Было мне лет двенадцать, и держал я аквариум. И не просто держал аквариум, а занимался этим делом, можно сказать, очень даже профессионально: не только приобретал разных экзотических рыбок на иркутском "птичьем рынке", но и пытался разводить их у себя. А дело это - достаточно хлопотное, требующее и определённого опыта, и знаний, и терпения, и специальной литературы.

 Интернета в первой половине восьмидесятых, понятное дело, и в помине не было - и не было никакой литературы по аквариумистике ни в одном из книжных магазинов города. Что-то можно было, конечно же, найти в детской библиотеке - но те книжки, которые были там, в основном, давали лишь краткий обзор существующих пород аквариумных рыбок - да и то, самых известных - но этим только и ограничивались. Остальную информацию приходилось добывать, где придётся.

 Аквариумисты, продававшие рыбок на городском "птичьем рынке", приспособились выпускать "самиздат": просто, перепечатывали на пишущих машинках коротенькие главы про ту или иную породу рыбок из какой-нибудь специальной книжки, сшивали несколько листов нитками - и продавали эти "пособия" здесь же, на "птичьем рынке". Специальные книжки по аквариумистике, из которых они перепечатывали эти главки, как правило, издавались в Москве или "ленинграде" небольшим тиражом - и расходились там же, почти и не доходя до других городов страны. Кроме того, в основном, это были переводные издания книг, вышедших где-нибудь в Чехословакии, Польше или ГДР, и большинство пород аквариумных рыбок, о которых в них шла речь, в нашей стране были неизвестны.

 Мне, можно сказать, очень даже повезло: среди книг, которые завалялись - именно, случайно "завалялись", без всякой надобности, у моей мамы, неожиданно нашлась тоненькая книжка "Подводный мир дома", выпущенная местным Восточно-Сибирским книжным издательством в 1964 году. В том далёком году в Иркутске был открыт первый - и, вплоть до 1993 года, единственный - зоомагазин, и его открытие было настоящим событием в культурной жизни города. Настолько значимым событием, что, видимо, именно к нему и приурочено было издание той книжки, что случайно оказалась у меня. Хочу отдать должное её авторам - научным сотрудникам биологического факультета ИГУ, супругам Плешановым: прекрасно понимая, что в Иркутске аквариумистам ещё долго будет сложно рассчитывать на богатый ассортимент и экзотических рыбок, и разнообразных аквариумов, и всяких принадлежностей, авторы делились с читателями самыми разнообразными премудростями. Например, как самостоятельно изготовить аквариум в домашних условиях, как из жестяной банки сделать подсветку для аквариума, а из проволоки, песка и изогнутой "U"-образно стеклянной трубки соорудить обогреватель. А, кроме того, авторы, дав краткий, но достаточно серьёзный обзор разновидностей экзотических рыбок, условий их содержания и методов лечения рыбьих болезней с помощью подручных средств (даже таких, как раствор поваренной соли или синьки для стирки белья), обращали внимание читателей и на местные, сибирские породы рыб, которых можно содержать и даже разводить в домашнем аквариуме. Не знаю, насколько эта книжка известна сегодня среди аквариумистов, но в 1984-85 годах она мне очень сильно помогла.

 Вспоминается такой случай: в книжке Плешановых я прочёл про обитающих в Юго-Восточной Азии рыбках класса лабиринтовых - петушках, макроподах и гурами, которых любители с удовольствием держат и разводят в аквариумах. В книжке говорилось, что в естественных условиях эти рыбки живут в разных канавах, которые, время от времени, пересыхают - вот рыбки и приспособились по нескольку часов обходиться без воды: просто, лежат в сырой грязи, в иле, и ждут воду - и им ничего не делается. Авторы даже писали о том, что если, например, рыбку гурами вынуть из аквариума и завернуть в мокрую ткань, то часа через два-три её можно будет выпустить обратно в воду, и с ней ничего не случится...

 А в нашей школе, в кабинете биологии, стоял аквариум. Грязный и загаженный аквариум, в который постоянно кто-то что-то кидал или лез руками. В конце концов, в аквариуме поумирали все рыбки, кроме одной - и этой, последней, был, как раз, жемчужный гурами... И вот, когда однажды, в очередной раз, нас с моим другом Бегемотом оставили после уроков прибирать кабинет биологии, я подошёл к аквариуму, достал из кармана и намочил в нём носовой платок, а потом подозвал Сашку:

 - Смотри, - говорю, и вылавливаю сачком бедолагу-гурами, который мечется от меня по всему грязному аквариуму, поднимая муть и грязь, - сейчас я заверну его в свой платок, положу в карман - а потом мы пойдём ко мне, я его выпущу в свой аквариум - и ему ничегошеньки не сделается!

 - Не может быть! - стал кричать Бегемот, и принялся отбирать у меня сачок, - не мучай рыбу! Она же умрёт без воды!... - и продолжает мешать мне в моей "рыбалке".

 - Скорее, она в этой помойке окочурится! - говорю я Сашке, шуруя сачком, - а если не веришь, то давай пари: если рыбка умрёт, то я отдаю тебе монету Фиджи и монету Австралии с кенгуру! А если с ней ничего не случится - забираю у тебя Цейлон и Пакистан с парусником!

 Пари было заключено, гурами выловлен и завёрнут в мокрый платок - и мы пошли ко мне домой. Хотя путь от школы до дома был и недолгий, мы ещё сделали крюк, и зашли в букинистический магазин, где проторчали около часа... А потом мы пришли ко мне - и Бегемот испытал настоящий культурный шок, когда я развернул платок, выпустил гурами в свой аквариум - и он поплыл, как ни в чём ни бывало!... Пришлось Гипопотаму расстаться с двумя хорошими монетками из своей школьной коллекции (та коллекция, что у него сейчас - гораздо богаче и солиднее моего собрания, и я Сашке по-доброму завидую).

 Но рассказать я хотел не об этом. О моём "аква-хобби" знали, кажется, все соседи в нашем доме. Это и неудивительно: сколько раз они видели, как по воскресеньям я спешил домой с "птичьего рынка" со стеклянной банкой в руке. Соседи, кстати, почти всегда просили показать им новых рыбок... И вот однажды, когда я, в очередной раз, спешил домой, чтобы поскорее посадить в "карантин" очередное своё приобретение - огненных вуалехвостов (как сейчас помню!) - меня окликнула наша соседка, Рита Борисовна:

 - Роман, - спросила она сразу же, - скажи: у тебя аквариум насколько большой?

 Аквариум у меня был - дай-то Бог! - на целых двести литров, и не из зоомагазина, а изготовленный по заказу - о чём я сразу же Рите Борисовне и поведал с гордостью.

 - Тут видишь, какое дело... Зять на рыбалку ездил, рыбки свежей привёз... Так вот, одна рыбина - живая. Нам её убивать жалко, раз уж живая - посадили её в таз с водой, она там сидит теперь. Может, ты бы её себе забрал? Пусть у тебя в аквариуме живёт, с остальными...

 Мне б, дураку, поинтересоваться, что за "рыбина", какого размера хоть - но я, как последний дурак, сразу же согласился. Дело в том, что к тому времени, начитавшись книжку Плешановых - точнее, главу книги про сибирских рыб - я горел желанием поселить у себя в аквариуме или гольяна, или небольшую шиповку. Вот и подумал, что моя мечта сбылась.

 - Отлично, - сказала Рита Борисовна, - тогда девочки сейчас принесут тебе нашу рыбу, и вы её из таза и пересадите.

 И девочки, внучки Риты Борисовны, принесли мне... РЫБУ. В тазу с водой, куда они "для красоты" положили пару-тройку камешков, сидело нечто гладкое, напоминающее гольяна - только больше, этак, раз в десять - или маленького налима или сома. Представьте себе это чудо: болотно-зелёного цвета, тело не сплющенное с боков, а круглое - сразу видно донного жителя! - и вытянутое от головы к хвосту сантиметров на сорок-пятьдесят. На морде у чудовища, в уголках пасти, было две пары небольших усиков. Чудовище смотрело на меня своими бледными рыбьими глазами, и то приоткрывало, то сжимало свои рыбьи губы...

 Естественно, не могло быть и речи, чтобы садить эту РЫБУ в аквариум с декоративными рыбками - она же всех их съест за полчаса! Но и отступать было нельзя. И я пересадил это страшилище в отдельный небольшой аквариум, в который, обычно сажал "на карантин" принесённых рыбок, или отсаживал самочек на период нереста. Сейчас этот аквариум был пуст, и я пересадил в него принесённую рыбу. Плюхнувшись, рыба уткнулась мордой в нижний угол стеклянного паралеллепипеда - а её хвост едва не высовывался из воды в районе верхнего угла, расположенного по диагонали. Маневрировать рыбине в новом "жилище" было негде.

 Двое суток рыбина прожила в этом тесном отдельном аквариуме; двое суток она смотрела на меня из нижнего угла, почти не шевелясь, и лишь постоянно шевелила губами, как будто что-то хотела сказать. И двое суток я терялся в догадках, что же с ней делать? как же она жить-то будет?... плавать-то ей где?... кормить чем?... И, в конце концов, я решился.

 Ведра в квартире не было. Вернее, было одно - мусорное, но с ним по городу не пойдёшь. Пришлось арендовать у бабушки самую большую эмалированную кастрюлю (или это был даже бак? неважно), приделывать к ней ручку из бельевой верёвки. Потом в это импровизированное "ведро" я пересадил свою чудо-рыбу, и мы пошли с ней вдвоём - рыба и я. Мы шли на остров Юности: там, между островом и набережной, с одной стороны есть большой "лягушатник" для купания, окружённый с двух сторон глухими дамбами - а с другой стороны дамбы получился большой искусственный залив Ангары. Вот к этому заливу мы и шли.

 Я выпустил рыбу в реку - что может быть естественнее? Большому кораблю - большая торпеда, а вольной рыбе - вольную воду! Рыба и нырнула в воду - а я, выпуская её, присел на корточки, чтобы было удобнее - и чтобы посмотреть, как моя рыба уйдёт в глубину. И она ушла в глубину - а мне, почему-то, стало и очень хорошо, и очень грустно: хорошо оттого, что уж теперь-то рыба вернулась в свою естественную среду,теперь-то она будет жить и не пропадёт - ну, а грустно... Сами понимаете.

 А потом произошло вот что: я ещё не успел подняться с колен - а рыба вернулась. Она поднялась с глубины на мелководье, подплыла к самому берегу, и теперь смотрела на меня из воды! Она смотрела на меня своими круглыми рыбьими глазами, она почти не шевелилась - и только губы у неё постоянно открывались и закрывались, будто рыба что-то говорила. А я смотрел на неё, и в солнечных лучах, пронизывавших воду, она не казалась мне больше буро-зелёной - скорее, она была зеленовато-золотистой, и... очень красивой.

 Честное слово, мы смотрели друг на друга минуты три, не меньше! А потом рыба уплыла на глубину. А я пошёл домой. Я не знаю, какой породы была эта рыба, к какому виду-подвиду, классу-отряду она относится - мне кажется только, что это был детёныш какой-то ОЧЕНЬ БОЛЬШОЙ РЫБЫ, налима или сома. А ОЧЕНЬ БОЛЬШИЕ РЫБЫ живут очень долго - по сотне лет, а то и больше... И, может быть, где-то плавает сейчас она, эта рыба, и хоть иногда вспоминает меня? Хотелось бы надеяться...

Не знаю, друзья мои, приходилось ли кому-либо из вас держать в доме прислугу? Причём, не нянечку, и не приходящую горничную, а самого настоящего камердинера - в ливрее с позументом? Мне - приходилось. Жизнь - она, вообще, удивительная и непредсказуемая штука: вот проснёшься утром, ещё не имея при себе никаких камердинеров - а к вечеру, глядишь, и обзавёлся...

 Впрочем, сейчас расскажу подробно, как это вышло.

 Есть у меня один знакомый - отставной военный юрист, майор Андрей Васильев, большой любитель причинять добро в особо крупных размерах всем своим друзьям и знакомым. Когда-то Андрей работал в гарнизонной военной прокуратуре, и занимался тем, что вылавливал дезертиров, бежавших из "непобедимой и легендарной" совецкой армии. А выйдя в отставку, занялся тем, что стал консультировать потенциальных дезертиров, которым корячилось сомнительное счастье загреметь под призыв, как этого дела можно избежать - на вполне законных основаниях.

 Здесь надо сделать одно очень важное уточнение: ещё в те годы, когда майор Васильев работал в своей военной прокуратуре, он питал какую-то малопонятную симпатию к призывникам коренных сибирских национальностей - бурятам, якутам, эвенкам, тувинцам и прочим юкагирам. И дело здесь вовсе не в какой-то нетрадиционной ориентации майора Васильева - с этим-то у Андрея, как раз, всё в порядке - просто, он всегда старался собрать вокруг себя именно этих парней. А в ответ на недоумённые вопросы, отвечал:

 - Между прочим, мои азиаты - самые лучшие солдаты! Наши деревенские русаки - те сразу в казарме начинают права качать, "дедовщину" всякую разводить; городские - это, вообще, не солдаты: или начинающие алкаши - или "маменькины сынки". А эти - тут обычно Андрей трепал по плечу какого-нибудь парнишку-бурята или тувинца, - эти уж точно, никогда не подведут! С дисциплиной у них - полный порядок, никакого казарменного мордобоя не устраивают - а если и устраивают, то, значит, на то есть серьёзные причины. Они ж с детства в семье помогают: на охоту ходят, скот пасут, коней объезжают, с младшими возятся - у них дисциплина в крови!... - а дальше, обычно, шли рассуждения на исторические темы, и майор Васильев углублялся в подробности вторжения в европу гуннов (прямыми потомками которых он считал бурят), вспоминал добрым словом воинство Чингиз-Хана, полушёпотом произносил имя Унгерна (барон для него и в совецкое время был кумиром и авторитетом) - а заканчивал, обычно, очень просто:

 - Да что там говорить! Они - самые лучшие солдаты! И почерк, кстати, у всех хороший!

 И действительно, как я потом узнал, все документы, в которых требовалось от руки вписать что-то красивым и разборчивым почерком - например, служебные удостоверения - выдавались майору Васильеву. А уж он садил за стол какого-нибудь якута-первогодка, наливал ему кофе - и медленно, по буквам, диктовал, что нужно вписывать в ту или иную графу.

 - Ты же Стаса помнишь? - говорил мне майор Васильев - и я вспоминал здоровенного парня-якута, который в 1990-92 годах был при майоре кем-то, вроде порученца, - вот у кого почерк был! А, между прочим, у Стасика в школе во русскому двойка была, он в слове из трёх букв пять ошибок делал! Но - почерк!...

 Почерк у этого Стаса был, действительно, какой-то образцово-каллиграфический. Это я помнил...

 Ну, да ладно, перейдём к сути смысла. Дело в том, что капитан Васильев не только пристраивал этих тувинцев, бурят и якутов служить при военной прокуратуре - он и после армии продолжал поддерживать с ними связь. Нередко случалось так, что под началом Васильева, один за другим, службу проходили двое, трое, а то и четверо братьев из одной семьи. А ещё очень часто кто-то из тех, кто уже отслужил, через год приезжал поступать в иркутский Политех или Медицинский институт - и тогда абитуриент останавливался у "товарища майора" - а Андрей начинал обзванивать разных знакомых, имевших отношение к аренде недвижимости, чтобы определить будущего студента за умеренную плату на квартиру. Ну, и когда Васильев вышел в отставку, к нему продолжали ехать парни из бурятских улусов и якутских посёлков - и он консультировал их на предмет того, чтобы военкомат оставил их в покое.

 Гости, к слову сказать, ехали к нему не с пустыми руками - и очень часто майор вечером звонил (да и до сих пор продолжает звонить) мне с одним и тем же вопросом:

 - Mon Sir, тебе мяса/рыбы надо? А то, тут друг приехал, привёз - а в холодильник не помещается. Возьммёшь немножко? Ну и прекрасно! Тогда мы сейчас придём к тебе, занесём - ну, и... посидим немножко.

 И они приходили вдвоём с каким-нибудь парнем-азиатом, и Васильев знакомил меня с ним, представляя меня "писателем" - а потом мы выпивали по рюмке неизменной "Смирновки" - и они уходили, а моя жена начинала плакать, потому что принесённая баранина/изюбрятина/конина/косуля/омуль/хариус в холодильник никак не утрамбовывались...

 ...Однажды Васильев позвонил мне:

 - Mon Sir, тут такое дело... Поговорить надо срочно. Ты свободен? Тогда я - мигом!

 Через четверть часа он уже сидел в нашей гостиной:

 - Ты помнишь Захара? - спросил он. Я недоумённо взглянул на майора, а он продолжал: - ну, Захара?... Длинный такой парень-бурят, лет пять назад у меня служил! Ну, ты должен его помнить!...

 Я ответил майору в том духе, что при всём моём уважении ко всем коренным народам Сибири, всех призывников-бурят, которые служили у него в прокуратуре, я не помню: раскосое азиатское лицо и солдатская форма - слишком неопределённые приметы, чтобы запомнить одного, конкретного Захара. А таких Захаров под васильевским началом на моей памяти были сотни.

 - Короче, не важно, помнишь ты его, или нет, - гнул своё гость, - он - парень хороший, спокойный, работы не боится, не пьёт совсем - и с ремонтом квартиры вам поможет, и по хозяйству - а потом мы что-нибудь придумаем! Идёт?

 - Идёт, - говорю, - только я ни фига не понял. Давай-ка сначала и по порядку.

 И майор Васильев начал сначала и по порядку. Парень, который служил под его командой пять лет назад, весной этого года приехал в Иркутск на заработки. Устроился в бригаду, которая строила коттеджи где-то в микрорайоне Зелёный. Всю весну, всё лето и начало осени работа на строительстве была - а тут у заказчика кончились деньги. Естественно, бригада разбежалась - остался один этот бурят Захар. Он живёт сейчас прямо на стройплощадке в железном вагончике - коттедж ещё не достроен, там одни стены - а хозяин привозит ему каждую неделю лапшу "Ролтон", чай, сигареты "Луч" и подкидывает рублей по сто - на хлеб. Впереди зима, а в жестянной бытовке - только электрообогреватель. Уехать Захар не может: денег нет - а дома, в деревне, ждут не его, а его переводов: там - мать-одиночка и братья-сёстры, мал мала меньше. Короче: для Захара есть нормальная работа - но, если он начнёт работать, хозяин его выгонит из бытовки. А оплачивать за квартиру и переводить матери не получится: денег не хватит... Ещё короче: можно, чтобы Захар пожил у вас?... Хотя бы, два-три месяца, пока зима?... Не зимовать же ему в этой железной бочке?... А там - что-нибудь придумаем... Он и с ремонтом квартиры поможет, и по хозяйству... Он - парень спокойный, не пьёт... Я за него ручаюсь... Если что-то вдруг - а ничего и быть не может! - звони мне, сразу же... А мы потом обязательно что-нибудь придумаем, ближе к весне... Ну, идёт?

 Идёт, господа? Вот вы, на моём месте, что бы ответили на это?

 Вот и я задумался... На одной чаше весов был мой privat, неприкосновенность жилища и всё прочее; на другой же - необходимость срочно делать ремонт в квартире, в которую мы полмесяца назад переехали - и абсолютная невозможность сделать его в одиночку. Но было и ещё кое что: мы, знаете ли, друзья, в Сибири живём-съ... Да, в Сибири! - и здесь не принято оставлять зимой человека замерзать на улице, кем бы этот человек ни был: сперва обогрей и накорми - а потом уж спрашивай, кто таков. А если твой гость обнесёт тебя - то это уже на его совести будет, не на твоей...

 Впрочем, была и третья сторона вопроса: мнение моей жены. Я обернулся на Машу - и тут она говорит, обращаясь не ко мне, а к Андрею:

 - Ваше благородие уже, кажется, всё решили, так? Хорошо, когда ждать твоего квартиранта?

 Вместо ответа, майор подбежал к окну, раскрыл форточку, и крикнул:

 - Захар! Давай сюда, быстро! - и побежал открывать входную дверь нашей квартиры.

 ...Да, я узнал этого парня: видел его когда-то, когда он служил, а мой друг был его командиром - забегали они ко мне пару-тройку раз вдвоём. Помню, тогда парнишка сидел молча, и всё ласкал Жульку.

 - Располагайся, - говорит моя жена, - только у нас кавардак: переехали недавно, вещи ещё не расставлены, ремонт надо делать...

 - Понял, - ответил парень, - будем делать, однахо! - и ушёл в прихожую. Через минуту вернулся:

 - Я тогда спать, однахо, ладно? Чо нада - толкнёте! - и ушёл.

 - Я ему сказал, - подмигнул нам майор, - что у вас в прихожей диванчик есть - он там теперь спать будет. Сказал ему, чтобы по комнатам не шлялся - только на кухню и в санузел. Ну, и помогал чтобы... - мы ещё поболтали с Васильевым, и он ушёл. Когда я пошёл закрывать за ним дверь, увидел нашего постояльца, спящим на стареньком диване - вообще-то, на этом диване всегда спала наша собака. Она и в этот раз спала на нём - рядом с квартирантом.

 ...Утром, когда я вышел на кухню, первое, что увидел - сидящего за столом Захара и расположившуюся рядом Жулю. Захар пил чай из своей эмалированной кружки, а левой рукой чесал Жулихе за ухом. Увидев меня, он улыбнулся, и произнёс:

 - Чё нада? Говори!

 От такого начала беседы я немного обалдел. Я не знаю, что было на моём лице, но Захар тут же развил свою мысль:

 - Собаку водил, помойку унёс однахо! Чо нада ещё, говори!...

 Я понял, что попал: ремонт, который я планировал начать через недельку-другую, грозил начаться тем же утром...

 А в обед того же дня примерно такой же шок испытала и Маша, когда Захар обратился к ней:

 - Деньги давай, однахо! - я видел, какое лицо в этот момент было у жены, но ничего не успел сказать - Захар меня опередил:

 - Чо нада, говори! На рынок пойду, еда брать, однахо! Многа еда, женщина тяжело нести! Говори, какая еда нада, однахо!

 ...Захар жил у нас уже целый месяц; вдвоём мы сбили старую штукатурку, закрыли стены гипсокартоном, наш электрик полностью поменял нам проводку (о, это отдельная история!); мы бы и обои уже успели наклеить, если бы не одно "но"...

 Дело в том, что среди многих положительных качеств представителей творческой богемы, есть одно, мягко говоря, не очень положительное: если разные писатели-поэты-музыканты-актёры-художники и прочие журналисты рады видеть тебя в любое время дня и суток на своих кухнях и в творческих мастерских, то они совершенно искренне верят, что и ты испытываешь ту же щенячью радость от их посещений. Особенно, если ты переехал в новую квартиру, если живёшь теперь отдельно от родителей, и если у тебя, к тому же, идёт новосельский ремонт. Ремонт, господа - он любую бестактность списывает! А беда - в том, что именно представители творческой богемы и составляли тогда девяноста пять процентов моих знакомых. И вот, эти девяносто пять процентов, узнав о факте моего переезда и новом адресе, шли, шли, шли... Поздравляли с новосельем, бурно радовались за нас с женой и давали дизайнерские советы по оформлению интерьера, стремительно уничтожая принесённый с собой алкоголь - а потом норовили остаться заночевать: " - Я т-тут т-тихонечко, з-за бу-буфетом..." - а утром ещё норовили занять денег на пиво. А как им откажешь? - ранимые творческие натуры, мать их!...

 - Боже, как же я устал от гостей! - пожаловался я однажды утром жене после того, как мы с ней проводили, наконец, гостившего у нас со вчерашнего вечера местного Сальвадор Иваныча Дали, - честное слово: если бы не эти гости, то мы бы уже давно закончили с обоями!...

 Жена лишь сочувственно глянула на меня - что она могла сказать? - это мои гости, мои друзья - мне, мол, и решать...

 Захар находился тут же: он, кажется, подгонял плинтусы, и был настолько увлечён работой, что даже не обернулся на наш разговор. Он, вообще, старался не отвлекаться от работы, даже когда приходили гости.

 А через час раздался звонок в дверь. Захар отложил инструмент, поднялся: - Пойду, открою, однахо! - и вышел в парадное. Через пару минут он вернулся: - Ушли, однахо! - и продолжил, как ни в чём не бывало, возиться с подгонкой плинтусов.

 Как-то незаметно прошла неделя; удивительно, но за эту неделю нас никто не побеспокоил: многочисленные друзья-приятели, как будто, забыли о нашем существовании. Если же раздавался звонок в дверь, Захар спокойно ронял: " - Открою, однахо!" - и исчезал на пару минут. А возвратившись, коротко сообщал: " -Ушли, однахо!" - и мы продолжали побеждать ремонт. Мы с женой, почему-то, ни разу не спрашивали у него, кто там приходил и ушёл...

 В тот день мы, наконец, не только закончили клеить обои, но и растащили бОльшую часть мебели - как вдруг, опять в парадном зазвенел звонок. Мы настолько привыкли, что Захар ходит открывать дверь, что не обратили на это никакого внимания. Как всегда, через минуту Захар вернулся и мы принялись передвигать тяжеленный дубовый буфет, как вдруг у меня зазвонил сотовый:

 - Слушай, ну это уже не просто хамство, а сверх-хамство какое-то! - негодовала в трубку моя мама, - я ехала через весь город, хотела поздравить родного сына с новосельем - а меня на порог не пускают! Открывает мне какой-то наглый бурят, и заявляет: " - Пускать не велено! Хозяин занят!" - и перед носом у меня закрывает дверь! Это как понимать, в конце концов?!...

 Впускать маму в квартиру пошёл уже я сам. А Захар, поняв свою ошибку, спрятался на кухне. Моя покойная мама была женщиной достаточно крутого нрава, и мне пришлось подробно объяснять ей, как меня достали наши городские гении и сверх-гении, как из-за них у нас встал ремонт - и, только благодаря Захару, удалось прекратить этот поток гостей. Наконец, матушка успокоилась, и говорит:

 - Ладно, зови своего камердинера - хоть познакомимся с ним.

 Знакомство состоялось, и мама объяснила смущённому Захару, что "...когда прихожу я, всякая "отмена приёма" отменяется: он - мой сын, а я - его мать" - а потом мы пили чай с ликёром и ели матушкин пирог.

 Ключевое слово было произнесено. Но Захар услышал его чуть позже, через пару дней. Я за какой-то надобностью отправился по делам, а когда вернулся, застал у дверей своей новой квартиры Кулехова, который тут же обрушился на меня:

 - Ну, ты даёшь! Совсем уже!... Я прихожу - а мне в ответ: " -Хозяина нет, и принимать не велено!" Камерди-инером обзавёлся, Фандорин, блин! - я тем временем открывал дверь своим ключом, а Кулехов продолжал неистовствовать: - Ну точно - Эраст Фандорин и камердинер Маса!... - и, уже пройдя в квартиру, обратился к Захару: - Ну что, давай знакомиться, камердинер Маса! Я - Миха, а тебя как звать? - и, после того, как Захар представился, Кулехов окончательно покорил его, поинтересовавшись: - А ты чей будешь - хоринский или эхиритский? - дело в том, что даже в Иркутской области далеко не все местные жители знают названия основных бурятских родов. А вот Кулехов знал - чем и завоевал уважение Захара с первых же минут.

 Пока мы с Мишкой сидели и обсуждали какие-то очередные важные дела, Захар тихонечко переместился к книжным шкафам. Достал энциклопедию, принялся листать - а затем, найдя нужную страницу, углубился в чтение. Весь остаток дня он ходил задумчивый, и только в глазах блестела какая-то ироническая чертовщинка. У Маши он только спросил (я не слышал, но она мне потом сказала), кто такие Фандорин и Маса - и она вручила ему какую-то из книжек Акунина. Весь вечер Захар читал её на кухне - а я заметил, что том Энциклопедии, который он оставил на столике возле книжных полок, был на букву "К"...

 Ничего не подозревая, мы легли спать, а утром нас разбудил грохот - кто-то грохотал в дверь спальни. Мы оба перепугались не на шутку, супруга юркнула под одеяло - а я заорал:

 - Что такое?! Захар! Что там случилось?!!

 Вместо ответа, створки двери разлетелись в разные стороны; на пороге стоял Захар - в тапочках, в трениках - и в старом мундире музыкальной роты со стоячим воротничком и красными обшлагами, который висел у нас в прихожей на вешалке.

 - Однахо, кофе! - радостно заорал Захар.

 В руках у Захара был латунный индийский поднос, на котором стояли две чашки дымящегося кофе и лежала пачка печенья "Юбилейное" - прямо в упаковке...

 - Боже мой!... - пробормотала Маша, приходя в себя, - Захар, мать твою, что всё это значит?

 - Камердинер, однахо! - так же радостно выпалил Захар, - Как у Эрастпетрович Фандорина - только маленько не японец! Маленько бурят, однахо-то! Кофе пейте! - с этими словами Захар протянул нам поднос, который мы едва не опрокинули.

 Когда, наконец, мы с женой перестали трястись от смеха, я простонал:

 - Захар, умоляю! Больше так не шути, ладно?...

 - А чо? Прикольно, однахо! - возразил мне сияющий Захар, - Кулех вчера сказал: "камердинер, как Маса"! Кулех - умный чловек! Я книжку прочтал ночью - интересно! Ещё есть про Эрастпетрович и Маса?...

 - Захар, - подала голос жена, - а зачем ты этот мундир-то напялил? он ведь грязный, Роман его из театральной бутафорки приволок - хотел на него коллекцию значков развешать... Он же пыльный...

 - Значт, стирать будем! - заявил наш постоялец, - я в Циклопедии чтал - камердинер должн в мундире ходить! Ходить буду, гостям открывать буду, однахо-то! - Захар сиял от своей выдумки. Мы не стали возражать...

 ...Он так и ходил потом в этом кителе по квартире - они с Машей ещё, шутки ради, обшили его галуном и пришили к нему пуговицы с моего старого клубного пиджака - в самом деле, не звёзды же совецкие на пуговицах носить?

 А ещё Захар очень привязался к нашей собаке - а Жулька, соответственно, к нему. Как я уже говорил, спать Жулька забиралась к нему на диванчик, который считала своим - а Захар, прибегая с очередной работы (забыл сказать, что он устроился работать грузчиком в нашу булочную - да ещё и умудрялся подхалтуривать где-то, делая небольшие квартирные ремонты), цеплял Жулю на поводок, и они шли выгуливаться.

 Дом наш стоял на набережной Ангары-реки - и, естественно, гуляли они там же. Дело было осенью, и на Ангаре, у берега постоянно плавали стайки уток, готовившихся к зимнему перелёту. Вот из-за этих-то уток Захар и простудился.

 Они пришли с очередной прогулки - Жуля тащила Захара на поводке в квартиру - а у парня с ног лилась вода, и брюки ниже колена были мокрые. Собака была счастлива, мы с женой пребывали в полной растерянности - а Захар, как тот спартанский мальчик, молча расшнуровывал набухшие от воды шнурки на берцах. На наши вопросы о том, что же произошло, он кратко поведал:

 - Собака охотицца пошла, однако. В реке - утки, она охотилась. Я был на поводке...

 - Идиот! - закричала Маша, - Захар, ты идиот! Она тебя, что, в реку затащила?! - Захар кивнул, - Так какого ж рожна ты её с поводка не спустил, зачем в реку полез?! - не унималась Маша.

 - Чтоб не убежала, - коротко ответил Захар, - она ж убегала уже, однах-то...

 Это была сущая правда: за две недели до того, во время прогулки Захар спустил Жулю с поводка, и она тут же убежала. Прошло-то всего минут пятнадцать после того, как они отправились на прогулку - и вдруг мы слышим, как наша собака лает под окнами, в палисаднике. Я пошёл открывать - думал, что они вернулись оба, что-то забыли - но Жулиха пулей влетела в квартиру - одна-одинёшенька! А Захара с ней не было.

 Потом только мы сообразили, что собака решила, будто новый жилец куда-то уводит её от хозяев - и сиганула от него, как только представилась возможность. А бедный Захар ещё два часа бегал по всей Набережной с поводком, искал её, звал...

 Когда он вернулся, на нём лица не было - а тут ещё мы с женой решили подшутить над ним. Не со зла, по глупости - но шутка вышла достаточно жестокая:

 - Так, - спросил я ледяным тоном, - а где собака?

 - Однах-то, это... Убежала... - выдавил Захар, - я бегал, искал... Нету, однах-то...

 В это время наша Колбаса подала голос из глубины квартиры - и в следующий момент уже выскочила в прихожую.

 - Ах ты!... Собаха!... - напустился на неё Захар, - Убежала! Домой пошла одна, да! А я-то!... - и вот он уже рухнул на пол, и они с Жулей начали бороться: это игра у них была такая - они делали вид, что борятся. Захар, кажется, был счастлив больше всех - он смеялся, как ребёнок - а Жулиха, играя, прыгала вокруг, урчала, делала вид, что хочет наброситься. Им было весело - а нам с женой было очень стыдно за свою злую шутку.

 ...А ещё в тот год Захар умудрился прославиться на весь околоток, и завоевать себе репутацию какого-то сверх-свирепого нинзи. Дело в том, что квартира, в которую мы переехали, долгое время стояла пустая - никто не хотел покупать жильё в полублагоустроенном деревянном доме конца XIX века - а палисадник под нашими окнами облюбовали местные алкаши. Там, среди одичавших кустов вишни и жасмина, они с удовольствием распивали спирт, который покупали у марамоек и разводили водой с колонки.

 Так случилось и в один из дней той осени 2004 года: алкоголики расположились под окнами нашей гостиной, присели на завалинку, выставили на импровизированный "столик" бутылку, разложили закуску... В следующий момент в калитке палисадника появился Захар; в руках у него был берёзовый черенок от лопаты.

 - Здесь низзя! - закричал он ханорикам, направляясь к ним и размахивая черенком.

 - Э-э, т-ты чо, узкоглазый? - пьянчуги собирались, было, вступить в переговоры и доказать своё неоспоримое право пить среди этих кустов в любое время дня и года - но наш камердинер в переговоры вступать не собирался.

 - Низ-зя! - крикнул он ещё раз, и увесистый черенок взметнулся у него над головой. Р-р-раз!!! - и во все стороны посыпались осколки стекла и полетели спиртовые брызги - это лопатный черенок со всей силой опустился прямёхонько на бутылку. И-и р-раз! - это дубина в руках Захара вновь взметнулась вверх, занесённая для следующего удара:

 - Здесь низь-ззя!!! - в третий раз крикнул он - и испуганные алкаши, тяжело переваливаясь в стороны, как могли, рванули прочь. Убежав на безопасное расстояние, они принялись орать:

 - Нехристь! Понаехали тут на русскую землю!... Вали в свой Китай, Шаолинь долбаный, чёрт китайский!...

 Больше в нашем палисаднике они не разу не появились. Но это ещё не всё: когда, полгода спустя, я выловил-таки, нашего водопроводчика и притащил его к нам менять стояк, то в самый последний момент, увидев, куда я его привёл, он упёрся рогом и отказывался входить в дом:

 - Не пойду!!! - орал взрослый мужик, и трясся от страха, - здесь же сумасшедший китаец живёт!!! Он же убьёт меня!!! Осенью чуть не убил уже: выскочил с мечом - и стал свою кунг-фу показывать! Р-раз! - и чуть мне бошку не отрубил! Не пойду!!!...

 Если бы Захар услышал, что его опять приняли за китайца, то он бы, конечно же, если и не зарубил бы сантехника самурайским мечом, то уж сказал бы ему много нелицеприятных слов о его, сантехника, происхождении. Его, Захара, регулярно принимали за китайца - и ему это совершенно не нравилось. Но Захар не мог этого услышать, так как незадолго до этого он уехал в свою родную деревню - и с тех пор мы лишились нашего камердинера.

 А случилось это так. Где-то, в начале зимы на моём горизонте возник, скажем так, человек из прошлого. Когда-то мы были знакомы, даже одно время были у нас с ним какие-то бизнес-отношения - правда, друзьями мы с ним не были: так, обмыли в ресторане несколько удачных сделок - и всё. Да и давно это было - ещё в самом начале девяностых. Потом этот человек исчез с моего горизонта - я и забыл о нём, а он вдруг нарисовался. И не просто нарисовался, а стал активно искать дружбы, постоянно говорил то об одном, то о другом - словно, пытался нащупать тему, которая может быть мне интересно. И, признаюсь, что-то нехорошее в этом его дружеском энтузиазме было, настораживающее, что-ли.

 Вот однажды, приехав к нам в очередной раз, человек этот принялся расхваливать нашу собаку - Жулька у нас, если кто не знает, собака охотничья - а потом плавно перевёл разговор на охоту: повёл речь о том, какие у него замечательные карабины, да какие гладкостволки, да неплохо бы и на охоту сгонять... Из меня охотник - как гаишника виоланчелист: никогда этим делом не интересовался - а камердинер наш, смотрю, загорелся: слушает моего собеседника внимательно - а потом и в разговор вступил. Наш гость и рад, что разговор поддержали: начинает что-то ещё говорить - и постоянно в беседе ко мне аппелирует - а Захар с ним спорить начал, что-то доказывает. Я и не заметил, как мой vis-a-vis полностью на разговор с Захаром переключился, обо мне забыл. А кончилось всё тем, что он и говорит:

 - Решено! В пятницу беру машину, стволы, покупаю боеприпасы - и едем к тебе в Алагуй! - потом ко мне поворачивается: - Роман, ты же тоже с нами едешь? - я отрицательно машу головой: езжайте, мол, сами коз гонять - а у меня дел полно, да и не любитель я...

 И они уехали в пятницу, как и договорились. А в понедельник приезжает ко мне этот любитель охоты - один, без Захара - и предъявляет мне претензию:

 - Твой бурят, мало того, что ужрался по дороге в свой Алагуй и заблевал мне машину, так он ещё меня сначала куда-то не туда завёз - семьдесят километров пришлось по зимнику, где только лесовозы ходят, возвращаться! А пока до его этого Алагуя доехали - стемнело уже, он из машины вылез, сказал ждать его - и исчез! Я всю ночь в машине сидел - по всей деревне темнота, и куда твой Захар делся, не знаю! А утром стартанул я оттуда, не стал его искать - ну его с его охотой!

 Рассказав всё это, мой странный знакомый уехал, и больше с тех пор я его не видел. Что ему было нужно от меня, не могу понять до сих пор...

 А Захар пожаловал в Иркутск только к Пасхе.

 - Что у вас там с этим персонажем случилось, давай рассказывай! - говорю я ему, - и с чего он говорит, что ты у него в машине нажрался? Ты же, вроде, не пьёшь?...

 - Тёмный он человек, - говорит Захар, - хитрый, однахо. Нехороший. Мы поехали, он говорит: "Выпей, Захар", водку даёт, бутылку. Я выпил малех-малехо, он пиво даёт бутылку: "Выпей, Захар". Я пиво люблю, хорошо выпил, много. Голове хорошо стало. А он спрашивает. Про тебя спрашивает, много спрашивает, однах-то. Кто к тебе ходит, спрашивает. Чем ты занимаешься, однахо, спрашивает. Ещё спрашивает, пьёшь ты водку, или не пьёшь. И мне говорит: "Пей, Захар, пиво! Пей, Захар, водку" - а он опять спрашивает про тебя. Хитрый он, плохое хочет сделать, однахо...

 Я слушаю, и удивляюсь: "-Э, нет, - думаю, - не подвела меня интуиция! Не случайно этот человек вдруг появился из прошлого - вот и Захар заметил, что что-то здесь не так!..." - а Захар продолжает рассказ:

 - Я думаю: напиться надо, однахо - чтобы лишнее не сказать. Напился водки с пивом, и уснул. Потом плохо было, совсем плохо. Потом опять уснул. Потом он будит меня: "-Где твоя деревня? Скоро будет?" - я смотрю в окно, и вижу: он куда-то на зимник свернул, там только лесовоз ездит. Говорю: "-Обратно надо ехать, однах-то!" Поехали обратно. В Алагуй приехали - темно уже. Я говорю: "-Жди! Сейчас к матери пойду!" Пошёл к матери - она видит, что я пьяный много совсем - повела в баню, на замок закрыла. Я стал спать. Про этого думаю: сам виноват! Зачем много водкой поил? Зачем пивом поил? Зачем всё про тебя спрашивал? Хитрый он, нехороший! Пусть, думаю, в машине мёрзнет - а я в тёплой бане спать буду...

 Захар смотрит на меня своими хитрющими азиатскими глазами, продолжает:

 - Ты с ним не дружи - он подлый! С Кулехом дружи - хороший человек! С майором Васильевым дружи - тож, хороший человек, однах-то! А с тем - не дружи, не надо! - а потом вдруг, в своей вечной манере, огорошивает меня просьбой:

 - Книги дай! - я ошалело смотрю на него, а он продолжает: - Которые написал, книги дай, однахо! Ты ж писатель! Я в деревне всем говорю: у писателя жил, камердинером - это слово Захар выговаривает медленно, с удовольствием - работал, а они не верят, дураки деревенские! Дай книги!

 - Захар, - совсем теряюсь я, - я же не писатель - я журналист. Да и нет у меня книг, не издал ещё ни одной... Ну, что я тебе дам? Разве что, статьи свои в газетах - да на принтере рассказы распечатаю...

 - Давай, однах-то! - радуется Захар, - Распечатай! Рассказы и статьи! И напиши на них ручкой, что Захару, камердинеру - опять смакует слово - от тебя... - я подписываю, как он просит, а он, тем временем, продолжает: - И про Эрастпетровича с Масой дай! Пусть читают в деревне, какой я тут Маса немножко бурятский был! - и улыбается.

 Отдал я ему всего своего Акунина - и "Азазель", и "Левиафана", и "Коронацию", и всё остальное. Эх, знал бы писатель Чхартишвили, как мы с камердинером его творчество в сельские ширнармассы несём!... А Захар, тем временем, начинает свой рюкзак распаковывать:

 - Подарки тебе привёз! Мясо! - и выкладывает на стол огромные куски баранины, - Мать моя послала! А это - от меня! - и тут же на столе появляется старый распаяный самовар, рога косули и небольшая иконка, - Вот! Богородица-икона, однах-то! Самовар - совсем старый, однахо, сломаный - как ты любишь! Рога - сам козу стрелял, в запрошлом году! Хотел ещё колову лошади привезти - череп, на счастье! Потом подумал: можт, не нада тебе? Не повёз. Если нада - привезу, однах-то... А это - собахе! Жуля! Жуля! На! - и высыпает перед вбежавшей в гостиную Жулихой целую гору сырых костей, - Спецальна ей собирал, морозил! Ешь, собаха!...

 Захар уехал в тот же день. С той поры он, время от времени, приезжает в Иркутск из своего Алагуя, в который приглашает нас с Машей, да мы никак собраться не можем. Приезжает - и привозит мясо, какое-нибудь старое стремя или упряжь: - Совсем старое, сломаное! Как ты любишь! - и, непременно, мешок сырых костей для Жулихи. И каждый раз спрашивает:

 - Книгу уже написал?

 Книгу я уже написал, и не одну. И нынче весной одна из них, наконец, выйдет. И я точно знаю, кому я обязательно по почте или с оказией отошлю самый первый экземпляр. Если сам адресат не нарисуется раньше - с мешком костей для Жулихи...

Был у меня когда-то друг; был - потому, что лет десять, как уехал из родного города куда-то на Дальний Восток - не то, во Владивосток, не то в Хабаровск. А уехал по той только причине, что почувствовал, что Иркутск стал для него тесен, что здесь он достиг уже всего, чего возможно достичь, а дальше бизнес развиваться в тесных рамках города уже не сможет. Вот и уехал... Иногда мы переписываемся с ним через "ОдноКвасЬников", даже созваниваемся - но, крайне редко: слишком занятой он человек... Правда, постоянно зовёт к себе, обещает место пресс-секретаря или начальника отдела развития. Но я, почему-то, не еду.

 В 1992 году Антону было двадцать шесть, он только что закончил Университет. Но к этому времени, он уже был владельцем собственного небольшого издательства, цеха по производству пиломатериалов и нескольких коммерческих киосков, торговавших водкой-сигаретами-шоколадками и прочими товарами повышенного спроса. Кажется, это он открыл в городе первый магазин сэконд-хэнда - и, кажется, он же первый завёз в город столь популярные у Настоящих Мужчин зажигалки "Zippo" и карманные фляжки под вискарь. В те же годы он носился ещё и с идеей наладить в городе линию по производству шампуня:

 - Ну подумай, старик, чем плохо будет, если у Иркутска будет собственный шампунь? - всякий раз спрашивал он меня во время наших разговоров - а я, смеясь, отвечал ему в таком духе, что да, мол, единственное, чего не хватает родному городу для полного счастья - это шампуня местного производства - с остальным-то, дескать, всё уже давным-давно решено, и полный порядок.

 И вдруг Антон меня, да и не только меня, но и всех наших общих знакомых, здорово удивил:оказалось, что наш Деловой Человек... влюбился! Причём, влюбился по-настоящему, по-серьёзному. Нет, на его делах это никак не отразилось: он продолжал мотаться по всему городу, по всем своим "точкам" на своей "японке" неизвестной мне породы, продолжал принимать заказы на пиломатериалы и полиграфическую продукцию, торговать "сникерсами" и "распутиным", возить в Иркутск сэконд и зажигалки, убеждать всех в необходимости запуска линии по производству шампуня, но... но разговор об этой, вожделенной для него, производственной линии всё чаще стал переключаться на другой, не менее вожделенный для Антохи, предмет:

 - Скажи мне честно, старик, - начинал он меня пытать каждый вечер, когда мы усаживались за столик в баре Дома Актёра, - что во мне не так? Почему Вера бегает от меня? Ведь она знает, что я её люблю - а я вижу, что и я ей симпатичен. Так, в чём дело, в конце концов?! Скажи мне: может, я - урод, или ещё что? может, одеваюсь как-то не так?... - и, глядя на элегантного красавца Антона, я не знал, что ему и ответить.

 Вера, объект его воздыханий, работала в одном из иркутских театров, и почти каждый вечер приходила сюда же, в "домактёровский" бар - не зря же и мы с Антохой каждый вечер оказывались здесь же, за одним из местных столиков - а больше в Иркутске начала девяностых, собственно, и пойти-то было особо некуда. Получилось так, что Антона с Верой познакомил именно я, и именно в этом самом баре - и вот теперь, следуя пословице: "ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным", был вынужден ежевечерне сопровождать сюда нашего Делового Человека и выслушивать его драматические монологи.

 Отчасти, Антон сам был виноват в том, что Вера вела себя по отношению к нему несколько странно. Чего стоила, хотя бы, та история с букетом? Дело было так: она провинциалкой была, наша девушка Вера, а в Иркутске жила на съёмной квартире, на окраине города, в девятиэтажке. На седьмом этаже. А Антон узнал её адрес, и решил признаться ей в любви достаточно оригинальным способом: закинуть ей в окно букет цветов с признательным любовным письмом. В окно седьмого этажа, ага - в этом-то и был весь фокус его затеи. И он нанял для этого дела какого-то альпиниста-спасателя, и тот в назначенный день и час с утра пораньше залез на крышу девятиэтажки, в которой жила Вера - с букетом и спрятанным в нём письмом - и, закрепив страховку, стал спускаться к окну...

 Дело было ранним утром, в воскресенье. Чёртов альпинист спустился, куда надо - и метнул свой букет в окно. Букет задел за край рамы, отлетел в сторону, и свалился вниз. Но это ещё не всё: промахнувшийся альпинист хотел, было, вернуться на исходную позицию, спуститься за букетом и повторить операцию сначала - да не тут-то было! - что-то там в его страховках перекрутилось, запуталось - и этот альпинист повис, как зрелый банан, на уровне восьмого этажа, покачиваясь на верёвках. А когда он решил повторить попытку подъёма, то он саданул ногой в чьё-то стекло. Стекло, конечно же, вылетело - а жители квартиры, конечно же, подумали, что это к ним с утра пораньше лезет грабитель. Ну, и милицию вызвали...

 Будь Антон там, на месте происшествия - он, конечно же, попытался бы уладить всё сразу. Я даже уверен, что он сам втащил бы запутавшегося альпиниста на крышу. Да вот беда: в это утро, доставив альпиниста к дому Веры, сам Антон скорее рванул в свой офис и засел у телефонного аппарата - ведь в спрятанном в букете письме он просил, чтобы она перезвонила ему. И он ждал телефонного звонка всё утро - и, наконец, дождался. Из милиции.

 Альпиниста снял вызванный жильцами злополучной квартиры экипаж. Этот же экипаж доставил бедолагу в отдел, и подверг допросу. С одной стороны, конечно же, хорошо, что букет, который тот так неудачно метнул, не попал в окно к Вере - и хорошо, что никто не подобрал его прежде, чем букет с письмом стали вещественными доказательствами. Как уж они там разрулили эту ситуацию, я, за давностью лет, и не помню. Но факт остаётся фактом: соседи (которым, кстати, Антон в тот же день застеклил выбитое окно и извинился перед ними) очень быстро разнесли эту историю по всему дому. И до Веры она тоже дошла. И, когда девушка немного остыла, она наградила Антона едким прозвищем "Погибший Альпинист" - по мотивам известного в те годы фильма.

 ...Вот мы и сидели теперь с Антохой, и гадали, что бы такое придумать, чтобы Вера изменила своё отношение к нему. И не придумали ничего лучшего, чем выставить меня в качестве посредника на двусторонних переговорах. И вот Антон встаёт и уходит из бара - а я остаюсь за столиком один, в ожидании предмета его обожания.

 Минут через тридцать-сорок Вера приходит в бар, видит, что я сижу один - а я приглашаю её за свой столик, и у нас начинается разговор. Естественно, об Антоне.

 - Понимаешь, - говорит мне Вера, - может, он и хороший парень, этот твой "Погибший Альпинист"... Да и за эту историю с цветами я на него не сержусь совсем - наоборот, прикольно даже! Но, вот смотри, - тут Вера стала очень серьёзной, - вот он, Антон твой, за один вечер здесь, в баре, оставляет, наверное, столько же, сколько у нас в театре уборщица или гардеробщица в месяц получает. А в театре, кстати, всё время зарплату задерживают, по месяцу, по два не платят... Людям в стране, натурально не на что жить - а эти капиталисты жиреют! Это же несправедливо! Вот и "Альпинист" твой - такой же! Подумаешь, "подвиг": нанять скалолаза, чтобы он девчонке в окно букет забросил, на седьмой этаж! Лучше бы он эти деньги какой-нибудь одинокой старухе отдал!

 - Но постой! - говорю я Вере, - ведь он же за эти деньги впахивается с утра до ночи! Он своим сотрудникам зарплату платит - и на пилораме, и в издательстве. Постоянно мотается по городу, всё время в Москву, в Китай, в Польшу за товарами гоняет!... Да он даже ночует в офисе, потому, что дома телефона нету, а ему в любое время могут позвонить! Это же - работа на износ...

 - Это - работа на себя! - отрезала Вера, - он хочет быть богатым - вот и вкалывает! А кому вокруг от этого польза? Опять же, людей спаивает, через свои киоски. Я же знаю, что он и водкой торгует... Нет, ты не подумай: он, наверное, неплохой парень - но с капиталистом я связываться не хочу. Вот был бы он таким, как все нормальные люди, работал бы на нормальной работе...

 - На нормальной работе, - говорю, - это там, где гроши с задержкой в два месяца платят? - самого уже зло берёт: и за друга обидно - я же знаю, как он вкалывает! - и Веркина глупость начинает раздражать. Но - держусь: в конце концов, моя задача - сватовство, а не политический диспут.

 - На нормальной работе, - повторяет Вера, - а не так... "купи-продай". Без лёгких денег.

 Не стал я ей ничего больше говорить про то, насколько "лёгкие" у Антона деньги: по-быстрому закончил разговор, попрощался и ушёл. Антон ждал меня в своей машине на соседней улице - и там, в машине, я всё ему рассказал, слово в слово. Деловой Человек выслушал, не перебивая, а когда я закончил, сказал только: " Я подумаю над всем этим" - и повёз меня домой.

 ...Через четыре дня Верка позвонила мне ни свет, ни заря - и устроила форменную истерику:

 - Твой альпинист совсем рехнулся! - орала она в трубку, - он сегодня заявился ко мне делать предложение!...

 - Поздравляю, - говорю, - полагаю, ты ему отказала?

 - Да уж, конечно! - орала Вера в трубку, - сначала-то, дура, едва не согласилась! А он, придурок, знаешь, что отколол? Он сказал, что продал свой цех по переработке древесины - мол, это ему больше неинтересно! - и заявил, что хочет все деньги, типа, пожертвовать театру! Типа, чтобы долги по зарплате выплатили!...

 - Так, ты же, вроде этого и хотела? - попытался вставить я, но Верка не слышала, и продолжала орать:

 - Этот кретин сказал, что уже договорился с кем-то о продаже своих киосков и магазинов, прикинь?! И тоже, видите ли, хочет бабки пожертвовать куда-нибудь! Тоже мне, меценат нашёлся, Дягилев недоделанный!!!... Передай ему, что я больше видеть его не хочу, и пусть знает: меня вот так не купишь, всеми этими их бизнесменскими штучками! Понял?!

 - Вера, подожди, - я чувствовал, что, кажется, совсем зря передал Антону наш разговор с ней, - но ведь ты же сама говорила, что если бы он был простым парнем, который живёт от зарплаты до зарплаты, то тогда...

 - Да ты сдурел! - рыдала Вера, - я в Иркутск из Тулуна не для того переехала, чтобы всю жизнь в нищете жить! Я, если хочешь знать, свою квартиру хочу - устала уже углы снимать! А он?! На что мы с ним жить будем? На его издательство копеечное? На календарики, которые он печатает?... - последние слова Верки потонули в слезах.

 Чувствовал я себя после этого разговора гадко. Весь день гадко было. А вечером звонит Антон:

 - Старичок, подчаливай в бар - только не в Дом Актёра, а в "Интур" - посидим, поговорим, выпьем немного - я сегодня без машины... - голос у него, вроде, весёлый - но растерянный какой-то.

 - Ладно, - говорю, - через час подскочу.

 Через час мы уже сидели за столиком, и Антоха опять вёл свой драматический монолог:

 - Нет, я вообще ничего не понимаю! Помнишь, ты мне пересказал тот разговор с Верой? - я кивнул, - так вот, я подсчитал, прикинул... Думаю: ну сколько они там, у себя в театре получают? Копейки же... И денег на зарплату у них нет. Думаю: продам-ка я свой цех по древесине, дам им денег - пусть выплатят своим актёрам, бутафорам всяким, гардеробщицам. Вера же об этом говорила?... Потом, думаю: от киосков тоже, в принципе, выхлоп не очень большой - больше суеты и езды. Думаю, продам-ка эти киоски - уже и покупателей нашёл - часть денег в издательство вложу, а на остальное квартиру куплю - ну, чтобы своя была... Пришёл сегодня к Вере: так и так, говорю - вот деньги, мы их можем прямо сейчас в театр ваш увезти, в качестве благотворительной помощи... А она... Ничего, короче, не понимаю: стала на меня орать, вытолкала меня... Чего ей надо-то?

 - Денег, - говорю ему, - ей надо. Твоих денег. Твой лесопильный цех ей нужен, и твои "комки". И твой магазин с сэконд-хэндом. Ну, и ты... впридачу. И как же мы сразу не поняли-то?...

 - Так, - говорит Антон, - я вообще запутался. Объясняй, давай.

 Ну, и объяснил ему, как мог. Про то, что девушка приехала из посёлка Тулун, что сбежала в областной центр от нищеты, что живёт на съёмной квартире. Что мечтает о богатстве - но в глазах окружающих хочет выглядеть этакой поборницей всеобщей справедливости. Что жадная она до чужих денег, и что все её рассуждения о нищих театральных билетёршах и одиноких старухах - один сплошной кураж и показуха. И - зависть. Что Вера - обычная ханжа и лицемерка. Совецкая ханжа и лицемерка.

 - Вот дура-то! - смеётся Антон, - сама себя, получается, и наказала! Это же целый спектакль получился, под названием "Сокрушение Веры"! - и начинает бурно веселиться на весь бар - и другие посетители на него оглядываются.

 А я сижу, и мне неудобно. Неудобно - потому, что получается так, что это я подтолкнул друга к тому, чтобы он продал налаженный бизнес, и остался ни с чем.

 - Послушай, - говорю я ему, - а дальше-то что? Ведь получается, что ты свой древесный цех продал, и киоски... Как дальше-то?

 - Цех? Киоски?... - Антон продолжает смеяться, - да ерунда! Я уже и сам подумывал, чтобы от них избавиться - не моё это! Лучше, в издательство вложусь сейчас - денег на это, в аккурат, немного осталось.

 - Почему "немного"? - спрашиваю, - ты что, вообще за копейки всё продал? Там же у тебя оборудования - на миллионы! На двадцать издательств хватило бы...

 - Почему "за копейки"? - обижается Антон, - нормально продал, не продешевил. А то, что осталось после театра - я же от Верки, дуры этой, поехал в банк, сделал на их счёт благотворительный перевод - вот остаток этот в развитие издательства и вложу. В аккурат, хватит.

 - Так ты ещё и театру?... - договорить я уже не мог - настолько был ошарашен.

 - Ну да, - спокойно отвечает он, - я же обещал, да и не убудет с меня. Старик, пойми, - мой друг весело смотрел на меня, - деньги в бизнесе - это не самое главное. Главное - знать, как их заработать. Да я вообще сейчас могу продать всё, и деньги нищим раздать - и через полгода у меня денег будет в пять раз больше, чем сейчас! Так что, в порядке всё - давай лучше ещё рас заказ повторим! - и Антон направился к стойке.

 ...Издательство он продал через полтора года - стал скупать ценные бумаги. Не акции АО "МММ" и "Хопра", а акции каких-то реальных предприятий. Доходы тоже вкладывал в какое-то производство. Ещё через год он полностью раззорился - а потом вдруг очень быстро поднялся, создав турфирму. Потом продал турфирму, и уехал на пару лет в Швецию или в Финляндию - не помню уже... Потом ненадолго вернулся в Иркутск, какое-то время занимался строительством и грузоперевозками, получал какие-то государственные подряды... Потом уехал на Дальний Восток. Сейчас у него какое-то совместное предприятие с австралийцами, и ещё какая-то компания. Нормальный такой, преуспевающий буржуй: иногда созваниваемся - он зовёт к себе, предлагает должность пресс-секретаря или начальника отдела развития. Я не еду.

 А постаревшая театральная дива Вера так и живёт на съёмной квартире. Одна. Недавно я видел её на улице: она стояла и раздавала прохожим газеты КПРФ. Я не взял. Зачем?...

Вике, Тахе, Насте и Иришке - с уважением.

 Группа первокурсников приехала из колхоза - и сразу же всем захотелось денег. Обещали же: будет, мол, стипендия! Обещали? Ну, и где она? Делегации, которая в деканат отправилась, говорят: надо, мол, собрание провести, выбрать старосту, протокол составить, принести его сюда - и всех дел-то! Мы же, говорят в деканате, должны на кого-то все эти ваши стипендии оформить, так? А оформлять принято на старосту: он потом пойдёт в кассу, получит ваши стипендии - и, согласно ведомости, выдаст их вам. Понятно?

 Чего уж непонятного? - всё ясно. Не ясно другое: где взять такого альтруиста, который сам, по доброй воле, на это дело подпишется? Головной боли этой - за "спасибо" старостой быть - никому и даром не надо, дураков таких на первом курсе среди журналистов нет! И вопрос о выборе старосты повисает в воздухе. Вместе с ним повисают в воздухе и стипендии, которые уже начислены - да не получишь их.

 ...Мне уже потом Шиверская рассказывала, как они эти выборы готовили: просто, перед первой парой договорились, что кто, дескать, сегодня на лекцию позже всех придёт - того, мол, и выбираем единогласно старостой! Ну, скажем, мол, человеку, что мы ему всецело доверяем, что его моральные и деловые качества не вызывают сомнений у коллектива - человеку будет приятно, а всем остальным будет стипендия! Так они и договорились.

 По-моему, эта идея была несправедливой с самого начала - ибо, ставила меня в заведомо проигрышное положение. Конечно же - чисто теоретически! - можно было предположить, что именно в этот день на первую лекцию опоздаю именно не я, а именно Олег Онхонов. Да, чисто теоретически, такая вероятность существовала, и какой-то свой пяти-семипроцентный шанс быть избранным на должность старосты Онхонов тогда имел. Но конкурировать со мной по части опозданий Олег, явно, не мог: уж не знаю, почему получалось именно так, а не иначе, но, живя в четверти часа ходьбы от нашего университетского корпуса, я фатально опаздывал на лекции. Возможно, это связано с каким-то, присущим только мне, хронокретинизмом: лекции могли начинаться и в 12.30, и в 14.00 и даже в 15.40 - я всё равно, каждый раз являлся на первую лекцию с получасовым опозданием. Исключение составляли лишь те случаи, когда первая лекция, по какой-то причине, переносилась или отменялась - а я, не предупреждённый об этом заранее, являлся на неё - и, таким образом, уже был в стенах Университета. Как правило, в эти дни опоздавшим был Олежек Онхонов: он опаздывал на лекции ровно на пятнадцать минут.

 Ну, и выбрали они меня. Почтили доверием, на свою голову. Мне бы догадаться, понять намёк: оказывается, когда мои однокурсники планировали этот коварный коллективный заговор против ничего не подозревающего ребёнка, в аудитории находилась и наша преподавательница, Вероника Францевна Улиандро. И милейшая Вероника Францевна, едва я переступаю порог аудитории ровно через полчаса после начала лекции, поворачивается ко мне, и произносит с каким-то язвительно-торжественным видом: " Хм!... Начальство у нас не опаздывает, значит - начальство у нас, стало быть, задерживается? Ну-ну... Проходите, Роман, проходите..." - и я прохожу, совершенно ни о чём не подозревая, и конспектирую лекцию. И пребываю в блаженном неведении до конца этого злополучного дня. Ну, а потом... Понятно всё, одним словом.

 Ладно. Выбрали - значит, выбрали. И, значит, нужно идти в административный корпус, и получать стипендию на всю группу, и на следующий день раздавать её дражайшим однокурсникам. Касса, которая выдавала старостам стипендии, работала, почему-то, вечером - с 17.00. до 19.30 - и, отсидев положенное время на лекциях, тихим октябрьским вечером шагаю я по Набережной в сторону административного корпуса Университета. И встречаю Болдырева с собакой Найдой на поводке.

 - Привет! - говорит Болдырев, - ты никуда не торопишься? А то, пойдём, пройдёмся, Найду прогуляем! Мы с ней на Конный остров собрались - идём с нами!

 - Идём, - говорю, - только сначала в Универ зайду, степашку на группу получу - и пойдём!

 Этого Болдырева я знал ещё со школьного детства, с первого класса: и его, и меня в школьные годы гоняли в областной дворец пионеров, и там нам давали учить разные стихотворения, и потом гоняли приветствовать этими стихотворениями разные партийные и совецкие конференции, которые регулярно случались в городе. А потом, класса с пятого или шестого, мы с ним ещё и в одной школе учились - а потом ещё и в одном корпусе Университета: он, правда, был на три года старше и учился на историческом, а я - на журналистике. Из-за того, что у историков и филологов занятия шли в разные смены, мы с этим Болдыревым в Универе почти не пересекались - а пересекались на разных рок-концертах и общаговских тусовках, или ещё где-то. А собаку его, породы колли, Игорёхина мама на улице нашла: собака к ней просто подошла, и всё. Найденную собаку назвали Найдой, и вот теперь Игорь Болдырев выгуливал её каждый вечер на острове Конном и на Набережной...

 Болдырев тогда Даниила Хармса для себя открыл. Помните, наверное? - про математика, который достаёт из головы шар, достаёт из головы шар, достаёт из головы шар, достаёт из головы шар - и про Андрея Семёныча, который требует, чтобы тот положил его обратно, положил его обратно, положил его обратно, положил его обратно... Ну, конечно же, помните! Так вот, Игорь открыл для себя этого самого математика с его шаром из головы - и всю дорогу на остров Конный, на правах старшего товарища, Болдырев занимается моим просвещением: пересказывает всё это в лицах, делает рукою жесты - словно и из своей головы сейчас шар достанет - и вообще, приобщает молодое поколение (в моём лице) к сокровищам отечественного дадаизма. Солнце уходит за горизонт, пахнет опавшими листьями и стоячей водой протоки, и грибами пахнет, и воздух по-осеннему прозрачен... Собака породы Колли по прозвищу Найда резвится на пустынном острове, а мы с Болдыревым идём по самой его кромке, по берегу - и Игорь мне всё это рассказывает. Он, надо сказать, вообще, в годы ранней юности много всякой хорошей музыки и хороших книг мне подсовывал - и спасибо ему за это.

 А география Конного острова, на который мы пришли, такова, что по берегу, который обращён к центральному фарватеру Ангары, идёт дорога. Не асфальтированная и не насыпная - просто, кто-то здесь, по берегу, время от времени, на машинах ездит. Вот, менты, например, ездят: где-то там, на другой оконечности острова, по слухам, есть какой-то древний и ветхий деревянный мостик через протоку - вот по нему-то менты на остров и заезжают, и патрулируют территорию: мало ли? вдруг кто-нибудь кого-нибудь насилует или убивает в кустах? Конный остров - место красивое, но пустынное. Наверное, потому и красивое, что пустынное...

 Ещё бывало так, что менты вывозили на остров в своих "бобиках" каких-нибудь мелких правонарушителей - уличных хулиганов или "кухонных боксёров" - выволакивали их из "стакана", от души месили кулаками, ногами и дубинками, а потом, закончив "профилактическое мероприятие", уезжали, бросив избитое тело на острове, и предоставив ему, избитому телу, возможность самостоятельно добираться до места постоянного проживания. Время от времени, уже выгуливая здесь своих собак, я издалека видел такие "профилактические" расправы над гражданами - а Болдырев их видел ещё в те годы, и рассказывал об этом мне. И поэтому, сами понимаете, ни у него, ни у меня не было во время прогулуи по Конному острову никакого желания встречаться с чинами совецкой милиции. Но встреча эта, всё же, произошла - и она едва не стала фатальной для дрожайших моих однокурсников, алчущих степендии.

 Впрочем, обо всём - по порядку. В какой момент на нашем горизонте возник этот ментовский "бобик", мы и сами не заметили: он пылил по острову, по этой дикой дороге навстречу нам - но был ещё достаточно далеко. А мне, как на грех - извините уж! - понадобилось на пару секунд отойти, спуститься под бережок... Я и спустился, извинившись перед Игорем за то, что пришлось прервать его пересказ увлекательнейшей истории про некоего Михайлова, который ложится спать и видит во сне сидящего в кустах милиционера... Короче говоря, я оставил на попечение Игоря свой портфель-"дипломат", а сам удалился - а когда через полминуты поднялся обратно на дорогу, из кустов на своём рыдване выскочили уже не хармсовские, а реальные милиционеры. Они, видите ли, увидели, что я спускаюсь под берег - и решили, что я хочу от них скрыться. И они дали по газам - и уже через полминуты настигли нас. И тут - я из кустов появляюсь...

 - КТОТАКИЕЭЭЭ?! - орёт выскочивший из "бобика" здоровенный красномордый старшина, - ЧОЗДЕСЬДЕЛАЭЭЭ! - это он спрашивает, кто мы такие и чего здесь делаем.

 - Собаку, - говорит Болдырев, - выгуливаем... - а Найда уже подбежала к нам, и видно по ней, что подъехавшие менты ей совсем не нравятся. Да, впрочем, кому и когда они нравились-то?...

 - ДАКУМЕНТЭЭЭ! - опять орёт это мордастое существо в фуражке, - ПРЭДЪЯЫТЭЭЭДАКУМЕНТЭЭЭ!!! - это он, значит, требует, чтобы мы документы предъявили. И мы лезем в карманы за документами.

 На этом месте - самое время вспомнить добрым словом ещё одного моего друга юности - отставного капитана Андрея Васильева. Андрей тогда работал начальником какого-то оперативного комсомольского подразделения ДНД, и однажды выписал мне красную "корочку" - удостоверение, в котором была вклеена моя фотография, и в котором говорилось, что я являюсь секретарём группы этих самых комсомольцев-дружинников. Я, к слову сказать, даже и в комсомоле-то никогда не состоял - а о ДНДшном патрулировании и вовсе молчу, но Андрей Васильев мне эту корочку, буквально, навялил: дескать, мало ли, что?... вдруг, да пригодится?...

 Удостоверение пригодилось! ох, и пригодилось же это удостоверение! - едва увидев его, милицейский старшина, хотя бы, начал членораздельно разговаривать. Собственно, ему уже было ясно, что мы - именно те, за кого себя выдаём: обычные студенты, которые пришли на остров не безобразия нарушать, а всего лишь для того, чтобы собаку выгулять. Но врождённые совецкие инстинкты и правоохранительные рефлексы не позволяют старшине вот так, просто, взять, да и уехать на своём рыдване, оставив нас в покое. Он видит мой "дипломат", и, продолжая держать в руках моё удостоверение, говорит уже спокойным, но всё ещё официальным голосом:

 - Портфель откройте.

 И я открываю портфель. Там лежат книги, толстые тетради, ручки - а из приделанного к крышке "дипломата" кармашка высовывается здоровенная пачка трёх- и пятирублёвых купюр - стипендия группы 8131 отделения журналистики филологического факультета Иркутского Государственного Университета, из названия которого только за год до того убрали приставку "им. А. А. Жданова"...

 Мент нагибается, долго молча смотрит на содержимое студенческого портфеля - а я ведь совсем забыл о том, что у меня там деньги лежат! - а потом смотрит на меня, и нехотя произносит:

 - Ладно, можете закрыть. Свободны... - и садится в свой жовто-блокитный "бобик", и уезжает.

 Он, значит, уезжает - а у меня начинается самая натуральная истерика: я гляжу в недра своего "дипломата", вижу эту пачку денег - и мой жизнерадостный смех оглашает пустынные просторы острова:

 - Смотри! - кричу я Болдыреву, - смотри! Он три минуты глядел туда - и не заметил!... НЕ ЗАМЕТИЛ ДЕНЕГ! Представляешь, что было бы, если бы он заметил эту пачку? Да он бы меня слушать не стал - дал бы под дых, забрал бы деньги - и поминай, как звали!...

 - Или, в лучшем случае, отвёз бы нас в отделение, - подхватывает Болдырев, - а там мы бы с тобой очень долго объясняли им, почему это мы пошли гулять с собакой, имея в "дипломате" почти годовую зарплату среднестатистического совецкого человека! О-хо-хо-хо!!!...

 - Да нет, тут не среднегодовая, здесь меньше... - я лезу в недра портфеля, чтобы посмотреть точную сумму, но здесь смех Болдырева обрывается. Он смотрит на меня, потом в недра портфеля - и вдруг произносит:

 - Ну, ты и гад! Ну и гад же ты! Я тебе, понимаешь ли, целый вечер книжку Хармса пересказываю - а у тебя в "дипломате" точно такая же книжка лежит!... Ну, и кто ты, после этого?...

 Действительно, в портфеле лежал томик Даниила Хармса: мне его кто-то из девчонок в тот день подарил, но я забыл о книжке - точно так же, как забыл и о лежащей в "дипломате" стипендии в тот момент, когда открывал его перед стражем порядка.

 А на следующий день я раздавал счастливым однокурсникам причитающиеся им стипешки. И никто из них не знал, что накануне вечером, из-за моего разгильдяйства и болдыревского Хармса, все эти деньги могли пойти на пропой красномордому милицейскому старшине. Я и сам, как вспомню об этом случае, так и вздрогну...

 ...Мне всегда казалось, что совместная поездка на рыбалку - это, прежде всего, повод - а потом уже ловля рыбы и всё остальное. По крайней мере, если судить по рассказам тех, кто выбирался на это мероприятие в крепкой мужской компании. Наши герои - не исключение в этом ряду: они благополучно сдали экзамены за третий курс в своём Политехе, и решили отметить это дело обильным возлиянием. А чтобы не превращать праздник в банальную пьянку, решили превратить его в пикник - благо, сезон клещей в том году закончился на удивление быстро. Тут Лёха Куколкин и говорит:

 - А поехали на рыбалку, на Олху! У меня и удочки есть!

 О том, что в последний раз в своей жизни Лёха рыбачил классе в пятом или шестом, как и о том, что его удочки - это, всего лишь, какие-то длинные палки с примотанной к ним леской и самодельными поплавками, Лёха умолчал. А друзья, проникшись осознанием того, что едут они не просто на пикник, но на Серьёзное Мужское Мероприятие, сразу же согласились с Лёхиным предложением. Только Юрка, желая показать свою осведомлённость в вопросах рыбной ловли, поинтересовался у Лёхи:

 - А у тебя есть... этот?... Ну, этот... которым лунки бурят?

 - Дурак! - засмеялись друзья, - лунки бурят во льду, когда едут на подлёдный лов! А сейчас - какой подлёдный лов? Лето, конец июня!

 - Странно, - ответил Юрка, не желая сдавать свои позиции, - очень странно... Я, вообще-то, хотел спросить о другом: приманка для рыбы у тебя есть? Ну, червяки там всякие?

 - Червяков на берегу накопаем! - небрежно отмахнулся Лёха, - их, придурок, копают перед самой рыбалкой, а не хранят по полгода в холодильнике! Ну, едем?

 И они поехали. По пути заехали к Лёшке на дачу, взяли удочки (всё остальное взяли ещё в городе) - лопату для копки червей, конечно же, не взяли. Но это уже мелочи: главное - они, как настоящие рыбаки, ехали на рыбалку с удочками! Вот теперь фиг, кто в электричке подумает, что наши студенты едут на природу валять дурака! Всё - честь по чести: парни едут с удочками - значит, на рыбалку собрались, на Серьёзное Мужское Дело. Они ведь - не турьё какое-нибудь, не физики-лирики всякие, они - серьёзные люди, заправские рыбаки и без пяти минут архитекторы, молодые специалисты.

 Хорошо ещё, что они догадались взять с собой палатку, спальные мешки и слегка помятый, страшно закопчёный чёрный алюминиевый котелок - без этих девайсов их образ Настоящих Рыбаков выглядел бы незавершённым. Об этом уже позаботился Мишка, третий участник данного мероприятия. Этот Мишка прежде раза два со старшекурсниками в походы ходил, в настоящем зимовье ночевал, поэтому считал себя опытным путешественником.

 Пригородная электричка доставила друзей на станцию Дачная. Здесь они спешились и отправились по направлению к Олхе. Вообще, речка Олха - это одно из любимых мест отдыха иркутян и жителей города-спутника Шелихова: небольшая речушка, сбегающая с гор, стремительно несётся по Олхинскому плато, по долине имени самой себя меж двух рядов лесистых гор - а затем впадает в полноводный и коварный Иркут, который, в свою очередь, впадает в Ангару. Места на олхинских берегах живописные, и если летом пройти по извилистой тропинке, которая тянется вдоль берега, то обязательно, то тут, то там будешь натыкаться на яркие палатки отдыхающих и прогоревшие костровища - свидетельства того, что кто-то на этом месте уже отдохнул по полной программе. А в кустах возле костровищ непременно отыщутся и бутылки из-под водки, и пустые консервные банки, и прочие приметы того, что данное место располагает к душевным многодневным посиделкам под гитару у костра.

 Друзья брели по тропинке вдоль реки вверх по течению, постоянно цепляясь удочками за прибрежный кустарник и всецело доверяясь рыболовному чутью Куколкина. Дело в том, что, когда они покинули электричку и вышли на олхинский берег, Лёха задумчиво огляделся по сторонам, и заявил:

 - Идём выше по течению! Здесь - не рыбное место!

 - А по-моему, очень даже рыбное... - задумчиво произнёс Юрка. Он произнёс это только для того, чтобы показать, что и он - не лох какой-нибудь, что не лыком шит и кой-чего в рыболовных делах смыслит: одна мысль о том, что он сел в калошу, задав этот свой дурацкий вопрос про бурение лунок под июньским солнцем, не давала ему покоя. Но Куколкин опять срезал Юрку своими глубокими познаниями в данном вопросе:

 - Балда! Какое же оно - "рыбное"? Это же Фестивальная поляна! Здесь каждый год барды всякие свой фестиваль авторской песни проводят! Они здесь три дня подряд так голосят, что рыба пугается и уходит отсюда на всё лето! Так что, идём выше!

 Аргумент про бардов был весомым: Юрка и Мишка сразу же вспомнили Эдика Зольмана - вечного студента, неспешно учившегося на архитектурном факультете Политеха уже девятый год, и причислявшего себя к бардам. Когда на студенческих вечеринках в общаге Эдик брал в руки гитару и начинал петь неизменную свою песню "Милая моя, солнышко лесное!", в комнату неизменно врывалась комендантша и кто-нибудь ещё с целью спасти того, кого, по их мнению, здесь убивают самым гестаповским способом. Мишка и Юрка никогда прежде не бывали на фестивале авторской песни, но после слов Куколкина живо представили себе эту картину: вот здесь, на этой поляне, сидит полсотни Эдиков Зольманов - и каждый из них поёт песню "Милая моя, солнышко лесное". М-да...

 - И как они тут живут-то, после этого?... - задал вопрос Юрка.

 - Кто? Барды? - отозвался Лёха Куколкин.

 - Да нет, не барды, - Юркин голос был полон сочувствия, - медведи всякие, волки там... рыси, расомахи разные... белочки, зайчики... Бедняги!

 - Они каждый год топятся от отчаяния! - решил подшутить над другом Лёха, - особенно медведи! Во-он ту белую скалу видишь? Вот с неё-то они бросаются с горя в Олху, целыми семьями!

 Юрка поверил Лёхе, и впал в чёрную меланхолию.

 ...Наконец, минут через сорок петляния по тропинке, повторявшей все изгибы реки, цепляния удочками за кусты ивы, и рассказов об уничтожении бардами популяции бурых медведей, друзья дошли до места, которое показалось Лёхе рыбным.

 - А как ты узнал, рыбное это место, или нет? - опять полез со своими вопросами Юрка.

 - Рыбацкая интуиция! - гордо ответил Куколкин, которому, на самом деле, уже надоело петлять вдоль берега.

 - А твоя "рыбацкая интуиция" не подсказала тебе, что нам нечем червяков копать? - подал голос Мишка, - лопату-то взять забыли!

 - Ну т-ты даёшь! - Мишкин вопрос на мгновение застал Куколкина врасплох, но он тут же нашёлся, - ты только представь, что бы о нас подумали люди в электричке, если бы увидели, что мы на рыбалку с лопатой едем! Они подумали бы, что ты рыбу из реки выкапывать собрался, гы-гы-гы! Ты б ещё бур для бурения лунок во льду с собой захватил! И вообще, - продолжал Лёшка, непроизвольно воспроизводя интонации кого-то из преподавателей, - настоящий рыбак червей копает перед рыбалкой на своём огороде, и складывает в баночку! Только я решил, что это дело муторное, да и времени много на него уйдёт - поэтому, в качестве приманки будем использовать хлеб и кусочки колбасы!

 - А разве рыба клюёт на колбасу? - это опять полез со своими вопросами Юрка.

 - Студент, - презрительно бросил другу Куколкин, - вот лично Вы колбасу любите? - Юрка кивнул, - ну, а рыба чем хуже Вас? Считаю вопрос закрытым!

 ...Солнце клонилось к закату, и скоро должно было окончательно провалиться за горный перевал. Уже был разведён костёр; уже, после неоднократного поминания чьей-то матери и разных половых органов, была поставлена палатка. Друзья сидели у костра и отмечали успешную сдачу сессии и перевод на следующий курс. Удочки были закинуты в воду, укреплены на специальных рогульках, а их нижние концы придавлены камнем: Лёха Куколкин сказал, что беспокоиться не стоит - мол, как только начнётся вечерний клёв, ребята сразу услышат всплеск поплавка, который рыба потянет в воду.

 Уже, кажется, не только разлили, но и выпили по третьей, и даже собирались опрокинуть по четвёртой - как вдруг, до слуха рыболовов донёсся какой-то странный звук. Нет, это не был всплеск воды от уходящего в глубину поплавка - это трещали кусты ивы: кто-то пробирался по тропинке. А в следующий момент к лагерю рыболовов, один за другим, вышли пятеро или шестеро парней: все - как один, в небольших кепочках, в кирзачах с подвёрнутыми голенищами, с папиросками в зубах - одним словом, в каждом из них угадывался тот самый типаж, в котором горожанин безошибочно распознаёт деревенского жителя.

 Это и были деревенские - парни из находившегося неподалёку посёлка Большой Луг. Деревенские смотрели на друзей с какой-то недоброй улыбкой - а те под их взглядами невольно съёжились: силы были явно неравные, а кроме того, наши студенты слишком хорошо помнили позапрошлогоднюю поездку в колхоз и своё первое знакомство с представителями данного типажа населения Родины.

 - Ну чё? - наконец, спросил один из деревенских, - рыбку ловите?

 - А чё - нельзя? - в тон ему, с вызовом в голосе, который свойственнен обречённым, взвился Лёха Куколкин.

 - А то, - уже более миролюбиво ответил парень. Он подсел к костру, большущей грязной лапой захарапил бутылку с водкой, неторопливо отхлебнул из неё, и, похлопав лёху по плечу, произнёс:

 - А то, чувак, что хана вам всем! Слыхал? Сегодня же - День Колхозника! Там, - указывая куда-то в кусты, - сегодня деревенские перепились, и сейчас они идут сюда! И всем туристам, которые попадаются им по пути, вставляют пистон - никого не щадят! Их там - человек тридцать-сорок, все с ружьями и топорами. Понял? - парень очень серьёзно посмотрел на Куколкина, - так что, сматывайтесь-ка, пока не поздно, отсюда! Мы сами-то еле от них ушли! Во как! Ну, ладно, - повернулся он к остальным, - идём, что-ли? Надо остальных людей предупредить, кто отдыхать на Олху приехал. Пошли, что-ли!...

 И парни двинулись дальше по тропинке, следуя за своим вожаком. Перепуганные насмерть студенты не сразу и заметили, что предупредивший их об опасности благодеятель так и унёс в своей огромной лапище их бутылку.

 Летний вечер сразу же потерял всю свою прелесть и очарование: всё вокруг сразу стало каким-то серым, мглистым - это от реки стал подниматься вечерний туман. Солнце, которое, видимо, подслушало разговор, не захотело быть свидетелем грозившего с минуты на минуту начаться избиения младенцев, и предпочло спрятаться за горный хребет. В молчании наши рыбаки просидели минут десять. Наконец, Юрка, который первым вышел из оцепенения, спросил:

 - Ч-чего делать будем?

 Ответом ему был треск ломаемых кустов: кто-то, сметая всё на своём пути, ломился сюда по прибрежной тропинке. Не дожидаясь, пока этот "кто-то" выломится на берег и учинит над ними расправу, все трое, как по команде, подскочили - и, с не меньшим треском, ломанулись в сторону, противоположную от реки.

 Сколько и куда они неслись по этим кустам, парни не помнили и сами. Наконец, сообразив, что погони, вроде, нет, упали на землю. Все трое тяжело дышали, и у всех троих вертелась в голове одна и та же мысль: слава Богу - ушли!...

 В довершение всех бед, начал накрапывать дождик: несколько его капель уже упало за ворот горе-рыболовов. Эти капли, кажется, немного привели их в чувство.

 - Вроде, не слыхать ничего? - осторожно спросил Юрка.

 - Да, кажется, прошли мимо, - стараясь придать голосу побольше уверенности, отозвался Куколкин, - наверное, увидели, что никого в лагере нет, да и прошли мимо!

 - Ага! - подал голос Мишка, - разгромили наш лагерь, да и пошли дальше! А ну, идём смотреть, чего они там устроили - не дай Бог, порвали мою палатку! Она же финская, мне её по блату доставали! - и первый поднялся на ноги и отправился в сторону лагеря.

 ...Лагерь встретил их почти потухшим костром. Но, кроме потухшего костра, вроде, всё было на месте: палатка стояла на своём месте, брошенные возле неё рюкзаки были на своих местах - только удочки зачем-то были сброшены со своих рогулек, и, если бы не прижимавшие их на берегу камни, давно бы уплыли вниз по течению.

 - Вроде, всё в порядке, - констатировал Мишка, которому переживания за судьбу своей жёлто-зелёной финской палатки добавили решительности, - эй, Юрка, Лёха! Давайте, приводите в порядок костёр! Эти деревенские козлы, похоже, нас разыграли - а сами спёрли у нас бутылку водки! Но это фигня: у меня ещё есть, сейчас достану!

 - Разыграли, говоришь? - недоверчиво спросил Юрка, - а кто тогда, по-твоему, наши удочки сбросил? - к этому времени не только закончился кратковременный дождик, приведший наших друзей в чувство, но и костёр, получивший свежую порцию топлива, уже ярко горел, освещая лагерь. И в его свете друзья увидели сброшенные с рогулек удочки - но и не только их: на самой стремнине Олхи, прямо напротив их лагеря, из воды торчала какая-то бесформенная коряга. Раньше этой коряги здесь - все трое помнили это точно! - не было.

 - А это что за хрень? - спросил Куколкин, указывая на корягу, - течением, что ли, притащило? - нервные переживания последнего получаса требовали выхода энергии, и Лёха инстинктивно схватил валявшийся под ногами камень, и метнул в корягу:

 - Получай!

 Пример оказался заразительным: уже в следующую секунду все трое метали камни в принесённую течением корягу:

 - Вот тебе, сука, за "День Колхозника"! - орали парни, - да мы сами, кому захотим, пистонов в задницу навставляем!!!

 - Только не убивайте! Пожалуйста! - вдруг подала голос коряга, - у меня деньги есть, часы - возьмите! Чекушку отдам - только отпустите, не убивайте! Не надо!!!...

 За свою недолгую, но бурную жизнь студенты-архитекторы видели всякое. Слышали всякое. Но никогда ещё не приходилось им видеть говорящие коряги - и никогда никто не рассказывал им о том, что коряги могут просить пощады, обещая за это отдать часы, кошелёк и чекушку. Онемевшие, стояли парни на берегу, и таращились на голосившую корягу, которая вдруг зашевелилась, и, обернувшись мужиком, стала выходить из реки.

 - Только не бейте, пожалуйста! Я вам всё отдам - только не бейте! Я старый уже - а вас много, это не честно так! Отпустите!...

 ...Минут через десять, когда вылезшего из воды дядьку удалось успокоить и убедить в том, что никто его не будет бить - а для этого пришлось влить в горемыку полстакана припасённой Мишкой водки - голый ниже пояса мужик сидел с друзьями возле костра, сушил свои штаны и кирзачи, и рассказывал:

 - Я тут в леспромхозе работаю, в Большом Лугу. Сегодня у меня выходной, решил по вечеру порыбачить - взял чекушку, да и пошёл бережком - у меня тут любимое местечко есть, там обычно и удочки прячу. Иду - а навстречу наши идут, деревенские парни. Увидели меня, и говорят: " -Зря ты, дядя, в ту сторону идёшь! Там студенты из города понаехали - человек тридцать или сорок их будет! У них сегодня праздник - "День Студента" - так они всех избивают и калечат! Мы сами, мол, от них еле ушли - а тебя они, вообще, насмерть запинают!" Ну мне, понятно дело, страшно стало - но я иду: думаю, не дай Бог мои удочки найдут - поломают же! Удочки у меня фирменные, телескопические - это слово мужик произнёс с особой гордостью, - зять по блату достал!

 - Иду я, значит - и вдруг слышу треск! "Ну, всё! - думаю, - хана мне!" Заскочил сдуру в Олху, и стою - думал, не заметят! Так и стою: сначала-то тихо было - а потом опять треск! И камни в меня полетели! Я сначала-то терпел - а как мне ваш каменюга по бошке угодил - так я и взмолился: думаю, ну не совсем же звери! Отдам им деньги, часы, чекушку - чёрт с ними! Зато, может, жив останусь...

 Рассказывая всё это, мужик постоянно трогал огромную шишку от Юркиного камня, которая вздувалась прямо на глазах. А трое незадачливых рыбаков ощущали себя не лучше: их тоже, будто бы, камнем по бошке шарахнуло. Вот ведь, оказывается, у деревенских тоже есть какой-то свой юмор. И этот юмор им, будущим строителям городов, вовек не постичь!...

Порт-Байкал - маленькая умирающая деревенька на берегу озера, у самого истока Ангары. Прежде, до того, как была построена плотина Иркутской ГЭС, от Иркутска до Порта-Байкал шла железнодорожная ветка, а от самого Порта начиналась, собственно, Кругобайкальская железная дорога - очень интересное, и даже уникальное для России инженерное сооружение. Правда, после строительства плотины, железнодорожная ветка, соединяющая Порт-Байкал с губернским городом, была демонтирована, а насыпь, на которой прежде лежали рельсы и шпалы, попала в зону затопления - сейчас над ней плещутся волны Иркутского водохранилища. Для составов, идущих по Транссибу, построили объездной путь по Олхинской долине - а старая Кругобайкалка оказалась тупиковой веткой: более ста километров железнодорожных путей с многочисленными тоннелями, галереями, виадуками и подпорными стенками тянется по самой кромке прибрежных скал до посёлка Култук - но ходят здесь только туристический Ретро-поезд, да "матаня" - дрезина, поддерживающая связь между Портом-Байкал и ещё несколькими умирающими деревеньками с "большой землёй".

 Попасть в Порт-Байкал можно двумя путями. Можно сесть на слюдянскую электричку, проехать около сотни километров до станции Слюдянка - а оттуда, дождавшись этой самой "матани", прогреметь ещё сотню километров по старой железной дороге. Но можно поступить и иначе: сев в рейсовый автобус, идущий из Иркутска в село Лиственичное, с комфортом проехать семьдесят километров по Байкальскому тракту - а там пересесть на старенький паром "Иван Бабушкин", который курсирует между левым и правым берегами Ангары - и через двадцать минут сойти на берег уже в Порту-Байкал.

 Я понимаю, господа: закусывать коньяк копчёным омулем - это моветон, поэтому, садясь на паром, мы всегда берём в дополнение к копчёному омулю не коньяк, а шкалик водки - и обязательно на палубе "Бабушкина" поднимаем тост: "За тех, кто в море!" - это у нас традиция такая. Об этой нашей традиции знает и капитан "Бабушкина" - ему паромная билетёрша рассказала - и всегда капитан, завидев нас с мостика, давал два длинных и два коротких гудка, и махал нам рукой: мол, мысленно с вами! Ну, а билетёрша... она всегда знала, что мы и её обязательно угостим.

 ...Порт-Байкал ещё жив, хотя ему было бы самое время умереть где-нибудь в середине восьмидесятых (то есть, во времена, когда ещё существовал обрыдший всем совецкий союз). Выручили дачники: иркутское бомондьё стало покупать здесь домики и участки - и теперь Порт-Байкал превратился в нечто, подобное подмосковному посёлку Переделкино. Размах, конечно же, не тот, но главное - тенденция...

 Мы с женой и собакой Колбасой на поводке, покинув борт корабля-парома "Иван Бабушкин", десантировались на берег. Июльское солнце печёт немилосердно, и мы даже ещё не знаем, где и у кого будем снимать угол, а в данный момент нас занимает только одна мысль: ИСКУПАТЬСЯ!

 Плещемся в Байкале - в небольшой живописной бухте рядом со старыми пакгаузами (они пустуют, кажется, ещё с гражданской войны), а с берега слышим голос:

 - Роман! Маша! Вы?!

 - Мы самые! - отвечает супруга, выбираясь на крошечный островок - остатки волнолома.

 - То-то, я смотрю - Колбаса ваша по воде рассекает!... Вы у кого остановились?

 - Ни у кого ещё, - это я из воды голос подаю, - только что приехали, купаемся пока, а место постоя ещё не определили.

 - Отлично! - кричат с берега, - Значит, у нас будете жить! У нас, как раз, сегодня баварцы уезжают, гостевой домик освободится! - и тут я узнаю нашу собеседницу: мать моего друга, трагически погибшего несколько лет назад, профессор права, ведущий цивилист... А я тут, понимаете ли, в одних трусах перед ней плаваю...

 - Роман, ты наш номер дома помнишь? - кричит, меж тем, моя собеседница, - запоминай адрес: улица Горная...

 - Я помню, Наталья, Николавна, - отвечаю я из воды, - через полчасика к вам и поднимемся!

 - Отлично! - отвечает Наталья Николавна, - а я тогда иду самовар ставить!...

 С местом постоя всё само собой вышло: не пришлось ходить по дворам и торговаться с деревенскими жителями. В маленьком, но уютном гостевом домике наших друзей мы провели целую неделю.

 ...Утро первого дня омрачилось сценой жестокого кровавого насилия: собака Колбаса задавила местного цыплёнка. Этого цыплёнка она, очень гордая собой, принесла нам. А за забором-штакетником стояла хозяйка удушенной дичи, деревенская баба, которая голосила на всю улицу:

 - Собака!... Цыплёнка!... Убила!...

 - Хватит орать, - говорю ей, - иди сюда, заплачу я тебе за твоего петуха.

 Баба проворно шмыгнула в калитку и засеменила в мою сторону. Я выдал ей сотню - красная цена умученному цыплёнку была рублей пятнадцать-двадцать - после чего шустрая бабёнка вознамерилась отобрать у Колбасы её добычу.

 - Э, нет! - говорю, - оставь собаке тушку! Я тебе за неё уже заплатил - вот и ступай восвояси.

 ...Эх, если б я только знал, что это - только начало!... Впрочем, не будем забегать вперёд.

 Посёлок Порт-Байкал своей планировкой напоминает треугольник. Вернее, не сам треугольник, а его контур: две стороны этого треугольника - берег Байкала и берег Ангары, а третья - небольшая горная седловина, по которой через рощицу бежит тропинка. Эта тропинка соединяет улицу Горную (название, кстати, очень даже оправдывает себя!) с ангарским берегом. Если выйти из посёлка и немного пройти по берегу Ангары, по сохранившемуся участку старой железнодорожной ветки, то минут через пять взору откроется очень печальное зрелище: кладбище старых кораблей, стоящих на приколе в ожидании автогена. На это-то корабельное кладбище мы и отправились с женой, едва спала жара: я, по наивности, надеялся отыскать и утащить с какого-нибудь корабля колокол-рынду или штурвал, а если повезёт - и то, и другое. Наивный мальчик...

 Ближайший корабль - "Александр Суворов" - стоял возле причальной стенки, прижимаясь к ней правым бортом, а остальные корабли стояли борт о борт, или прижимались носом к корме соседа. Никаких трапов на ьерег сброшено не было: попасть на борт "Суворова" можно было только по вертикальным ступенькам, к этому борту приваренным. Я полез, а жена с Колбасой на поводке, осталась на берегу. Колбаса, увидев, что хозяина черти понесли чёрт знает, куда, принялась дёргать поводок и материться на своём собачьем языке: в те годы она ещё была совсем молоденькой, и в её памяти были свежи воспоминания о беспризорной жизни (если кто не знает, чистопородную собаку породы курцхаар я подобрал на улице), и она очень боялась опять потеряться.

 Я принялся осматриваться на борту корабля, заглянул в рубку - естественно, никакого штурвала там не оказалось (как я узнал позже, существует такая традиция: штурвалы и рынды с кораблей дарят капитанам, когда те выходят на пенсию), прошёлся по каютам и прочим судовым помещениям - а когда вышел на палубу, увидел радостную Колбасу. В следующий момент из-за борта судна показалась голова супруги. Когда жена поднялась на палубу, я услышал совершенно фантастическую историю:

 - Это не собака, а какой-то альпинист! - рассказывала мне Маша, - представь себе: она вырвала у меня из рук поводок, рванула к кораблю - и полезла по ступенькам наверх! Ступеньки - вертикальные! Корабль всё время бортом бьётся о стенку! Если бы эта лопоухая обезьяна сорвалась со ступенек, то её бы в лепёшку заплющило там, внизу, между бортом и причалом!...

 У меня едва волосы дыбом не встали, едва я представил эту картину: карабкающуюся по вертикальному борту корабля собаку. А она, счастливая, носилась по палубе, знакомясь с новым для неё пространством - и радовалась, что всё семейство снова в сборе.

 - Давай-ка привяжем её за кнехт, - говорю жене, - а то, здесь ничего нет, и я собираюсь осмотреть остальные корабли.

 Так и сделали, не смотря на все Колбаскины протесты.

 ...А на втором корабле меня ждал сюрприз. Сюрприз имел около двух метров роста, блондинистую шевелюру, огромные кулачищи и лет 25 - 26 от роду. На старом судне сюрприз выполнял функции сторожа, и звался, как позже выяснилось, Димкой.

 - Чё надо? - недружелюбно спросил Димка.

 Я, как мог, постарался объяснить - и Димка, к моему удивлению, сразу же понял, чего мне надо.

 - А я-то думал, что ты - вор! - обрадовался парень, - думал, что за цветным металлом сюда полез!

 - За ним самым, - отвечаю ему, - и полез. За рындой...

 - Ну, рынду здесь не найдёшь! Рынды и штурвалы - их сразу снимают, да капитанам дарят, которые раньше на этих судах ходили. А так - чё тут есть?... Разве что, звонки электрические. Если хочешь - можешь свинтить.

 В это время на палубу вышла грудастая деваха - Димкина подружка.

 - А ты чё людей в гости-то не зовёшь? - обратилась она к Димке, а затем обернулась ко мне:

 - Здрассьте! Меня Марина зовут, у меня сегодня день рождения! Пойдёмте к нам в каюту - посидим, познакомимся, выпьем!

 Это приглашение прозвучало настолько как-то по-детски наивно, и было сделано так искренне, что отказываться было нельзя.

 - Сейчас, - говорю, - присоединимся к вам: я не один - со мной жена и собака.

 Я помог Маше перебраться с корабля на корабль, отвязал от кнехта и взял в повод возмущённую Колбасу, и мы отправились в гости к нашим новым знакомым. В капитанской каюте, приспособленной Димкой под сторожку, обнаружилась ещё одна пара.

 - Вот! - гордо представил нас с Машей сияющий Димка, - городские! Они пришли штурвалы воровать, а мы их тоже в гости пригласили! Надо им налить!

 На этом месте мне стало немного страшновато: зная, что деревенские жители - люди не особо богатые, я мог предположить, что пьют здесь далеко не французский коньяк... Так и оказалось: налитая нам с Машей в гранёные стаканы жидкость оказалась обыкновенным спиртом, разбавленным водой. Я выпил за знакомство и за здоровье именинницы, а Маша лишь сделала вид, что пригубила - и поставила стакан на стол.

 - Ну вы, парни, и дураки! - напустились девчонки на Димку и его приятеля, который был представлен нам в качестве Шурика, - ну чё теперь городские о нас подумают? Что мы совсем дерёвня, да?!

 - Не, а чё не так-то? - не поняли парни.

 - "Чё-чё"! Через плечо! Тоже, додумались: городской девушке спиртяги налить! - и, обернувшись к Маше, девушка Марина произнесла:

 - Ты, Маша, эту гадость не пей! Ты стакан мне дай, - Маша протянула стакан этой немного смешной поселянке, и та вылила спирт в свой стакан, выпила его - а в Машин стакан налила вина, которое подала ей подруга:

 - Ты, Маша, вино пей! Вот, Людка - она кивнула на подругу, - специально вина купила, мы уже одну бутылку выпили - вкусное вино! Теперь ты пей, ладно?

 ...Посиделки с туземными жителями затянулись до темна. Бог с ним, со спиртом: вкусная домашняя закуска - отварная картошка, солёная и жареная рыба, свежие овощи и квашеная капуста - прекрасно примирили с необходимостью время от времени выпивать немного алкогольного суррогата. Ну, а для наших новых друзей мы были - не побоюсь сказать - какими-то пришельцами из параллельного мира! Они постоянно задавали нам вопросы о городской жизни - а наши ответы всякий раз вызывали и удивление, и даже недоверие.

 - Вот ты где работаешь? - спрашивал меня Димка.

 - На телевидении, журналистом, - отвечал я, а в ответ слышал удивлённое:

 - Да ну, врёшь!

 - Не, не врёт, - вставлял свои пять копеек Шурик, - я его, точно, по телеку видел несколько раз - только щас вспомнил, когда он сказал...

 - Круто! - отзывался Димка, - на настоящем телевидении! И как там? ПлОтят нормально?

 - Нормально, - говорю, - свою десятку с этого дела я имею...

 - Да ты чо?! - опять не верил Димка, - таких зарплат-то не бывает! Вот я в порту работаю - две с половиной тыщщи получаю, Шурику на железной дороге три тыщщи плОтят. А десять тыщщ - таких зарплат-то не бывает!...

 - Да ты чо, Димыч! - перебивала его Марина, - на телевидении-то мно-ого зарабатывают! Ты не говори, если не знаешь! - а затем, повернувшись ко мне, спрашивала уже с совсем иной интонацией:

 - Вот слушай... Скажи... А вот в Иркутске есть такая "Стратосфе-ера" - название ночного клуба Марина произнесла мечтательно, растягивая малопонятное слово, - вот ты там был, в этой "Стратосфере"?...

 Когда я ответил, что да, мол, несколько раз бывал я в ночном клубе "Стратосфера" по работе, и что я - не любитель ночных клубов, и по своей воле вряд-ли бы пошёл туда, мои акции сразу же взлетели вверх: как мне потом объяснила жена, с этого момента для Марины я стал не просто "городским", но Человеком, Который Был В "Стратосфере".

 ...Уже давно стемнело, и нам пора была отправляться восвояси. Вся честная компания стала уговаривать нас остаться ночевать на корабле, говоря, что здесь полно свободных кают, и даже обещая выдать нам постельное бельё, но мы вежливо отказались. Тогда Димка объявил, что доставит нас к месту нашего постоянного базирования на мотоцикле. Все остальные объявили, что тоже поедут нас провожать - тем более, что у них заканчивались запасы спирта, а пополнить их можно было только в деревне.

 Если бы мы с Машей были более внимательны, то мы бы ещё утром обратили бы внимание на то, что из себя представляют мотоциклы деревенских жителей. И ни за что бы не согласились на ночное мотопутешествие по здешним просёлкам. Но мы вовремя не обратили внимания на конструкционные особенности местных мотоциклов, и в Димкином предложении никакого подвоха не углядели. И то, что все остальные тоже собираются ехать провожать нас, тоже не насторожило нас. И мы согласились...

 Для начала, просто опишу, что представлял из себя этот рыдван. Димка вывел его откуда-то из темноты, из прибрежных кустов - и мы увидели, НА ЧЁМ нам предстоит сейчас добираться до деревни. Это был старый, совецкого ещё производства, "Урал", знавший лучшие времена: когда-то у него была коляска - но к тому времени, когда мы увидели это чудо, никакой коляски у трудяги-мотоцикла уже не было. Вместо коляски - вернее, на том месте, где она должна была находиться - была оборудована какая-то площадка из досок, к которой были приделаны бортики: внешне конструкция более всего напоминала укороченный гробик без верхней крышки. Внутри этого гробика стоял деревянный стул казённого вида, прикрученный к платформе верёвками. Но этого мало: вопреки моим ожиданиям, Шурик оказался "безлошадным" - а это означало только одно: ехать на димкином транспорте нам предстояло ВШЕСТЕРОМ. Вернее, даже всемером - включая сюда и собаку Колбасу.

 И мы поехали! Расположились мы так: Димка - на водительском месте, за ним - Марина и вторая девушка; на стул села моя Маша, я расположился у неё в ногах, а у меня в ногах заняла место Колбаса. Шурик же пристроился на запятках - он просто стоял на заднем краю этой платформы, держась руками за спинку стула. Старый "Урал" взревел двигателем, и рванул с места.

- орал радостный Димка, вцепившись в руль:

 - слова этой глупой детской песенки, которую я в последний раз слышал, кажется в классе первом или втором, перекрывали рёв мотоцикла.

 - подпевал с запяток Шурик.

 Никогда не думал, что уже во взрослой жизни услышу эти детские куплеты: мне казалось, что они навсегда уже остались где-то там, в семидесятых годах прошлого столетия. А вот, поди ж ты! - живы эти песни в народе, живы!...

 ...В том, что мы целыми и невредимыми добрались до ночного посёлка, я вижу, исключительно, Божий Промысел: все объективные законы физики были за то, чтобы нас выкинуло из этой колымаги ещё на полпути. Но мы добрались - и ничем иным, кроме, как Чудом Божьим, объяснить этот факт я не могу. Правда, на улицу Горную, на которой мы жили, заехать удалось далеко не сразу: дело в том, что улица Горная не зря получила своё название, и уклон горы здесь составляет сорок пять градусов - поэтому-то Димкин мотоцикл, раз за разом, скатывался обратно. Но ничего: с четвёртой или пятой попытки мы, всё-таки, заехали на горку.

 Долго прощались у калитки. Димка пообещал, что найдёт у себя в сарае и притащит мне старый керосиновый корабельный фонарь. И, действительно, через два или три дня, выпустив утром Колбасу по её собачьим делам, мы обнаружили висящий на штакетнике старинный керосиновый фонарь - только не корабельный, а железнодорожный. Но это уже мелочи.

 Ну, а теперь - самое время рассказать о том, как за дни нашего недолгого пребывания в посёлке Порт-Байкал наша собака приобрела необычайную популярность у местных жителей и нанесла некоторый урон местному сельскому хозяйству. В самом начале этого рассказа я уже говорил, что в первый же день нашего пребывания в посёлке Колбаса задавила курёнка. Так вот, этот курёнок был первым, но не единственным.

 Следующую добытую ей птицу Колбаса принесла наутро после наших посиделок в капитанской каюте списанного корабля. И опять это был тощий цыплёнок - и я опять имел не очень-то приятный разговор с туземной женщиной, которой мне пришлось заплатить сотню. На следующее утро был ещё один курёнок - и история повторилась с точностью до ста рублей. Что делать? - у Колбасы национальность охотничья, курцхаары выведены именно для охоты на дичь - а раз уж от хозяина не дождёшься никакой охоты, собака сама решила выйти на промысел: кто-то же должен позаботиться о пропитании этих дураков-хозяев, верно? Вот Колбаса и озаботилась - тем более, что глупой дичи в посёлке - пруд пруди!

 ...Где-то, на четвёртый день мы увидели возле калитки очередную поселянку:

 - Ваша собака, - заорала баба, едва мы вышли из своего домика, - задавила у меня курицу!

 - Когда это произошло? - спрашивает Маша.

 - Дык, сёдьни утром и задавила! - не моргнув глазом, сообщает наша собеседница. Это была уже откровенная ложь, наглая и циничная: дело в том, что, подсчитав, во сколько нам ежедневно обходятся охотничьи инстинкты нашей собаки, мы приняли решение больше не отпускать её в утренние набеги на курятники, а выгуливать красавицу на поводке - как в городе. Но баба, стоявшая у калитки, об этом, конечно же, не знала.

 - А где, - спрашивает жена, - эта курица?

 - Дык, нету! Она ж её сожрала!

 - Ну, - отвечает Маша, - на "нет" и суда нет! Извиняйте!

 - То ись, как это? - заверещала бабёнка, - а деньги кто платить будет? Это чо ж такое-то, а?! Я мужу скажу - он вашу собаку стрелИт!

 - Пусть только попробует! - вмешиваюсь в разговор я, - имей в виду, тётя: если с собакой что-нибудь случится, то я и тебя, и твоего мужа лет на пять посажу - за уничтожение собаки особо редкой породы и за посягательство на частную собственность. И вообще, шла бы ты домой, Пенелопа...

 - Ишь! Городские, культу-урные - а матерятся!... - обиженно заскулила селянка, и засеменила прочь. Она поняла, что её хитрая авантюра по выжиманию из городских лохов дармовой денежки разоблачена. Когда за завтраком мы рассказали об этом нашей хозяйке Наталье Николавне, она лишь рассмеялась:

 - А как вы хотели, ребята? Ониж тут в нищете живут, для них сто рублей - огромные деньги! У них тут литр самогона двадцать рублей стоит!... А тут - приехали какие-то городские дурачки - извините уж - и за каждого цыплёнка, не глядя, по целой сотне платят! Да о вашей щедрости уже через час весь посёлок узнал!...

 Зато, среди местных ребятишек, весь день бултыхавшихся в маленьком тёплом заливе возле старого причала, Колбаса пользовалась любовью и уважением. Ещё в первый день, отправившись на пляж, мы увидели у ребят камеру от грузовика, на которой они плавали. Я сразу же вспомнил своё дачное детство: была и у меня когда-то такая камера, и я тоже рассекал на ней по воде - и я попросил у ребятишек разрешения прокатиться на камере. А дальше - всё как-то само собой получилось: я забрался на камеру и уселся в ней, потом попросил Машу, чтобы передала мне собачий поводок - Колбасу мы, на всякий случай, пристегнули, чтобы она ненароком не напугала детей - а потом Маша бросила собаке палку.

 Собака поплыла за палкой, увлекая за собою и меня на камере. Это зрелище произвело на ребят просто потрясающее впечатление - и, когда я возвращал им камеру, они спросили:

 - А можно... пожалуйста... тоже... ну, чтобы покататься на собаке?...

 С тех пор каждый день, когда мы приходили на пляж, Колбаса катала деревенских ребятишек на камере по заливу: очередной мальчик или девочка, взобравшись на камеру, ухватывался за поводок, Колбасе бросали палочку - и она плыла за палкой, хватала её зубами, и поворачивала к берегу. Правда, продолжались такие катания не долго - нам не хотелось утомлять собаку, и после четырёх-пяти таких заплывов мы прекращали эту забаву. Зато, ребятишки, которым посчастливилось в такой день прокатиться по воде на "буксире в одну собачью силу", были страшно горды - и готовы были потом хоть до вечера гладить Колбасу и чесать ей за ушком. И все были счастливы!

 ...Неделя подходила к концу, и нам уже пора было уезжать в город. В последний вечер нашего пребывания в Порту-Байкал было решено нажарить шашлыки. Мы и наши добрые хозяева сидели во дворе, пили вино и жарили мясо, вели неторопливую беседу... Колбаса отправилась куда-то по сумеркам, но мы не обратили на это внимания: мало ли, какие у неё по вечернему времени могут быть дела? - например, на полевых мышей поохотиться - да и глупо постоянно держать собаку возле себя, не отпуская ни на шаг.

 Нашу беседу прервал треск кустов. Первое, что мы увидели - это огромных размеров белая подушка, которая с треском лезла прямо на нас из зарослей черёмухи. В следующее мгновение прямо над подушкой мы увидели два горящих иллюминатора - это светились в темноте собачьи глаза. А ещё через секунду перед нами предстала наша счастливая собака, волочившая - нет, не подушку - огромного гусака! Она держала его за горло - а в тот момент, когда она придушила свою добычу, гусь растопырил крылья - вот вам и "подушка"!...

 - М-да... - промолвила Наталья Николавна, - с такой собакой вам, ребята, никакой кризис не страшен: уж она не даст вам с голоду умереть! - и затем, сделав паузу, добавила: - Значит, решено! Ваш завтрашний отъезд отменяется! Завтра мы готовим этого гуся - я отлично делаю печёную утку, а гусь будет ещё вкуснее! Ну, а голова, лапы и потроха достаются нашей добытчице! - и она потрепала Колбаску по холке.

 ...Гусь, которого мы ели следующим вечером, действительно, был великолепен! Наталья Николавна даже утверждала, что превзошла в тот раз сама себя. Но, знаете, что самое интересное в этой истории? То, что ни наутро, ни в течении всего дня никто так и не пришёл к калитке и не предъявил нам претензий за этого гуся...

Тот вечер - вечер дня 16 июля 2004 года - обещал быть грозовым: мало того, что весь день стояла страшная жара и духота, так ещё и явилась на западе некая тучка, закрыв собою закат. Тучка была, вроде, и маленькая, но интуиция подсказывала: не пройдёт и часа, как она накроет город. Так и случилось...

 Я возвращался с работы, из Политеха - в тот короткий период времени я сотрудничал с тамошним учебным телеканалом, но сотрудничество это закончилось ничем... Итак, я возвращался из Политеха, ехал из Студгородка к себе, в центр - и вдруг, на остановке "Роща" наш трамвай встал. Означало это только одно: то, что или у нашего трамвая, или у того, что шёл впереди, случилась поломка - а значит, до центра мне придётся добираться на своих двоих...

 Туча, которая ещё лишь маячила на горизонте, когда я садился в трамвай, теперь уже с минуты на минуту грозила накрыть город ливнем; знойное марево сменилось порывистым освежающим ветром, и я мечтал только об одном: добраться домой до того момента, когда эта туча прольётся ливнем. А переходя старый Глазковский мост, я стал свидетелем редкого зрелища: над Ангарой летел по небу, уносимый ветром куда-то в сторону плотины, российский государственный флаг. Флаг был похож на огромного бумажного змея - только хвоста у него не было - и летел он над рекой, поигрывая всеми своими тремя полосами... Как я узнал потом, его сорвало с флагштока Арбитражного суда.

 Добраться домой до ливня я, всё же, не успел: первые капли, крупные и тяжёлые, похожие на градины, застигли меня уже в родном дворе. Дома ждала собака - и, едва я переступил порог квартиры, собака потребовала прогулки. Однако, прогулка не задалась: едва мы спустились во двор (я, понятное дело, вооружился зонтиком), как сверкнула молния и в следующую секунду заревел гром - у меня было впечатление, что ударил он над самой моей головой! - и испуганная Колбаса рванула в подъезд. Она вообще не любит шума и резких звуков, моя собака - а громы и молнии на неё действуют и вовсе уж угнетающе...

 На улице разыгрался настоящий шторм! Колбаса тихо плакала от страха, забившись под диван, и не было никакой возможности извлечь оттуда бедолагу - я я наблюдал из окна, как страшные порывы ветра ломают во дворе старые тополя, которые жильцы дома садили, кажется, ещё в 1956 году, когда только заселялись сюда. Огромные сучья с треском летели на землю, погребая под собою всё - и клумбы, над которыми всё лето хлопотала соседка тётя Юля, и детскую площадку, и припаркованные во дворе автомобили... Есть что-то мистическое в таких явлениях природы, как ураган: умом понимаешь, что ты находишься внутри дома, и стены у него достаточно крепки, и ничего-то тебе не угрожает - а вот, поди-ж ты! - поднимается откуда-то из глубин подсознания какой-то первобытный, древний страх!... Но стоишь у окна, и наблюдаешь за тем, что там, за тонким стеклом вытворяет буря, и не можешь оторваться от этой картины... А буря, тем временем, уже выворотила из земли два или три старых тополя - в том числе, и тот, с развилкой, на который мы с соседскими мальчишками безуспешно пытались забраться в детстве - а ещё несколько деревьев просто треснули вдоль ствола, обрушив кроны на землю - теперь они погибнут... А я всё стою у окна, всё смотрю - а собака тихонько плачет под диваном.

 Продолжалось всё это безобразие, наверное, час, или около того. Помню, позвонила мама - летом она жила на даче: " - Сынок, ты дома? У тебя всё нормально?" - успокоил маму, сказав, что успел добраться домой до бури, а в ответ слышу: " - Слава Богу! А у нас в посёлке из-за урагана свет отклю..." - и всё. Легла связь.

 ...Едва буря утихла, во двор выскочил сосед: он пытался освободить свою машину от заваливших её огромных веток - но автомобиль оказался настолько хорошо завален, что сосед в отчаянии закричал, обернувшись в сторону окон:

 - Ну чего вы все смотрите? Есть у кого-нибудь топор? Скинули б, что ли - а то, у меня топор в багажнике, и до него не добраться...

 Оказывается, не я один наблюдал из окна и за бурей, и за страданиями соседа: к тому моменту, как я достал топор и открыл окно, чтобы сбросить его бедолаге (и при этом, не угодить в него топором!), совершенно синхронно со мной то же самое сделали ещё несколько жильцов нашего дома - топоры вылетели из пяти или шести окон. Теперь сосед был обеспечен орудиями труда надолго, и яростно принялся вырубать свой рыдван из плена. А спустя ещё час, он ходил по подъездам с охапкой топоров - возвращал соседям инструмент, благодарил всех за отзывчивость...

 В полночь по всему городу отключили свет. Промаявшись около часа, пытаясь читать при свечах, я лёг спать: всё равно, от этого чтения не было никакого толку, да и глаза разболелись. Собака Колбаса забралась ко мне на диван и забаррикадировалась в ногах под пледом. Ну, боится она грозы, что поделаешь?...

 А наутро оказалось, что город так и сидит без электричества. Для меня это стало настоящей катастрофой: дело в том, что с утра я обязательно должен выпить пару кружек крепкого, свежего чая - иначе, до обеда буду пребывать в полусонном состоянии, и никакого искромётного креатива от меня не дождёшься... Что делать? Идём с Колбасой на утреннюю прогулку - любоваться последствиями вчерашней бури; весь двор завален поломанными деревьями, листвой, сухими ветками...

 Сухие ветки!

 СУХИЕ ВЕТКИ!!!

 На то, чтобы подняться к себе на третий этаж, снять с книжного шкафа небольшой самовар, ополоснуть его и залить водой, у меня ушло не более пяти минут. Вытаскиваю самовар во двор, сгребаю сухие тополиные сучья - а уж разводить самовар мы умеем! Ну, а дальше - дело за малым: дождаться, пока вскипит вода - правильно растопленный самовар может по скорости кипячения воды поспорить с чайником Tefal.

 И вот сижу я, значит, во дворе с самоваром, весь такой счастливый, и жду, когда поспеет мой кипяток. И подходит ко мне наш сосед, Павел Иваныч Латышев. Павел Иваныч - это, скажу без преувеличения, настоящая "живая легенда" не только дома, в котором я жил тогда, но и всего Иркутска. Всю свою жизнь Павел Иваныч проработал... чуть не написал "простым шофёром" - но вовремя сообразил, что шофёром Павел Иваныч был не простым; даже, скорее, не шофёром, а "шоФФёромЪ" - именно так, как это слово писали до октябрьского переворота 1917 года.

 Дело в том, что за руль автомобиля Павел Иваныч сел, где-то, на рубеже двадцатых-тридцатых годов прошлого века - то есть, в те ещё времена, когда шофёрская профессия ещё не вовлекла в свою орбиту ширнармассы, но была чем-то совершенно элитарным - тогдашних шофёров можно сравнить, пожалуй с космонавтами или лётчиками-испытателями, на худой конец... А Павел Иваныч - он на всю жизнь остался таким: шоффёрЪ-интелектуал, шоффёрЪ-аристократ, "пилотЪ самодвижущегося экипажа", "последний из могикан" - пишу об этом без тени юмора, но с подлинным уважением к этому человеку! Эрудит и абсолютный трезвенник, всегда неизменно приветливый и доброжелательный, Павел Иваныч вступил в официальный пенсионный возраст ещё до моего рождения - но, пока хватало сил, продолжал трудиться в своей скромной должности в тресте "ВостСибУголь". В девяностые же годы, когда почтенный возраст уже дал себя знать, Павел Иваныч вышел-таки, на пенсию - но неизменно, как только заканчивалась зима, каждое утро, ровно с семи ноль-ноль выходил во двор, и что-то мастерил, что-то ремонтировал в своём гараже. Есть такие люди, о которых говорят: "с техникой - на ты" - так вот, Павел Иваныч был с техникой не просто на "ты": это "ты" у него приобретало даже некоторые покровительственные интонации. И, чтобы уж портрет моего соседа получился полным, скажу ещё, что в этом году Павлу Иванычу исполнилось 102 (!) года - и он, по-прежнему бодр, и по-прежнему что-то чинит, изобретает, паяет - правда, уже не в гараже, а дома: спускаться с третьего этажа ему, всё таки, трудновато...

 Так вот. Подходит ко мне, ожидающему кипятка, Павел Иваныч Латышев, и, улыбаясь, говорит:

 - Ай, да Роман! Ну, молодец какой! С чайком, значит, будешь! А где же ты самовар-то раздобыл?

 - А у меня, Павел Иваныч, - отвечаю я, - этих старых угольных самоваров - что-то, за дюжину будет. Я же их собираю, коллекционирую...

 - Надо же! - удивляется мой сосед, и тут же, как настоящий Мастер, уточняет: - И что, все работают? Все растопить можно?

 - Увы, - говорю, - не все: они же старые, у них за долгие годы безупречной службы или носик отпаялся, или швы распаялись - а у некоторых и краники потерялись... Так что, "на ходу", наверное, только половина "парка".

 - Это плохо, - констатирует Павел Иваныч, - чинить нужно. Ты, Роман, вот что: ты принеси-ка мне посмотреть те, которые распаялись - я их запаяю тебе. Ну, и краники посмотрю в гараже - где-то, пара должна лежать...

 - Павел Иваныч, - отвечаю я, - мы тогда с Вами так и договоримся, но сейчас у меня к Вам другое предложение: я сейчас вынесу сюда заварник, сахарницу, кружки, печенье - и мы с Вами чаю попьём! Идёт?

 Ещё через пять минут мы уже сидели на лавочке, и пили чай. А ещё через пять минут к нам вышла соседка:

 - Роман, а можно у тебя кипятка попросить? А то, из-за этой бури сидим без света - ни позавтракать толком, ни кофе попить...

 Я ещё ничего не успел ответить соседке, как к нашей лавочке подошла ещё одна соседка - с той же просьбой... А из дальнего подъезда в нашу сторону спешил ещё один сосед, и в руках у него была вместительная кружка... И я, в очередной раз, понял, что всякое доброе дело наказуемо.

 - Погодите, - говорю я соседям, - здесь на всех кипятка не хватит. Давайте-ка, я сейчас принесу другой самовар - побольше - да и вскипятим его на всех...

 Моё предложение было встречено соседями, что называется, "на ура" - но, пока я бегал к себе на третий этаж, пока доставал вместительный баташовский самовар-"банку", пока ополаскивал его, пока заливал водой, число соседей, жаждущих кипятка, увеличилось: во дворе, возле давешней лавочки, собралось уже человек десять.

 - Вот что, Роман, - говорит мне Павел Иванович, - неси-ка ты ещё один самовар! А то, здесь уже много народу собралось - и все чайку горячего, или кофе хотят...

 ...Через полчаса во дворе многоквартирного дома, что расположен в самом центре Иркутска, топилось уже пять самоваров из моей коллекции, а вокруг них хлопотали и оживлённо беседовали соседи. Кто-то из них уже принёс к чаю какие-то кексы, пряники, конфеты, ещё что-то... Странное дело: соседи общались совершенно свободно, хотя добрая половина из них купила квартиры в нашем доме совсем недавно, и с нами, "аборигенами", они прежде здоровались лишь кивком головы...

 - Эх! - говорит кто-то, - для полноты картины только патефона с "Рио-Ритой" не хватает!...

 - Пластинка с "Рио-Ритой", - обречённо отвечаю я, - имеется. И ещё старые пластинки есть. Только вот, патефона нет - в наличии лишь граммофон с огромной трубой. Что, вынести его, что-ль?

 - Неси!... Неси скорее!... - моё предложение вновь было встречено всеобщим одобрением.

 - Только, уговор - я уже обнаглел настолько, что решаюсь поставить условие: - когда это наше дружное чаепитие закончится, пусть мне кто-нибудь поможет все эти самовары и граммофон домой занести. А то, знаете ли, устал я уже туда-сюда на третий этаж бегать.

 К чести моих соседей будет сказать, что и граммофон, и самовары мне потом помогли доставить до квартиры - а пока во дворе продолжался импровизированный праздник: топились самовары, граммофон наяривал какие-то старые песни о главном. Соседи принялись ностальгировать по временам своего детства-юности. Полная идилия. Начало двадцать первого века в одном, отдельно взятом, иркутском дворе. Не хватало только танцев.

 ...Не знаю уж, кому это пришла в голову мысль сделать мне такую заподлянку, да только ещё через полчаса в наш двор въехала очень хорошо знакомая мне по временам работы на телевидении машина. А в следующий момент из неё вышла моя бывшая коллега - в 2003 году, после массового сокращения региональных структур ВГТРК я ушёл в "вольное плавание", а она осталасьт работать в новостях.

 - Ну я так и знала! - это она мне, вместо приветствия, - я так и знала! Ну кто ещё это самоварное чаепитие мог устроить, кроме тебя? Вот, и водитель мне говорит: " - Точно, к Роману и едем!" - здесь она замечает граммофон: - О! И это - тоже твоя техника?

Колбаса - собака редкой породы: по-русски, её порода называется немецким словом "курцхаар" (что значит, "собака с куцей харей шерстью") - а немцы, почему-то, называют курцхааров Das russische Pferd (что значит, "русская лошадь"). Почему немцы собственную же лягавую породу называют "русской лошадью", мне неизвестно - но факт остаётся фактом: курцхааров в родном городе днём с огнём не сыщешь.

 Когда Колбаса была помоложе, на улице нас постоянно атаковали вопросами на предмет приобретения щенка. Особенно беспокоился по этому поводу один перекупщик-даргинец: мы жили тогда неподалёку от центрального ювелирного магазина "Алмаз", возле которого постоянно паслись (и до сих пор пасутся) даргинские джигиты, скупающие у народонаселения лом драгметаллов - и один из них, по имени Азат, постоянно приставал к нам по поводу приобретения четверолапого потомства.

 В те годы я частенько подходил к этим перекупщикам, покупал у них старинные серебряные монеты, разные рюмочки-подстаканники-портсигары - и всякий раз маленький и кругленький, как мячик, Азат подбегал ко мне, и у нас происходил один и тот же разговор:

 - Эта сабаха - охотная? - спрашивал Азат.

 - Охотная, охотная! - отвечал я, уже зная, что на языке Азата слово "охотная" обозначает "охотничья".

 - Паслюшай! - говорил тогда Азат, и его глаза становились печально-умоляющими - точь-в-точь, как у собаки породы бладхаунд, - прадай, да? Такая сабаха прадай! Очень нада! Охотная сабаха нада...

 - Да иди ты - знаешь, куда? - смеялся я, - ишь, чего выдумал! Чтоб я свою собаку продал!...

 - Ну тогда... Тогда её рыбьёнок мине продай, да? На охоту ходить будем... Продай, да?

 Всякий раз я обещал этому Азату, что как только у Колбасы будут щенки, то я непременно дам ему знать, и мы с ним обо всём договоримся. Но вот беда: щенки - это такая хитрая штука, которая, в отличии от блох, не заводится сама собой: для того, чтобы завелись щенки, требуется, как минимум, ДВЕ собаки - и, непременно, разного пола. А вот с этим-то фактором у нас наблюдалась крайняя напряжёнка: уж не знаю, по какой причине - но в полумилионном Иркутске, который ещё Антон Палыч называл "городом интеллигентным, почти Петербургом", мы никак не могли найти для Колбасы парня породы курцхаар...

 Между тем, перекупщик Азат доставал меня, едва ли, не каждый Божий день: когда мне случалось проходить мимо "Алмаза", он вцеплялся в меня, заглядывал в лицо глазами побитой собаки, и спрашивал:

 - Ну скора? У твой сабаха будут ребьонкы скора, да?

 В конце концов, мне надоело, и я говорю ему:

 - Чтобы были ребьонкы, нужен папа, панымаешь, да? Даже у собак! А папы такой породы в городе нет - по крайней мере, я найти не могу. Вот найди моей собаке жениха-курцхаара - и будут тебе ребьонкы, и всё будет! Договорились?

 Азат записал новое слово к себе в блокнотик, и после этого месяца на два оставил нас с Колбасой в покое. А по прошествии пары месяцев, увидев меня ещё издалека, рванулся ко мне навстречу, расталкивая прохожих:

 - Нашоль! Нашоль! Я твой нэвьеста нашоль муж! Азербайджанец, да!!! Мой друг!!!

 В первый момент, признаюсь, он меня огорошил. Но всё очень быстро встало на свои места: азербайджанец - это не жених для моей собаки, а хозяин жениха и друг Азата. А сам жених - курцхаар-двухлеток по кличке Шархан. Хозяин Шархана оставил свой номер телефона - и теперь нам осталось только созвониться и договориться обо всём. Азат просто сиял от счастья.

 Уж извините за подробность, но Азатова инициатива пришлась, как нельзя, вовремя: дело в том, что у Колбасы наступил, как раз, такой период... пикантный дамский период... Одним словом, кавалер по кличке Шархан нашёлся очень вовремя: теперь уж точно, у Колбасы будут "ребьонкы". И мы, понятное дело, тут же созвонились с владельцем и договорились, что завтра же, с самого утра они с Шарханом подъедут за нами - а потом мы все вместе отправимся за город, где наши собаки поближе, так сказать, познакомятся друг с другом.

 На следующее утро во дворе нашего дома появился огромный джип. Хозяин Шархана - огромный, тучный азербайджанец Саид - стоял возле машины в ожидании, пока мы спустимся во двор, а из окна джипа глядела весёлая ухастая морда с высунутым языком - то был жених собственной персоной.

 Всю дорогу Саид рассказывал мне про своего Шархана: как покупал он в Баку щенка, как в три месяца тот заболел чумкой - и Саид сам, не доверяя никому, выхаживал его и колол щенку уколы... Как вёз Шархана из Баку в Иркутск: чтобы их с полугодовалым псом пустили в самолёт, Саид дал взятку командиру корабля, да ещё и выкупил два соседних места... Одним словом, этот иноверец и сын Кавказских гор был мне куда, как приятнее, чем все, вместе взятые русопятые соотечественники, впадающие в истерику только от того, что моя Колбаса обнюхала их сопливое чадушко.

 Шархан восседал на переднем сидении, рядом с хозяином; мы с Колбасой расположились на заднем. Местом проведения, так сказать, брачной церемонии, Саид предложил рощу на четвёртом километре Александровского тракта: " - Там поляна балшой, сабаки пабэгают, парэзвяцца! Места многа!" Я не возражал: Александровский тракт - значит, Александровский.

 Но когда мы приехали на место, подлая собака Колбаса спутала все наши карты и нарушила планы: она с удовольствием носилась по поляне, заигрывала с Шарханом, которого, буквально, трясло от нетерпения, но - не более того... Два с половиной часа несчастный жених носился по всей поляне за этой "прекрасной пэри" - а она, раз за разом, подпустив парня к себе, самым подлым образом в последний момент убегала от него. Обломщица...

 В конце концов, нам стало ясно, что ничего-то из этой затеи сегодня у нас не выйдет, что придётся сейчас возвращаться в город - у каждого сегодня ещё есть дела - а сейчас мы попусту теряем время...

 - Э-эх!... - ворчал Саид, - я же канныак взал, читобы отметить ето! А твоя моему не дала, да! Пачему? Развэ Шархан - плахой пьос, а?...

 Что я мог ему ответить? Было видно, что этот тучный азербайджанец искренне переживает за своего четверолапого "джигита", что моя Колбаска обманула надежды и пса, и хозяина... Но почему? Ответа на этот вопрос не знал и я сам.

 Разочарованные, грузились мы в Саидов джип. Казалось, только Колбаса была довольна поездкой: она первая запрыгнула на заднее сиденье, и уселась у окна. Но, едва мы тронулись с места и выехали из рощицы на трассу, как сидевший на переднем сидении Шархан предпринял последнюю отчаянную попытку подтвердить своё мужское достоинство. "Добром не далась - силой возьму!" - наверное, эта мысль сверкнула в его собачьем мозгу, когда Шархан, не обращая внимание на то, что машина шла на скорости, перелез со своего переднего места к нам на заднее сидение и грубо попытался овладеть нашей собакой. Уж не знаю, у хозяина он научился таким манерам, или как...

 Но наша Колбаска тоже решила проявить характер, и тут же дала понять наглецу и насильнику, что честь для неё - не пустой звук: едва Шархан полез к ней, как Колбаса пребольно укусила его за переднюю лапу.

 Это было уже слишком: обиженный Шархан заскулил от боли, забился в другой угол заднего сидения, и в знак презрения - а может, для того, чтобы скрыть обиду - повернулся спиною и к нам, и ко всему салону, и высунул свою морду в приоткрытое окно, наввстречу освежающему ветру. А моя Колбаса, глядя на это, сделала то же самое: высунула мордаху в противоположное окно, да так и поехала, размахивая ушами...

 А теперь представьте, как это смотрится снаружи: С пригорка по направлению к посту ГИБДД движется огромный чёрный джип с тонировкой. Из его задних окон с двух сторон торчат совершенно одинаковые тёмно-коричневые собачьи морды с огромными ушами - и эти уши, словно габаритные флажки, развеваются по ветру. Что должны думать гаишники? А?

 - Инспектор такой-то! - представился тормознувший нас сотрудник ГИБДД. Ещё двое его коллег, с интересом глядя на нас, подошли ближе, - что это у вас там такое? - спросил инспектор у сидевшего за рулём Саида, указывая жезлом на собак, которые пялились из окон, каждая в свою сторону.

 Саид тяжело вздохнул. Сделал паузу. И голосом, полным обиды и разочарования, густым голосом с сочным кавказским акцентом изрёк:

 - Да са свадыбы едэм, панымаешшь? Са свадыбы... Э-эх...

 Весь пост ГИБДД как стоял, так и лёг со смеха. На заднем сиденьи беззвучно ржал я. А Саид продолжал, как ни в чём ни бывало:

 - Ты, ынспэктор, нас атпусты - а то, у нас со свояком сэгодня ещщё дэла, да? Панымаешь?

 Говорить инспектор просто не мог: он только махнул нам рукой - езжайте, мол! - а сам остался ржать на своём посту. Думаю, эта "свадьба" и ему надолго запомнилась.

Красная Шапочка вышла из дома, и, стараясь быть незамеченной соседями, серой мышкой юркнула в лес, на знакомую тропинку. Этой тропинкой она пользовалась только в самых крайних случаях, когда приходилось переносить очень уж крупные партии товара: здесь, в дуплах и под корнями деревьев, у неё было оборудовано несколько надёжных схронов, в которых, в случае очередного полицейского рейда, можно было отсиживаться хоть месяц. Вот и сегодня девочка решила не рисковать: слишком уж крупная партия товара была спрятана на дне её корзинки, да и риск нарваться на полицейскую засаду был слишком велик...

 Красная Шапочка спешила к бабушке. После того, как по городу прошёл слух, что старая знахарка практикует чёрную магию и состоит в сношениях с самим Диаволом, бабушке срочно пришлось перебираться из города в деревню к дочери. Но и сюда дошли городские слухи - а слухи эти были очень нехорошие: поговаривали даже, что это именно бабушка заколдовала Наследника Престола... Местный кюре, не стесняясь, во время своих проповедей называл бабушку "диаволовой прислужницей" и "старой ведьмой", и почти открыто грозил ей костром - а уж те слова, которые извергал по адресу бабушки местный начальник королевских жандармов, мы и вовсе не станем здесь приводить... Вот и пришлось бабушке покинуть деревню и обосноваться в одинокой заброшенной хижине в лесу.

 Здесь, в лесу, у бабушки нашлись покровители. Дабы избежать лишних вопросов со стороны полиции, жители окрестных деревень называли этих людей "лесными охотниками". Те, отчасти, и были таковыми - только "дичь", выслеживаемая этими охотниками, пробиралась по лесным дорогам не на своих четырёх конечностях, а, как правило, верхом, или даже в каретах, запряжённых четвёркой лошадей. Такая "охота" хоть и была весьма рискованой, зато приносила здешним "охотникам" богатые трофеи, которые они благополучно сбывали с помощью одиноко поселившейся в лесу старушки.

 Раз в неделю к старушке приходила внучка, через которую юабушка переправляла живущей в деревне дочери всевозможные маленькие блестящие вещицы - а та, бывая всякий базарный день в городе, скидывала побрякушки знакомому ростовщику-ломбардцу, который щедро платил наличными и не задавал лишних вопросов. Затем бОльшая часть наличности обменивалась у некоего греческого купца: тот снабжал мать Красной Шапочки неким белым порошком и маленькими склянками с прозрачной жидкостью: и то, и другое предназначалось для добрых лесных охотников, которые ценили этот порошок и эти склянки гораздо выше тех трофеев, что добывали на своей "охоте". Семье же Красной Шапочки вполне хватало на тихую, но безбедную жизнь тех десяти процентов, что причитались им от каждой сделки - удавалось даже кое-что откладывать на "чёрный день".

 Доставка же белого порошка и волшебных скляночек была возложена на Красную Шапочку. В самом деле, кому придёт в голову останавливать в лесу маленькую девочку и проверять содержимое её корзинки? Конечно же, на крайний случай у Красной Шапочки под корсетом был спрятан тонкий и острый, как бритва, стилет. Ей даже дважды пришлось воспользоваться им: один раз - когда к ней в корзинку попытался сунуть нос не в меру любопытный лесничий, а второй - когда случайно встретившийся ей на лесной дороге сын мельника сделал девочке непристойное предложение... И в том, и в другом случае на стороне Красной Шапочки была стремительность и неожиданность нападения - а потом, после того, как девочка очень подробно сообщала бабушке, в каком конкретно месте имели место эксцессы, добрые лесные охотники по просьбе старушки заботились о том, чтобы трупы обидчиков никто никогда не обнаружил.

 ...Солнце стояло уже высоко, а корзина с товаром в этот раз была слишком тяжела. Девочка уселась передохнуть на пенёк, достала из-за корсета маленькую фляжечку бренди, немного промочила горло. Затем извлекла небольшую фарфоровую трубочку, аккуратно набила её, и осторожно сделала лёгкую затяжку, а через полминуты - ещё одну.

 Желаемый эффект всё не наступал, и Красная Шапочка уже собралась затянуться в третий раз, как вдруг появилось очень странное и неприятное ощущение: кто-то пристально смотрел ей в спину. Красная Шапочка моментально вскочила на ноги - хватая левой рукой корзинку с драгоценным товаром, правой она машинально нащупала под корсетом рукоять стилета. Она резко обернулась - и застыла в ужасе!

 Прямо перед ней стоял самый настоящий волк - но что это был за волк! ростом с доброго телёнка, с клоками торчащей рыжевато-бурой шерсти, с оскаленной, словно в недоброй улыбке, пастью - он, скорее, напоминал оборотня-волколуака из древних легенд и ночных кошмаров!

 Чудовище смотрело на девочку, не мигая - а потом вдруг заговорило человеческим голосом:

 - Здравствуй, Красная Шапочка! Далеко ли путь держишь?

 "Спокойно! - пронеслось в голове у девочки, - нет никакого волколуака! Это галлюцинация, мультики, глюк! А с глюками нужно вести себя так, будто всё происходящее - вполне нормальное и естественное явление. Надо только подождать - и скоро отпустит. Эх, не нужно было пить бренди перед тем, как курить травку!..." И, стараясь сохранять хладнокровное спокойствие, девочка медленно опустила драгоценную корзину на землю, сделала небольшой реверанс - и, стараясь придать голосу приветливые интонации, произнесла:

 - Здравствуй, Серый Волк - хотя, какой ты, к чёртовой матери, Серый? Ты - Бурый! Бурый - хи-хи! - и облезлый! А я иду к своей старой бабушке, несу ей пирожок и горшочек маслица - и кивнула на стоявшую подле неё корзинку.

 - А далеко ли живёт твоя бабушка? - тут же спросил Серый Волк.

 - Да как сказать... - пустилась в рассуждение девочка, - вроде бы, и не так далеко - в самой глухой чаще леса... Это, смотря какой дорогой добираться: вот та дорога, по которой я иду сейчас - вроде бы, и самая длинная... А, с другой стороны, здесь не нарвёшься ни на патруль, ни на засаду "фараонов" - и, вроде, даже быстрее получается... Но, опять же, если копы решат прочёсывать лес... - Красную Шапочку уже несло всё дальше и дальше - оказалось, что после хорошего глотка бренди двух затяжек ей хватило с избытком. Серый Волк, кажется, тоже догадался о том состоянии, в котором пребывает его собеседница, поэтому поспешил откланяться:

 - Отлично! - сказал он, - больше вопросов не имею! Оревуар! - и скрылся почти также бесшумно, как и появился.

 "Ну и мультики же я словила! - думала тем временем Красная Шапочка, - говорящий волк! С ума сойти! Нет, надо срочно завязывать курить эту дрянь: лучше уж переплатить, но взять качественный товар - благо, поставщики есть! А теперь - в путь! Дело прежде всего!"

 И она двинулась в сторону бабушкиной избушки.

 ...Тем временем, бабушка Красной Шапочки хлопотала по хозяйству: заканчивался апрель, и приближалась ночь святой Вальбурги - а в эту ночь ежегодно бабушка сбрасывала с себя всю одежду, распускала уложенные во все другие дни аккуратным калачиком волосы, садилась на помело и летела на северо-восток, на гору Броккен. Поэтому, нужно было привести в порядок помело, сварить зелье - а главное, получить инструкции от Великого Магистра. Вот с этого-то бабушка и решила начать.

 Плотно заперев ставни на окнах и задёрнув шторы, чтобы ни один луч солнечного света не проник вовнутрь дома, бабушка засветила две чёрные свечи, набросила на стол чёрную скатерть с вышитой на ней красной пентаграммой. Затем, с глубоким благоговением отпёрла ларец чёрного дерева и извлекла из него человеческий череп. С поклоном положила череп в центр пентаграммы, села напротив него и стала пристально смотреть в пустые глазницы и бормотать заклинания на каком-то древнем языке. Затем, когда ей показалось, что из пустых глазниц а неё смотрят человеческие глаза, тихо и отчётливо произнесла:

 - Дух Жака д'Молэ, Великого Магистра достохвального Ордена рыцарей-храмовников, явись ко мне!

 - А я уже здесь! Принимай дорогого гостя! - вдруг раздался глумливый голос за спиной у бабушки.

 Старушка ойкнула и резко обернулась, опрокидывая свечу и нечаянно увлекая за собой скатерть с черепом Великого Магистра ордена Тамплиеров. Череп полетел на пол и с грохотом закатился под стол.

 - Это ты?!!! ТЫ?!!! - в ужасе закричала бабушка, увидев перед собой стоящего на пороге огромного Серого Волка, - Как ты посмел явиться ко мне?!!! - бабушку всё явственнее бил страх, - ты... ты... ты не можешь, не смеешь причинить мне вреда! Тебя схватят охотники, распорят тебе брюхо, спустят шкуру - и я сделаю из неё себе коврик возле кровати! - голос бабушки заметно дрожал: чувствовалось, что она сама не слишком-то верит в то, что говорит.

 - Как же! Держи карман шире! - усмехнулся Волк, - впрочем, я пришёл не для того, чтобы вступать с тобой в полемику. Ты - женщина грамотная, и сказку Шарля Перро, конечно же, читала - так что, рассусоливать не будем! Я пришёл тебя сожрать - и сейчас я тебя сожру!...

 ...Минут через сорок на пороге бабушкиной избушки стояла Красная Шапочка. Условным стуком - два коротких удара, затем после павузы ещё один, и ещё два - она постучалась в дверь. Ответом ей была тишина.

 "Неужели засада? - мелькнуло в голове у девочки, - да нет, не похоже: если бы лягавые накрыли хазу, старуха нашла бы способ дать знать об этом нам с матерью... Нет: скорее всего, бабка опять всю ночь болтала со своим ненаглядным черепом - и теперь просто отсыпается! Стукну-ка я ещё раз!" - и Красная Шапочка вновь постучала по притолоке условным стуком.

 - Кто там? - раздался из-за двери хриплый низкий голос.

 "Эге!... А старая-то, похоже, ещё и нализалась мальвазии или хереса - вон, как хрипит!" - сообразила внучка, отвечая условной фразой:

 - Это я, твоя внучка, Красная Шапочка! Принесла тебе пирожок и горшочек маслица!

 - Ай, захады, дарогой! Гостем будешь!!! - ответил всё тот же хриплый голос, и Красная Шапочка ещё больше утвердилась в своей догадке относительно бабушкиного состояния.

 Едва переступив порог хижины, Красная Шапочка окончательно убедила себя в том, что в её отсутствие бабушка весело проводила время в компании Бахуса: всё вокруг было перевёрнуто вверх дном, бабушкина одежда была разбросана по всем углам, посуда перебита, сушёные травы для приготовления колдовских зелий разбросаны по углам - и даже череп Великого Магистра рыцарей-храмовников, к которому во всякое другое время бабушка не разрешала даже близко подходить, валялся под столом.

 Сама же бабушка возлежала на смятой кровати и казалась на редкость довольной: она, похоже, даже что-то мурлыкала себе под нос...

 "Ну, даёт, старая! - присвистнула про себя внучка, в её-то годы - и такая бурная личная жизнь! Интересно, кого она на себя затащила? И, главное - как?..."

 Девочка подсела к бабушкиной постели. Конспирация требовала, чтобы она пока не выходила из образа нежной и любящей внучки - поэтому, Красная Шапочка начала елейным голоском:

 - Бабушка, бабушка! А почему у тебя такие круги под глазами и такой тяжёлый запах изо рта? Не иначе, у тебя гастрит разыгрался?...

 Вместо ответа, бабушка лукаво сверкнула глазом в сторону внучки, сделала паузу, плотоядно облизнулась - и лишь потом ответила:

 - Знаешь, что, Красная Шапочка? Давай-ка не будем тянуть волынку! Вот смотрю я на тебя, и думаю: если ты в свои четырнадцать с половиной лет уже балуешься травкой, участвуешь в сбыте краденного, и, фактически, превратилась в наркокурьера, то что ждёт тебя в будущем, в кого ты превратишься? А ведь ты ещё хладнокровно заколола в лесу двоих человек - и не говори мне, пожалуйста, что это была самооборона! Ты встала на очень скользкий путь - и, учитывая твою генетику и врождённые порочные наклонности, ничего хорошего из тебя уже не выйдет! Так не лучше ли будет - для общества, для государства, для тебя самой - покончить с этим раз и навсегда? - с этими словами огромный волк-оборотень сбросил с себя очки, чепчик и одеяло, и спрыгнул с кровати:

 - Я сейчас сожру тебя, маленькая потаскуха! Освобожу мiр ещё от одной дряни! Жестоко, конечно - но что поделать?...

 ...Когда солнце закатилось за горизонт, Серый Волк, не торопясь, вышел из хижины. Ему некуда было спешить: с бандой "лесных охотников" он расправился ещё прошлой ночью. Не торопясь, Серый Волк обошёл вокруг хижины, сгребая задними лапами к её стенам сухое сено и ветки. Затем зашёл вовнутрь - и через минуту в единственном окошке хижины зажёгся огонёк. Огонёк светил всё ярче - а Серый Волк, тем временем, выскочил наружу: в зубах у него была горящая головня.

 Не торопясь, Волк снова обошёл хижину, поджигая её со всех четырёх сторон. Затем бросил на порог головню и отошёл на безопасное расстояние. А когда вся хижина занялась и запылала ярким ночным костром, также неторопливо развернулся и растворился во мраке.

 Серый Волк тихо брёл по неведомой лесной тропинке в сторону своих владений. На сердце было легко и чуть тревожно - но не от исполненной мести. От сознания того, что он расквитался, наконец, с гнусной ведьмой и пресёк её род, была лишь пустота. А волновало волка другое: согласно пророчеству, именно сегодня на утренней заре к берегам его обширных владений должен, наконец, причалить корабль некоего русского купца из Архангельска. Этот купец ищет Аленький Цветочек, который попросила его привезти из дальних странствий его младшая дочь Настенька... Ну что же, в садах Серого Волка-оборотня есть этот самый Аленький Цветочек - и купец его обязательно найдёт и сорвёт. Всё должно сложиться именно так, а не иначе! И серого Волка терзали сомнения: согласится ли после этого купец прислать на остров свою младшую дочь?... Согласится ли на это сама Настенька?... И, если она всё же приедет, то сможет ли она разглядеть под безобразным обличьем чудовища увидеть его нежную, жаждущую любви, душу?... сможет ли полюбить его в этом обличьи?... и разрушится ли заклятие старой ведьмы, которую Принц переваривает сейчас вместе с её дегенераткой-внучкой?...

 Один мужик в посёлке жил, а мимо посёлка газопровод магистральный проходил - в Европу куда-то. И шёл этот газопровод - больша-а-ая такая труба - прямо задами огородов. Так что, если бы газопровод в том посёлке или ещё где-нибудь рванул, то и от мужика с его хозяйством, и от посёлка и горстки пепла не осталось бы... Однако, мужик тот о такой опасности никогда и не думал: раз решили когда-то Партия и Правительство построить газопровод в Европу именно здесь, на задах его огорода - Значит, Так Нужно Было! И нечего тут!...

 А задумываться про газопровод мужик стал лишь тогда, когда Эпоха Развитого Социализма слиняла, растаяла, словно снег под солнцем - и наступила эпоха Недоразвитого Капитализма и прочих рыночных отношений. Смотрел мужик на эту газопроводную трубу, и думал: "Вот ведь... ссуки-то, а?! Гонят наш газ в Европу, миллионы на этом загребают - а мы, простой трудовой люд, должны, значит, вкалывать за копейки?!...". А потом мужик включал телевизор, смотрел по новостям сюжеты о российско-украинском газовом конфликте, и думал уже так: "Ну и сволочи же эти хохлы! Им, значит, по дешёвке газ подавай - а мы, русские люди, значит, должны за газ по обычным тарифам платить?! Да где справедливость-то?!...".

 Справедливости в окружающем этого мужика мире не было. И газа, кстати, у него тоже не было: этот мужик от века печку дровами топил, а чайник кипятил на плитке. И, чем больше смотрел мужик на эту преогромную трубу, по которой "голубое золото" утекало в Проклятое Буржуинство, тем чаще он задумывался о Справедливости - сначала во всероссийском масштабе, а потом и в масштабе поселковом.

 Известно, что Мысли о Справедливости наших мужиков до добра не доводят: такие мысли доводят их или до уголовщины, или до членства в коммунистической партии. Наш же мужик начал сразу со второго пункта: пришёл в местный комитет КПРФ, написал заявление - и, через положенное время, получил партийный билет, стал выписывать партийную прессу, голосовать за кандидатов-коммунистов, ходить на коммунистические манифестации и партсобрания, уплачивать членские взносы и жертвовать на содержание мавзолея и ленинского чучела. А в доме у себя портрет сталина повешал на стенку.

 Членство в КПРФ справедливости окружающему мiру не добавило, зато принесло многие разочарования. Сначала мужик узнал, что все вокруг - жулики и воры, что Горбачёв по приказу жидомасонов и агентов Госдепа сдал великий-могучий совецкий союз американским империалистам. Потом узнал, что в 1953 году безродные космополиты отравили сталина. Потом - что президент Ельцин, на самом деле, американская марионетка... Потом - ещё что-то, столь же потрясающее... Скажите на милость: легко ли жить простому мужику, зная всё это, а? К тому же, очень скоро выяснилось, что регулярная уплата членских взносов и пожертвования на содержание ленинского чучела ощутимо бьют по карману - а дополнительных источников заработка для мужика в его родном посёлке не было: все рабочие места упразднили местные поселковые жидомасоны и здешние агенты Госдепа США.

 Другой бы, на месте нашего героя, ушёл бы с горя в запой. Но - не таков был этот наш мужик! Он твёрдо решил искать Справедливость! И он нашёл путь, с помощью которой этой самой Справедливости можно добиться! Поглядел он ещё раз на трубу газопровода - и его осенило:

 "Значит, так, - подумал наш мужик, - если наймиты ЦРУ развалили великий-могучий совецкий союз и упразднили экономические принципы социализьма, то, стал-быть, нужно вернуться к ленинским принципам государственного планирования и экономики! А какой будет главный принцип социалистической экономики? Совершенно верно: в социалистическом государстве все производственные предприятия и орудия производства, равно, как земля, её ресурсы и недра, находятся в общенародной собственности! А я кто? Народ! Значит, вся эта фигня принадлежит и мне тоже!"

 И, укрепившись в этой мысли, мужик уже начал смотреть на газопроводную трубу совсем иными глазами... А потом позвал к себе в гости других мужиков - они, в аккурат, вели какие-то профилактические работы на этом газопроводе - и прямо у себя в горнице, под портретом генералиссимуса сталина, под водочку-селёдочку-огурчики, изложил им свой взгляд на социалистическую экономику и на практические шаги по возвращению к ленинским нормам ведения народного хозяйства.

 Практические шаги эти, по мнению мужика, заключались в том, что он ничем не хуже той же Украины, а следовательно, если по его родной земле проходит газопровод, то он имеет полное право пользоваться газом - естественно, совершенно бесплатно. Ведь он - кто? Народ! А ещё великий ленин говорил, что в совецкой стране не только источником власти, но и хозяином всего-всего-всего является народ, так ведь? А раз так, то, может быть, эти самые мужики, которые газопровод ремонтируют, сделают ему персональную врезку в газовую трубу?... Он, если чо, заплатит...

 - В принципе, ты, дядя, мыслишь верно, - сказал ему бригадир тех, других мужиков, которые ремонтировали газопровод, и которых наш мужик за совецкую власть агитировал, - но есть один нюанс. Ты - что же, получается, хочешь стать "газовым кулаком"-единоличником? Хочешь, значит, в однова народным газом пользоваться - в то время, как твои земляки будут по-прежнему топить печки, как при проклятом царском режиме?! Ты давно ленина перечитывал? Давай-ка, поговори с земляками - мы и им газ проведём! Только уговор: пока Россией правят буржуи и прочие капиталисты, делать это придётся тайно - поэтому, все работы мы будем вести под покровом ночи, чтобы слуги режима нас не застукали. Улавливаешь?...

 - Улавливаю! - ответил просиявший мужик, - поговорю с земляками! Деньги соберём!

 - И помни, - сказали ему мужики-газовики, - товарищ ленин говорил: конспиГация - пГежде всего! Так что, смотри, чтобы никто лишний об этом деле не узнал! - и, сказав это, пролетарии удалились.

 Мужик сходил к соседям, поговорил. Потом - к другим соседям, к третьим, к пятым - естественно, только к тем, кто был ему социально-близок, и кому он доверял. Потом соседи собрали деньги и передали их мужику - а тот, в свой черёд, передал всю собранную сумму газовикам-пролетариям. И те приступили к работе.

 Работы по газификации жителей посёлка продолжались три ночи. А потом бригада уехала куда-то на другой участок, и больше её в том посёлке не видели. Зато, у нашего героя отныне в доме был газ - совершенно бесплатно! И у его соседей тоже! Навсегда, на веки вечные - бесплатный газ, жги - не хочу! И многие на радостях хорошенько "зажгли", и главный наш герой тоже "зажёг": ведь он не только обеспечил себя до скончания века дармовым газом, но и принёс реальную и ощутимую пользу своим соседям! И нанёс, хоть небольшой, но урон буржуям-капиталистам, скупившим за бесценок и гонящим "за бугор" всенародную собственность! Всё - как завещал великий ленин, как учит коммунистическая партия! Ура, товарищи!...

 ...Газ начал иссякать на второй месяц. Сначала у одного, потом у другого соседа, потом и у нашего мужика "голубой цветок" газовой горелки становился всё меньше и меньше, а вскоре и исчез совсем... Сначала думали, что дело - в плитках: мало-ли? может, конфорки забились... Потом, когда газ исчез у всех участников этой сделки, начали грешить на газопровод - вернее, на ту его часть, которая шла от магистральной трубы к домам в посёлке - вдруг, она где-то пропускает?... так ведь, и до беды недолго! Вечерком, по темноте принялись вскрывать газопровод - трубы-то, в целях маскировки, под землёй были проложены. Стали откапывать трубу, что вела от самого крайнего дома - и что же? прокопали метров двадцать в сторону от дома - труба в порядке; копнули дальше - и газопровод оборвался, пошёл на глубину. Углубились - и... никакого газопровода! труба была подсоединена к обыкновенному газовому баллону, зарытому в землю!

 Здесь уже каждый из участников "газовой афёры" побежал с лопатой на свой двор - и что же? В тот вечер крепкий, сочный расейский мат можно было слышать над всем посёлком: оказалось, что сволочи-газовики, пообещавшие сделать врезку в магистральный газопровод и взявшие за это дело нехилые деньги, просто втихаря закупили баллонов с пропаном - да и вкопали их селянам на огороде! И никто ничего не заподозрил, да и не видел: работали-то благодеятели под покровом ночи!...

 ...Когда следователь спрашивал того мужика в больнице, кто же и за какие такие грехи его так отметелил, наш борец за справедливость молчал, как партизан: хватило ума ни соседей не закладывать, ни ленина не цитировать, ни насчёт своей авантюры с дармовым газом не распространяться. Но история эта, всё равно, стала достоянием гласности - правда, уже после того, как главный её герой не только выписался из стационара, но и, продав за бесценок свой дом с участком, отбыл в неизвестном направлении: не климат ему с тех пор был на малой родине.

 Что ещё сказать?... Мужики, не читайте вы трудов ленина и разных коммунистических газет - лучше перечитайте школьный учебник физики. Тот его раздел, где про всякие газы, подающиеся под давлением, написано. Может быть, тогда вы сможете представить себе, какой высоты огненный столб может выскочить из обыкновенной газовой конфорки, если подсоединить её напрямую к магистральному газопроводу (если найдётся, конечно, такой камикадзе, который, ради вашей глупости, полезет с автогеном делать дырку в этой трубе).

К счастью, к великому моему счастью, совецкий союз развалился и приказал долго жить прежде, чем я закончил Университет - иначе, не избежать было ни мне, ни моим сверстникам всех этих месячных "десантов" в подшефные колхозы, житья в спортзалах деревенских школ, ежедневного ковыряния в земле - и прочих сомнительных "удовольствий". Да и в студенческие годы этого "счастья" удалось избежать: на "подшефные поля" нас вывозили, кажется, всего раза три или четыре - а потом эта практика и вовсе прекратилась. Нет, конечно же, приходилось нам выезжать в эти проклятые колхозы и с ночёвкой - но, обычно, выезжали мы дня на три (и, ведь как назло, этими тремя днями были пятница-суббота-воскресенье) - но не на месяц и не на два.

 В те годы наше прогрессивное студенчество обнаглело настолько, что прямо задавало вопросы университетской администрации: а для чего мы, собственно, здесь? для того, чтобы овладевать знаниями и учиться журналистскому мастерству - или все эти приёмные экзамены, сдачи сессий, коллоквиумы и семинары нужны только в качестве "побочной дисциплины" при подготовке высококвалифицированных сельскохозяйственных рабочих? Администрация же, в лице нашего зам. декана, Игоря Константиновича П. - прекрасного человека! - лишь разводила руками, и виноватым голосом отвечала, что - надо, мол, ребята... потерпите: скоро это безобразие с отрывом от учёбы отменят... есть такие тенденции... и вообще, может быть, именно эта поездка и будет последней - а там, в колхозе, за уборку урожая вам ещё и заплатят, и кормить будут...

 И мы ехали.

 Но та поездка, о которой я хочу рассказать сегодня, пришлась не на студенческую юность, а на "школьные годы чудесные". Одноклассникам она запомнилась особо: пожалуй, никогда прежде они не совершали так много глупостей за столь короткое время. Во-первых, они напились молока... Да-да, жирного деревенского молока, две 50-литровых фляги которого сердобольные колхозники привезли прямо в чисто поле, чтобы попотчевать юных "бойцов трудового фронта". Повторяю: жирное деревенское молоко привезли в чисто поле, где панорама обзора ограничивается лишь линией горизонта, а далеко-далеко на северо-западе узкой бровкой виднеется чахлый лесок. До леска не дошёл никто...

 Ладно, не будем о грустном и незабываемом - тем более, что я и ещё двое моих друзей при этом не присутствовали и в угощении деревенским молоком участия не принимали - нас откомандировали на центральную усадьбу колхоза, чтобы подготовить место ночлега. Ну, а одноклассники... Их трудно винить: они ведь всю жизнь до этого пили только синенькое жиденькое молочко из магазина. Они ж не знали, какие могут быть последствия от употребления натуральных, экологически чистых продуктов... Жалко ребят.

 Вечером следующего дня к нам, расположившимся после работы в центре поля, в ожидании грузовика, который должен был доставить нас в деревню, к месту нашего ночлега, подъехали деревенские пастухи. Человека четыре или пять их было, и сидели они верхом на ладных лошадках знаменитой "будённовской" породы - а вслед за ними, по убранному нами полю, шёл небольшой - голов в тридцать или сорок - табун лошадей. Пастухи были, примерно, наших же лет - а подъехали они к нам с одной лишь целью: разжиться куревом. Нет, это была вовсе не попытка спровоцировать нас на драку - просто, у парней, действительно, кончилось курево. Вот они и подъехали к нам.

 Курящие в нашем классе были, поэтому просьба табунщиков была тут же удовлетворена. Парни - наши и деревенские - не торопясь, закурили, и, слово за слово, завязалась у них беседа: деревенские интересовались, кто мы и откуда, да из какой школы, потом вдруг выяснилось, что кто-то из них кого-то из наших через кого-то ещё, вроде, даже знает (ибо, сам Иркутск - это, всего лишь, маленькая деревня) - одним словом, у нас установился с деревенскими межцивилизационный мир и полное взаимопонимание.

 И тут вдруг, один из наших одноклассников, Андрей по прозвищу Длинный, вдруг начал проявлять интерес к конскому поголовью колхоза. Он любил пустить пыль в глаза, этот Длинный: был он законченным снобом и пижоном, если уж говорить честно... Вот и в тот вечер - видимо, решив продемонстрировать перед "дерёвней", а заодно, и перед нами, свою "крутость", Андрей, с видом заправского лошадника, стал поглаживать одну из лошадок по морде и нести какую-то чушь насчёт того, что высшее счастье для настоящего мужчины - вскочить на коня, и мчаться, мчаться вперёд...

 - Да ты на лошади-то когда нибудь сидел? - с недоверием спросили его деревенские.

 - Ну, если бы не сидел, - не моргнув глазом, ответил Андрюха, - то, наверное, не говорил бы...

 Интонация, с которой это было сказано, видимо, задела наших общих знакомых - и один из них, взяв свою лошадку под уздцы, подвёл её к Андрею:

 - Ну, если хочешь, можешь прокатиться. Только не бей её: она норовистая, будешь бить - выбросит, да и затоптать может...

 Андрей вскочил на коня. По тому, как он это красиво сделал, мы сразу поняли, что в седло наш одноклассник садится не в первый раз. Ну, а он уже, вжившись в роль какого-то гусара или ковбоя, помахал нам рукой, послал девчонкам воздушный поцелуй - и пустил лошадку по полю в галоп. На фоне закатного неба всадник, скачущий куда-то вдаль, к горизонту, смотрелся просто потрясающе! И я уверен, что в тот момент не только я, но и все наши парни (да, скорее всего, и девчонки тоже) мечтали оказаться на его месте: вот так нестись, нестись куда-то, догоняя закат...

 Тем временем, подошёл грузовик, на котором нам предстояло ехать в деревню, к месту нашей ночёвки. Естественно, мы стали беспокоиться за умчавшегося чёрт знает куда, Андрея: тут же кто-то принялся уговаривать водителя грузовика подождать немного: мол, у нас тут одноклассник отправился дикого мустанга объезжать, вот-вот должен вернуться... Колхозный же водитель, будучи натурой цельной, тут же в красках сообщил нам, что он думает про понаехавших из города ковбоях, и - вообще, о всяких, из города понаехавших... Для него, для этого водителя, город, видимо, прочно ассоциировался со вселенским злом - и он поспешил поведать об этом нам.

 - Да вы езжайте, не ждите его! - остановили монолог односельчанина табунщики, никуда он не денется, лошадь его сама сюда привезёт! А мы пока покурим - вы нам только сигарет оставьте - дождёмся его, а потом вместе с ним и в село вернёмся. Вы же в школе ночевать будете? Вот к школе вашего ковбоя и доставим!

 ...Мы уже вернулись с поля, уже отмылись под умывальником, уже поужинали - а нашего одноклассника всё не было. Куда он мог деться? На улице уже стояла осенняя темнота, и беспокойство наше всё росло. Наконец, где-то, ближе к полуночи, мы услышали доносившийся с улицы стук копыт. Все, кто ещё не уснул, выскочили на улицу - и увидели группу всадников, во главе которой ехал наш Андрей. Лицо его, отчего-то, красное и распухшее, выражало полнейшее блаженство и умиротворение:

 - Вы не представляете, как здОрово я прокатился! Это такой кайф!... - наш одноклассник соскочил с лошади, сделал пару шагов - и чуть не растянулся во весь рост. С трудом, раскорячивая ноги, он подошёл к крыльцу: - Надеюсь, мой ужин меня дождался?...

 ...Когда он, с трудом передвигаясь, вошёл в школьное здание, сопровождавшие его ребята-табунщики рассказали нам, чем было вызвано столь долгое отсутствие Андрея. Лошадь, на которую они усадили нашего друга, действительно, была "с норовом" - и они очень хорошо знали этот норов. Дело всё в том, что лошадка эта очень любила купаться, и у неё даже было излюбленное место для купания - заросшая старица реки, находившаяся в паре километров от того места, где Андрей оседлал её. Лошадь была послушная и умная: она беспрекословно слушалась своего хозяина - но, едва поняв, что в седле сидит вовсе не хозяин, а какой-то "левый" пассажир, лошадка рассудила так, что Андрюха ей - никакой не указ. И, взяв с места, поскакала к своей любимой заводи - купаться!

 - Мы вам не стали ничего говорить, - смеялись табунщики, - покурили после вашего отъезда, сгоношили костёр, чайку вскипятили - а потом поехали вашего "ковбоя" выручать. Как мы думали, так и оказалось: лошадь стоит по брюхо в воде, а ваш друг сидит на ней, матерится и руками машет - комаров отгоняет! А лошадь - счастливая!... Ну, мы ей свистнули - она и выскочила на берег, и мы в деревню поехали. А ваш друг проклинал всё на свете и рассказывал, как он целый час пытался уговорить конягу выйти на берег. Кстати, с него теперь - бутылка самогонки, за спасение!

 Услышав слово "самогонка", кое-кто из наших навострил уши - а деревенские табунщики уже подробно объясняли нашим дуракам, кто где в деревне продаёт "огненную воду". А когда ещё пара наших сорви-голов выразила своё желание отведать этой "амброзии" прямо сейчас, табунщики охотно согласились сопроводить их к какому-то дедушке, у которого, по их словам, "не самогонка - слеза!"

 ...Честно говоря, я полагал, что неудачный опыт с деревенским молоком этих придурков чему-то научил. Оказалось - ничуть не бывало! - купив у старика-самогонщика трёхлитровую банку его "продукции", несколько человек из нашего класса в компании этих самых табунщиков бражничали, едва ли, не до утра. А утром мы сочли боевые потери: семеро человек пребывало в состоянии не просто глубокого, но глубочайшего похмелья - а восьмой, вдобавок ко всему, отсвечивал во все стороны ярким "фонарём", который красовался вокруг его левого глаза. Причём, не только сам Димка, но и никто из ночных бражников так и не смог вспомнить, за что же этот Димка получил в глаз: понятно, что, как всегда, ляпнул что-нибудь не то - но подробности ночной потасовки совершенно выветрились из народной памяти.

 Глядя на всё это безобразие, мы испытывали счастье лишь по одному-единственному поводу: что в колхоз вместе с нами отрядили ехать не нашего классного руководителя, а школьного физрука и военрука: эти двое с первого же дня нашего пребывания в колхозе, с серьёзным видом заявили нам, что мы, мол, люди взрослые - и выразили благочестивую надежду, что никаких эксцессов не будет. После этого физрук и военрук, видимо, сами протоптали тропинку к местным самогонщикам - по крайней мере, в наши дела они не совались. Вот это-то обстоятельство и радовало нас, когда мы созерцали мучения наших одноклассников, болевших с похмелья: все прекрасно понимали, что будь здесь наш классный руководитель - имел бы место немаленький скандалец...

 Ладно. Впереди нас ожидал грузовик, очередное морковное (или капустное? неважно) поле, целый день ковыряния в земле - ничего интересного, одним словом. К обеду наши пьяницы немного пришли в себя - а уже ближе к вечеру, Димка (тот самый, что получил накануне в глаз) подошёл ко мне, и тоном заговорщика произнёс:

 - Старичок! Ты же у нас любишь всякие старинные штучки? - я кивнул, - так вот, у того старика, у которого мы вчера самогонку покупали, в сенях висит старинный саксофон! Я, когда мы в первый раз к нему заходили, и не заметил - а потом, когда пошли за второй банкой, заметил! Надо тебе попробовать эту трубу у него сторговать!...

 "Ишь ты! - подумал я, - значит, у вас ещё и "продолжение банкета" вчера было! А Димка, - думаю дальше, - тот ещё герой: за что в глаз получил, не помнит - а про какой-то "старинный саксофон" помнит!" Но я тут же одёрнул себя: какой, на фиг, "старинный саксофон" в сибирской деревне? откуда?!... Максимум, что там может быть - какая-нибудь труба образца 1980-го года, из колхозного духового оркестра, которую дедушка-самогонщик спёр на змеевик для своего аппарата, или на блёсна для рыбалки. Но - на всякий случай! - я решил, что вечером, когда вернёмся в деревню, надо будет сходить и проверить, что там за колхозные саксофонисты Димке примерещились.

 - Ладно, - говорю, - приедем в деревню - сходим к вашему отравителю, посмотрим.

 ...Старикан, отравивший накануне своей косорыловкой половину мальчишек из нашего класса, встретил нас с Димкой приветливо:

 - Ну что? За молочком пришли? - он хитро подмигнул Димке, - за молочком из-под бешеной коровки?

 - Да нет, - слегка передёрнувшись, Димка кивнул в мою сторону, - вот парень из нашего класса, он разную старину собирает. Так вот, он хотел посмотреть на саксофон, который у Вас в сенях висит...

 Дед провёл нас в сени, и я увидел... саксофон! Настоящий, огромный джазовый саксофон - его посеребрённое тело потускнело от времени - но, всё же, было видно, что когда-то этот сакс был настоящим красавцем! Ремня у него не было - вместо ремня, в кольца была продета верёвка - и, прицепленный к вбитому в стену гвоздю, концертный саксофон висел в деревенских сенях, рядом с берёзовыми вениками для бани, телогрейкой и ещё каким-то хламом. Картина, достойная кисти великого Дали...

 Я подошёл ближе, протянул руки к инструменту. Сбоку отчётливо различалось клеймо знаменитой фирмы Ammatti, а дальше шла какая-то надпись, выгравированная по-немецки. Я уже протянул руки, чтобы снять саксофон с гвоздя, как вдруг услышал:

 - Те-те-те! Не трогать! Смотреть можно, а снимать - ни-ни! Пущай висит, где висит!

 - Откуда он у Вас? - я обернулся к старику, - зачем он Вам? Может быть, договоримся? Я бы его купил у Вас?

 - Пущай висит, где висит! - хитро глядя на меня, повторил дед, - откель он здесь висит, я не знаю - но он тут всегда висел! Батя мой энтот дом в 1927 году купил - так этот транбом здесь тогда уже висел, вот и пускай висит дальше. Меня в армию забирали - он тут висел; я с войны вернулся - он тут висел! Ужо шестой десяток лет здесь висит - вот и пусть висит дальше!

 Все наши попытки вести дальнейшие переговоры о приобретении саксофона вредный старикашка пресёк очень радикально: просто, взял - да и вытолкал нас за дверь, а потом и прочь со двора, за калитку. На прощание сказал только:

 - Молочка от бешенной коровки захочете - в окошко стукнете! А транбом - пущай висит, где висит!...

 ...Вот, собственно, и всё. Уже почти четверть века с того времени миновала - а "транбом", который я увидел тогда в сенях у старика-самогонщика, до сих пор не даёт мне покоя. Откуда он? как попал в далёкую сибирскую деревню? Ветром гражданской войны занесло его сюда - или, может быть, был он привезён в качестве трофея с войны Мiровой?... Но ведь, с другой стороны, массовая популярность джаза началась несколько позже - уже на рубеже 1920-х - 30-х - примерно, в то время, когда отец жадного старикашки купил этот дом. А ведь, если верить этому дедку, "транбом" уже тогда висел на стене - остался от прежних хозяев, и висел... И - опять вопросы: зачем притащил кто-то этот музыкальный инструмент - с Мiровой ли, с гражданской войны - в сибирскую деревню? собирался учиться играть - или схватил первую попавшуюся блестящую диковинку?... Нет у меня ответов на эти вопросы.

 ...Как-то раз, сидя в баре Дома Актёра, я рассказал эту историю Володе Антипову - актёру Иркутского Музыкального театра и саксофонисту рок-группы "Стихия". Лучше бы и не рассказывал: мало того, что Вовке настроение испортил - так ещё и себе испортил жизнь: Володя тогда в меня, буквально, вцепился, требуя, чтобы я вспомнил название той деревни, где произошла эта история - и до сих пор, каждый раз, когда мы встречаемся, Антипов смотрит на меня с надеждой в глазах, и задаёт один и тот же вопрос: " - Ромка, а ты не вспомнил, как та деревня называлась?" - и мне стыдно смотреть другу в глаза: " - Не вспомнил..." - отвечаю я ему всякий раз.

 А где-то, в какой-то из деревень Иркутской области, может быть, так и висит на стене в сенях потускневший саксофон Ammatti - ждёт своего хозяина... А может быть, и не висит: может, давным-давно распилили его на блёсны для рыбалки. Если это так, то очень жаль...

 Собака, ей-Богу, ничего такого не хотела - она, просто, гуляла себе спокойно... А вот у людей из-за её прогулки водка в горло не полезла. Трудящиеся Жулию за глюк приняли. А - всё правильно: нечего пить в общественных местах! И вообще, прочь с дороги, смерды!...

 Обычно. мы выгуливаем собаку у себя, на Нижней Набережной (которую, к несчастью благоустраивать начали) - но сегодня мы прогуливались по городу, и домой решили вернуться по главной городской набережной, по бульвару Гагарина. Особенность старой набережной Ангары - в том, что, в отличии от других городов, реку от променада отделяет не кованная чугунная ограда, через которую видно реку, а невысокий - где-то, около метра в высоту - глухой, оштукатуренный бетоном кирпичный парапет. Конечно же, сидящему на скамейке этот парапет будет мешать любоваться Ангарой - но, зато, облокотившись на него, или присев, можно любоваться и водой, и противоположным берегом. сколько угодно. Вот люди и стоят, и сидят - любуются...

 Стенка эта, к слову, была сооружена в самом начале 1950-х годов, и выполняла роль защитной дамбы: дело в том, что, в аккурат,в самом центре города Ангара образует достаточно крутой изгиб и русло реки сужается. Естественно, в этом, самом узком месте вода несётся с бешеной скоростью. До строительства плотины Иркутской ГЭС каждую зиму здесь образовывался ледяной затор - а так как Ангара не замерзает даже в самые лютые морозы, потоки воды, образовавшиеся в результате ледяного затора, шли на город и топили его центральную часть. И вот, в начале 1950-х, набережную Ангары капитально укрепили бетоном - и возвели эту небольшую стенку, выполнявшую роль защитной дамбы. И, ещё к слову: в последний раз центр Иркутска топило в конце зимы 1953 года - а потом не топило. Символично...

 Но - вернёмся к сегодняшней вечерней прогулке. У Жулии есть такая привычка - гулять по вот этому самому парапету. Обычно, как только мы выходим на Набережную, она тянет меня к ограждению, встаёт на него передними лапами - и ждёт, когда я отпущу её с поводка и немного подсажу: подсадка - это для неё непременная часть ритуала.

 А потом Жулиха бежит вперёд - а мы с женой неторопливо идём за ней; по этому бордюру собака убегает от нас метров на 100, 200 и даже дальше - но, встретив расположившуюся на ограждении компанию, обычно, спрыгивает и возвращается к нам уже по тротуару. И так повторяется по нескольку раз: добежит Жуля до определённого места, спрыгнет - и обратно! - требовать, чтобы хозяин опять подсадил её на парапет.

 Так было и сегодня: едва мы вышли на берег Ангалы, Жулиха поволокла меня к парапету и встала на него передними лапами. Я спустил её с цепочки, подсадил - и собака, освещаемая фонарями, зацокала в сторону Глазковского моста. Время от времени, мы теряли её из виду - некоторые фонари не горели - но потом она снова появлялась в свете фонарей. Иногда я окликал её - она спрыгивала, и, радостная, неслась навстречу нам, требуя, чтобы я вновь помог ей взобраться на её излюбленную трассу - и опять мчалась по парапету. Сегодняшний вечер выдался хоть и тёплый и не дождливый, но набережная была пустынной: понедельник - он и есть понедельник... Поэтому, жульке никто не мешал нестись по парапету - лишь метрах в трёхстах от себя в свете фонарей мы видели какую-то компанию, расположившуюся полюбоваться закатом...

 ...Пока мы дошли до этой компании, Жуля успела достичь её раза четыре или пять - и, не доходя метра-двух до наслаждающихся вечерней панорамой реки людей, спрыгнуть и вернуться к нам. А когда мы подошли к ним - а получилось так, что в этот раз наша собака достигла отдыхавших практически одновременно с нами - мы увидели на лицах всей компании если и не ужас, то крайнее удивление. Более того: все их взгляды были устремлены на нашу Жулю-Колбасу - а потом кто-то указал на неё рукой, и выдавил: " - Опять!... Опять она..."

 Оказалось, что небольшая компания студентов решила расположиться здесь с водочкой-пивком-закусочкой. Они и расположились, и даже успели основательно принять на грудь - как вдруг, из вечерней темноты (а там ещё и очередной фонарь не горел) появилась бегущая прямо на них по парапету собака. Они и понять-то толком ничего не успели - а Жулька, не добежав до них пары метров, молча соскочила с парапета и исчезла в кустах (естественно, через эти кусты она вернулась к нам - но студенты об этом не знали). Вид собаки, одиноко бегущей по этому самому парапету, конечно же, не совсем обычен - но, всё же, не настолько, чтобы шокировать людей. Студентов шокировало другое: примерно. минут через 5 или 7 после первого явления Жульки из темноты, она явилась им вторично - и точно так же, как и в первый раз, безмолвно соскочила на землю и исчезла в кустах. Потом, ещё минут через пять, Жулькино явление повторилось в третий раз - и закончилось точно так же... И здесь-то поднабравшиеся студенты поняли, что это - не собака, а глюк! Судите сами: через равные промежутки времени на вас из темноты выбегают совершенно одинаковые собаки - и совершенно одинаково исчезают в одних и тех же кустах! Что вы подумаете?... А если - ещё и пивка с водочкой приняв, в вечерних сумерках, на пустынной набережной?... То-то же!

 ...Короче говоря, когда мы поравнялись со студентами, Жулька явилась им уже в пятый или в шестой раз. И тут-то чары рассеялись: вместо того, чтобы вновь безмолвно исчезнуть в кустах, наша Колбаска принялась танцевать перед нами - и требовать, чтобы я опять взгромоздил её на бетонный парапет набережной. Я взгромоздил, и мы двинулись дальше.

 Студенты - мы с женой вместе почувствовали это - провожали нас долгими взглядами в спину. Провожали нас - и Жулю, исчезавшую вдали, в темноте. Мы отошли от компании ещё совсем недалеко, поэтому оба расслышали, как кто-то из них сказал другому:

 - Собака - настоящая... - и через секунду добавил решительно: - Всё, мне на сегодня хватит!!!

 ...А я шёл, и думал: может быть, наши студенты вовсе и не пиво с водкой мешали? может, они до абсента доросли?...

 Каких только историй не услышишь в пригородных электричках!... За это-то я их и люблю: скрашивают, знаете ли, такие истории монотонную дорогу под перестук колёс. А так, если есть интересный собеседник или расказчик-оригинал - красота! - любуйся пейзажем за окном, слушай, да запоминай - авось, и пригодится такой случайный рассказ. И вот совсем недавно, двигаясь в пригородной электричке в сторону моей любимой Старой Ангасолки, услышал я совершенно феерическую историю: немолодой дядька-дачник с пышными бакенбардами "a-la Царь Александр II", ехавший со мной рядом, погрузился в события двухвековой давности, и рассказал совершенно феерическую историю создания Иркутского гусарского полка, который, как известно, "до самого Парижа дошёл и узурпатора Буонопартия пленил".

 Нет-нет! - я всё знаю: на самом-то деле всё вовсе не так было! На самом деле, Иркутский полк был не гусарским, а драгунским - а "гусарским" он стал называться только после того, как его объединили с недоукомплектованым Московским гусарским полком, который на свои средства формировал граф Салтыков... Повторяю: я всё это знаю. Но версия моего случайного попутчика кажется мне если уж и не достоверной, то, во всяком случае, заслуживающей того, чтобы быть записаной. Равно, как и того, чтобы познакомить с ней читающую публику, ибо рассказ этот просто великолепен! Такие вот устные полуанекдотические легенды - это тоже часть истории, и заслуживают того, чтобы остаться в истории. И вообще, кто знает, какие легенды и "достовернейшие" исторические анекдоты будут через двести лет (крошечный, вообще-то, срок по меркам истории!) будут рассказывать о нас и о нашем времени.

 ...- Ни фига не знаем мы своей истории! - мой попутчик обернулся ко мне, и пристально поглядел на меня. Мы с женой только что обсуждали какой-то эпизод Отечественной войны 1812 года, который, в лучших своих традициях, передёрнул граф Лев Николаевич Толстой в своём знаменитом четырёхтомнике. Я думал, что беседуем мы достаточно тихо - но вот, поди ж ты! - услышал нас попутчик, и вступил в разговор.

 - Вот вы, например, что-нибудь слыхали про Иркутский гусарский полк? - я уже, было, собирался блеснуть эрудицией, и сообщить дядьке-дачнику, что да, мол, был такой полк, конечно же слыхали... Но дядька не дал мне договорить: - Конечно же, не слыхали! Ну, так я вам сейчас расскажу!

 Он поудобнее уселся на жёсткой скамье электрички, подвинул к себе стоявший на полу алюминиевый горбовик, и начал свой рассказ:

 - Значит, так! Как только началось военное вторжение французов, Царь Александр I объявил общую мобилизацию! В его Указе говорилось, что каждая губерния должна снарядить и отправить к театру военных действий свой гусарский полк! А что такое гусарский полк и кто такие гусары? - рассказчик хитро подмигнул нам, - это ж, братцы мои, лёгкая кавалерия! И - не просто лёгкая кавалерия, а чисто-дворянское формирование. Не элитное, конечно же - именитые наши нотабли от века в Кавалергардском Отдельном Его Величества полку служили - но, тем не менее... А теперь смотрим, что представляла собою тогда наша Иркутская губерния? - наш рассказчик снова хитро подмигнул нам, и продолжил: - Судите сами: территория - от Енисея, и до Аляски включительно, а населения - с гулькин нос! В Иркутске даже к 1917 году дворян было - раз, два - и обчёлся! У нас даже и Дворянского собрания не было - за неимением нотаблей - Общественным собранием обходились! А уж в 1812 году и подавно никакого полка из иркутских дворян не наберёшь - разве что, роту... Ну, и что делает наш Генерал-Губернатор?

 - Что? - спрашиваем мы. Этот мужик с горбовиком и бакенбардами бесцеремонно врубился в нашу беседу, атаковал нас с наскока - чисто по-гусарски! Но его не хочется перебивать - хочется слушать дальше. И мы слушаем.

 - А вот что! - дачник-краевед поднимает вверх палец, - Генерал-губернатор был - голова! И он издаёт свой указ, в котором объявляет, что в формируемый гусарский полк принимаются не токмо дворяне, но все желающие, без различия племён и сословий! И вот, когда этот губернаторский указ зачитали в каждой деревне, то в деревнях началось - что? - тут рассказчик направил указующий перст на меня, и стал похож на знаменитого красноармейца с плаката.

 - Что - слегка опешив, спрашиваю я.

 - Да пьянка! - наш попутчик раскатисто захохотал, и остальные пассажиры повернулись к нам и тоже начали прислушиваться к рассказу. - Пьянка началась на радостях! Это ж мужики так поняли, что их теперь с дворянством в правах уравняли! Вот и пошёл по деревням праздник: пьют, да гуляют!

 - А тут, - здесь чУдной мужик понижает голос, и продолжает уже заговорщицким тоном, - буряты... Буряты смотрят, что у русских праздник, и ничего понять не могут. "Однах-то, чего у вас за праздник? - спрашивают у русских буряты, - Так война началась, храмцуз на нас напал!" - радостно отвичают мужики. "И - чего, однах-то теперь? - не понимают буряты, - "Чо -чо!" - отвечают им мужики, - Царь-батюшка таперя нас в гусары служить зовёт! В элитные конные войска! Будем теперь все, как дворяне, как господа! Вот чо!"

 - Буряты призадумались, а потом и говорят: "А мы, однах-то, тоже хотим в гусары!" - а мужики им отвечают: "Нет! это - токмо с разрешения губернатора!" - здесь рассказчик вновь подмигивает нам, и продолжает свой рассказ:

 - Теперь представьте: выходит Его Высокопревосходительство утром на балкон своего дворца, и видит: вся набережная запружена бурятскими конниками! Набережную же представляете? Так там парка-то раньше не было... Так вот: вся набережная конниками бурятскими запружена! Ну, Генерал-губернатор вестового посылает: сгоняй, мол, узнай, чего им надо. Вестовой возвращается, и докладывает: так, мол, и так, приехали буряты с улусов - в гусары записаться хотят! Губернатор обрадовался, зовёт полковника, который из Петербурга приехал: вот, дескать, тебе войско - принимай под свою команду! А полковник, как увидел эту туземную рать, так чуть заикаться не начал: "Я, - говорит, - этих степняков под свою команду брать не буду! Они ж ни строя не знают, ни Устава - да и куда их столько?! Нам полк сформировать надо, а тут их - на целую дивизию! Нет и нет!"

 - Ну, Губернатор тут, конечно же, возмутился: "Бери, - говорит, что есть! А что много их - так мы им скажем: пусть промеж собой самых лучших выберут!" Сказано - сделано: позвали во дворец самых знатных из тех, что под губернаторский балкон съехались, да и говорят им: вы, мол, сами выберете из своих воинов тех, что самые лучшие! И что, вы думаете, сделали буряты?...

 - Что?! - в третий раз спрашиваем мы у удивительного нашего попутчика. А он опять хохочет, и продолжает:

 - Они соревнования устроили! Прямо здесь же, под балконорм у Генерал-губернатора! Навроде олимпийского многоборья: борьба, джигитовка, стрельба из лука, скачки - прямо, Сурхарбан! А потом победителей выстроили в шеренгу - вот, мол, самые лучшие! Губернатор на это дело смотрит, и опять - полковнику: "Ну, что скажешь? Принимай полк!"

 - Полковник смотрит - и чуть не плачет: буряты-то эти - один к одному, здоровяки! А на своих маленьких лошадках сидят - ногами чуть земли не касаются! Полковник - губернатору: "Это ж стыд! Они ж - будто на собаках сидят! Насобачный полк какой-то!..."

 Тут Губернатору это надоело: "Бери, - рыкнул он на полковника, - таких, какие есть! Других нету! И завтра же выдвигайтесь в поход, бить Буонопарта! Всё!" - а бурятам и говорит: " - Всё, братушки! Поздравляю! Вы теперь - гусары Его Величества!" - а они, как услышали, так давай кричать "Ур-р-ра!"

 - Ну, продолжает свой рассказ наш собеседник, - Губернатор в тот вечер приказал: чтоб во всех городских кабаках новопожалованным гусарам чарку водки бы подносили, а денег за это чтоб не брали. И всем горожанам приказал, чтобы защитникам Царя и Отечества наливали.

 - Ну, а буряты те пошли по городу угощаться, да загадку тут же придумали: почему у Бонупарта лица нет? Горожане ту загадку в тот вечер уже тысячу раз слышали, но всё равно подносили новопожалованным гусарам чарку - и, только когда те выпьют до дна, спрашивали: почему, мол, нет лица у Бонупарта? "А потому, - отвечали новопожалованные гусары, - что лицо, однах-то, на голове растёт! А раз Бунопарт этот на нас напал, то у него, стал быть, и головы нет, а вместо головы - ж*па! А раз ж*па - значит, пороть пойдём!" - здесь наш спутник вновь расхохотался, и его добрый раскатистый смех подхватили и многие пассажиры, - вот такой вот наивный степной патриотизм!

 - Ну, да ладно, - отсмеявшись, продолжил рассказ этот хороший дядька, - выдвинулся новый полк к театру военных действий. Был он сформирован из бурят, примерно, на две трети. Вахмистры - те сплошь русские: они службу знают, и им был приказ: пока полк двигается, обучить новобранцев всему, что должен знать гусар. Вот вахмистры и объясняют всё - по дороге, да на привалах: как строй держать, да как атаковать, да кого атаковать, а от кого гусару хорониться... Кто первый враг гусара? - рассказчик снова пристально смотрит на меня, и сам себе отвечает: - улан! Улан, потому, что улан вооружён пикой! Буряты, как услышали слово "улан", так испугались: слово-то - тюркское, означает на всех тюркских языках "красный"! А красного человека эти новобранцы видели и знали только одного - городского палача - вот и испугались. Ну, вахмистры им стали объяснять, что улан - это не палач, а всадник с пикой. Для гусара с саблей - первый враг!

 - Тут они давай смеяться, буряты, то есть: "Он с пикой, однах-то - ну, и мы пики возьмём!" А вахмистры говорят: "Не положено!" - "Почему?" - спрашивают новобранцы, - а вахмистры опять: "Не положено - и всё! Гусару положено с саблей быть, а если он возьмёт пику, то он уже улан, а не гусар. А гусару уланом быть НЕ-ПО-ЛО-ЖЕ-НО!"

 - Я не знаю, - продолжает рассказ наш собеседник, - поняли те буряты, или не поняли, почему гусару уланом не положено быть. Но они по другому сделали: раз им пики не положены, они вспомнили некоторые приёмы сабельного боя, которые ещё их прадеды против пик и копий применяли - да и показали их русским вахмистрам, да гусарам! Вахмистры - в шоке: вроде, нигде в уставах таких правил конного боя нет - но ведь против пики действует! Действует! А значит, так тому и быть!...

 - Ну ладно, - мужик взглянул в окно, и засобирался, - моя станция скоро, поэтому заканчиваю. Короче, слава про этот Иркутский гусарский полк, в котором гусары улан с их пиками саблей сбивают и из седла выкидывают, по всему русскому фронту пошла! А полк, к слову, так "насобачным" и прозвали, как полковник говорил. Правда, их уже на Урале на нормальных, высокорослых коней переседлали - но кличка-то эта осталась!... Ладно, ещё короче: из других полков к иркутским гусарам стали посылать учиться сабельному бою: езжайте, мол, к этим насобачникам, поучитесь у них! А как вернутся гусары в свои полки из нашего, их спрашивают: "Ну что, насобачились улан саблей на скаку сбивать?" - а те отвечают: насобачились, мол.

 - Вот так и слово новое пошло - "насобачились"! И - от нашего Иркутского гусарского полка, между прочим! Но у нас ведь никто ни фига историю не знает, всё забыли на фиг!... Ладно, ребята, ни пуха вам! - дядька с бакенбардами "a-la Царь Александр II" взвалил на спину горбовик и двинулся к выходу. Через минуту поезд тронулся, и мы увидели, как наш удивительный попутчик спускается по насыпи в сторону дачного посёлка Ханчин.

 Очень прошу: если он встретится кому-то из вас в слюдянской электричке, поблагодарите его за этот рассказ.

Кэпс с Гариком пластинки купили. С записями выступлений Леонида Ильича Брежнева. Эти пластинки до 1982 года включительно выпускала фирма грамзаписи "Мелодия", и они продавались во всех музыкальных магазинах. А потом, когда Дорогой Леонид Ильич ровно тридцать лет назад сыграл в ящик, и этот ящик с грохотом уронили в могилу, вот тогда эти пластинки с прилавков убрали на дальние складские полки. Потом ещё лет семь они там лежали тихонечко - а когда фирма "Мелодия" стала, наконец, выпускать пластинки с нормальной музыкой, и эти пластинки стали привозить в музыкальные магазины, вот тогда-то директора магазинов решили освободить место на складе - и выставили в продажу пластинки с речами Леонида Ильича Брежнева. Как "уценённый товар", по три копейки за штуку. Ну, а Кэпс с Гариком их увидели - и купили. В восемьдесят девятом дело было, весной.

 Кэпс с Гариком - они панками были. Не по жизни - в душе. Настоящих-то панков тогда в Иркутске не было. Вернее, были - Князь, Одинокий, Клэш, ещё кто-то - но даже и они тогда не панковали по-настоящему и ирокезы себе не выбривали: самой панковской акцией этих панков тогда было, кажется, публичное взятие афтографа у Живого Классика И Печальника Земли  Сибирской, некоего Валентина Григорьевича - фамилию забыл - и публичное же сожжение бумажки с этим афтографом. Ну, а Гарик с Кэпсом - они-то, нет, ни разу в таких актах чудовищного вандализма не участвовали. Они просто, в душе панками были.

 Гарик тогда учился на втором курсе Истфака ИГУ, или на третьем - в Иркутске именно на этот факультет принимают всех, кого попало. А Кэпс нигде не учился. Вернее, он должен был тогда учиться в шестьдесят пятой школе, в десятом классе, вместе с Тихоновым и Ромой Гаврилиным - но его оттуда выгнали. Или - он сам ушёл. Я не помню. Помню только, что уже потом этот Кэпс сдавал экзамены за десятый класс экстерном, в нашей школе, вместе со мной, да. А когда они с Гариком эти брежневские пластинки купили, он ещё никаких экзаменов не сдавал - он тогда Познавал Окружающий Мир.

 Вот если бы я работал продавцом в музыкальном магазине, я бы этому Кэпсу и этому Гарику ну ни за что бы не продал пластинок с записями выступлений Леонида Ильича, понимаете ли, Брежнева! Ну, ни за что бы не продал! Ни за три копейки, ни даже за пять, и не за восемь - и, вообще, ни за сколько бы!... У них же на морде лица всё написано: мол, выползли панки Мир  Познавать - и добра от них не жди! Более того: этому Кэпсу я, не то, что грампластинки с речами Брежнева - я бы ему даже куриных яиц не продал бы - ни первой, ни второй категории - а уж про яйца высшей категории даже и не заикайтесь! Нельзя таким людям, как Кэпс, куриные яйца продавать!

 Приходит однажды Кэпс в гости к Гарику, да и говорит:

 - Старик! Я тут в книге одной прочёл, что если куриное яйцо со всей силы сжать в руке, то оно не треснет! Давление на скорлупу будет равномерным со всех сторон, и скорлупа выдержит и не треснет! Закон такой есть, физический: Бойля... этого... Бойля Мариа! Или Поля Мариотта!

 - А спорим, - отвечает Гарик, - треснет! - и бежит на кухню, за яйцами.

 Возвращается, приносит яйцо, протягивает его Кэпсу: - Дави!

 Кэпс сжимает яйцо в кулаке, давит - яйцо лопается. И всё содержимое скорлупы летит на стену.

 - Это, наверное, треснутое яйцо было, - говорит Кэпс, - неси ещё!

 Гарик приносит ещё - уже не одно, а два яйца. И они давят яйца уже вдвоём. И опять яйца трескаются, и их содержимое летит на стену.

 Потом они проверили ещё два яйца, и ещё два яйца. Потом - ещё. И ещё... И проверили они, в общей сложности, целых пятьдесят яиц, которые Гарикова мама где-то с большой оказией купила, в надежде постряпать пирожные "бизе" - и все проверенные Кэпсом и Гариком яйца перебазировались на стены комнаты Гарика.

 А когда Гарикова мама пришла и увидела двоих ржущих идиотов, которые сидели в забрызганной яйцами комнате - с головы до ног обляпанные сырыми яйцами, и додавливали последние остатки яичного запаса - вот тогда Гарикова мама побила и Гарика, и Кэпса-физика. Прежде она только Гарика била - да и то, очень давно: ему тогда лет пять было, или шесть. Тогда, в свои пять или шесть лет, Гарик решил в туриста-таёжника поиграть: залез под телевизор - там, под телевизором, у него "тайга" была - развёл костерок, взял гитарку, стал песни голосить: дескать, возьмёмся за руки друзья - только прежде лыжи в печку засунем... Потом отлучился по "малой нужде" - не в кусты, а в ватер-клозет - а когда пришёл обратно в "тайгу", то увидел, что "тайга", то есть телевизор, объята пламенем. Вот тогда-то Гарикова мама и побила Гарика. Гитарой, кстати. Но прежде потушила телек - и он, страшный и оплавленый, потом ещё у них работал!... Вот какие надёжные телевизоры в совецком союзе делали!

 Ну, а весной 1989 год когда Гарик уже учился на втором курсе Истфака ИГУ, Гарикова мама побила их уже вдвоём с Кэпсом. Не за сожжённый много лет назад телевизор, нет - за яйца. Маму можно понять: мало того, что эти два придурка уничтожили полсотни с таким трудом раздобытых яиц - так они ведь ещё и обои на стенах убили насмерть! Обои были не то, что очень уж крутые - в совецком союзе качественных обоев просто не существовало, как вида - но они были наклеены всего-то пару-тройку месяцев назад. А теперь представьте, что значит наклеить обои в комнате, высота  которой - три с половиной метра! А ведь эти обои, перед тем, как их клеить, нужно ведь было ещё и достать!... Так что, Гарикову маму Ольгу Аркадьевну осуждать не за что: правильно она им вломила!

 Ну, и думайте сами после этого, можно ли таким людям, как Гарик и Кэпс, продавать грампластинки с записями выступлений Леонида Ильича перед делегатами XXVI съезда капээсэс? Ведь даже дураку понятно, что это должно было кончиться чем-то таким... таким... Ну, вы поняли, о чём я.

 Гарик жил тогда с мамой и бабушкой в доме номер пять по улице Красного Восстания. Для тех, кто не в танке, объясняю: дом по Красного Восстания, 5 - это такая огромная довоенная "сталинка" на шестьдесят с чем-то квартир, с просторными комнатами и высокими потолками. В таких домах жили, конечно же, далеко не все совецкие люди, а только элита всякая.

 Через весь двор огромного дома шла тропинка от остановки транспорта до проходной Медицинского института, а по другую сторону тропинки находилось волейбольное поле и южная трибуна стадиона "Труд". А сам дом, в котором жил Гарик, если посмотреть на него сверху, напоминал своими очертаниями большую квадратную скобку.

 Я всё это не просто так рассказываю - я потихонечку подхожу, собственно, к самому главному. Гарик жил на последнем этаже, и окно его комнаты выходило во двор. Двор - огромный, за двором - волейбольное поле и южная трибуна стадиона "Труд", сам дом своей формой служит естественным резонатором звука, этаким "рупором"... А в комнате у Гарика стоит проигрыватель для виниловых пластинок "Вега" Бердского завода, и две колонки. Вот.

 У проигрывателя - три скорости: на тридцать три, на сорок пять и на семьдесят восемь оборотов в минуту. Для тех, кто, опять же, не в танке, объясняю: семьдесят восемь оборотов в минуту - это для того, чтобы слушать старые патефонные пластинки; тридцать три оборота - это та скорость, под которую выпускались все совецкие грампластинки с середины 1960-х годов: меньше скорость - больше влезет на пластинку записей. Самая хитрая скорость - это, конечно же, сорок пять оборотов в минуту: в совецком совдепе под эту скорость пластинки никогда не выпускались - а выпускались такие пластинки только "за бугром", во всяких европах-америках и прочих япониях и сингапуриях. Я даже помню, что и у нас дома была пластинка на сорок пять оборотов с записью песни "Каникулы Любви" в исполнении сестёр Пинацц - её мой дедушка в 1963 году из Японии привёз...

 Так вот. Кэпс с Гариком притащили пластинки с записями речей Брежнева к Гарику домой. Запустили на вертаке - и послышалось очень памятное всем причмокивание, пришепётывание и присвистывание, "сиськи-масиськи", "кому не сиськи" и прочие "сосиськи сраные". Такой параноидальной ностальгии по брежневскому Совку, какая существует сейчас, в конце восьмидесятых ещё не наблюдалось, да и Гарик с Кэпсом, хоть и были изрядными долбо*бами, но не до такой степени, чтобы ронять слёзы умиления, слушая доклад Брежнева про "сиськи-масиськи" - и они решили поприкалываться.

 Сначала они запустили пластинку на скорости семьдесят восемь оборотов в минуту. Здесь уже появился какой-то драйв - Генсек начал очень бойко, но совершенно непонятно, о чём, базарить голосом какого-то комического персонажа мультфильмов - а через равные промежутки времени его речь прерывалась странным звуком. Больше всего этот звук напоминал тот, который издаёт вода в общественном туалете, когда несётся из сливного бачка в чашку унитаза. Этот звук настолько заинтриговал Гарика и Кэпса, что они решили непременно выяснить, что же он значит - и, как только из динамиков в очередной раз понеслось это канализационное шипение, они очень быстро переключили проигрыватель на нормальную скорость. На тридцати трёх оборотах таинственный звук оказался ни чем иным, как Бурными И Продолжительными Аплодисментами, Переходящими В Овации.

 - Круто! - сказал Кэпс, - А теперь давай врубим на сорок пять оборотов!

 И они врубили пластинку с докладом Брежнева о новом проекте совецкой "конституции" (1977 года) на сорок пять.

 Здесь драйв усилился: на скорости сорок пять оборотов в минуту речь генсека Брежнева можно было уже вполне разобрать. Но это не главное: на "буржуйской" скорости речь Леонида Ильича приобрела какие-то новые, совершенно феерические интонации - больше всего это было похоже на выступление какого-то пьяного председателя совецкого колхоза, который, приняв на грудь грамм двести без закуски, влез на трибуну и знакомит селян с очередными задачами партии на текущий момент. И, хотя в самой речи Вождя говорилось о вполне серьёзных вещах, но дополнительная скорость вращения пластинки сделала её настолько яркой, превратив все брежневские швыркания и пришепётывания в столь комические ужимки и выкрутасы, что слушать это спокойно не было никакой возможности!

 - Класс! - давясь смехом, кричали друг другу Гарик и Кэпс - Супер!!!! Это же - вообще!!! Ой, я не могу-у-у!!!... - и катались по комнате, держась за животы.

 Дальше... Думаю, понятно, что они сделали дальше. На улице стоял тёплый солнечный май, окно было открыто - и они выставили колонки проигрывателя на подоконник.

 ...В тот день после школы мне вдруг прибластилось навестить Гарика. Уже когда я входил к нему во двор, я услышал какие-то громкие звуки: было впечатление, что идёт громкая трансляция с концерта какого-то сатирика-юмориста. А уже подходя ближе, я увидел толпу человек в двадцать или тридцать, столпившуюся под окнами Гарика. В этой толпе были разные люди: здесь были и студенты мединститута, позабывшие про лекции, и жильцы этого самого дома, и просто случайные прохожие. И все они внимали тому, что неслось из чёрных колонок.

 - Да никакой это не Жванецкий! - доказывал один из слушателей другому, - я тебе говорю: это - Ширвиндт с Державиным прикалываются! Есть такая подпольная запись с капустника, на плёнках ходит! Я у Димки в прошлом году слышал!...

 - Да как - "не Жванецкий"?! - кипятился другой собеседник, - Жванецкий и есть! Новый концерт! Я фрагмент по телеку видел, а здесь - полная запись!

 - Да дайте послушать, наконец! Помолчите! - вмешалась ещё какая-то тётка, - потом будете спорить! - на этом месте "ускоренный" Леонид Ильич из колонки в очередной раз щёлкнул вставной челюстью, и среди присутствующих вновь началось бурное веселье: - Ой!!!! Ой-ей-ей!... Ну, я не могу!!! Как Брежнева пародирует!!! Ух-ха-ха-ха-а!!!...

 Когда я поднялся к Гарику, то застал их с Кэпсом примерно в том же состоянии, что и уличных слушателей: они оба уже устали ржать, но говорить спокойно ещё не могли - давились смехом.

 - А вы в окно выглядывали? - спрашиваю их.

 - Н-нет... а... а ч-что там?...

 - А там - уже толпы возмущённых граждан, - отвечаю, - линчевать вас хотят!

 Гарик осторожно высунулся в окно. В это время Леонид Ильич из динамика с поистине неподражаемой интонацией пьяного председателя колхоза выдал заключите своего доклада: " -Й-й-и рабочие сказ-зали нам! П-р-р! Псы-псы! Да! Нам нужна такая - кргхпцц! - конституция!!!..."  Те немногие, кто увидел появившуюся в окне под окном сгибались от этого бурного веселья пополам, кто-то уже плакал от смеха. Те немногие, кто увидел появившуюся в окне морду Гарика, стали кричать ему:

 - Парень! Д-давай! Давай ещё Ж-жванецкого!...

 - Это не Жванецкий! Это - Брежнев! - крикнул Гарик вниз.

 - Всё равно - давай своего... Бреж... Жванецкого! ВРУБАЙ!!!

 ...Чем там всё это закончилось в тот день, я не знаю: разговаривать с двумя этими хрюкающими от смеха персонажами было просто физически невозможно, и я ушёл. Сейчас, вспоминая этот случай, сразу же вспоминаю и старый - ещё брежневско-андроповских времён - анекдот:

 - Знаете, почему Леонид Ильич Брежнев летал в командировки по стране и даже за границу - а Юрий Владимирович Андропов никогда никуда не ездил и не летал?

 - ???

 - А потому, что Леонид Ильич Брежнев работал от батареек, а Юрий Владимирович Андропов - от сети!

 И, вспоминая этот анекдот, я думаю вот о чём: вот если бы Леониду Ильичу Брежневу, вдобавок к этим самым батарейкам питания, от которых он работал, гениальные совецкие учёные присобачили бы ещё и переключатель скорости речи - вроде того, что стоял на проигрывателях грампластинок - то представляете, как бы здорово это было! Генсек затмил бы всех жванецких и петросянов, вместе взятых! Или я не прав?

В совецкие времена Максим работал художником-оформителем при горторге. "Горторг" - это, если кто не знает, городское управление торговли. По тем временам горторг, хотя официально и являлся, всего лишь, одним из подразделений государственно-партийной Системы, но был, тем не менее, структурой достаточно влиятельной и самостоятельной. Это, собственно, и неудивительно: понятно же, что тот, кто сосиски распределяет, тот и музыку заказывает.

 Ну, а Максиму в жизни просто повезло: он - натура тонкая и творческая, одухотворённая и ранимая, умудрился "вписаться" в эту, брутально-хамоватую систему совецкой торговли. Он там вывески всякие для магазинов делал, а в свободное время картины живописные писал. Мастерская - за счёт Горторга, то есть, бесплатно - а картины Максимовы , время от времени, выкупались руководством за "чёрный нал" и дарились затем всяким директорам гастрономов на юбилеи. Не бедствовал Максим, одним словом.

 Как уж он на эту хлебную должность попал - Бог весть. Должно быть, соблазнил какую-то торговую диву-примадонну - а она его и пристроила к месту, похлопотала перед руководством. Скорее всего, так и было... При этом, мало того, что Максим не бедствовал - так ведь, его мастерская располагалась, к тому же, на заднем дворе центрального городского гастронома. А это значило, что, как только в гастроном привозили дефицитные товары, Максиму тут же перепадала и баночка растворимого бразильского кофе, и коробочка шпрот, и колбаска, и ветчинка, и рыбка копчёная. Кто в стране совецкой жил - тот поймёт. Но и это ещё не всё: в любое время дня и года Максим имел возможность пересечь двор, зайти в гастрономический магазин - и безо всякой очереди тут же получить бутылку водки! А если надо - то и вторую! Днём ему продавщицы водку выдавали, а ночью - сторожа. Тем был наказ: водку художнику отпускать по первому требованию, ибо он - натура творческая, а водка для вдохновения зело пользительна. Впрочем, Максим сильно не наглел - а выпитая им водка затем списывалась, как разбитая при транспортировке. Ну, чем не жизнь? Разлюли-малина!

 Неудивительно, что Максим пользовался заслуженным авторитетом не только в дружном трудовом коллективе Горторга, но и среди друзей-художников и прочей творческой богемы: эти последние почитали за честь попьянствовать в мастерской Максима, почесать языками за Высокое Искусство под дефицитные закуски. Максим, правда, кого попало, на своей территории не принимал - и со временем вокруг его мастерской сложился не очень широкий круг творческой интеллигенции, которая и создавала своими высокоодухотворёнными разговорами творческое настроение при создании таких шедевров, как, например, вывеска для гастрономического отдела "Сыры - Жиры", или стенд "Социалистические Обязательства трудового коллектива магазина "ГАЛАНТЕРЕЯ"".

 Вот эти-то стенды с перечнем социалистических обязательств и были, что называется, "коньком" Максима! Всё, что касается Родной Партии И Правительства, он делал с подлинным вдохновением и высочайшим художественным вкусом и мастерством! Доске Почёта, которую Максим сделал для родного Горторга, завидовали даже в горкоме партии: у них ни такой Доски, ни таких художников отродясь не было!... Поэтому, нет ничего удивительного в том, что и из других городских ведомств к Максиму шли с "левыми" заказами - и он делал: то стенд "Никто не забыт - Ничто не забыто!" для Управления Капитального Строительства, то оформлял "ленинскую комнату" на каком-нибудь заводе, то ещё что... Руководство Горторга на эти его "левые" заработки смотрело сквозь пальцы...

 И вот однажды к Максиму обратился его старый приятель и однокурсник, работавший художником в центральном городском кинотеатре:

 - Макс, выручай! - хрипел в трубку простуженный друг, - послезавтра - 7 ноября, у нас в кинотеатре праздничный вечер будет - а у меня главный стенд не готов! Простудился, понимаешь... Сделаешь? Вот и отлично! Рассчитаемся! Фотографии для стенда у меня в мастерской заберёшь - я позвоню, тебя пустят - а оформите его надо следующим образом... - Максим записывал инструкции карандашиком на бумаге, - ну, и ленинскую фразу про кино, в качестве заголовка поставь! Ладно, старина, поправлюсь - сочтёмся! Бывай!

 На следующий день Максим забрал в мастерской приятеля необходимые для создания стенда фотографии передовиков городского  кинофронта, и приступил к созданию стенда. Он работал увлечённо и с огоньком: к полуночи стенд для главного городского кинотеатра был готов, и Максим наводил на него последний глянец, время от времени подходя к столу, за которым с полседьмого сидели двое друзей, и пропуская с ними рюмочку - для вдохновения.

 Оставалось лишь наклеить буквы заголовка - знаменитую ленинскую цитату о том, что из всех видов искусств для нас важнейшим является кино - и тут выяснилось, что эта крылатая фраза Вождя, красовавшаяся в каждом, даже самом занюханном кинотеатришке, вылетела у Макса из головы.

 - Так! "Кино - главнейшее из искусств"? Нет, не то!... А как же? Как?!!!... - Максим -одил вокруг стенда туда-сюда, и бормотал себе под нос разные варианты, - "Кино для нас - самое важное из искусств"? Нет! "Искусство - самое важное из кин"? Нет, ч-чёрт, не то, не то! Эй, вы, мастера культуры! - обернулся он к собутыльникам, - чего там Ленин про кино говорил? Не помните?

 - Гы... Ик! - откликнулся поэт Гена. Этот Гена был "свободным поэтом" - то есть, таким поэтом, которого нигде не печатали и которому приходилось работать то дворником, то грузчиком - а к Максиму он приходил только для того, чтобы выпить и пожрать на халяву, - Ик! Про к-кино Владимир Ильич говорил, да... Он и про театры тоже говорил, и про музей всякие...

 - Да без тебя знаю, что говорил! - огрызнулся Максим, - а что? Что конкретно?

 - Ну-у, - протянул Гена, - говорил, что там, мол, много хороших фильмов показывают... Что они с Надеждой Константиновной любят в кино ходить... наверное...

 - А'гхиглупо! - взвился сидевший в уголке Валерик, подражая ленинским интонациям, - А'гхиглупо, това'гищ поэт! Владими'г Ильич Ленин говорил, что из всех искусств для п'голета'гиата важнейшими являются Кино, - Валерик взмахнул ручонкой, подхватывая недопитый стакан, - Вино, - и опрокинул содержимое стакана в себя, - и Домино! Ве'гной до'гогой идёте, това'гищи! - и, поклонившись, словно со сцены после окончания спектакля, плюхнулся на свой стул.

 - Точно! - радостно заорал Максим, - Точно! Валерка, скажи-ка ещё раз - только по-нормальному - я запишу!

 Валерик встал и вновь произнёс слова Вождя Мирового Пролетариата, старательно копируя ленинские интонации. Максим записал всё это на бумажку, после чего вытащил на свет Божий ящик, в котором у него хранились загодя вырезанные из пенопласта объёмные буквы, и принялся наклеивать крылатую фразу Вождя на стенд.

 - У-ух! - наконец-то приземлился он в своё кресло, - готово! Эй, Геныч, проснись! Давай-ка, сгоняй к сторожу - пусть выдаст ещё пару пузырей - скажешь, что я послал! А то я смотрю, вы тут уже всю бутылку приговорили, сволочи. Кстати, можешь и сторожа пригласить посидеть с нами...

 ...Когда поэт Гена принёс требуемое, и друзья разлили водку по стаканам, Максим произнёс:

 - Ну, давайте, мужики! За него - Макс кивнул в сторону стенда, на котором сверху был укреплён пенопластовый ленинский профиль и красовалась фраза Вождя - за товарища Крупского! За кормильца нашего! Ведь сколько ж нашего брата-художника с него кормится, за портреты да за бюсты огребает!

 - Ум-мнейший б-был ч-ч-человек! Мат-тёрый ч-человечище! Ик! - поддержал Макса уже дошедший до кондиции поэт Гена, - с-сколько к-к-книжек нап-писал - в жисть не прочесть!

 - Это уж точно! - весело усмехнулся Максим, - не прочесть - и не запомнить, чего он там наболтал - про кино, про вино... про баб...

 - А вот интересно, - вдруг оживился Генка, - а г-говорил он что-нибудь п-про баб?

 - Конечно! - откликнулся из своего угла актёр Валерик. Он встал, оттянул пальцами в стороны фалды пиджака, и произнёс на-гора фразу, вновь старательно копируя ленинскую интонацию: - Создание п'гинципиально новой, социалистической бабы является одной из пе'гвооче'гедных п'гактических задач совецкой власти! Ура това'гищи! - и вновь поклонился.

 - Ни фига себе! - Генка даже на стуле подскочил, - а когда это он такое говорил? Я н-не слышал раньше...

 - Это он не говорил, а писал - в Закрытом Письме к Съезду партии, - пояснил Макс, который уже понял, что Валерика понесло на приколы и импровизы, - только это письмо потом Сталин засекретил! Вам в университете про него не рассказывали, конечно...

 - Из-за баб з-засекретили, да? - спросил Генка, но Максим оставил его вопрос без ответа - он, хохоча, обратился к Валерику:

 - Ну-ка, Лерыч-Валерыч, процитируй-ка нам, что там Вождь про гомосексуализм говорил?

 - Гомосексуализм - раковая опухоль импе'гиализма! - тут же сымпровизировал Валерик, - взамен мелкобу'гжуазного, ста'го'гежимного гомосексуализма, мы должны 'газвивать новый, п'голета'гский гомосексуализм!

 - А про проституцию? - Макс уже ржал в полный голос, - что там Ильич про проституцию затирал?

 - П'гоституция, как фо'гма това'гно-денежных отношений, с пост'гоением коммунистического общества отом'гёт естественным об'газом! На смену ей п'гидёт д'гугая п'гоституция - основаная на доб'говольном волеизъявлении т'гудящихся масс!

 Макс аплодировал; поэт Гена хлопал глазами: для него Владимир Ильич Ленин и прежде был авторитетом - но Генка никак не ожидал, что Вождь пролетариата не оставил своим вниманием такие вопросы, как гомосексуализм и проституция. Выпитая водка и актёрское мастерство Валерика создавали у пьяненького Генки ощущение того, что всё произносимое - чистая правда.

 А Максима с Валериком уже несло дальше: макс требовал, чтобы друг выдавал ему ленинские фразы про представителей самых разных профессий - чабанов и каюров, бурлаков и газоэлектросварщиков, гробовщиков и врачей-проктологов, ветеринаров и служащих банков, почт и телеграфов. А Валерик, привыкший играть на сцене лишь мелкотравчатых сказочных злодеев в детских спектаклях, полностью перевоплотился в образ Вождя Мирового Пролетариата - и выдавал пулемётные очереди "ленинских цитат":

 - Сознательному т'гудовому чабанству для достижения полного раск'гепощения надлежит дать самый 'гешительный бой феодально-'геакционной байщине и п'гочим пе'гежиткам с'гедневекового муллизма!...

 - Элект'госва'гщики - пе'гедовой от'гяд элект'гификации и канализации всей ст'ганы!...

 - Мы должны создать новый, п'голета'гский об'гяд пог'гебения 'габочих и к'гестьян и воспитать нового, социалистического г'гобовщика!...

 - В'гачи-п'гактологи 'габотают на самом ответственном участке коммунистического ст'гоительства!...

 - Эксплуатация бу'глака бу'глаком недопустима, това'гищи! Мы должны создать новое общество, в кото'гом каждый человек мог бы почувствовать себя бу'глаком!...

 - Своев'геменная вакцинация и осеменение к'гупного 'гогатого скота - а'гхиважнейшая задача в деле пост'гоения коммунистического общества!...

 - и прочую ахинею в том же роде.

 Макс захлёбывался от хохота в своём кресле. Генка, на которого такое обилие "ленинских цитат" произвело, поистине, потрясающее впечатление, сначала просто сидел с открытым ртом, а потом осмелился спросить:

 - Э-э... а-а... А о поэзии Ленин что-нибудь говорил?

 - Нет! - отрезал Валерик, - такая ерунда Ильича не интересовала! Впрочем, есть одна цитата - но она вряд-ли тебе понравится: "Поэзия - п'годажная девка ми'гового импе'гиализма!"...

 - Д-да к-как... д-да п-поч-чему - п-продажная?... - Генка чуть не заплакал, - д-да я... д-да он... - на этих словах Генка налил себе полстакана водки, не закусывая, засадил - и тоненьким своим голосом запел:

 - Вста-авай, проклятьем заклеймё-он-ный...

 Через пять минут он срубился, и его уложили в уголке на диванчике - на том самом, на котором хозяин мастерской регулярно портил молоденьких продавщиц. А Макс с Валериком продолжали пить и обсуждать ленинское наследие до утра, пока разговор не перешёл на Крупскую - и на ней естественным образом не иссяк.

 *     *     *     *     *

 Эта история имела очень своеобразные последствия: во-первых, "свободный поэт" Генка бросил пить. Во-вторых, он забросил стихи. А в-третьих, через пару месяцев он ушёл в тайгу, прихватив с собой ружьё с патронами, соль, спички, топор, керосиновый фонарь - и Полное Собрание Сочинений Владимира Ильича Ленина. И тетрадочку с карандашом. Знакомым объявил, что уходит "изучать Ленина": хочет, мол, разобраться и понять, на каком этапе "мы с ленинского курса сбились". Случилось это в самом конце 1988 года - а осенью 1991 года Генка вышел из тайги, просветлённый и с исписанной тетрадочкой. Он там, в тайге, оказывается, разобрался-таки с ленинизмом, и решил выйти к людям, чтобы указать им Правильный Путь Развития!... А угодил в самую гущу свержения коммунистического строя, ошалел от трёхцветных флагов, развала совецкого союза и призывов вынести и закопать мавзолейное чучелко - и через две недели  снова превратился в отшельника. Правда, не по своей воле и не в таёжника: родственники на полгода определили "верного ленинца" в психиатрическую клинику - так что, его тетрадку с планом "верного ленинского курса" изучали уже не широкие массы, а узкий круг лечащих врачей. Мне его жаль: будучи поэтом, он иногда писал хорошие стихи...

 Ну, а художник Макс тоже завёл себе тетрадочку. В эту тетрадочку он, правда, стал выписывать не подлинные ленинские цитаты, а те перлы, что выдавал во время совместных пьянок другой его друг, актёр Валерик: у них с Валеркой эта "игра в Ленина", со временем, превратилась в своеобразную "фирменную фишку". Самое же интересное в этом - то, что ещё через какое-то время он стал украшать этими "ленинскими цитатами" Валеркиного производства ту самую наглядную агитацию, которую делал "налево". Я сам видел в его мастерской планшет "красного уголка" для морга, украшенный "ленинской" фразой " МЫ ДОЛЖНЫ ВЫРАБОТАТЬ НОВЫЙ, ПРОЛЕТАРСКИЙ ОБРЯД ПОГРЕБЕНИЯ РАБОЧИХ И КРЕСТЬЯН! ". А исполненный Максом медицинский стенд с "ленинской" же фразой про "архиважность своевременного осеменения и прививки скота" я несколько лет назад встретил в одной из районных ветлечебниц.

 Так что, верной дорогой идёте, товарищи! Верной, мать вашу, дорогой...

Радиостанций было две: "I - Radio" и "Волна - В". Причём, последняя возникла только благодаря тому, что КГБ СССР перестал глушить "вражьи голоса": мощный передатчик-"глушилка" остался "бесхозным", и его быстренько приватизировали через родственников. Полагаю, большинство частных музыкальных радиостанций в России возникло именно так...

 Интернета тогда не было. Трудно поверить, но в начале 90-х Интернета НЕ БЫЛО. Не было форумов, чатов, социальных сетей. "Одноклассников" не было, "ВКонтакте" не было... Живого Журнала тоже не было. А вот радио - было. И радио работало Интернетом: приёмники, настроенные на волну той или другой музыкальной радиостанции, были включены круглые сутки - а в студии круглые сутки сидели звукорежиссёр и ведущий (слова "ди-джей" тогда тоже не было). И у них в студии стоял телефон. Если хочешь сделать музыкальную заявку и передать привет - то звони, и передавай свой привет в прямом эфире. Те, у кого не было домашних телефонов, бегали звонить в прямой эфир из автоматов за углом - так как сотовых тогда тоже не было.

 Некоторые радиослушатели так "подсаживались" на волну музыкальных радиостанций, что сидели у приёмников сутками. В основном, сидели осенью-зимой-весной. Это были разные хиппи-панки и прочие неформалы-маргиналы. А ещё в числе постоянных радиослушателей были ночные сторожа, дежурные милиционеры, дежурные врачи, таксисты - и все прочие, кому по долгу службы, или в силу каких-то других причин, не спится в ночь глухую.

 Ночью многие звонили, уже будучи "под градусом". Помните анекдот о том, как пьяница приставал к радиоприёмнику: "-Давай, братишка, ещё вот эту споём"? Помните? Так вот, здесь было то же самое: радиослушатель сидел на кухне с приёмником, бутылкой водки и телефоном, пил водку, звонил, общался в прямом эфире с ведущим, заказывал песню... Потом звонил опять, опять общался, снова заказывал... Иногда он уходил до киоска - за второй бутылкой, но перед этим он звонил в студию, предупреждал, что он, такой-то (имя рек) пошёл до ларька - и если он не вернётся, то пусть считают его радиослушателем - и пусть знают, как он любит ведущего, радиостанцию и человечество. Иногда слушатель больше не возвращался...

 Ведущий ночного радиоэфира и звукорежиссёр тем временем очень часто тоже пили водку - прямо за пультом. Пока звучала песня, они успевали закончить вторую бутылку водки, и начать третью - а потом ведущий ещё умудрялся совершенно трезвым голосом пообщаться в прямом эфире с очередным слушателем, и объявить очередную композицию - а звукорежиссёр умудрялся правильно вывести звук. Иногда звукорежиссёр возвращался к "поляне" у пульта, забыв отключить студийный микрофон - и тогда слушатели на фоне исполняемой песни слышали, что происходит в студии...

 Некоторыми "хитами" слушатели так "доставали" ведущих и звукорежиссёров, что те уже начинали их ненавидеть - и слушателей, и хиты. Ненавидели по-тихому, или громко. Ненавидеть по-тихому - это значит, говорить разные гадости про любимые народом музыкальные композиции, и про тех, кто их слушает. Когда звукорежиссёр забывал выключить студийный микрофон, то из динамиков своих коротковолновиков слушатели слышали, например, такие "шедевры":

 - А сейчас по просьбе бригады авиадиспетчеров Иркутского аэропорта мы передаём их любимую песню "Стюардесса по имени Жанна" в исполнении Владимира Преснякова-младшего! Удачного вам дежурства, дорогие авиадиспетчеры - и пусть на ваших радарах не будет ни одного НЛО!

 А затем - после секундной паузы:

 - Олег, раздолбай! Ну, включай уже эту "летучую проститутку" этим грёбаным диспетчерам! Зззадолбали они уже звонить!... Сорок минут назад от них уже заявка была, чтоб у них все самолёты рухнули!... Ну, вывел звук? Вздрогнем!

 И - уже на два голоса, под звон стаканов:

 А ещё через секунду - страшным шёпотом:

 - Олег, урод! Мать твою!.... - это означало, что ведущий только сейчас заметил, что над пультом продолжает светиться красным тревожным светом табличка "МИКРОФОН ВКЛЮЧЁН!" Как правило, после этого в студии сразу же отключался не только микрофон, но и телефон - дабы избежать звонка авиадиспетчеров, оскорблённых в самых лучших чувствах - а в эфир после этого на часок-другой запускались какие-нибудь малоизвестные композиции в стиле хард-депрессионистского рока.

 У некоторых слушателей телефонов не было, и они писали письма своим любимым ведущим. Так, Андрея заваливал письмами некий Жэка-Винт, сидевший в местном СИЗО. Жэка-Винт писал о тяжкой доле российского зэка, писал Андрею, что тот - лучший ведущий и "самый клёвый пацан на всём радио", и просил передать для него композицию "рок-группы" "На-На".  Андрей пересказывал эти письма в эфире примерно так:

 - И вот мы вновь получили письмо от нашего постоянного слушателя Евгения Винта, который волею судьбы, находится сейчас в иркутском следственном изоляторе. Безусловно, тяжела арестантская доля - но и худа без добра не бывает: за то время, пока Евгений находится за стенами СИЗО, мы с ним уже успели крепко подружиться, и стать настоящими друзьями - а это многого стОит. И я хочу передать для моего друга композицию в исполнении его любимой группы!

 Однажды Жэка-Винт прислал письмо, в котором сообщал, что через своих братков передал на волю подарок для Андрея, и что братки в скором времени должны ему этот подарок передать. Нельзя сказать, что это сообщение уж так сильно обрадовало Андрея, но всё же, было любопытно, что это за подарок такой... И Андрей, естественно, озвучил всё это в эфире: " - Ставший моим другом Евгений Винт пишет нам, что он отправил для нашей редакции подарок. Евгений, мы все с нетерпением ждём твоего подарка - а пока прими и ты наш подарок: для тебя звучит..." Звучала, естественно, композиция той самой "рок-группы"...

 На следующий день с вахты раздался звонок в студию. Вахтёр просил, чтобы Андрей спустился на проходную - здесь ему привезли, мол, какую-то посылку. А Андрея в этот день, как назло, не было на работе... Вахтёр же настаивал, чтобы кто-нибудь спустился за посылкой - так как доставители отказываются оставлять её на вахте, и согласны передать только из рук в руки... В студии повисла тяжёлая тишина - а потом директор радиостанции принял героическое решение идти за посылкой сам. Когда он вернулся минут через пять, то имел очень бледный вид, а в руках его был тяжёлый свёрток сантиметров 40 на 60, толщиною ещё сантиметров в пять-семь. Он молча положил свёрток на сейф, и рассказал нам о том, как происходила передача подарка.

 На вахте его встретили два, средних размеров, кинг-конга, одетые в спортивные костюмы и кроссовки, поверх которых были надеты длиннополые пальто с белыми офицерскими шарфами, и большие, плоские, как блин, кепки.

 - Ты, что-ли, Андрюха, друг Жэки-Винта? - подозрительно спросил один из них.

 - Нет, ответил директор, - я - директор этой радиостанции, а у Андрея сегодня выходной. Давайте вашу посылку, я передам ему завтра...

 - Не, а ты точно передашь? - с плохо скрываемой угрозой продолжал допрос посланец нашего дарителя, - сам не вскроешь?

 - Да зачем я её буду вскрывать?! Передам в целости и сохранности! А пока - в сейф положу...

 - Смотри... Если вскроешь - хана тебе, лошок! Жэка всё равно узнает, а мы тебя найдём, и в асфальт закатаем! Врубаешься?

 - Да понял я всё! - уже нервничал директор, - ничего с вашей посылкой не произойдёт! А если не верите - сами завтра приезжайте, и передавайте её получателю лично в руки!

 - Не, лох, ты не понял! - осклабился бандит, - ты УЖЕ подписался, что передашь сам! САМ подписался, понял?! Так что, если чо - сыщем тебя быстро!...

 ...До обеда следующего дня к опасной посылке никто не подходил. Да и к сейфу, на котором она лежала - тоже. А потом пришёл Андрей, ничего не подозревающий о свалившемся на него счастье.

 - Вон там, на сейфе, подарочек тебя ждёт, - угрюмо промолвил директор радиостанции, - от дружка твоего тюремного. Открывай...

 Андрей стал распаковывать свёрток. За тремя или четырьмя слоями запаянного целлофана оказался ещё ворох газет. Когда Андрей снял их, то у него в руках очутился обрезок деревянной доски размером 40Х60Х5 сантиметров. На одной стороне этой доски, залитый толстым слоем мебельного лака, был изображён групповой портрет "рок-группы" "На-На" - контур был выжжен с помощью выжигательного прибора, а остальное раскрашено масляными красками и залакировано. Снизу красовалась трогательная дарственная надпись...

 - Всем - шампанского! - замогильным голосом произнёс директор, - сейчас выходи в эфир, и благодари своего фаната за подарочек. Скажи, что всё получил в целости и сохранности. А потом - быстро - за алкоголем! Нервы нужно поправить всей редакции. И не вздумай оставить этот "шедевр" в студии! Не хватало нам ещё такой дряни!...

 - А мне-то эта пакость - зачем? - растерялся Андрей.

 - Спроси об этом у своего Жэки-Винта! - огрызнулся директор.

 Андрей унёс подарок радиослушателя домой - и ещё долгое время использовал его в качестве разделочной доски для мяса.

 В другой раз редакцию навестил ещё один радиослушатель - отличник боевой и политической подготовки, который регулярно присылал нам письма с заявками исполнить что-нибудь из классики отечественного рока. Его письма дышали армейской брутальностью, были исполнены чувства собственного достоинства - было видно, что они написаны рукой опытного вояки, коротающего последние сто дней до приказа о дембеле за прослушиванием наших радиоэфиров. Но когда ЭТО вошло в студию, никто не поверил своим глазам: перед нами стоял лопоухий мальчишка в зелёной форме новобранца, которая была ему явно, велика. В руке у него была авоська, а в авоське - две бутылки "Жигулёвского"...

 - Здравствуйте, - робко сказал он - я вам письма писал. Я из Зелёного...

 - А-а! - заорал Антон Тихонов, ведущий вечернего и ночного эфира, - отличник боевой и политичяской подготовки! Заходи! Есть спирт - будешь?

 Увидев накрытый возле пульта стол, солдат опешил: мало того, что рядом с находящимся на импровизированном студийном столе алкогольным изобилием две его бутылки "Жигулёвского" выглядели просто смешно - по нему было видно, что он и в самом страшном сне представить себе не мог, что вечерне-ночное вещание его любимой радиостанции происходит ВОТ ТАК. Но уже минут через тридцать парнишка свыкся с тем, что после каждой песни звукорежиссёр Олег совершенно пьяным голосом орал: "ЦЫЦ!!!"  - а Антон выходил в эфир, и совершенно трезвым голосом вещал очередное пожелание, и объявлял наш номер телефона - и следующую песню.

 По-моему, в тот вечер во время эфира отмечался чей-то день рождения - постоянно кто-то приходил, кто-то уходил, и в студии всё время было полным-полно народу. Чувствуя, что алкогольный запас иссякает, Антон решил немного оторваться от пульта, и прогуляться до ближайшего ларька. Я составил ему кампанию.

 Дорога до круглосуточно торговавшего алкоголем киоска, как и сам процесс покупки алкоголя, прошли без приключений. Но на обратной дороге Антон вдруг заявил, что ему срочно нужно... по важному делу... на пять минут... Мы в этот момент шли через сквер, и Антон нырнул в густую заросль кустарника. Я вышел на тротуар, и стал ждать.

 Тем временем, мимо проезжал "бобик" с дежурным милицейским экипажем. Зачем-то они остановились метрах в пяти от меня, и милиционеры вышли из кабины - моя личность явно, не привлекла бы их внимания - видно было, что они намерены заняться каким-то своим делом - если бы не Антон. Он ещё не показался из кустов, но вечернюю тишину уже нарушил его радостный вопль из кустов:

 - Старина! Я только что стихотворение сочинил! Вот слушай:

 Тут же все трое членов дежурного экипажа развернулись в нашу сторону. Антон выходил из кустов, застёгивая ремень... В следующий момент нас уже положили на капот милицейского "УАЗа", и двое милиционеров проверяли содержимое наших карманов - а третий стоял, наставив на нас автомат. Внезапно у Антона из кармана выпало что-то большое и круглое, и покатилось под ноги автоматчику. Это была бензиновая настольная зажигалка, сделанная из кожуха гранаты-"лимонки". Зачем Антон постоянно таскал её с собой - Бог весть... Ни слова не говоря, нас затолкали в машину, и "УАЗ" рванул с места.

 И тут мы услышали из радиоприёмника, установленного в машине, голос нашего гостя-солдата, который передавал приветы военному городку "Зелёный", и в частности - старшине такому-то...

 - Идиоты! - заорал Антон, - они что, солдата этого за пульт пустили?! Да Олег сдурел!

 - Да нормально парнишка ведёт! - вдруг откликнулся водитель экипажа, - армейские байки травит... Прикольно! Он у них - новенький какой-то, основных-то их ведущих я знаю, - продолжает милицейский водила, и называет наши фамилии. - Тоже, нормальные парни, весёлые!...

 - Вообще-то, это мы и есть! - вставляю я свои пять копеек, - и вообще-то, у нас сейчас эфир - а вы нас задержали, везёте куда-то...

 - Да чё ты врёшь?! - тут же возмутился тот самый автоматчик, которому под ноги прикатилась антонова зажигалка, - ща ка-ак врежу!...

 - Документы покажите! - бесцветно-официальным голосом приказал старший экипажа.  Мы достали свои удостоверения и пропуски с фотографиями.

 - Точно! - подтвердил старший, - они! То-то они орали, что это только журналисты срут в кустах!... Ну ладно, где тут ваше радио?

 - Да уже квартал проехали! - отвечаю, - поворачивать надо обратно...

 ...Когда мы - вместе с доставившим нас экипажем - ввалились в студию, наш солдат продолжал передавать в прямом эфире приветы сослуживцам. Он вошёл во вкус. Пришлось, едва ли, не за уши, оттаскивать его от микрофона... Помогло только то, что кто-то спросил его, до скольки часов он в увольнительной - а когда оказалось, что он уже опаздывает к отбою, милицейский экипаж вызвался добросить его в часть. Тогда им ещё заливали в бак не два литра бензина на всё дежурство.

 В благодарность мы передали для них какую-то песню. Праздник под названием "Вечерний прямой кривой эфир" продолжался...

Для начала - вопрос знатокам: какое событие может заставить современного российского интеллигента выйти на "гоп-стоп"? Минута на обсуждение! Время пошло! Думайте, думайте, господа... А ведь ответ, на самом деле, совсем простой: на "гоп-стоп" современный российский интеллигент пойдёт только в одном случае: когда о мiровой литературе и глобальной политике ещё очень хочется поговорить - а водка уже кончилась, и денег уже нет. И занять негде.

 И вот, друзья мои однажды летним вечером одна тысяча девятьсот девяносто забытого года оказались именно в этой ужасной ситуации. Первые сутки у них прошли в разговорах о творчестве Стругацких, потом они (по их словам) на Бродского переключились. Потом сбегали ещё за одной, пожарили мяса - и сели доигрывать гражданскую войну между северными и южными штатами. И я подозреваю, что за северян играл Михалыч - а Артур, безусловно, был южанином...

 ...А поутру они проснулись. И, порывшись в карманах, обнаружили, что на ещё одну, стандартную 0,5 водки им хватит. И купив её, вновь вернулись в "мастерскую" Артура - пить водку, жарить колбасу и разбирать спорные моменты отечественной истории.

 Надо бы сказать, кто они такие - Артур и Михалыч. Первый, т. е., Артур, считает себя художником. Кажется, он даже закончил Художественное училище (а может, и не закончил), а потом принялся заниматься разной творческой деятельностью: рисовал на Набережной портреты прохожих, походя приторговывая валютой, занимался мелкой фарцовкой, рисовал афиши в одном из городских кинотеатров, соблазнял совсем юных и грязных хипуш, играл на клавишах в какой-то рок-группе... Даже умудрился проработать несколько месяцев лаборантом в одном умирающем институте в Академгородке. А потом купил совершенно ветхую, крохотную квартиру в одном из деревянных домов в Центре - и, объявив этот курятник своей "мастерской", стал вести жизнь "вольного художника". То есть, рисовать какие-то совершенно халтурные пейзажики на продажу, и пить водку. 

 В последние годы он, правда, и пить перестал, и из России в Европу уехал - а в его "мастерской" теперь живут какие-то китайские кули - но всё это абсолютно несущественно, и к той давней истории отношения не имеет.

 А вот Михалыч - это уже не богема какая-нибудь. Михалыч - он есть настоящий расейский интеллигент! Правда, этого слова он терпеть не может, и даже может крепко обидеться, если ему сказать, что он - интеллигент, но это - ещё одна, исключительно рассейская интеллигентская черта, которая выдаёт Михалыча с ног до головы...  Такие они,  интеллигенты рассейские.

 Биография Михалыча в те годы напоминала мне коленвал от мотоцикла: то он - на гребне, а то - на самом дне. Когда-то он был студентом юридического факультета нашего Университета, и на четвёртом-пятом курсе ему уже предлагали подумать насчёт аспирантуры: мол, такие люди на факультете нужны, а уж с защитой ему помогут. Но тут совершенно неожиданно случилась Перестройка - и авантюрный интеллигент Михалыч решил стать не юристом, а самым, что ни есть, капиталистом. Он бросил Университет (на пятом курсе!!!) - и принялся брокерствовать на бирже. Очевидно, брокерство принесло ему какой-то небольшой первоначальный капитал, и Михалыч тут же открыл своё дело: на одной из тихих улочек иркутского Центра появился коммерческий ларёк, а в нём сидел, улыбаясь, Михалыч собственной персоной - и торговал водкой-сигаретами-зажигалками-презервативами-марсами-сникерсами-жвачками-колготками... Но больше всего - всё же водкой.

 А неподалёку находилась общага, в которой жили его однокурсники. И как-то так само получилось, что очень скоро все они узнали, что "Михалыч тут воздвиг киоск сей рукотворный/к нему не зарастёт народная тропа!". Так - "...не зарастёт народная тропа" - и прозвали в общаге это заведение. И стали приходить к Михалычу за водкой - причём, иной раз у него брали и в долг, а после - и вовсе, стали тут же, возле киоска (а зимой - внутри) принимать "горючее", не отходя, собственно, "от кассы". И Михалыч принимал вместе со всеми.

 Кончилось это так, как и должно было кончиться: свой киоск Михалыч обанкротил. Но тут нашёлся ещё один однокурсник (а к тому времени - уже выпускник и молодой юрист), который, кстати, открыл свою контору, в аккурат, в соседнем доме - буквально, через 5 - 6 метров от злополучного "комка" - который предложил Михалычу не только погасить его долги, но и объединить оба предприятия, и перейти к нему на работу. На том и порешили: отныне, в киоске появилась новая продавщица - а Михалыч стал работать у своего друга помощником, а заодно - и сторожить по ночам их офис.

 Но... "Народная тропа" была уже крепко протоптана - а Михалыч был человеком общительным. И если раньше к нему в киоск "на огонёк" заходили друзья, то теперь к нему же "на огонёк" на ночное дежурство в офис стали приходить не только друзья, но и друзья друзей - а те, в свою очередь, приводили и своих друзей, и ещё неизвестно, кого. А рядом круглосуточно работал киоск, торговавший водкой.

 И вот однажды утром Михалыч проснулся в своём офисе... на полу... и увидел... что дверь открыта... что исчез компьютер... и второй компьютер тоже исчез... и сейф вскрыт. Ничего хорошего. И вызвал он милицию. А милиция не стала себе долго голову ломать - тем более, Михалыч никак не мог вспомнить, кто же у него накануне был в гостях - и обвинила бедолагу в соучастии в краже.

 Больше года мыкался он в следственном изоляторе, ожидая своей участи и изучая быт и нравы современной российской тюрьмы, пока его, наконец, не отпустили за недоказанностью вины. С того времени на некоторое время приобрёл он некоторые тюремные ухватки - и это ещё раз подтверждает мой тезис о том, что Михалыч - настоящий российский интеллигент. Ибо, ещё Сергей Довлатов писал, что грош цена российскому интеллигенту, если он не посидел в тюрьме!

 ...И вот, эти двое - Михалыч и Артур - опять опустошили очередную бутылку, и опять отправились за очередной - а деньги, на этот раз, у соседей занимали. И снова, не успев как следует, насытиться высокоинтеллектуальной беседой о преимуществах советских танков над немецкими в годы Второй Мiровой, эти двое обнаруживают, что бутылка уже пуста! И тогда Михалыч предложил идти на "гоп-стоп".

 Уже глубокой ночью, последовавшей за этим днём, они наперебой рассказывали мне, когда мы сидели в нашем дворе, в беседке, как фатально не везло им с этим "гоп-стопом":

 - Представляешь, мы взяли нож, - тут Артур продемонстрировал какой-то ложно-кавказский кинжал, который изначально был предназначен, кажется, для резки бумаги, - и пошли "пасти" одиноких путников. Но они, почему-то, все были не одинокими. А если и попадались одинокие, то едва мы подходили к ним, и заводили разговор - как они тут же предлагали нам выпить...

 "Гоп-стопщики" битых несколько часов ходили по городу, приставали к людям - а те поили их пивом и водкой, и начинали активно с ними общаться. Но Михалычу и Артуру не нужны были чужие люди - им нужна была только водка, да своя компания... Отчаявшись, они решили подкараулить какого-нибудь одинокого пьянчугу возле круглосуточного магазина и отобрать у него бутылку - но появившийся, наконец, пьянчуга, которого они наметили в жертву, заметив их, сам направился к ним со словами: "-Мужики! Давайте выпьем - а то, одному пить уж тошно!" Могли ли они ему отказать?...

 Наконец, совсем отчаявшись, эта сладкая парочка порешила, что не видать им сегодня воровской удачи, что нет им фарта - и вселенской справедливости тоже нет - и решили они двинуть в "мастерскую" Артура. Отпиваться чаем и отсыпаться. А утром - разбегаться.

 И вот здесь-то Небо сжалилось над ними - и послало к ним своего Ангела. Такого Ангела, который помогает грустным алкоголикам. Ангел явился к ним в виде водителя малолитражного грузовичка, заднее колесо которого провалилось в открытый канализационный люк - в аккурат, в ста метрах от дома, в котором я жил тогда...

 - Эй, парни! - окликнул их водила, - помогите, а? Колесо провалилось, и я здесь уже четвёртый час стою, выбраться не могу... И ни одна ..... не соглашается толкнуть машину! Помогите, будьте людьми...

 Артур и Михалыч подошли к машине, примерились... Водитель завёл мотор. Они толкнули. Что им - трудно, что ли? Раз уж с уличным разбоем не срослось - так хоть, какое-то впечатление за целый вечер... А через минуту машина уже всеми четырьмя колёсами стояла на асфальте!

 - Мужики, спасибо вам! - орал водитель на весь переулок, - выручили!!! А это - вам в подарок, от меня! - и водила уже совал им в окошко кабины большую , ДВУХЛИТРОВУЮ - если кто помнит эти графины - бутылку "Золотого Кольца". - Я водку развожу по точкам, у меня полный кузов этого добра! Держите!

 И тут у моих приятелей началась истерика: они смотрели на бутылку, друг на друга, опять на бутылку - и хохотали, как сумасшедшие. И видя это дело, водитель поспешил уехать. А они всё хохотали и хохотали. А потом добрались до телефона-автомата, и вызвонили - во втором часу ночи, между прочим! - меня. С тем, чтобы я вышел во двор с закуской и стаканами, и послушал их историю.

 - Ну, и как вас теперь называть, после этого? - спросил я, едва сдерживая смех, - алкаши-робингуды? гопники-спасатели?...

 - Нет, - ответил Михалыч, наполняя стаканы, - теперь мы с Артуром - Чёрные Тимуровцы!...

В гонорарную кассу мы с Ингой ходили вдвоём. Я тогда работал в газете, а Инга внештатила у нас, готовила материалы по вопросам охраны природы. Она тогда работала пресс-секретарём в каком-то природоохранном департаменте, и была, что называется, "в теме". А вдвоём мы ходили в кассу потому, что если бы Инга пошла туда без меня, то ей бы, скорее всего, ничего бы не заплатили - сказали бы, что "...сегодня денег нет, зайдите через пару недель". А когда мы заходили вдвоём, кассирше оставалось только тяжело вздохнуть, и выплатить деньги и мне, и Инге.

 Вообще, получение денег в той паскудной конторе, в которой я работал тогда, было тем ещё приключением! Хозяин этой конторы, бывший комсомольский секретарь и бывший журналист Ефим Гольдберг был человеком, мягко говоря, прижимистым. В цокольном этаже здания, в котором размещалась наша редакция, Ефим открыл бар и мясной магазин. И каждый месяц в тот самый день, когда нам должны были выплачивать жалование, кассирша получала наши деньги в банке и везла их Ефиму - а он "прокручивал" их через магазин и бар: закупал на мясокомбинате мясо, на оптовом складе - водку и вино, и всё это реализовывал через свои коммерческие структуры. И только тогда, когда наши зарплаты и гонорары "оборачивались" и приносили нашему шефу и его ближнему окружению навар, мы могли, наконец, получить свои, потом и кровью заработаные денежки.

 Но это - ещё не всё. У Ефима была такая специальная шариковая ручка, которой он сам, лично, заполнял все расходные ордера на выдачу денег. Ручка была толстая, хромированая, с тремя кнопочками по бокам. И было в этой ручке три стержня - синий, зелёный и чёрный. И Ефим заполнял ордера разной пастой. Сначала он заполнял ордера на штатных работников своего медиа-холдинга, и здесь в дело шла синяя паста: тем сотрудникам, на которых деньги выписывались синим цветом, жалование нужно было выплатить безо всяких отговорок. Потом в ход шла зелёная паста: этим цветом Ефим выписывал ордера на тех, кому деньги нужно выплатить во вторую очередь - разным постоянным внештатникам, ещё кому-то не очень важному... Впрочем, тем, на кого были выписаны "зелёные" ордера, не грех было и сказать, что сейчас, мол, денег нет, зайдите через пару недель - а через пару недель сказать то же самое, и так далее. И, наконец, тем, на кого гонорары были выписаны чёрной пастой, кассирша не просто должна - обязана была говорить, что "денег нет и не будет в ближайшие недели две" - и эти "недели две" должны были продолжаться бесконечно.

 Зачем это нужно было Ефиму? Только затем, чтобы поменьше платить внештатникам и совсем не платить случайным авторам. Гонорары в газете - копеечные, и, если у человека есть какой-то другой, основной источник доходов, то он, два-три-четыре раза приехав за своим гонораром и услышав про "через две недели, не раньше", в конце концов, плюнет на эти жалкие копейки и предпочтёт забыть о них. А у Ефима Исааковича Гольдберга из этих копеечек миллионы складываются - совсем, как у того купца из произведения драматурга Островского. И не считайте меня негодяем, но осуждать Ефима Гольдберга за этот маленький гешефт я не стану. Ибо, неизвестно ещё, как бы я сам поступал на его месте...

 Так вот. С Ингой мы ходили вдвоём в гонорарную кассу потому, что я был штатным работником, и на меня Ефим выписывал ордер синей пастой - а Инга, как постоянная внештатница, была в "зелёном списке", и ей, с равной вероятностью,  деньги могли и дать - а могли и не дать, ссылаясь на то, что "наличка кончится, и будет только через две недели". Весть о предстоящей выдаче денег распространялась в конторе накануне, из уст в уста и под большим секретом - чтобы до внештатников ничего не дошло - но вечером я обязательно звонил Инге, и говорил: "Завтра в одиннадцать! И не опаздывай: я буду ждать тебя на вахте". А когда мы заходили вдвоём, кассирше ничего не оставалось, кроме, как вздохнуть и выдать гонорар Инге: ведь она только что у Инги на глазах выдала мне деньги, верно же?... Значит, наличка есть, и не может быть никаких "через две недели". И, получив свои трудовые гроши, мы отправлялись в какую-нибудь кофейню.

 ...В тот раз мы рванули в аэропорт. В Иркутске аэропорт располагается в городской черте, а от нашей конторы он был вообще в десяти минутах езды - и мы поехали. Там, в аэропорту, открыли после многолетнего ремонта кафе "Лайнер", куда в самом начале девяностых пить кофе ездили кофеманы со всего города - вот мы и решили вспомнить времена, когда "Лайнер" был единственным на весь город заведением, в котором готовили настоящий кофе, и поехали туда. А что ещё было делать? - деньги мы получили, свои тексты сдали - можно и расслабиться. И вообще, за что я люблю свою работу - так это за то, что журналистика предоставляет редкую возможность самостоятельно планировать свой график и не сидеть целыми днями на одном месте с девяти утра до восемнадцати ноль ноль. А ещё - за то, что только у журналистов (да наверное, ещё и у художников) злоупотребление алкоголем в течении рабочего дня не считается нарушением трудовой дисциплины.

 И вот, сидим мы в "Лайнере", пьём кофе и поедаем какие-то бутерброды и булочки, цедим ликёрчик по рюмочкам, общаемся. Решено, что в восемнадцать ноль-ноль мы поедем, конечно же, в бар Дома Актёра - а как же иначе-то? Мы бы туда с самого начала поехали, но ДомАктёровский бар только вечером открывается - вот мы и коротаем время в "Лайнере". И Инга, между прочим, жалуется, что эта сволочь Ефим Гольдберг, мой шеф, платит какие-то уж совсем смешные гонорары - а у неё, у Инги, между прочим, зимних сапог нет: старые сапоги уже хоронить пора - а новые купить не на что! А этот жмот Гольдберг платит чем дальше, тем меньше, и никаких сапог не эти деньги не купишь... И я отлично понимаю Ингины жалобы, но ничем помочь не могу: рад бы - да самому Ефимовых выплат едва на жизнь хватает... И мы пьём кофе, и цедим ликёрчик по рюмочкам, и едим какие-то булочки, бутерброды...

 А потом мы решаем, что - пора уже. В смысле - пора двигать в Дом Актёра. И я подзываю официантку, чтобы расплатиться по счёту. Официантка приносит счёт, я достаю бумажник, и... И мне становится плохо: денег в бумажнике нет! Вернее, не то, чтобы совсем уж нет - расплатиться по счёту у меня, конечно же, денег хватит - но и только... Зарплаты, моей зарплаты в бумажнике НЕТ! Нет - и точка.

 Тут уже Инга начинает нервничать:

 - Ты же в ордере расписывался? Расписывался? - я киваю головой. -  Всё ясно! Они там, в кассе, тебя заморочили - помнишь, тебя ещё бухгалтерша о чём-то всё время спрашивала - а денег тебе не выдали! Узнаю, узнаю гнусные методы господина Гольдберга! - Инга сардонически смеётся, - ты им в ордере расписался, а они тебя с деньгами "кинули"! Специально отвлекли - а денег не дали! Жульё! Но ничего, - маленькая, но грозная Инга стремительно тащит меня к выходу, - мы им сейчас устроим! Поехали!

 Через четверть часа мы ворвались в гонорарную кассу. Вернее, ворвалась туда Инга - я послушно плёлся за ней следом.  Моя подруга напоминала рассерженую сиамскую кошку: казалось, ещё чуть-чуть - и она выпустит когти, и бросится выцарапывать кассирше глаза.

 - Вы хотите неприятностей? - кричала Инга на оторопевших тёток, - да мы вас по судам затаскаем! Жульё несчастное! Да я на вас Экономический отдел РУБОПа натравлю, у меня там однокурсник работает!...

 - В-в ч-чём д-дело? - лепетала несчастная кассирша.

 - Ха! Не прикидывайтесь! - бушевала Инга, - Вы подсунули парню ордер на зарплату, который он подписал, а потом эта - Ингин палец гневно тыкал в сторону бухгалтерши, - нарочно отвлекла его, а вы - палец метнулся в сторону кассирши, - сделали вид, что выдали ему деньги! Что, скажете, не было этого?

 - Р-роман, т-ты что - д-деньги не п-получил? - залепетала кассирша, - н-не может быть... Ведь я тебе отсчитывала твою зарплату - миллион шестьсот восемьдесят...

 - Я не знаю, как это получилось, - подаю голос я,  - но получилось так... Получилось так, что я их, видимо, не забрал. Сейчас в кафе в бумажник полез - а там тысяч пять с прошлой зарплаты, и больше ничего... Ничего понять не могу...

 - Ну-у... - протянула кассирша, - наверное, я действительно, отсчитала тебе деньги, а потом - чисто автоматически! - сунула их обратно в кассу... И ты ничего не сказал, ушёл сразу... Чисто автоматически... Погоди, я - сейчас... - и кассирша полезла в сейф.

 - Вот, держи! - через несколько секунд она радостно пересчитывала на своём столе радужные десятитысячные бумажки, - Вот! Один миллион шестьсот восемьдесят тысяч рублей! Держи! - она на всякий случай стала перебирать расходные ордера, - Всё, твой ордер на месте, подпись на месте! И в следующий раз будь внимательнее!

 - Вам тоже не мешало бы в следующий раз быть внимательнее, - цедит Инга, - чуть парня без зарплаты не оставили! Ну, идём, что ли?... - это уже было адресовано мне.

 Всё ещё держа в руках "пресс" денег, выхожу следом за Ингой в коридор. Пытаюсь на ходу запихнуть пачку денег в бумажник - и из этого ничего не выходит: слишком толстая пачка (или это бумажник похудел?). Начинаю запихивать деньги в карман пиджака - и...

 - Что? Что опять не так? - Инга смотрит на меня с тревогой.

 - Нич-чего, - говорю я совершенно каким-то чужим голосом, - нич-чего. Нужно выпить. Нужно срочно выпить. И ещё такой вопрос: твоии новые сапоги сколько стоят? Мы успеем сегодня их взять?...

 Смотрим друг на друга - и понимаем то, что только что поняла моя правая рука, которая  упёрлась в кармане пиджака ещё в одну пачку денег. Смотрим друг на друга - и беззвучно ржём. И Инга говорит:

 - Сапоги - завтра! Сегодня надо выпить! Надо срочно выпить! Поехали!

 ...С таксистами у нас было своё развлечение: перед таксистами мы семейную пару разыгрывали. Причём, не абы какую семейную пару - а такую, в которой Инга брала на себя роль этакой стервы, которая загнала мужа под  каблук, и цыкает на него сверху. Впрочем, Инге и не сильно-то нужно было вживаться в эту роль: задатки стервы у неё уже в Университете проявились - а дальнейшая работа на телевидении окончательно способствовала превращению Инги в самую настоящую стерву. Потом, правда, она ушла с телевидения - попала под очередное сокращение - и едва не устроилась в Пресс-службу Управления транспортной милиции. По каким-то причинам её туда не взяли, на что Инга отреагировала следующим пассажем: "И очень хорошо, что не взяли! Я и так стерва, а взяли бы - была бы я Стерва-В-Форме! Ужас!..."

 Ладно, не отвлекаемся. Я ловлю такси, договариваюсь с таксистом, мы садимся в салон. Едва уселись - Инга спрашивает:

 - За сколько договорился?

 - За двадцатку, - отвечаю.

 - Хватит и пятнадцати! - чеканит Инга с такими интонациями, что у водилы не возникает никакого желания возражать ей: он только кидает на меня сочувственный взгляд через зеркальце заднего вида. А Инга всю дорогу импровизирует: упрекает меня во всех мыслимых и немыслимых грехах - в том, что много пью и мало зарабатываю, в том, что гуляю от неё "налево" и не хожу в школу на родительские собрания, в том, что не могу вбить в стену гвоздь и починить водопроводный кран кран на кухне... в том, что она отдала мне свои лучшие годы - а я, засранец этакий... И я слушаю всё это, и мне становится чуточку страшно: в какой-то момент мне начинает казаться, что всё это - чистейшая правда. М-да... А таксист так и молчит всю дорогу.

 И вот мы подъезжаем к Дому Актёра, машина тормозит у парадного крыльца.

 - Выходи! - стальным тоном произносит Инга (такие модуляции голоса у женщин я слышал только один раз в жизни: так отдавали команды подследственным конвоирши в СИЗО-1) - Давай, быстрее! Я сама с ним рассчитаюсь! - и, повернувшись к водиле, брезгливо извлекает деньги из бумажника:

 - Хватит и червонца! Здесь ехать-то - всего ничего...

 Таксист снова кидает на меня полный сочувствия взгляд, сгребает деньги, уезжает. Мы стоим на крыльце Дома Актёра, провожаем таксомотор взглядом. Когда он скрывается за поворотом, снова смотрим друг на друга - и ржём. А потом я говорю:

 - Нет, Киселёва, и не жди даже! Я на тебе никогда не женюсь! Ты - Ад во плоти! - и мы опять веселимся. А потом идём в бар.

 ...В тот вечер народа в баре было совсем немного: за одним из столиков сидели, как всегда, "три поросёнка" - три ТЮЗовских актрисы. Сколько я помню себя, они всегда играли Трёх Поросят в одноимённой приключенческой драме для детей младшего школьного возраста. Такая приверженость своим сценическим персонажам объяснялась, скорее всего, тем, что каждый вечер "Три Поросёнка" приходили в здешний бар и пили водку. Я думаю, именно эта привязаность к водке и привела к тому, что со временем голоса у тёток совсем охрипли, стали точь в точь такими, какими и должны быть голоса их персонажей... За дальним столиком сидели какие-то околобогемные снобы - а у самого входа, один-одинёшенек, сидел поэт Тараканов. Перед ним стояла маленькая чашечка кофе и тонкостенный стакан, до краёв наполненый водкой.

 Поэт Тараканов курил и смотрел строго перед собой. Он был волшебно пьян. Может быть, вы знаете, что есть такая стадия сильного опьянения, когда человек с первого взгляда кажется совершенно трезвым - и, тем не менее, он при этом совершенно пьян? Так вот, поэт Андрей Тараканов был, как раз, в таком состоянии.

 На нас он не обратил ни малейшего внимания. Он сидел совершенно неподвижно, затем схватил свой стакан, залпом осушил его. Сделал маленький глоток кофе, закурил. Затем встал, подошёл к стойке. Заказал себе ещё один стакан. Получил заказ, развернулся, чтобы идти к своему столику - и здесь-то мы с Ингой и попали в его поле зрения.

 Тараканов изменил траекторию своего движения: он взял твёрдый курс в направлении нашего столика. Подошёл, сел. Инга с опаской покосилась на него, затем глянула на меня: в её взгляде был и страх, и любопытство, но, прежде всего, вопрос. Что это, мол, за очередной непризнанный гений?... А поэт Тараканов и вправду был колоритен: рост - под два метра, стройный, как саксаул, кисти рук висят ниже колен, грива немытых волос покоится на плечах. На лице - сорок поколений предков, ордынских кочевников, князей Таракановых...

 - Здравствуй, Андрей! - говорю, - я смотрю, гуляешь? Что за повод? - я усилено изображаю хорошую мину при плохой игре: с одной стороны, Инга терпеть не может пьяных поэтов - а с другой стороны, я знаю Андрея Тараканова, как тихого и слегка застенчивого парня, который пишет, к тому же, хорошие стихи. Мне не хочется его обижать. Но в таком состоянии я вижу Андрюху впервые, и совершенно не представляю, чего от него можно ожидать.

 - Яасэблюю! Сехх!... - провозглашает Тараканов, предоставляя нам возможность отгадывать, что же он хотел сказать: не то, "Я вас люблю! Всех!", не то "Я в вас блюю! Всех!" Он залпом выпивает свой стакан, лезет обниматься, пытается поцеловать Инге руку... Ага, терерь понятно: он хотел сказать, что любит нас всех. Потом Тараканов уходит: он опять заказал себе полный стакан водки, сел за свой столик и уставился в одну точку. Потом он выпил свой стакан, попробовал подняться, чтобы подойти к стойке и повторить заказ, но упал на пол. Через пять минут его уже очень вежливо и аккуратно выводили охранники, которых вызвала хозяйка бара Эльвира Михайловна. Инга печально качала головой:

 - Поэт, говоришь?... Ну, как же он так, а?... Ромка, ну ведь нельзя так ужираться, нельзя! А прочти ещё что-нибудь, что он написал.

 Я читал ей стихи Тараканова. Потом - чьи-то ещё. Потом - свои. Потом за наш столик подсели какие-то наши знакомые. Постепенно прибывал народ. Вечер в баре Дома Актёра входил в своё привычное русло.

 ...Без десяти минут одиннадцать хозяйка бара Эльвира Михайловна на несколько секунд выключила в зале свет: это был сигнал к закрытию заведения. Народ засуетился: за столиками начали пить "на посошок", кто-то торопился заказать последние на сегодня сто грамм, кто-то уже обсуждал дальнейшую программу вечера, переходящего в ночь. Часть посетителей направилась в сторону выхода.

 Мы с Ингой тоже двинулись к дверям: высиживать последние десять минут не имело никакого смысла - лучше уж, минуя толчею, спокойно одеться в гардеробе, поймать такси (на этот раз, мы не собирались разыгрывать "семейную сцену" перед водителем) и уехать восвояси, пока есть свободные машины.

 Гардероб в Доме Актёра - место очень демократичное. Настолько демократичное, что ни номерки, ни гардеробщица здесь не предусмотрены: посетители сами заходят за загородку, сами вешают свою верхнюю одежду на крючки - а уходя, сами берут свои пальто и куртки с вешалок, одеваются и уходят. За всю историю Дома Актёра никому ещё не приходило в голову воровать здесь одежду, да и охранник сидит тут же, напротив - вся гардеробная перед его взором. Но нам с Ингой, видимо, на роду было написано стать первыми жертвами здешнего гардеробного демократизма...

 Мы двинулись к своим крючкам, на которых оставили одежду. Я быстро отыскал своё осеннее пальто, и даже успел надеть его - а Инга стояла и растеряно смотрела туда, где висел её белый плащ. Вернее, смотрела туда, где он НЕ ВИСЕЛ. Плаща на крючке не было - и не было его нигде! Чёрные, серые, бордовые, коричневые, тёмно-синие и тёмно-зелёные пальто, куртки и плащи висели тут и там на крючках - и среди них не маячило ни одного светлого пятна! Инга стояла в полном недоумении - а потом повернулась ко мне:

 - Ромка! Плащ украли! УКРАЛИ!...

 - Не может быть! - говорю я, - на него, наверное, кто-то сверху одежду повесил! Погоди, сейчас найдём! - и начинаю перебирать висящие рядом пальто и плащи. Охранник за своим столиком слышит нас, и начинает проявлять ленивый интерес к происходящему. Вдвоём мы ищем Ингин белый плащ, и, чем дальше - тем безуспешнее. А из бара, тем временем, начинает выходить народ, и все  направляются за своей одеждой в гардеробную.

 - Погоди! - говорю я, - сейчас всё найдётся. Пусть люди свою одежду разберут - он и отыщется! Ты не беспокойся: мы его сразу увидим, как только одежды на вешалках меньше станет!

 Посетители одеваются; мы стоим и ждём. Белого плаща Инги пока не видно... Стоп! Есть! Мелькнуло что-то белое - в самом дальнем углу!

 - Сиди! Сейчас принесу! - ныряю в толпу, достигаю дальнего угла, хватаю плащ, и возвращаюсь к обрадованой Инге.

 - Ну, вот он! А ты боя... - я не успеваю закончить фразу потому, что Инга смотрит на то, что у меня в руках, и начинает в голос, по-бабьи рыдать. Я смотрю на плащ - и вижу, что никакой это не плащ - а белая болониевая мужская куртка. Один её рукав заляпан грязью, другой чуть порван у локтя. Оборачиваюсь в сторону гардеробной, и вижу, что почти всю одежду народ разобрал, что висит там не больше дюжины пальто и курток - и что нету среди них Ингиного белого плаща.

 Вмешивается охранник:

 - Девушка! Ваш плащ, наверное, тот парень одел... Ну, тот парень, который напился, которого мы из бара выводили. Точно помню: он в чём-то белом выходил!...

 Что-то щёлкает в моей голове. Я лезу во внутренний карман куртки, которую всё ещё держу в руках. В следующий момент мы все втроём тупо рассматриваем зелёненькую книжицу, на обложке которой золотом оттиснуто: "Союз писателей России. Удостоверение". Открываем... Ага, Тараканов Андрей Георгиевич... Что и требовалось доказать.

 Для Инги это - уже слишком. Она падает в кресло, в котором сидел охранник, и начинает рыдать так горестно и жалостливо, что у меня сердце кровью обливается. И не у меня одного, кстати: именно в этот момент закончилось ещё какое-то мероприятие - кажется, какая-то презентация - в главном зале Дома Актёра. Двери открываются, и из зала в фойе выходит мой шеф, Ефим Исаакович Гольдберг. Шеф излучает благодушие - но, увидев, что Инга горько плачет, решает поинтересоваться, что же стряслось. Он направляется прямо к нам, но Инга его не видит - Инга закрыла лицо руками, и всхлипывает:

 - Никогда, никогда больше не пойдём сюда! Здесь собираются одни извращенцы - жулики, алкаши, проходимцы и пида**сы! - на последних словах она повышает голос и поднимает лицо - а Ефим Гольдберг, в аккурат, уже подошёл к нам и склоняется к Инге, чтобы поинтересоваться, отчего она так горько плачет. "Проходимцы и пида**сы", таким образом, летят в лицо интеллигентнейшему человеку Ефиму Гольдбергу, и он заметно смущается.

 - Здесь вот какое дело, Ефим Исаакович, - говорю я, - Тараканов накушамшись, и ушёл в Ингином плаще. А свою куртку оставил... Вот теперь не знаем даже, что делать...

 - Тараканов? Который - поэт? - переспрашивает шеф, и тут же начинает кудахтать: - Охо-хо-хо-хо-хо-хо-хо-хо! В Ингином плаще?! Уху-ху-ху-ху-ху-ху! И как же он в него поместился то? Охо-хо-хо-хо-хо-хонюшки!...

 Обстановка разряжается: вслед за Гольдбергом, начинаем смеяться и мы с Ингой. Инга мажет по лицу краску, комкает платочек. Гольдберг интересуется, далеко ли нам ехать, предлагает подвезти. Мы вежливо отказываемся. Он настаивает. Инга соглашается - а что мы, собственно, теряемся-то? такси уже не ходят... Ромка, не в службу, а в дружбу: попроси у Эльвиры Михайловны ещё бутылку коньяка, пока она бар не закрыла...

 ...Едем по ночному городу: шеф - за рулём, мы с Ингой на заднем сиденьи пьём из горлышка бренди "Сълнчев Бряг", закусываем шоколадом. На Инге - куртка поэта Тараканова: из воротника торчит только кончик носа, рукава пришлось подогнуть едва не до половины - и всё равно, они скрывают Ингины руки. Всю дорогу хохочем: представляем Андрея Тараканова в Ингином плаще - это должно смотреться просто убийственно! Я уже пообещал Инге, что завтра с утра разыщу этого чертова поэта и произведу обмен верхней одежды. Уже когда подъехали к дому, Гольдберг говорит мне:

 - Завтра после обеда зайди в бухгалтерию: выпишу на тебя небольшую премию, купишь жене плащ...

 "Ого, - думаю, - никак Ефим Исаакович решил, что Инга - моя жена? Ну, ладно..."

 ...Назавтра я разыскал поэта Тараканова. Он болел с похмелья, а вместо левого глаза у него красовался синяк:

 - Жена, понимаешь... Как увидела меня вчера, так и врезала. Я так и не понял, за что. А она на меня орать стала: ходишь, мол, по каким-то потаскухам... Ещё бы, говорит, в бальных пуантах домой пришёл... А сегодня вообще со мной не разговаривает...

 Объяснил ему, в чём дело. Охая и ахая, Андрей идёт в коридор. Снимает с вешалки Ингин плащ, с трудом одевает на себя, застёгивается, смотрит в зеркало.

 - Да уж, - произносит мрачно, - орангутанг в балетной пачке! Только пуантов и не хватает!

 ...Гольдберг своё слово не сдержал: никакой премии он мне не выписал. Забыл, наверное... Но это не беда: во-первых, Ингин плащ нашёлся, а во-вторых, если читатель помнит, накануне мы с Ингой уже разорили издательскую компанию на двойную зарплату - так что, осенние сапоги мы купили в тот же день. Кстати, после этого случая шеф стал выписывать Инге гонорары синей пастой: зная характер Ефима Гольдберга, свидетельствую: одно это - уже Поступок для такого человека, как он!

 А Инга... Инга умерла через полгода, в марте девяносто шестого. Ей тридцать два всего было. А мне - двадцать четыре.

Многие, кто в середине 1990-х годов ещё смотрел телевизор, наверное, помнят мелькавший в какой-то рекламе кадр с Юлием Гуссманом, повесившим себе на шею здоровенного питона. Однако, далеко не все знают, что первым телеведущим, появившимся на телеэкране с питоном на шее, был вовсе не какой-то там Гуссман. Таким телеведущим был я. Когда тебе немногим за двадцать, и ты каждую неделю маячишь на телеэкранах, и дорогие телезрители тебя узнают на улицах, и девчонки влюбляются, то грех упускать такую возможность и не покрасоваться со змеюгой на шее - в особенности, если тебе за это хорошо платят и поблизости есть оператор с включенной телекамерой.

 Нам предстояло снять первый в городе частный микро-зоопарк. На организацию этого частного предприятия какие-то деньги выделила городская администрация - а это значило, что показать микро-зоопарк и рассказать о нём мы были обязаны: мэрия платила нам деньги за "создание положительного иммиджа городской администрации" на областном телеканале, а с его помощью - и у жителей города и области. Впоследствии, когда мэр родного города выдвинул свою кандидатуру для участия в губернаторских выборах, и, в конце концов, стал губернатором, вложеные в содержание и раскрутку нашей передачи деньги отбились с лихвой. Но мы не будем о грустном - мы будем о весёлом и страшном: о курящих обезьянах и хулиганствующих питонах. А о мэрах и губернаторах не будем: идут они все подальше...

 Итак.Мы приехали в этот самый микро-зоопарк. Размещался он в приспособленном старинном кирпичном домике за Центральным рынком. Хозяин и главный организатор этого зоопарка оказался совершенно слепым стариком. Уже позже, значительно позже я узнал, что он потерял зрение не при самых, скажем так, героических обстоятельствах - но об этом не будем. Ослепнув, этот дядька увлёкся певчими птицами: в его квартире в клетках жили десятка два самых разных птичек, и он полюбил слушать их пение. Ну, а потом... А потом он решил создать свой частный зоопарк: как он рассказывал, его просто доставали соседские ребятишки своими просьбами "посмотреть птичек". Вот он и решил, что, раз его hobbу вызывает у окружающих интерес, то не грех бы это дело поставить и на профессиональные рельсы...

 ...К тому моменту, когда мы приехали "обэкранивать" этот "живой уголок", здесь, кроме птиц, уже жили две обезьяны, небольшой крокодил, варан (или игуана? не помню), разные ползучие гады - ужи, гадюка, ещё кто-то...  Ну, и питон, о котором рассказ впереди. По-моему, там были ещё какие-то мелкие грызуны и хищники, но ручаться не могу: всё же, прошло уже пятнадцать лет со времени той съёмки.

 Наше внимание сразу же привлекли к себе - конечно! - обезьяны. Об одной из них сотрудница микро-зоопарка рассказала совершенно дикую историю: оказывается, до того, как эта обезьяна поселилась в зоопарке, она жила в коттедже у какого-то нувориша - и, собственно, доставили её в зоопарк только потому, что иначе хозяин бы пристрелил её из дробовика.

 Всё начиналось очень красиво, и даже романтично: супруга бывшего владельца обезьяны была, что называется, "не от мира сего". Ну как иначе назвать женщину, которая до самой свадьбы сохранила свою детскую мечту иметь в качестве домашнего питомца именно обезьяну?  И, кстати, наличие этой обезьяны в качестве свадебного подарка было заявлено непременным условием получения согласия в ответ на предложение руки, сердца и кошелька.

 Я уж не знаю, как они там регистрировались, брали ли эту обезьяну с собой во Дворец Бракосочетания, держала ли эта обезьяна букет невесты, или несла за ней шлейф... Не знаю. Но они поселили обезьяну у себя в коттедже. Первое-то время они ещё мирились с этим делом: думали, что с возрастом обезьяна остепенится, перестанет прыгать по дорогой мебели, кидаться дорогим фарфором и тяжёлыми хозяйскими пепельницами... Они искренне надеялись, что им удастся приучить обезьяну пользоваться унитазом, или, на худой конец, горшком... Они были молоды и наивны, эти молодожёны, юные обезьяновладельцы.

 Обезьяна была тоже достаточно молода. И, в соответствии с возрастом, интересы у неё были соответствующие. Например, её очень интересовало, что это там делают хозяева по ночам в спальне, почему хозяйка оттуда кричит в голос, а хозяин пыхтит на весь этаж? Интересно же, правда?... И вот однажды, в один из вечеров "медового месяца" любопытная обезьяна решила всё обязательно разъяснить, и затаилась в спальне хозяев...

 Сначала, вроде бы, ничего интересного, с точки зрения подглядывающей обезьяны, не происходило: хозяева вошли в спальню, сняли с себя верхние шкуры - и оказалось, что они очень и очень похожи на неё, лопоухую - только волос у них маловато... Ну, а потом, когда хозяин овладел хозяйкой, обезьяна, наконец, поняла, что происходит, и, радостно бубня и бормоча, спикировала прямо на спину хозяина!...

 ...Когда, через несколько часов, врачам "Скорой Помощи" удалось освободить несчастных молодожёнов друг от друга, то первое, что сделал глава семьи - схватил свой любимый "манлихер", и устроил в коттедже самое настоящее сафари. Сообразив, что пахнет жареным, обезьяна решила принять бой - и в глупого, не понимающего весёлых обезьяньих шуток хозяина полетели сначала вазы и горшки с цветами, а потом и ещё кое-что. Что конкретно - уточнять не будем.

 Кончилось всё тем, что человека, разгромившего на пару с обезьяной собственный дом, успокоила жена: было решено назавтра же заточить гнусную обезьяну в клетку, и не выпускать её оттуда, покуда она не научится вести себя по-человечески. Иными словами, эти люди были убеждёнными дарвинистами, и верили в то, что им удастся увидеть процесс превращения обезьяны в человека. Но они ошиблись: заточив преступницу в клетку, они добились примерно того же эффекта, котрого добивается совецкое и российское правосудие, "закрывая" кого-то на более-менее длительный срок заключения. То есть, посадив под замок мелкого хулигана, в итоге "воспитатели" получают закоренелого преступника. Вот и с обезьяной вышло то же самое...

 Клетка, в которую поместили возмутительницу семейного спокойствия и любительницу оргий, была установлена в наскоро отремонтированой гостиной. Чтобы арестантка сильно не скучала, в клетку ей положили какие-то детские игрушки: куклу Барби, мячик, погремушки, ещё что-то... Людимицей, конечно же, стала Барби. А потом случилось так, что к хозяевам пришли гости, и их принимали в той самой гостиной, где стояла клетка с обезьяной - и, конечно же, заключённая обезьяна сделалась центром всеобщего внимания.

 И вот подходит к клетке один из гостей. Сиделица тут же, как будто нечаяно, роняет свою любимую Барби, и та выпадает из клетки. Тогда обезьяна делает очень грустное выражение физиономии и начинает знаками показывать гостю, чтобы тот подобрал и подал ей игрушку. Не подозревавший никакого коварства со стороны такого милого и грустного примата, гость выполнил просьбу - и тогда коварная обезьяна, улучив момент, когда человек приблизился к клетке на минимальное расстояние, полезла к нему в брюки. Ей пары секунд хватило, чтобы разобраться с брючной молнией - и в следующий момент негодница извлекла из ширинки то, что извлекать было  совсем ни к чему. И принялась, сволочь такая, внимательно изучать извлечённый предмет...

 ...Я уж не знаю, как хозяевам удалось отбить того несчастного, которого коварная обезьяна так подло пленила - но именно после этого скандала терпению обезьянообладателей пришёл конец, и они решили сбагрить своё "домашнее животное" подальше. А тут, как раз, и частный микро-зоопарк открылся - и вот теперь, морально-разложившаяся и вконец испорченая совместным проживанием с "новыми русскими" обезьяна сидит в клетке, а сотрудница микро-зоопарка повествует нам о её нелёгкой судьбе.

 - Кстати, - говорит нам женщина-экскурсовод, - пока она там, в коттедже, жила, она к сигаретам пристрастилась!

 - ???

 - Нет, она их не курит - она их жуёт! Предпочитает, кстати,  Dunhill и Rothmans...

 Я прежде никогда не думал, что мои табачные пристрастия могут настолько совпадать с табачными же пристрастиями такой невоспитаной обезьяны. Ладно - наш шеф, с которым мы курили одну и ту же марку сигарет: он тоже, мягко говоря, не подарок - но, по крайней мере, шеф ни разу не кидался на планёрках калом и не прыгал никому на спину во время полового акта. Но то, что мы предпочитаем одни и те же сигареты со столь порочной обезьяной, для меня было шоком.

 Но мой врождённый гуманизм и сострадание к томящимся в тоталитарной неволе узникам совести тут же сделали своё дело: прикинув, что расстояния между прутьями клетки достаточно узкие, и, следовательно, мне ничего не угрожает, я достал из пачки сигарету, и протянул её лопоухой. Чего уж там... Не обеднеем.

 Оператор начал, было, снимать то, как обезьяна, зажав в руке фильтр, принялась откусывать от сигареты кусочки - но та, видимо, застеснялась своего порочного пристрастия к табаку, и поспешила повернуться к нам спиной. "Картинка" не получилась.

 - Ничего! - говорю я оператору Юре, - её, видимо, свет на камере пугает. Или - просто, застеснялась. Поставь камеру здесь, наведи объектив на клетку - она привыкнет, а я ей ещё одну сигарету дам! Вот ты и снимешь "курящую" обезьяну...

 Так мы и сделали - но противная обезьяна отвернулась снова. Отвернулась она, и получив третью сигарету - и только когда я в четвёртый раз протянул ей курево, она, наконец, соблаговолила продемонстрировать нам процесс поедания сигарет. Забавно, конечно - но, вобщем-то, ничего особенного: не такое уж и феерическое зрелище, чтобы ради него расставаться с четырьмя хорошими вирджинскими сигаретами.

 ...Тем временем, к нам вернулась та самая женщина-экскурсовод, которая рассказывала нам удивительную биографию этой хвостатой курильщицы. Сотрудница микро-зоопарка подошла к нам не просто так, а с интересным предложением:

 - Мы сегодня кормили питона, - сообщила она, - так что, он у нас пребывает в благодушном настроении! Сытый, довольный, ласковый, всех готов любить!... Его теперь можно достать из террариума, пофотографироваться с ним!...

 Вот больше всего на свете терпеть не могу, когда о видеосъёмке говорят: "пофотографироваться"! Но, услышав про питона, я решил пропустить мимо ушей это "фотографирование": мне же "курящей" обезьяны-то мало - мне же ещё экзотики подавай!...

 - Несите, - говорю, - скорее вашего питона сюда! - и поясняю свою мысль оператору: - Свой текст я буду записывать, держа питона на плечах! Микрофон, ради этого дела, доставай беспроводной: не хватало ещё, чтобы этот питон на мне в проводах запутался...

 И принесли мне питона, и повесили его мне на шею... Ощущения, скажу вам, очень специфические: нет, я не чувствовал себя индийским факиром - я чувствовал, что на шее у меня висит что-то тяжёлое, твёрдое, живое... Опасное.

 Ладно, начитываю свой текст перед камерой - а змеюга на мне шевелится, поползла по плечам. Потом голову ко мне поворачивает, высовывает свой раздвоеный язык - и этим языком своим начинает мне прямо в ухо плеваться. Потом, когда мы это дело уже на студии отсматривали, было полное впечатление, что этот Змей наушничает, что-то рассказывает мне по секрету... А я свободной рукой стал поглаживать гада по голове, поворачиваюсь к нему, говорю: "Умная змеюга! Хо-орошая змеюга, хоро-ошая!..."

 Заканчиваю свой текст, произношу последние слова - и тут питон поворачивается прямо на камеру, и разевает свою пасть! Как выяснилось потом, это он просто зевнул. Но это выяснилось позже - а в тот момент, когда оператор Юра увидел эту, раззявленую на него пасть, то он, несмотря на своё плотное телосложение, отскочил назад метра на три, едва не уронив камеру: думал, что питон сейчас на него бросится. Я его понимаю: когда я потом увидел этот кадр с раскрытой зубастой пастью, сам едва не испытал неизведаное. Хорошо, что зрители этого не видели: отшатнувшись от камеры, Юра задел штатив, и картинка немного сместилась. Так что, кадры эти пришлось в брак списать...

 А питон, зевнув, вновь развернулся ко мне, и принялся ухо своим языком щекотать, пока его не сняли с меня и не унесли домой, в террариум. Не знаю, может, что-то рассказать хотел?...

 Юлий Гуссман появился на всероссийском экране с питоном на шее уже почти через год после нашего со Змеем дебюта - в ту пору, кстати, микро-зоопарк в Иркутске закрыли. И я вот о чём думаю: а вдруг тот питон, которого повешали на Гуссмана - тот самый? Как бы, у парня уже есть опыт работы на телевидении, на плечах Звёзд Отечественного Экрана он уже снимался - после этого ему не зазорно уже и на Гуссмане каком-то посидеть на шее... Всякое может быть

...Жил-был один наш с вами зарубежный соотечественник. Он, как и все мы, был рождён в ссср, и посему о стукачестве был осведомлён достаточно, и, надо полагать, все прелести этого явления испытал на своей шкуре - именно поэтому-то он и слинял отсюда подальше, и слал потом всю жизнь приветы социалистическому отечеству исключительно с того берега Атлантики. Нет, он не был никаким таким идейным борцом с ужасами совецкого тоталитаризма - он просто хотел нормально жить, работать и получать за свою работу нормальное денежное вознаграждение. Хотел жить в нормальном доме, носить качественную одежду и слушать ту музыку, которая ему нравилась - а не ту, которую передавали по "Маяку" в передаче "В рабочий полдень". Вот он и уехал. А так как по образованию он был каким-то технарём-инженером-чертёжником, то,  перемыв положенное всякому начинающему эмигранту количество посуды и  покрутив положенный срок баранку такси, наш герой решил, таки, найти себе работу по основной специальности. Это заняло у него некоторое время, и даже из такси ему пришлось уволиться - нужно же было обзванивать потенциальных работодателей и ездить на встречи с ними - но, в конце концов, его труды были вознаграждены: работу он получил.

 В частной архитектурной мастерской, где ему указали место не то за кульманом, не то за письменным столом, кроме него работало ещё пятеро таких же гавриков: немец из бывшего ГДР, братский болгарин, надменный хорват, маленький китаец и двухметрового роста эстонец. Социнтерн, короче. Бывший.

 Наш-то дурак-новичок, воспитанный в духе пролетарского интернационализма и прочей дружбы народов, решил поначалу, что попал он в этакую дружественную компанию, все члены которой объединены общей эмигрантской судьбой, очень даже возрадовался: он думал, что здесь - все свои, а уж о возможности того, что в Свободном Капиталистическом Обществе возможно такое явление, как стукачество, он совсем не думал. Как оказалось, зря: первые два дня новые коллеги к нему приглядывались - а на третий день на него настучали. Его вызвал шеф, и ледяным тоном сообщил ему, что приходить на работу в грязной обуви недопустимо, и что за это грубое нарушение дресс-кода - за грязные ботинки - руководство фирмы в его, шефа, лице приняло решение удержать с него 20$. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит - а если что-то не так, то welcome, дорогой сэр, на street!... И вся любовь.

 Когда наш герой, совершенно ошарашенный случившимся, вернулся на своё рабочее место, то он стал смотреть на своих новых коллег уже совсем по-другому: что-то здесь было не так, и он решил присмотреться к ним повнимательнее. Вскоре его внимание привлёк братишка-болгарин, который то старательно избегал смотреть в его сторону, то искоса кидал в его сторону злорадные взгляды. Неужели, он?! Вот ведь, сволочь какая!... А мы их ещё от турок спасали, Плевну ради них, гадов, штурмовали, Шипку всякую... Впрочем, среди каждого народа есть свои уроды, и по одному такому уроду обо всей нации судить нельзя, так ведь? А с болгарином мы потолкуем вечером, после работы.

 Потолковать не получилось: ровно за полчаса до окончания рабочего дня болгарина вызвал к себе шеф, после чего тот на своё рабочее место не вернулся. А по дороге домой наш герой заметил того болгарина сидящим в каком-то уличном ресторане: довольный балканский иудушка пожирал фаршированые перцы и запивал их ракией...

 На следующий день от болгарина слегка попахивало перегаром, и это, конечно же, не осталось незамеченным коллегами. Наш герой, правда, не видел, как из общей комнаты, в которой они все трудились над чертежами, выскользнул верзила-эстонец - но ещё через полчаса в их комнату вошла секретарша шефа, и вызвала болгарина "на ковёр". Вызвала точно таким же морозно-стальным тоном, каким давеча приглашала "на беседу" нашего горе-архитектора, обладателя грязных ботинок...

 Наш герой на этот раз наблюдал за реакцией коллег ещё внимательнее, и в голове у него зашевелились не только подозрения, но и некоторые мысли, которые - забежим чуть вперёд - окончательно оформились только к концу следующей недели. А пока он внимательно наблюдал, и видел на лицах коллег некую затаённую смесь страха и злорадства. А самым торжествующим выражение лица было у эстонца, который в тот день тоже ушёл с работы на полчаса раньше, и которого наш архитектор - совершенно верно! - после работы встретил в баре, где тот отдыхал в компании нескольких кружек пива.

 Постепенно всё становилось на свои места: и этот странный "социалистический интернационал", состоящий из людей самых разных национальностей, и эти отлучки на пять минут, и вызовы к шефу, и штрафы... Шеф - гений! мелкотравчатый финансовый гений! - он начитался каких-то своих классиков капитализма-империализма, и теперь внедряет передовые методы капиталистического хозяйствования, обостряет конкурентную борьбу в одной, отдельно взятой фирме, превратив её в борьбу за выживание!... Ну, ничего! Где наша не пропадала: на каждую хитрую задницу найдётся болт с левой резьбой, и на каждую ихнюю аглицкую блоху мы поставим свои подковы обувной фабрики "Новая Заря"! Гардемарины, вперёд!...    

Прозвище «Облом» в Иркутске намертво приросло когда-то к гитаристу «Принципов» Антону Тихонову, но речь не о нём. Какой вообще смысл про Антона что-то говорить, если из прозвища всё и так ясно?... Вот и не будем. Лучше про Юру Гимова расскажу.

 Приходилось ли тебе, дражайший читатель, просыпаться в одно прекрасное утро богатым и знаменитым? Студенту третьего курса иркутского училища искусств Юре Гимову такое счастье, пусть наполовину, но привалило: он проснулся Очень Богатым Человеком. Очень! Подфартило парню: целых двадцать пять тысяч рублей совецких денег нашёл! Или – не двадцать пять, а двести пятьдесят? Нет, двадцать пять, всё же: он три раза пересчитывал – ровно двадцать пять тысяч, в десяти- и двадцатипятирублёвых билетах. Надёжные, респектабельные дензнаки розово-оранжевой и фиолетовой расцветки до сих пор стояли перед глазами.

 «Та-ак, - Юрка потянулся, зевнул, - ради такого дела можно сегодня на пару лекций не ходить. Логичнее будет сначала вызвонить кого-то из фарцовщиков, и обновить гардероб, – он представил, как приходит к концу занятий в новых фирменных джинсах, кроссовках, футболке и кожаной куртке, со стильной сумкой, – кожанку на «шанхайке» возьму, а остальное – у фарцовщиков, у них гарантированная «фирма»! Олеся в отпаде будет!»

 Олеся… Всё, собственно, и началось вчера с Олеси: гулять они после занятий прошли, и прошлялись весь день по центру. Вышли из училища, пошли на набережную – тамошние художники, «старшие товарищи» ловили последние тёплые дни осени, впаривали интуристам городские пейзажи, рисовали портреты. «Иркутский Монмартр», или, в просторечии, «Круг» – стихийно возникшее в позапрошлом году на набережной место, где городские художники выставляли свои работы и промышляли портретами – очень скоро превратилось в этакое тусовочное место для продвинутой городской молодёжи. Вот туда и отправились.

 Юра знал многих здешних живописцев, и его знали многие: среди завсегдатаев «Круга» были бывшие студенты его отца, преподававшего в том самом училище, в котором сейчас учился и он. А долговязого Серёгу Сысоева Юра и сам застал студентом: тот заканчивал училище, когда наш герой в него поступил. Вчера, конечно же, этот Сысоев отколол номер: где-то раздобыл коробку импортной пастели – везёт же некоторым! – и весь день приставал к проходившим мимо девушкам с одним и тем же предложением. Подбегал к очередной жертве, и орал: « – Девушка! Пойдёмте! Я Вас нарисую! Сделаю Ваш портрет в пастели!!!» Естественно, от Сысоева шарахались, и кончилось тем, что вся остальная творческая братия уже собиралась побить Серёгу: своими «пастельными» предложениями Сысоев распугал художникам всех клиентов.

 «Да, – усмехнулся про себя Юра, – Сысоев, конечно, тот ещё кадр! В прошлом году выпросил у Ромки человеческий череп порисовать, засунул его в сетку-авоську, да так по городу и шёл – прохожие от него шарахались! А когда в трамвае с этой «натурой» ехал, то какая-то тётка, увидев череп в авоське, стала орать на весь салон: «Колдун!... Колдун!...» Да уж, с Сысоевым не соскучишься!...»

 Ещё вчера на «Круге» видели Баира с его неизменным рюкзаком. Баир – тихоня-тувинец – с этим рюкзаком никогда не расставался, там у него вещи на все случаи жизни были. Парень приехал в Иркутск учиться на художника, ему дали место в общаге, но общага – то ещё заведение: то пьянка там, то драка… Вот Баир и приспособился, чтобы не встревать в конфликты, чуть что начнётся – уходить из общаги и ночевать на вокзале или в аэропорту. В рюкзаке у него – зубная щётка, мыло, полотенце, учебники, тетради, кисти, карандаши, краски… смена тёплого белья, и, едва ли, не спальный мешок с подушкой: «всё своё ношу с собой»! В прошлом году старшекурсники над ним жестоко подшутили: выждали момент, когда Баир оставил свой знаменитый рюкзак на пару минут без присмотра, да и подсунули ему туда кирпич, в тёплые кальсоны завернули! Сволочи! – они же ещё и тотализатор устроили: поспорили, сколько времени Баир этот кирпич протаскает – и потом ещё две недели участливо спрашивали: «Баирчик, тебе не тяжело рюкзак-то таскать?» А он, дитя тайги, смущённо улыбался, и неизменно отвечал: «Ничо, мы привычные». Кончилось тем, что им самим стыдно стало, и они, улучив момент, этот свой кирпич из рюкзака и похитили. Такие вот шуточки у будущих художников…

  – Юра, ты на занятия собираешься сегодня? – в комнату заглянул Лев Борисович, отец нашего героя, – вообще-то, время уже поджимает…

 – Ничего, пап, – Юрка придал своему голосу беззаботные интонации, – у нас сегодня первых двух лекций не будет! – а сам уже прикидывал в уме, сколько ему потребуется времени для того, чтобы заехать на китайскую барахолку за кожаной курткой, а потом проехать до «Интуриста», найти кого-нибудь из тамошних фарцовщиков и с их помощью довершить радикальное обновление гардероба. «Вроде, Саня Мажаров живёт рядом с «Интуристом»? Прекрасно! Вот у Сани Мажарова джинсу и кроссовки и возьмём! Жмот он, конечно – но деньги у нас есть!» По поводу того, что его маленькая ложь про то, что первых двух лекций сегодня нет, всплывёт на поверхность, Юра не беспокоился: отец ещё в прошлом году вышел на пенсию, а звонить в училище и проверять ему и в голову не придёт.

 …С Олесей они вчера весь день гуляли по центру, а потом он провожал её домой. Уже стемнело, когда добрались до её дома, потом ещё долго стояли во дворе, разговаривали о чём-то. О чём?... А потом – он и сам не помнит, как это случилось – потом они стали целоваться, взасос, по-настоящему! Олеся прижималась к нему всем телом, а его руки вовсю шарили по её спине, приводя в боевую готовность все эрогенные зоны, и неизвестно ещё, чем бы всё это закончилось, если бы Олеся вдруг не отстранилась от него, и не зашептала: «Всё! Всё!... Там папа… на балконе…»

 На балконе третьего этажа, на фоне освещённого окна, действительно, маячил мужской силуэт, маленькой звёздочкой горел сигаретный огонёк. Олеся ещё не успела отстраниться от Юры, как с балкона донеслось: «Кхе-кхе…»  – и это был не кашель вовсе, это «кхе-кхе» было произнесено. И произнесено тоном, не предвещающим ничего хорошего – и грозным, и ехидным одновременно. Наверное, именно поэтому их прощание с Олесей было достаточно сумбурным…

 Зато, домой наш студент летел на крыльях! И если бы не этот ливень… Да, если бы не этот – прямо, майский какой-то ливень! – который загнал Юру в подъезд первого попавшегося дома, то не проснулся бы он сегодня таким богатым парнем. Да уж, весенний ливень в октябре – откалывает шуточки сибирский климат, почище сысоевских!...

 Подъезд, в котором Юра укрылся от ливня, был большим, старинным, с истёртой за многие десятилетия ходьбы вверх-вниз мраморной лестницей, коваными перилами и облупившейся краской на стенах. Потолки подъезда украшала богатая лепнина, а в плафонах – вот чудо-то! – сохранились старинные бронзовые люстры. Надо же, какие подъезды, оказывается, есть в старом Центре – а он и не знал!...

 Юра поднялся на площадку между первым и вторым этажами. Высокое стрельчатое окно выходило на главную улицу города, широченный низкий подоконник был, как будто специально создан для того, чтобы расположиться на нём и любоваться, как ливень сбивает с деревьев осеннюю листву, как бешеные потоки воды несутся по тротуарам и низвергаются под землю, в ливнёвку. Он развалился на подоконнике и нечаянно столкнул на пол большой пакет из плотного чёрного полиэтилена, который здесь кто-то оставил. Пакет перевернулся, и из него посыпались деньги – розово-оранжевые десятки и надёжные фиолетовые четвертаки с медально-лысым ленинским профилем. Денег было много, очень много, и в первый момент наш студент просто растерялся. А кто бы на его месте не растерялся-то?...

 Месячная стипендия студента училища искусств составляла в тот далёкий тысяча девятьсот девяностый год всего тридцатку, и с этой тридцатки нужно было умудриться сэкономить хотя бы рублей пять-семь на покупку пластинок, кассет и прочих маленьких студенческих радостей, а ведь ещё нужно было стильно упаковаться – следование моде тоже предполагает серьёзные затраты, а за каждым рублём к родителям бегать не станешь… Но теперь всё это – позади: опустившись на колени, Юра подбирал рассыпавшиеся деньги и совершенно автоматически подсчитывал их: сто рублей, двести, пятьсот, семьсот пятьдесят, тысяча… Тысяча сто, тысяча триста, две тысячи… три тысячи… пять… восемь… двенадцать…

 На пятнадцатой тысяче ему стало страшно: вдруг сейчас откроется дверь одной из квартир, оттуда в подъезд выйдет законный владелец всех этих денег? Да нет, не выйдет: скорее всего, жильцы здешних квартир не имеют к этим деньгам никакого отношения, скорее всего, этот пакет оставили здесь какие-нибудь грабители, которые «сняли» дневную выручку ближайшего гастронома… А вдруг эти бандюганы сейчас сюда нагрянут, увидят его с деньгами, да и пристрелят, как ненужного свидетеля? Или вдруг сейчас сюда ворвётся милиция и возьмёт его, бедного студента, с поличным? Стоп! Какая милиция, какие, на фиг, бандиты? Не может быть такой крупной дневной выручки ни у какого магазина! – недавно ведь кто-то рассказывал, что дневная выручка самого крупного иркутского универмага, «Торгового Комплекса», что-то около десяти-двенадцати тысяч рублей. Да и купюры были бы разные – рубли, трёхи, пятёрки, а не только десятки с четвертаками…

 …Шестнадцать тысяч… шестнадцать сто… шестнадцать триста… шестнадцать пятьсот… Деньги толстым слоем покрывали весь пол лестничной площадки: Юра собирал их и засовывал обратно в пакет, а их, как будто, и не становилось меньше. Когда перевалило за двадцатку, его осенила догадка: да ведь это же кто-то собрался покупать автомобиль – вон, и сберкасса рядом! Сняли деньги с книжки… Догадка вспыхнула, и тут же погасла, словно брошенный в лужу сигаретный окурок – Юрке даже показалось, что он услышал характерное шипение – какой автомобиль, скажите пожалуйста?! Нету, ну нету в совецком союзе таких автомобилей, которые могли бы стоить такие деньжищи! Даже иномарки, которые гоняют сюда из Владивостока, стоят дешевле… А здорово бы было купить собственную тачку – не обязательно иномарку, можно и нашу «Волгу ГАЗ-24»! Он представил, как подруливает на своём авто к училищу, или как после окончания занятий говорит Олесе: «Тебя подвезти? Поедем, прокатимся!» – вот тогда-то уж точно, никто не станет глумливо «кхе-кхекать» с балкона! Эх, скорее бы собрать эти деньги, и скорее бы этот ливень кончился уже – сейчас нужно быстро бежать домой, понадёжнее спрятать находку, а завтра с утра можно будет уже и начать новую жизнь. Жизнь Богатого Студента.

 …Завтра наступило. Юра сидел на кухне, пил чай с бутербродами и прикидывал, на что он ещё потратит в прямом смысле слова свалившееся к его ногам богатство. «Нет, сразу же всё тратить не  надо, - думал он,  - такая удача бывает один раз в жизни, и из неё нужно извлечь максимальную выгоду. Нужно вложить деньги так, чтобы они начали приносить доход. Может быть, открыть какой-нибудь кооператив – паспорт у него уже есть, – или поехать за товаром в Китай, начать «челночить»?... Машина подождёт, главное – правильно вложить деньги… Кстати, а куда он их вчера положил?

 В мозгу студента третьего курса снова пронеслись, одна за другой, картины вчерашнего вечера: вот они с Олесей гуляют по городу, заходят во двор, целуются; вот он спешит домой, приходит, наскоро ужинает, и падает спать в самом радужном настроении… Стоп. Стоп, стоп, стоп! А где же весенний ливень в октябре, где роскошный старинный подъезд с лепниной и бронзовыми люстрами, где засыпанная деньгами лестничная площадка? Где, наконец, чёрный пакет из плотного полиэтилена, в который он утрамбовывал четвертаки и червонцы? Где??! Нет места ни майскому ливню, ни пакету с  деньгами, ни этому парадному подъезду с коваными перилами – да и самого этого подъезда, кажется в природе не существует…

 Юра подходит к окну, смотрит в окно. За окном – солнечное октябрьское утро, клёны в последнем золоте и рябины в багрянце… Сухой асфальт перед домом, детская площадка. Не было! Не было ничего: ни ливня, ни подъезда, ни мешка с деньгами – это сон был, сон! Яркий предутренний сон мальчишки-студента, сорвавшего вчера настоящий, «взрослый» поцелуй и упавшего спать счастливым. Вот облом…

 …Грустный шёл наш студент на занятия. Перед тем, как выйти из квартиры, услышал вдогонку голос отца:

 – Так ты же говорил, что у вас первых двух лекций не будет? Куда собрался-то?...

 – Да спутал я всё, пап, – обернулся Юра, – есть лекции, есть. Это просто сон был…

 Или, всё таки, не сон? Юра вспомнил, как вчера они вдвоём стояли в тёмном дворе, как прижималась и таяла в его объятьях эта хрупкая девчонка… как с балкона раздалось это дурацкое «кхе-кхе». Нет, ЭТО был не сон! А значит, всё ещё только начинается!...

 Было у меня в жизни однажды такое "Время Чу": дала мне Судьба шанс начать карьеру молодого комсомольского функционера. Думаю, если бы я тогда его использовал, то сейчас сидел бы в Госдуме,  получал бы нехилую зарплату, кутил бы с девочками на Лазурном Берегу, делал бы публичные заявления и, конечно, воровал бы - а почему бы и нет? И смотрел бы в глаза всяким бюджетникам и прочим многодетно-одиноким-пенсионерам честным и открытым комсомольским взглядом. Да, скорее всего, так оно всё и было бы...

 Те, кто учился в школе в семидесятые-восьмидесятые годы минувшего столетия, конечно же, помнят, что среди прочих школьных маразмов, была тогда ещё и такая "пятая трудовая четверть".

 Формально, эта "пятая трудовая четверть" должна была выглядеть даже интересно. Вроде бы, школьники должны были что-то там садить-поливать-выращивать на пришкольном участке, или обал... обла... овладевать навыками какой-нибудь профессии, вроде ученика столяра, или помощника продавщицы, или ещё какого-нибудь фасовщика готовой продукции на шефствующем над школой предприятии.

 Я не знаю. Может быть, в других школах всё это и было именно так. Но не в нашей. В нашей школе никаких опытных пришкольных участков не было, а из всех шефствующих предприятий я помню только деревообрабатывающий заводик на Конном острове, да магазин "Гастроном №1". На лесозаводе производственная практика у нас была, начиная с седьмого класса, в течение всего учебного года, и единственное, чему могли научить нас, мальчишек, тамошние мастера, это виртуозному мату. Ну, а "Гастроном №1" запомнился тем, что нас туда однажды гоняли, чтобы мы помогали на субботнике - кончилось это тем, что Женька Беспалов спёр в подсобке бутылку водки и какие-то продукты. Был небольшой скандал...

 Мне от этой "пятой трудовой четверти" всегда удавалось отлынивать, но летом 1987 года она, всё же, свалилась на меня в знойном августе, словно снег на голову. Наша новая классная руководительница была человеком, что называется, старой закалки" и твёрдо руководствовалась принципом "все должны делать то, что делают все, и никто не должен отлынивать от того, что делают все" - и с этим спорить было бесполезно.

 К нашему обоюдному удовольствию, вторым "злостным отлынивальщиком" от "пятой трудовой четверти" из нашего класса оказался ни кто иной, как мой друг Бегемот. Была ещё девочка Юля из параллельного класса - и для нас с ней эта самая "пятая трудовая четверть" закончилась взаимным лишением друг дружки девственности - но об этом мы распространяться не будем... Остальной же контингент "отлынивальщиков" состоял из мальчишек, которые были младше нас на два года, и перешли в тот год из шестого класса в седьмой - человек десять или двенадцать их было. И как-то так получилось, что мы с Бегемотом "явочным порядком" и "по умолчанию" оказались в роли начальства над этими мальчишками. Кому-то же ведь надо быть начальством? распределять и принимать выполненную работу, отмечать отсутствующих?... отчитываться перед вышестоящим начальством о проделанной работе?... А ведь ещё кто-то должен отвечать за агитационно-идеологическую составляющую, осуществлять связь с комсомолом, выпускать "боевой листок" - кто-то же должен и этим заниматься, правда?

 Обладавший представительной внешностью Бегемот умел напускать на себя начальственный вид, распределять работу, отмечать отсутствующих и отчитываться перед начальством. Я умел рисовать "Боевой Листок". Девочка Юля из параллельного класса вообще ни фига не умела (то, что она умела в свои пятнадцать лет, к делу не относится), но, в силу возраста, была для нас с Бегемотом "классово-близким" элементом - из параллельного же класса, всё-таки! Таким образом, мы составили Руководящий Триумвират, и, засучив рукава, приступили к работе.

 Дальше я не буду использовать термин "пятая трудовая четверть", а буду называть вещи своими именами. То, чем мы занимались летом в школе, называлось ёмким словом "ОТРАБОТКА" - вот этот-то термин я и буду использовать, тем более, что таковой она и была, по сути.

 До начала нового учебного года оставался месяц, бригада штукатуров-маляров заканчивала побелку-покраску, на всех этажах в нос бил запах свежей масляной краски, ацетона и прочие строительные ароматы. В школьных коридорах громоздились одна на другой, парты - их вытащили из классов, чтобы не мешали побелке-покраске. Вот эти-то парты - сваренные из стального уголка, с крышками и сиденьями из тяжеленных ДСП-плит - и предстояло втаскивать обратно в классы и расставлять рядами. Это и был наш "фронт работ".

 Не обманывайтесь, господа: мы не занимались логистикой - мы руководили. Каждый день мы являлись с утра в наш "штаб", усаживались за  письменные столы, и приступали к Руководящей Работе.

 Бегемот расчерчивал тетрадный лист и вписывал в него колонкой фамилии семиклассников, прибывших на погрузку парт. Девочка Юля усаживалась на  подоконник, подставляя коленки солнцу - творчески вдохновляла нас на трудовые подвиги. Я делал "Боевой Листок": если знать, как грамотно взяться за эту работу, то её можно делать хоть целый день подряд, и никто не сможет упрекнуть тебя в безделии. Первые часа два с половиной я выписывал по трафарету заголовок. Затем полагался отдых, и мы бежали за пышками в "Колосок". Наконец, подкрепившись, мы отправлялись "на объект": шли контролировать семиклассников, которые, пыхтя и обливаясь потом, таскали парты. Раздав Ценные Руководящие Указания и подзатыльники, мы возвращались в Штаб, где я очень быстро - минут за тридцать - вписывал в свой "Боевой Листок", что сегодня учащиеся героически загружали парты, ставил - от фонаря, разумеется! - имена отличившихся, рисовал одну-две карикатуры, и старательно выводил в нижнем углу свою фамилию.

 К этому времени семиклассники заканчивали валять дурака на погрузке парт, и спускались в наш Штаб, чтобы Бегемот отметил их присутствие в своём кондуите. Был среди них один парнишка с необычной фамилией Чубурсаев. Фамилия - как фамилия, и, наверное, где-нибудь в Казани или Уфе людей с такой фамилией - пруд пруди, и ни у кого из тамошних жителей она не вызывает удивления. Но для нас фамилия эта звучала очень необычно, и это не могло остаться без последствий:

 - Фамилия! - сурово, не поднимая головы,  спрашивал Бегемот, водя начальственной шариковой ручкой по списку.

 - Чубурсаев! - отвечал Чубурсаев.

 Бегемот погружался в изучение фамилий в списке, а потом, так же не поднимая головы, сурово бубнил:

 - Нет такого!

 - Как это - "нет"? - недоумевал Чубурсаев, - ну посмотри внимательнее, я - Чубурсаев!

 - Чубурсаев, - принимался бормотать на весь Штаб Бегемот, подражая мультяшному Крокодилу Гене, который, если помнит читатель, тщетно искал упоминание о чебурашках в Энциклопедии, - Чумаданы... Чубурашки... Чубоксары... - а затем безапелляционным тоном выпаливал в лицо пареньку:

 - А никаких чубурсаев нет!

 Бурное веселье охватывало всех, кто присутствовал в Штабе - за исключением, конечно же, Чубурсаева. Он норовил вырвать у Бегемота его кондуит - а тот продолжал разыгрывать из себя невозмутимого бюрократа:

 - Ну что делать, если тебя нет в списках?! Чубуреки и чубурашки есть - а вот чубурсаев никаких нет!

 - Ладно, - подавал я голос из-за своего стола, - иди сюда! Я тебя сейчас впишу! - Диктуй по буквам, чтобы ошибок не было! - и тут же под диктовку начинал вписывать чёрными крупными буквами фамилию мальчишки в этот самый "Боевой Листок" - в аккурат, под красным заголовком "ОНИ ПОЗОРЯТ НАШ КОЛЛЕКТИВ!"

 - Да кого я позорю-то?! Ты что делаешь?! Кого я позорю?! - орал несчастный мальчишка.

 - Наш коллектив! - парировал я, - бегаешь тут, орёшь, отвлекаешь ответственных товарищей от важных дел. Каких-то ещё чубурсаев придумываешь...

 Конечно, в своём списке Бегемот честно отмечал этого Чубурсаева, но не раньше, чем заканчивалось это представление. И изо дня в день весь "Штаб Пятой Трудовой Четверти" бурно веселился одной и той же шутке:

 - Чубуреки... Чумоданы... Чубурашки... Чубоксары...

 Закончив свои дела в школе, мы с Бегемотом запирали Штаб, и шли отчитываться о проделанной работе в Кировский райком комсомола, куда относили и наш "Боевой Листок". Зав. сектором по работе со школьниками была очень симпатичная девушка Наташа Сомойлова. Ей-то мы и сдавали "Боевой Листок", а потом пили чай с печеньками, вели какие-то разговоры. Примелькались мы за месяц в райкоме комсомола уже настолько, что в конце концов Наташа спросила нас:

 - Мальчишки, а вы -  комсомольцы? Нет? Вообще, пора бы уже - девятый класс, всё-таки! Давайте, пишите заявления, райком даст вам аттестацию...

 Мы обещали подумать. Говорили что-то насчёт того, что не достойны такой чести. Наташа подбадривала и настаивала:

 - Да вы что?! Как это - "не достойны"?! Так слажено организовали работу Штаба - лучше всех в районе! Ваши Боевые Листки, между прочим, городской комитет комсомола к себе забрал! Давайте, пишите заявления - будем вас принимать! И вообще, такие активные секретари первичных комсомольских организаций, - это был очень явный намёк, - нужны именно сейчас, когда в стране идёт Перестройка!...

 Мы вновь обещали подумать, взяли бланки заявлений... Не хотелось огорчать хорошего человека...

 ...Начался новый учебный год. На линейке, которая состоялась в первых числах сентября, мы с Бегемотом были неожиданно для себя награждены Почётными грамотами Кировского райкома комсомола. А наша новая знакомая, инструктор райкома Наташа в своём коротком выступлении хвалила нас и ставила всем в пример.

 И быть бы нам с Бегемотом комсомольцами, наверное - тем более, что тут уже за нас взялись и наша классная руководительница Александра Ивановна, и школьный комитет ВЛКСМ - но что-то у них (или - у нас?) не заладилось... Знаете, почему мы тянули волынку с этим вступлением в комсомол? А всё очень просто: нам, попросту, лень было всем этим заниматься - штудировать Устав, заучивать наизусть историю комсомольской организации, учить что-то про награды комсомола... И, чтобы от нас с этим делом отвязались, мы решили пойти ва-банк:

 - Нам нельзя вступать в комсомол, отвечали мы с серьёзным видом в ответ на все вопросы, и дальше огорошивали собеседников совершенно дикой информацией: - Дело в том, что мы - франкмасоны! Мы уже вступили в Орден Рыцарей-Тамплиеров, и принесли страшную клятву: больше ни в какие организвции не вступать! И расписались кровью! Так что, с комсомолом - сами понимаете, облом-сЪ!...

 Школу мы закончили в 1989-м году, и сразу же поступили в ВУЗы: я - в Университет на журналистику, а Бегемот - в Политех. Через год Бегемот отчислился, загремел на два года в армию, затем вернулся, восстановился. Затем мы оба закончили свои Alma Mater, но со студенческими привычками завязали не сразу. А главной среди них была - пить крепкие и слабоалкогольные напитки в скверах и парках города, прямо на лавочках. А также - искать приключений на свою голову. И если ты, дорогой читатель, не можешь припомнить ничего подобного из своей собственной биографии, то значит, что ты или кривишь душой, или никогда не был молодым.

 Пересекшись в очередной раз с Бегемотом где-то в городе, мы отправились в тенистый парк на Набережной - нарушать безобразие путём злоупотребления вовнутрь алкоголя в общественном месте. Мы очень быстро злоупотребили, и вскоре нам стало хорошо - настолько, что нам хотелось любить всех людей, и мы были готовы набить морду любому, кто осмелился бы препятствовать нашей любви к человечеству.

 Сотрудник ППС появился на нашем горизонте неожиданно. Он быстро приближался к той самой лавочке, на которой пикниковали мы.

 - Ну всё, - философски сказал Бегемот, - приплыли... Сейчас поедем в райотдел на Фурье, там будет протокол, два часа в обезьяннике, штраф - finita la Comedia! Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал...

 А страж порядка, между тем, вдруг замедлил ход. Затем остановился и радостно заорал:

 - БА!!! ЧУБУРЕКИ!!! ЧУБОКСАРЫ!!! ЧУМОДАНЫ!!! Привет, парни! Сколько лет, сколько зим!...

 Перед нами стоял... Да-да, перед нами стоял тот самый мальчишка - Чубурсаев! Правда, теперь это был уже не мальчишка, теперь мы видели перед собой раздавшегося и вширь и ввысь милицейского старшину, который широко улыбался нам:

 - Вы чего тут - водку пьёте, что ли? Давайте, только осторожнее, бутылку спрячте, чтобы никто не прикапывался! У нас усиленное патрулирование, по случаю выходных. Если что - зовите, я здесь! - и он указал рукой на аллею.

 - Чубурсаев, ты - это... - подал голос Бегемот, - ты зла на нас не держи, ладно? Ну, за то, что мы тогда, в школе прикалывались над тобой...

 - Да вы - чего, спятили? - хохотнул наш старый-новый знакомый, - я до сих пор, как вспомню, так ржать начинаю! ЧУМОДАНЫ!... ЧУБУРАШКИ!... Ну ладно, бывайте! - и он двинулся прочь, - Если что - зовите!

 - М-да... - протянул Бегемот. В этот момент он, наверное, подумал о том же, о чём и я: будь на месте  этого парня кто другой - припомнил бы он нам эти чумоданы, показал бы нам та-акие невиданые прежде Чубоксары, до отвала бы нас в райотделе резиновыми чубуреками накормил... Всё-таки, хорошо, когда в полиции служат люди с добрым чувством юмора!

История эта началась тёплым мартовским вечером 1996 года в чахлом скверике возле Иркутского Дома Актёра. Тамошний дом-актёровский бар был в те годы своеобразным полюсом притяжения всей городской богемы; там, в баре, каждый вечер собиралась довольно пёстрая и весёлая тусовка – сиживали там и актёры, и художники, и журналисты, и всякие непризнанные гении-стихотворцы, и разные мутные личности, которых кто-нибудь приводил с собой за компанию. Ну и мы, наснимав за день сюжетов для своей передачи, двигали туда. Приятно, знаете ли, после долгого трудового дня, после всех этих синхронов с муниципальными чиновниками и стенд-апов на фоне очередного отремонтированного детского садика, посидеть и расслабиться в обществе коллег, выпить болгарского бренди «Плиска», закусив его квашенной капусткой с брусникой (именно так!) и сарделькой с картофельным пюре. И не упрекайте, не вздумайте упрекать нас за это! – мы и без вас знаем о том, что бренди не закусывают квашенной капустой, что это есть моветон. Но что прикажете делать? – поколесив весь день по городу на съёмочной машине, вечером уже чувствуешь себя настолько разбитым и голодным, что тебе уже несколько безразлично, каким алкоголем поднимать тонус и какими закусками утолять голод. Уже не до того, чтобы думать о правильных сочетаниях «выпивка-закуска». Да и не было в дом-актёровском баре в те времена ничего, кроме «Плиски», сосисок этих с пюре, да квашеной капусты с брусникой…

 Нередко бывало так, что в баре кто-нибудь нажирался в хлам, и тогда такую «жертву алкогольного фронта» выводили из бара охранники. Дальше – в зависимости от ранга «жертвы»: если пострадавший оказывался не только здешним завсегдатаем, но и известным и уважаемым в городе человеком, то его укладывали на диванчик в фойе, вызывали ему такси, или звонили домашним с просьбой приехать и забрать бедолагу. Если же социальный статус побеждённого алкоголем был не столь высок, то охранники помогали ему одеться и вежливо-вежливо под руки выводили на крылечко, предоставляя ему возможность самостоятельно искать путей возвращения под родной кров. Ну, а если перебравший гость и вовсе относился к категории каких-то случайных посетителей, то его тоже выводили на крылечко с тем, чтобы двигал восвояси – правда, делали это совсем не так вежливо, как с остальными. Ну, и наконец, припоминаю случай, как какого-то случайно залетевшего на огонёк клиента охранники просто-напросто выбросили из Дома Актёра – вынесли, держа за руки и за ноги, и, покачав немного, отправили в полёт до ближайшего сугроба. Случай этот потому и запомнился, что был единичным.

 В тот вечер какие-то случайные посетители сидели за дальним столиком и пили с нашими операторами. К слову, операторы раньше с ними и знакомы-то не были – просто, соседями по столику оказались (бар в тот вечер переполнен был). Вот сидели они там, сидели, дрызгали свой бренди – и, в конце концов, кто-то там что-то не то сказал, а кто-то сильно обиделся – ну, и… сами понимаете. Хозяйка бара позвала охрану, охранники быстро успокоили дебоширов: операторов-то они в лицо и даже по именам знали, поэтому и не тронули их – а вот гостей «с улицы» без лишних слов взяли под микитки и вывели вон – отправили вечерним воздухом дышать.

 А через час, когда бар стал закрываться, выяснилось, что те, которых охрана вывела вон, не просто ожидают своих оппонентов в скверике для продолжения диспута, но что они ещё и подняли боевой дух при помощи поллитровки водки, купленной в ночном ларьке. И диспут с операторами был тут же продолжен – с громкими криками, руко- и даже ногопомордеприкладством, с сорванными шапками и разодранными куртками. И происходило это всё на глазах всей трудовой богемы, что покидала бар. А мимо проезжал экипаж ППС.

 Дальше было вот что: «бобик» остановился, из него высыпали стражи порядка, которые стали винтить без разбора всех участников потасовки. Вот тут-то моя коллега Наташа и проявила свою гражданскую позицию: она безошибочно вычислила командира подразделения, которому тут же стала объяснять, что вот эти (указывая на операторов) ни в чём не виноваты, что на них напали вот эти вот (жест рукой в сторону операторских оппонентов) хулиганы, – и вот их-то и нужно винтить, запихивать в «воронок», везти в райотдел, запирать в обезьянник и т. д.. Но – не операторов, те не виноваты. В доказательство своей правоты Наташа заявила, что вот мы с Ромкой (жест рукой в мою сторону) были свидетелями всего этого безобразия, и готовы засвидетельствовать всё вышесказанное в официальном порядке, под запись в протокол. И таким образом, наши с Наташей данные (ФИО, место работы, домашний адрес) оказались вписанными в какую-то бумагу ППСовским лейтенантом, после чего все отправились по своим делам: задержанные поехали коротать ночь в кандее, освобождённые Наташкой операторы двинули отмечать это дело в сторону ночного ларька – ну, а мы по домам поехали.

 Недели через две я обнаружил в почтовом ящике повестку в N-ский райотдел, куда мне предлагалось явиться в качестве свидетеля по делу о драке возле Дома Актёра. Причём, пока эта повестка добиралась до меня, она успела «прокиснуть»: была помечена вчерашним числом. Я не стал заморачиваться, выбросил повестку, да и забыл о ней – у тележурналиста жизнь и без того полна событиями. Повестки потом приходили по почте ещё раза два или три – и их постигала та же участь, ибо, благодаря Почте России, они неизменно приходили уже тухлыми. Как выяснилось впоследствии, и Наталье эти повестки приходили, и к ней они попадали с опазданием на день-два – и она точно так же, как и я, с лёгким сердцем отправляла их в мусорное ведро, и тут же благополучно забывала о них.

 Но вот родная милиция ни о нас, ни о наших (вернее, Наталкиных) обещаниях дать свидетельские показания, не забывала – и, отчаявшись заманить нас к себе на рюмку чая посредством повесток, предприняла радикальные меры. Однажды утром, часиков, этак, в восемь, в дверь нашей квартиры позвонили. В следующую минуту меня уже будила мама: «Вставай скорее! Там менты какие-то приехали, тебя срочно требуют!...»

 Ничего не понимая, полусонный, натягиваю джинсы и рубашку, выхожу в прихожую. Стоит там хмурый оперативник – скажем так, Очень Кавказской Национальности – и сообщает мне, что раз я по-хорошему не реагирую на приглашения следователя такой-то, то он вынужден доставить меня в РОВД в принудительном порядке – поэтому, поскорее, пожалуйста, и паспорт не забудьте, уважаемый…

 Здесь я должен сделать небольшое – совсем-совсем небольшое! – отступление: те, кто знает меня давно, не дадут соврать, что требовать чего-то от меня раньше десяти, а то и одиннадцати часов утра бессмысленно, ибо до этого времени нахожусь я в полусонном состоянии и адекватно на происходящее реагировать не могу. Вот и здесь случилось то же: вместо того, чтобы на законном основании послать визитировавшего меня опера подальше, объяснив ему, что повестки они должны разносить сами и загодя, я плетусь умываться, на ходу жую какой-то бутерброд, запиваю его чашкой кофе (бесполезно! – никакой кофе меня не бодрит и не будит) и, одевшись, тупо следую за опером-кавказцем. В глазах туман, в голове дурман… С добрым утром, страна!

 Спускаемся мы по подъезду (и он бдит за мной, словно конвойная овчарка) – и, уже выходя из подъезда, сталкиваемся с соседкой Полиной Яковлевной. Эта Полина Яковлевна – тучная дама весьма и весьма преклонного возраста, ей бы дома сидеть, а не шляться ни свет, ни заря непонятно, куда и зачем – так ведь, нет же!... Как раз, когда мы с моим конвоиром выходили из подъезда, Полина Яковлевна совершает «полёт шмеля» на наледи перед подъездом, летит нам под ноги, едва не сбивая и опера, и меня – и орёт дурным голосом!

 Мы – поднимать старушку: опер – справа, я – слева. Веса в Полине Яковлевне – не меньше центнера, и от этой тяжести наши ноги на льду тоже немного разъезжаются. Держим бедолагу под руки, пытаясь привести её в вертикальное положение, ставим на ноги – а она голосит от боли и плачет. Всё понятно: перелом.

 Таким образом, и я, и мой утренний горсть попадаем в очень интересную ситуацию: стоя на скользкой наледи, мы удерживаем пожилую тучную даму в одном и том же положении; руки наливаются свинцовой тяжестью, ботинки скользят немилосердно, но ни опер-кавказец, ни я пошевелиться не можем: всякая попытка встать хоть чуточку устойчивее, или поудобнее перехватить пострадавшую, вызывают у неё дикие боли, о чём она тут же сигнализирует жалобными воплями.

 - Эй, Пэтья! – кричит в сторону своего «бобика» пришедший по мою душу опер, - давай, скарэй вызивай «Скорый помощь»! Скажи, чито тут чэлавэк нога паламал! Пуст скарэй прыезжают – а то этат старуха очень-очэнь тяжолий! Мы её долга дэржать нэ сможэм – а шэвэлить ей больна, да!

 И вот мы стоим. Вы думаете, мы просто так стоим? Ничего подобного! – мы стоим и общаемся с этим сыном Кавказских гор, надевшим форму российского милиционера. Переквалифицировавшись в атлантов, мы стоим и треплемся, чтобы как-то скоротать время. Сначала опер спрашивает, почему это я по повесткам к следователю не прихожу – а я отвечаю, что повестки приходят с опозданием, да и занят я, чтобы ещё о повестках этих помнить. А где я работаю, спрашивает опер. А я отвечаю, что на телевидении – и опер говорит, что вах! это круто, и у него есть коллега, тоже опер, который знает каких-то ребят с телевидения, и зовут этого его коллегу Стасом, и, может быть, я его тоже знаю? А я говорю, что прекрасно знаю этого Стаса ещё со школы, что виделись мы с ним буквально позавчера – вместе собак водили выгуливать… Тут опер проникается ко мне симпатией и предлагает познакомиться, и сообщает, что зовут его Рома – а я сообщаю, что меня тоже зовут Рома – и тогда опер говорит, обращаясь уже к Полине Яковлевне, которая висит между нами на наших руках:

 – Э, мать! Как тэбе павэзло, да! Между два Ромы стаишь, да! Э, слюшай! Давай, загадывай жэланий, да!

 – У-у-ю-ю-ю!... – воет в ответ Полина Яковлевна…

 …«Скорая» приехала только через сорок минут – они там, оказывается, сначала куда-то не туда приехали, потом ещё до нас добирались. И когда мы, наконец, передали злосчастную Полину Яковлевну с рук на руки санитарам, кавказский опер Рома уже считал меня закадычным другом (да это и неудивительно: ведь на протяжении последнего часа на нашу с ним долю выпало столько тяжестей – такое поневоле сближает!). Усевшись в «бобик», он тут же сообщил коллегам, что мы с ним – тёзки, и что я Стаса знаю, и что вообще я – «настаящий джигит» и его друг, и что сегодня вечером, после работы, мы идём обмывать знакомство в шашлычную, к его брату.

 А я сижу и нервничаю: времени – начало десятого, а в 9.30 я должен быть на работе, у нас съёмки заказаны, а телевидение – это конвейер, никто ждать меня не будет, опоздаю на съёмки – группа уедет без меня, и мои сюжеты медным тазом накроются. А, кроме того, я представляю, как я буду объяснять эти свои утренние приключения Наталье – и как она не поверит ни одному моему слову, и презрительно скажет: «Вечно у тебя, Ромка, то одно, то другое – только не работа». И, наверное, по-своему будет права. Поэтому я прошу оперов уже быстрее передать меня в ежовые рукавицы следствия – а то, я на работу опаздываю. И кавказский опер Рома говорит мне:

 – Нэ валнуйса! Всо нармальна будэт!

 И действительно, как только мы добрались до райотдела и вошли в кабинет к следователю, кавказский опер Рома закричал сидевшей за следовательским столом молодой сотруднице:

 – Лэна! Умалаю, да! Пабыстрэе атпусты чэлавэка! Он на тэлэвидэние работает, прэдставлаешь, да?! У нэго – сыёмка! Он Стаса знаэт, да! – и в голосе его при этом чувствовалось неподдельное уважение.

 Девушка-следователь вняла его просьбе – и уже через десять минут, дав свидетельские показания по поводу той драки, я на всех парах нёсся на работу, надеясь, что случится чудо и съёмочная группа дождётся меня.

 Чудо случилось: возле подъезда телекомпании стояла наша машина, тут же курили оператор и водитель. Едва завидев меня, они на два голоса начали орать:

 – Ну, где вас черти носят?! Ехать надо! Съёмки заказаны на полдесятого – а сейчас уже половина одиннадцатого! И где Наталья, в конце концов?!...

 Тот факт, что Наташа, как и я, опаздывает на съёмку на целый час, сам по себе, был из ряда вон выходящим: обычно за нашим редактором такая необязательность не числилась. Однако, рассуждать было некогда: нужно было ехать и снимать – в конце концов, на первую половину дня были намечены съёмки моих сюжетов, да и интервью, которое должна была записывать Наталка, я вполне могу записать и сам… Поэтому, не тратя времени, мы сели в старенький рафик (гос. номер 06-66 ИРО) и поехали. И снимали до обеда.

 А в обед, вернувшись на студию, я поднялся в редакцию, и увидел… Наташу: она сидела, вжавшись в кресло, какая-то очень-очень беззащитная, и нервно курила дамские сигареты, одну за одной. Едва я появился на пороге, она кинулась ко мне:

 – Ромка! Что сегодня было – ужас! За мной с утра милиция приехала! Они мне повестки присылали – помнишь, тогда они нас в свидетели записали из-за драки возле Дома Актёра? – а повестки всё время с опозданием приходили! Так они меня сегодня на машине под арестом в милицию привезли! Ужас! – Наташа едва сдерживала слёзы, – Они привезли меня в дежурную часть, там отобрали паспорт и сумочку, заставили всё из карманов достать, и посадили за решётку, представляешь? Я даже заплакала! Мне курить хотелось, прошу их: «Дайте хоть мои сигареты» – а они на меня орут! А в углу, в этой камере сидит какая-то грязная бомжиха, она достаёт откуда-то бычок, протягивает мне: «Покури, сестра!» – а сама такая страшная, я испугалась её, стала кричать… В общем, только час назад привели меня к следователю, она мне всего несколько вопросов дурацких задала, и говорит: «Всё, свободны!» – представляешь, хамство какое? Да они – вообще, беспредельщики и сволочи, просто звери какие-то!... – на последних словах Наташа уже всхлипывала. Для неё, академгородковской девочки-отличницы, университетской выпускницы-краснодипломницы, ведущей общественно-политических программ и «лица канала», это была первая в жизни встреча с сотрудниками «органов» в, так сказать, не парадной обстановке.

 Судите сами: мог ли я, после этого, рассказывать ей, как мы с кавказским оперативником Ромой целый час держали сломавшую ногу Полину Яковлевну и умудрились за это время сдружиться? Как этот же опер сказал мне: «Нэ бэспакойса, всо нармална будэт!», как мы договорились с ним сегодня вечером посидеть под шашлычок, как он орал на следовательшу, чтобы та не задерживала меня долго: «у чэлавэка – сыёмки, да! Он на тэлэвидэнии работаэт!...»? Но я зачем-то рассказал ей обо всём этом – думал, дурак, что развеселю её. И знаете, что я услышал в ответ?

 – Вечно у тебя, Ромка, всё шиворот-навыворот, – обиженным тоном изрекла Наталья, – даже в милицию умудряешься попадать, не как все нормальные люди…