся»?

— Что за вопрос? — удивился Лютиков.

— Понимаешь, в этом деле имеет значение каждая деталь. Он сказал «хранятся» или «спрятаны»?

— Елки-моталки, — негромко воскликнул Рома, — там, в кармане…

— Что?

— Книжка записная. Он дал телефон. — Рома прикусил от досады губу.

— Гулько? — уточнила я.

— Да. В рубашке…

Я нашла на рубашке карман. Действительно, крохотная записная книжка в кожаной обложке. Всего несколько телефонов.

— За обложкой, — пояснил Лютиков.

В этот момент раздался дверной звонок. Мои нервы были так напряжены, что я вздрогнула. Я кивнула Маринке. Но в прихожую уже вышел Виктор. Стало слышно, как дверь открылась и незнакомый мужской голос спросил Маринку.

— А-а! — встрепенулась она. — Это Денис пришел перевязку делать!

У меня отлегло от сердца. Я сунула пальцы за обложку и выудила маленькую бумажонку, на которой красовался телефонный номер. Нет, не тарасовский и не московский, а… парижский. Если бы я не бывала в Париже, возможно, не догадалась бы. Номер восьмизначный и начинается с четверки.

— Я знаю, где, вернее, у кого документы! — радостно воскликнула я, не обращая внимания на молодого человека, — тот, сопровождаемый Маринкой, вошел в гостиную. Услышав мое восклицание, Виктор остановился в дверях, а Маринка весело сверкнула глазами.

— Знакомься, Оль. Это Денис. Я тебе о нем рассказывала.

— Очень приятно, — выпалили мы с Денисом в унисон.

Денис был застенчив. Это бросалось в глаза. На его губах застыла смущенная улыбка. Худощавый, среднего роста, с немного раскосыми карими глазами и невысоким, но красивой формы лбом. Его жесткие черные волосы торчали модным бобриком. В руке Денис сжимал спортивную сумку, чем очень меня удивил. В моих глазах врач — это облаченный в белый или голубой халат человек со специальным саквояжем в руках.

— Вам что-нибудь нужно? — спросила я Дениса.

Он кивнул.

— Тазик бы. Перекись водорода у меня есть.

Я сделала знак Маринке, и та побежала в ванную за тазиком. Я же немедленно отправилась на кухню. Схватила сотовый и набрала парижский номер. Автоответчик сообщил, что Якова не будет несколько дней. Я тут же позвонила Софье Исааковне.

— Здравствуйте еще раз, — еле сдерживая нетерпение, сказала я.

— Здравствуйте, — услышала я.

— Это опять Бойкова.

— Я вас узнала, — благожелательно отозвалась Гулько.

— Ваш сын в Париже?

В трубке повисло молчание.

— Это очень важно, — добавила я.

— Он завтра прилетает в Тарасов. Сейчас он в Москве.

— Как с ним можно связаться?

— Зачем вам? — голос Гулько стал настороженным и даже холодным.

— Очень надо. Не могу вам пока все рассказать, но поверьте, Софья Исааковна, дело не терпит отлагательства.

— Запишите номер его спутникового телефона, — дав добро, Гулько все-таки испытывала сомнение.

Она продиктовала номер телефона.

— Спасибо большое, вот увидите, все будет как надо! — возбужденно прокричала я в трубку.

— Бумаг у Яши нет, — предупредила меня Гулько.

— Я знаю, — соврала я, чтобы ее успокоить, — спасибо и до свидания.

Ни минуты не колеблясь, я позвонила Якову.

— Да, — услышала я бодрый тенорок.

— Добрый вечер, Яков, — губы у меня дрожали, язык заплетался, — вас беспокоит главный редактор тарасовского еженедельника «Свидетель» Бойкова Ольга.

— Очень приятно, — последовал вежливый ответ.

Дальше на меня нашел ступор. Я не знала, как сказать, что мне от него нужно.

— Я занимаюсь делом вашего отца… — наконец пробубнила я.

— Не понял… — невозмутимо ответил Яков.

— Ваш отец поручил моим коллегам-журналистам сделать репортаж о том…

Я возможно компактнее и вместе с тем яснее изложила суть дела.

— Спасибо за участие, — голос Якова заметно потеплел, — бумаги действительно при мне, но хочу быть уверен, что передам их надежному лицу, порядочному человеку.

— Я понимаю ваши опасения. Но вы же знаете, наша газета всегда честно и объективно отражала события, мы не боялись критиковать власти и помещать на страницах еженедельника разоблачительные материалы.

— Нужна личная встреча…

— Само собой разумеется. Но запишите на всякий случай телефоны редакции и моего сотового, — я продиктовала номера.

— О’кей. Но поймите, то, что для некоторых, даже честных журналистов является просто сенсацией, для меня является делом личным. Я дал слово отцу и намерен его сдержать, несмотря на то, что с ним случилось.

— Я все понимаю. Я разговаривала с Софьей Исааковной. По приезде не советую вам ехать прямо домой. За вами может быть слежка. Власти нашего города очень не хотят, чтобы эти материалы появились в печати.

— Догадываюсь, — усмехнулся Яков.

— Когда вы прилетаете?

— Завтра, в десять двадцать.

— Тогда до завтра? Я буду ждать вас в аэропорту.

— До свидания, — суховато попрощался он со мной.

Маринка слышала обрывки моего с Яковом разговора.

— Ну что? — полюбопытствовала она.

— Бумаги у него, но особого энтузиазма по поводу встречи с главным редактором «Свидетеля» отпрыск Гулько не испытывает, — с горькой иронией сказала я.

— А чего ты хочешь? — скептически приподняла плечи Маринка. — Так вы завтра с Виктором — в аэропорт?

Она недовольно поджала губки.

— Жду не дождусь, когда заполучу эти материалы! — стиснув кулаки, воскликнула я.

До мелкой ревности Маринки мне сейчас не было никакого дела. Даже не хотелось ее подкалывать, тем более — разубеждать. Вместо этого я связалась с Кряжимским и доложила ситуацию. Словно не он — мой зам, а я — его.

— Виктор, — позвала я.

Виктор пришел на кухню.

— Завтра с утра — в аэропорт. Ночуем все здесь.

Конечно, я могла отправить Маринку восвояси, но, памятуя о приготовленном ею шикарном ужине, мне не хотелось досаждать ей.

— Бумаги у сына Гулько. Наша задача — не допустить, чтобы они попали в чьи-нибудь лапы! Поэтому спать сегодня ложимся не позднее одиннадцати. Ясно?

— Угу, — пробубнил Виктор.

— Ты хоть знаешь, как он выглядит, этот Иаков? — насмешливо спросила Маринка.

— Видела его фото. Узнаю, — самонадеянно заявила я и пошла в гостиную посмотреть, как там дела у Ромки.

Я позвонила Кряжимскому и, посвятив его в свой замысел, попросила связаться прямо сейчас со знакомыми редакторами и корреспондентами газет. План предельно прост. Я предполагала, что не только мы окажемся в числе ожидающих и встречающих. Те два «Хюндая» слишком хорошо запечатлелись в моем воображении, чтобы я сбрасывала со счетов возможность слежки за Яковом Гулько в аэропорту. Скорее всего его могут просто втолкнуть в машину и — поминай как звали! Конечно, его потом отпустят, но документы точно уплывут. Планируемая мной акция как раз и предполагает этого не допустить.

Кряжимский пообещал мне поставить в известность своих друзей и знакомых-журналистов.

— Думаю, они очень заинтересуются. Найдутся, конечно, и такие, кто под разными предлогами попросят время на обдумывание, но в конце концов и они прибудут — не захотят уступать пальму первенства другой газете.

— Отлично.

Спала я этой ночью плохо, все время просыпаясь и в паническом страхе, что проспала, взглядывая на часы. Тяжелое дыхание Лютикова, доносившееся из гостиной, и соседство Маринки на кровати действовали на меня не самым лучшим образом. Все эти звуки и движения не входили в число моих привычек, а потому являлись дополнительным фактором бессонницы. Но главной причиной, без сомнения, было ожидание завтрашнего дня, который должен принести или полный успех, или провал. В последнее верить не хотелось, но я приучала себя к трезвой оценке реальности.

Когда мой будильник, Васек, как я его звала про себя, запищал свою утреннюю комариную песенку, я только тихо усмехнулась, мог бы, мол, и не шуметь, и молниеносно поднялась с постели. Маринка, услышав бодрую музыку Васька, только зевнула и перевернулась на другой бок. Что ж, ей можно позволить себе несколько сладких минут расслабухи. Я знала, конечно, что она тоже поднимется, пойдет умываться, готовить кофе и так далее. Но, видно, она не торопилась.

Я побежала в ванную, лихорадочно умылась, навела марафет и, выскочив, столкнулась нос к носу с недремлющим Виктором. Тут и Маринка подоспела, заспанная и недовольная необходимостью так рано вставать. Хотя проснулись мы не так уж и рано. Но ей срочно требовался повод поворчать. Ни я, ни Виктор не стали ее разубеждать насчет того, что ей приходится испытывать ради общей пользы неимоверные неудобства.

Когда мы собрались за столом, часы показывали половину девятого. Лютиков еще спал. Маринка, демонстративно зевая и прикрывая рот рукой, лениво потягивала кофе. Мы торопливо поглощали завтрак, состоящий из свекольного салата и яичницы с беконом. В девять мы уже были в машине. Собранные, бодрые, ко всему готовые. Я зарядила «Никон» новой пленкой, надела легкую куртку, удобные спортивные ботинки, завязала волосы в хвост. В общем, сделала все, чтобы легче переносить любые гонки и пертурбации.

За ночь подморозило. Это обстоятельство слегка беспокоило сидящего, как и прежде, за рулем Виктора. Он молчаливо хмурился и косился в зеркальце заднего вида. Когда мы прибыли в аэропорт, до прибытия самолета, на котором должен был прилететь Гулько-младший, оставалось меньше часа. Возле красной «девятки» прогуливались два моих знакомых журналиста: Коля Скривцов и Женя Махорин. Один работал в «Тарасовской были», другой — в «Горне». Я вышла из машины поздороваться. Мы немного поговорили о сегодняшней нашей встрече, обменялись заверениями в дружбе и поддержке и заняли свои места в машинах. Вскоре к нам подкатили фотокорреспонденты из других газет: из «Журналиста» и «Волжской зари». Когда приехали представители «Проспекта» и «Тарасовких огней», мы устроили что-то вроде летучки. На открытом воздухе. Говорили, понятно, о деле Гулько и Парамонова. Высказывались, естественно, разные точки зрения, но в главном мы были едины — в том, что пора прессе действительно дать почувствовать руководителям силу четвертой власти. Это все услышали и из уст фотокорреспондентов «Журналиста», а ведь издание-то откровенно прогубернаторское. Или хамелеонничают, подстраиваются под ситуацию, решила я, или сменили ориентиры.

Гул самолетов придавал нашей летучке, можно сказать, космический размах. Все корреспонденты были оживлены, если не возбуждены.

Я знала, что Сергей Иванович уже готовит выпуск. Знала и то, что нужно опасаться подножки со стороны властей. Я нервничала, ожидая появления вездесущих «Хюндаев». Другие журналисты были настроены более оптимистично… Конечно, они не занимались, как я, вплотную этим делом, а то, чего не постигнешь на собственном опыте…

За полчаса до объявленной посадки к нашей милой компашке подкатил милицейский «уазик». Из него вышли три милиционера и двинулись к зданию аэровокзала. Мы одновременно с ними вошли в помещение. Наш веселый профессиональный галдеж, естественно, привлек их подозрительное внимание. Они беспокойно косились на нас, переговариваясь друг с другом. Вид у всех был озабоченный и решительный. Один из них, усатый брюнет, стоял, широко раздвинув ноги. Ловя свое отражение в зеркале (таковое висело на стене, в окружении пальм), он ядовито ухмылялся. Но в силу ли его ухмылки, выдававшей его убогую закомплексованность, в силу ли его частых внимательных взглядов, которые он бросал в зеркало, этот Нарцисс казался мне неопасным или, по крайней мере, менее опасным, чем два его напарника с хмурыми и бесцветными лицами. Те представлялись моему воображению настоящими стражами порядка, настоящими анонимными гайками в анонимной репрессивной машине.

Наконец объявили прибытие. По толпе журналистов прокатилась волна беспокойства и волнения. Все ринулись к накопителям. Но несмотря на всю ее прыть, нашу журналистскую братию опередили блюстители порядка. Я затаила дыхание. Показались первые пассажиры: немолодая пара, высокий мужчина, одетый как клерк, и молоденькая девушка. Ее лицо утопало в светлых кудряшках. Она кому-то или чему-то улыбалась. Синеглазая невинность! На девушке был белый искусственный, но, видно, дорогой полушубок и замшевые сапожки. Дальше шли двое пожилых мужчин в кожаных с меховыми воротниками куртках…

Мне казалось, что сердце выскочит у меня из груди. Когда появился Яков (я сразу узнала его: у него яркая внешность), я шепнула Кольке Скривцову. Он передал мое «вот он!» соседним журналистам, и вскоре начался самый настоящий ажиотаж. Все устремились к проходу, толкаясь и выкрикивая что-то. Но милиционеры опять-таки оказались «впереди планеты всей».

Я крикнула Якову, который был явно обеспокоен подобным шумом:

— Это я вам вчера звонила. Бойкова Ольга.

Он успел только улыбнуться. Стражи порядка подхватили его под руки и поволокли сквозь толпу.

— Не имеете права! — вопили журналисты, становящиеся все более решительными и агрессивными.

— Я не понимаю, — ошарашенно вращал глазами Яков, — не понимаю. Какое вы имеете право?

— До выяснения личности, на три часа, — буркнул один из невыразительных ментов.

— У меня есть документы, уберите руки, — закричал Яков.

— Что вы к нему прицепились?! — возмущались журналисты. — Это произвол! Витя, снимай!

Защелкали камеры. Я тоже заработала «Никоном». Толпа обезумела, она загораживала проход и расступалась только перед грудью широкоплечего высокого мента, возглавлявшего шествие, подобно ледоколу. Крик застрял у меня в горле. Я отчаянно фотографировала. Вспышки камеры стали моим воплем возмущения.

— Пра-апустите, — здоровый нахальный мент отстранял журналистов, — имеем право.

Пассажиры, ожидавшие прибытия и отбытия самолетов, превратились в зевак. Некоторые столбенели на глазах, другие принимались кричать и возмущаться: одни — бесцеремонными действиями ментов, другие — «разнузданностью» журналистов, чинящих препятствия милиции при выполнении ею своей работы.

Виктор был со мной, но что он мог сделать?

— Да почему… — вырывался Яков.

Его усадили в «уазик». Толпа журналистов, продолжая неистово скандировать и снимать, попробовала преградить путь «уазику», но он дал задний ход и выехал на дорогу.

Я готова была провалиться под землю. Напрасно Скривцов с Махориным убеждали меня, что Якова самое позднее через три часа отпустят. Я и сама это знала. Только вот что будет с документами? Я почти уверена — их передадут Груздеву, а тот — Парамонову. Неужели столько сил и нервов потрачено даром!

— Пропишем черным по белому, — ходил взад-вперед Коля, сухощавый, заросший щетиной парень, — фото будут. Менты явно действовали по указке Парамонова.

— Но документов-то не будет! — простонала я.

— Да не раскисай, Бойкова, — вступил в разговор Махорин, светловолосый здоровяк с сибирской статью, — они обязаны вернуть ему все вещи в целости-сохранности.

— Обязаны! — передразнила я его, до того была зла на себя и на весь мир. — Столько усилий — и все коню под хвост! Ничего они не отдадут, вернее, отдадут всякие побрякушки и мелочь — все, кроме документов!

— Его, наверное, в Кировское повезли, — встрепенулся Скривцов, — предлагаю всем народом ехать туда.

— И что мы там, стоячий пикет устроим? — уныло спросила я.

— Видя такое скопление журналистов… — начал Скривцов.

— Ага, — с горькой усмешкой перебила его я, — нет, ребята, все пропало. Конечно, можно статью про беспредел тиснуть и высказать, какими соображениями этот беспредел мотивирован. Вспомнить о Гулько, приплести Парамонова, но все это будет без-до-ка-за-тель-но. Нам предъявят обвинение в клевете. Не по поводу ментов этих и ареста Якова, конечно — здесь уж, как говорится, все все видели, — а по поводу аллюзий относительно Гулько и нашего губернатора.

— Ольга права, — сник Махорин, — ничего не попишешь, мы проиграли.

Он разочарованно вздохнул. Мне хотелось реветь, выть, рвать на себе волосы. Я находилась на грани нервного срыва. От окончательного помутнения рассудка меня спас Кряжимский. Он позвонил на сотовый:

— Оля, здесь тебе одна молодая особа звонила, хочет с тобой встретиться.

— Какая особа?

— Некая мисс Ньюзен.

— И что ей угодно? — Я была не расположена сейчас ни с кем разговаривать.

— Встретиться с тобой. Через час в редакции, — голос Кряжимского на удивление спокоен.

— Вы даже не спрашиваете, как у меня дела, — попеняла я ему.

— Приезжай, — и Кряжимский повесил трубку.

Вот еще! Какого черта нужно этой американке?

— Все равно, — обратилась я к своим боевым соратникам, — этого дела так оставлять нельзя. Погнали в РОВД, добиваться правды. — Я махнула рукой и торопливым шагом направилась к машине. Виктор бодро и пружинисто шел рядом. Хорошо хоть он никогда не унывает!

Через десять минут мы всем скопом оказались возле Кировского отдела милиции. Каким-то образом про все прознали журналисты местного телевидения. Собралась целая делегация с камерами и микрофонами. Я во главе небольшой делегации из трех человек ринулась на штурм. Но штурма не получилось. За стойкой, отгороженной от остального помещения толстым стеклом, сидел, вытирая сопли большим клетчатым платком, сержант и смотрел на нас отсутствующим взглядом. На вопрос о судьбе Якова Гулько он только равнодушно пожал плечами. После наших настойчивых требований в конторке за стеклом появился майор.

У него было круглое румяное лицо, прямо-таки светившееся радушием. Он тихонько улыбался в густые черные усы, слушая наши вопросы.

На каком основании задержан Яков Гулько? А кем вы ему приходитесь? Журналисты? Ну хорошо, не волнуйтесь так. Майор взял у сержанта книгу регистраций и не торопясь начал ее листать. Сейчас посмотрим… Несколько минут продолжалось это перелистывание. Наконец майор отложил книгу. Ну вот, а вы говорите — незаконно… Поступил сигнал, что Яков Григорьевич Гулько — наркокурьер. Мы обязаны отреагировать. Если сведения не подтвердятся, мы его отпустим. От кого поступил сигнал? Майор снова полез в книгу. Абонент не представился. Еще есть вопросы? Есть. Когда отпустят Гулько? Если ваш приятель не имеет отношения к наркотикам, майор посмотрел на часы, не позже чем через два часа.

Мы вышли на улицу и передали разговор поджидавшим нас журналистам.

— Предлагаю подождать здесь, — настойчиво сказала я, — пока Гулько не выпустят. Конечно, шансы, что документы останутся у него, стремительно приближаются к нулю, но нужно довести дело до конца.

Со мной все согласились. И тут я вспомнила, что меня ждут в редакции.

— Я отъеду на часок, — добавила я, — нужно в редакцию.

Хоть и без большого энтузиазма, но меня отпустили, высказав, правда, мысль, что заварила-то кашу я.

— Я заварила, — заверила я их, — мне и расхлебывать. Поехали, Витя.

— Надо было помешать ментам задержать Гулько, — сидя рядом с Виктором, который вел машину, возбужденно рассуждала я. Говорила я это скорее сама себе, потому что мой спутник только молча качал головой и сосредоточенно следил за дорогой. — Мы могли бы потребовать у них объяснений прямо в аэропорту и заставить провести досмотр в нашем присутствии.

Виктор согласно кивал головой, мол, все правильно, но что теперь поделаешь?

— Да, — я закурила, — не в драку же с ними лезть. Но все-таки что-то можно было сделать.

Виктор уже въезжал во двор дома, где располагалась редакция. Забрав сумочку и «Никон», я вышла из машины, хлопнув дверцей немного сильнее, чем следовало.

— Доброе утро, — приветствовал меня Кряжимский из-за Маринкиного стола. — Тебя уже ждут, — он показал глазами на дверь моего кабинета.

— Гулько забрали в милицию, — сообщила я и опустилась на стул, не снимая куртки, — документы уплыли прямо из-под носа! Вот что значит государственная машина! Нам не оставили ни малейшей возможности. Четвертая власть, — грустно усмехнулась я, — ничего-то мы не можем! Власть у того, кто сидит в кабинетах и отдает распоряжения.

— Может, не стоит так себя терзать? — мягко улыбнулся Кряжимский. — По крайней мере, теперь никто не станет гоняться за тобой с пистолетами. Они получили то, что хотели, и оставят тебя в покое.

— В покое, да? — возмущенно воскликнула я. — А Миша Коромыслов, а Паша Егоров, а Лютиков?! В наших коллег стреляют, их убивают, а мы будем спокойно сидеть в редакциях, довольные уже тем, что нам не угрожают. Нет, — я вскочила со стула, — нельзя сидеть, надо бить в колокола. Надо прижучить хотя бы Груздева. Я вчера забыла здесь диктофон, где он?

— Не нервничай так, — Кряжимский вынул из ящика стола и протянул мне диктофон, — лучше поговори с человеком. Американка все-таки.

— А мне наплевать, что она американка, — вспылила я, — пусть катится в свою Америку. У нас здесь и без нее проблем хватает.

Я взглянула на Кряжимского и по его взгляду поняла, что немного перегибаю палку.

— Ладно, — я сбавила обороты. — Чего хоть она хочет-то?

— Она сама скажет, — неопределенно ответил Кряжимский.

— Сама, так сама, — вздохнула я.

Я сняла куртку, поправила прическу и вошла в кабинет.

На диванчике сидела голубоглазая блондинка, которую я видела в аэропорту. Она приняла свободную позу, откинувшись на спинку дивана, и курила тонкую коричневую сигарету, распространявшую в кабинете приятный, немного сладковатый аромат, который смешивался с ее духами.

— Добрый день, — через силу улыбнулась я. — Я Ольга Бойкова, главный редактор еженедельника «Свидетель».

— Очень приятно, — очаровательно улыбнулась блондинка, обнажая ряд белых крепких зубов, — Келли Ньюзен.

Она встала и протянула мне руку для рукопожатия. Говорила она по-русски с сильным акцентом, но довольно свободно.

Я устроилась за своим столом, чтобы придать встрече официальность — международный контакт как-никак.

— Прошу, — я показала на стул возле стола, — чем могу служить?

— У меня довольно деликатное поручение, — начала Келли, присев на стул.

Она улыбнулась и замолчала.

— И что же это за поручение? — Я подняла брови, теряясь в догадках.

— Для того, чтобы его выполнить, — немного смутилась она, но продолжала улыбаться, — я должна убедиться, что вы — Ольга Юрьевна Бойкова.

— Вы хотите, — еще больше удивилась я, — чтобы я показала вам свои документы?

— Да, — кивнула она.

— Хм, — покачала я головой, — прямо полицейский контроль какой-то.

Но все-таки я встала, взяла сумочку и достала журналистское удостоверение и паспорт.

— Этого достаточно? — я положила документы на стол перед Келли.

— Конечно, — заулыбалась она, — вполне достаточно.

Она внимательно просмотрела и паспорт, и удостоверение, сравнила фотографию с оригиналом и положила документы на стол.

— Теперь все в порядке, — вежливо кивнула она, наклонилась к полу, где стоял маленький, кубической формы саквояж с закругленными углами, поставила его на стол, отперла.

Потом она откинула с лица свои непокорные кудряшки, достала длинный тонкий конверт и протянула мне.

— Вот, — просто сказала она, — я должна вам передать это.

— Что это? — спросила я, машинально беря конверт в руки.

— Это то, что вы ищете, — загадочно произнесла она, — Яков просил передать.

— Яков? — невольно вскрикнула я и, открыв незапечатанный конверт, достала оттуда сложенный лист бумаги.

— Я его невеста, — пояснила Келли, — он рассказал мне, что ему было тринадцать лет, когда отец передал ему это и просил сохранить. Недавно, перед своей смертью, Яшин отец звонил ему в Париж, где мы с Яшей учимся, узнавал, целы ли документы, и говорил, что они скоро могут ему понадобиться.

Я почти не слушала Келли, пытаясь разобрать расплывавшиеся перед глазами строчки. Несомненно, это тот самый документ. Вот и подпись Парамонова, начальника финансового отдела. Значит, Яков предполагал, что в аэропорту его могут ждать не только корреспонденты.

— Сергей Иванович, — заорала вдруг я, вскакивая со своего кресла.

Я подлетела к двери, которая уже открылась, и увидела Кряжимского.

— Вот, — протянула я ему распоряжение. — В печать. Срочно. Это то, что привез Яков Гулько, — пояснила я. — Заприте дверь и сделайте десяток копий для наших коллег. Я им такое устрою! — погрозила я кулачком невидимым противникам.

Минут через пятнадцать моя «Лада», ведомая Виктором, остановилась возле Кировского РОВД, где нас поджидали начавшие замерзать журналисты. Я оставила Келли сидеть в машине и вышла на улицу. Меня сразу же окружили.

— Его еще не отпустили.

— Надо что-то предпринимать.

— Что так долго? — посыпались на меня вопросы и предложения.

— Тихо, ребята, тихо, — успокоила я их, держа в руках пачку копий, — Яков Григорьевич Гулько предполагал, что самому ему везти документ небезопасно, поэтому передал его своей невесте — Келли Ньюзен. Вот она, сидит у меня в машине. Келли провезла документ и передала его мне, а я хочу поделиться с вами. Это копии, оригинал лежит в сейфе в банке.

Мои коллеги обалдело смотрели на меня, не сразу сообразив, о чем я говорю. Первым опомнился Коля Скривцов, он вырвал у меня всю пачку копий и принялся читать верхний лист.

— Ты бы поделился радостью с товарищами, — пожурила я его.

Но те и сами не промах. Через несколько минут рядом с РОВД не было ни одного журналиста — все помчались по редакциям с сенсацией в зубах. Я облегченно вздохнула и вернулась в машину. Если даже Груздев или Парамонов задержат выход в свет «Свидетеля», то уж на все периодические издания Тарасова даже у них силенок не хватит. Нет, что ни говори, а четвертая власть — это сила!

Через несколько минут на пороге Кировского районного отделения милиции появился Яков Гулько. Он сощурился от яркого дневного света и стал неторопливо спускаться с крыльца. Келли выскочила из машины и бросилась ему навстречу.

Они обнялись, Яков поцеловал Келли в губы и вместе с ней направился к машине, вернее, это Келли подвела его к ней.

— Знакомься, Яков, — представила она меня Гулько, — это Ольга Бойкова.

— Привет, — непринужденно улыбнулась я.

— Привет, — улыбнулся мне в ответ Яков, — с вами приятно иметь дело, — на западный манер сказал он.

— С вами тоже, — я на самом деле восхищалась его совсем не юношеской предусмотрительностью.

Яков занял в машине место рядом с Келли. Мы высадили их на Смирновской, а сами поехали в редакцию. Еще через минуту я звонила Маринке, этой самоотверженной сестре милосердия, просто требуя, чтобы она передала радостную весть Лютикову. Она, как всегда, принялась болтать, намекая, что такое событие не мешало бы как следует отметить. Я послала ее куда подальше… но только до вечера.