Голос у нее не изменился, и Шибаева точно током прошибло. Голос был таким же негромким, мягким, с вопросительной неуверенной интонаций в конце фразы, ее особенным «маленьким» звучком, чем-то средним между «ммм» и «ннн» – в языке и звука такого нет! Как будто она заранее извинялась и просила прощения за неважность и незначительность того, что сказала. Считается, что голос и манера высказываться выдают характер. Это иногда справедливо, иногда нет. В случае Кристины это справедливо. Характер у нее был легкий, летящий. Шибаев помнил ее улыбку – не просто улыбку, а постоянную готовность улыбнуться, – уголки губ ее были вздернуты кверху, и ей просто не оставалось ничего другого, как улыбаться. Прямые светлые волосы, несколько конопушек на носу, светло-карие глаза и улыбка – это Кристина, школьная подружка Шибаева, первая любовь, первый поцелуй, первая женщина. Танцующая походка, танцующая речь.

Она назвала его полузабытым прозвищем, и в нем встрепенулось умиленное чувство возвращения, он снова был молодым, нетерпеливым и радостным щенком, бегущим на свидание.

– Ши-Бон, мы же не виделись целую вечность! – сказала она. – Я ничего о тебе не знаю. Как ты?

– Нормально, – ответил он. – У меня все нормально. А ты как?

– Тоже нормально. Встретила Славика Корниенко, вспомнили ребят, школу. Он сказал, где тебя искать. Знаешь, я еще подумала, что это именно для тебя. Ты вечно читал детективы. Я даже помню… Чейз, кажется? Ты говорил, это самый крутой мужик… Помнишь? Ты до сих пор так считаешь?

Шибаев не знал, как он теперь относится к Чейзу. Как-то не задумывался, не было времени, да и желания, если честно. Полицейские не читают детективов, они их раздражают. У них появляется желание сесть и написать автору все, что они думают о нем и его гребаном, дилетантском, идиотском детективном романе. Но, как говорят, сделайте лучше, если сможете.

– Ты, наверное, мог бы и сам написать… – сказала она.

Шибаев хмыкнул и промолчал, не сообразив, что ответить. Он отвык от ее легкости, он вообще отвык разговаривать с женщинами. Даже его друг-коллега адвокат Алик Дрючин, совладелец «конторы» по адвокатско-детективным услугам, заметил трудности Шибаева и определил это отсутствием практики и «общим забурением». Сам Алик был всегда готов ухаживать, волочиться, таскаться, трепаться без умолку и испытывать состояние «на рауше» при виде любой! Повторяем: любой! – женщины. Так он был устроен. И его частые женитьбы, и скоротечные романы, и беспредметные флирты с женщинами на улице, в городском транспорте и кафе, никуда не ведущие, а предпринимаемые исключительно для разгонки крови и поддержания формы, были в его характере и устройстве. Такой у него психотип. Любимое, кстати, словечко адвоката.

– Ты что, всем им вешаешь одно и то же? – как-то спросил Шибаев.

– Ну! – ответил Алик. – Это как с новогодними открытками – я всегда покупаю одинаковые. Помнишь Светку? Она выбирала разные, торчала у прилавка, рассматривала, требовала у меня совета. Ужас!

Света – это последняя любимая женщина Алика. Не в смысле последняя вообще, а последняя из. Сначала была любовь, потом возник целый ряд претензий. Корова, домашняя курица, копуша, без полета. Это значит, что Света не готова выслушивать треп любимого человека ночи напролет, когда на него накатывает после бутылки коньяку или водки, включая чтение стихов, причем всегда одних и тех же. Она хотела спать. Или хотя бы разных стихов. Как и открыток!

– Она покупает разные! – с содроганием говорил Алик, который хватал первые попавшиеся и одинаковые. – Какая разница! Это же все равно разным людям!

Странно устроен человек, странные у него иногда случаются привычки, пристрастия, симпатии и антипатии. Муха в стакане его не трогает, из-за чего крик, а открытки доводят до белого каления.

– Ты женат? – спросила Кристина.

– Был. А ты?

– У меня муж, детей нет…

Ему показалось, она вздохнула.

– Может… пересечемся? – спросил он.

Их школьное словечко вырвалось нечаянно, он давно уже не говорил так.

– Конечно! – обрадовалась она. – Когда? Ты сейчас свободен? Может…

– Свободен! Для тебя я всегда свободен! – сказал и поморщился, вспомнил Алика, всегда готового к забегу.

Они встретились через полчаса в «Белой сове». Шибаев пришел первым. Не столько от нетерпения, хотя и это присутствовало, сколько из-за желания увидеть ее издалека, сидеть и смотреть, как она войдет, остановится, привыкая к полумраку, станет искать его глазами. А он поднимает руку. Как когда-то, сто лет назад. В счастливые деньки их детства. И она улыбнется и пойдет торопливо к нему, они намертво сцепятся взглядами, в которых будут желание, радость и нетерпение.

Она вошла и остановилась, обводя взглядом полутемный зал. Он поднял руку. Она почти побежала. Он поднялся ей навстречу. Обнял, ткнулся лицом в ее волосы. Незнакомые духи, незнакомое ощущение. Он помнил ее острые плечи и лопатки, тонкую шею…

– Я изменилась? – спросила она, чуткая, отодвигаясь.

– Ты выросла, – ответил он. – И стала еще красивее.

Она стояла перед ним, крупная яркая взрослая женщина. С белыми волосами, в белом костюме с золотыми пуговицами. Знакомые ямочки на щеках, знакомые светло-карие глаза, веер морщинок в уголках, знакомая улыбка. Он все еще держал ее за плечи. Она не пыталась освободиться. Он опомнился и отпустил ее.

– А ты почти не изменился, только… – Она всматривалась в него. – Стал жестче, сильнее. И подрос! Ты… А помнишь… как мы целовались на последней парте?

Он помнил, конечно. Разве такое забывается? Отодвигается, возможно, но не уходит, сидит где-то глубоко внутри, ждет. Желание распирало их, какая там история! Дело было на уроке истории. Подслеповатый старый учитель рассказывал о гражданской войне, а они, застыв, боясь пошевелиться, с отчаянно бьющимися сердцами, были распираемы и разрываемы молодым вусмерть желанием. Они держались за руки под партой, переплетя пальцы друг друга. Стискивая их. Он потянул ее к себе, не рассчитал, она ударилась головой в его плечо. И произошел взрыв. Магнит сработал, губы их соединились.

– Помню, – сказал Шибаев. – Конечно, помню. А помнишь, как Леонид Семенович выгнал нас с урока?

– Помню. А ты помнишь, куда мы пошли? – Она с лукавой улыбкой смотрела на него.

Шибаев почувствовал, что краснеет – вполне забытое ощущение, забытое до новизны.

– Помню. А ты…

– Да! – воскликнула она, смеясь. – Да!

Изгнанные с урока как из рая, они отправились на реку – школа находилась рядом. Был конец сентября, стояли теплые солнечные дни. Река сверкала лениво, на пляже еще загорали. Они, не сговаривались, свернули в рощу. Заросли ивняка, молодые вязы, кусты бузины с кистями мелких синих ягод, высокая трава – все это было еще ярко-зеленым, сочным, томным. Только исчезло летнее марево, светотени стали отчетливее и резче и кое-где уже проглядывал первый желтый лист – вот и все, что говорило об осени. Лето продолжалось.

Они забрались в непроходимую чащу, полную переплетенных корней, плюща и стеной стоящих розовых цветков иван-чая. Здесь было сумрачно и очень тихо. Он расстелил на траве свою куртку. Она села. Он опустился рядом. Они не смотрели друг на друга, прекрасно понимая, что сейчас произойдет. Им было страшно. Он прошептал: «Кристина, я люблю тебя…»

– Знаешь, ничего уже не было… потом, – вдруг сказала Кристина. – Ничего похожего. Никогда! – Она смотрела на него с улыбкой.

Он кивнул. Он не смог бы сказать «никогда». Он просто не знал. Алик говорил, что память у женщин работает иначе, там застревает любая мелочь, вроде набежавшей тучи, упавшей ягоды малины, паутинки, опустившейся на лицо в известный момент, а мы, мужики, помним только то, что в этот самый известный момент мы ее…

Она смотрела, ждала. Он взял ее руку, поднес к губам, поцеловал. Она погладила его по щеке. В ее жесте были легкое сожаление, грусть, ностальгия и благодарность. Они помолчали. Он не помнил, почему они расстались. Как-то так получилось. Потеряли интерес друг к другу, должно быть. Наступили долгие летние каникулы, они разъехались, новые знакомства, новый опыт. Потом ее семья переехала в другой район, они стали реже видеться. И все «рассосалось» само собой, как сказал однажды школьный дружок Шибаева Вадик Стеценко. Он видел ее с футболистом местной команды, культовой в городе фигурой, дебоширом и скандалистом, доложил Шибаеву и предложил разобраться, но тот отказался. «Эх ты, слабак! – сказал Вадик. – У него бабу уводят, а он! Или что? Рассосалось?» Шибаев смазал его несильно по затылку, Вадик ответил. Они подрались тогда…

Однажды он наткнулся на стихотворение Есенина – они все вдруг повально увлеклись Есениным: «…со снопом волос своих овсяных отоснилась ты мне навсегда…», и подумал, что это про них с Кристиной.

– Саша, мне нужна помощь, – сказала она, заглядывая ему в глаза. – Такая нелепая история… – Она порылась в сумке, достала свернутую газету и протянула ему. – Вот здесь, подчеркнуто.

Это была «Вечерняя лошадь», местный бульварный листок месячной давности. Отчеркнута маленькая заметка. Шибаев стал читать. Заметка называлась: «Шокирующая находка», и гласила:

«Страшная находка на участке одного из дачных кооперативов нашего города шокировала даже видавших виды людей. Во время посадки кустов сирени в земле был обнаружен скелет человека. По словам специалистов, этот скелет принадлежит женщине, и пролежал он в земле около двадцати-тридцати лет. Кто эта несчастная, какое преступление произошло на участке много лет назад, кто виноват в ее смерти – на все эти и на многие другие вопросы предстоит ответить нашим правоохранительным органам, которые были вызваны немедленно. Открыто дело. Будем следить за результатами решения этой страшной загадки».

Шибаев прочитал и поднял глаза.

– Это наша дача, Саша. Леонид Стоянович, отец мужа, купил ее в начале девяностых у человека, которому не хватало денег на свадьбу дочки. Бывали они там редко – Леонид Стоянович не мог без своего кабинета, а Игорю… это мой муж, – было все равно. Когда мы поженились, Игорь привез меня туда, и я сразу влюбилась и в дом, и в сад, там еще лес вокруг. Стала вытаскивать туда и Леонида Стояновича, и Игоря, звать гостей… – Она вздохнула. – Теперь туда паломничество. Скелет забрали, сказали, будут разбираться. И все. С тех пор мы никого не видели. Яму засыпать не разрешили. Я перестала ездить на дачу, не могу видеть эту яму. Черт меня дернул покупать эту сирень! – Кристина всхлипнула, помолчала немного и добавила: – Извини, так нельзя говорить, я понимаю. Несчастная женщина! Как подумаю, что мы там и шашлыки устраивали, и танцы-шманцы, и вообще… а она лежала под землей, мне дурно делается! Я бы продала дачу, так никто ж теперь не купит! Может, лет через пять, да и то! Не купят, соседи расскажут…

Шибаев сложил газету, пододвинул к Кристине.

– Что я должен сделать?

– Ты же частный сыщик, Саша! Я тебя нанимаю, узнай, кто она и что там произошло. Не могу я, чтобы ее зарыли, как собаку, под номером! Не могу! – Она заплакала.

Шибаев не помнил Кристину плачущей и вдруг именно сейчас увидел в этой огорченной и беззащитной женщине девочку из детства. Наверное, в его теперешнем восприятии их обоих в те далекие времена присутствовал элемент сочувствия и жалости – молодые, глупые, зависимые. Ему хотелось вытереть ей слезы и погладить по голове. Но он не сделал ни того, ни другого, просто протянул салфетку. Кристина кивнула благодарно, промокнула глаза и нос.

– С тобой говорили? – спросил он.

– Ну, в самый первый день вроде допрашивали. И все. С тех пор я никого не видела. Была в райотделе, спрашивала. Они меня помытарили, походила я по кабинетам, да так ничего не сказали. Взяли телефон, обещали позвонить, если что. Яму, сказали, можете зарыть. А толку? Что есть яма, что нету, ты же понимаешь! Я ее видеть не могу, эту дачу! И кусты пропали, хотя… теперь не до них. Там сажать я уже ничего не буду. Никогда! А ее хоть похороню по-человечески. Наш сосед работал когда-то в органах, так он говорит, какое дело? О чем вы говорите? Никакого дела не будет. Свежаков полно, а тут старое захоронение. Никому это уже не нужно. Заройте яму и забудьте. Поверишь, я спать перестала!

– Ты действительно хочешь, чтобы я этим занялся? Или чтобы я спросил у своих по старой памяти? Что и как.

– Я хочу, чтобы ты этим занялся, если у тебя есть время. Я заплачу!

– Не надо мне платить. Если понадобятся деньги на расходы, я скажу.

– Так ты берешься?

– Посмотрим. Ты… хорошо подумала?

Она взглянула недоуменно, и он пояснил:

– Сосед прав, может, и не стоит… – И поспешно добавил, увидев, как задрожали ее губы: – Не подумай, что я против…

– Чтобы ее как собаку!

Она смотрела на Шибаева заплаканными глазами, и ему стало неловко. Прав Алик – он сухарь и никогда не понимал женщин. Может, от этого все его проблемы. Он зарыл бы эту яму и… все. Или посадил кусты сирени.

– Мы не могли бы поехать туда? – спросил он деловито.

– Сейчас? Можем! Конечно! – обрадовалась Кристина. – Спасибо, Ши-Бон. Ты не представляешь себе, что это такое…

Она назвала его полузабытым детским прозвищем, кликухой, как они говорили, и что-то отозвалось в нем с сожалением.

– Я перестала спать…

Он не понял, что она имеет в виду, снова пожурив себя за толстокожесть. Такая скорбь по неизвестной женщине показалась ему, мягко говоря, странной. И он снова подумал, что они другие, прав Алик, и никогда их не поймешь…

Вечерело, когда они въехали в ворота дачного кооператива. Залаяла собака сторожа и побежала следом. Кристина руководила, и Шибаев послушно сворачивал направо и налево. Пышные кусты и высокие стебли желтых цветов бились в окна машины.

– У тебя красивая иномарка, – заметила Кристина.

– Угу, – ответил Шибаев. Он любил свой мощный темно-синий «BMW», купленный на «американские» деньги[1].

Дача Кристины оказалась большой, двухэтажной, сложенной из красного кирпича, с широкой деревянной верандой и крыльцом. От калитки к дому вела выложенная красной и зеленой плиткой дорожка, обсаженная цветами. У Шибаева не было дачи – хижина дяди Алика, маленькая кособокая хибара на Магистерском озере, не в счет, – и теперь он с удовольствием рассматривал густые заросли кустов, цветы, деревья и высокую траву. За домом угадывался сад. На лужайке справа, у буйных зарослей малины – Шибаев определил, что это малина, по засохшим кляксам ягод на ветках, до которых хозяева, видимо, не смогли дотянуться, – зияла продолговатая яма, наводившая на мысль о кладбище. Рядом лежали увядшие кусты сирени.

Шибаев подошел к яме, заглянул. Отвесные края, перерубленные белые корни растений, кое-где уже новые зеленые ростки по стенам. Природа брала свое. Кристина приблизилась, стала рядом, вцепившись в сумку. Лицо ее побледнело. Он положил руку ей на плечо, сжал, успокаивая.

– Пошли, – сказала она хрипло. – У меня нет еды, могу предложить чай. Кажется, там есть сухари. Не спешишь?

Они взглянули в глаза друг другу. Шибаев взял ее за руку. У нее было заплаканное лицо. Светлые волосы… когда-то длинные… Такие длинные, что он накручивал их на руку… Со снопом волос своих овсяных…

В доме было холодно и пахло нежилой сыростью. Веранда отозвалась негромким скрипом на их шаги, качнулись кресла-качалки.

– Я здесь не была с того самого дня, – сказала Кристина. – Не могу! Вот кухня…

Они прошли мимо кухни. Мимо большой комнаты. Шибаев мельком заглянул туда. Диван, кресла, телевизор. Дача, видимо, охранялась не на шутку. Они поднялись на второй этаж по деревянной лестнице.

– Это спальня…

Они вошли. Здесь было совсем темно. Окно, заросшее диким виноградом, не пропускало света. Широкая кровать, грубая крестьянская скамья у изножия. Тусклое зеркало. Домотканая дорожка на полу.

Он развернул ее к себе. Она не то всхлипнула, не то вздохнула. Ее теплое дыхание обожгло его. Он нашел губами ее губы…

Они целовались как когда-то, сто лет назад, когда их распирало и разрывало молодое страшное желание. У нее были мягкие податливые губы. Он притиснул ее к себе, смял, накрутил на руку недлинные теперь волосы.

Покрывало полетело на пол. Они поспешно стаскивали с себя одежду.

– Сашенька! – прошептала она. – Мы вернулись, да?

– Да!

Близость с ней ударила Шибаева. Кристина вскрикнула, и он вспомнил, что она всегда вскрикивала, а он боялся, что их услышат, и спешил зажать ей рот поцелуем…

…Они в ту осень сошли с ума. Желание настигало их с силой пожара, землетрясения, цунами.

И в ту зиму. Он помнит, как они лежали в стогу, выкопав пещерку, а вокруг было заснеженное поле. Снег пах арбузом, сено пахло сыростью, где-то в глубине шуршали мыши. Он неосторожно сказал, что это мыши, и Кристина завизжала. А он привычно закрыл ей рот поцелуем…

И в ту весну. Он помнит свою куртку на земле. Кристину… И белые цветы в лесу, как яркие солнечные пятна… Ничего вокруг, только земля, бурая от прошлогодних листьев, и вдруг – белые цветы! Как взрыв. Кристина знала их название. Не вспомнить сейчас. Шибаев в цветах не разбирался.

Они лежали, обнявшись.

– Почему ты развелся? – спросила Кристина.

– Да так как-то… – Ему не хотелось говорить о своей семейной жизни. – Не сложилось.

– У меня тоже не сложилось. Муж уже четыре года в Португалии. А я здесь.

– Почему? Почему ты здесь?

– Да так, была одна история… А потом ему предложили контракт, и мы решили, пусть едет пока один, а там посмотрим. Он все время меня зовет…

– А ты?

– Не знаю. Не решила пока. Ну, а сейчас, наверное, мне нельзя уехать.

– Почему?

– Ну, как же! А эта… история?

– А ты при чем?

– Все равно как-то не по-людски.

– Глупая! Какая же ты у меня глупая!

– Я знаю! – прошептала она ему в ухо, и он рассмеялся. Оперся на локти и стал рассматривать в полутьме ее лицо.

– Старая? – спросила она.

– Не очень!

– Бессовестный!

Он целовал ее лицо с закрытым глазами, испытывая восторг, нежность и желание…

– Вспомнил! Тебе звонила женщина, – сообщил Алик Дрючин, возникая на пороге комнаты. Слово «женщина» он произнес с придыханием. Интеллигент, он никогда не опускался до того, чтобы сказать «баба» или «телка», даже после бутылки.

– Я знаю, – отозвался Шибаев с дивана, где он лежал и сосредоточенно думал.

– Кто? Клиентка или… Кто?

– Одноклассница.

– Опять? Мой тебе совет, держись от них подальше. Народ как с ума сошел, тусуются на сайте, пацанские воспоминания, картинки, ура! Однокласснички! – Он хмыкнул иронически. – О чем говорить, если жизнь прошла! И сразу приколы – и лысый, и старый, и вообще…

Алик, как и весь остальной народ, в ностальгическом угаре вылез на сайт одноклассников и огреб по полной программе. Оказалось, он был дуб дубом в математике, списывал домашние задания, не ходил на физкультуру по причине общей ослабленности организма и безнадежно таскал портфель за первой красавицей класса. Это – минимум, который он обнародовал в беседах с Шибановым.

– Тьфу! – отреагировал чуткий к критике Алик. – Кому это, на фиг, надо? Старые тетки распускают виртуальные сопли, воспоминают, видите ли! Видел бы ты эту первую красавицу!

– Ты показывал, по-моему, ничего, – рассеянно отозвался Шибаев.

– Именно ничего, – буркнул Алик. – А самомнения… И что ей надо? Этой, твоей?

– Слушай, ты помнишь, в кооперативе «Славинка» выкопали скелет?

– Помню. Желтая пресса билась в истерике. И больше всего мне у них нравятся заголовки. Все – сплошной шок, и все шокированы до поросячьего визга. И что?

– Это ее дача.

Алик присвистнул.

– Ничего себе подарочек. Думаешь, это убийство?

– А что еще? Кто-то же ее закопал.

– Мой знакомый из прокуратуры рассказывал, что в костях нашли морфин. Может, передоз?

– Может, да, а может, нет. Даже если передоз… кто-то же был рядом, постарался обрубить концы.

– Говорят, она пролежала в земле лет двадцать-двадцать пять. А эта твоя школьная подруга ничего не помнит? Может, родственница?

Шибаев некоторое время внимательно рассматривал Алика. Потом сказал:

– Ага, тетя. Приехала в гости и скоропостижно скончалась. Ты и в суде с такими версиями выступаешь?

– А чего ей надо?

– Жалко, говорит, хочет похоронить по-человечески. Может, эту женщину до сих пор родные ищут.

– А твоя знакомая при чем? Говорят, дело открыли…

– Как открыли, так и закроют. Старый труп, тут с новыми разобраться бы. Ужин скоро?

– Ой! – опомнился Алик и убежал на кухню. – Она красивая? – спросил он уже за столом.

По «морскому» закону, который действовал у них в коммуне, ужин готовили по очереди. Кто готовил – тот не накрывал на стол и не мыл посуду. И наоборот. Почему это называлось «морским» законом, история умалчивала. Так говорили в семье адвоката Дрючина, где отродясь не было никаких матросов. Сегодня накрывал на стол Шибаев и по рассеянности забыл положить вилки, за что Алик строго ему попенял.

Вообще-то у Алика есть своя квартира, но приходя в гости к приятелю и общаясь за полночь, он иногда оставался ночевать. В шибаевском стенном шкафу имеется даже специальная полка, где хранятся его пижама, пара чистых рубашек и носки. Бывшая супруга Шибаева Вера пыталась поломать мужское единение – нечего, мол, тут ошиваться, пусть спит дома, то ли из ревности – Алик ей никогда не нравился, – то ли в силу командирских замашек, но Александр пресек ее попытки резонным: «Мужа своего учи!», и она отстала. Но это все в прошлом – Вера к Шибаеву больше не приходит и котлет не жарит. И перестала рассказывать общим знакомым, что он без нее не сегодня завтра пропадет, не ест, не пьет, в результате чего похудел, и вообще! Последнее обстоятельство очень радовало Алика, который ее побаивался. Хотя и уважал. «Надежный тыл, – говорил он про бывшую жену друга, – но так и тянет от ее сентенций повеситься!»

Спартанское меню друзей не блистало разнообразием. Жареная или вареная картошка, отбивные из полуфабрикатов, помидоры, без которых Алик не мог жить, а Шибаев ел, потому что стояли на столе. Хлеб. Водка или пиво. И роскошь человеческого общения на разные темы, как уже было упомянуто. Темы ограничивались в основном политикой, женщинами и профессиональными достижениями. Женщинами в большей степени, причем здесь выступал, как правило, один Алик.

– Красивая, – ответил Шибаев. – Мы с ней сидели за одной партой.

– Замужем?

– Замужем.

– Как зовут?

– Кристина. – Шибаев невольно улыбнулся.

– Кристина, – повторил Алик. – Красиво! Первая любовь?

Шибаев задумался и не ответил. Жевал сосредоточенно. Алик разлил водку, поднял стакан:

– За любовь!

Тост не вызвал протестов со стороны Александра, и они выпили. Алик откусил от помидора, забрызгал соком рубашку, чертыхнулся и спросил:

– И как ты? Ничего в душе не шевельнулось?

Шибаев пожал плечами.

– У тебя от одноклассников сильно шевелится? – И после паузы добавил: – Ты не можешь его порезать?

– При чем здесь я? Я же вижу, что ты не в себе! Я не люблю резаных помидоров! Пока порежешь, вся кухня будет в томате, сто раз повторял!

– Я сказал – порезать, а не молотком бить.

– Очень остроумно!

Шибаев скользнул взглядом по его испоганенной рубашке, но промолчал.

– Кроме того, в целом больше витаминов, – сказал Алик. – И вообще я люблю спелые. Так что у вас с ней было?

– Ну, что… посидели, поговорили, вспомнили ребят.

– Где?

– В «Белой сове».

– И все?

– Съездили на дачу, посмотрели на яму.

– Ее что, до сих пор не засыпали? – удивился Алик. – Некому?

– Кристина говорит, до сих пор не разрешали. Кстати, тебе дача не нужна? Она отдаст задешево. Дом большой, кирпичный, участок, не то что твоя сторожка на Магистерском.

– Зато в моей нет скелетов!

– Еще неизвестно!

– Главное – не копать. Я даже червей с собой привожу, чтоб не копать. И что ты думаешь делать?

– Похожу, поспрашиваю. Должно же быть хоть что-то.

– Это военный кооператив.

– Сейчас уже нет.

– Я хочу сказать, что они все друг друга знали. Узкий круг. Что такое двадцать пять лет? Даже тридцать? Ее могли видеть, не с улицы же труп принесли. Пахнет семейным преступлением, поверь моему чутью. Нужно покопаться в семье.

Шибаев снова внимательно посмотрел на Алика и кивнул:

– Покопаемся. Пока известно только то, что женщина была на даче, умерла по неизвестной причине, в останках нашли морфин. Кто-то зарыл труп. Никто ничего не видел, никто ее не искал. Если пропадает член семьи, то обычно ищут, шум поднимают…

– Удивительно, что никто не заметил свежую землю… – глубокомысленно заметил Алик.

– Может, там была клумба. Или дерном прикрыли. Не знаю. Сейчас там малинник метра под два высотой. Не исключено, что и тогда был. Кристина говорит, хотела посадить сирень, чтобы отрезать малину, которая… пустопорожняя.

– Какая? – не понял Алик.

– Пустопорожняя. Кустов много, а ягод почти нет. А вырубить жалко.

– Ага. Клумба, значит, или малинник. Малинник даже лучше. Жертву привезли туда и убили. Привез хозяин дачи, у которого, естественно, были ключи. Возможно, это «ночная бабочка». Торчали оба, умерла она одна. С непривычки или от передоза. Он испугался и закопал!

– Ключи не обязательно, возможно, сумели открыть окно или было не закрыто. А потом, какой дурак зароет труп чуть не посреди участка, если можно в саду, подальше от дома, там такие заросли, век не нашли бы. Или в лесу, тоже недалеко. Вряд ли хозяин.

– Может, растерялись? Или действительно чужой. А кроме того… в лесу опасно! Могут найти, а на участок никто не сунется. Право частной собственности.

– Резонно. Видишь, уже родилась хорошая версия, – сказал Шибаев. – Случайная женщина, возможно, *censored*тка, морфин, передозировка. Причем привел ее не хозяин, он спрятал бы труп получше. Оба влезли в открытое окно. Оба… или сколько их там было.

– Если случайные люди, то их не найти. Никакой привязки. Знаешь, сколько бродяг шляется по дачам?

– Там охрана надежная, даже сейчас, а была еще круче. Да и не шлялся тогда кто попало.

– Двадцать пять лет, а может, и больше… – задумался Алик. – Дохлый номер. А кто владелец?

– За это время поменялось несколько хозяев. Дохлый, не дохлый… Посмотрим.

– Посмотрим! – повторил Дрючин и поднял стакан. – За успех!

Весь вечер Алик рассуждал о всевозможных версиях и своем видении преступления. Он и Шибаев напоминали старую супружескую пару, открывшую секрет удачного союза – один или одна все время говорит, а другой молчит и слушает. С той только разницей, что Шибаев часто не слушал вовсе, а думал о чем-то своем. Или просто спал.

Вечер закончился тем, что Шибаев окончательно уснул на старом продавленном диване, а Алик в кресле у телевизора.

И тогда пришел кот.

Шибаевского кота звали Шпана. Это было большое сильное и независимое животное, покрытое боевыми шрамами от пяток и до кончика носа и гулявшее само по себе. Шпана вскочил на стол, неторопливо доел остатки мяса. Умылся тут же на столе, некоторое время посидел неподвижно, уставившись на экран телевизора – в его выпуклых желтых глазах с неподвижными зрачками мелькали телевизионные блики. Он был похож на египетскую храмовую статуэтку, и только кончики ушей, которые подрагивали, и хвост, дергающийся туда-сюда, выдавали в нем живого кота. Посидев, Шпана, брезгливо переступив через лужицы помидорного сока, вспрыгнул на спинку кресла со спящим Аликом, оттуда на диван, где и прикорнул под боком у хозяина. Шибаев похрапывал, ему снилась Кристина; Шпана мурлыкал и дергал во сне лапами, догоняя привидевшуюся мышь; Алик тонко посвистывал носом. В квартире царило полное умиротворение. По телевизору передавали «Маленькую ночную серенаду» в исполнении столичного симфонического оркестра.

Вечерело. Тучи комаров, изнемогая, висели над лагерем. Несмотря на близость ночи, было душно. Путник подошел к воротам лагеря. Небольшой человек среднего возраста в джинсах и синей футболке. Ничего примечательного в его облике не было. Мужчина как мужчина, незаметный, не бросающийся в глаза, среднестатистический. Щит над воротами сообщал, что это молодежный военно-спортивный лагерь «Зарница». Человек подошел к часовому – серьезному пареньку лет пятнадцати в камуфляжной форме – и спросил начальника лагеря Вадима Петровича. «Пароля не знаю», – прибавил он. Мальчик смерил его строгим взглядом с головы до ног, шутки не принял, а может, не понял и сказал, что начальник лагеря на вечерней линейке и нужно подождать. Внутрь не пропустил, кивнул на скамейку у КП. Путник послушно уселся и задумался. Из-за высокой металлической сетки доносился зычный мужской голос, ему отвечали звонкие мальчишеские голоса.

Мужчина сбросил кроссовки, пошевелил пальцами ног. Носков на них не было. Сидел, сгорбившись, рассматривая убитую землю у скамейки, и так ушел в собственные мысли, что вздрогнул, когда кто-то коснулся его плеча.

– Вася, ты? Откуда? – Высокий худой мужчина в такой же камуфляжной форме, как и мальчик, улыбаясь, смотрел на него.

– Димка! – Вася вскочил, забыв про кроссовки. Заметил свои босые ноги, смутился. Снова сел, принялся торопливо обуваться.

– Не спеши, – сказал тот, кого назвали Димой, рассматривая гостя. – Ты как добрался? – Он уселся рядом.

– Пешком.

– От станции топал? Десять кэмэ? Здоров, брат.

– Разве десять? Я не заметил. В лесу хорошо, трава, деревья… Белочки…

– Белочки! – рассмеялся Дима. – Неужели есть?

– Есть! И птицы!

– Что-нибудь случилось?

– Ничего. Просто пришел. Вадим Петрович… – Он с обожанием смотрел на друга. – Ты загорел.

– Живем в походно-полевых условиях. Почти. Оставайся, подправим тебя, а то совсем доходяга!

Вадим Петрович, начальник лагеря, был мужчиной лет сорока с небольшим, длинным, жилистым, с мощным разворотом плеч и мощными руками, с грубо слепленным, дочерна загорелым лицом, жестким седым ежиком над широким лбом и грубым, под стать всему остальному, голосом.

– Я бы не против, Димочка, но работа. Мы сдаем Библию… – Вася виновато вздохнул. Он работал художником-иллюстратором в местном издательстве «Арт нуво», рисовал для детских книг, сказок, календарей в старославянской манере – голубоглазые рыцари в доспехах с вещими мечами, пастушки, царевичи, скачущие кони, терема, зверушки – и в случае аврала часто ночевал на работе, забыв обо всем на свете. Прозвище у него было Вася Блаженный. Такие разные, Дима и Вася выросли в одном дворе и дружили с детства. Жесткий и драчливый Дима, гроза района, и боязливый слабый Вася, которого часто били. Причем раз или два – сам Дима. А потом он увидел его рисунки – Вася тихонько сидел в кустах и рисовал с натуры мышь-полевку. Мышь на рисунке была живее настоящей, она смотрела осмысленными глазками-бусинами и держала в лапке не то орех, не то горошину. «Это ты? Сам? – не поверил Дима. Вася стоял, понурившись, ожидая гадости от дворового*censored*гана. – А другие есть?» Вася кивнул. «Пошли, покажешь!» – приказал Дима. Художник, не ожидая ничего хорошего, повел его к себе домой.

Дима рассматривал Васины рисунки, переводя взгляд с бумаги на тощего заморыша и обратно, словно не верил, что это его рук дело. «Класс, – сказал он наконец. – А танк можешь? Или самолет? Или про войну?» Вася не любил про войну, но отказать не посмел. Изобразил, как сумел. Диме рисунки очень понравились. Так они подружились…

– Оставайся на выходные, летом в городе делать нечего, – сказал Вадим Петрович. – У тебя есть выходные?

– На выходные можно…

– Давай. Плавать не разучился?

– Плавать? Не знаю… лет десять на реке не был.

– Ну и зря. Поплавать в шесть утра, а то и в пять – самое то, солнце только встало, вода холодная… дух захватывает! Выскакиваешь и – по берегу бегом марш! Никакая хворь не прицепится. Это личное время, а потом парней гоняю… Помню себя таким, все их трюки знаю, а не перестаю удивляться!

– Дети сейчас умнее нас, – заметил Вася.

– Такие же дурные, только с Интернетом и мобилой. Ну, да у нас тут ни того, ни другого нет. Все мобильники заперты в моей тумбочке.

– А не воруют?

– У меня? – Дима рассмеялся и ответил кратко: – Нет. Пошли, посидим. Голодный?

– Не очень.

– Во-во! А после бега подыхаешь с голодухи. Видел бы ты, как они глотают все подряд! Первые дни и то не так, и это, и кока-колы нет, и вставать дураков нет, и бегать кросс дыхалки не хватает, и костра ни разу в жизни не видели. А потом втягиваются. И кашу молотят как саранча. А вечером до койки доползают и отрубаются, про телевизор и не вспоминают. Мы им тут жирок подтапливаем. Это тебе не кабинет с компьютером.

И они пошли к Диме. Он жил в отдельной палатке, последней в ряду, почти в лесу. Порядок на территории царил идеальный. Порядок, тишина и пустота. Мальчики разошлись по палаткам. Правда, Васе показалось, что он услышал приглушенный крик: «Атас! Афганец!». Он покосился на приятеля – тот ровно шагал рядом, и Вася так и не понял, слышал он крамольный выкрик или нет. Решил, что все-таки слышал. А что не среагировал, так надо знать тактика Диму – вот кто знает, когда нужно нажать, а когда посмотреть сквозь пальцы: мальчишки – они и есть мальчишки.

– Как Магда? – спросил Дима, когда они сидели у него в палатке. Магда была сестрой Васи, бывшей монашкой, жили они вместе, и она вела их нехитрое хозяйство после смерти матери.

– Магда? Хорошо.

– А сам?

– Хорошо. А ты?

– Нормально. Воспитываю. – Семьи у Вадима Петровича тоже не было. Так получилось. – Извини, тут у нас сухой закон, так что… – он скользнул быстрым взглядом по лицу Васи.

– Не нужно! – поспешил тот. – Я же понимаю. Ты не думай, я совсем… ни капли! Честное слово!

У Васи иногда случались запои, он напивался до положения риз, что называется, а потом страшно стеснялся, ходил бочком и прятал глаза.

Вася ел хлеб и вареное мясо, прихваченные из кухни. Дима смотрел на друга и думал, что он почти не изменился. То же выражение лица – так выглядит человек, прислушивающийся к голосам внутри себя, – тот же нездешний взгляд и вечная несмываемая краска на руках и под ногтями, только длинные давно не стриженные волосы поредели и плечи опустились. И лицо то же – состарившегося мальчика. И борода у Васи не растет…

– Так останешься? – спросил Вадим, когда друг закончил ужин.

– Не обижайся, Димочка… – Вид у Васи был несчастный.

– Что случилось? Проблемы на работе?

– Нет, на работе все хорошо. Ты…

– Что? Нужна помощь? Деньги? Говори!

– Ничего не нужно. Я… вот! – Он вытащил из кармана потрепанных джинсов сложенный в несколько раз газетный лист, протянул Диме. – Вот!

Тот взял, распрямил, взглянул вопросительно.

– Вот! – Вася ткнул пальцем. – Статья…

– «Шокирующая находка», – прочитал Дима. – Ну и что?

– Ты читай.

Вадим Петрович прочитал статью до конца. Потом еще раз. И только после этого поднял глаза на Васю. Некоторое время они молчали.

– Что же теперь делать, Димочка? – Он смотрел на приятеля затравленным взглядом.

Лицо у Вадима затвердело и казалось высеченным из камня. Хотя куда уж жестче.

– Ничего! – сказал он как припечатал. Аккуратно сложил газетный листок и протянул Васе. – Возьми. Можешь сжечь.

– А что если…

– Ты считаешь себя в чем-то виноватым?

– Не знаю… – прошептал Вася.

– Я знаю! Прекрати панику. Понял? Мы ни в чем не виноваты. Эта газета… грош ей цена. Никто не будет копать, понял? Столько лет прошло…

– А если…

– Нет. Не думай ни о чем.

– Я в церкви свечку поставил…

Дима посмотрел на него долгим взглядом. Отвел глаза и спросил:

– Ты там был?

– Был. Там весь город побывал… Знаешь, сразу все нахлынуло… как будто вчера…

– Вася, слушай меня! – Вадим Петрович смотрел на него в упор. – Забудь. Ничего не было. Ничего не будет. Никто не станет этим заниматься. Поверь, у них есть чем заниматься. Ничего не было. Понял? – Он положил руку на плечо друга, сжал.

– Понял… – Вася смотрел в пол.

– Ты мне веришь? Посмотри мне в глаза!

– Верю… – Вася уставился в страшные глаза Димы. Правое веко у того подергивалось.

– Я тебя когда-нибудь обманывал?

– Нет.

– Завтра об этом никто и не вспомнит. Мало ли печатают ерунды, кому это сейчас интересно.

Он убеждал Васю, что все будет хорошо, никто не станет копать, а в случае чего – не докажут. А сам думал, докажут или нет – неважно! Если поднимется муть, он лишится самого главного. И тогда его жизнь кончится. Ему никогда не было так страшно, как сейчас. Ни в Афганистане, где стреляли и рвались снаряды, ни в госпитале, где он провалялся почти год – тогда он был молодой, верил, что все еще впереди. Он даже не боялся умереть – не верил, что это может случиться. А сейчас он мог потерять все… Все! Громко сказано. Ничего у него нет, кроме работы и этих мальчишек, в которых он вкладывает душу, и отними у него это – и ему не жить.

Они шли через ночной лес. Вася отказался остаться. В три утра шла первая электричка в город. Шли молча, каждый думал о своем. В лесу было тихо и очень темно. Дорожка едва угадывалась, и Вадим Петрович время от времени включал фонарик. Он предложил приятелю отвезти его на машине, но тот не захотел. Ему хотелось довести себя до полного изнеможения, физическая усталость вытравливает дурные беспокойные мысли, и голова становится звонко-легкой. Он сказал, что пойдет один, он никогда не боялся леса, но Дима настоял, и они пошли вместе.

Ночь была прохладная. От нагретой земли поднимался невесомый туман. Светили звезды. Сквозь ветки деревьев казалось, что звезды запутались в гигантском неводе и, если дернуть хорошенько, то можно стряхнуть их вниз. И тогда они посыплются на землю звонкими стеклянными осколками…

– А вы откуда? – спросил сосед справа. – Нас уже спрашивали.

Шибаев в начале своей карьеры стеснялся представляться частным сыщиком, выкручивался, как мог, а потом сообразил, что такая диковинка, как частный сыщик, развязывает людям язык. Каждый чувствует себя с ним на равных, каждый читает детективы и каждому есть что сказать по поводу преступления. Людям хочется поговорить и поделиться своими догадками с профессионалом, не связанным с правоохранительными органами, которых традиционно опасаются.

– Я из частного бюро.

– Частный сыщик? – обрадовался сосед, радушно протягивая руку.

Был это небольшого росточка человек в шортах и майке. На незначительном носу сидели внушительных размеров очки с толстыми линзами.

Они обменялись рукопожатием. Радость соседа казалась неподдельной, в нем чувствовался любитель детективного чтива.

– Михаил Спивак, – представился он. – Можно Миша.

– Александр Шибаев. Вы, наверное, уже догадываетесь…

– Господи, конечно! – всплеснул тот руками. – Это из-за скелета! Мы уже тут и так, и этак, разговоры всякие, домыслы, перебрали всех, кто тут раньше жил. Здесь когда-то был кооператив для военных, а эта дача числилась за генералом Савенко, Иваном Ильичом. Ой, да что ж это мы стоим? Заходите, садитесь. Сейчас я быстренько соображу!

– Не нужно… – начал было Шибаев, но Миша его не слушал и летел к дому.

Вернулся он минут через десять с бутылкой, стаканами, тарелками в обеих руках и полиэтиленовым мешком, который держал в зубах. Обрушил все на стол, развернул мешок, достал нарезанное сало и хлеб, споро разложил. Метнулся к грядкам, надергал петрушки и укропу, сунул под кран. Потом откупорил бутылку водки, разлил.

– Чтоб такое больше никогда не повторилось!

Шибаеву показалось, что Миша собирается выпить стоя. Но тот остался сидеть. Они выпили. Спивак крякнул. Некоторое время они сосредоточенно жевали. Потом Миша покивал головой и сказал:

– Мой отец здесь тоже получил, он в военкомате работал. Мне было лет двадцать, так генерал меня в свою компанию звал, дразнил, что я жених для его дочки. У него дочка Ляля была, красивая, избалованная. На меня, конечно, ноль внимания, за ней такие ухлестывали, куда мне, очкарику! – Он махнул рукой. – Иван Ильич видным мужиком был – здоровый, голос зычный, все костер жег, шашлыки жарил. Друзья приходили, такое братство, даже завидно было. И жена его, толстая, смуглая, из грузинок, тетя Тамико. Хорошая женщина, царствие небесное им обоим.

Его в восемьдесят четвертом, в августе, в Афгане убили. С тех пор она тут ни разу не появлялась. Говорили, болела сильно, что-то с головой. А Ляля еще долго приезжала, друзей привозила. Они здесь такое вытворяли!

– Долго – это сколько? – спросил Шибаев.

– Ну, несколько лет… Подождите… – Миша задумался.

Шибаев ждал молча.

– Знаете, я, кажется, могу назвать точную дату! – радостно заявил он наконец. – Девятнадцатого августа одна тысяча девятьсот восемьдесят шестого! Точно! Девятнадцатого августа в последний раз! Я как раз женился девятого числа, и мы тут же дунули в Болгарию на Золотые Пески, вроде как медовый месяц. На неделю. А когда приехали, сразу навестили родителей, как раз яблочный Спас был, мама обед приготовила, говорит, хочу посидеть с вами в спокойной обстановке, и про заграницу расскажете. Мы им еще подарки привезли. Маме, как сейчас помню, телогрейку из белой козы, вроде жилетки, без рукавов, а отцу – бутылочку, а внутри разноцветным песком его имя выложено – Андрей. Папаня все не мог понять, как это они умудрились его имя выложить! До сих пор бутылка есть, а их уже нету. – Миша вздохнул и развел руками. – Да, так приехали мы, сели в саду. А у соседей гулянье! Музыка гремит, костер, дым столбом, искры! Как сейчас помню. Они лили в огонь бензин, чтоб лучше горело. Отец хотел пойти отчитать, но мать удержала. Говорит, не вмешивайся, не дай бог в драку полезут, они же пьяные! У Ляльки ни стыда, ни совести! Такой отец, постыдилась бы. И все! Больше они не приезжали. Учеба началась, Ляля училась в институте, не до того стало. Я спрашивал у матери, как там, спокойно? А она говорит, спокойно, никого нет с тех пор, никто не ездит. Генеральша еще раньше умерла. А Ляля вышла замуж за американца и укатила в Америку.

Миша потянулся за бутылкой, разлил по новой.

– Земля им пухом! Ивану Ильичу и тете Тамико. Говорят, в закрытом гробу генерала хоронили…

Они выпили. И Миша продолжил:

– Дача закрытая простояла года четыре или даже все пять, мебель вывезли, а потом ее купил у правления Петя Дяченко, Петр Петрович. Хороший человек, мастеровой, руки золотые. Правда, не военный. Там уже и пол провалился, и крыша текла. Так Петя все своими руками починил – он прорабом работал на стройке, материалы всякие мог достать. А через два года продал дачу Леониду Стояновичу, заслуженному человеку, архитектору. Чуть не плакал, так жалко было. Дураки люди! – Миша взмахнул рукой с зажатым в ней куском хлеба. – Представляете, продал дачу, которую восстановил своими руками! На свадьбу дочке деньги были нужны. И что? Теперь дачи нет, а той же самой дочке очень пришлась бы! Сейчас такую не купишь, никаких денег не хватит!

Поначалу новые хозяева бывали часто, он с сыном Игорем – видный парень, художник, а потом как отрезало. Времена тогда наступали смутные, стали дачи грабить, охрана уже не та была… Да мы и сами не очень приезжали, мама болела, отец от нее не отходил. А как Игорь женился, они снова стали появляться, уже с женой, с Кристинкой. Хорошие ребята, ничего не скажу. Особенно Кристинка.

Да, не позавидуешь ей с этим скелетом. Она сирень купила, стали копать – и на тебе! Выкопали на свою голову! Народ толпами валил. Сейчас уже, конечно, ездят поменьше. Если бы хоть яму засыпать, да не разрешают, она говорит. Дело, мол, открыли, а какое может быть дело, если столько лет прошло? Четыре года никто не жил или все пять, мало ли кто мог залезть. Полно бомжей!

Они помолчали. Шибаев спросил:

– А в этом месте что раньше было?

– В каком смысле? – не понял Миша.

– На месте ямы что раньше было?

– Тоже какие-то кусты росли вроде, малина или какие другие, все одичало, заросли как в джунглях. Игорь с краю выдернул, вскопал, и Кристинка там цветы посадила. А в этом году надумала сирень сажать, а то малина очень разрослась. Я говорил ей, рано, нужно в сентябре, а ей втемяшилось – хоть ты тресни! Женщина, одним словом! А подождала бы до сентября, глядишь, и передумала бы.

– А вы здесь все время живете?

– Ага. Слушай, давай на «ты», а? А то как-то не по-людски. Мне свежий воздух нужен, я четверть века в химическом цеху протрубил, легкие посадил, теперь задыхаюсь. Даже курить бросил. Давай еще по одной!

– А не много?

– Одну на двоих? – удивился Миша, и Шибаев устыдился неуместности своего вопроса.

– А она… Ляля эта, где училась? Ляля – это Ольга?

– Людмила. А училась вроде как на инязе – самый престижный у нас факультет. Был бы жив отец, пристроил бы куда-нибудь за границу переводчицей, нынче языки везде нужны. Но и сама не растерялась, видишь, американца отхватила – и поминай как звали!

– А когда мать умерла, она еще здесь была?

– Здесь! Генеральша умерла через год примерно после Ивана Ильича. А Лялька… Точно! Я был на похоронах, видел ее. А как уехала в Америку, ни разу больше не появлялась. Если и приезжала, то на дачу точно не заходила. А к кому приезжать? Разве что к подружкам. Никого не осталось. Говорят, грузинская родня была, но я лично никого не видел.

Они помолчали. Потом Миша сказал, словно подводя итог:

– Вот так живет человек, живет и не знает, где его закопают. – Он подпер голову рукой и понурился.

Шибаев поднялся, но тут Миша встрепенулся и сказал нетвердым голосом:

– Сядь, Саша! Давай за нее! За покойницу! Пусть земля будет ей пухом…

Он осекся, видимо, вспомнил, что похорон еще не было. Махнул рукой и вылил остатки водки в стаканы…

Через полчаса Шибаев решительно встал из-за стола. Миша его не удерживал. На прощание сообщил, что в тридцать четвертом номере живет подполковник Якубов, Степан Давыдович, тоже ветеран, вроде дружил с генералом. Так что, если что… Миша неопределенно пошевелил пальцами. Шибаев, обняв его по-дружески, довел до топчана под яблоней, уложил. С сомнением оглядел нападавшие яблоки, усеявшие землю, перевел взгляд на те, что еще держались на ветках. Попрощался и пошел к калитке, рассудив, что если яблоко и упадет на Мишу, то… не убьет же!

Дача подполковника Якубова производила впечатление крепости или военного укрепления. Высокий забор, металлические ворота, мощный домина и собака – белый буль с розовым голым животом. Когда Шибаев нажал на звонок, с булем случилась истерика. Он так бросался на решетку, так визжал и брызгал слюной, что Шибаев невольно отступил. На шум из глубин появился хозяин – невысокий полный мужик в одних трусах. Он подошел к калитке и сказал твердо:

– Я вас слушаю. – Прикрикнул на собаку: – Скайд, спокойно! Сидеть!

– Добрый день, Степан Давыдович. Я хотел бы поговорить с вами… – начал Шибаев.

– На предмет?

– О генерале Савенко, Иване Ильиче.

– А вы кто будете? – Якубов сузил глаза и смерил непрошеного гостя с ног до головы.

«Не иначе контразведка», – подумал Шибаев, невольно вытягиваясь, и сказал: – Александр Шибаев, веду расследование по поводу захоронения на бывшей даче генерала Савенко.

– Значит, дело все-таки открыли?

– Мое расследование носит частный характер, Степан Давыдович.

– По какому праву?

– По просьбе владелицы дачи, Кристины Юрьевны Яковлевой. Может, поговорим… в более спокойной обстановке? – Шибаев скользнул взглядом по псу, который не сводил с него красных глаз и утробно рычал.

– Скайд, на место! – приказал Якубов, отпирая калитку. – Заходите. Скайд! Я кому сказал?!

Пес нехотя потрусил к будке. Будь его воля, он бы намертво вцепился в пришельца, добрался бы до горла и – только хрустнуло бы!

– Не судьба! – читалось на его недовольной морде, которую он тут же высунул из будки.

Они уселись за стол, снова под яблоней. В отличие от Мишиной дачи яблок на земле не наблюдалось – всюду царил идеальный порядок.

«А может, снабженец», – подумал Шибаев.

– Я вас слушаю, – повторил Якубов.

– Что за человек был генерал Савенко?

– Генерал Савенко был боевым офицером, героем Советского Союза, честным человеком. Погиб как герой во время боевых действий в Афганистане, в августе восемьдесят четвертого. Я его прекрасно знал. Я не понимаю, при чем здесь генерал Савенко? Дача несколько лет стояла закрытая, кто угодно мог залезть.

– А его семья…

– Тамико Тариэловна – прекрасная женщина. После гибели мужа стала болеть, у нее были проблемы с сердцем. Умерла спустя год. Дочь Людмила вышла замуж за иностранца, кажется, американца, и уехала. Все. Забудьте про генерала, он здесь ни при чем. Не оскверняйте памяти. Нечего ходить и выспрашивать. Есть вещи, которые лучше не трогать. Двадцать лет, шутка ли. Нечего копать, да и зачем?

На крыльце появилась миловидная женщина в синем легком платье. Голубоглазая, с седыми короткими волосами. С любопытством посмотрела на Шибаева, кивнула, улыбнувшись.

– Что тебе, мать? – обратился к ней Якубов.

– Степа, я в магазин. Сейчас хлеб завезут.

– Может, на машине? Товарищ уже уходит.

– Не нужно, я пройдусь.

– Ну, смотри. А вы, молодой человек, не тем делом заняты. Так и передайте Яковлевой, что не тем. Глупая затея. Двадцать пять лет! А может, все сорок! Или пятьдесят! Все от почвы зависит. И не слушайте сплетни, мало ли, что люди скажут. Эта газета не имела права печатать материал без согласования с правлением кооператива. Не имела! – Он тяжело хлопнул ладонью по столу. – Нет, что ни говори, раньше было больше порядка. Народ знал, что можно, а чего нельзя. И газеты уважали права граждан, не лили помои.

Он насупился. Скайд, почувствовав недовольство хозяина, зарычал громче. Шибаев старался не смотреть в его сторону.

– Спасибо, – сказал он и поднялся.

– Не за что, – ответил полковник Якубов. – И помните, что я вам сказал. Всего хорошего.

Шибаев пошел по узкой асфальтовой дорожке вдоль дачных заборов. Малина, черная смородина, буйные кисти белых и сиреневых цветов, пышная зелень – все это выпирало из-под решеток, словно просилось на волю.

Синее платье седовласой женщины он заметил издали. Она ждала его за поворотом. Он кивнул ей и сказал неопределенно:

– Хорошие тут у вас дачи…

Он хотел добавить что-нибудь насчет богатого урожая, но не нашелся. У Шибаева никогда не было своей дачи, он иногда наезжал к Алику на Магистерском озере половить рыбу. Там не росло ничего, кроме буйной травы, и поэтому не ему было судить о богатых или бедных урожаях.

– Очень! – отозвалась она с готовностью. – Я не нарадуюсь, и отец при деле. Это я так Степу называю. Знаете, мужчина без работы… Ужас! – Она рассмеялась. – А вы кто? Я не все слышала…

Шибаев усмехнулся – она даже не скрывала, что подслушивала.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Зоя Владимировна! А вас?

Шибаев представился. Они неторопливо шли к выходу из кооператива.

– Вы приходили из-за скелета! Какой ужас! Я до сих пор не могу прийти в себя. Бедная женщина! Вас Кристина наняла?

– Кристина.

– А зачем? Это же, говорят, случилось лет двадцать пять или все тридцать назад, это ж к ним не имеет никакого отношения.

– А к кому имеет?

– Ну… я не знаю. Когда-то это была дача генерала Ивана Ильича Савенко. После них дом стоял закрытый четыре года. Генерал погиб… такой человек! Генеральша вскоре тоже умерла, дочка вышла замуж за американца и уехала. Видная была девушка, Лялей звали. Волосы красивые, разодета всегда как кукла.

Потом здесь жил Петя Дяченко, правда, недолго. Хороший человек, что ни попросишь, все умел. Потом они продали дом, мы все очень жалели. Продали Яковлеву Леониду Стояновичу, отцу Игоря…. Замечательный человек, заслуженный архитектор, а Игорь – художник. Но они почти не бывали тут. А потом вдруг стали ездить – Игорь и его жена Кристина, она цветочки везде насадила, такая славная.

– Вы хорошо знали генерала?

Он уловил заминку, едва заметную, и насторожился.

– Степа знал, они вместе служили несколько лет. Да мы все здесь его знали. Видный был мужчина, красавец! Голос громкий, сам веселый, гостей любил. А жена болела все время…

Что-то витало в воздухе. Шибаев чувствовал нюхом старой опытной ищейки, что она не решается сказать о чем-то, и замер, боясь подыграть не в тон, спугнуть.

– Мне говорили… – осторожно сказал он. – Умница, служака, герой.

– Да! – подхватила она с жаром. – И красавец из себя!

– Жена, говорят, тоже красивая была. Кажется, грузинка?

– Грузинка. Тамико. Красивая, только болела сильно. Сердце, давление, не знаю точно. Она сюда и не заглядывала.

– А генерал?

Зоя Владимировна порозовела, оглянулась. Поправила волосы.

– Знаете, я, конечно, не должна бы… Но ведь это очень важно, правда?

Шибаев не понял, что она имеет в виду, но на всякий случай кивнул.

– Только это между нами! – Она смотрела на него васильковыми глазами.

Шибаев снова кивнул.

– Иван Ильич приезжал сюда не один! – прошептала она и снова оглянулась. – У него была… подруга! Я их видела однажды. Когда он появлялся на даче, мы всегда знали – сразу дым столбом, всех соседей звал, застолье, шампанское привозил специально для дам… – Она вздохнула. – А в тот раз – тихо, можно сказать тайком. Он ее за руку держал. Сошли с крыльца – и в машину. Я Степе рассказала, а он говорит, не наше дело, не лезь. Он генерала очень уважал.

– Как она выглядела?

– Ну как… лет двадцать пять – тридцать, красивой не назовешь, волосы длинные, темные, скромно одетая. Она ему по плечо была. В белых туфельках на каблучках. А он ее держал за руку. Так за руку и пошли к машине.

– А больше вы их вместе не видели?

– Нет, только один раз. – В голосе ее слышалось сожаление.

– А ее, эту женщину, вы где-нибудь потом встречали?

– Нет, никогда! – Зоя Владимировна прижала руки к груди. – Я никогда ее больше не видела! Ни до того, ни после.

– Понятно. Спасибо вам большое, Зоя Владимировна. Еще вопрос… вы смогли бы узнать ее… скажем, на фотографии?

– На фотографии? Ну… наверное. Если вдруг увижу живую… не знаю, шутка ли, столько лет прошло, а вот на фотографии, если старая… наверное узнаю. А что? – Она с любопытством смотрела на Шибаева. – У вас есть ее фотография? Вы ее знаете?

– Не знаю, и снимка ее тоже нет. Пока нет.

Она кивнула.

– Только, пожалуйста… пусть это останется между нами, ладно? Если Степа узнает…

– Не беспокойтесь, никто ничего не узнает, – заверил ее Шибаев. Не удержался и добавил: – Собака у вас серьезная!

– Скайд! – воскликнула она и всплеснула руками. – Он же дурак! И злой как черт. Только мужа и признает, я сама его боюсь! Просила взять коккера, знакомые предлагали, такая лапочка, мальчик, два месяца, а отец ни в какую. Сторож, видите ли, ему нужен, грабителей полно. Я говорю, загрызет кого-нибудь, будешь отвечать!

Шибаев проводил Зою Владимировну до автолавки, где, довольные друг другом, они распрощались.

Вечером Шибаев жарил картошку, а Алик Дрючин стоял над душой, задавал вопросы и строил догадки.

– Генерал-афганец! Морфин! – раздумывал вслух адвокат. – Афганистан – мировой поставщик наркотиков, знаешь, сколько к нам дури оттуда закидывается?

– По-твоему, генерал занимался контрабандой наркотиков?

– Откуда я знаю? Не исключено! Думаешь, там все борцы за идею были?

– Не думаю. О нем хорошо отзываются…

– Это ничего не значит! Есть убийцы с такой репутацией – крыльев ангельских не хватает!

Шибаев только хмыкнул и потрогал ножом картошку.

– А что, связка, по-моему, намечается: генерал, наркотики, любовница…

– Употребляли оба, хочешь сказать?

Адвокат пожал плечами.

– Вполне! Война, кровь, смерть – спасались чем могли. По принципу, война все спишет. И везли домой. Про генерала не знаю, вряд ли он торговал, хотя… Возможности были, а деньги всем нужны… сам понимаешь. Транспорт регулярно ходил, никаких досмотров, посылки доставлялись исправно. А может, только для себя. А женщина эта…

– Умерла от передоза, и он ее закопал перед домом? Зачем? Зачем ему ее закапывать? У него были возможности проделать все шито-крыто и без лишнего шума. Вызвал бы санитарную машину, объяснил ситуацию… Он же герой! Честь мундира, ему пошли бы навстречу.

– А если не только передоз, а и убийство? Удушение, например?

– Твой дружок-эксперт упоминал только про морфин, а не про сломанные шейные позвонки или другие повреждения. Спроси еще раз на всякий случай.

– Она могла умереть от удушья! Газ!

– Как ты себе это представляешь? Генерал подставил любовницу, уже отравленную морфином, под источник газа. Зачем? Чтобы наверняка? И потом закопал?

– Тогда кто?

– Откуда я знаю?

– Что ты собираешься делать?

– Начать с начала. Покопаться в том, что под рукой. Знаешь, этот Якубов, боевой соратник генерала, отзывается о нем как о прекрасном офицере, честном, прямом, и так далее. Говорит, все чушь, никакого отношения покойный генерал к этому скелету не имел и иметь не может, не смейте его порочить! Но, понимаешь… – Шибаев застыл с ножом в руке. – Понимаешь, он сказал, неизвестно сколько времени скелет пробыл в земле. Говорят, двадцать пять лет, а на самом деле, возможно, все пятьдесят, зависит от почвы.

– Правильно говорит, я читал статью…

– А до того, как прочитал, ты знал? О том, что все зависит от почвы?

– Нет, но…

– Значит ты специально искал!

– Ну, искал. Нужно было, вот и искал.

– Вот именно, искал! Потому что нужно. А Якубову зачем понадобилось искать? Рыться в специальной литературе, ходить в библиотеку? – Шибаев значительно посмотрел на Алика. Тот пожал плечами и открыл рот, но сыщик перебил: – Затем, что он сразу же заподозрил генерала и попытался доказать самому себе, что генерал ни при чем. Если бы он был уверен, что тот ни при чем, ему и в голову не пришло бы лазить по справочникам. Такого рода литература не лежит в открытом доступе. Доступно излагаю?

– Излагаешь доступно, но логика… извини, подгуляла! В чем криминал-то? Любознательный, мало ли. Въедливый, настоящий военный. Ты, Ши-Бон, как всегда, все усложняешь…

– И про женщину в белых туфлях Якубов знал. Жена ему рассказала. И подумал он так же, как и ты, что генерал имеет отношение к смерти этой женщины. Вот и пошел в библиотеку.

– Что-то не верится!

– Ты же сам говорил про наркотики.

– Говорил… Все равно, как-то… – Алик покрутил головой.

– А знаешь, что будет дальше? – спросил Шибаев.

– В каком смысле?

– В прямом. Якубов напишет заявление в прокуратуру с просьбой защитить доброе имя генерала-героя и призвать меня к порядку! На спор?

– Вряд ли, он же не дурак муть поднимать!

– Он не дурак, но привык командовать и подчиняться. Он решил, что мне дадут команду и я устранюсь.

Алик задумался. Потом сказал:

– Ладно! На что спорим?

– Как обычно.

– Две!

– Уверен, что не напишет?

– Уверен! – Алик протянул Шибаеву руку.

Они обменялись рукопожатием.

– Может, и не напишет, – заметил Шибаев. – Но, думаю, напишет.

– Все равно, две! А семья генерала? Кто-то еще есть?

– Жена умерла через год после него, дочь в Америке, замужем за американцем.

– По-моему, твоему коту набили физиономию, – заметил Алик, завидев входящего в комнату Шпану. – И хромает. Совсем плохой.

Шибаев взглянул мельком. Широкий, в боевых шрамах нос кота был расцарапан до крови, один глаз уменьшился в размерах. Кроме того, он припадал на левую заднюю лапу.

Шпана подошел к своей миске и требовательно мяукнул.

– Будет жить! – успокоил Алика Шибаев, отваливая коту жареного мяса.

– И куда в него столько лезет! – обратился Алик в пространство.

На другой день Шибаев появился на даче с самого утра. Заглянул в сарай за домом, нашел лопату и пошел засыпать яму. Над оградой возник сосед Миша, поздоровался, спросил:

– Что, разрешили?

– Разрешили!

– Подожди, Сашок, я подмогну!

Миша скатился с ограды и исчез. Прибежал через пять минут с лопатой, и они стали забрасывать яму вдвоем.

– Что-нибудь узнал? – поинтересовался сосед.

– Поговорил с Якубовым.

– И чего? – Миша перестал работать, уставился через мощные линзы на Шибаева. Глаза его напоминали стрекозьи.

– Да ничего! Это так, прикидка. Надо же с чего-то начинать. А ты что, опять один?

– Жена на работе. Говорит, завидую тебе, лежишь себе под яблоней, читаешь детективы. А мне уже эта дача с яблоней во где! – Миша резанул рукой по горлу. – И зажирел! – Он оттянул резинку шортов и отпустил. Раздался щелчок. – Видел?

Некоторое время они работали молча. Вдруг Миша сказал:

– Знаешь, по-моему, у жены кто-то есть! Каждый день в новой тряпке. Сейчас я, правда, не знаю, она меня сюда как в ссылку сослала, на зону! Я эту дачу… честно тебе скажу, ненавижу! Достала!

– Сиди в городе.

– А там еще хуже. Сплю под теликом и к холодильнику – туда-сюда! Туда-сюда! А здесь хоть на пруд иногда схожу, поплаваю. Слушай, может, помощь какая нужна? Ну, там, подсобрать информацию, поспрошать. Я тут почти всех знаю, а? Между прочим, в кооперативе у нас бывший участковый проживает, он тебе все про местное*censored*ганье доложит. Павел Никитовичем его зовут, фамилия Дыбенко, в пятьдесят восьмом номере. Можем сходить вдвоем.

– Я подумаю, – пообещал Шибаев.

Они кончили забрасывать яму. Оперлись на лопаты, оценивая работу.

– Ни в дугу, – сказал Миша, выпятив нижнюю губу. – С ямой хреново и без ямы тоже хреново. Как на кладбище. Надо высадить кусты. Жалко, сирень засохла. Бедная Кристинка!

– Можно дерном закрыть, – подумал вслух Шибаев.

– Точно! В саду! – Миша махнул рукой.

И они пошли в сад за дерном…

В вестибюле педагогического университета было прохладно, тихо и стоял неистребимый «школьный» запах – краски, мела и мокрых тряпок. Эхо подхватило его гулкие шаги – Шибаев даже оглянулся, ему показалось, что его догоняют. Но сзади, равно как и впереди, никого не было.

Вахтер при входе объяснил, как найти канцелярию. Но то ли Шибаев плохо слушал, то ли неправильно понял, нашел он ее не сразу. Он прошелся по коридору в одну сторону, в другую, потом остановился и прислушался. После чего пошел на женский голос.

– Это канцелярия? А где табличка? – спросил Шибаев, всовывая голову в кабинет.

Молодая женщина отвела телефон от уха, с любопытством его оглядела и сказала:

– Украли! Еще весной!

– Дознание было?

Она рассмеялась и сказала в трубку:

– Я перезвоню. Ко мне пришли! – И с улыбкй посмотрела на Шибаева. Видно было, что ей скучно. – Кофе хотите?

– Не откажусь. Тут у вас как в холодильнике!

– Здание старое, стены толстые. Вам с сахаром?

– С сахаром. Как вас зовут?

– Светлана. А вас?

– Александр.

Она передала ему чашку.

– Я вас слушаю!

– Я ищу человека, девушку…

– Девушку? Студентку? – В голосе ее сквозило разочарование.

– Студентку, которая училась у вас примерно в 1986 году. Возможно, раньше или позже.

– Двадцать пять лет назад? Зачем вам?

– Ее ищут родственники.

– Я здесь всего три года. А как фамилия?

– Людмила Ивановна Савенко.

Она пожала плечами, скользнула взглядом по его фигуре и догадалась спросить:

– А вы кто? Тоже родственник?

– Нет, я из частного агентства.

– Частного? Вы частный детектив?

Шибаев кивнул. Ему показалось, она обрадовалась. Есть женщины, которым нравятся частные детективы. Частный сыщик – самая интересная профессия после киллера и колдуна.

– У нас компьютерные архивы! – похвасталась она. – Сейчас поищем вашу Людмилу Ивановну Савенко.

Она проворно забегала пальцами по клавиатуре. Нахмурилась.

– Нет такой! Вы ничего не путаете?

– Возможно, она не закончила учебу.

– Бросила?

Шибаев развел руками.

– Есть! – вскричала Светлана. – Вот она! Людмила Ивановна Савенко, тысяча девятьсот шестьдесят шестого года рождения. Поступила в восемьдесят четвертом, иняз. Закончила два курса, потом забрала документы. А что, родственники не знают, где она?

– Родители умерли, она выехала за границу, вышла замуж, и связь прервалась. А списочек ее группы дадите? Может, кто-нибудь из них знает?

– Конечно! – с готовностью согласилась секретарь и проворно забегала пальцами по клавишам. – Вот!

Шибаев взял листок, пробежал глазами список. Двадцать две фамилии, трое парней, остальные – девушки. Он хмыкнул, представив себе этих парней.

Светлана поняла и сказала:

– А сейчас еще хуже! Вообще одни девочки.

– Кто из тех преподавателей еще работает?

– Никто, по-моему. Я точно не знаю. Может, Витя Адидас?

– Кто?

Светлана слегка смутилась:

– Ой, это Виктор Павлович, физрук. Он тут давно, может, и тогда работал.

– Адрес можно?

– Да он все время тут торчит, как жена его бросила. С секцией легкоатлетов. Только… – она замялась.

– Только? – повторил Шибаев.

– Только… Знаете, он неадекватный какой-то! Прыгает как козел, волосы красит, девчонки рассказывали… – Она вдруг осеклась. Сказала уже другим тоном: – Спортзал на втором этаже, с утра вроде он был, если не пошел в «Княжий двор»… – По ее тону Шибаев догадался, что «Княжий двор» – не просто кафе, а некое злачное место как раз для таких прыгающих козлов, как Витя Адидас.

Физрук Виктор Павлович был на месте. Гулкие шлепки по мячу Шибаев услышал еще на лестнице. Пожилой живчик в сине-белой спортивной форме перестал бросать мяч и с радостной готовностью обернулся на звук открываемой двери. Это был Витя Адидас, как немедленно догадался Шибаев, вспомнивший, что физрук «прыгает как козел». Больше в спортзале никого не оказалось.

– Частное бюро? – обрадовался Виктор Павлович. – Какие родственники, грузины? Ляля говорила, что миллионеры, еще тогда. Да помню я ее прекрасно! Классная деваха была!

Его не пришлось понукать. Соскучившись, он с удовольствием предался воспоминаниям – оживился, заблестел глазами, вспомнил словечки своей юности. И перешел на «ты».

– Мой первый год! Представляешь, я пацан, двадцать два, голодный, только после армии, а тут такие телки! Меня дядька, брат матери устроил. Я лопался от гордости – не школа, а вуз! Дядька – ветеран войны, заслуженный журналист, его все в городе знали. И сразу на заочный, дядька сказал, диплом нужен. Слушай, пошли в «Княжий двор»! Тут, через дорогу! – Он махнул рукой.

Шибаев не возражал, и они пошли. Виктор Павлович, живчик, взял с собой мяч. Они шли по улице, и он стучал мячом об асфальт. Шибаев незаметно рассматривал физрука – тот напоминал ему механического человека или марионетку, которую дергают сразу за несколько ниток. В нем все беспрестанно двигалось и существовало как бы автономно: руки-ноги, торс, колени, плечи; шлепок мяча – кивок головой; иногда физрук несколько раз подпрыгивал на месте, словно проверяя крепость тротуара. Кроме того, он постоянно оборачивался на проходящих женщин. И при этом не переставал говорить.

– Я спортивный парень был, а у них одни девчонки и очкарики, да и то – половина освобожденных. Мяча в руках не держали, а визгу! На лыжах всего две или три прилично стояли, а остальные кувыркались! Лялька ходила на лыжах как десантник, отец научил. Ох, и красивая была! Самая красивая на курсе, да что там на курсе – в институте! А шмотки! Это теперь все есть, а тогда – ничего, все по блату. Ей батя из Афгана возил дубленки, меха, я как-то сдуру попросил привезти себе дубленку, совсем крышу сдернуло, не понимал, дурак, что не по рангу, а она – нет, говорит, папа не сможет. С гонором таким, я и сел. Я ее даже домой проводил раза два или три после семинара, поздно было. Мама у нее была хорошая, и не скажешь, что генеральша. Не помню, как звали, не по-нашему как-то. Чаем угощала, приглашала заходить. Думала, я Лялькин хахаль. Я бы не прочь, да рылом не вышел. У меня одна мать, всю жизнь вахтершей в облсовете, да и жили мы в своем доме в Посадовке. Дом! Название одно. Дядька, правда, не последний человек в городе, но до генерала, сам понимаешь, далеко. А у них квартира в обкомовском доме, четыре комнаты, шикарные ковры, как я понимаю, из Афгана, мебель, серебро, вазы всякие. Сабли на ковре над диваном. А ванная! Я аж прибалдел – громадная, как комната, кафель импортный, я такого сроду не видел, розовый с золотом, представляешь? А у нас сортир на огороде. И всякие примочки, шампуни, кремы… И родственники по матери миллионеры, Лялька хвасталась: чуть не князья. Поздно они спохватились! Уже и след затянуло.

Официантка принесла литровые кружки пива. Шибаев заметил, как Виктор Павлович ненароком положил руку на оттопыренный задок девушки, а она, не выказав неудовольствия, попросту смахнула его руку – так смахивают надоедливую муху – и ушла, покачивая бедрами. Физрук проводил ее взглядом, взял кружку обеими руками и припал. Наступила тишина. В кафе не было ни души. Едва слышно работал телевизор над стойкой бара, с улицы доносились шум моторов и шарканье шагов – кафе находилось в полуподвальном помещении. Красно-синие витражи создавали полумрак и располагали к разговору. Виктор Павлович шумно глотал, дергая кадыком. Шибаев пил не торопясь. Витя Адидас допил, икнул деликатно, прикрывшись ладошкой, и поднял на Александра шалые глаза. На лице его было написано полное довольство жизнью, пивом и компанией. Он призывно махнул официантке, и та снова принесла кружки с пивом. Виктор Павлович снова положил ей на зад руку, и снова она смахнула ее, не поморщившись.

– Хорошая девчонка, – сказал физрук, поймав взгляд Шибаева. – У нас вроде отношения намечались, но ей замуж надо, а я пас. Только под наркозом! Свобода как осознанная необходимость. Моя как свалила, я, поверишь, три дня не просыхал! А этой ребенок нужен, семья. У меня дружбан женился на молодой, на двадцать пять моложе, ребенок, то, се. Мы на рыбалку, а он с коляской, старый дурак. У нас тут клуб холостяков, Колька Башкирцев по старой памяти у руля, хоть и женат. Знаешь Кольку?

Шибаев знал Николая Башкирцева[2]. Его все знали. Культовая фигура, известный художник-портретист, чьи работы постоянно висели в галерее худфонда.

– И Виталька Щанский у нас! Развелся опять недавно. Ну, шебутной! И умный, зараза!*censored*ган! Мы тут недавно в пещеры ходили, знаешь, за городом?

Виталий Щанский был художником, вечным соперником Башкирцева. И его работы тоже висели в галерее. Они то дружили, то скандалили, а однажды подрались – в галерее худфонда во время открытия выставки местных художников. Причем Виталя обозвал Башкирцева бездарным засранцем, что слышала широкая интеллектуальная общественность города. Фоторепортеры не растерялись, заклацали камерами, и назавтра весь город был в курсе. Башкирцев ответил пространной статьей в «Вечерней лошади», суть которой сводилась к классическому «сам дурак» и «а судьи кто?», причем заметно было, что он оскорбился не столько на «засранца», сколько на «бездарного».

Про пещеры Шибаев ничего не знал, но спрашивать не стал.

– Как заведутся с Колькой, мы с копыт! Кольке дыхалки не хватает, Виталя его делает на третьем ходу… как сосунка.

Речь Виктора Павловича становилась бессвязной, видимо, «бродили старые дрожжи», как любил говорить адвокат Дрючин, пьянеющий после первой рюмки, но не сдающийся. Шибаев внимал молча, спешить было некуда. Физруку предстояла вторая кружка.

– Меня женщины любят! И всегда… любили, – сообщил Адидас. – И я их… в натуре. Лялька… да я ее заломал прямо у них в подъезде! Молодой, голодный, а она, не поверишь, сама! Сверху кто-то спускался, я офигел, а она вцепилась, притиснулась и… – Он хлопнул по столу кулаком, облизнул пересохшие губы. – А целовалась как! Не поверишь! Девчонки тогда поскромнее были, где она такого набралась?! Я даже застегнуться не успел, только плащ запахнул – какая-то баба с собакой идет. Лялька ей: «Добрый вечер, Рената Владимировна», как сейчас помню, сладким таким голоском, а сама прижимается, у меня аж в глазах… темно!

Виктор Павлович, полный воспоминаний, смотрел на Шибаева круглыми птичьими глазами. Лицо и плешь его побагровели, и стало видно, что волосы у него крашеные. Он весь был там, в полутемном подъезде, с генеральской дочкой…

Шибаев вдруг подумал, что у каждого из них имелась в свое время своя… генеральская дочка, которая вошла в жизни занозой навсегда. Были другие, и до нее, и после, и женились они на других, и разводились с ними, и снова женились, а эта осталась стоять в стороне, на горке, над! Единственная.

– Я даже жениться хотел, думал, если я ее трахнул, так вроде и в загс надо, а она только смеялась. Я и на дачу к ней ездил, подрался там с одним салагой, он вообще не при делах, а я сам не свой… Она на моих глазах крутила с Пашкой, был такой у нас в тусовке, Пашка Кухар, козырный, батя… пост занимал. Я их застал в спальне, стою на пороге, офигел весь, а она из-за плеча Пашки смотрит на меня и улыбается, а он, *censored*, старается! А потом пальчик к губам приложила – тихо! Я их чуть не грохнул! Обоих! Влепил рукой в косяк, ребром, аж в глазах потемнело. Смотри, до сих пор есть знак! – Виктор Павлович протянул Шибаеву ладонь, показал шрам. – И думаю, почему я их не убил? До сих пор не понимаю. Я отчаянный был, мне подраться – как два пальца… а тут не смог! Такую она силу надо мной имела, Лялька… И картинка эта всю жизнь перед глазами – он сверху, а она пальчик приложила к губам, смотрит на меня, улыбается… И думаешь, не женился бы я на ней после этого? Да я бы за ней на край света! Она одна такая была.

Виктор Павлович приник к кружке. Задергал кадыком. Потные прядки свалились на глаза.

– Батя ее погиб, Лялька переживала очень. Хоронили его у нас на кладбище, там место есть специальное для афганцев. Салют, почетный караул, все честь честью. А мать, говорили, слегла. Перестала всех узнавать, вроде как умом тронулась. Я сунулся с помощью, а Лялька мимо меня смотрит. Я как бобик на задних лапках, и так, и сяк, с подходами, а она смотрит мимо – кончилась любовь. Я и к подружке ее, была такая Ленка Коваль, невидная из себя, говорили, Лялька ее для контраста держала, а она, сучка, морду воротит, смешки строит. Я и следил за Лялькой, и таскался за ней, и на дачу ездил, подглядывал, а только меня больше не звали. Финита ля комедия, как говорят. Даже заревел однажды с горя, не поверишь. Мучился страшно, даже экзема от нервов появилась… Потом прошло, конечно.

Он допил кружку, утерся рукой. Девушка принесла новую порцию. Виктор Павлович был уже хорош и руки держал при себе. Встал на неверные ноги и побрел в туалет. Шибаев задумчиво пил пиво. Физрук вернулся посвежевший – умылся, зачесал мокрые волосы назад. Тяжело плюхнулся на стул. Посмотрел на Шибаева.

– А потом Лялька нашла себе америкоса, забрала документы и – большой привет! Свалила в Штаты. И правильно сделала. Чего тут ловить?

Я бы тебе ее фотку показал, у меня где-то есть, поискать надо. Хочешь, позвони вечером. – Он с надеждой смотрел на Шибаева, не хотел возвращаться из путешествия в прошлое и был рад слушателю. Для физрука ничего не кончилось, для него все еще продолжался короткий ослепительный роман с беспутной Лялькой. – Моя меня потом упрекала, и что я, мол, в ней нашел – переспала со всем институтом, и такая она, сякая, не то что я! Я ее целкой взял, она меня всю жизнь этой целкой тыкала, мол, порядочная, не то что некоторые! Дуры они, ничего не понимают! Приходи, ладно? Поговорим за жизнь. Придешь?

Шибаев сказал, что подумает. Достал из кармана список группы, протянул физруку.

– Ну, вот же она, Ленка Коваль, ближайшая ее подружка, – Виктор Павлович потыкал пальцем в листок. – А вот эти две были тогда на даче – Даша Койдан и Ирка Рудницкая. Дашка толстая, безобидная, хихикала все время. Ирка красивая, но злющая, ядовитая, они с Лялькой вроде как соперницами считались. Был еще качок с физвоса, мой студент, Дрюня Иванов, здоровый и дурной. А подрался я тогда с Денькой Куртовым, он в летном учился. Его брат привел, Стас Куртов, из политеха. Как увидел я Ляльку с Пашкой Кухаром в спальне, так и подрался с Денькой. Ленка Коваль плеснула на нас воды из ведра, а Дашка верещала как резаная. А мы теплые были, он тоже завелся… Вдруг смотрю… твою дивизию! Лялька на веранде! Смотрит на нас, улыбается, как ни в чем не бывало. Тут я этого Деньку чуть не порешил, спасибо, разняли нас. Хотя, он вообще не при делах был…

Шибаев наконец задал свой вопрос, пытаясь столкнуть Виктора Павловича с наезженной колеи.

– Не знаю! – задумался тот. – Вроде Лялька не приезжала. Насчет писем не в курсе. Может, Ленка знает. Или… Подожди! Слушок прошел, что она крутила с завкафедрой, был такой, кликуха Американец, он в Штатах работал несколько лет, весь из себя. Ему уже за сорок было, женат, конечно, дети. Давно на пенсии, если жив. Как же его… подожди… – Физрук потер рукой лоб, уставился в пространство, зачесал пятерней упавшие волосы. – Градов! Ну, да, Градов, Сергей… кажется, Николаевич. Может, она ему писала, у него ж там знакомые, может, он знает чего… и вообще.

Они все там гуляли, костер жгли, прыгали, а я в кустах! Меня уже не звали после той драки. В конце августа, как сейчас помню. Потом сентябрь, начало учебного года, меня с первым курсом на картошку послали. Вернулся через месяц, надеялся, ждал – а она… фьють! – Виктор Павлович негромко свистнул. – Улетела!

– А Елена Коваль в городе? – спросил Шибаев.

Виктор Павлович взглянул недоуменно, пожал плечами:

– Может, в городе, может, уехала. Лето!

– Но живет она здесь или выехала?

– Ленка? Здесь! Я ее видел зимой. Той… или этой. – Физрук задумался. – Точно, этой. Причем живет в том же доме, я ее однажды провожал, думал, буду поближе к Ляльке, Ленка не прочь была… а я не смог! – Виктор Павлович развел руками. – Не смог! Хоть ты убей, не смог! Молодой, дурной…

– Адрес помните?

– Кон-н-ечна! За мостом старый купеческий дом, второй этаж… там спросишь. Никак не снесут. Снегу тогда навалило, а говорят, потепление… это, глобальное, и, главное, никто не чистит. Прям гражданская война.

Про гражданскую войну Шибаев не понял, но уточнять не стал. Они помолчали. Потом Виктор Павлович спросил с надеждой:

– Ты как, эта… придешь? Посидим, вмажем… по этому делу. – Он щелкнул пальцами по горлу. – Я фотки найду, а?

– Ночевать придешь? – спросил Алик Дрючин в спину Шибаеву. Тот только рукой махнул. Его ждала Кристина. Александр позвонил, что есть новости и нужно отчитаться. Конечно, Кристина обрадовалась. На старом месте в шесть!

– Буду ждать, – скупо ответил Шибаев, которому хотелось завопить от счастья. Он чувствовал себя жизнерадостным юным щенком, бегущим к подружке, задрав хвост. Старое место – фонтан с лягушками, которых давно нет, – снесли, поставили музыкальный фонтан. Разноцветные струи взмывают и падают под классическую музыку. А сколько дебатов было: сносить или оставить? Письма общественности, крики в газете, митинги и собрания. Не сосчитать, сколько поколений горожан выросло на лягушках! Большие, зеленые, пучеглазые квакушки, друзья детства, конечно, не шедевр, но такие домашние и родные. Снесли. Доказали, что они не представляют худценности, и вообще уродство эпохи урбанизации, и убрали. Поставили новенький, с иголочки, блескучий фонтан, по субботам и воскресеньям включают музыку и подсветку – типовой проект, как у всех. Молодежь встречается у фонтана, Кристина и Шибаев – у лягушек. Одну из них Шибаев видел в проходном дворе по соседству – кто-то из жильцов подсуетился, спас.

Он засмотрелся на тугие белые струи и пропустил Кристину. Вздрогнул, когда она положила ему на плечо руку. Вскочил, прижал ее к себе, почувствовав сладкий полузабытый запах ее волос. Она осторожно высвободилась, взглянула вопросительно.

– Хочешь ко мне?

Она смотрела ему в глаза, и было в них такое обещание, такая радость, что Шибаев только сглотнул и кивнул молча. Взял ее за руку, и они пошли. К ней.

Они шли молча, иногда толкая друг друга плечом. Сцепившись пальцами, переплетя и ломая их, как когда-то, сто лет назад… полные нетерпения и ожидания. Они снова сбежали с урока, снова спешили в Марьину рощу, в свое заветное местечко – шатер из веток поваленной ивы, где было зелено, тихо, тайно и немного сыро. Где пахло крапивой, дикой мятой и мокрым речным песком. Старая, с выгоревшим от удара молнии черным нутром, но все еще живая, ива принимала их и прятала надежно. Вот и сейчас они чувствовали себя пятнадцатилетними.

Кристина обреталась в центре, в старинном доме, где когда-то жила советская элита, а теперь кто попало с деньгами. Консьерж поздоровался и проводил их внимательным взглядом. Они поднялись на старинном лифте в проволочной сетке, с массивной металлической дверью. Высокое коридорное эхо сопровождало их всю дорогу. В механизме что-то лязгало и дребезжало, и Шибаеву казалось, что кабина непременно сорвется вниз и грохнется оземь, рассыпавшись на тысячу кусков.

Они вошли в большой коридор. Захлопнулась дверь, отсекая их от мира. Он притянул Кристину к себе. Они целовались в темноте…

– Подожди… подожди… – бормотала Кристина, уворачиваясь. – Подожди, Ши-Бон! Пошли…

Им не нужно было узнавать друга друга, они помнили все до мельчайших родинок, словечек, жестов. Они вернулись. Говорят, возвращаться не нужно и опасно, но кого это остановило? Время для них повернуло вспять, и они стали беспомощными в его мощном вихре.

– Почему мы разбежались? – спросил Шибаев, когда они лежали, обнявшись, на громадной кровати в полутемной спальне.

– Не знаю, – ответила Кристина не сразу. – Я тебя любила, Саша… Помнишь, как мы…

– Я все помню. Вы переехали, я даже адреса не знал… Почему?

– Отец бросил маму, мы разменяли квартиру. Мне было так стыдно… я никого не хотела видеть. Отец был красивый, у него вечно приключались какие-то истории, я потом только поняла. А в тот раз он ушел насовсем. Мама очень переживала, я жалела ее и злилась на нее, представляешь? Злилась, что она не могла его удержать! Дура! И на звонки не отвечала, мне казалось, всем есть дело до наших проблем. И еще… – Она запнулась.

Шибаев гладил губами ее волосы.

– И еще мне казалось, что ты такой же, что для тебя главное… это самое… Я поняла, что за все платит женщина, понимаешь? Что вы всегда в стороне, а мы всегда проигрываем… Раз я тебе уступила, значит, ты смеешься надо мной. И так себя завела, что… не знаю! А ведь это не главное? Да? Ведь можно и без этого?

– Дурочка, – бормотал Шибаев, целуя Кристину. – Какая же ты у меня дурочка! Конечно, не главное… конечно, можно. Наверное, можно…

Он целовал ее грудь, живот, колени… Он захватывал в кулак ее белые волосы, впивался в губы, чувствуя ее горячий податливый язык, гладил соски ладонью, как любил когда-то, мальчиком, удивляясь тому, что они твердеют и набухают…

Она взмолилась наконец:

– Ши-Бон, пожалуйста, я сейчас умру!

Им посчастливилось войти в ту же реку еще раз…

Они ужинали на кухне. Кристина, растрепанная, сияющая, в розовом коротком халатике-кимоно, возилась с нехитрой едой. Шибаев, сидевший за столом, не сводил с нее глаз.

– У тебя красивая квартира, – заметил он вскользь.

Квартира была огромная. Забитая старинной мебелью, задрапированная старинными выцветшими шелками, с картинами и книгами, с лепниной на потолке – облупившимися смеющимися ангелами с трубами. Облупленность не портила их, наоборот, она придавала им благородную подлинность. В гостиной он увидел портрет Кристины – в венке, в вышитой холщовой рубашке и красных бусах.

– Это работа Игоря, – сказала она, проследив его взгляд. – Он архитектор и художник. Я в мордовском костюме его бабки. Он сейчас в Португалии, я говорила…

– Вы… вместе?

Она пожала плечами, увела взгляд.

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Не знаю. Он там четыре года и позвонил три раза всего – на мой день рождения. И все. – Голос ее прозвучал резко.

Они помолчали, и потом она спросила:

– А ты? Один? Или…

– Не один, – ответил Шибаев, желая отвлечь ее от супружеской темы. – Конечно, не один. У меня есть Алик Дрючин и Шпана.

– Шпана? Это… кто?

– Это кот, разбойный здоровенный котяра. Все его боятся.

Кристина рассмеялась:

– И ты?

– И я. Иногда. Когда он не в духе, я стараюсь не попадаться ему под руку, то есть под лапу.

Кристина расхохоталась.

– Алика я помню, такой заморыш в очках. Вы что, подружились?

– Он теперь не заморыш, он адвокат по бракоразводным делам, богатый и уважаемый человек. Так что имей в виду. Сейчас он как раз между разводами.

– А ты тоже между разводами?

– Мы всю жизнь между разводами. И вечно лезем в ту же петлю.

– Ладно! В петлю они лезут! – снова рассмеялась Кристина. Смеялась она охотно, чувствовалось, что опьянела от их близости и от вина – запрокидывала голову, взмахивала волосами, розовый халатик распахивался. Шибаев любовался ею. – А частные сыщики… тоже уважаемые и богатые? – Она лукаво смотрела на него.

Теперь рассмеялся Шибаев. Притянул ее к себе на колени.

– Конечно, богатые! И нарасхват.

– Спасибо, что нашел для меня время!

– Пожалуйста.

– Игорь… он совсем другой… – вдруг сказала Кристина. – Совсем! И семья другая. Мы же все были одинаковые, это сейчас у некоторых людей большие деньги, а тогда все одинаковые. У меня мама врач, отец – инженер, одевались одинаково, ели как все, а они были другие. Он меня заваливал цветами, рисовал, дарил альбомы, я в них ничего не понимала, какой-то абстракционизм… Мы же все, что не так, называли абстракционизмом. Оказывается, есть десятки течений. А я в торговом техникуме училась… Он говорил, что я Сольвейг, а я ни сном ни духом, кто она такая. И отца его боялась, Леонида Стояновича, ему уже под семьдесят было, Игорь у них поздно родился. Мама умерла, и они жили вдвоем. Как увидела я их квартиру, прямо дух захватило – дворец! Одни потолки под четыре метра, паркет дубовый, с узорами. А окна! И вид на парк. Картин полно по стенам, чертежей. Отец тоже был архитектор, и дед! Архитекторы и художники. Леонид Стоянович поцеловал мне руку, а я чуть со стыда не сгорела, не знала, что говорить, куда сесть. Он мне потом стал книги подкладывать, деликатно так, говорил, почитайте, Кристиночка, вам будет интересно. Как сейчас помню, первая была «Муки и радости» про Микеланджело.

Она смотрела мимо Шибаева, улыбалась растроганно.

– А жили они просто. У нас, знаешь, как было: есть деньги – сразу что-нибудь вкусное к столу. У мамы премия – тут же торт, конфеты, копченая колбаса или рыба. А у них были деньги, а ели они овсянку! Я думала, овсянку едят от бедности, а такие, как они, должны есть икру и всякие деликатесы.

Она покачала головой, словно удивляясь своей тогдашней наивности.

– Мы хорошо жили. А потом отец Игоря умер – у него был рак, а мы не знали. Он не хотел лечиться, Игорь просил и плакал, я тоже – а он ни в какую! Говорит: «Я так долго жил и так много видел, все уже было, пора…» И мне тихонько: «Вы, деточка, Игоря не бросайте!» Читать уже не мог, лежал, музыку слушал, свою любимую «Оду к радости» Бетховена и Моцарта. Целыми днями. Там тема одна, называется «Эльвира Мадиган», такая мелодия, плакать хочется. Я и сейчас, как услышу, слезы наворачиваются…

Кристина замолчала. Уткнулась лицом в его плечо, и он вдруг почувствовал, что она плачет. Он молчал, понимая, что ей нужно выговориться. Обнимал ее, чувствуя под скользким шелком теплое живое тело.

– Потом Игорь хотел открыть свое дело, его семью знали в городе, заказчики звонили. Был тут один, пообещал поддержку, не вылезал от нас, в друзьях ходил – все сидели они за полночь, планы строили. Он и деньги достал под залог квартиры. А потом кинул нас, а Игорь как ребенок, и, главное, я говорила ему, а он не слушал, сам все знает! Ну, и прогорели мы в итоге, а деньги возвращать надо! Или квартиру отдавать. Покупатели косяком пошли, мы уже присматривать себе однокомнатную начали. А потом меня как толкнуло что-то: картины! Ведь можно продать картины! У них же не только по стенам, а и в ящиках полно – чертежи, рисунки в папках, ничего не разобрано. Мне Леонид Стоянович показывал коллекцию эскизов, рассказывал, я запомнила: студия ар-деко Александры Экстер в Киеве; театральные художники – Петрицкий, Вадим Меллер, экспрессивный конструктивизм, кубофутуризм; театр «Березиль», декорации, сценические костюмы, все такое. Для меня это было как филькина грамота, но в памяти застряло. Говорил, им цены нет, наследство от тетки, актрисы этого самого театра «Березиль». Особенно мне нравились наброски Меллера Нижинского для «Ассирийских танцев»…

Ну, порылась я в Интернете, нашла, почитала! И пошла потихоньку к знающему человеку, расспросила его. Оказывается, можно это продать за хорошие деньги. Я к Игорю, а он ни в какую! «Как ты можешь!» – кричит. Квартиру отдать можно, а «духовное наследие», видите ли, нельзя! А куда его девать в однокомнатной? И он ушел из дома. Вернулся утром, грязный, избитый, пьяный. Я чуть с ума не сошла, кричу, что случилось? Оказывается, на пешеходном мосту через реку на него напали и ограбили. Спрашиваю, как ты там оказался – молчит. И я поняла, что он пошел туда с моста бросаться! Он однажды сказал, что самый удачный способ самоубийства – броситься с моста. Летишь вниз и знаешь, что ничего уже нельзя изменить. У него вообще шутки странноватые были, до меня не всегда доходили. И все с таким серьезным видом, а я – дура дурой! И сразу моя жалость к нему прошла, как рукой сняло. Я барахтаюсь, а он руки на себя накладывает! Пусть лучше подохнем, а торговать наследием предков он не будет. Все на моих плечах, устранился. Больше мы об этом не заговаривали, он не протестовал, молчал. Ну, и продала я эти рисунки. Даже с какой-то радостью – вот тебе! Отбились от бывшего друга. Он очень удивился, не ожидал, что мы найдем деньги, уже эту квартиру на себя примерял. Сволочь! Известный человек, весь на виду теперь…

А с Игорем у нас все с тех пор пошло наперекосяк. Он перешел спать на диван, мы и разговаривать перестали. Дверь в кабинет закрыл, не заходит, как будто алтарь осквернили. Я осквернила! Меня такое зло взяло! Бросил на меня свои проблемы, я их разгребла, как могла, он ведь не протестовал, он же знал! А теперь не может на меня смотреть. Чистоплюй! И я поняла еще раз – все держится на женщинах! Все они вытягивают на своих плечах, у них выбора нет. В одиночку. Ему все легко доставалось – талант, хорошая семьи, ему никогда не приходилось выбирать, все за него решали. Бороться он не умел. То ли дело с моста…

Кристина так увлеклась, что стала колотить Шибаева кулачком по плечу.

– Слабак и трус! Я с утра на работу, а он дома на диване. И музыку отцов скупо гоняет. Я даже не знала, что он работу за границей ищет. Нашел в Португалии, оформил паспорт и лишь тогда сказал. Как гром с ясного неба. Я только и спросила: а как же я? Он плечами пожал, в глаза не смотрит. Ну, достаю я чемодан, вещи его, чуть не реву, но держусь, гордость не позволяет, а он говорит, не нужно! Я налегке. – Кристина смотрит на Шибаева, в глазах закипают скорые слезы. – Понимаешь, он ничего не хотел брать из старой жизни! И меня как стукнуло – меня он тоже не хочет! А я, идиотка, надеялась! Он на диване целый год спит, а я все надеюсь, вспоминаю, как он меня цветами заваливал и на любом клочке рисовал, даже на салфетке в ресторане! Не нужна. Не простил. Слабак, а прощать не умеет. Не нужна я, там новую найдет. И в аэропорт не позволил ехать, сказал, не люблю, когда провожают. Позвонил уже оттуда, что долетел нормально, устраивается, будет звонить, а телефон свой не дал. И все. Позвонил еще три раза – всего три раза – на мои дни рождения, да лучше б вовсе не звонил… И за все время не прислал ни копейки! А тут одна квартира… знаешь, сколько коммуналка теперь стоит? А одеться?

Наступило молчание. Шибаев гладил Кристину по спине, не зная, что сказать. Да и что скажешь? Он догадался, что она продает картины, жить-то надо! И это ее мучает, и ее жалобы на мужа – просто попытки оправдаться.

Ему вспомнилось, как Инга[3] однажды назвала Кристину принцессой. Она сказала: «Я таскалась за вами следом, подыхая от ревности, а вы шли, никого вокруг не видели, держались за руки и целовались. Она была такая красивая, я называла ее принцесса Кристина». Она спросила, что стало с Кристиной, и Шибаев придумал, что принцесса растолстела и у нее трое детей. «Неужели трое?» – не поверила Инга, заглядывая ему в глаза и пытаясь понять, не шутит ли.

Принцесса Кристина сидела у Шибаева на коленях и плакала о своей загубленной жизни. Выплакивала обиды на мужа и судьбу. А он думал об Инге. Инга, любовь моя… Он помнит, как они встретились – столкнулись случайно, и он не узнал в красивой сероглазой женщине малышку с большими бантами, которую помнил смутно. Помнит, как она пришла к нему… в своем платье в белые цветы… готовила завтрак на его кухне… Помнит их последнюю встречу в Нью-Йорке, когда она бросилась к чужому мужчине, словно искала спасения от него.

Они оба, Кристина и Шибаев, жили в прошлом, каждый в своем, и оно для них не закончилось и не отболело. Они готовы были броситься в него как в омут головой, прекрасно зная, что добром это, скорее всего, не кончится. Ну и пусть!

И при всем этом они любили друг друга! Возможно, это не любовь, а нечто другое – доверие, близость, радость возвращения, тоска и ностальгия по детству. Плюсквамперфект. Давно прошедшее время. Или все-таки любовь? Какая-то из ее разновидностей. Одна и та же река со светлыми обманными водами…

– Я его ненавижу! – горячо произнесла Кристина, и Шибаев подумал, что она говорит о муже, но ошибся. – Как таких земля носит? Сейчас отовсюду полезла такая мерзость и подлость, предают, продают, убивают… Когда Игорь уехал, он ко мне подкатывался как ни в чем не бывало, представляешь? Звонить стал, я сначала относилась к этому спокойно, а однажды не выдержала и закричала: «Чтоб ты сдох, подонок! Ненавижу!» И еше разное кричала, сама не своя была, даже испугалась, и он отстал, не звонит больше.

Кристина замолчала, только дышала влажно ему в шею. Потом сказала:

– Сашенька, не обижайся! Я никому никогда… понимаешь? А ты родной, я тебе все могу сказать, как будто мы снова школьники, да? Если бы ты только знал, как я тебя любила!

Он чувствовал так же. «Как будто мы снова школьники…»

Они целовались. Кристина всхлипывала и смеялась, сидя на коленях у Шибаева, болтала ногами, сбросила расшитые бисером шлепанцы, обнимала и обвивалась вокруг него, покусывала за мочку уха. Кончилось тем, что Шибаев поднялся с Кристиной на руках, отшвырнул попавший под ноги шлепанец и стремительно вылетел из кухни…

– Забыла тебе сказать!

Они снова сидели на кухне, пили кофе. Кристина еще более растрепанная, в розовом халатике-кимоно, босая. С шальными глазами и яркими малиновыми пятнами на скулах.

– Забыла тебе сказать, приходил мой сосед по даче, отставник, склочник страшный, требует, чтобы я прекратила «самодеятельность по скелету». Мол, кому надо, этим занимаются, и нечего всяким сомнительным личностям соваться и порочить память генерала Савенко. Пригрозил, что натравит Совет ветеранов. Я ему говорю, при чем тут ваш генерал, я хочу знать, кто эта женщина, я хочу похоронить ее, раз уж так получилось, раз уж такое выпало мне счастье. При чем тут ваш генерал? Это мой участок, в конце концов, что хочу, то и делаю. И узнал же, проныра! Видел бы ты его собаку! Ужас!

– Я был у него, – сказал Шибаев. – Он мне тоже пригрозил. И собака… была недовольна. А жена…

– Я знаю ее! – перебила Кристина. – Славная такая, всегда здоровается первой, всегда скажет что-нибудь приятное. Зоя Владимировна…

– Славная, – согласился Шибаев. – Рассказала, что у генерала была подруга, женщина в белом платье и белых туфельках, она их видела вместе однажды на даче.

– И отставник об этом, конечно, знает! Вот почему он орал про осквернение памяти!

– Возможно.

– Ты думаешь, это… она? – Кристина смотрела на Шибаева испуганными глазами.

Он невольно рассмеялся.

– Ничего я не думаю. Рано еще думать.

– Собираешь оперативную информацию? – догадалась Кристина.

– Любишь детективы читать? – спросил он вместо ответа.

– Люблю! А что? Только твоего Чейза не люблю, там всегда плохо кончается.

– А ты любишь детективы с хорошим концом? Всех убили, но убийц нашли, и все поженились, да?

– Да! А что ты теперь будешь делать?

– Для начала я засыпал яму. С помощью соседа Миши.

– Мишка? Смешной тип, вечно подглядывает за мной! – рассмеялась Кристина. – И никогда не знаешь, куда он смотрит в своих линзах. Спасибо!

– Я бы на его месте тоже подглядывал. Теперь нужно купить какие-нибудь кусты и…

– Я боюсь! Вдруг что-нибудь еще вылезет!

– Не вылезет. Мы с Мишей посадим.

– Я все равно там жить не смогу. Никогда. А что ты еще узнал?

– Попытался найти кого-нибудь из семьи генерала.

– Зачем?

– На всякий случай.

– Нашел?

– Нет. Никого уже нет. Единственая дочь генерала Людмила эмигрировала в Америку. В восемьдесят четвертом Савенко убили в Афганистане, жена его слегла и спустя год умерла, а дочка Ляля в восемьдесят шестом вышла замуж за американца и уехала. Остался один подполковник Якубов, который требует прекратить самодеятельность. А дело по захоронению неизвестной женщины уже закрыли. Возможно, с подачи твоего соседа Якубова и Совета ветеранов. Если ты сейчас скажешь, что хватит, ставим точку, я пойму. Ее похоронят под номером и…

– Перестань! – закричала Кристина, зажимая уши. – Я уснуть не могу, все время думаю о ней. Бедная! И главное, мы там с шашлыками прыгали, представляешь?

– Деда, к телефону! – закричал детский голос в ответ на просьбу Шибаева попросить Сергея Николаевича Градова. Через минуту тот же голос сообщил в трубку: – Сейчас! Уже идет!

– Да? – спросили благодушно, барственно. – С кем имею честь?

– Сергей Николаевич? Добрый день. Меня зовут Шибаев, я представляю частное детективное агентство…

– Частный детектив? – удивился собеседник. – Настоящий? А чем занимается ваше агентство?

– Разным. Возвратом долгов, например. Охраной, проверкой фирм, поисками пропавших…

– Поразительно! Я только сегодня закончил читать детективный роман Росса Макдональда «Прощальный взгляд». Не читали? Какое замечательное совпадение. Чем могу помочь… как вас по-батюшке?

– Можно Александр. Мы не могли бы поговорить?

– Конечно! А о чем? Чем могу, так сказать?

– Я не хотел бы по телефону…

– Понимаю… – задумался Градов. – То есть не очень. Ну, да все равно! Вы меня заинтриговали, молодой человек! Записывайте адрес, жду с нетерпением.

Сергей Николаевич открыл дверь, окинул Шибаева скорым взглядом и посторонился, пропуская. Высокий сухопарый… язык не повернулся бы назвать его стариком, хотя было ему, как прикинул Шибаев, около семидесяти. Любопытство к гостю явно читалось на его лице – светлые глаза пристально смотрели сквозь затемненные линзы массивных очков. Он протянул Шибаеву крупную руку в коричневых пятнах, крепко сжал его ладонь. Указал на кресло, поместился сам на громадном диване напротив. Забросил ногу на ногу. Взглянул выжидательно.

Когда-то он, несомненно, был красив – большой жизнерадостный человек с голубыми глазами и обаятельной улыбкой. Все еще вьющиеся, хоть и поредевшие рыжевато-седые волосы, коричневые пятна на большом лбу, жилистая шея – все метки подлого времени на месте, и все же… все же! Он и сейчас хоть куда! Возраст не согнул его, держался профессор прямо, разворот плеч впечатлял; он даже одет как молодой человек – потертые джинсы и черная футболка с закатанными рукавами. На журнальном столике лежит кверху обложкой книга на английском языке.

– Росс Макдональд, – сказал он, проследив взгляд Шибаева. – Мой любимый автор. Читали?

– Не читал.

– Рекомендую! Семейный детектив, скелеты в шкафу, старые преступления… Одним словом, ничего не проходит бесследно, и за все нужно платить. Я бы сказал, что это понимаешь в большей степени в моем возрасте, а вам по молодости, думаю, нравятся другие авторы – больше секса, больше крутизны… Его герой – частный сыщик по имени Лью Арчер – вечно попадает в переделки. А вот интересно… – Он, прищурясь, взглянул на Шибаева. – Этого парня все время бьют. Правда, и он не остается в долгу. Молотят будто на ринге, он вечно в синяках, со сломанными ребрами, шишками и огнестрельными ранами, но свеж и бодр как огурец, снова лезет в петлю и при этом не дурак выпить. Разумеется, виски. А вы, Саша, часто деретесь по роду службы? – Он с удовольствием рассматривал Шибаева живыми выцветшими глазами.

– Бывает, – сказал скромно тот.

– Бьют? Или вы их?

– По-всякому.

Они помолчали. Потом профессор спросил:

– Ну-с, так чем же я обязан? Долгов у меня нет, охрана не нужна…

– Я ищу информацию о вашей бывшей студентке Людмиле Савенко. Она закончила три курса иняза, а потом…

Улыбка сползла с лица профессора, и оно словно отяжелело. Шибаев ждал. Профессор молчал, не глядя на него. Потом сказал:

– Ляля Савенко закончила два курса, после чего забрала документы. На третьем она уже не училась.

Игривого тона как не бывало. Шибаеву показалось, что профессор сразу сдал, сдулся, как надувной шарик. Уставший старик сидел напротив Шибаева, глядя в пол, положив на колени костлявые руки с узловатыми пальцами и плоскими ногтями. И молчал, словно забыл о госте.

– Говорят, она уехала в Америку, – напомнил о себе Шибаев.

Профессор поднял на него глаза.

– Позвольте спросить, зачем вам это? Кто ее ищет? Столько времени прошло…

– Сергей Николаевич, поймите меня правильно, я не могу сказать вам всего…

Шибаев не решился соврать Градову, да и не поверил бы старик сказке о грузинских родственниках – в чем в чем, а в детективных историях он, похоже, разбирается.

– Загадки, – кивнул профессор. – Неужели в мире еще остались загадки? А от меня вы чего хотите?

– Возможно, вам известно что-нибудь о ней, возможно, у вас есть ее адрес или телефон. Меня интересует также, приезжала ли она из Америки. Кто ее муж? Вы его знали? Говорят, вы работали в Америке…

– Говорят правильно. Работал когда-то. В нашей торговой миссии в Нью-Йорке. На все вопросы могу ответить только одно: мне ничего не известно! Ничего! Адреса Ляли у меня нет и никогда не было. С мужем ее я знаком не был. Не удостоился. Если она и приезжала, то я об этом ровным счетом ничего не знаю. Никогда ее с тех пор не видел.

Шибаеву показалось, что в голосе профессора прозвучала обида. Двадцать пять лет пролетели, а обида осталась.

– Бросить институт – серьезный шаг, это сейчас Америка рядом, а тогда… – осторожно заметил он.

– До начала учебного года я ничего не знал. Она даже не попрощалась. Я узнал постфактум, так сказать. Вызвал к себе ее подругу, помню, Леной звали, из той же группы, говорю, как же так? Почему меня не поставили в известность? А она отвечает, все решилось очень быстро, буквально за несколько дней, безумная любовь, сами понимаете. А кто он такой? – спрашиваю. Откуда здесь взялся американец этот? Она отвечает, что сама толком ничего не знает, не видела, ученый какой-то, эколог, кажется. Приехал в страну на месяц, случайно попал в наш город… Помню, девочка не особенно умная была, из простой семьи, училась плохо. Манеры… тоже. Ничего толком не смогла объяснить. Заезжий американец! Не то эколог, не то неизвестно кто! Заброшен к нам по воле рока…

– Что она за человек?

– Ляля… Ляля была блестящей студенткой! – Он даже имя ее произносил с придыханием. – С характером. Умная, насмешливая, дерзкая. Знаете, такое удачное сочетание – грузинская и славянская кровь. Красивая, цыганского типа, танцевала прекрасно. Причем старые танцы, танго, вальсы. Так что я не удивляюсь этому американцу…

Шибаев не спросил, откуда профессору известно про танцы. Танго и вальсы были из его времени, его поколение умело их танцевать. И он представил их обоих – девушку с цыганской внешностью и красавца-профессора, они кружатся, глядя друг другу в глаза. То, как Градов произнес ее имя, многое сказало Шибаеву. И связывало их больше, чем просто отношения профессора и студентки. Похоже, физрук не ошибался…

– Ее недолюбливали преподаватели, да и студенты. Но мы с ней находили общий язык. – Профессор снова замолчал. Сидел, рассматривал свои руки. Казалось, он забыл о Шибаеве.

Александр тоже молчал. Вопросов у него больше не имелось. Самое главное он узнал. А что там было между ними… Как говорит Алик – пусть прошлое хоронит своих мертвецов. «А жизнь прошла», – невольно подумал он, испытывая неловкость человека, подсмотревшего в замочную скважину чужую тайну.

– Мама у нее грузинка была, родственники за границей. Ляля рассказывала – в Аргентине, кажется. Не помню точно. Неужели… оттуда?

– Нет.

– Отца помню – бравый, молодцеватый…

Профессор смотрел мимо Шибаева. Тот кашлянул, напоминая о себе.

– Может, чай? Или кофе? – спохватился Градов. Ему не хотелось отпускать гостя. Шибаев вернул его в прошлое, и он снова на короткий миг превратился в молодого сильного и остроумного человека, популярного профессора с молодежными замашками и моложавой внешностью, любимца студентов, за которым бегали стайки влюбленных девочек.

Прощаясь, они обменялись рукопожатием. Профессор хотел о чем-то спросить – Шибаев видел, что он колеблется, не выпуская его руки. Но так и не решился, только попросил не забывать старика и в случае чего звонить – номер телефона имеется…

Сбегая по лестнице, Шибаев вспомнил, как живчик-физрук просил его зайти вечерком, обещал найти фотографии тех лет. Обоим – Виктору Павловичу и профессору Градову – хотелось вернуться в прошлое, вспомнить, потрогать его руками и поделиться.

И Шибаев подумал вдруг, что он тоже хочет вернуться. Ему казалось, что Инга ждет его где-то там, за поворотом: протяни руку – и дотронешься, еще заметен след. И над сверкающим Магистерским озером все так же пикируют синие тонкие, как маленькие веретенца, стрекозы, шелестит под ветром осока и плещет хвостом неторопливая рыба. Только их там нет и уже не будет никогда. Ни Шибаева, ни Инги…

И школьная подружка Кристина вся в прошлом, сводит счеты с беглым мужем и доказывает ему, что он слабак и ничтожество…

Такой расклад выпал им всем. Прошлое цепко держит их жесткими сильными пальцами и тащит назад. Вот только зачем?

Лишь адвокат Алик Дрючин раз и навсегда отодрал от себя цепкие пальцы прошлого и живет припеваючи настоящим, сделав своим девизом бессмертное «карпе дием!»[4] Пытался научить этой премудрости друга, но, увы, провалился. Не хотел Шибаев учиться. А может, не мог – не всем дано…

Шибаев знал этот дом – широкий, приземистый, вросший в землю. При виде его приходило в голову полузабытое «лабаз», тоже из прошлого. С толстыми стенами и проваленными глубоко внутрь подслеповатыми окнами-бойницами. Сглаженная, зализанная временем мощная лепнина, морщины-трещины, как удар молнии – дом-крепость, старый, доживающий второй век, угрюмый.

Он поднялся по скрипучей деревянной лестнице. Одуряюще воняло кошками и кухонной гарью. Он постучал в единственную дверь, осевшую и облупленную. В глазке мигнуло, и бесполый голос спросил:

– Кого надо?

Шибаев ответил.

– Она на работе. Скоро будет. Погуляйте пока во дворе.

Шибаев уселся на скамейку против подъезда и стал «гулять». Бросалось в глаза яркое пятно клумбы с цветами на толстых стеблях – майорами, кажется; тихо цвели мелкой бледной кашкой чахлые кусты; уходила в глубину двора к перекошенному сараю кривая тропинка. Время пролетело, не затронув этого места. Двор был пуст, патриархален и залит солнцем, сюда почти не долетал шум улицы. В таком доме не бывает детей, подумал Шибаев. Здесь доживают его, дома, ровесники. Он смотрел на маленькие окна с тусклыми стеклами и пытался угадать, которое из них принадлежит Елене Коваль.

Он узнал ее сразу – тонкая темноволосая женщина в сером костюме, с яркой продуктовой сумкой. Ее можно было назвать красивой или миловидной, если бы не выражение безразличия и усталости на маленьком бледном лице. Шибаев поднялся ей навстречу. Она настороженно взглянула и замедлила шаг.

– Коваль Елена… – Он улыбнулся.

– Владимировна, – сказала она, не ответив на его улыбку. – Что… вам?

– Елена Владимировна, меня зовут Александр Шибаев, я представляю частное детективное агентство, вот мое удостоверение.

Она скользнула взглядом по корочкам.

– Позвольте! – Он протянул руку к сумке.

Она убрала за спину.

– Что вам нужно?

– Мы не могли бы поговорить?

– О чем?

– Давайте присядем, – он махнул рукой на скамейку.

– Я спешу.

– Это не займет много времени. Мне нужна информация о вашей подруге Людмиле Савенко.

Шибаеву показалось, что женщина покачнулась. Она почти уронила свою тяжелую сумку. Шибаев подхватил и перенес на скамейку.

– Извините, устала как собака, да еще и без обеда, – пробормотала Елена, усаживаясь на скамейку. – И жара сумасшедшая, дышать нечем. Так что же вас интересует? И зачем?

– Вы учились с Людмилой Савенко в одной группе…

– Училась, ну и что? – Она не смотрела ему в лицо. На лбу выступили бисеринки пота.

– Говорят, вы дружили.

– Дружили. Послушайте, а в чем дело? Зачем это вам?

– Людмилу Савенко ищут родственники.

Что-то подсказывало Шибаеву, что она не поверит ему, весь его опыт говорил, что Елена Коваль со своим бледным и невыразительным личиком принадлежит к породе людей, которые никому не верят и постоянно ожидают подвоха – от людей, от судьбы, даже от природы – в виде дождя или града. Но, поверит или не поверит, он собирался придерживаться своей легенды. Вряд ли она станет выводить его на чистую воду.

– Хватились! Ее уже давно здесь нет.

– А где она?

– В Америке! Вышла замуж за американца.

– А когда она уехала?

– В восемьдесят шестом, кажется, или седьмом. Не помню точно.

– Вы с ней переписываетесь? Возможно, у вас есть ее адрес или телефон?

– Нет. Ни адреса, ни телефона у меня нет.

– Вы же дружили!

– Ну и что! – выкрикнула она. – Она уехала, а мы остались. У нее там своя жизнь.

– А с кем она переписывалась?

– Не знаю.

– С кем Людмила еще дружила?

– Со всеми. У нас была дружная группа.

– Вы часто собирались у нее на даче…

– Ну и что? Это преступление?

– Нет, конечно. Вы знакомы с ее мужем? Как его зовут?

– Не знаю, никогда его не видела. Ляля была очень скрытная. Мы до последнего дня ничего не знали.

– А где они познакомились?

– В кафе «Белая сова».

– Я знаю, что девятнадцатого августа восемьдесят шестого года вы собирались на даче Савенко…

– Возможно, не помню. – Елена упорно не смотрела на Шибаева, пальцы ее теребили пуговицу на жакете.

– А спустя несколько дней она забрала документы…

– Ну и что?

– Вы не помните, когда именно?

– Не помню.

– А когда она уехала?

– По-моему, в сентябре. Мы не виделись, она сразу отошла от нас. Да и дружба наша… сами понимаете.

Шибаев ждал.

– Какая между нами могла быть дружба! – Тон у нее сделался раздраженный. – Ляля высокомерная, издеваться любила, отец – генерал, мать – чуть ли не грузинская княжна, а моя мама – медсестра, и отца у меня не было. Из всех девочек она выбрала в подруги меня, я сначала опомниться не могла от радости, гордилась, дуреха, а потом поняла, почему. Я робкая была, неуверенная в себе, вот она и нашла себе… игрушку. На инязе училась городская элита, я туда попала случайно. – Она впервые взглянула ему в глаза, облизнула бледные, без помады, губы. – Понимаете, я была не из их команды. Мама подрабатывала, делала уколы на дому жене проректора и попросила за дочь. Вот меня и взяли. Я помню, как пришла на вступительный экзамен, едва живая от страха, и тут вдруг Ляля, шикарно одетая, самоуверенная, увидела меня и подмигнула – не бойся, мол. А после экзамена позвала в кафе, заказала шампанского, говорит, нужно отметить. С таким размахом, громко, с хохотом, все на нас смотрят, а я сижу, сжалась в комок от неловкости. Такая она была! Брала, что хотела. Вы спрашиваете, почему не писала… Да не нужно ей это, вот и не писала! Отрезала. Это она всегда умела.

– А с кем она встречалась?

Елена пожала плечами.

– Если вы о мальчиках… она многим нравилась, табуном за ней ходили.

– Не подскажете, кто еще был в группе? Мне придется с ними встретиться. И, возможно, с теми, кто был на даче девятнадцатого августа.

– Не помню точно… Кажется, Паша Кухар, потом Ира Рудницкая, Даша Койдан, братья Куртовы… они, правда, с нами не учились, их Даша привела… не помню, кто еще, нас много было… Андрей Иванов, по-моему…

– Интересная девушка эта Ляля Савенко, – заметил между прочим Шибаев.

– Интересная. Знаете, она была всякая. Иногда злая, иногда хоть к ране прикладывай, как будто два разных человека. И американец этот… мы даже не удивились, американец – это как выигрыш в лотерею, и выиграть могла только Ляля, понимаете?

Шибаев кивнул. Они помолчали. Он спросил:

– А вы работаете в школе?

– Я работаю в банке.

Шибаев не сумел скрыть удивления, и она сочла нужным пояснить:

– У меня не было способностей к языкам, это мама все мечтала, что я буду переводчицей, поеду за границу, выйду за принца. Когда я перевелась на экономический, она очень переживала. А мне с цифрами легче.

– А ваша мама…

– Мама умерла шесть лет назад от рака. А до этого долго болела.

– Извините, – пробормотал Шибаев. Она кивнула. – Вы упомянули о вашей соученице Рудницкой… Ирина, кажется? Как ее найти?

– Не знаю. Мы с ней сто лет не виделись. Говорили, она работает в какой-то турфирме.

– А Павел Кухар? Тот самый, что баллотируется в мэры?

– Он самый. Комсомольский вожак, нигде не тонет… – Тон у нее был злой. – Знаете, после отъезда Ляли мы перестали встречаться, нас больше ничто не держало вместе. Паша Кухар бегал за Лялей, без нее ему стало неинтересно. Ира дружила с Дашей, братья Куртовы были ее соседями, они так и держались четверкой. Если они потом и встречались, то без меня. Я доучилась до нового года и перевелась.

– А все остальные закончили иняз?

– Куртовы никогда не учились на нашем факультете, старший, Стас, учился в политехе, а младший, Денька, в летном училище. Кухар… даже не знаю, читала его биографию, сунули ее в почтовый ящик, вроде учился в народно-хозяйственном. Не помню точно. Может, перевелся. А может, у него два диплома, он способный…

Что-то проскользнуло в ее тоне, уже вторично, и не осталось незамеченным Шибаевым. Ему все-таки удалось разговорить ее. Кое-что она ему рассказала. Неохотно и настороженно вначале… Ей действительно легче с цифрами, чем с людьми. И не такие уж они были подруги – дочка бравого генерала и дочка бедной медсестры…

Мать умерла, а перед смертью долго болела. Значит ли это, что Елена Коваль одинока? Он взглянул на ее измученное лицо, синяки под глазами. Работает много? Вкалывает. Похоже, что одинока. Неудачница, которая до сих пор завидует своей подружке Ляле Савенко, блестящей американской невесте. Она им всем завидует…

Он проводил ее до подъезда, передал сумку. И вдруг спросил:

– А когда Людмила уехала, дату не помните? Может, кто-то ее провожал?

– Не знаю! – закричала Елена. – Господи, ну что вам еще от меня нужно? Я же все сказала!

– Да, спасибо, вы мне очень помогли. И еще… – Он помедлил. Она смотрела на него напряженным взглядом. – Если у вас есть фотографии Людмилы…

– Ничего у меня нет! – Она рванула дверь и скрылась в подъезде.

А Шибаев пошел домой, обдумывая детали встречи. Елена Коваль могла послать его подальше, общение с частными детективами – дело добровольное. Но не послала. Почему? Разговор с ним не доставил ей ни малейшего удовольствия, в отличие от физрука и Градова, и радости от возвращения в прошлое Елена не испытала, и тем не менее она ответила на его вопросы. Почему?

Алик Дрючин был странно молчалив, что Шибаев отметил не сразу. Не сразу, потому что он размышлял. Алик готовил ужин, Шибаев задумчиво ходил из кухни в гостиную, накрывал на стол. Когда они уже сидели за столом, Алик вдруг спросил:

– Саша, ты помнишь Анечку?

– Какую Анечку? – спросил Шибаев.

– Мою первую жену?

– Разве я ее видел? Не помню. Я даже не знал, что ее зовут Анечкой. Я думал, первой была Стелла.

– Стелла вторая. А первой была Анечка.

– И что?

– Понимаешь, сижу я сегодня в кафе, подходит парень, спрашивает: можно с вами поговорить? И называет меня по имени. Я думал, клиент, но для клиента он слишком молодой, совсем мальчишка. Садитесь, говорю. А он смотрит на меня и вдруг выдает: «Дядя Алик, вы меня не узнаете?» Я обалдел. Смотрю – и ничего, ну, ничего абсолютно в памяти не щелкает! А он говорит: «Я сын Анечки, вашей бывшей жены». Представляешь? Я прямо… Совсем тогда пацаненок был, лет шесть, не больше. Тощенький, бледненький, Кириллом звали, Кириком…

– А чего ему надо?

– Ничего, в том-то и дело. Просто поговорить. Садится он и вываливает всю свою жизнь. Анечка в Германии уже десять лет, приезжает редко. Воспитывает его бабушка, а через месяц он уходит в армию. И так мне его жалко стало – без отца, от армии не отбили, и такой же тощенький, только длинный стал. А у самого мыслишка подленькая – откосить от службы хочет, сейчас деньги просить будет. Говорю, если ты единственный кормилец, то не должны брать в армию, хочешь, узнаю? А он отвечает: «Не надо, дядя Алик, я сам хочу, вы же знаете бабушку. Вы не беспокойтесь, я карате занимаюсь, выдержу». Бабушка, моя теща бывшая, форменная ведьма. Анечка сбежала от нее в Германию, а Кирик сбегает в армию. А как там мама, спрашиваю. Да ничего, в порядке, последний раз приезжала четыре года назад. Посылки шлет и деньги. А вы…

Смотрит на меня так… не передать! Знаете, говорит, я иногда вижу вас в городе, но никогда не решался подойти, а сегодня решился, чтобы попрощаться. Вы мне как отец были, честное слово! – Голос у Алика дрогнул. Он сидел сгорбившись, не глядя на Шибаева, теребя кухонное полотенце. – Представляешь, Саша, ничего лучше у него в жизни не было! А мы прожили всего два года. Анечка славная была, но какая-то незрелая, мамаша ее совсем затуркала. И я представил себе, как она внука воспитывала, бедный пацан! – Алик закрыл лицо полотенцем и всхлипнул.

Шибаев перестал жевать. Алик, прыгающий кузнечиком по жизни, удивил его. Он не знал за ним подобной чувствительности. Подумав, сказал:

– Ну, пойди, проводи его, дай денег.

– Я так и думал, но ведь эта ведьма тоже припрется! Она же меня ненавидит! У нее дурной глаз, ей порчу наслать раз плюнуть… – Он с надеждой смотрел на Шибаева.

– Что? – спросил тот, почуяв недосказанность, повисшую в воздухе.

– Может, ты сходишь? Он дал адрес военкомата. Представляешь, всех будут провожать отцы, а его – эта ведьма!

– Не всех. Неужели ты веришь во всю эту фигню?

– В какую фигню? – не понял Алик.

– Ну… в дурной глаз… – Шибаев с трудом выговорил эту чушь и теперь чувствовал себя глупо.

– Ты ее не знаешь! Я, может, и не верю, но то, что она ведьма – факт! Ши-Бон, я тебя никогда ни о чем не просил…

Это было не совсем так, но Шибаев не стал спорить. Он был озадачен.

– Он сказал: «Я помню, как вы меня водили на детскую площадку, я держал вас за руку, и все думали, что вы мой настоящий папа». А я не помню! Я не помню, как водил его на эту чертову площадку, я даже не знаю, где она находится! А он помнит! Тощенький такой, уши торчат. Каратист!

Шибаев разлил водку, они чокнулись. Алик зажмурился и опрокинул одним махом. Шибаев медлил, разглядывая друга. Он вспомнил о собственном сыне Павлике, которого не видел уже месяц, и ему стало стыдно, хотя его вины здесь нет. Павлик болеет, и Вера сказала, пусть выздоровеет, тогда возьмешь. Но все равно, мог бы прийти, занести… фрукты там или конфеты. Но уж так не хочется видеть… даже не ее нового мужа, бизнесмена Славика, он-то как раз мужик ничего, понимающий, а свою бывшую, Веру то есть. По ее мнению, все, что он говорит, не так; работа – плевая, стыдно кому рассказать, здоровый мужик, а глупостями занимается; не состоялся, семьи нет, дружок – алкоголик. Это про Алика. И вообще все не так. И жили они не так, и сына он не воспитывает, устранился. А если бы не устранился, то все равно было бы не так. Шибаев не может понять – какие претензии? Разбежались, он сына берет на выходные, водит на картодром, в зоопарк или в кино, они сидят на лавочке, разговаривают. У Веры новая любовь, новая семья, Славик обеспечивает ее не в пример ему, Шибаеву, а радости, похоже, нет. Может, она тебя по-прежнему любит, высказывает интересную мысль Алик. Шибаев в ответ пожимает плечами. У него претензий к бывшей жене нет. Она неплохая, домовитая, готовит хорошо, а только… Даже и слова сразу не подберешь. Чего-то не хватает. Или наоборот – много. Характера много, бойцовских качеств много – для военных действий в самый раз, для мирной жизни – увы. А если бы она предложила опять все сначала, подковыривает психолог Алик, ты бы… как? Он смотрит испытующе, стремясь проникнуть в глубины тайных желаний друга. Она у тебя хорошая, говорит Алик. Основательная. Тыл, крепость.

– А ты бы с ней смог? – спрашивает Шибаев.

– Упаси бог! – вскрикивает Алик, хватаясь за сердце. – Я ее всегда боялся. Она у тебя какая-то… – Он задумывается на миг и выпаливает: – Беспросветная!

Шибаев кивает и выпивает водку.

– Так ты пойдешь? – спрашивает Алик.

– Куда?

– Проводить. И адрес части возьмешь. Сходишь?

– Схожу. Пойдем вместе. Не бойся, у меня по части ведьм большой опыт.

– Ладно, – легко соглашается Алик и снова наполняет стаканы. – За детей!

– А что нового по скелету? – спрашивает он уже за чаем.

– Почти ничего. Ищу зацепку.

– Есть?

– Не знаю. Понимаешь, Алик, Людмила Савенко была незаурядной личностью. Мужчины ее до сих пор помнят…

– Какие мужчины?

– Профессор английского языка и физрук. Люди они совершенно разные, но с обоими она… Вспоминают ее со слезами.

– А кто это Людмила Савенко? – Язык у Алика уже заплетается.

– Дочка генерала Савенко. Ты про скелет на даче помнишь?

– Про скелет помню, а при чем здесь эта Людмила?

– Пока не знаю. Девица была высокомерная, ни в чем себе не отказывала, крутила с преподавателями, при этом прекрасно училась. Ей завидовали и ее не любили. Плюс деньги. Папины деньги и папин статус. И вдруг она встречает американца, которого никто ни разу не видел, попал он в наш город совершенно случайно. Профессор до сих пор простить ей не может, что не попрощалась, а ведь не чужие, говорят, роман был бурный, он чуть семью не оставил. Влюбилась в американца, забрала документы из института и поминай как звали! Уехала с ним в Америку. Причем близкая подруга, которая ее тоже не любила и завидовала, ничего не знает, в аэропорт не ездила, только и сказала, что познакомились они, Ляля и американец, в «Белой сове». И ни письма, ни звонка с тех пор. Как сгинула. Отец погиб в восемьдесят четвертом, мать умерла год спустя, Людмила уехала в восемьдесят шестом, в августе или сентябре. Никого не осталось. Все.

– И что? – Алик вопросительно смотрел на Шибаева.

– Не знаю. Последний раз золотая молодежь собиралась на генеральской даче девятнадцатого августа восемьдесят шестого, сосед запомнил, он как раз тогда женился. Они очень шумели, жгли костер и лили в него бензин. Так они развлекались. И после этого никто больше на даче не появлялся.

– Но ведь она уехала!

– Уехала. После чего компания распалась, они с тех пор не встречались. Подруга ушла из института, перевелась на экономический. Парень, с которым Людмила встречалась, тоже перевелся… возможно. Кстати, его фамилия Кухар. Павел Кухар.

– Кухар? Будущий мэр?

– Он самый.

– Подожди! – Алик вскочил с места и побежал в прихожую. Вернулся через минуту с листовкой, протянул Шибаеву. – Предвыборная программа! Сунули под дверь.

Шибаев взял. Пробежал глазами.

– Читай! – Алик подпер голову кулаком и приготовился слушать.

– Все или отдельные места?

– Можно отдельные.

– …уверенность в будущем… от нас, от нашего выбора… вызовы, стоящие перед нами всеми… – забубнил Шибаев. – Сохранение демократии, преодоление экономического кризиса, смена политической элиты… рабочие места… благоустройство города… – Он поднял глаза на Алика. – Еще?

– Хватит! – Алик махнул рукой. – Особенно впечатляет смена политической элиты на местном уровне. И все остальное. – Он хмыкнул. – Партия умеренного прогресса в рамках закона.

– Партия умеренного прогресса? Так называется его партия? – удивился Шибаев. – Не слышал.

– Да нет, это у Карела Чапека. Он издевался над политиками. Ты с Кухаром тоже хочешь встретиться?

– Пока не знаю. Да и зачем? Ничего нового я не услышу. Почему-то я уверен, что ни адреса, ни телефона Людмилы у Кухара нет. И в аэропорт он с ней… или с ними не ездил, и мужа-американца в глаза не видел. Никто его не видел. Никто их не провожал. Ни с кем из них она не переписывалась. Похоже, она просто исчезла.

– Не факт, может, кто-нибудь и видел, ты же повидал только двух… трех? – возразил Алик. Помолчал немного и спросил: – Ты думаешь… это она?

– Откуда я знаю!

– Но ведь все считают, что Савенко уехала. Слух недаром пошел, кто-то же знал, были свидетели. Подруга знала. Преподаватели. Весь курс. Да что там курс! Весь институт! Там одни девчонки, а тут такая история. Подумай сам своей головой…

– Думаю. Знали со слов той же подруги. И друзей. У подруги даже фотографии Ляли нет, если не врет. Я не понимаю, зачем она со мной вообще говорила. Смотрела волком, с трудом сдерживалась. Послала бы подальше, да и дело с концом.

– Любопытство, Саша, особенно женское, страшная сила. Хотя и мужское тоже. А потом… – Алик задумался. – Ну, а если… там у них действительно что-то произошло, то эта подруга хочет знать, что тебе известно.

– Думаешь, она боится?

– Не исключено, – важно сказал Алик. Они посмотрели друг на друга. Алик с трудом сфокусировал взгляд на Шибаеве. – С другой стороны… может, просто любопытство, богатые родственники, все такое… как в сериале. Женщины такие сюжеты любят. Двадцать пять лет… Попробуй, найди свидетелей. Мало ли, чей это скелет! А то, что Ляля не писала… это ни о чем не говорит. Не хотела, вот и не писала. Я тоже никому не пишу и ни с кем не встречаюсь. Принципиально. Встретился однажды по дурости с друзьями детства… – Алик помрачнел при воспоминании об одноклассниках. – А та, другая, женщина генерала? В белом платье?

– О ней вообще ничего не известно.

– Можно сходить в Дом офицеров, расспросить осторожно. Не на улице же он с ней познакомился, может, своя, работала у них… где-нибудь в библиотеке.

– Может, и на улице.

– Не исключено, – не стал спорить Алик и задумался, пытаясь вспомнить, когда он в последний раз знакомился на улице. Получалось, очень давно. Алик слегка огорчился и подумал: «Старею». У него даже мелькнула мысль немедленно выйти из дома и познакомиться с какой-нибудь хорошей девушкой… в белом платье! Пришло на память всякое-разное, какие-то фиалки, упоительный запах сирени, весна, цветущие деревья… майский дождь. Опять-таки, первый поцелуй. И стихи о любви. Эх, любовь!

Алик был сентиментален, но, как ни странно, ему удавалось отделять сентиментальность от адвокатской практики – адвокаты, как правило, люди трезвые и здравомыслящие. Он поймал на себе заинтересованный взгляд Шибаева, смутился и потянулся за бутылкой.

– Знаешь, Саша, ты как-то все усложняешь! Скажи своей Кристине, пусть не мается дурью и посадит кусты. Хочешь, вместе посадим? Или дачу на фиг продадим! Клиент всегда найдется. Кого в наше время испугает какой-то неизвестный скелет! Ну, давай, за все хорошее! Кстати, как у тебя с Кристиной? – спросил он через минуту, рассматривая бутылку водки на свет.

– У меня с Кристиной хорошо, – ответил Шибаев.

– Тогда почему ты дома? По-моему, я тебя не видел уже неделю.

– У нее семейное торжество, – ответил Шибаев.

– А тебя не позвали?

– Я сам не пошел. Годовщина смерти отца… Ты бы пошел?

Алик пожал плечами.

– А… вообще как?

Теперь дернул плечом Шибаев.

– Никогда не нужно возвращаться? – догадался Алик.

– Все-то ты знаешь. Иногда нужно.

Алик глубокомысленно покивал.

Ирину Рудницкую он нашел почти сразу. В городе было пятнадцать турагентств, и в пятом (всего-навсего, в пятом, а не в десятом или пятнадцатом!) ему сказали, что здесь такая работает, но сегодня ее нет. Прорвало не то канализацию, не то соседи сверху залили, вот она и взяла отгул. Номер мобильника он получил тут же, а после некоторой заминки и домашний адрес. Шибаев с трудом удержался, чтобы не попенять девичьему голоску на отсутствие бдительности. Потом он понял, почему ему не отказались сообщить секретные данные – он мог оказаться потенциальным клиентом, а упускать клиента не в правилах заведения, особенно в условиях экономического кризиса. А возможно, все было гораздо проще, и Рудницкая по неизвестной причине разрешила коллегам ничего о ней не скрывать.

Он не стал звонить, а отправился прямиком по указанному адресу. Он надеялся, что Елена Коваль еще не успела сообщить бывшей однокурснице о его вчерашнем визите и ему удастся захватить Рудницкую врасплох и увидеть реакцию на имя Людмилы Савенко. Уловить «язык мимики и тела», как говорит продвинутый адвокат Алик Дрючин, который, работая с клиентами, придает этому значение даже большее, чем словам. Как Шибаев понимал, особой дружбы между женщинами не было. Он вспомнил, как физрук Виктор Павлович отозвался о Рудницкой. Красивая девка, но злая, сказал тот. Значило ли это, что ему не обломилось? А Людмила была незлой, потому что обломилось?

Он надеялся также, что Рудницкая дома, причем, одна. Он затруднился бы ответить самому себе, что же он ищет. Мысль, что женский скелет принадлежал Людмиле Савенко, казалась вполне абсурдной – что-нибудь да «вылезло» бы за двадцать пять лет. Какое чудовищное стечение обстоятельств должно быть, чтобы ничего – ровным счетом ничего – не «вылезло» за четверть века. Человек исчез, и ничего! Осталась легенда. Ни вопросов, ни любопытства друзей и соседей, ни свидетелей, видевших хоть что-то, ни слухов, ни подозрений… Даже ближайшая подруга ничего толком не знает. Слухи возникают из ничего, на пустом месте, а тут такое событие – роман с американцем! Да еще в те времена. Толпы должны были собираться у дома, чтобы увидеть их своими глазами. А если гипотетически, как говорит Алик… Если предположить гипотетически, что это все-таки Людмила Савенко… там, на даче. Что произошло потом? Что стало с квартирой генерала? Вещами? Ювелирными изделиями? Соседи ведь были, дом не для простых смертных, все друг друга знали. Не могли не знать. А когда опечатывали квартиру, неужели никто ничего не проверил? Или квартира оставалась за Людмилой сколько лет? Нужно найти соседей и спросить. Придется найти.

Вопросы, вопросы… И главный – стоит ли? За давностью лет прекратить и забыть. Куст сирени запросто решил бы дело…

Ему повезло. Ирина Рудницкая оказалась дома. Она распахнула дверь, не спросив кто. Разъяренная фурия в кое-как застегнутом пестром халатике и босиком. С мокрой тряпкой в руке. Шибаев попятился, ему показалось, что Ирина взмахнула своим орудием. Он успел заметить, что под халатом у нее лишь трусики – черные, кружевные. Фурия гаркнула:

– Сколько можно! Я вам позвонила еще утром! Вода хлещет без передыху, не успеваю убирать! Дармоеды жэковские, прости господи! Чтоб вы пропали! Пользы от вас как от козлов! – Голосина у нее был мощный.

Шибаев вошел, а она помчалась по коридору в ванную, как он догадался. Халат летел ей вслед, развевались длинные черные волосы, звонко шлепали по полу босые ноги. При этом она не переставала ругаться. Озадаченный Шибаев задержался на пороге.

– Ну! – Она обернулась. – Чего стал? Давай сюда!

Он пошел на зов. А что ему еще оставалось делать?

Вода хлестала из-под ванны, в водовороте на полу плавал мелкий мусор, вымытый из углов.

Он присел на корточки, заглянул под ванну. Посмотрел на хозяйку снизу вверх и выстрелил наугад:

– Вам же велели перекрыть воду!

– Откуда я знаю, как ее перекрыть? – заорала она. – Вы же сразу повесили трубку! Я к соседям – нигде никого, прямо вымерли все. А тут потоп, не успеваю убирать!

Шибаев сунул руку под ванну, нащупал кран, повернул. Поток тут же превратился в тоненькую струйку и через минуту иссяк.

– Блин! – Ирина всплеснула руками. – Вот зараза! А я как идиотка, и ни одной *censored* рядом! Давай, починяй!

– Я не из жэка, – сказал Шибаев, поднимаясь.

Ирина попятилась, одной рукой запахнула на груди халат, не выпуская тряпки из другой. Поправила волосы.

– А откуда?

– Меня зовут Александр Шибаев. Мы могли бы поговорить?

Имя его не произвело на Ирину никакого впечатления, и Шибаев понял, что Елена Коваль ей не звонила. То ли не сочла нужным, то ли не знала телефона.

– На предмет? – спросила она ершисто, рассматривая его в упор, но уже готовая улыбнуться. Глаза заиграли опасно.

– Я частный детектив, ищу человека, которого вы, возможно, когда-то знали.

– Какого человека? – спросила она безмятежно. – У меня никто не пропадал.

– Людмилу Савенко.

Она отвела взгляд, облизнула губы. Повторила:

– Ляльку Савенко? А я при чем?

– Вы с ней дружили, учились вместе.

– Только и всего. Мы никогда не были близки. – Она повернулась и пошла из ванной комнаты. Шибаев последовал за ней. – Прошу вас! Мне нужно переодеться.

Она посторонилась, пропуская его, и исчезла. Шибаев остался один в большой комнате, где все было горячего желто-оранжевого колера – задернутые портьеры на окнах, ковер на полу, два разновеликих кожаных дивана друг против друга и кожаные и шелковые вперемешку подушки. Даже дерево в китайской вазе на полу цвело крупными желтыми цветами, из середины каждого цветка торчал мощный красный хобот с кисточкой. Воздух в комнате казался тоже желтым.

Александр осторожно опустился на больший диван. Диван затрещал, и Шибаев испуганно застыл.

Ирина появилась через несколько минут. Она переоделась в джинсы и оранжевую майку без рукавов. Волосы заколола на затылке. Она даже успела подкраситься, и ее громадные карие глаза стали еще больше. Смуглая и гибкая, она была, как заинтересованно прикинул Шибаев, лет на десять старше его. Ровесница Елены Коваль, она смотрелась совершенно иначе: живая, в ней вибрирует каждый нерв, и в драку она бросается, как понял Шибаев с высоты собственного житейского опыта, не раздумывая.

Она уселась напротив гостя, сложила руки на коленях, уставилась вопросительно. Ему показалось, она изо всех сил сдерживается, чтобы не заорать на него, не наброситься и не вытолкать вон. Он правда не понимал, что вызвало такой гнев. То ли потоп в ванной, то ли имя Людмилы Савенко.

Она ждала молча, только смотрела в упор. Шибаев кашлянул и повторил:

– Людмила Савенко… Что вам известно о ней?

– Ничего! Она сняла америкоса и слиняла в Штаты. Повезло! – Молодежный сленг не вязался с ее возрастом, но, удивительное дело, был органичен с ней по выразительности.

– Она вам не писала оттуда?

– Она бы мне никогда не написала! Может, Ленке Коваль. Они… дружили. – Последнее слово она выплюнула презрительно.

– Какие у вас были отношения?

– А при чем тут наши отношения? Кстати, а кто ее ищет? Грузинские князья?

Она вложила в последнию фразу столько яду, что Шибаев промолчал, понимая: Ирина завелась окончательно и не успокоится, пока не выскажется, и понукать ее не нужно – достаточно внимательно слушать.

– Отношений у нас не было никаких, если вам уж так необходимо знать. Лялька была дрянью. Дрянью! Беспринципной дрянью и шлюхой! Она путалась со всеми! С преподавателями, со студентами, со всеми!

– Вы собирались на ее даче…

– Ну, собирались. И что? Надо же где-то собираться, а у них дачка что надо! Генеральская. И провиант. Но мы не дружили, спросите у Ленки Коваль. Тоже еще дурища! Лялька над ней издевалась, а она только глазками хлопала.

– Вы видели ее мужа?

– Америкоса? Не видела.

– А когда вы видели Людмилу в последний раз?

– Не помню, в сентябре, кажется. Не помню.

– Возможно, вы виделись, когда она забирала документы?

– Документы забрала Ленка Коваль, верный оруженосец королевы.

– Может, кто-нибудь из тех, кто бывал на даче, знает что-нибудь?

– А кто там еще был? – Она задумалась. – Дашка Койдан, кажется. Эта клуша никогда ничего не знает.

– Братья Куртовы, возможно…

Ирина посмотрела в окно, помедлила и наконец сказала:

– Денька разбился где-то за пределами страны, исполнял интернациональный долг, уже лет двадцать как. Стас теперь живет в Италии. – Она помолчала. – А кто ж еще? Паша Кухар, надежа и опора нашей городской демократии. Можно сказать, не вылазил от них, чуть не полы мыл и на базар гонял, метил в генеральские зятья. И Андрюша Иванов с физвоспитания. Здоровый парень, под два метра, но головкой не вышел, глуповат, сила есть, ума не надо! Но хорош собой! Аполлон. Больше никого не помню. Бывали всякие разные, случайные, даже один раз наш физкультурник, жлоб из жлобов. Никого не пропускал, за любой юбкой летел в огонь и воду. Глаз горел. Лялька его сразу бросила, а он ходил следом как собака. Вот и вся наша компания…

– Вы с ними встречаетесь?

– Не ваше дело! Еще вопросы будут? – Она смотрела на Шибаева, раздувая ноздри, в глазах прыгали черти. – Хотите вина?

Он кивнул. Она поднялась, прошла мимо него, задев коленом. Достала из серванта бокалы, бутылку и штопор. Протянула Шибаеву. Уселась рядом. Смотрела, как он открывает бутылку. К его удивлению, вино оказалось хорошим портвейном.

– Неужели грузинское наследство? – спросила, протягивая бокал и чокаясь. – Дождалась Лялька. Судьба… Слушай, давай за судьбу! Ты веришь в судьбу?

Она перешла на «ты» и смотрела на него в упор шальными глазами. Шибаев кивнул. Отпил, поставил бокал на стеклянный столик. Ирина, запрокинув голову, выпила залпом, со стуком поставила бокал туда же.

– Институт – лучшие годы моей жизни! – выдохнула она страстно. – Большие надежды, большая любовь, большое будущее. Работа за границей, муж дипломат, все впереди. И что в осадке? Занюханное турбюро! Копейки! Десять лет в школе с имбецилами! Два *censored*а супруга! – Она достала из-под оранжевой подушки пачку сигарет, пошарила в кармана джинсов в поисках зажигалки. Сунула сигарету в рот, пощелкала зажигалкой. Затянулась, выпустила дым. – Никак не брошу! А ты?.. – Шибаев покачал головой – нет. – Молодец! А мой первый курил, интеллигент вшивый, пепел по всем углам! Трубку он курил, классик! Трус! Я в него как-то тарелкой бросила, так он заплакал, представляешь? Шелупонь! А недавно книжку выпустил, смотрю, глазам не верю! Лирика, «Лунный дождь» называется. На фотке он с трубкой, морда солидная, бороду отпустил. Стихи! – Она рассмеялась и закашлялась. – Другой – строительная мафия, хапуга, двух слов связать не мог, даже стырить толком не умел, погорел как швед под Полтавой. Хорошо, развестись успели до посадки. Вот и получается, что ничего стоящего в моей жизни после института не было. Ничего, и точка. Понимаешь?

Шибаев молча внимал.

– У нас преподаватели были класс! Молодые, по заграницам работали, нахватались там, смелые, чуть не диссиденты. И Серж, конечно! Наш завкафедрой, Сережа Градов после Штатов, весь из себя. Единственный мужик на всю богадельню, остальные в коротких штанах и в разных носках! – Она снова рассмеялась зло, остервенело потыкала сигаретой в пепельницу. – Не веришь? Точно, был такой. Историю читал, в разных носках ходил. И зад как чемодан. А Серж с нами в волейбол играл! Длинный, спортивный, сильный… Как он мяч гасил! Стон стоял! Все девки поголовно втюрились, смотреть на него бегали, завидовали нам до зеленых соплей. А мы свысока, мы – иняз, не такие, высшая каста, нос драли, выкобенивались. И шмотки импортные у фарцы доставали втридорога. Серж сразу на меня глаз положил, так и кидал косяки, а потом его Лялька отбила. Он чуть семью из-за нее не бросил, двоих детей, но его наш ректор вызвал на ковер и вправил мозги. Жена у него никакая была, но дочка бывшего министра, потому и рос наш Серж – то Штаты, то кафедра, то кандидатская, все легко. Самый молодой профессор, на носу веснушки, рыжий, улыбка на тридцать два, американский акцент – никто ни хрена не понимал! А ведь ему уже за сорок было, а на вид совсем мальчишка. Я видела его в прошлом году в троллейбусе, старый стал, облез, какая-то соплячка с голым пупом ему место уступила, он сел, руки сложил, а руки тоже старые, в пятнах, как у ящерицы. Я сначала хотела подойти, потом передумала – зачем? И сказать-то нечего. Вся жизнь коту под хвост! Ну, скажи! Скажи! – Она схватила Шибаева за руки. – Скажи, что со мной не так? Я же самая красивая на факультете была! За мной все летное училище бегало! И что? А? Скажи!

Она опьянела. И от этого стала еще злее. Ирина сжимала его руки горячими влажными ладонями, упиралась коленями ему в колени, заглядывала в глаза своими громадными без зрачков глазами. Шибаев осторожно высвободился, потянулся за бутылкой, плеснул на дно ее бокала.

– Я всегда Ляльку ненавидела! Радовалась, когда она… уехала, только стало еще хуже. Скучно стало, жизнь замерла. Враг мобилизует. И Серж полинял, плешь появилась, и в волейбол больше не играл. Все разбежались кто куда. Ленка Коваль перевелась, и Пашка Кухар перевелся. Уже не собирались и не виделись. За мной мой будущий стал бегать, про наш факультет статью написал. С трубкой ходил, табак ванильный, цветы, стихи… Бездарные! Я и пошла. Дура, мне бы рвать отсюда! Ну, что со мной не так?

Она зарыдала. Шибаев погладил ее по плечу, а Ирина вдруг припала к его груди. Он отвел руку, и она нерешительно повисла в воздухе. Ирина напоминала ему дикое и опасное животное, о котором не знаешь – то ли укусит, то ли убежит. Она рыдала самозабвенно, обнимая его сильными тонкими руками. Он вспомнил Кристину, которая тоже рыдала, сидя у него на коленях, дыша горячо ему в шею. Волосы Ирины пахли нежно и пряно. Она подняла голову, потянулась губами к его губам, на него пахнуло табаком… И тут вдруг раздался звонок в дверь. Чары развеялись. Шибаев вздрогнул и с облегчением вскочил. Ирина сидела с опущенной головой. Потом встала, с силой провела ладонями по лицу и, не глядя на Шибаева, вышла. Спустя минуту из прихожей донесся ее громкий раздраженный голос. Шибаев понял, что появился наконец человек из жэка.

Он перевел дух только на лестнице. Вышел из темного подъезда, вдохнул горячий воздух, постоял, прищурившись на солнце, и пошел со двора.

Сцена произвела на него гнетущее впечатление. Он так и не понял, был ли разыгран спектакль – как-то уж очень быстро она пришла в себя после рыданий и отправилась открывать, – или Ирина действительно нездоровый психически человек. Еще один, у которого все в прошлом…

А документы Савенко из института забрала подружка Елена Коваль. И почему-то забыла упомянуть об этом.

– Саша, Коля Астахов звонил, – сообщил Алик Дрючин за ужином. – На тебя телега пришла, ветераны требуют прекратить очернять память Героя Советского Союза генерала Савенко, а также строго одернуть и призвать к ответственности сомнительного сыщика Шибаева, позволяющего себе и бросающего тень.

– Дать по грязным лапам, – сказал Шибаев. – Я выиграл, с тебя причитается. А откуда Коля знает? Не ему же писали.

Капитан Астахов был сотрудником районного отдела внутренних дел и старым знакомым Дрючина и Шибаева, и отношения у них то складывались, то не складывались, в зависимости от обстоятельств.

– Случайно услышал. Тебе не все равно? Я сразу сказал, что это гиблое дело. Скажи Кристине, чтоб не маялась дурью.

Шибаев задумчиво смотрел на Алика, и тот, не выдержав, спросил:

– Что?

– А то, что теперь придется идти до конца. Не получится бросить и посадить куст.

– Почему?

– Если бы Якубов думал своей головой, как ты любишь говорить, он бы письма не писал. Но он не думал и поэтому написал. Если вчера город знал, что где-то на даче нашли скелет, знал и забыл – у всех своих проблем хватает, то теперь обыватели узнают, что скелет нашли на бывшей даче генерала Савенко, дело открыли и тут же закрыли, так как вмешались ветераны, а дыма без огня не бывает.

– Завтра забудут, – беспечно заметил Алик. – Сам говоришь, у всех проблем выше крыши.

– Когда-нибудь забудут, конечно, но ты же сам знаешь – все читают между строк и видят одну чернуху. Теперь генерал Савенко и скелет повязаны намертво. Якубов сдуру бросился на амбразуру, которой не было, и лажанулся. Не генерал это, мы с тобой обсуждали, помнишь? Не стал бы он закапывать труп у себя на даче. И я бы не стал. Насчет тебя… не знаю. – Он искоса взглянул на Алика. Тот только фыркнул возмущенно. – Как я понимаю, ты тоже не станешь в случае чего. Хотя на твоей даче можно закопать по причине ее удаленности и безлюдья. Если бы с его женщиной что-то случилось, я уверен, у генерала хватило бы мозгов и возможностей решить вопрос иначе. Согласен?

– Ну… – промычал Алик.

– Молодец. Дуболом Якубов думать не хочет, предпочитает отдавать приказы. Тень бросаю не я, тень бросает он. И теперь, если все *censored*ить…

– Я бы на твоем месте все-таки подумал, – перебил Алик.

– Генерала не жалко? – спросил Шибаев. – Это же элементарно… Дрючин! – Он постучал себя пальцем по лбу. – Отмыть боевого генерала может только один человек, и этот человек – я.

– Думаешь, ему нужна твоя защита? – Алика задел намек на доктора Ватсона, которого он всегда считал недалеким малым.

– Будем считать, что она нужна мне. А также всему прогрессивному человечеству.

– Расскажи давай, что ты собака-ищейка, и если взял след… – пробурчал Алик. – Тебе всегда недоставало гибкости, еще в школе.

– Мне много чего недостает, – на диво мирно согласился Шибаев. – Такой уж я… недостаточный.

– Значит, это не женщина в белом? – подвел черту Алик.

– Не знаю.

– Но ты же сам сказал! – возмутился Алик. – А кто тогда? Людмила Савенко?

Шибаев пожал плечами.

– Документы Людмилы Савенко забрала из института ее подруга Елена Коваль. Мне она об этом не сказала. А вот зачем сказала Ирина, я не знаю.

– Я тебя умоляю! – вскричал Алик. – Не придала значения, проговорилась, мало ли… Ты что, думаешь, она не уехала? Думаешь, это ее скелет? Неужели можно вот так, за здорово живешь, бесследно исчезнуть, и никто ничего? За все двадцать пять лет? Знаешь, это… даже не смешно! Это из области фантастики! Ведь не кто-нибудь, а известная личность, полгорода знакомых… Да одни соседи! Не верю!

– Семьи у нее не было, документы забрала подруга. Друзья рассказывают всем, что она уехала. Стечение обстоятельств, везение, затмение… Не знаю. Странно, согласен.

– А Ирина Рудницкая? – вспомнил Алик. – Что за фигура?

– Черт ее знает! Не то хорошая актриса, не то психопатка. Злая, крикливая, возможно, пьющая.

– Руки дрожат? – заинтересовался Алик.

– Не заметил. Рассказала, что всю жизнь ненавидела Людмилу Савенко. Физкультурник назвал их соперницами. Завидовала ей. И всю дорогу по жизни ей не везет. Работа никакая, мужья попались ничтожества, первого она била, второй сидит. После развода первый очень вырос и издал книгу стихов, что обидно. Денег нет, счастья тоже нет. Людмила уехала, связей с ней она не поддерживает и никогда не поддерживала. Именно Ирина сказала, что документы Савенко из института забрала Елена Коваль. И вообще, вся их компания после отъезда Людмилы разбежалась. Похоже, они не хотели больше друг друга видеть. А Елена Коваль и Павел Кухар даже перевелись в другие вузы. Как будто в бега ударились.

– Красивая?

– Ничего. Фигура хорошая, ноги длинные. Но злая.

– В злых женщинах есть драйв, – заметил знаток дам Алик. – С ними не соскучишься. Терпеть не могу коров!

– Дать ее телефон?

Алик только вздохнул.

Алик Дрючин прошелся словесно по французской щетине Шибаева, в смысле, похвалил, и тот в знак протеста побрился, употребив сгоряча Аликов лосьон для бритья, о чем сразу же пожалел. У адвоката была маленькая слабость – а у кого их нет? Он любил косметику, причем убойной силы, и теперь от Шибаева несло как из парфюмерной лавки. Или от недорогой женщины. Попросту говоря, шлюхи. Это вывело его из равновесия, и он спросил, сколько Алик еще будет ошиваться в его квартире. На что тот справедливо заметил, что нечего хватать чужое.

К бывшему дому генерала Савенко Шибаев отправился пешком, чтобы хоть немного развеять запах лосьона. Адрес ему накануне сообщил по телефону физкультурник в обмен на обещание заглянуть в ближайшее время на чай.

Дом был сталинский, штучной работы, с большим раздолбанным двором, старыми деревьями и небогатыми клумбами. Двое с пивными банками уютно устроились под корявой яблоней и негромко разговаривали – доносился отчетливый мат. Шибаев огляделся. Нужный ему подъезд был закрыт, двор, за исключением пары под яблоней, пуст. Он постоял нерешительно, и тут его окликнули. «Молодой человек! – позвал откуда-то женский голос. – Кого вам надо?» Шибаев повертел головой, и голос сказал: «Смотрите на балкон! Я здесь!» Он послушно задрал голову. Над перилами мощного, в индустриальном стиле, балкона с тумбами виднелась дамская голова в хорошенькой соломенной шляпке. Обладательница шляпки помахала ему рукой. Шибаев поклонился.

– Вы не из ОМОНа? – спросила дама в шляпке. – Это я вам звонила!

– Что-нибудь случилось? – разумеется, спросил Шибаев.

– Видите вон ту идиллию? – Дама перешла на громкий шепот. – Под деревом? Пьют пиво? Видите?

– Вижу, – признался Шибаев. – И… что?

– Они здесь каждый день пьют и выражаются. А тут дети! Если вы из ОМОНа, наведите порядок.

– Я вообще-то по другому делу, – сообщил Шибаев.

– По какому?

Он оглянулся. Из-под яблони отчетливо долетел мат.

– Мы не могли бы поговорить конфиденциально, без свидетелей?

– Код шестнадцать сорок! – сказала после секундной заминки дама в шляпке. – Второй этаж, квартира шесть. Дверь открыта.

Гулкий коридор, громоздкий, как старый сундук, был наполнен ревматическим эхом, которое явно помнило лучшие дни. Широкая лестница, неприличные слова на стенах, лязгающие почтовые ящики. Шибаев поднимался, а пространство вокруг поскрипывало, потрескивало и шорхало. Дверь действительно была открыта – на длину цепочки. В щели трясла полями знакомая соломенная шляпка.

– Покажите документы!

Шибаев сунул в щель свое удостоверение «частного предпринимателя».

– Так вы не из ОМОНа? – спросила шляпка, изучив документ.

– Я представляю детективное агентство, – объяснил Шибаев и добавил: – Мы с ними сотрудничаем.

– И с прессой?

– Нет, с прессой не сотрудничаем.

– Жаль. Входите!

Дверь распахнулась. Шибаев вошел. Густой дух старых вещей ударил ему в нос – сложная смесь из запахов нафталина, мастики для пола, сырости, лежалой одежды. Квартира была забита мебелью, всюду тесно стояли шкафы, серванты, китайские шкафчики, горки с тусклым хрусталем за тусклыми стеклами, кресла, подставочки с вазами и статуэтками; у окна раскинулся старинный открытый рояль с нечитаемой позолоченной готикой названия и высилась гора нот на скамеечке рядом. Тяжелые бархатные гардины создавали полумрак, который язык не поворачивался назвать уютным, а скорее мрачным и угрожающим. Голоса напрочь увязали в вещах и звучали глухо. Единственной оптимистической нотой здесь являлась распахнутая дверь балкона – кружевная занавеска парусила на легком сквознячке. На громадной картине над диваном нежились обнаженные гаремные красавицы в натуральную величину.

– Ужас, правда? – спросила хозяйка, проследив взгляд Шибаева. – Надо бы продать или выбросить, но рука не поднимается. Муж любил ее, тащил чуть ли не на себе из Берлина.

Теперь Шибаев смог рассмотреть ее как следует – небольшая изящная женщина в длинном полотняном платье с кружевными прошвами, пышными волосами радикального черного цвета и массой звякающих серебряных украшений. В соломенной шляпке. На вид ей было лет шестьдесят с гаком.

– Я люблю себя в шляпе, – сказала она, глядя на Шибаева широко расставленными бледо-голубыми глазами, и он вздрогнул – неужели читает мысли? – Искусство носить шляпу исчезнет вместе с моим поколением. Но не беда, – утешила себя или его она. – Жизнь все равно продолжается.

Свои фразы дама обрывала внезапно, что рождало в слушателе чувство недосказанности и в то же время причастности к некоему тайному взаимопониманию. Наступило молчание. Женщина не сводила с него своих бледных с легкой сумасшедшинкой глаз – что-что, а паузу держать она умела!

– Меня зовут Евгения Львовна, – сообщила она наконец. – Я все ждала, что вы спросите, но вы, похоже, растерялись. – Она издала легкий журчащий смешок. – Я всегда производила известное впечатление на мужчин.

– Извините, – пробормотал Шибаев. – Меня зовут…

– Я видела, – перебила она его. – Я буду звать вас Алексом. Итак, Алекс, чем могу быть полезна? Может, чай? Или кофе? Вино? У меня есть виски.

– Спасибо, я на работе. А почему вы спросили про прессу? – Шибаев чувствовал, что подпадает под ее безумную магию.

– Почему я спросила про прессу… – повторила она. – Видите ли, у нас на четвертом этаже квартира сдается почасово, вы понимаете, о чем я. Мы писали, жаловались, но везде круговая порука. Райотдел сделал вид, что открыл дело, а потом закрыл. Пресса тоже отказалась – говорят, мелкая тема. Таких квартир на час в городе как бездомных кошек. Если бы хоть эти… съемщики вели себя прилично! Увы. – Она осуждающе покачала головой. – Но вы же частный сыщик! Вы из другой структуры!

Шибаев не понял, что она имеет в виду, вид у него был, видимо, глуповатый, и она сочла нужным пояснить. Сказала раздельно, чуть не по слогам:

– Вы можете выпить. Я имею в виду, что вы можете выпить… днем.

– Спасибо, много работы, – пробормотал Шибаев, чувствуя себя тяжеловесным и неуклюжим деревенским увальнем, случайно оказавшимся в гостях у феи.

– Жаль. Так чем могу? Да вы садитесь, не стойте! И я тоже хороша, распустила чары! Меня в последнее время редко посещают молодые люди. Прошу! – Она указала ему на гигантских размеров диван.

Шибаев присел на край и тут же провалился вглубь, взмахнув от неожиданности руками. Возникло впечатление, будто его с силой дернули снизу и он исчез – остались только торчащие выше головы колени. Хозяйка выгодно поместилась на пуфике у рояля, спиной к окну. Забросила ногу на ногу. Сидела, как статуэтка – вся в серебре, с прямой спиной, покачивала красной туфлей на остром каблучке. В соломенной шляпке. Изобразив на лице преувеличенное внимание. Она даже кивнула Шибаеву – начинай, мол. Ерзая в глубинах дивана и чертыхаясь мысленно, он спросил:

– Евгения Львовна, как давно вы живете в этом доме?

Она задумалась. Потом сказала:

– Может, не будем ходить вокруг да около. Кто вам нужен?

Шибаев открыл рот, но она вдруг вскрикнула:

– Молчите! Знаю. Девятый энергетический уровень! – И торжествующе посмотрела на него.

Шибаев застыл с открытым ртом.

– Я сразу поняла. Я наблюдала за вами с балкона. Вы посланник!

– Вообще-то…

– Я узнала вас. Вы – сакральная сущность, я узнала вас в одной из аватар.

– Честное слово, я… – Шибаев силился выбраться из недр дивана, напоминая судорожными движениями раздавленную гусеницу. – Я хотел спросить о ваших соседях…

– Как вам угодно! – перебила она, рассмеявшись. – Напрасно вы так, но ничего не поделаешь, у каждого из нас здесь своя роль. Я понимаю. Кто именно вас интересует?

– Меня интересует семья генерала Савенко.

Евгения Львовна молча смотрела на Шибаева, и ему показалось, что она не поняла или не расслышала. Она сжала рот в полоску, подняла брови, и лицо ее стало походить на маску. Он собрался было повторить, но она сказала:

– Я поняла. Иван Ильич Савенко жил здесь сто лет назад. На третьем этаже, как раз над нами. Мой муж Гарри был дирижером военного оркестра, а Иван Ильич был генералом. Таких мужчин больше нет. Красавец! Выправка, стать! Народ сейчас пошел мелкий. А голос! – Она приложила руки к груди. – Вы не поверите, Алекс, голос фантастический! Моя мама всегда говорила: «Одному все, а другим ничего – это выносимо?» Это именно тот случай. Мой Гарри ему до плеча не дотягивал. Каждое утро черная «Волга» у подъезда, а я уже на балконе, чтобы не пропустить. Знаете, в жизни человека уживается много любовей, причем одновременно! Я любила Гарри нормальной супружеской любовью, а генерала… Если бы он свистнул, полетела бы, как бабочка на огонь. Гарри даже не ревновал.

Она сняла с правой ноги красную туфлю и поставила ее на скамеечку с нотами. Помассировала стопу. Вздохнула, покачала головой.

– Генерала убили в Афганистане. Я не верила, до конца надеялась, что это ошибка. Через год умерла Тамико Тариэловна, последний год она была совсем плохая, никого не узнавала. А нас сослали в Монголию поднимать музыкальный уровень на военной базе, и вернулись мы только через три года. Тогда и Ляли Савенко уже не было. Говорили, что она вышла замуж за американца и уехала. За что, спрашивается, боролись? Идейную войну мы проиграли, кто бы мог подумать! А ведь такой потенциал был!

– А кто из соседей еще остался?

– Никого уже нет. Тут вообще квартир мало, по три на площадке. Все военные, вечные командировки, половина жилплощади пустовала. А теперь я одна. Раньше дом был приличный, а нынче всякая шушера притоны содержит. Стоило разваливать страну, чтобы заводить притон. Смешно.

– А квартира генерала…

– Говорили, она стояла опечатанной почти два года. Потом вещи увезли, сделали ремонт, и туда вселился генерал Зубов, тыловая крыса.

– Вы хорошо помните Людмилу Савенко?

– Еще бы! Не барышня, а динамит! И я такой же была.

– Вы не помните, с кем она встречалась?

– Со многими. Когда генерал был жив, они дома собирались, потом на даче. Тамико умирала дома, а они гуляли на даче. С этим политиком, как его… Кухар! Наш будущий мэр. Дневал и ночевал у них, а иностранца просмотрел. – Она помолчала и добавила: – Мы с Гарри бездетны.

– Конечно, золотая молодежь… – заметил Шибаев.

– Деньги, секс, – добавила Евгения Львовна.

– Наркотики, – подхватил Шибаев.

– Наркотики? – наморщила лоб Евгения Львовна. – Не думаю. Людмила производила впечатление легкомысленной, меняла кавалеров, дерзила учителям… ее из школы выгоняли два раза, но… наркотики? Нет!

– Откуда вы знаете?

– Все ее эскапады… все это было вроде игры, вернее провокации.

– Провокация? – Шибаеву казалось, он на ощупь ищет тропу в глухом лесу, натыкаясь на острые сучки.

– Ну да, провокация. Про-во-ка-ция. Она дразнила мужчин, тыкала в них палкой, как в жука. Они сердились, шипели, дергались, а она пила их энергию. Это был ее наркотик. А настоящих там не было, поверьте. Людмила умница, трезвая голова, она знала, чего хочет. И добилась. Правда, я не завидую этому иностранцу.

– Возможно, после смерти отца…

– Алекс, не спорьте со мной. Если я говорю, что там не было наркотиков, значит, их не было. Алкоголь – да! Секс – да! Дурные деньги! Соседи по даче стонали от их оргий. Но наркотики – нет!

– А жена генерала… – Он запнулся, подбирая слова.

– Опять? – Она выразительно посмотрела на него и покачала головой. – Вы хотите сказать, что она могла принимать наркотики и Людмила тянула их оттуда? Нет. Тамико не страдала от болей. Она просто потеряла память и лежала спокойно, как растение.

В проницательности Евгении Львовне не откажешь. Казалось, она знает наперед все вопросы Шибаева и видит его насквозь. Они помолчали немного, словно отдавая дань прошлому.

– Спасибо, – сказал наконец Александр и попытался выбраться из дивана.

– А какое отношение все это имеет к скелету на даче генерала? – вдруг спросила Евгения Львовна, и Шибаев застыл. – Ну-ну, вы же не станете утверждать, что никакого? – Она хмыкнула. – И про грузинское наследство не надо. Скелету пятьдесят лет, это молодая женщина, погибшая насильственной смертью. Космос все знает, и если у вас есть канал, – она потыкала пальцем в потолок, – то это все нетрудно установить. А канал у вас есть. Убийцы живы, они все помнят и боятся. Но не только… – Она смотрела на Шибаева безмятежным взглядом, так не вязавшимся с тем, что она говорит. – Не только! Они ждут приговора. Причем с нетерпением. Вся их жизнь – ожидание приговора. Космос наблюдает, а вы, Алекс, его посланник. Судья и палач. С мечом из света.

Наступившая после странных слов тишина придавила Шибаева, и он уже не трепыхался. Только уцепился пальцами за тяжелый журнальный столик, прикидывая, получится ли встать рывком. Смысла в продолжении разговора он не видел. Ему хотелось убраться отсюда как можно скорее. Но он тем не менее спросил:

– Откуда вы знаете… про насильственную смерть?

Вопрос был вполне дурацкий и вылетел сам собой, без участия сознания. Вся атмосфера квартиры действовала на него удручающе.

Евгения Львовна расхохоталась:

– А какая же? Ведь она лежала не на кладбище! Думаете, у меня от старости совсем крыша едет? – Она с любопытством наблюдала шибаевские попытки освободиться из недр дивана. – Напрасно. Голова у меня хорошая. А иносказание – великая вещь. Все замечательные люди прибегали к иносказаниям, тот же Нострадамус или да Винчи со своим кодом. Даже Кейси. Знаете Эдгара Кейси? Этот американский ясновидящий по прозвищу «Спящий пророк» предсказывал во сне. А возьмите Средневековье – это же одно сплошное иносказание! Нужно только уметь читать знаки. Вы, Алекс, избранный, вы умеете читать знаки. Вы терпеливы, у вас тут, – она постучала себя пальчиком по лбу, – есть клепка. И проба у вас высокая, поверьте. Ну, сильнее! – вдруг скомандовала она громко. Переход был разителен – от элегической тональности не осталось и следа. – Стол выдержит! Раз-два, пуск!!

Шибаев, повинуясь команде, рывком вылетел из дивана и встал, покачнувшись, на затекшие ноги. Евгения Львовна захлопала в ладоши и от души расхохоталась.

– Он как ловушка, правда? Ловушка двадцать два. Или трансгенератор, как у этих… братьев-фантастов… – Она защелкала пальцами. – Ну, да ладно… Кофе? Виски?

– Спасибо, я на работе. – Похоже, начальная сцена могла повториться на бис.

– Жаль. А вы не думали, что иногда лучше оставить все как есть?

– Не думал, – кратко ответил Шибаев, не давая себе труда казаться вежливым. Евгения Львовна ставила его в тупик, и он чувствовал себя глупо.

Она вздохнула.

– Правильно. Пусть им воздастся по заслугам. Но… дайте мне слово…

Шибаев взглянул вопросительно.

– Дайте мне слово, Алекс, когда станет горячо, вы придете сюда и все расскажете, и мы вместе найдем решение. Хоть вы и посланник, но еще очень молоды. А я тем временем буду слушать Вселенную, задавать вопросы и впитывать энергию. Обещаете?

– Обещаю, – ответил Шибаев, не чая убраться восвояси. Он готов был пообещать что угодно. – Приду и все расскажу.

– Поклянитесь!

– Клянусь.

– Я отпускаю вас с миром! – торжественно произнесла Евгения Львовна, осеняя его мановением руки. После чего деловито натянула туфлю и поднялась с пуфика.

В прихожей она сунула ему руку, и Шибаев, к собственному изумлению, коснулся губами полированной сухой, пахнущей духами кожи.

– Не бойтесь! – шепнула она на прощанье. – Я с вами! У вас приятный лосьон, такой… мужественный!

Он скатился с лестницы, как будто за ним гнались, выскочил из подъезда и прислонился к стене, приходя в себя.

Из беспорядочно растущих жидких кустов у выхода на улицу кто-то с чувством произнес:

– У, подлая твоя рожа! Убил старуху! Ни стыда, ни совести!

Шибаев шарахнулся. Рядом никого не было. Голос шел из-под земли…

Шибаев звонил Кристине снова и снова, но получал лишь механический ответ о недосягаемости абонента. На эсэмэски она тоже не реагировала. Они не виделись уже три дня, с тех пор как Шибаев отказался примкнуть к семейной дате. Кристина не настаивала. Он спросил, как же так, если отец их оставил, зачем собираться, и Кристина рассказала, что отец спустя шесть лет вернулся, и мама его приняла. Она тогда в знак протеста ушла из дома в общежитие. Когда отец их бросил, Кристина осудила мать, когда вернулся, снова мать была виновата – в том, что приняла. «И до сих пор судишь?» – спросил Шибаев. «Уже нет, – ответила Кристина. – Сама хлебнула, знаю теперь. Они прожили вместе еще пятнадцать лет. Представляешь, вырвали у одиночества еще пятнадцать лет! У мамы никого не было, у отца была женщина, из-за которой он бросил нас, но там не срослось. Моя мама мудрый человек. Она и мне всегда говорит…» Кристина запнулась, но Шибаев понял, что она хотела сказать: «Позовет – иди!», имея в виду сбежавшего мужа. Она подняла на него виноватые глаза и сказала: «Иногда лучше склеить, чем начинать заново. Или хотя бы попытаться». Шибаев не обиделся, он понял. Если бы Инга позвала его, разве он не бросился бы? Бросился. Если бы…

Понял-то он понял, но в глубине души царапнуло, и он сказал себе, что это глупо. Помогло, правда, мало.

Кристина по-прежнему не отвечала. Шибаев не думал, что молчание ее связано с «дачным» делом, но мысль не уходила и причиняла беспокойство.

В состоянии неуверенности и тревоги он подошел к «Мегацентру», где она работала, и стоял там до тех пор, пока не поредел поток поздних покупателей и сотрудников и не пришла охрана с собакой. Кристины не было. И тогда он направился к ее дому. Окна квартиры не светились, и Шибаев уселся на скамейку в глубине двора, держа под обзором знакомый подъезд.

Стемнело. Кристина все не появлялась. Шибаев сидел и обдумывал планы на дальнейшее. Беспокойство его усилилось. Он ругал себя за прокол – не взял на всякий случай телефон матери Кристины. И адреса у него нет. Около одиннадцати во двор въехал белый «Мерседес». Яркий свет фар обежал дома, и Шибаев невольно поднял руку, заслоняясь. Из машины вышел мужчина, обошел машину, открыл дверцу, помог выйти женщине. Это была Кристина. Она пошла к подъезду, мужчина шагнул следом, схватил ее за руку. Кристина попыталась вырваться, кажется, вскрикнула. Шибаев поднялся, сжав кулаки. Настроение было подходящее. Он видел, как мужчина привлек ее к себе, обнял. Они постояли так, обнявшись. Шибаев снова сел. В подъезд Кристина и неизвестный вошли вместе. Дверь с негромким лязгом захлопнулась, отрезав их от Шибаева. А он остался сидеть на скамейке в пустом дворе.

В окнах Кристины зажегся свет. Сначала в гостиной, потом на кухне. Начал накрапывать дождь. Наверное, она готовит гостю кофе. А тот сидит на табуретке и смотрит на нее, как смотрел на нее он сам три дня назад. То, как незнакомец схватил ее, а она вырвалась, как они потом стояли, обнявшись, напоминало ссору близких людей. Поссорились, помирились, обнялись и пошли домой. Может, продолжают ссориться. Шибаев в этот расклад никак не вписывался. И он подумал, что Кристина в его восприятии все еще девочка-одноклассница, первая любовь, у которой от него не было секретов. А у Кристины-взрослой своя жизнь, и о ней он знает лишь то, что она сама ему рассказала. Мало. Муж, картины, отец, дача. Они не виделись почти двадцать лет. Люди взрослеют, совершают поступки, накапливают «багаж». А он, Шибаев, случайный человек, мальчик из детства, которого позвали на помощь. И близки они стали не от любви, а от тоски по тем счастливым беспечным временам, а еще от одиночества – во всяком случае, он…

Дождь припустил сильнее. Шибаев встал со скамейки и побрел домой. По дороге он убеждал себя, что они с Кристиной друзья и никаких прав на нее у него нет, но получалось не очень убедительно. Холодные струйки бежали по спине, и настроение стало соответствующее. Мир вокруг был размытый и сияющий от автомобильных фар и неярких уличных фонарей. Желтый настроженный глаз светофора вспыхивал тревожным красным и сменялся оптимистичным зеленым. Шибаев не имел ничего против дождя. Он помнил, как они шли под ливнем с Ириной[5]… Он его тогда просто не замечал. Рука Ирины была в его руке, она говорила, что город ночью похож на скелет, как на картине одного испанца, он слушал вполуха и чувствовал плечом ее плечо. Испанца звали Эль Греко. А город был Толедо. Шибаев вяло удивился, что еще помнит это. Память забита, как квартира космической женщины, соседки генерала Савенко. Рассортировать и выбросить лишнее не получается. Хотя ясно, что уже многое не понадобится.

Ночной город как человек. С той разницей, что на картине испанца город был неживой, только белые размытые пятна, мрак и пустота. А у этого – сосуды и вены, отмеченные светом фар. Этот город живой, жизнь в нем пульсирует в такт вспышкам светофора, точка-тире-точка, точка-тире-точка, красный-желтый-зеленый, бежать-стоять, снова бежать, снова стоять. Ирины больше нет. А он есть. И бежит в толпе, повинуясь взмаху дирижерской палочки светофора. Или бредет один под дождем. Дома его ждет Алик с ужином. При мысли об Алике Шибаев почувствовал такую тоску, что замедлил шаг. Он бы с удовольствием ввязался в драку от безысходности, но вокруг нет ни души, только машины шелестят по мокрому асфальту. Он страстно желал, чтобы на его дороге сию минуту появился грабитель! Убийца! Маньяк! Два! Три! Пять!

Увы. Дождь разогнал по домам и праведников, и грешников. Остался один Шибаев, ни праведник, ни грешник. Неудачник. Неудачники не боятся дождя, они его просто не замечают. Им все равно. Чтобы унять растущее бешенство, он с силой приложил ребром ладони фонарный столб, мельком вспомнив физрука Витю Адидаса, который так же болью физической лечил боль душевную. Прислонился плечом к холодному металлу, пережидая резкую боль, держа руку на весу. Лампочка в фонаре помигала, зашипела и погасла. Шибаев рассмеялся, отлепился от столба и пошел домой.

Пульсировала ушибленная рука в кармане куртки, пульсировала тонкая противная боль в висках. Он вдруг почувствовал, как голоден. Желудок подавал сигналы, резко сокращаясь, издавая утробные звуки. Его затошнило, и он поспешно слетел с тротуара в какие-то кусты, где его буквально вывернуло наизнанку. Пустой желудок сокращался вхолостую, ничего не выбрасывая. Шибаев содрогался, не в силах остановить бунт собственного организма. Дергалась гортань, разрывало грудь, жгло внутренности. Дрожали колени.

Приступ наконец прошел. Он стоял, с трудом удерживая равновесие, утираясь рукой, сморкаясь, матерясь. Так плохо ему было лишь один раз в жизни, в Нью-Йорке, когда садист Серый изметелил его, как пацана, до полной отключки, приковав наручниками к батарее.

Как ни странно, ему стало легче. Колени все еще дрожали, но внутри улеглось, и в голове появилась удивительная легкость. Шибаеву казалось, что он летит по воздуху, несильно покачиваясь. Ему даже слышался негромкий шелест крыльев за спиной.

Алик Дрючин смотрел кино на английском языке. Он щелкнул пультом, остановив изображение, и сказал, вводя Шибаева в курс:

– Человечество вымерло от вируса. Остались единицы, еды полно, воды полно, бензина, машин, домов, одежды – всего полно. Единицы объединяются в группы и начинают войну друг с другом. Абсурд! Ну почему человек такая агрессивная сволочь?

– Инстинкт самосохранения, – буркнул Шибаев, пытаясь стащить мокрую рубашку.

– Ты думаешь? – Алик присмотрелся к нему и спросил: – Что случилось?

– Я в порядке, – ответил Шибаев и зашипел от боли, застряв рукой в рубашке.

– Что? – закричал трепетный Алик. – Я же вижу! Покажи руку!

– Отстань!

– Ты дрался! – обличил его Алик, который не дрался ни разу в жизни. Его самого, правда, били в детстве. – Опять?

Вопрос был некорректен, последний раз Шибаев дрался два года назад, так случилось…

Алик схватил его распухшую и посиневшую руку, охнул и потащил друга в ванную. Открутил холодную воду и сунул руку под струю.

– Что случилось? Это… «дачное» дело?

– Нет. Просто ударился, – ответил Шибаев, чувствуя себя глупо от собственной пацанской выходки – истерику он закатил! Салага!

– Врешь! Подрался! – Не умея драться сам, Алик всегда живо интересовался подвигами Шибаева.

– Да нет…

– А что?

– Черт его знает! Понимаешь, смысла нет!

– В чем нет смысла? – Брови Алика взметнулись кверху.

– Ни в чем! В жизни… Ни в чем.

Шибаев всегда был сдержан, о себе говорил мало или вовсе не говорил, а тем более не трепался беспредметно за жизнь и ее смысл, в отличие от Алика, который любил пофилософствовать. Но сейчас, держа руку под холодной водой и сидя на крышке унитаза напротив Алика, усевшегося на край ванны, он вдруг почувствовал желание выговориться. Выплеснуться. «Выпустить пар», – как говорил его бывший коллега по работе по прозвищу Тротил. Освободиться. Исповедаться и получить отпущение грехов. Сильный Шибаев искал утешения у хлипкого Алика. Бывает и так. В каком-то смысле Алик был сильнее его – таких, как Дрючин, нельзя сломать в силу их гибкости. А таких, как Шибаев, сломать можно. Правда, трудно.

– Конечно, нет, – согласился Алик. – Смысла нет, а есть процесс. И сопутствующий ему смысл. А космического смысла, одного на всех, – нет!

– Какой процесс? – Шибаев непонимающе уставился на адвоката.

– Просто процесс. Любой. Ты чистишь зубы – это процесс. Трамвай едет – это тоже процесс. Какой смысл? Здоровые зубы и возить пассажиров. Смысл есть там, где есть процесс, понимаешь? Нет процесса – нет смысла. Тут главное не прерывать процесса, понимаешь? Не слетать с нарезки, а пилить, пилить, пилить до посинения!

– А если… если от процесса с души воротит?

– Все время?

– Что все время?

– Воротит! Все время?

– Не все, – вынужден был признать Шибаев, которого выкладки приятеля зачастую ставили в тупик.

– Вот видишь! – обрадовался Алик. – Не все время. А если воротит, меняй процесс. Кстати, я купил коньяк. А то водка уже надоела. И мяса!

Шибаев рассмеялся. Сжал здоровой рукой плечо Алика, ощутил под пальцами хрупкие кости.

– Так почему же они дрались?

– Кто?

– Выжившие после смерти!

– Кто? – Алик непонимающе смотрел на него.

– Ну, в твоем кино!

– А! Вечные фишки – кто крутее, кому сапог целовать, отдай!

– А женщины выжили? Или одни мужики?

– Выжили.

– На всех хватило?

– Интересная мысль, – задумался Алик. – Не на всех.

– А ты говоришь…

– Думаешь, из-за них? Я вообще-то не досмотрел.

– А из-за кого? Они как катализатор.

– Катализатор? – Алик наморщил лоб. Неразговорчивый Шибаев тоже иногда выдавал такое, что ставило его в тупик.

– Ну! Ладно, пошли пить коньяк.

– Сейчас! – Алик вскочил и побежал на кухню. А Александр остался сидеть на крышке унитаза. Он смотрел на струю воды, на свою распухшую руку. Боль почти прошла, осталась тяжесть. От холодной воды покалывало кожу.

– Ты сегодня поздно, я думал, уже не придешь, – сказал Алик с намеком, когда они сидели на кухне за столом.

Шибаев промолчал.

Алику хотелось поговорить.

– Как Кристина? – сделал он новый заход.

– Нормально, – невнятно ответил Шибаев.

– Ты из-за нее…

– Я ни с кем не дрался, сказал же. Я не видел ее три дня. А сегодня увидел… не одну.

– Не одну? – Алик даже перестал жевать. – А с кем?

Шибаев только взглянул коротко и промолчал.

– Может, муж вернулся?

– Нет.

– И… что? Ты его?..

– Убил! – Шибаев рассмеялся, взглянув на перевернутое лицо Алика. – Да что ты как… Я же сказал! Я к ним даже не подходил. У нее своя жизнь.

Алику было что сказать по данному поводу, но он благоразумно промолчал. Весь его опыт говорил, что одноклассники, а тем более одноклассницы до добра не доводят и возвращаться туда не следует. Пусть прошлое хоронит своих мертвецов и так далее. Вместо этого он спросил через минуту:

– И что ты собираешься делать?

– В каком смысле?

– С Кристиной!

– Не знаю.

Алик не удовлетворился ответом, но пока отстал. Они налегли на еду. Дрючин разлил коньяк в стаканы и сказал:

– У меня сегодня день рождения. – Невольно в голосе его прозвучала обида.

– Так чего ж ты молчал! – Шибаев почувствовал себя последним мерзавцем. – Подарок за мной. Давай за тебя! Ты знаешь не думай… я иногда… это…

Он запнулся. Всякие сантименты давались ему с трудом. Ему хотелось сказать, что Алик – настоящий друг, что без него ему, Шибаеву… совсем каюк! Но не смог. В одном виденном однажды американском фильме двое друзей сидели за столом, выпивка, то, се, как полагается, уже подпили, и один рассказывал другому, как он его любит, и в глазах стояли слезы. Причем не *censored*и, а нормальные мужики, друзья детства, а мы так не умеем. Не умеем! Глотку скорее порвем, чем скажем, что любим. Да и не поймут.

Алик понял и сказал:

– Да ладно… Я тоже. – Они чокнулись стаканами. – А как дачные дела?

– Дачные дела… Идут дачные дела.

– Что-нибудь новенькое?

– Да нет. Знаешь, что меня больше всего достает? Ни одной нормальной женщины нет, все с прибабахом. Людмила Савенко, ее подруги, соседки, знакомые…

– И самое паршивое, что последнее слово всегда за ними! – подхватил Алик. – Достаточно сходить на кладбище и посмотреть на семейные памятники.

Шибаев недоуменно уставился на друга.

– В смысле, женщины живут дольше – муж ушел, а она продолжает говорить. И говорит еще лет пятнадцать в среднем. Потому и с прибабахом.

Шибаев кивнул, хотя аналогия показалась ему идиотской, как многие другие Аликовы аналогии и выводы. Но Алик есть Алик…

– А кто сегодня? – спросил тот.

– Соседка генерала, вдова, бывшая военная дама, артистка. Проблемы с головой, но, понимаешь… – Он повертел вилкой. – Как будто внутрь к тебе лезет, с вывертом, несет всякую чушь про космос, будто дурачит, но схватывает все на лету. Сказала, что наркотики компания Людмилы Савенко не употребляла.

– Откуда ей это известно?

– Черт ее знает. В общих чертах. Но клянется, что не было наркотиков. А у дачной жертвы в костях морфин. Эта артистка многое знает или выдумывает, связывает и выдает ту еще пургу, но… Кстати, ты квартирами не занимаешься?

– В каком смысле? – удивился Алик.

– У нее хотят эту квартиру отнять, одинокая, старая, центр, желающих много, и какой-то тип ее обхаживает, уговаривает подписать соглашение про уход.

– Ну, так пусть не подписывает. Она что, жаловалась?

– Не она. Жаловалась соседка, которая живет в развалюхе во дворе. Работает у вдовы домработницей и бдит. Но, говорит, я же не могу ее днем и ночью сторожить, меня нет – а она возьми да подпиши! Вот она и сидит в кустах.

Алик некоторое время молча рассматривал Шибаева. Даже вилку отложил.

– Нормально, – сказал тот. – Я в порядке, хотя уже не уверен. Она действительно сидела в кустах. Приняла меня за жулика с бумагами и обвинила в убийстве. Я прямо…

– У, подлая твоя рожа! Убил старуху! Ни стыда, ни совести! – раздалось откуда-то снизу….

Шибаев застыл от неожиданности. Осмотрелся. В кустах на земле, как ему вначале показалось, сидела крупная старуха в черном платье и пестрой косынке. Она смотрела прямо на него маленькими колючими глазками на сильно загорелом коричневом лице, что исключало возможность ошибки – она действительно обращалась к Шибаеву.

– Чего смотришь? Не ожидал?

– Что вам нужно? – спросил он, разглядывая ее.

– А то ты не знаешь! Иди сюда, поговорим! – Она вдруг проворно привстала с ватного одеяла, на котором сидела, схватила скалку и попыталась дотянуться ею до Шибаева. Он отступил. – Подписал? А я вот тебя сейчас!

– В чем дело?

– В том! Подписала Львовна бумаги или нет, спрашиваю!

– Ничего она не подписывала! Какие бумаги?

– На квартиру! Ваши ее уже год как обхаживают. А она не в себе после смерти Гарика.

– Я тут по другому делу, – сказал Шибаев.

– По какому это другому?

– Есть, значит. А вы кто ей?

– Да я тут, поди, всю жизнь живу! – Она махнула рукой в глубь двора, где виднелось какое-то одноэтажное строение, похожее на сарай. – Никак не снесут. Даст бог, доживу. Да ты иди сюда! – Она призывно махнула рукой.

И Шибаев полез в кусты.

– Садись, – пригласила она, пододвигаясь, давая ему место на одеяле рядом с собой. Он уселся, вспомнив диван-ловушку. – Ну, и чего ты там забыл, у Львовны? – Скалку она все еще держала в руке.

– Меня интересуют люди, которые жили здесь когда-то.

– Это кто же? – оживилась старуха. – Я тут всех знаю! Мы после войны как заселились – здесь барак стоял, – так и остались, мне тогда десять лет было. Вот тут, на этом самом месте, яма от бомбы была, мы ребятишками в войну играли. Долго была яма, потом стали дом для военного начальства строить. А где политех – одни горелые стены стояли, и где военный госпиталь. И церква сгоревшая при нем. Все помню.

– Как вас зовут?

– Мария Даниловна. Можешь называть тетя Муся. А тебя?

– Александр. Мария Даниловна, меня интересует семья генерала Савенко.

– Иван Ильича? – Она всплеснула руками. – Помню! Я у них прибирала. Хорошие люди. Жена генерала, Тамико Тариэловна, царствие ей небесное, отмучилась, хорошая женщина была. Из грузин. Только очень больная. А генерал такой красавец писаный – не передать! Грудь в орденах, голос командирский. Петь любил. Убили его на войне, такое горе, не приведи господь! Привезли в закрытом гробу, военный оркестр, людей со всего города поприходило, военных тьма, плачут, его все любили. Гарик дирижирует. Тамико на похоронах не было, умом тронулась, как известие получили, уже и не встала. Была одна Лялька, дочка. Та еще оторва! Отца обожала, и он ее! Кавалеры табуном ходили, прости господи. Не в мать. Но не злая. Всегда мне: тетя Муся, тетя Муся, это вашему внучку! И сует чего-нибудь из генеральского пайка. То конфеты заграничные, то жвачку. Я думала, ириски, а оно жвачка. – Мария Даниловна рассмеялась. – А какая ему жвачка, ему ж только два годика! До сих пор где-то лежит. И малая такая же была! По заборам и деревьям с мальчишками, еще хуже! Помню, ей лет десять было, так чуть не все лето в гипсе проходила – ногу сломала, на балкон лезла. А уж прививки против этого… – Она всплеснула руками. – Как его? Столбняка! Прививки против столбняка поди каждое лето – то ногу на пляже порежет, то на гвоздь ржавый наступит! Тамико жаловалась, а генерал только смеялся.

– А где она сейчас?

– Ты что, не знаешь? Она ж в Америке! Вышла замуж за американца, как ей только разрешили, не пойму, при отце генерале, и поминай как звали!

– А вы его видели?

– Американца? Не видела. Зина, соседка, вроде видела, но ей сбрехать как дыхнуть.

– А когда Ляля уехала?

– Когда? – Старуха задумалась. – Кажись, в восемьдесят шестом. Через два года, как генерала убили. Через год умерла Тамико, а еще через год Лялька и уехала. Ну да. В конце лета. А зачем тебе? Случилось чего?

– Ищут ее, Мария Даниловна.

– Кто? Неужели, родичи объявились?

– Объявились. – Шибаеву было неловко врать простодушной старухе, но деваться некуда. – Она училась в институте, закончила два курса, а потом забрала документы.

– Про то не знаю. А что за родичи? Грузинские?

– Грузинские. Документы она забрала в сентябре, значит, уехала не в конце лета, а в сентябре. Ее подруга…

– Подожди, это ж какая подруга? Была такая черненькая, все бегом, все боком. Не помню, как звали. А ведь правда твоя, я ее в сентябре видела, Ляльку. У моего внука пятого сентября день рождения, я в магазин бегала, поднимаю голову – она стоит на балконе. На голове шаль наверчена, черные очки, вроде как загорает – день солнечный был, хоть и сентябрь. Вон их балкон, видишь? На третьем этаже. Сунулась я прибрать, а подружка эта через дверь говорит: спасибо, не надо. И компаний уже не было, все тихо. Я подружку потом во дворе встретила, она мне и рассказала, что Ляля вроде как замуж собралась. А она ей помогает паковаться. Я говорю, напомни, она мне за месяц задолжала… Ой! – спохватилась она. – А сколько уже времени?

Шибаев посмотрел на часы.

– Половина первого.

– Уже не придет. Они повадились с десяти до двенадцати шастать, эти жулики. Ну, жулье! Ну, шаромыжники! Не приведи господь, что делается! Пойдем ко мне, я тебя борщом накормлю. И альбом покажу. Пошли!

Она стала кряхтя подниматься, хватаясь за кусты и поясницу, и Шибаев бросился на помощь. Он с трудом поднял тетю Мусю на ноги, подобрал с земли одеяло, вытряхнул. И они пошли через сад к ее домику, утопающему в цветах. Что-то сказочное было в облике этого домика, и если бы Шибаев был хоть чуть суеверен, он бы подумал, что жилье тети Муси смахивает на жилище Бабы-яги. Но он был чужд суеверий, и подобное сравнение просто не пришло ему в голову. Тем более что тетя Муся на Бабу-ягу не походила вовсе в силу своей дородности и добродушия.

От борща он отказался. Они сидели в комнате с неровным полом и картинками из журналов на стенах. На подоконниках и столе стояли горшки с цветами. Старое зеркало криво отражало центр комнаты, стол и диван, на котором сидел Шибаев. Оно также отражало его плечо и руку, и Александр отодвинулся.

– Как знаешь, – сказала тетя Муся. – А борщ хороший. У меня не так богато, как у Львовны. Дочка зовет жить с ней, а я тут привыкла. Рядом с площадью, центр, сад хороший, хотя и старый. Я здесь, почитай, родилась, отсюда и вынесут. – Она сказала это так деловито, между прочим, что Шибаев промолчал, не стал хотя бы ради приличия убеждать, что… А что следует говорить в подобных случаях? Какие ваши годы? Ну что вы, вам еще жить да жить? Наверное. Но это скорее всего не тот случай, от него ничего не ждут, и он промолчал.

– А что стало с квартирой генерала? – спросил он, когда хозяйка наконец поместилась в раздолбанное кресло у стола. Она сняла свою пеструю косынку, пригладила жидкие седые волосы. Перекрестилась привычно на образ и посмотрела на Шибаева.

– С квартирой? Говорили, Ляля письмо написала в военную комендатуру, что, мол, уезжает и квартиру сдает. И была такова. Я у них прибиралась, могла бы хоть что-то из мебели мне отдать или одежды, ведь все оставила! Богатства несметные. Одних мехов и ковров сколько! Так нет! Все государству пошло. На трех грузовиках вывозили. Деньги, правда, вернула. Бросила в почтовый ящик, а под дверь – пакет. Кофта синяя, шерстяная, ненадеванная, видать, материна. Красоты неописуемой. До сих пор где-то лежит, я сносила ее до дыр, а выбросить рука не поднимается. Ну, и на том спасибо. А у нас потом такое тут началось! Мор, да и только! Как выжили – не знаю. Не до Ляльки стало, так и забыли ее. Хорошие были люди, сейчас таких больше нет.

Она замолчала, покачала головой.

– Львовна их хорошо знала, она по генералу сохла, все время на балконе сторожила, смотрела, как он в машину садился. Все знали, Гарика жалели. Он по музыкальной части служил. А Евгения была артистка в молодости, пела и играла на рояли.

– Не одна она сохла… – пустил пробный шар Шибаев.

– Ты про что? – не поняла тетя Муся.

– Ну, я думаю, не только Евгения Львовна, наверное, и другие тоже сохли. Генерал был мужчина видный. И на похоронах, наверное, присутствовали…

– На похоронах? – Тетя Муся задумалась. – Того не знаю, говорить не буду. Генерал видный из себя, а Тамико сильно больная. Может, и был кто. Только я ничего не знаю. Евгения очень убивалась, все цветы ему носила. Нарядится в белое, как невеста, и каждый день с букетом… туда, на кладбище. Пока не уехали в Монголию. Бедный Гарик… от него половина осталась, так переживал за супругу и от стыда. А так – не знаю, чтобы кто-то еще. Евгения красивая была, но не в себе малость, может, и было чего… Все на рояли играла. У них рояль громадная, из Германии вывезли. Они отовсюду везли, в квартире не продохнуть, моль тучами. Говорю, Львовна, давай переберем да выкинем, кому это барахло нужно! Это ж раньше оно в цене было, а сейчас всего полно. А она ни в какую, это, говорит, мои друзья. Друзья! – Тетя Муся фыркнула. – Потому как людских друзей нету и семьи нету, детей, никого! Я, говорит, помню, где купила какую вещь! Она после смерти Гарика вроде как не в себе сделалась. Заговаривается, несет не пойми чего. Безумие всегда в ней сидело, а теперь еще хуже стало. Я ей готовлю, прибираю, ну, там, в магазин сходить, за квартиру уплатить. Она не выходит, все время на балконе сидит. У меня и ключ есть, прихожу недавно, а она на рояли играет. Вся трясется, руки так и летают, колотит, а звука нет! Один стук сухой. Я обомлела, ноги подломились, что, думаю, за ведьмовство! Схватилась за сердце, а она увидела, засмеялась и говорит: «Не бойся, Муся, это я звук убрала, Гарик спит, не хочу его будить». И дальше колотит! Я пошла на кухню потихоньку, села на табуретку, отдышалась. Слава богу, думаю, хоть не буйная. А то, что находит, так и на меня находит, бывает. Жизнь тяжелая, да и года немаленькие. И так у меня сердце болит за квартиру, не передать – ведь отымут, а ее потом отравят или убьют, сам знаешь, что делается. Озверел народ, после войны такого не было.

– Вы говорили, альбом есть, – напомнил Шибаев.

– Сейчас! – Она опустилась на колени перед шифоньером, выдвинула нижний ящик, покопалась там и достала потертый плюшевый альбом с розами на обложке. – Вот!

Через час Шибаев, проклиная себя за опрометчивый поступок – нужно было остаться в кустах, а за фотографией сходить к физруку, – познакомился со всей родней тети Муси, близкой и дальней, а также с соседями, их детьми и родственниками, выслушал подробные жизнеописания всех изображенных, и только после этого она наконец ткнула пальцем в цветную фотографию:

– Вот они! Тамико и Ляля! На курорте! Они каждый год ездили за границу на курорт, на воды. Еще генерал был жив.

На цветной фотографии были избражены трое: полная смуглая женщина с пышной прической, высокая тонкая девушка в белом платье и пластиковый бравый солдат Швейк в натуральную величину, с идиотской физиономией и большой кружкой пива с шапкой пены в руке. Шибаев рассматривал фотографию, повернув альбом к свету. Профессор сказал – дерзкая красота! Девушка была хороша даже на этой фотографии, снятой копеечной мыльницей. Черные буйные кудри, темные глаза, крупный рот. Она обнимала мать за плечи. Тамико улыбалась, улыбался солдат Швейк. Ляля с улыбкой смотрела на фотографа…

– А это Евгения, молодая еще! – сказала тетя Муся. – Это они после военного парада, на Девятое мая. У нас во дворе. Евгения его поймала, а Ляля их обоих и щелкнула.

Шибаев взглянул. Евгения Львовна в белом кружевном платье, похожая на невесту, в маленькой белой шляпке с вуалью. Рядом – крупный светловолосый мужчина в генеральской форме, в руке – фуражка и красный шарик на нитке. Смотрит в объектив, улыбается, шутливо склонясь к женщине.

Женщина в белом…

А Елена Коваль, оказывается, жила у Людмилы, помогала ей собираться в Америку. Но забыла сказать ему об этом. Вкупе с документами из института, которые забрала она же, интересная получается картина.

– Покажи! – потребовал Алик. Он долго рассматривал фотографию Елены Савенко и Тамико. Поднял глаза на Шибаева. – Красивая. Ты думаешь…

– Не знаю. Узнай по своим каналам, был ли перелом. Сможешь?

– Но ведь эта тетка ее видела в сентябре!

– Видела. Ну и что? Что это меняет?

– Но… ты сам говорил, после девятнадцатого августа никто ее не видел.

– Я и теперь могу повторить, что после девятнадцатого августа никто из тех, с кем я говорил, ее не видел. Одна тетя Муся. На балконе, в шали и в черных очках. И жениха-американца тоже никто не видел. Одна соседка тети Муси, Зина, но ей веры нет. Даже если допустить, что на балконе стояла Людмила Савенко, то ее больше никто не видел ни до, ни после.

– Не бросишь?

– Нет, – ответил кратко Шибаев. И, пресекая возможную дискуссию, спросил: – А чего это мы сидим без дела? Давай за тебя!

– Подожди, а это кто? – Он взял фотографию Евгении Львовны и генерала. – Красивая пара. Это генерал? И Тамико?

– Это не Тамико. Это… женщина в белом.

– Правда? – поразился Алик. – А откуда ты… Нет, правда? – Алик переводил взгляд с фотографии на Шибаева. Тот рассмеялся.

– Не знаю. Ее зовут Евгения Львовна. Она была влюблена в генерала, а муж ее страдал.

– Откуда он знал?

– Она не скрывала. Все знали.

– Ты думаешь, это она? С генералом на даче?

– Черт его знает, может, и она. Я бы на нее не запал, а генерал…

– Красивая!

– Красивая, но какая-то… никогда не знаешь, что она выкинет. И как будто играет, с вывертом, с загадками. Актриса, одним словом. Я взмок, пока мы говорили, и диван… Не диван, а капкан!

– Капкан? – повторил Алик, присматриваясь к другу. – Почему… капкан?

– Потому что проваливаешься! Все, хватит! Наливай!

Кристина спросила: «Кто?», и Шибаев подумал: она прекрасно знает, что это он, но зачем-то тянет время. Происходит нечто странное и непонятное.

– Кристина, это я, – сказал он, и она защелкала замками. Дверь распахнулась, и он вошел. Она прижалась к стене, Шибаев молча прошел в гостиную.

– Кофе будешь? – спросила она, появляясь на пороге. Тон у нее был виноватый.

– Не хочу, спасибо. Я тебе звонил. Что случилось?

– Я была у мамы, она приболела. – Она даже не пыталась соврать убедительно и в глаза Шибаеву не смотрела.

– Могла бы позвонить. Все уже в порядке?

– Да, – ответила она, все еще стоя на пороге. – Все в порядке. Саша…

– Всегда звони.

Он делал вид, что верит, будто все по-прежнему, и в словах его невольно прозвучала издевка. Шибаев ненавидел притворство, рубил сплеча, не понимая и не принимая правила игры, существующие между мужчиной и женщиной. Теперь же он сам нарушал собственные заповеди, желая причинить Кристине боль, делая вид, что ничего не поменялось между ними, и зная в то же время – что-то ушло навсегда. И продолжал играть, испытывая при этом горькое удовлетворение.

– Саша… – снова начала она. – Я хочу попросить тебя, ничего не нужно!

– Чего не нужно? – Он притворился, что не понял.

– Ну, с этим делом… не нужно искать дальше, ладно? С этой женщиной…

– Не нужно? – Он смотрел на Кристину, держал паузу и был противен самому себе. – Почему? Ты раздумала?

– Раздумала. И вообще… знаешь… – она запнулась.

– Ты боишься?

– Ничего я не боюсь! – почти выкрикнула она.

– Что-нибудь случилось?

– Ничего не случилось! Я просто считаю, что с самого начала это была глупая затея. Мне что, больше всех надо?

– Тебе уже не интересно?

– Я устала, Саша. Я перестала спать, я все время жду чего-то. Я боюсь телефонных звонков! Она мне уже снится!

– Чего же ты боишься? Или… кого? Не снов же.

– Приходил Якубов – я убиралась в доме, – с ним еще двое, он кричал, слюной брызгал, и собака! Жуткая! Что я порочу память, что-то о бумагах генерала у нас на чердаке… Он говорил со мной как с преступницей…

– Какие бумаги?

– Я не поняла! Он так орал, покраснел весь, про какие-то бумаги и что он этого так не оставит! А я стою столбом, не могу понять, о чем он, а собака вдруг стала лаять! Рвется с поводка, хрипит! Сашенька, я уже ничего не хочу!

– Откуда он знает? Ты эти бумаги видела?

– Ничего я не видела! И на чердаке ни разу не была! Саша, я больше не хочу! Я вообще собираюсь продать эту проклятую дачу! У меня есть покупатель…

– Я с ним поговорю. – Он не обратил никакого внимания на ее слова о покупателе, понимая, что она солгала.

– Сашенька! – Она вдруг бросила к нему, обняла, прижалась и стала покрывать поцелуями его лицо и шею; поцелуи сыпались дождем. Шибаев даже дышать перестал. – Сашенька, не нужно! Пожалуйста! Бог с ней!

Он снял руки Кристины со своей шеи, отодвинул ее от себя и поднялся.

– Я, наверное, уеду! – выпалила Кристина, глаза ее, полные слез, сияли. – Насовсем! Игорь хочет, чтобы я приехала.

Шибаев застыл. Вот и все. А как же тот, на белом «Мерседесе»? Что-то здесь не то… Он чувствовал, что Кристина чего-то недоговаривает. Он сумел бы «расколоть» ее, заставил бы ее рассказать ему все, затормошил бы, заласкал, вытащил бы из нее это… недоговоренное. Раньше, но не сейчас. Сейчас в нем клокотала обида, а обида плохой советчик. Кристина стала неприятна ему. Она стала чужой. Между ними стояли двое: друг Кристины на шикарной тачке и ее мифический муж Игорь, ни с того ни с сего появившийся на горизонте после четырех лет отсутствия и молчания, и кто из этих двоих настоящий, Шибаев мог только догадываться.

«Нужно было тогда подойти к ней и незнакомцу на «Мерседесе», – думал он, сожалея запоздало. Поздороваться, посмотреть на их лица. Он не имел ничего против беглого мужа, не считал его соперником, но существование того… Он сжал кулаки, вспомнив, как тот схватил Кристину и она вскрикнула, как они потом обнялись и стояли так, не подозревая, что за ними наблюдают. Он и сам не ожидал, что это его сильно заденет. Весь липкий вздор насчет, ах, старой дружбы, ностальгии, детской любви, которая прошла, но остались прекрасные воспоминания, вдруг отступил, и осталась одна жесткая черно-белая конструкция: самка и двое самцов. А была ли тут любовь или лишь отголоски любви прошлой, не суть важно. Он вдруг вспомнил фильм про выживших, который смотрел Алик, и подумал, что у него все складывается так же, как у тех. Треугольник. Вечный треугольник. Осмеянный, выстраданный, убийственный. Хотя в данном случае – четырехугольник, пришло ему в голову.

Он даже забыл о Якубове, который путался под ногами и лез куда не надо, считая, что это он, Шибаев, лезет куда не надо. «Дачное» дело перестало интересовать его. Вся жизнь сосредоточилась на Кристине и ее мужчинах. Он вдруг понял, что потерял ее не тогда, много лет назад, а только сейчас. И непонятно, когда ударило больнее…

«Ну и черт с тобой, – думал он ожесточенно, – не хочешь – не надо!»

Он ушел, не прощаясь. Хлопнул дверью. Кристина выбежала следом, звала его, даже заплакала, кажется, но он не обернулся.

Глупо, конечно. Но это только со стороны так кажется…

Алик открыл ему, скороговоркой произнес:

– Саша, тут такое дело, понимаешь… Иди сюда! – И побежал на кухню. Шибаев шел следом. – Вот! – Алик указал на кота, который лежал на своей подстилке – старом шибаевском свитере.

Александр подошел. Ему показалось, что Шпана мертв. Оскаленная окровавленная пасть, черный запекшийся сгусток на месте глаза, вытянутые лапы. Он сглотнул внезапно подступивший комок и перевел взгляд на Алика.

– Понимаешь, Саша, его принесла соседка из пятнадцатой, Света, кажется, говорит, муж застал вашего котика на столе и побил. Она так плакала, говорит, я виновата, я сама привела котика к нам покормить, а муж его не любит, а как увидел на столе, совсем озверел. Закрыл дверь, чтоб он не выскочил и… Ты знаешь, она так плакала! – Алик сам чуть не плакал.

Шибаев присел на корточки. Шпана был жив – он заметил, как быстро и мелко кот дышит.

– Она носила его к ветеринару, тут у нас поликлиника через дорогу, но тот сказал, что уже ничего не поможет…

Шибаев потрогал кота за рваное ухо, взял в руку вялую лапу. Шпана не шелохнулся.

Он сидел над умирающим котом и держал его за лапу. Ему вспомнилось, как пять лет назад Павлик… ему было четыре тогда, принес со двора котенка – серого, тигровой масти, совсем дикого. Руки у Павлика были исцарапаны, котенок вырывался и не столько орал, сколько шипел. Вера подняла крик, чтоб немедленно его выбросили, мол, это зараза. Павлик заревел. Котенок вырвался и шмыгнул за холодильник.

– Немедленно! – надрывалась Вера. – Никаких котов в моем доме!

Она схватила швабру. Увидев швабру, Павлик заголосил еще горше. Шибаев взял Веру за плечи и вытолкал из кухни. Они сидели на корточках у холодильника – он и Павлик – и сторожили котенка. Вера немного покричала из-за двери, но ломиться не стала, и Шибаев понял, что жена не знает, как поступить, – редкий случай в их семейной жизни. А сдаться вот так сразу – это не в ее характере. Ей было жалко Павлика, кроме того, воспитательница в детском садике говорила, что для воспитания ребенка необходимо животное в доме. Котов Вера не любила, мышей боялась, даже белых. Хомяк у них жил, но сдох, что создало для Павлика стрессовую ситуацию. О собаках не могло быть и речи – воняют псиной, и кто, спрашивается, будет их выгуливать?

– Кис-кис-кис! – звал Павлик, заглядывая в щель. – Папа, а если он никогда не выйдет?

– Выйдет! Мы его сейчас угостим… А ты знаешь, что любят котята?

– Молоко!

– Правильно! – Шибаев встал, достал из холодильника пакет с молоком.

– Дай я! – Павлик осторожно принял из его рук блюдце с молоком, поставил на пол, улегся рядом. Позвал: – Кис-кис-кис! А почему он не выходит? – спросил он через минуту.

– Сейчас выйдет. Ты уже придумал, как его зовут?

– Придумал! Его зовут Шипик! Потому что он шипит!

Шибаев словно слышал тонкий голосок сына, зовущий «кис-кис-кис!».

Шипик остался у них. Вера поворчала, но смирилась. Только и сказала однажды, что это не кот, а уличная шпана, – после того как Шипик стянул со сковородки горячую котлету и тут же ее сожрал. «Куда в него столько влазит? – вопрошала Вера. – Ведь только что кормила!»

Кот оказался проблемным – настоящее дитя улицы, трудный подросток,*censored*ган и драчун. Он не пропускал ни одной уличной драки, ходил с исцарапанным носом, хромал, но не сдавался. Все котята на их улице были в него мастью, а соседи жаловались, что он ловит голубей, ворует по балконам и даже гоняет собак – соседского воспитанного пуделя Арно. А кроме того, он любил драть когтями туфли в прихожей. «Бандит! – кричала Вера, держа в руках растерзанные туфли. – Выходные, единственные!» – «А ты прячь в ящик», – посоветовал Шибаев. Когда Шипик проделал то же самое с его туфлями, он взял его за шкирку, потыкал носом в испоганенную обувку и сказал: «Еще раз сделаешь, спущу в унитаз». Похоже, кот понял, потому что проблемы с обувью прекратились. Он был далеко не дурак.

Были у Шипика и хорошие стороны, одна, во всяком случае: неписаный кодекс поведения, согласно которому кот никогда ничего не позволял себе дома. А однажды поймал мышь, после чего Вера, прожужжавшая все уши Шибаеву про эту мышь, отмякла. Как-то постепенно все стали звать кота Шпаной, сначала в шутку, а потом всерьез – кличка прижилась, она подходила коту больше, чем Шипик – ни рыба ни мясо. Когда они с Верой развелись, бывшая жена категорически отказалась брать кота, а Павлик еще долго рвался к Шпане. Когда они гуляли по выходным, сын подробно расспрашивал, как там Шпана. И Шибаев рассказывал, что кот вчера опять подрался, и ему опять расцарапали нос, что он научился запрыгивать домой в форточку и открывать лапой холодильник. Павлик громко смеялся, слушая о подвигах кота, не подозревая, что папа многое придумывает, а Шибаев смотрел на сына и тоже радовался.

Оставшись одни, Шибаев и кот мирно сосуществовали, не наступая друг другу на горло. Когда Шпана был голоден, он подходил к хозяину и сипло мяукал. Он не умел мяукать громко – видимо, сорвал голос еще в детстве, а кроме того, был вообще неразговорчив. Поев, снова подходил к Шибаеву и тыкался круглой башкой ему в колено – благодарил. После чего шел на диван вздремнуть перед работающим телевизором, который его завораживал.

И вот теперь Шибаев сидел на корточках над умирающим котом, держа его за лапу. Алик угадывался где-то сзади. Кот вдруг издал горловой звук, вытянулся и запрокинул голову. Шибаев почувствовал жжение в глазах.

– Чем больше я узнаю людей, – пробормотал сзади Алик, – тем больше мне нравятся… коты…

Шибаев встал и пошел из кухни. Алик побежал следом.

– Саша… – предостерегающе произнес он из-за его плеча. – Саша, не надо! Давай еще раз к ветеринару!

Но Шибаев не услышал. Он остервенело давил на кнопку звонка на соседской двери, и лицо у него было перевернутое.

– Ты… блин… ключи надо носить, – раздалось из-за двери невнятно, и она распахнулась. Увидев, кто стоит на площадке, сосед Колян, пьяница и чмо болотное, попытался захлопнуть дверь, но Шибаев успел вставить ногу. – Чего надо?

– Сейчас узнаешь! – Александр шагнул внутрь.

– Ты, Сашок… эта… что случилось? – залепетал Колян.

– Ты что с котом, *censored*, сделал? – Шибаев испытывал слепящую ярость.

– А что… ничего! Поучил малость, а чего он, зараза, на стол лезет! – Вспомнив, как кот сидел на столе, Колян вдруг осмелел и пихнул соседа кулаком в грудь. Пьяный, он переходил от желания обнять весь мир к агрессии мгновенно. – Твой кот… блин… мы таких с пятого этажа… пацанами! Я тебя давно секу… за Светкой, ментяра поганый! Я все знаю! Она твоему коту дает мясо! Мужу суп, а этой падле мясо! За мои деньги! Я все знаю… как ты ее… как она к тебе бегает… все соседи… эта… А ну, давай отсюда!

Он завелся и верещал дурным голосом. Оказывается, дело не только и не столько в коте, застуканном на столе, сколько в ревности, этом зеленоглазом чудище. Колян, оказывается, ревнует жену к соседу.

Шибаев размахнулся, и Колян отлетел к стенке. Александр вложил в удар все разочарования последних дней, не чувствуя боли в ушибленной руке, не замечая крови. Он размахнулся еще раз, и тогда на нем повис Алик с криком: «Саша, не надо! Отпусти!», он опомнился.

– Пойдем, Саша, пойдем, – приговаривал Алик, таща Шибаева к двери. Они вышли на площадку. Дверь за ними сразу же захлопнулась, Колян прокричал что-то обидное им вслед и загремел внутри замками, и Алик сказал с облегчением: – Живой! – Подумал и добавил: – Он ударил первым. Ты защищался! Если что, я свидетель.

Они вернулись к себе, постояли молча над Шпаной, который все еще дышал, а душа его, если у котов есть душа, наверное, уже пробиралась где-то там, в запредельном мире, по незнакомым тропам, среди высокой травы, принюхиваясь к незнакомым запахам и замирая с поднятой лапой при каждом шорохе…

Кристина вытерла слезы и побрела на кухню. Включила кофеварку и задумалась. Игорь… Все-таки позвал… Она улыбнулась, запрокинула голову, потянулась… Как все складывается… Целых четыре года. Бесконечных четыре года! Но она надеялась. Все время надеялась! Она знала, что позовет. Не может не позвать. Ждала, проверяла почтовый ящик, где, кроме счетов, никогда ничего нет. Вспоминала… Как он любил ее! Господи, как он любил! В секретере целая папка рисунков – Примавера в венке из хмеля, Мавка с охапкой полевых цветов, Ундина в короне из горящих гроздей рябины… Белые волосы, прозрачные глаза, улыбка на кончиках губ… Все она, Кристина. Он насмотреться на нее не мог. Однажды ночью она проснулась – горела свеча, Игорь сидел в кресле с альбомом. «Не шевелись, – прошептал он. – Еще чуть-чуть!» Она закрыла глаза, вспыхнув, испытывая такое счастье, что впору взлететь.

Он научил ее не стесняться своего тела. «Тебе не нужна одежда, – говорил он. – Ты совершенство. Посмотри!» Он подводил ее к зеркалу. Зеркало отражало ее светящуюся наготу. Она краснела, отворачивалась, хватала халатик, пыталась прикрыться. Игорь смеялся, сбрасывал одежду, становился рядом. Двое языческих богов смотрели на них из магического кристалла. Фавн и его подружка. Фавн в венке из колосьев и его подружка с зелеными веточками, вплетенными в длинные светлые волосы. Вплетал их Игорь, а она сидела у него на коленях…

– Ты Морена, – говорил Игорь.

– Кто такая Морена? – счастливо спрашивала она.

– Славянская языческая богиня. Юная, прекрасная и мудрая.

Он гладил руками и губами ее плечи и грудь, опускался на колени, а она чувствовала – еще миг, и она упадет замертво. Она обнимала Игоря, искала губами его губы, колола пальцы о венок из колосьев.

Они стояли, обнявшись, и Игорь шептал едва слышно:

– Ты моя Морена! Морена из колодца земли, из лесного родника, из листьев и цветов. Я вижу тебя… на камне, с влажными волосами, ты набираешь воды в горсть и пьешь. А там не вода, а вино! Ты сидишь на камне, пьешь вино из горсти и пьянеешь! А из кустов подглядывает сатир… в венке из колосьев, трясет бородой, топает от нетерпения копытами…

Игорь любил ее словами. Он забрасывал ее словами. Слова его были необычны и странны, и она не всегда понимала их. Она жадно впитывала их, испытывая желание, восторг и любовь, от которых разрывалось сердце…

Кофеварка щелкнула, и Кристина очнулась. Видение фавна и его подружки с веточками в волосах исчезло. Позвал! Она счастливо улыбнулась. Понял, что любит! Все-таки позвал.

Она налила себе кофе, села на табуретку. Мобильник взорвался писком потревоженной птицы. Она нехотя протянула руку

– Это я, привет! – сказал мужчина. – Ну что? Собираешься? На крыльях любви?

– Собираюсь, – ответила она сухо. Этот, как всегда, не вовремя. Со своими дурацкими шуточками. Хотя, за известие от Игоря она многое готова ему простить.

– Я сейчас приеду! Кофе напоишь?

Кристина не ответила и отключилась. Скажи она «нет» – он все равно приедет. Он всегда делал, что хотел. И другие делали то, что он хотел. Этот тип. Она так и называла его – этот тип. А Игорь смеялся. Она неторопливо пила кофе, глядя в окно. Там сгущались тучи. Первые редкие капли ударили в стекло. Заслышав звонок, Кристина вздрогнула, но не двинулась с места. И только когда звонок повторился еще несколько раз, пошла в прихожую.

Это был мужчина, с которым ее видел Шибаев, владелец белого «Мерседеса». Он шумно и радостно расцеловал Кристину в обе щеки, сунул ей в руки цветы и фирменную разноцветную торбу из «Шоколадницы», самой крутой городской кондитерской. В гостиной он по-хозяйски расположился на тахте.

– Рассказывай! А где чемоданы?

Кристина подавила привычное раздражение, которое он в ней вызывал. Друг Игоря… Ладно, ему зачтется, пусть живет. Она уедет и никогда больше сюда не вернется. Никогда! А он останется. Конец истории. Он всегда подавлял ее своей… жовиальностью. Она впервые услышала это словцо от Леонида Стояновича, он же и объяснил ей его значение. «Наш жовиальный сибарит Пусик» – называл он этого типа снисходительно и радовался его приходу. Их чинный дом сразу оживлялся, наполнялся громкими голосами, смехом и последними городскими сплетнями. Старик даже соглашался пригубить вино, принесенное этим типом, хотя был записным трезвенником. Кристина не понимала, что связывает их – высокомерного старика с аристократическими привычками и тонкого нежного Игоря – с этим человеком, в котором всего было с избытком – громкого голоса, громкого смеха, дурацкого оптимизма, дурацких анекдотов, которых она не понимала, бьющей через край энергии и постоянной готовности сию минуту куда-то бежать – на пикник за город, в Египет за кораллами, на ночной лов раков, в «Английский клуб» на чью-то свадьбу, куда его никто не приглашал. «Друзей детства, Кристиночка, к сожалению, не выбирают, – говорил Леонид Стоянович, – они данность. Они просто есть. А может, к счастью. Лотерея…»

– Еще не доставала. – Она села на краешек тахты. – Замоталась, то одно, то другое…

Гость с улыбкой смотрел на нее.

– Главное, разберись с… этой историей. С самого начала это была дурацкая затея, это просто… вызвать огонь на себя! Только народ забывать стал, как ты наняла какого-то типа… ищейку!

Кристина пожала плечами:

– Я сказала ему, что уезжаю и ничего не нужно, и про Якубова с собакой… морда красная, орет про документы, мемуары он пишет какие-то!

– Ты молодец! А он?

– Ничего. Он ничего.

– Что значит ничего? – удивился гость. – Ты ему заплатила? А ключ он вернул?

– Ничего я ему не платила! Я же говорила! При чем тут деньги?

– Ну да, как же, как же, старая любовь! Гусары денег не берут. А ты предлагала?

– Отстань, а? – вскрикнула Кристина. – Я сказала, что ничего не нужно, что я дом продаю и уезжаю к мужу, доволен? И ветераны тоже… с собакой! Этот Якубов орет, щеки трясутся… Какие-то документы на чердаке! А тут ты еще! Я вообще не понимаю, ты здесь каким боком? Откуда такой интерес? Или это… твоя работа? – Она с удовольствием подпустила ему шпильку, не удержалась.

– Конечно, моя. Я не рассказывал? – Тон у него стал ернический. – Не болтай ерунды! Какой интерес? Я узнал об этом от тебя, сама знаешь, я не читаю советских газет… перед обедом.

Кристина смотрела недоуменно – заговаривается? При чем тут советские газеты?

– Шутка такая, – засмеялся гость. – А ты хороша! Мне бы и в голову не пришло нанять сыщика. Пусть ищут, кому надо. Господи! Когда же ты поумнеешь, чудо мое! – Он попытался притянуть ее к себе, но Кристина вырвала руку. Гость рассмеялся: – Ах ты моя маленькая идиотка! Друга детства она разыскала! Что, твой первый мужик? Я вас видел в городе. Даже позавидовал, честное слово. Он так на тебя смотрел… Вот наябедничаю Игорю, будешь знать. А что за документы на чердаке, кстати?

– Сам идиот! Якубов сказал, на чердаке… не знаю! Не твое дело! Ты… Все из-за тебя! Ненавижу!

Кристина сжала кулаки и заплакала. Она не хотела плакать при нем, но не смогла сдержаться. К ее ненависти к этому человеку примешивалось чувство унижения. В том, как он смотрел на нее, в его словечках, дурацких намеках и шуточках – ничего обидного, на первый взгляд, вполне дружеских, – она инстинктивно чувствовала существо другой, враждебной породы. В его присутствии она превращалась в глупую косноязычную простушку, и это ставило ее в тупик – обычно бывало наоборот, и при ней глупели мужчины… Все, но не этот. А его гнусная манера называть ее то «маленькой», то «глупышкой», то «своей девочкой»!

– Что из-за меня? – фальшиво изумился он. Брови взметнулись кверху.

– Все! Нас чуть не убили из-за этих проклятых денег! Ты нас подставил!

– Я вас подставил! – со вкусом повторил он. – Всюду я, опять я! Прямо Фигаро. Фигаро тут, Фигаро там! – Он, улыбаясь, смотрел на нее – так кошка смотрит на мышь, перед тем как съесть несчастную. – Заруби на своем хорошеньком носике, девочка! Вас чуть не убили потому, что твой муж и мой старинный друг по собственной дурости подписал бумаги, не читая. Потому что он богема и витает в облаках, художник гребаный. Я сто раз повторял ему: дела веду я, а ты рисуй. Вы сами себя подставили, и ты это прекрасно знаешь.

Тон у него нарочито терпеливый – таким тоном говорят с неразумным ребенком, но слышалась в нем скрытая издевка.

– Ты втравил его, а потом бросил!

Она знала, что говорить с ним бесполезно, да и говорено это было уже не раз, но не смогла сдержаться. Он словно вел ее на нитке, заставляя говорить то, чего не следует, плакать и чувствовать себя последней дурой.

– Какая чудовищная неблагодарность! – Он всплеснул руками. – Я их бросил! Наоборот, моя маленькая, я старался вам помочь, но платить за чужую глупость… А на что ты, собственно, жалуешься? Вы прекрасно выкрутились, наследству Леонида Стояновича цены нет, это золотое дно.

– Игорь меня никогда не простит! Он уехал из-за этого!

– Мифы и легенды, – хмыкнул он. – Игорь не простит… Ты прожила с ним… сколько? Десять? Пятнадцать лет? И ничего не поняла.

– Что я должна была понять? – Кристина смотрела на него заплаканными глазами.

– Да он от тебя, дуры, сбежал! – Гость начал терять терпение. – Вы же расплатились, зачем было сваливать в Португалию? Зачем? Не знаешь?

– Он любит меня!

– Конечно, любимая модель. Тебя все любят. Леонид Стоянович вообще души не чаял.

– Что ты несешь? – Кристина смотрела на него, раздувая ноздри.

– Ты или в самом деле ничего не понимаешь, или притворяешься? Он хоть раз был с тобой как мужик с бабой? Без этих слюнявых восторгов и картинок? Хоть раз?

Так далеко он еще не заходил – похоже, разозлился, и неудивительно – подобные сцены повторялись постоянно с тех пор, как Игорь уехал, кто угодно выйдет из себя. А разбежаться эти двое не могли – он помогал ей с картинами, у него были связи, без него Кристину, мало разбирающуюся в живописи, развели бы в два счета. Их отношения являлись полезным сожительством, симбиозом – оба это прекрасно понимали и принимали. Он – добродушно, она – с раздражением и злобой. А еще он иногда рассказывал ей об Игоре, с которым не терял связи.

Кристина и раньше не жаловала его, ревновала к Игорю, плакала, но не смела восстать – совсем как кролик перед удавом. Она и сейчас оставалась кроликом, но кроликом осмелевшим и привыкшим к удаву, а поэтому иногда бунтующим.

– Был? Не был. И не будет. Любимая модель – это пожизненный статус. Я его отговаривал, но Леонид Стоянович настоял, ты ему очень понравилась – красивая и глупая. У него были очень консервативные взгляды. Он и внуков ждал, но тут уж увольте! – Он скорчил смешную гримасу. – Игорь на это не повелся, хоть тут проявил твердость.

– Если бы не ты… если бы не…

– Если бы не ты, если бы не я… – дурашливо повторил он. Кристину бесила его манера повторять последнюю фразу собеседника. – Не я, так другой. Это ты влезла в наши отношения, но я же тебя не виню. Он тебя любит по-своему, и я тебя люблю… по-своему. Этот твой одноклассник мне даже понравился, здоровый лось, чего тебе еще надо? Деньги есть, живи в свое удовольствие. Картинок еще много, хватит и детям и внукам…

– Что ты несешь! – перебила его Кристина. – Меня Игорь ждет!

– Ждет. Творческий кризис, депрессия, декаданс, ностальгия, а теперь опомнился и ждет. У него шикарный домина по собственному проекту, тебе понравится, вот увидишь! Он чертил, я оплачивал, к бумагам его и близко не подпускал.

– Ты сказал, что закажешь мне билет!

– Уже заказал, – рассмеялся гость. Он с удовольствием рассматривал заплаканную Кристину. Достал носовой платок, протянул ей и спросил: – И ты согласна ехать к мужику, который тебя не хочет? Зная, что мы с ним… еще до тебя? И сейчас?

Он уже не улыбался и не издевался – ему действительно стало интересно. Он даже сочувствовал ей, как сочувствует счастливый соперник проигравшему.

– Я люблю его! – закричала Кристина, отталкивая его руку.

– Я люблю его… – повторил он, словно смаковал. – Правду говорят, страшная это штука, любовь. Не повезло тебе, девочка.

– Не твое дело!

– И мое тоже! – Он снова взял Кристину за руку, притянул к себе. Она попыталась вырваться, но на сей раз он держал крепко. – Господи, и в кого ж ты такая глупая? Чем он тебя так приворожил?

– А тебя? – спросила Кристина.

Он рассмеялся.

– Классный любовник твой Игорь. Ты даже не догадываешься, какой он любовник!

Кристина ударила его кулаком в грудь. Замахнулась еще раз, но он перехватил ее руку, заломил за спину и прижался губами к ее рту. Кристина вырвалась, сплюнула, вытерла рукой губы.

– Чтоб ты пропал!

– Ну и зря! Я ведь не чужой. – Он рассмеялся. – Мне пора, девочка. Завтра зайдешь в центральную авиакассу, спросишь Женю Хачатурян. Она в курсе. Вот адрес. – Он порылся в кармане, вытащил собственную визитку с адресом и телефоном Игоря на обороте, протянул Кристине. – Вот, на всякий случай. Игорь тебя встретит в аэропорту. Счастливой дороги. – Подумал немного и сказал: – А ты… Хочешь совет?

Кристина враждебно смотрела на него.

– Если тебе без Игоря… никак, – он резанул себя ребром ладони по горлу, – хоть ребенка роди, пока можешь. Игорь не против. Мы с ним не против! – добавил он и рассмеялся. Легко поднялся, шутливо шлепнул Кристину – она не успела увернуться – и вышел из комнаты. На пороге уже добавил: – И не забудь позвонить, поняла? Расскажешь, как долетела.

– Перебьешься, – пробормотала Кристина, стоя посреди комнаты. Она слышала, как захлопнулась входная дверь, но не шелохнулась. Потом взяла с журнального столика белый прямоугольник и спрятала в карман джинсов.

Потянулась к мобильнику, но передумала и убрала руку. Вытерла слезы. Двумя пальцами подняла с пола носовой платок… того, вынесла на кухню и сунула в мусорный бачок. Налила в чашку остывший кофе, села к столу. Задумалась, прикидывая, что взять с собой.

Небо за окном затянулось свинцовой пеленой. Дождь превратился в град. Дребезжали, грозя вылететь, оконные стекла. По подоконнику прыгали белые шарики льда.

– Послезавтра я увижу Игоря, – произнесла Кристина громко. И повторила еще раз: – Послезавтра я увижу Игоря!

Он все-таки позвал ее! Она знала! Она всегда знала! Кристина представила себе дом Игоря, громадный, красивый, везде картины. В южном стиле, с красной черепичной крышей и белыми стенами. И с названием… там все виллы как-нибудь называются, она видела в кино. Вилла Касабланка… Касаморена… Каса Кристина! Много солнца, море, песок и крики чаек. Они идут по бесконечному берегу босиком, на ней широкополая соломенная шляпа и длинная голубая юбка в испанском стиле, ярусами, мокрая от морских брызг, они держатся за руки и идут, идут… Игорь смуглый от местного солнца, сверкают зубы в улыбке, сверкает море, белые чайки, желтый песок… Проплывает мимо веселый пароход, с палубы несется жаркая музыка, пассажиры машут им…

Игорь…

Она пила мелкими глотками остывший кофе, перед ней лежала шикарная коробка с конфетами – цукаты в шоколаде, ее любимые, тягучие кусочки ананаса, киви, дольки мандарина и клубника, – она клевала их одну за другой, прикидывая, что взять с собой из одежды, что сдать в химчистку, что докупить. «К косметологу, в парикма*censored*скую, – мысленно загибала она пальцы. – Сказать на работе, оставить ключ Елизавете Семеновне, закрыть балкон и окна, выключить холодильник, не забыть свет… Забрать билет!»

Прощай, Ши-Бон! Прощай, моя сладкая детская любовь! Мы не увидимся больше. Спасибо! Спасибо, спасибо… Желаю и тебе найти свою любовь. Нужно только ждать и надеяться… и все у тебя будет!

Ирина Рудницкая снова осталась дома. Уже третий день она слонялась по квартире в ночной рубашке со стаканом вина в руке – своего любимого портвейна. Вино смягчало яростное недовольство жизнью, и все воспринималось как бы в тумане. Не выпуская стакана, она включала телевизор, смотрела бесконечный сериал, тягомотину, где герои все никак не могли выяснить, кто кого любит, отпивала портвейна и громко, не стесняясь в выражениях, высказывалась по поводу *censored*ов, которые это смотрят. С отвращением рассматривала себя в зеркале, один раз даже плюнула в свое отражение. Но и это не помогло. Смысла в жизни по-прежнему не было. Семьи, детей, мужа тоже не было. Любовника, хоть завалящего, но постоянного, и того нет. Правда некоторые набивались, и немало, клиенты-туристы и иностранные коллеги, особенно в Египте и Турции – горячие назойливые мужчины, от которых одуряюще несло сладким парфюмом. Тьфу!

И этот частный агент… как его? Ши… Шибаев! Все вранье! Что она, идиотка? Не понимает? Какие, к черту, грузинские родственники? Какое наследство? Она же читает газеты! Написали, что двадцать – двадцать пять лет, а то и больше. Не больше! Двадцать пять! Бесконечных двадцать пять лет! А ведь она знала! Знала, что раскопают, что вылезет когда-нибудь. Ничего нет тайного… Страшно. Господи, как страшно! Она тогда целый год спать не могла, пока не успокоилась. Да и сейчас, стоит проснуться ночью… Самое распоследнее дело просыпаться ночью, и самое подлое время – три часа утра! Наваливается и душит! Даже портвейн не спасает. А этот Шибаев… как он отодвинул ее, с каким облегчением вскочил! Он не захотел ее! А она распустила чары, дура, халат распахивала, бровками играла – ух, какая! Львица! Ей такие всегда нравились – блондин с серыми глазами, сильный, жесткий, руки красивые… как он с краном тогда, мускулы напряглись, хребет на спине рельефом… и не дурак, сразу видно. Сосед сверху тоже накачанный… и не против, косяки кидает, и смотрится супер, пока рот не раскроет, а как раскроет, сразу бэ-э-э, и пофигу вся физподготовка. Не повелся. Старая… Старая! Морщинки под глазами, грудь обвисла, мослы торчат. Шея, руки… Был бы свой мужик – незаметно, старели бы вместе… Просвистела. Книжку он выпустил, стихи… Бездарь! А ведь в ногах валялся… Ненавижу! А этот… детектив, ведь смотрел же! Она видела, как он смотрел. Молодой, здоровый, всегда готов, а ее не захотел! Сбежал.

Она со стуком поставила пустой стакан на журнальный столик, улеглась на желтый диван лицом вниз и завыла. Была в этом своя прелесть и сладость – повыть, зарывшись лицом в подушку, позахлебываться в соплях и слезах, пожалеть себя, нырнуть на дно. Ждать, пока отпустит…

Просто удивительно, как ранимы на самом деле эти сильные беспощадные женщины, которых панически боятся домашние, соседи и подчиненные.

На сей раз не получилось – не отпустило, не помогли ни портвейн, ни сопли. Страх, который всегда в ней жил и прятался где-то там, глубоко, ядовитой пеной поднялся на поверхность, и она стала задыхаться.

В таком жалком состоянии застала Ирину ее лучшая подруга Даша Койдан, которая, как всегда, ввалилась без звонка. Она никогда не предупреждала заранее, а заскакивала по дороге и застревала надолго.

– Господи, ну и жара! – простонала Даша, роняя на пол сумку с продуктам. – Тридцать восемь! Думала, подохну! Ты как? Была у тебя, сказали, ты болеешь. Попить нету? Холодненького? – Она вытерла красное распаренное лицо подолом майки. Всмотрелась в Ирину – свет в прихожей был слабоват. – Ты что, мать? И правда больна?

Ирина стояла в прихожей босая, нечесаная, в мятой ночной рубашке. С трудом удерживалась в вертикальной позиции. Даша, толстая, одышливая, в длинной юбке и бесформенной майке, стояла перед ней клуша клушей. В другое время Ирина отчитала бы ее за старушечью юбку, пацанскую красную майку, за общий дурацкий вид. Но не сейчас. Сейчас это было неважно.

– Что случилось? – спросила Даша встревоженно. – Ты чего… такая?

– Нормальная, – буркнула Ирина. – Так и будешь стоять? Заходи, раз пришла. Чай? Кофе? Предупреждаю сразу, варить будешь сама. Сок в холодильнике.

Она повернулась и пошла в комнату, оставив подругу одну. Даша покачала головой и направилась в ванную. Открутила кран, подождала, пока потечет холодная, с наслаждением умылась. Посидела на краю ванны, приходя в себя, прикидывая, не принять ли душ. Решила принять и стала раздеваться.

Она стояла под едва теплым душем, и ей казалось, что она рыба, которую подобрали на полу и бросили в воду, и теперь она оживает, дышит и шевелит плавниками. И улыбается.

Завернувшись в полотенце, Даша, большая, розовая, сияющая, появилась на пороге гостиной. Отметила острым взглядом беспорядок, бутылки под журнальным столиком, грязные бокалы – один с недопитым вином, значит, был мужчина. Никто не пьет сразу из двух бокалов, даже Ирка. Был и ушел, не допив, а Ирка в депрессии. Метания, порывы, сопли и «психи» (так она это называла) подруги Даше непонятны. Был муж, даже целых два. Первый – Максим – умница, известный журналист, какие стихи писал! Ей бы кто такие написал. Какого рожна Ирке надо было? Денег не хватало, видите ли. Второй – с деньгами, зато жлоб, двух слов связать не мог, шлепал по заднице всех баб подряд и гоготал. Ужас! Сейчас в тюрьме. Хоть и дурак, а жалко. Даша съездила к нему однажды, привезла пирог, сама пекла, человек все-таки. И всякие вкусные вещи. Он глазам не поверил, спрашивает: а где Ирка? Думал, они вдвоем. А потом вдруг расплакался и стал жаловаться, как любил Ирку, суку жадную, все ради нее, все ей мало было! И любит до сих пор. А она ни разу даже не написала! Сказал, вот ты, Дашка, ты ж нормальная баба, добрая, честная, а одна. Потому что нас, мужиков, всегда в грязь тянет, в подлость, натура такая звериная, что ли?

Передал Ирке письмо, а та и читать не стала. А ее отругала и высмеяла. Сказала, тоже мне, мама Тереза, хоть к болячке прикладывай. Мечется Ирка, а чего – непонятно. Как будто бежит, догоняет кого-то, боится упустить, руку тянет урвать, а не урывается. Как проклятье какое-то! И ведь винить некого, характер такой, что не подступишься. Одна она, Даша, способна выдержать и усмирить ее. Дать по мозгам и привести в надлежащий вид.

И у нее, Даши, тоже ни семьи, ни детей, ни мужа. Был Денька… бедный! Она до сих пор помнит тот проклятый день, когда позвонил Стас Куртов, брат Деньки, и сказал, что его нет… погиб. А больше никого. Никогда! А кто виноват – неизвестно. Наверное, что-то в ней тоже не так, но с другим знаком. Судьба. Кто с какой уродился, как говорят…

Ирка лежала лицом в подушку. Даша вздохнула и принялась наводить порядок. Распахнула окно, впустила свежий воздух. Северная сторона, на улице чуть попрохладнее, чем в квартире. Достала из-под столика пустые бутылки, сгребла бокалы, вынесла на кухню. Открыла коробку с кофе, улыбнулась, вдохнув сильный терпкий запах. Включила кофеварку, потянулась за чашками. Она двигалась в тесной Иркиной кухне легко, будто танцевала.

– Подъем! – Даша затормошила Ирку. – Ты, мать, живая? Кофейку горячего!

– Пей сама, – пробурчала та в подушку. – Тошнит!

– Закусывать надо! Кому сказала, вставай! – скомандовала Даша. – На кого ты похожа, кожа да кости, смотреть противно!

– Ну и не смотри!

Даша, недолго думая, схватила Ирку поперек, подняла, усадила. Ирка отбивалась, но больше для вида. Ей вдруг до смерти захотелось кофе. И пожрать. От запаха свежего хлеба голова пошла кругом.

– Пей! И ешь! Умыть бы тебя… – подумала вслух Даша. – Ладно, ешь пока.

Ирка уминала бутерброды, запивала кофе. Даша неторопливо пила из своей чашки, рассматривала подругу. Исхудала она, щеки ввалились, голова нечесаная, амбре… тоже не впечатляет. «Что ж ее так корежит, – думала Даша, – так выламывает, или черт вечно под руку толкает? И попивать стала».

– Что, хороша? – спросила Ирка, заметив ее взгляд.

– Не то слово, – ответила Даша. – Что опять не так?

– Все не так!

– На работе?

– В жизни! В жизни все не так! Ты иногда вспоминаешь, сколько нам лет?

– Я знаю, сколько нам лет. И что?

– А то, что все! Финита! Все уже было! – заорала Ирка. – Ты это понимаешь?

– Понимаю. И что я должна теперь делать, по-твоему? Биться в истерике?

– Ты, Дашка, как корова, честное слово. От тебя же все отскакивает… все тебе по барабану! Ты своей жизнью довольна?

– Довольна!

– Не ври! Довольна она! Тебя же так ударило, когда Денька разбился, что до сих пор…

– Ты лучше ешь, – перебила ее Даша. – И помолчи, все равно ничего путного не скажешь. Что было, то прошло, ничего не исправишь. Думаешь, лучше вот так валяться днем в ночной рубашке… несвежей, между прочим, и глушить портвейн? С грязной головой? Фу!

– Лучше! Я кричу от боли! Я каюсь! Я валяюсь в ночной рубашке, а ты… – Она запнулась, смерила Дашу взглядом. – …а ты вообще в чужом полотенце!

Даша рассмеялась, похлопала себя по круглым голым коленкам и спросила:

– В чем ты каешься?

– Ни в чем! Вообще. Ты понимаешь…

– А кто у тебя был? – невпопад с любопытством спросила Даша.

– Один… знакомый. Александр Шибаев. – Она взглянула на подругу, ожидая ответной реакции, но лицо той осталось безмятежным. – Еще позавчера…

– И что?

– И ничего! В том-то и дело, что ничего! Даже вина не допил. Представляешь, здоровый молодой мужик не стал пить и не попытался… хотя бы попытался! А ведь мужики на меня кидались! Еще недавно! Не захотел… – Ирка всхлипнула, лицо уродливо скривилось.

– Подумаешь! – махнула Даша рукой. – Меня тоже не хотят.

– Тебя и не хотели! – брякнула Ирка. – Тебе же только и свету в окне, что Денька! А не факт, что получилось бы, он гуленый был…

– Получилось бы, – твердо сказала Даша. – У тебя не получилось бы, а у меня получилось. У тебя ни с кем не получается. А то что он с тобой… перепихнулся, так это дело такое, сама понимаешь.

– Ты знала? – Ирка с изумлением уставилась на подругу. – Ты…

– Конечно, знала. Я же не слепая. Да он мне и сам сказал.

– Ну… ты… а я, дура, винюсь! Переживаю! – Ирка от возмущения стала заикаться. – Ты что, раньше сказать не могла?

– К слову не пришлось, вот и не сказала. Винится она! Не надо с чужими парнями путаться, тогда и виниться не придется. – Даша задумалась, вздохнула и добавила: – Да я не в обиде… чего уж там. Так что особенно не переживай и не винись. Еще кофе?

– Ты, Дашка… бесчувственная! Если бы мой парень… Да я бы его порвала! Глаза бы выцарапала!

Даша рассмеялась, тяжело поднялась с затрещавшего дивана и пошла на кухню ставить кофейник. А Ирка осталась сидеть с открытым ртом, чувствуя себя последней дурой. Ну, Дашка! Ну, клуша! Ну, корова! Знала! И ни разу ни словечка, ни намека, ни взгляда косого! Утерла нос, а она считала ее простячкой и недалекой дурой. А оказалось, это она, Ирина, простофиля и дура. Денька ей на фиг был не нужен, но хотелось показать класс – смотри, мол, это я, Ирина, вся из себя, а не толстая вечно хихикающая Дашка! Понимай разницу! Он и понял – пошел и рассказал. И тут облом…

Ирина вдруг расхохоталась – как ни странно, ей стало легче. Как говорили когда-то предки – жизнь-копейка, судьба-индейка! А в конце жирная точка. И уже все равно, что было, чего не было. Все равно!

Она содрала с себя ночную рубашку и, как была, голышом, помчалась в душ, заорав по дороге:

– Дашка! Сделай еще пожрать! И кофе побольше!

Через полчаса она, благоуханная, умащенная и подмалеванная, выплыла из ванной комнаты, победно взглянула на Дашу.

– Хороша! – одобрила та. – Садись. И расскажи, кто у тебя был.

– Частный сыщик Александр Шибаев!

– Кто? Частный сыщик? Ты что, убила кого-нибудь?

Ирина не нашлась, что сказать – уставилась на нее, приоткрыв рот.

– Я пошутила! А чего?

– Он Ляльку Савенко ищет.

– Зачем ему Лялька?

– Родственники-миллионеры опомнились.

– Правда? И что ты ему сказала?

– Слушай, отстань! Что я могла ему сказать?

– Ну, что она уехала в Америку. Это он вино не допил?

– Ну. Представляешь?

Даша фыркнула. Потянулась и сказала:

– Хватит дурью маяться! Пошли кофе пить.

– Слушай, а ты кого-нибудь из наших видишь? – спросила Ирка, когда они уже сидели на кухне.

– Никого! Только Кухара в телевизоре.

– Ага, все время мордой торгует. Нигде не пропадет. И ведь выберут же! Пенсионеры решают все. Он им манки и постного масла, они ему голоса. Говорят, он весь город уже продал под застройки.

– Говорят. Он и тогда был… – Даша замялась. – Подлый!

– Знаешь, а он ведь за мной ухлестывал!

– Во-во! Ходил в женихах и ухлестывал. – Даша, похоже, не удивилась.

– Да Ляльке, по-моему, по фигу было, она сама не терялась! Королева красоты.

– Он не только за тобой, – сказала вдруг Даша.

– Неужели и за тобой? – Ирка открыла рот. Вот уж день памяти!

– Не за мной, а за Леночкой Коваль.

– За кем?! – изумилась Ирка. – За этой… Господи! А ты-то откуда знаешь? Свечку держала?

– Я видела их в лесу, Леночка плакала, он ее утешал.

– И что?

– И ничего. Я ушла.

– Ну, и дура, я бы подслушала!

– Зачем? И так все ясно. Мне она всегда нравилась. Скромная славная девочка.

– Да уж, славная! Знала же, что Пашка Лялькин жених! Чего лезть? А ты тоже хороша! Ни словечка!

– Я сплетнями не занимаюсь. Ты ведь тоже к нему лезла.

– Сравнила! Я и эта… лахудра! А я ее еще жалела – Лялька над ней издевалась как хотела. Ну, дурища слепая! Ничего не видела! Теперь я понимаю… – Ирка осеклась, вид у нее был ошеломленный. – С Кухаром… надо же!

Даша смерила подругу красноречивым взглядом, но промолчала.

– А сейчас почему?

– Что почему? – не поняла Даша.

– Сейчас ты почему рассказала? Если это сплетни…

– Сейчас можно. Теперь уже все равно.

– Еще как не все равно, – сказала Ирка, наливая себе третью чашку кофе. – Если бы ты только знала, как не все равно.

Даша пожала сдобными белыми плечами – она все еще была завернута в полотенце, – и подумала уже в который раз, что Ирка никогда ни с кем не соглашается. Ни в чем, лишь бы последнее слово осталось за ней…

Шибаев провел ладонью по щетине, покосился на богатую Аликову парфюмерию и решил сегодня не бриться. Предстояли дела поважнее. И самое главное – что делать? Бросить? Дело было дохлое с самого начала. Сначала – да! Но сейчас наметилось шевеление. Недоговорки, виляния, нежелание говорить, а то и откровенное вранье… что-то витает в воздухе – облако, неуловимое глазу, но ощутимое носом. Нюхом. Чуйкой, как говорит механик Рубен, гений своего дела. Кстати, тачку обещали на сегодня! Шибаев измучился всюду ходить пешком – он старался избегать городского транспорта, равно как и лифтов. Алик называл это слабоумеренной клаустрофобией, потому что при случае Шибаев без ущерба для психики мог воспользоваться и тем и другим. У Алика тоже есть фобия – он боится открытых пространств, леса, пляжа – все это вызывает у него, по его словам, приступы ужаса. Называется эта хворь агорафобия. Шибаев же считал, что Алик врет, чтобы отвязались и не таскали его на природу. Когда они вдвоем выезжали на рыбалку на Магистерское озеро, никакой ужас на него не нападал. Наоборот, он был вполне доволен.

Да, дохлое дело! С самого начала. И сразу палки в колеса со стороны ветеранов. А теперь и заказчик потребовал все прекратить. Тут уж ничего не попишешь. Ключ от дачи вернуть, расследование остановить. Есть! Разрешите исполнять? А жаль. Шибаеву было интересно раскручивать это дело, ему не часто перепадали такие «конфетки». Все больше блудливые мужья и жены, опостылевшие друг другу. Он отбрыкивался как мог, но ведь жить-то надо? Подходи к проблеме философски, учил Алик. Это грязная работа, но кто-то же должен ее выполнять. Должен! Хорошенький долг – ходить за блудливыми супругами, чувствуя себя мелкой шавкой и фискалом. И он еще раз подумал, что нужно увидеться с Плюто, поспрошать насчет работы, все равно какой, пусть даже… опасной для здоровья. Как в прошлый раз, в Нью-Йорке…

Была еще Кристина… Подружка детства. Первая женщина. Жена португальского беглеца. Шибаев вздохнул. Поймал свое отражение в зеркале – он все еще находился в ванной, сделал зверское лицо – выдвинул нижнюю челюсть и прищурил глаза. Тут уж ничего не попишешь… в том смысле, что выбора у него нет. Выбор сделала Кристина. Лучше склеить, сказала ей мать, и Кристина мчится склеивать. Житейская мудрость. А что ему, Шибаеву, лучше? Ему и склеивать-то нечего. И как-то всегда так получается, что выбирает тоже не он. И не его, а других. А он подчиняется, отходит в сторону, сжимает кулаки и продолжает надеяться. Он напружинил мускулы на руках и груди, сделал более зверское лицо. Лузер! Права бывшая…

– Ты скоро? – спросил за дверью Алик.

Шибаев хотел ответить, что он у себя дома и может сидеть в ванной сколько влезет. Но передумал и вышел. Алик со скоростью ракеты прошмыгнул мимо него и с треском захлопнул за собой дверь.

А Шибаев отправился на кухню готовить завтрак. И по дороге принял решение: дело прекратить, а если вызовут по письму ветеранов, так и сказать – все, устранился по просьбе заказчика; в музей сходить, раз запланировал, на всякий случай, и… что там говорил Якубов насчет документов генерала на даче? Жаль, Кристина пропустила это мимо ушей. Письма могут быть… вполне. Письма от женщины в белом… он не хотел и не мог держать их дома… возможно, фотографии. Сюжет в духе Алика, мелодрама, но мелодрам в жизни полно, потому что хомо сапиенс – одна большая ходячая мелодрама. Разве он сам не одна большая ходячая мелодрама? А сожитель Алик? А Кристина? А генерал и женщина в белом? Даже генерал – и то!

Музей открывался в десять. У Шибаева осталось еще полчаса. Он прошелся по главной аллее – музей располагался в старом парке, – полюбовался на реку. Отсюда, с возвышенности, она раскинулась как на гигантской карте. Извилины, пологий берег со стороны города, обрывистый со стороны луга и леса. Песчаные отмели и пляжи… Отсюда видны золотые купола Святой Екатерины – сияют благостно в утреннем белом солнце. Дальше, по широкой дуге – Елецкий монастырь, еще дальше – Троица с колокольней… Шибаев подумал, что все это уже простояло лет двести или триста и ничего значимее с тех пор не появилось. Так, однодневки, черемушки, хрущевки, цеха. Измельчал человек? Измельчал. И телом, и духом, и вместо храмов создает предметы массового потребления…

Настроенный философски, Шибаев еще побродил по парку и вышел неожиданно к крошечному кафе без названия – киоск и несколько пластиковых столиков вокруг. Приятно удивился, взял кофе и уселся под деревом. Протянул руку за газетой, забытой кем-то. Процокала каблучками женщина за спиной Шибаева. Отодвинула стул, тоже села. До него долетел приятный запах ее духов. Ему захотелось обернуться и посмотреть на нее, но как? Он делал вид, что читает, а сам чутко прислушивался к звукам за спиной. Ему казалось, у него даже лопатки зашевелились от напряжения. Знаток мужской психологии Алик называл это состояние «пионерским». В смысле, «всегда готов». Он пропустил момент появления нового действующего лица – мужчины – и заметил его, когда тот прошел мимо его столика и с шумом отодвинул стул за его спиной.

– В чем дело? – Мужчина не поздоровался и сразу взял быка за рога. – Что опять?

– Женя, нам нужно поговорить, – ответила женщина, и Шибаев вздрогнул – знакомый голос. Это была Елена Коваль.

– Мы с тобой уже все обсудили, о чем говорить? – В голосе мужчины слышится раздражение.

– Я хочу спросить, почему? Почему, Женечка? Ведь ты говорил, что любишь… Ты же любил! – В голосе Елены – близкие слезы.

– Послушай, ты же взрослый человек! Любил-разлюбил! Я сказал, все! Понимаешь, все!

– Женечка, ты скажи… я все для тебя сделаю! Нам же было хорошо вместе, ты сам говорил!

– Не нужно ничего для меня делать! Не звони мне больше, поняла?

– Ты возвращаешься к ней?

– Тебя это не касается!

– Нет, ты скажи!

– Не твое дело! Отстань!

– Ты же сам говорил, что между вами все кончено. Сам говорил!

Елена начинает плакать. Шибаев сочувствует незнакомому мужику, для него тоже самое трудное отставить постылую… подругу. Соседка Алина как-то повадилась забегать на огонек, он спал с ней, не отказывался, она надеялась, а он, пряча глаза, выпроваживал ее утром, а то и ночью. Тяжела судьба у нелюбимой. А с другой стороны, есть правила игры! Мы вместе – на час, на день, на ночь… и вообще, я тебе ничего не обещал. И не реви, ради бога!

– Перестань реветь, – с досадой произносит мужчина. – Ничего у нас с тобой не получится.

– Но почему? Скажи, в чем я виновата?

– Ни в чем не виновата. Ты хороший человек… – Он пытается быть терпеливым.

– Тогда почему? – Она настаивает.

– Да потому что я тебя не люблю! – взрывается он. – Поняла? Не люблю! И не любил никогда. Идиот, что связался.

– Но ты же говорил…

– Хватит! – Мужик бьет кулаком по столу. – Достала! Да я тебя… – Он с трудом сдерживается. – Не звони мне больше!

– Женечка! Пожалуйста…

– Да пошла ты! – рычит Женечка.

Шибаеву слышно, как падает легкое пластиковое креслице. Мужчина бежит мимо его столика, лицо у него красное и злое. Невидимая Елена за его спиной плачет, всхлипывает, давится слезами. Конец трагедии. Или фарса. Или мелодрамы. Занавес.

Шибаев встал, подошел к киоску, купил бутылку минералки. Возвратился, протянул ей. Она вздрогнула и подняла глаза.

– Вы?

– Елена Владимировна… – начал он, но она перебила:

– Вы здесь… все время? Подслушивали?

– Я не подслушивал, а просто сидел.

– Что вам надо? Что вы все время лезете? Зачем вы шпионите? Вы что, следите за мной?

Из окна киоска высунулась любопытная физиономия продавщицы. Шибаев со стуком поставил бутылку на стол и зашагал прочь. Да пошли вы все!

– Подождите! – закричала Елена. – Подождите!

Он возвратился, встал над ней выжидательно. Елена вытерла слезы скомканной салфеткой, высморкалась и сказала:

– Посидите со мной, пожалуйста. Александр, кажется…

Она стала пить, с натугой сглатывая, на шее проступили некрасивые жилы. Лицо у нее было жалким, грим размазался. Он отвел взгляд.

– Вы все слышали… Вы слышали, как он со мной… А ведь клялся, цветы дарил!

Шибаев молчит.

– Говорил, что любит! – Она, громко глотая, снова стала пить и пролила минералку на белый костюм. Женщина в белом. Еще одна…

Шибаев отодвинул креслице, молча уселся рядом. А что тут скажешь? Что все будет хорошо? С этим чуваком – вряд ли. Понимает ли она это?

– Все так красиво начиналось…

Все начинается красиво. А кончается по-разному. Ей хочется поговорить, ей требуется участие. Не сиди как столб, скажи хоть что-нибудь, понукает себя Шибаев. Раскрывает рот и… закрывает. Никогда он не умел утешать и вытирать сопли. Сюда бы Алика…

– Что со мной не так? Я ведь не урод, работа, квартира, все есть, – перечисляла она безнадежно. – Чего ему еще надо? Его жена жуткая баба, грубая, здоровая, я их видела вместе, и детей нет, а вернулся! Говорил, что меня любит, а сам вернулся! Чем я ее хуже? Что я… проклятая?

Она смотрела на Шибаева. Тот упорно молчал.

– Проклятая. Я знаю, что проклятая. Всегда, с самого детства. Отца не было, мама вечно как загнанная лошадь… Как она мечтала, что я поеду переводчицей за границу! Если бы не она… Если бы она не устроила меня в этот проклятый институт… Господи, да у меня совсем другая жизнь была бы!

Шибаев подумал, что Ирина Рудницкая годы учебы считает самыми-рассамыми, Елена Коваль – проклятыми. Типичная жертва, планида такая. Он бы охотно спросил ее про документы Людмилы Савенко, которые она забрала из института, и о том, как она в конце августа, а может, и в сентябре жила в квартире генерала… помогая подруге собираться в Америку. И как получилось, что она не знакома с американцем? Где он… прятался? Но как спросишь? Да и нужно ли? Ему ведь велено устраниться. И сейчас он сидит здесь не при исполнении, так сказать, а как частное лицо. Не частный сыщик, а частное лицо. А музей, который вот-вот откроется… Он смотрит на часы – уже открылся, – это от нечего делать и внутреннего занудства. А на документах генерала с чердака, его письмах и фотографиях… – привет тактику и стратегу Якубову! – ставим крест. Победила старая гвардия. А ты, Шибаев, – свободен! Вольно.

Он так погрузился в собственные мысли, что до него не сразу дошло, что Елена спрашивает его о «скелетном» деле. Он пожал плечами и сказал:

– Нет дела.

– Закончили?

Ему кажется, что едва уловимая тень пробегает по ее лицу. Облегчение?

– Можно и так сказать…

– То есть вы уже знаете… кто это?

– Не знаю. Вряд ли это реально… Понимаете, старые могилы лучше не раскапывать. Даже время погребения установить практически невозможно. Разброс около десяти лет, а то и больше.

– А анализ ДНК? Я читала…

– А что нам даст анализ ДНК? С чем сравнивать? Я хотел спросить… – все-таки решился он. Ему казалось, что она успокоилась. Во всяком случае, слезы высохли.

– О чем? – Она напряглась.

– Вы забрали документы Людмилы из института…

– Не помню! – Она вскочила, опрокинув недопитую бутылку. – Вы же сказали!

Она вылетела из-за стола и побежала прочь. А Шибаев остался. Сидел и смотрел ей вслед. Наткнулся взглядом на физиономию продавщицы, которая чуть не выпадала из своей бойницы, чтобы ничего не пропустить. Кивнул ей, и женщина нырнула внутрь.

Он снова принялся вышагивать по аллеям старинного парка. Цвели какие-то кусты – желтые маленькие цветочки пахли удушливо и неприятно. Смотрел на реку. Пляжи заполнялись людьми. Становилось жарко. От шашлычниц на той стороне тянуло чадом, и стелился по земле сизый дым. Народ готовился гулять. Шибаев подумал, что неплохо бы махнуть на Магистерское озеро. Рыбы там, правда, не очень, но разве дело в результате? Дело в процессе. Главное, не прерывать процесс, как учит опытный Алик, а пилить, пилить, пилить… И тогда откроется прекрасный смысл.

Он представил костерок на берегу, запах ушицы – рыбу можно захватить с собой, ночные звезды и тревожные запахи остывающей земли и травы…

И еще. Он подумал, что они привезут туда Шпану… когда все закончится. Ему там понравилось бы, может, и рыбу научился бы ловить. Они похоронят его под кленом около крыльца. И тогда будет у Алика свой скелет на даче. Шибаев вздыхает, вспомнив о своем коте. Был бы Шпана человеком – стал бы… стал… министром! Или мэром! Или мафиози…

Музей открылся, и Шибаев, поднявшись на крыльцо, вошел под гулкие прохладные своды старинного здания Дворянского собрания в прошлом. Поздоровался с дежурной, сидевшей на стуле у двери – пожилой дамой в стрекозьих очках, с высокой прической, которая называется… Шибаев замедлил шаг, что-то такое он помнил… вопрос из кроссворда… Бабетта! Конечно, бабетта, по имени героини французского кинофильма. Он еще удивился – странное имя! Кроссворды любил Алик, а Шибаев считал их пустым переводом времени. Волосы у дамы были голубые, и под стать волосам – голубой костюм и голубые туфли.

Он остановился перед стендом-путеводителем. «Может, подсказать чего?» – спросила дама ему в спину. Шибаев поблагодарил и отказался. Взгляд наткнулся на строчку, приглашавшую полюбоваться коллекцией Рунге. Коллекция Рунге несколько лет назад стала местной сенсацией, а он ее так и не посмотрел. Времени не хватало, да и желания, если честно. А город жужжал: коллекция Рунге, коллекция Рунге! Как?! Вы еще не видели? Надо будет взглянуть, подумал Шибаев, раз уж пришел.

Господин Рунге был известным в городе врачом-гинекологом, бездетным, со странностями, о которых не совсем прилично упоминать. Но завещал он свое добро историческому музею, а не племяннику из Швеции, чем обессмертил свое имя в местном масштабе. Племянник из Швеции добавил интриги, говорили, он собирается подавать в Европейский суд по правам человека, чтобы отсудить свою долю. В коллекцию входила старинная китайская мебель, несколько картин, серебро, монеты, всякая иная мелочь. Весь город тогда стоял на ушах, музей не помнил подобного паломничества – стар и млад шли косяком, причем добровольно.

Отдел военной истории располагался на втором этаже. Шибаев под бдительным взглядом голубоволосой дамы-дежурной поднялся по широкой мраморной лестнице на второй этаж. Сопровождало его звонкое музейное эхо. Навстречу ему вышла немолодая полная женщина приятной наружности в белом костюме с цветной шалью на плечах – здесь было прохладно. Шибаев поздоровался и спросил про афганцев.

– Вы имеете в виду ветеранов афганской войны? – уточнила женщина.

Шибаев кивнул.

– Вас интересует кто-то конкретно? – спросила она.

– Меня интересует генерал Савенко.

– Иван Ильич Савенко. Сюда, пожалуйста. – Она пошла к стендам в центре зала. – Вот!

Он узнал его сразу – светловолосый великан с фотографии тети Муси. Генерал, улыбаясь, смотрел на Шибаева. Под стеклом в ящиках – ордена, медали, письма. Документы. Командирские часы. Записные книжки. Именной пистолет в кобуре. Книги, где написано о генерале. Пожелтевшие газеты. Журналы. Фотографии. На безголовом манекене – парадный генеральский мундир с потускневшей позолотой, фуражка. Время остановилось для генерала и застыло в ящиках под стеклом. Женщина стояла рядом, молчала. Шибаев взглянул на ее лицо и спросил по наитию:

– Вы его знали?

Она ответила не сразу.

– Знала. Я работала в библиотеке Дома офицеров, а Иван Ильич приходил на встречу с читателями.

– А семью генерала? – Он внимательно рассматривал женщину, прикидывая…

– Видела дочку однажды. А вы… – Она смотрела вопросительно.

– Я ищу родственников генерала.

– Родственников? Какие ж родственники… жена его умерла, дочка эмигрировала. Никого не осталось. Я иногда хожу на кладбище… – Она осеклась.

– Где он похоронен?

– В Яловце, там их целое кладбище, афганцев. Знаете, в самом начале, справа от центральной аллеи.

Шибаев кивнул. Это место знали все, можно не спрашивать. Он прикидывал, как бы поделикатнее выяснить, чтобы не обидеть. По возрасту она подходила на роль… подруги генерала. Может, привести сюда жену Якубова? Он еще раз взглянул на нее и решился:

– Извините, а вы и генерал… – Он запнулся. – Извините.

– Что вы! – воскликнула она, всплеснув руками. – Я была молодая, невидная, да еще и беременная. Он пришел на встречу, а я с животом, вся в пятнах. Он посмотрел и засмеялся. Спрашивает: «Кого ждешь? Парня или девочку?» Это был такой человек! Вы не представляете себе… Он был… как сейчас говорят – демократичный. Шутил всегда, ни разу не пришел в библиотеку без шоколадки… Да мы все были в него влюблены! Поголовно. От буфетчицы до жены начальника гарнизона. А когда его убили… когда мы узнали…

Она замолчала. Шибаеву показалось, что она заплачет, но она только глубоко вздохнула несколько раз и сказала:

– На похороны приехали его боевые друзья, маршал Рудник был, вспоминали, говорили, плакали… день солнечный, яркий, а он мертвый… и военная музыка просто душу выворачивает. – Она все-таки заплакала. – Извините, все как будто вчера… Как вас зовут?

Шибаев назвался. Деваться было некуда, и пришлось повторить ей байку о грузинских родственниках.

– А я Татьяна Степановна. Александр… давайте я сейчас чайку сооружу, помянем генерала. Это раньше сюда школьников и студентов водили, патриотическое воспитание, торжественные линейки… А сейчас время другое, кто из них знает об этой войне? Да им и об Отечественной немного известно. Давайте! Пока начальницы нет. Пошли! Позовем Мальвину…

«Мальвина – женщина в голубом», – сообразил Шибаев, смутно помнивший героиню детской книжки, которую читал когда-то Павлику.

Они спустились на первый этаж.

– Лидия Артемовна, у нас гость, ставьте чайник. А я дверь закрою, все равно до двенадцати никого не будет. – Она повернулась к Шибаеву. – А в двенадцать – туристы, мы с турбюро дружим.

Они сидели в тесной подсобке, похоже, бывшей кладовке, и пили чай. Шибаев и две пожилые дамы – Татьяна Степановна, знавшая генерала Савенко лично, и Лидия Артемовна с голубыми волосами, похожая на постаревшую Мальвину, она генерала не знала, но много о нем слышала. Татьяна Степановна вспоминала о Савенко, дамы вздыхали о бренности жизни, а Шибаев думал, что количество пожилых женщин вокруг него стремительно увеличивается. Пожилые дамы не существовали для него как класс, в его восприятии это были вечно недовольные ворчливые и охающие тетки, и сейчас он с удивлением понял, что ошибался. Татьяна Степановна историк, знает об их городе и людях все и умеет интересно об этом рассказать. Лидия Артемовна рассказывать не умела, но зато у нее есть внук Артем полутора лет от роду. «Я дочку поздно родила, потому и внучок маленький. Уже и не ожидала, а тут вдруг как чудо! Она всю мою жизнь перевернула…» Шибаеву пришлось полистать альбом с фотографиями Артема, который у Лидии Артемовны был всегда под рукой. Отказаться он не посмел. Встретился с сочувственным взглядом Татьяны Степановны, и оба рассмеялись.

Он не стал смотреть коллекцию Рунге – время поджимает, – пообещал заглянуть еще раз. Лидия Артемовна уже называла его «Сашок» и приглашала в гости полюбоваться внуком.

Часы показывали двенадцать, когда Шибаев наконец покинул пределы гостеприимного музея. На площади били куранты. Машина! Рубен клялся мамой, что машина Шибаева будет готова сегодня в первой половине дня. Александр постоял, прикидывая, как добраться отсюда до станции техобслуживания. Две недели назад он пробил радиатор, а новый пришлось ждать почти десять дней, он успел соскучиться по своей машине. Радиатор был получен только вчера, и Рубен поклялся мамой, что сделает.

Механик выскочил навстречу Шибаеву и закричал:

– Саша! Все сделаю! Два часа! Погуляй, дорогой! Клянусь мамой! Выпей кофе пока! Не уходи далеко!

Время, скачущее как лошадь, когда не надо, казалось, остановилось. Шибаев послонялся по городу, зашел в «Мегацентр», послонялся там, выпил плохого кофе в кафе у фонтана с золотыми рыбками, перекусил в пиццерии через дорогу и снова выпил плохого кофе. Он сидел и думал, что Татьяна Степановна из музея могла оказаться женщиной в белом, подругой генерала. Мир тесен, всякое случается. Бывают и не такие совпадения. Жаль…

Через два часа машина еще не была готова. Рубен прижимал руки к сердцу, кричал:

– Саша, извини! Так получилось! Ты меня знаешь! Два часа, честное слово! Сходи в кино пока!

Чертыхаясь, Шибаев пошел в кино. Рубен – гениальный механик, но по причине мягкого характера не может отказать, если его просят. Набирает работы под завязку, обещает, клянется, а в срок все равно не успевает.

«БМВ» Шибаев забрал только в шесть. Уселся за руль, вдохнул знакомый запах кожи и почувствовал себя счастливым. Мощный мотор работал бесшумно, машина неощутимо набирала скорость. Его мечта – синий «BMW», выстраданный, выбранный с любовью и лелеемый как любимая женщина. Даже больше.

Кстати, о любимых женщинах… У него мелькнула мысль заехать к Кристине, вернуть ключ от дачи, но видеть ее ему не хотелось. Можно, не заходя, бросить ключ в почтовый ящик или отдать консьержу. Или… не отдавать пока. Шибаев нащупал в кармане ключ и задумался…

Алик пришел домой не один. С ним был их добрый знакомый Федор Алексеев, преподаватель философии местного вуза, без пяти минут доктор наук. Причем бывший мент – капитан, сменивший военный мундир на академическую тогу, как он любил представляться. Федор Шибаеву, пожалуй, нравился, хотя был пижон. Вот и сейчас он нарядился в брюки цвета топленого молока и красивую бурую рубашку с двумя вышитыми крошечными зелеными львами, стоящими на задних лапах, на кармашке. Льняной пиджак цвета хаки, изрядно помятый, Федор держал в руке. Продвинутый Алик когда-то объяснил Шибаеву, что льняные пиджаки должны быть мятыми. Мода такая. Равно как и трехдневная щетина.

Они принесли с собой, и, судя по количеству, роскошь общения предстояла долгая. Они ушли на кухню, а Шибаев, странно задумчивый, по определению Алика, принялся накрывать на стол. Они все не шли, и Шибаев отправился на разведку. Оба стояли над бедным Шпаной и… читали стихи.

– Мы уйдем без следа – ни имен, ни примет. Этот мир простоит еще тысячи лет, – декламировал пижон Федор с печальным пафосом.

– Нас и раньше тут не было – после не будет. Ни ущерба, ни пользы от этого нет, – вторил ему продвинутый Алик.

– О мудрец! Коротай свою жизнь в погребке. Прах великих властителей – чаша в руке, – снова включался Федор.

– Милосердия, сердце мое, не ищи. Правды в мире, где ценят вранье, – не ищи, – отзывался Алик.

– Жизнь – мираж. Тем не менее – радостным будь…[6]

Оба так увлеклись, что не заметили Шибаева, стоявшего на пороге и с интересом их рассматривающего. Он кашлянул. Они обернулись и, кажется, удивились.

– Не помешал? – спросил Шибаев.

– Знаешь, Саша, я подумал, давай отвезем его на Магистерское озеро. Ну когда он… отойдет, – сказал Алик.

Шибаев кивнул.

– Федор, а ты слышал про скелет? – спросил Алик после первой.

– Который на даче? Кооператив «Славинка», кажется?

– Ага. Саша этим занимается. Это дача его однокла… – Алик запнулся, не сумев выговорить ненавистное слово. – Его подруги детства.

– И что… накопал что-нибудь?

– Уже не занимаюсь, – сообщил Шибаев. – Меня уволили.

– Как уволили? – ахнул Алик. – Почему?

– Кристина уезжает к мужу и попросила… Одним словом, все. Больше не занимаюсь.

– Как к мужу? – поразился Алик. – Ты же говорил, что… Как это к мужу?

Шибаев не ответил, лишь пожал плечами красноречиво.

– А какие версии? – спросил Федор, явно заинтересованный.

– Ну, во-первых, это бывшая дача генерала Савенко…

– Который погиб в Афганистане?

– Ага, в восемьдесят четвертом, в августе. Из семьи никого не осталось, – принялся объяснять Алик. – Жена умерла, дочь Людмила через два года вышла замуж за американца и эмигрировала в Америку. Но, понимаешь, Федя, как-то странно получается – никто мужа этого или жениха в глаза не видел, все решилось в считаные дни, никто ее не провожал да и не встречал после девятнадцатого августа восемьдесят шестого года. Документы из института забрала подружка. Такое впечатление, будто Людмила просто исчезла. А легенда про американского мужа и эмиграцию осталась. И, главное, все врут. Саша считает, что врут. Да, Ши-Бон?

Тот кивнул.

– А тут понимаешь, еще женщина в белом!

– Какая женщина в белом?

– Соседка по даче видела генерала там с женщиной в белом платье и белых туфельках. А жена у него была больная, на даче не появлялась. Видела один-единственный раз. Женщина была молодая, и он держал ее за руку.

– То есть вы предполагаете, что это может быть дочь генерала или таинственная женщина в белом?

– Ну… не так однозначно, – замялся Алик. – Но, исходя из того, что мы на сегодня знаем… вполне. Правда, Саша?

– Вряд ли женщина в белом, генерал все-таки… – сказал Федор задумчиво. – Мне как-то трудно представить себе его в роли убийцы, закапывающего труп любовницы у себя на дачном участке. Но гипотетически принимается. Равно как и дочка. Плюс женщина икс.

– Какая женщина икс? – спросил Алик.

– Любая, – ответил ему Шибаев, который понял мысль Федора. – Мы танцуем от печки и знаем о двух, а их могло быть больше. Много.

– Именно. Одна плюс одна плюс икс, где икс любое число вплоть до бесконечности, – сказал Федор.

– Надеюсь, это теоретически? – спросил Алик.

– Вне всякого сомнения. В реальности количество женщин, имевших доступ на дачу, ограничено, но это не делает нашу задачу легче. Вы с капитаном Астаховым говорили?

– Пока нет. Они открыли дело, но уже закрыли, что и понятно – двадцать пять лет… а то и больше. А теперь вообще это неактуально – я пас, – сказал Шибаев.

– Надо было поговорить, голова у него варит. Значит, Людмила Савенко или женщина в белом, – подвел итог Федор. – Плюс женщина икс. А как вы относитесь к презумпции истинности или ложности утверждения?

– Нормально! – обрадовался Алик, чувствуя себя в своей стихии. – Пока не доказана ложность утверждения – оно истинно, и наоборот!

– Например?

– Например, я утверждаю, что на Марсе есть жизнь. Или что человек произошел не от обезьяны, а в результате панспермии.

– Или что есть Бог. Принимается. Давай, доказывай истинность этого или ложность!

…Шибаев вышел на балкон. Они даже не заметили, что он исчез. Ночь была теплая и влажная. Мириады звезд висели над его головой, приколоченные к своду космическими силами тяготения. Время от времени то одна, то другая срывалась и неслась к Земле, прочерчивая длинную дугу.

До Шибаева долетали всякие умные фразы, вроде «теория эволюций», «эволюции не существует в принципе, что давно уже доказано», «теория катастроф» и «кривое зеркало познания»…

Они засиделись далеко за полночь. Около трех вышли проводить Федора. Постояли несколько минут, дожидаясь такси. После душной комнаты дышалось удивительно легко. В природе посвежело. Звезды побледнели, небо подсветилось розовым на востоке. Чувствовался близкий рассвет.

Федор вдруг простер руку и произнес нараспев, слегка завывая:

– Ты не волен в желаньях своих и делах? Будь, однако, доволен: так хочет Аллах! Следуй разуму: помни, что бренное тело – только искра и капля, только ветер и прах… – Он помолчал и добавил уже нормальным тоном: – Вот так, сыскарь!

– Четвертая стадия, – определил Шибаев. В первой Федор называл его «Саша», во второй – «Сашок», в третьей – «Ши-Бон», а в четвертой – «сыскарь». Хорошо посидели, называется.

– И чего? – спросил Алик.

– А того! Саша меня понял. Понял?

– Понял, – отозвался Шибаев, нащупывая в кармане ключ от дачи Кристины. – Я тебя прекрасно понял…

Тут подъехало заказанное такси, и философ Федор Алексеев убыл восвояси.

– Ты, Алик, иди, я сейчас, – сказал Шибаев и стремительно пошел в сторону площади. Дрючин остался один на пустой улице.

– Ребята… Сашок, ты куда? – напрасно взывал он вслед скрывшемуся Шибаеву. Тот был уже далеко.

Человек сидел за столом на кухне, чутко прислушиваясь к шорохам, поскрипываниям, всяким маленьким звучкам, наполнявшим дом. Дом был чужой, и явился он сюда без приглашения – около часа назад осторожно открыл чужим ключом дверь, постоял, прислушиваясь, на пороге и бесшумно прошел по коридору, поочередно открывая двери в комнаты. Убедившись, что дом пуст, он отправился на кухню. Уселся за стол и принялся ждать. Кромешная вначале, тьма разбавилась слабым светом далекого уличного фонаря, и он уже стал распознавать предметы вокруг. Слабо светились стекла буфета, хромированный кран тянул вперед длинную блестящую руку, высокий и белый как привидение холодильник застыл в углу. В доме давно не проветривали, и запах здесь был затхлый.

Отсюда он видел крыльцо. Он сидел неподвижно, как манекен, положив перед собой руки в кожаных перчатках. Он умел долго сидеть неподвижно и ждать.

…Он спросил:

– А если клиент не явится?

А тот ответил:

– Значит, будешь ждать завтра. И послезавтра. И снова. Понял? Его нужно… дезавуировать.

– Чего? – не понял он.

Тот засмеялся:

– Устранить.

– А если он вообще не появится?

– Тогда считай, что тебе повезло. На нет и суда нет. Ни пуха!

– К черту! – пробурчал он. – А ты уверен, что хуже не будет? Начнут копать…

– Не будет хуже, – кратко ответил тот. – И копать никто не станет. Я все беру на себя, понял?

«Все! Ну и шел бы сам…» – подумал он, но ослушаться не посмел – их слишком многое связывало. Этот всегда был лидером, а он лишь исполнителем. Иногда он с содроганием думал, что ему далеко до него… Господи, спаси и помилуй!

Сначала он заметил тень – длинную черную тень, упавшую на пол веранды. Потом скрипнула половица, и появился человек. Он остановился и замер, прислушиваясь. Подошел к двери, нажал на ручку. Дверь подалась, и сидящий за столом чертыхнулся – забыл закрыть! Прокол. Теперь ночной гость, если не дурак, рванет отсюда. И тут главное – не упустить. Он привстал, решая, что делать. Замер. И сразу же перевел дух облегченно – человек перешагнул порог. Он слышал его дыхание. Гость привыкал к темноте. Вот он сделал шаг, другой…

И тогда он метнулся вперед. Резкое движение рукой – и нож вошел под левую лопатку пришельца. Тот сдавленно вскрикнул, взмахнул руками и стал медленно оседать на пол. Убийца нагнулся и вытер нож о его одежду. Человек хрипел. Его пальцы царапали пол. Страшный скребущий звук разбил тишину и заполнил дом…

Когда звук прекратился, убийца переступил через труп и направился к двери. Вышел на веранду, настороженно всмотрелся в пустой двор. Не заметив ничего подозрительного, не торопясь закрыл за собой дверь на два оборота ключа…

Ирина Рудницкая металась по квартире, внося последние штрихи в интерьер и накрытый стол. Японская посуда с деликатным рисунком – журавли и бамбук, столовое серебро, ослепительный хрусталь, жесткие льняные салфетки. Она мельком пожалела, что гостей всего четверо, а не десять – тогда можно было бы поставить маленькие таблички с именем гостя на специальных подставочках. Ладно, это уже выпендреж.

Благородно сияет темной полировкой мебель. Много цветов. Цветы везде – на столе, на журнальном столике, в высокой керамической вазе на полу. Георгины – черно-бордовые, красные, желтые. И громадный желтый граммофон хибискуса – расцвел, как почувствовал. Полузадернутая желтая портьера колышется от вечернего сквознячка, горит люстра, привезенная из Египта – стеклянное дутье по старинным эскизам, – разноцветная райская птица с подвесками, которые слегка позвякивают. Красота и бездна вкуса!

Ирина застыла на пороге, с удовольствием рассматривая гостиную. Даже зануда Дашка, которой все не так, признает, что вкус у нее отменный. Такой интерьер отгрохать своими руками! Весь день вчера она, как заведенная, драила квартиру и перемывала посуду и хрусталь. Пусть видят! Особенно эта… лахудра! Ленка Коваль! Неудачница. Да на ее унылой физиономии всегда было написано, что она неудачница. А туда же! На Пашку Кухара замахнулась! Не смешите! Ему переспать, что плюнуть. А она губы раскатала, сцены в лесу устраивала со слезами и соплями. Последнее дело реветь при мужике, и, главное, это без толку. Если не судьба, хоть ты залейся слезами, хоть тресни, не поможет. Говорят, на них слезы действуют… ну, действуют – смотря на что, по мелочи, может, и действуют, а чтобы надавить на чувство ответственности, жалость, растрогать – фиг! Рванут куда подальше, а ты, дура, реви одна. Она, Ирина, никогда не опускалась до слез и соплей, наоборот, они плакали! Максим рыдал, когда она вмазала ему, что он слабак и ничтожество! В ногах валялся. Ей вдруг приходит в голову, что стихи бывший муж написал под ее влиянием, от несчастной любви, потому что от счастливой никто еще стихов не написал. Ирина вздыхает. Может, поспешила она с Максимом… Нет! Все правильно! Слабак, как с ним жить. Вот Пашка Кухар… это личность. Лидер. Сильный, жесткий, умный, циничный, все схвачено. И никаких сантиментов. Жаль, не срослось у них. Но кто знает, он, говорят, развелся, еще не вечер… Она тогда была уверена, что уведет его, утрет нос Ляльке, а он отодвинул ее… спокойно, деловито, с усмешкой, типа – ну, ты же сама, Иринка, понимаешь, ты хорошая девчонка, но жениться мне рано, надо институт окончить, карьеру делать… А она застыла как каменная, и улыбка приклеенная, даже скулы свело, лишь бы не показать, как больно. «Конечно, понимаю, да и мне рано, ты тоже хороший… трахальщик», и все это со смешком, гримасами, ужимками, лишь бы не показать, как больно, а голосишко-то просел – сиплый, натужный, как будто куском подавилась. Причем и любви-то никакой не было, а только обида, ярость от унижения, хотелось закричать, затопать ногами, вцепиться ему в волосы и завыть!

Жениться ему рано! А помани Лялька – со всех ног рванул бы! Папа-генерал, положение, деньги… А она, дура, решила, если Ляльки не будет, то он с ней, Ириной… О, как страстно она желала ей исчезнуть, раствориться без следа, стать уродкой, попасть под удар молнии, провалиться под землю!

Как она ее ненавидела! За легкость, высокомерие, насмешки! Даже за шмотки! Чувство ненависти было чистое, и горело ровно, без примесей, вроде угрызений совести, сомнений. Она и на Пашку полезла, надеясь сделать сопернице больно, а он, сволочь, вывернулся. Жениться ему рано… А сам с этой путался… на что польстился! На Ленку Коваль! А эта дура решила, что схватила бога за ноги, Золушка из коммуналки! А Пашка спал сразу с двумя – с ней и с этой… И еще Лялька! С тремя! Тоже сволочь! Ну, ничего, еще не вечер. Последнее слово за ней, Ириной. И она сумеет его произнести…

Лена Коваль доставала из шкафа платья, одно за другим, выбирала, что надеть. Идти к Ирине ей не хотелось, но делать нечего – та пригласила, и отказать Елена не посмела. Она смутно чувствовала, что это неспроста. Ирина никогда ее не жаловала, они не виделись ни разу с тех пор… А тут еще этот частный детектив и встреча в парке… скорее всего неслучайная. Она предчувствовала опасность и ожидала худшего, и подсознательно ее тянуло к Ирине, тем более та сказала, что будут Пашка Кухар и Дрюня Иванов. Почти вся их компания. Те, кто остался…

– Так интересно повидаться, столько лет прошло, – разливалась соловьем Ирина.

Ей, Елене, интересно не было. Они не виделись все эти годы, она и вспоминать перестала, и если бы не идиотская случайность, если бы не эта ищейка… Хотя, с другой стороны, а что, собственно, произошло? Не нужно себя накручивать. Ей пришло в голову отказаться от визита под предлогом… любым! Голова болит! Что угодно! Лишь бы не видеть их всех. Павла Кухара… К черту!

…Он ввалился к ней ночью, пьяный, сопящий, с загребущими руками, а она не посмела отказать. А он бормотал, что любит, что она, Елена, самая нормальная среди этих монстров, что он ее не бросит, и если бы не Лялька… Он пришел на следующую ночь, еще и еще, а днем она прятала сияющие глаза, чтобы никто не догадался. Они все бегали по лесу, орали песни, собирали ягоды, и он украдкой прижимал ее где-нибудь в кустах, а она замирала от сладкого ужаса, что их могут увидеть. По вечерам они сидели вокруг костра, поленья, облитые бензином, трещали, пламя гудело и вздымалось столбом. И они сцеплялись взглядами, и она знала, что он придет ночью. Он был ее первым мужчиной.

А потом он заскучал, на что ему понадобилась всего неделя, и отсек ее от себя, а когда она расплакалась, сказал, что она классная девчонка, но… Но! Пока не время, никаких серьезных отношений между ними быть не может, им было хорошо, он ей очень благодарен, но… «Пойми сама, учебный год, придется вкалывать… и Ляля… как я ей скажу? Некрасиво получается…» Хуже всего было то, что она заплакала! Ненавидела себя за эти слезы и не могла удержаться.

Она так задумалась, так далеко ушла в прошлое, что не осознавала, что сидит на постели с платьем в руках…

Все не так! С самого начала. Мама… если бы она только знала… Она не хочет их видеть! Ни Пашку, ни Ирину, никого! Ирина злая, Пашка подлый. Большой человек сейчас, и пойдет еще дальше.

Сдерживая слезы, глубоко вздыхая, замирая, уставясь взглядом в никуда, Елена стала одеваться…

И вот они сошлись, бывшие друзья, однокашники, любовники, разлетевшиеся в разные стороны двадцать пять лет назад. Первой пришла Елена, принесла бутылку шампанского и цветы. Ирина рассмотрела этикетку, скривилась. Они поцеловались. Ирина прощебетала что-то о хорошеньком платьице и о том, как она прекрасно выглядит, и у Елены сжалось сердце от тоски – теперь придется притворяться, – этого она никогда не умела. С трудом она выдавила из себя комплимент по поводу красивой обстановки, мебели, накрытого стола.

– Давай пригубим, пока мальчиков нет! – Ирина уже откупоривала бутылку портвейна. – За встречу!

Она выпила залпом. Елена сделала глоток.

– Ты как? Замужем? Дети?

– Не замужем…

– Не замужем? – делано изумилась Ирина. – Что так? Не встретила своего единственного? Я тебя очень понимаю, я тоже одна, как видишь, зато свободна. Ты где сейчас? Я помню, ты перевелась на экономический…

Она опьянела от вина, заговорила возбужденно, поминутно смеялась, ощупывая Елену цепким взглядом.

– А помнишь нашу компанию? Денька Куртов погиб, разбился, Стас в Италии, помнишь, мы с ним встречались? Дашка Койдан… Кухар… Мы все… – Она хихикнула. – Мы все тогда трахались как кролики!

Елена побагровела.

– И ты тоже, святоша! – Ирина погрозила пальцем. – Думаешь, никто не знал? Мы все знали.

И тут в дверь позвонили. Елена с облегчением перевела дух, а Ирина улетела встречать новых гостей. Из прихожей донесся ее восторженный визг.

Она появилась на пороге, держа за руку солидного, прекрасно одетого мужчину. Объявила:

– А это Лена Коваль! Помнишь? Ленка, это наш Паша Кухар! Смотри, какой стал!

– Леночка! – прогудел гость басом. – Конечно, помню. А ты совсем не изменилась! Такая же девочка, как тогда. И как вам, дамам, это удается? А тут и пузцо… – Он похлопал себя по животу. – И самое паршивое, что никакие диеты не помогают.

– На полведра меньше надо жрать! – брякнула Ирина. – И вся диета. – Она с раздувающимися ноздрями наблюдала, как Павел подхватил Елену, прижал к себе, сердечно расцеловал.

А Елена ткнулась лицом ему в шею, ощутила запах его кожи и одеколона и почувствовала – еще миг, и она потеряет сознание. Неужели ничего не прошло?

– Хватит лизаться! – заорала Ирка. – За стол! А Дрюня где? Я думала, вы вместе.

– Он не придет, занят, мотается по делам. Он у меня начальник штаба.

– Охренеть! Он же дурак!

– Он очень изменился, – сказал Кухар, и они так и покатились. Даже Елена слегка улыбнулась и почувствовала, как напряжение отпускает ее.

– За встречу! – объявил Кухар. – Ты, Иренок, молодец, что позвонила. Это сколько же лет прошло?

– Четвертак! Высшая мера!

– Зачем так мрачно! За встречу!

Они пили. Кухар хвалил салаты, жаловался на свою тяжелую жизнь, рассказывал, что не успевает поесть, все на бегу, встречается с народом, отвечает на вопросы…

– Врешь, что все будет хорошо? – спросила Ира.

– А ты такая же язва! – парировал Кухар. – Главное пообещать, а там как получится. Наш электорат – женщины…

– А что, мужики уже не голосуют? – спросила Ирка.

– Я сказал, электорат в целом, а не избиратели. Наш электорат выбирает за красивые слова, за импозантную внешность, позволяет вешать себе лапшу на уши и всему верит.

– А ты и пользуешься! – не выдержала Ирина.

– Не я, так другой. Пойдешь за меня голосовать?

– А ты мне что?

– Девочки, а хотите на меня поработать? Нам нужны свои люди, не обижу.

– На площади с твоим потретом стоять? Это мы с радостью, правда, Ленка? Ты нам очень дорог! Обоим!

Елена не поднимала глаз от тарелки. Они болтали ни о чем на первый взгляд, но напряжение витало в воздухе, подтекст угадывался, двойной смысл. Елена больше молчала, отвечала однозначно, постоянно чувствуя на себе сверлящий взгляд Ирины.

– Паша, а к тебе не приходил некто Александр Шибаев? – вдруг выстрелила Рудницкая.

– Как? Шибаев? – переспросил Павел. – Не приходил. А кто это?

– Частный детектив.

– Частный детектив? Ко мне? С какой радости?

– А ко мне приходил. А к тебе, прекрасная Елена?

Лене показалось, что ее ударили по лицу. Она судорожно сглотнула и выдавила из себя:

– Приходил.

– Ну и?.. – Кухар переводил недоуменный взгляд с Ирины на Елену. – Что ему нужно?

– Он спрашивал про Ляльку Савенко! Удивительно, что до тебя не добрался, правда, Лена? Он уже везде побывал – и в институте, и с Градовым беседовал. Интересовался ее американским адресом.

– Ну, ищет, и что? Зачем, кстати?

– Вроде родственники ее разыскивают. Наследство обломилось, а наследницы нет.

– А вы что?

– Ничего! У меня разве есть ее адрес? Или у Ленки? Может, у тебя есть? – Ирина вызывающе смотрела на Кухара.

– Успокойся! Ну, спросил и спросил, в чем трагедия?

– Ты что, совсем ничего не соображаешь? Ты хоть местную прессу читаешь?

– Желтую не читаю. И вам не советую. И выбросьте все из головы, понятно? Он больше не придет. Все, забыли. Предлагаю тост за прекрасную хозяйку дома! Мужчины пьют стоя!

Елена посматривала украдкой на Кухара, и ей казалось, что не было этих двадцати пяти лет. Такой же красивый, но уже по-мужски, солидный, властный, самоуверенный. Как он тогда пришел к ней ночью, а она испугалась, забилась в угол постели, натягивая на себя одеяло. Он присел на край кровати, сказал, ну, чего ты, дурочка? Неужели еще… нетронутая? Иди ко мне! Он потянул ее к себе, нашел губами ее рот, впился, его руки в это время умело стаскивали с нее ночную сорочку, а она с ужасом думала, что рубашка с дырочкой под мышкой, вдруг он заметит. Он ласкал ее, первый ее мужчина, и от него пахло вином. Он даже не разделся, только расстегнулся, и она поняла, что сейчас произойдет… Ну, ну, приговаривал он, девочка моя, ах ты, дурашка… да не дрожи ты так, не бойся…

Елена взглянула на Кухара, глаза их встретились, и она поняла, что он тоже вспомнил. И подмигнул. Она вспыхнула, что не укрылось от внимания Ирины. Пьяная, она становилась еще злее. И ревность примешивалась вдобавок.

– А давайте за прошлое! – выкрикнула она. – Которое всегда с нами!

– Нужно жить настоящим! – рассмеялся Кухар. – И будущим. Главное, идти вперед, не останавливаться. А эти все ваши дамские ностальгии по прошлому… переступить и идти дальше.

– И забыть? – спросила Ирина.

Кухар пожал плечами.

– Кто как может.

– А ты не боишься…

– Я? – Кухар рассмеялся. Он вообще охотно смеялся. – Чего?

– Что прошлое догонит? Возмездия?

– Знаешь, Иринка, я свое отбоялся. Бояться нужно не прошлого, а настоящего и немного будущего. Возмездия, отмщения… как там сказано в Библии – мне отмщение, и аз воздам. Ты еще скажи, судьба! Меньше читать дамских книжек надо и смотреть сериалы. Человек – то, что он есть. Есть трусы, а есть воины!

– Истребители! – подсказала Ирина.

– Если хочешь!

– А ты, прекрасная Елена, не боишься? – Ирина упорно называла ее прекрасной, и Коваль не смела возразить.

Она взглянула на Кухара, и тот включился:

– А чего это мы сидим без дела? За что пьем, девочки?

– Пашка, говорят, ты развелся, правда? – спросила Рудницкая.

– Кто тебе сказал такую глупость?

– А где же твоя половина? В зомбоящике ты всегда один!

– В нашей политической культуре не принято светить жен. Который, кстати, час? У меня еще встреча назначена.

– С кем это?

– Исключительно по делу. Да еще и поспать надо хоть пару часиков, утром заседание моего штаба, труба зовет. – Он уже не улыбался. Ирина с ее наскоками ему надоела. – Давайте, девочки, на посошок!

– Жена ждет? – съязвила Ирина. – И дети?

Он не ответил. Они выпили, и Кухар поднялся.

– Спасибо за прекрасный вечер, мне пора. Могу отвезти тебя, – обратился он к Елене.

– Она останется! – крикнула Ирина. – Мы еще чай не пили!

Елена, привставшая было, покорно опустилась на место, не посмела ослушаться. А Ирина пошла провожать гостя. В прихожей она схватила Кухара за руку и прошептала:

– Паша, я ее сейчас выпровожу, возвращайся!

Она смотрела на него умоляющим взглядом, ей хотелось доказать себе, что она еще желанна, она готова была унизиться ради этого и даже расплакаться, зная наверняка, что с Пашкой Кухаром это не пройдет. Она попыталась его обнять, но он мягко уклонился.

– Ирочка, девочка моя, мне действительно пора, честное слово. Я позвоню, обещаю. Спасибо, вечер был чудесный! Надо бы нам почаще встречаться. А насчет работы подумай, буду рад.

– За репутацию боишься? – Ирина смотрела на него с ненавистью. Переход от покорности к агрессии был мгновенным. – А вдруг всплывет? Семьянин гребаный! И крест на карьере, и президентом не выберут! А? – Она стояла между ним и дверью, заслоняя собой… амбразуру! – подумала и рассмеялась. – Ну, нет, ты так просто отсюда не свалишь! – Она отступила на шаг, впилась ему в лицо яростным взглядом и крикнула: – А больше ты ничего не боишься?

Кухар отодвинул ее от двери и сказал негромко, но так, что холодок пробежал у нее вдоль позвоночника:

– Заруби себе на своем хорошеньком носике, красавица, не родился еще человек, способный напугать Павла Кухара. Поняла? Даже не пытайся, а то, знаешь, всякое может случиться. Все под богом ходим. Ну, будь умницей, открой, тут у тебя замки как в швейцарском банке.

– Пашенька, не уходи! Помнишь, как мы тогда… Она сейчас уйдет! Пожалуйста! – забормотала Ирина. И когда за гостем захлопнулась дверь, крикнула, подавляя злые рыдания: – Жлоб! Ну, ты у меня… дождешься! Скотина!

Она сделала несколько глубоких вдохов, загоняя внутрь слезы, и вернулась в гостиную. Посмотрела на Елену, прикидывая, что та могла слышать из ее общения с этим ублюдком, улыбнулась и сказала:

– Мужики совсем с ума сошли! Проходу не дают, вот и Пашка туда же. Обещал позвонить, а я еще подумаю!

Ей было стыдно за свою ложь, за свое унижение перед Пашкой и перед этой… Вон, смотрит как, все понимает, сочувствует… ничтожество! А она, Ирина, унижалась, вымаливала, за руки хватала, но он отодвинул ее, как и тогда. Ну, подожди!

– Сейчас чай будем пить, Пашка конфеты принес.

– Ирочка, мне пора, – сказала Елена. – Я уже вызвала такси. Завтра рано вставать. Спасибо за… – Она замялась, не зная толком, за что благодарить. За прекрасный вечер? За ужин? – Мы так хорошо посидели, все очень вкусно. Ты молодец, что пригласила.

– Не спеши, подруга! Попьем чайку, посплетничаем, повспоминаем, – вдруг произнесла Ирина трезвым голосом. – Пашка слинял, а мы без него! Делает вид, сволочь, что все в ажуре. И ты туда же. Братьев Куртовых уже нет, только мы и остались… мотать срок. Все из-за вас с Пашкой! Из-за тебя! Ты!.. И что теперь прикажешь? Вся жизнь коту под хвост!

– Не знаю… – отозвалась Елена. – Если бы я знала… – Она заплакала. Слезы бежали по щекам, она промокала их салфеткой.

– Ага, теперь она ревет! Все мы из-за тебя… думаешь, я ничего не знаю? Я все видела, понятно? Ви-де-ла!

Елена испуганно смотрела на Ирину. Тут подал сигнал ее мобильный. Приехало заказанное такси. Елена поспешно поднялась. Ирина не вышла ее проводить, осталась за большим столом в одиночестве. Обежала взглядом салаты – шедевры кулинарного искусства, до горячего дело так и не дошло. Она слышала, как захлопнулась входная дверь – взметнулась желтая портьера, сквознячки пробежали по квартире, пахнуло перестоявшей едой. Ирина почувствовала дурноту. Проклятая жизнь! Все прошло. И Пашка… Все сквозь пальцы! Она налила себе вина. Выпила. Налила еще.

Она не помнила, как долго просидела за столом, глубоко задумавшись, подливая себе в бокал. Заставил ее очнуться звонок в дверь, показавшийся ей пронзительным. Пашка! Пришел все-таки…

Она с трудом поднялась и, цепляясь за стены, побрела из комнаты. Долго возилась с замками, распахнула наконец дверь… Человек шагнул внутрь и ударил Ирину в лицо, а когда она, вскрикнув, повернулась и побежала прочь, нагнал ее, накинул на шею петлю и рывком затянул…

Кристина разложила на кровати свои одежки – предстояло выбрать, что взять с собой в Португалию. Голубое платье в белые цветы – обязательно. Синее шелковое с юбкой клеш – тоже. Желтая юбка в коричневые цветы, любимая. Берем. Шелковый кремовый жакет, белые джинсы, свитера… Перевес обеспечен! Что же делать? Все бросить и купить там? Тот сказал, что Игорь не бедствует. Конечно, не бедствует, если построил дом! Дом по собственному проекту всегда был его мечтой. Игорь – талант, его и здесь ценили. Если бы не то дурацкое дело…

Она села на кровать и задумалась. Представила мысленно список необходимых дел, мысленно поставила птички. Просмотрела оставшееся. Проверить дачу! Окна, двери, сказать Мише, что она едет к Игорю, оставить на всякий случай ключ…

…Она выскочила из машины, побежала к дому. Спивак, по своему обыкновению висевший на заборе, окликнул ее.

– Миша, я уезжаю к Игорю! – радостно сообщила ему Кристина.

– В гости? – спросил тот. – Надолго? – Вопрос был не слишком деликатным, но Миша вообще простак, а Кристина была слишком счастлива, чтобы обратить внимание на такую мелочь.

– Навсегда! Я занесу тебе ключ на всякий случай. И присматривай за домом, ладно?

– Не вопрос, присмотрим. Самолетом?

– Самолетом до Лиссабона, послезавтра. Игорь встретит меня в аэропорту. У него в Португалии собственный дом! – похвасталась Кристина.

– Вам там садовник случайно не нужен? – спросил Миша. – Я бы рванул отсюда куда подальше!

– Я спрошу! – рассмеялась Кристина.

Она легко взбежала на веранду, сунула ключ в замочную скважину. Вошла, оставив дверь открытой – пусть проветрится. Миша все еще висел на заборе, раздумывая, а не напроситься ли проверить чего-нибудь, завинтить, перекрыть воду… мало ли. Женский пронзительный крик вдруг резанул по ушам. Миша сильнее уцепился за забор мгновенно взмокшими ладонями. Кристина выскочила на веранду и снова закричала.

Миша потом рассказывал, что чуть не подох со страху. «И, понимаешь, никого нет, никто за ней не гонится, а она кричит как резаная, просто истерика, схватилась за перила, на ногах не держится! А я и сам… не знаю, слова сказать не могу, что, думаю, за хренотень, а у самого… не знаю!»

…Они сидели на верхней ступеньке крыльца. Кристина привалилась спиной к перилам. Она уже не плакала, стала безучастной и смотрела остекленевшим взглядом в пространство. Миша держал ее за руку и что-то бубнил, успокаивая. Он прибежал на крик Кристины, слетев с забора, сунулся в дом и увидел в темном коридоре на полу человека. Тот лежал лицом вниз. На синей курточке слева запеклось небольшое черное пятно. С содроганием Миша понял, что это кровь. Ему пришло в голову, что человек может быть еще жив, и он, пересиливая страх, нагнулся и дотронулся до его руки. Рука была холодная. У Миши взмок затылок, и он, пятясь задом, выбрался на веранду. Кристина сидела на верхней ступеньке крыльца. Миша уселся рядом. Ему страшно хотелось спросить у нее, кто этот мужчина. Он не решился перевернуть его, чтобы заглянуть в лицо.

– Кристиночка, нужно позвонить, – сказал он осторожно. – Я схожу…

– Телефон в сумке, – ответила она безучастно. – Возьми.

Так они и просидели на крыльце до приезда следственной бригады. А потом начался ад. Топот, вспышки блицев, бесцеремонное хождение по всему дому. Полицейские заглядывали во все углы, совали нос в холодильник и стенные шкафы, проверяли окна, даже спустились в погреб и все время обменивались короткими непонятными фразами. И сыпали вопросами. Вопросы, вопросы, вопросы. Их допрашивали отдельно, повторяли снова и снова одно и то же. Сверлили подозрительным взглядом. Им тоже было интересно, кто этот человек. Кристина понятия не имела, кто он. Равно как и Миша, который никогда его раньше не видел. Этот тип здесь вообще не появлялся, не ходил, не выспрашивал. В доме сейчас никто не живет, хозяйка бывает наездами, хозяин за границей. Как он оказался в доме? Дверь была открыта? У кого еще есть ключ? Когда вы были здесь в последний раз? Кто бывал у вас раньше? И самый ужасный вопрос – чья это могила?

Востроглазый старлей углядел свежий холм под малинником. Он, разумеется, не имел в виду настоящую могилу, словцо вырвалось просто так, но попало в цель. Когда Миша промямлил что-то насчет погребения, старлей вытаращил глаза, и все понеслось по новой. Чье погребение? Останки? Скелет?! Когда? Кто этим делом занимался? Из города? Оказывается, эта бригада ничего о скелете не знает. А Миша в простоте душевной был уверен, что о нем знает весь город.

Кристина монотонно повторяла: «Не знаю, не видела, понятия не имею», и у Миши сердце разрывалось от жалости. Бедная Кристина! Как проклятье висит над этой дачей! Чертовы кусты, ведь он говорил, что не надо сажать, не время! Мише уже казалось, что он предвидел страшный финал, внутреннее чувство ему подсказывало, что добром эта затея не кончится, и он отговаривал ее как мог, но его, как всегда, не послушались.

А меж тем к дому потянулся окрестный люд. Новость разнеслась по дачному поселку со скоростью звука. Спешили соседи, близкие и дальние, и совсем незнакомые люди, неизвестно каким макаром попавшие сюда. Всех будоражило и тянуло в страшное место. Преступление оказывает магическое действие на психику обывателя. Разумеется, страшную находку и убийство неизвестного связали воедино, и уже роились догадки и выстраивались версии одна нелепей и страшней другой. Народ собирался кучками, вполголоса обменивался впечатлениями и посвящал в происходящее вновь прибывших. Все сошлись во мнении, что дача проклята, а бедная Кристиночка пережила такой страх и ужас, что не приведи господь. Они высказывали ей сочувствие, но не в одной голове уже билась мысль, что неспроста! Ох, неспроста! Сначал скелет, теперь труп неизвестного человека, убитого кинжалом или пистолетом, а хозяин дачи ни с того ни с сего уехал за границу! И возможно, Кристина… хоть что-то она должна знать? Ведь не подбрасывают просто так чужих покойников! Ну, не бывает так по жизни на самом деле! И дверь не взломана…

Явились и супруги Якубовы. Подполковник смотрел хмуро, держал на поводке скулящего Скайда. Зоя Владимировна хотела подойти к Кристине, но ее не пропустили, и тогда она заплакала. Стояла рядом с мужем, деликатно сморкаясь в кружевной носовой платочек и всхлипывая, переживая, что нельзя утешить бедную измученную Кристину, которую ей было искренне жаль.

Потом полицейские уехали, опечатав дачу и забрав с собой труп неизвестного заодно с Кристиной, после чего народ стал неохотно расходиться. Мише удалось наконец протолкаться к своей калитке, по дороге повторив неоднократно рассказ о том, как это было. Как выглядел человек, где он лежал, где были кровавое пятно и лужа крови, следы драки, окровавленное оружие… кажется, нож или пистолет. Возбужденный, он изрядно привирал, и с каждым новым витком его рассказы становились все красочнее.

Зоя Владимировна кивнула ему и проводила до калитки. И спросила тихонько, где детектив Саша. Она говорила еще что-то, но Миша воспринимал ее слова плохо. Он был измучен физически и морально, и в то же время страшно возбужден, и чувствовал, что ему просто необходима хорошая встряска. Встряска находилась рядом, и Миша едва не застонал, предвкушая, как он сейчас пойдет на кухню, откроет холодильник и достанет запотевшую… Он скользнул взглядом по подполковнику Якубову, взвешивая, а не пригласить ли того расслабиться на пару, но сразу же опомнился и отбросил глупую идею прочь. Пить с Якубовым… «Только под наркозом!» – подумал Миша, хотя не факт, что тот согласился бы.

Он нырнул в дом и, приплясывая от нетерпения, стоял у окна, подглядывая сквозь тюлевую занавеску – выжидал, пока зеваки наконец разойдутся. Потом вынес в сад под яблоню бутылку водки, хлеб и колбасу. Сел спиной к соседской даче, произнес с выражением «глаза б мои не видели!» и осенил себя крестным знамением. После чего откупорил бутылку и перво-наперво помянул неизвестного человека с кровавым пятном на спине…

В начале двенадцатого на сцене появился Шибаев. Он с удивлением рассмотрел опечатанную дверь, оглянулся по сторонам. Заметил за столом Мишу и прямиком направился к нему. Бутылка перед Мишей была наполовину пуста, а сам он крепко спал, положив голову на руки. Изо рта его свешивалась длинная нитка слюны.

Шибаев потряс его за плечо. Миша открыл бессмысленные глаза, утерся рукой. Увидев, кто пришел, он попытался вскочить, но его повело в сторону, и он схватился за Шибаева.

– Саш-шенька! – выговорил он с трудом. – Саш-шок! Как хорошо… ты пришел! Тут такое… не поверишь! Опять… эта… на полу! А кровищи! Давай, садись, помянем! Человек… все-таки был… А Кристина… так кричала… я прямо… чесслово! С забора!

– Кто на полу? – спросил Шибаев страшным голосом.

– Эта… на полу… – заикался Миша.

Шибаев, недолго думая, вынул его из-за стола и потащил к крану. Открутил воду и сунул Мишину голову под струю. Тот только руками разводил – возможно, ему казалось, что он плывет. Минут через пять он уже смог связно рассказать, что произошло.

– Лежит на полу… эта, лицом вниз, а на спине кровь! И вокруг! И рука, блин, холодная… я потрогал, думал, может, живой! – Миша отчаянно жестикулировал и все еще заикался, но смысл в его словесах уже прорезался. – А она пришла, Кристинка, открыла дверь… Ну, перекинулись парой слов, ля-ля, тополя… она говорит, мол, к Игорю уезжаю… – Миша осекся и испуганно посмотрел на Шибаева.

– Ты его знаешь?

– Этого… на полу? Никогда в жизни не видел! Клянусь! – Миша вскинул руку в пионерском приветствии. – И Кристинка не видела! А они ее арестовали! Они теперь и искать не будут… ее дача, значит, она его того! Замочила! И порядок. Был бы Игорь, они бы и его!

– Дверь была заперта на ключ?

– Ага, на ключ. Я видел! Кристинка вставила ключ и повернула… у них открывается туго, так она дернула дверь на себя, а потом только… Вошла и вдруг слышу – крик! Как серпом по… эта… честное слово! Она так кричала! Я думал… е-мое! Убивают! И аж с забора… это… руки не держат и во рту кисло… Побежал, а она уже на веранде, и кричит, сама не своя! Как же это, Саша? У них, значицца, был ключ? И один замочил другого… на чужой территории? Зачем? Зачем переться на чужую дачу? Я теперь вообще спать не буду!

– Ты ночью слышал что-нибудь?

– Ни звука! Я вчера немного… это… как говорится, поддал малость, такая тоска накатила, думаю, ну, никакого смысла на самом деле в жизни… короче, не слышал. Ты думаешь, он кричал?

Шибаев вспомнил, как Алик рассказывал ему о своем видении смысла жизни, и подумал, что этот проклятый смысл мучает всех, а иначе нет счастья.

– Любой шум, Миша, – сказал он. – Голоса, может, ссорились, звук мотора, дверь открылась или захлопнулась, или окно… Необязательно ключ, может, они через окно влезли.

– Окна были закрыты, опера тут все проверили. Шастали по всему дому, проверяли и долбили одно и то же: кто? когда? у кого ключ? чужие были в последнее время? что подозрительного? А народ налетел как мухи на мед! Якубов с собакой своей припадочной, она с поводка рвется, хрипит, глаза красные… И Зоя Владимировна… хорошая женщина, стоит, плачет. Когда все кончилось и Кристинку повязали, она подошла ко мне, погладила по плечу… Да! Про тебя, Саша, спросила. Где, спрашивает, Саша, что-то давно его не видно… И еще что-то… я еще подумал, что она немного того… не в себе от потрясения…

Шибаев молча смотрел, ждал.

– Говорит, я за хлебом пойду в час дня… Господи, думаю, какой хлеб? К нам автолавка приезжает в час дня, совсем, думаю… Какой хлеб? Конечно! То скелет, то новый труп, крышу запросто снесет, женщина в возрасте. И, главное, снова на ихней даче! Почему именно у Кристинки и Игоря? Такие ребята… и облом! А народ уже вовсю версии шурует! И проклятая дача, страшные дела творятся, попа надо, чтоб освятил, то ли еще будет! Оба-на! – Он издал ртом звук хлопнувшего воздушного шарика, сокрушенно покивал.

Шибаев достал мобильник, набрал номер Кристины. Длинные гудки в ответ…

– А чего это мы сидим без дела? – спохватился вдруг Миша. – Давай, Саша, за того мужичка! Представляешь, пришел, беды не чуял, а его – р-раз! – Он резанул себя рукой по горлу. – И, главное, никто его тут раньше не видел! Ночью на чужую дачу! Может, грабители?

– Документы при нем были?

– Может, и были! Я у него по карманам, как ты понимаешь, не шарил. А эти менты… разве ж они скажут? Может, нашли, а может, и не нашли. А Кристинку арестовали! Как впаяют ей и за скелет, и за этого… сам знаешь наше правосудие! Им лишь бы крайнего найти. Адвоката надо бы хорошего… Давай, Саша, наливай!

– Я за рулем, – сказал Шибаев. – Не могу.

– Е-мое! – Миша в досаде хлопнул ладонью по столу. – Да что ж ты… Хоть по чуть-чуть, а? Помянуть надо, а то не по-людски.

– Давай. Только… Хватит! – Шибаев убрал свой стакан.

– А я чего… я понимаю. Ну, пусть ему, как говорят, царствие небесное! Не чокаться! – Миша шумно выдохнул, поднес стакан ко рту и опрокинул махом. – А за Кристинку? – спросил он, прожевав закуску и с надеждой глядя на Шибаева.

– Миша, не могу!

Сосед смотрел на него взглядом побитой собаки, и Александр сдался, решив, что после вчерашних, или, вернее, уже утренних посиделок с Аликом и Федором Алексеевым надо бы поправиться, а то «головка бо-бо», как любит говорить адвокат. Для ясности мысли.

– Ладно! Только…

– Чуть-чуть! – обрадовался Миша. – Поехали! За Кристинку!

Около часу дня Шибаев вытащил Мишу из-за стола и уложил на топчан под яблоней, что уже становилось у них хорошей традицией. Он даже прикрыл его пожелтевшей газетой – уж очень беззащитно тот смотрелся. А сам отправился к автолавке, по дороге названивая Кристине. Но ему так никто и не ответил.

Зоя Владимировна уже ожидала его на заброшенной автобусной остановке, от которой остались лишь неубиваемая бетонная скамейка с торчащей ржавой арматурой да полинявший грязно-синий пластиковый навес.

Зоя Владимировна Шибаева заметила, но сделала вид, что не видит – старательно отвернулась. Он мысленно хмыкнул при виде такой конспирации, не торопясь прошел мимо, потом вернулся, уселся на другом конце скамейки и стал смотреть в противоположную от Якубовой сторону.

– Саша, хорошо, что вы пришли! – прошептала та. – Я намекнула Мише, но была не уверена, подумала, если вы не придете, я вас разыщу по телефонной книге. Но вы догадались. Какой ужас! Этот человек… Почему нужно кого-то убивать на чужой даче? Как он туда попал? А как туда попал убийца? Бедная Кристиночка! Она просто застыла, вы не поверите… лицо бледное, ничего не видит, я хотела подойти, но меня не пропустили. А люди! Хлебом не корми! Такое болтали, в голове не укладывается.

– Зоя Владимировна, я хочу вам показать фотографию. Посмотрите! – Шибаев достал из кожаной папки конверт со снимком генерала Савенко и космической женщины Евгении Львовны, положил на скамейку и тихонько подтолкнул к соседке. Она протянула руку, не поворачивая головы. – Вам знакома эта женщина?

Зоя Владимировна всмотрелась и воскликнула приглушенным голосом:

– Конечно! Это же Евгения. Вела у нас самодеятельность и пела, а муж был дирижер, Гарик, он уже умер. А… что? – Она наконец повернулась к Шибаеву, не удержалась.

– Женщина в белом, которую вы видели на даче с генералом… вы уверены, что это не она?

Зоя Владимировна расхохоталась, прикрыв рот ладошкой.

– Господь с вами, Саша! Конечно, нет. Это Евгения. Она… как бы это сказать… с приветом! – выпалила и смутилась. – Она неплохая, но… но… понимаете, одежда, поведение, всякие словечки… А шляпы! Это надо видеть! Женщина генерала была… – Она задумалась на миг. – Другая! Молодая, приятная, какая-то в ней… не знаю… деликатность была, без аффектации… Посмотрите сами! – Зоя Владимировна вытащила из сумочки небольшую фотографию и подтолкнула к Шибаеву.

– Откуда? – только и смог выговорить потрясенный сыщик, рассматривая фото. Уважение его к Зое Владимировне росло с каждой минутой.

– Понимаете, муж задумал писать мемуары и посвятить их генералу. Собственно, из-за него и решил писать, чтобы обелить его память и уберечь от посягательств… Извините, Саша. – Она виновато взглянула на Шибаева. – Муж очень любил и уважал генерала. Когда Петя Дяченко купил генеральскую дачу, он чинил крышу и нашел на чердаке ящик с бумагами, небольшой такой. Все вывезли, а на чердаке не заметили, а там письма, всякие бумаги, несколько фотографий… Я и не знала ничего. Ну, отец и забрал себе, а сейчас все вытащил, разложил, я смотрю, а там эта фотография! Это они в нашем городском парке, где пони, видите, вон, сбоку один стоит, в попонке.

Документы с чердака… Значит, это не легенда, а Кристина просто не поняла, и хорош бы он был, если бы ночью… ломанулся на дачу!

Шибаев впился взглядом в фотографию. Генерал был без формы, в джинсах и голубой рубашке с распахнутым воротом, радостный, смеющийся. Обнимал за плечи молодую женщину, не достававшую ему до плеча. Была она темноволосая и темноглазая, тоже смеялась. В белом платье. Не нужно быть психологом, чтобы понять – эти двое одно целое…

Он перевернул снимок – на обороте стояла дата, невесомо выведенная простым карандашом: «01.08.1984». Первое августа тысяча девятьсот восемьдесят четвертого. Незадолго до гибели генерала. Только дата, и больше ничего. Ни имен, ни фамилий…

– И вы ее никогда…

– Никогда! – Зоя Владимировна приложила руки к груди. – Только один раз, но я ее сразу узнала! И снова в белом платье… И такая милая! Я сама жена, но, честное слово, Саша, я рада за генерала! Тамико была очень хорошая, но больная, а он… мужчина, молодой еще, влюбился… даже на фотографии видно, что влюбленный, счастливый… У меня аж мороз по коже, как подумаю, что через три недели его убили, двадцать второго августа… Через три недели его не стало. Бедная женщина! И знаете, Саша, ведь никто ничего! Я потихоньку расспрашивала, никто ничего не знает. Просто тайна какая-то!

– А что там еще? Может, письма?

– Я и сама думала найти ее письма. Ничего нет, так, всякая ерунда. – Она покачала головой.

– Я могу взять фотографию? – спросил Шибаев. – На время.

– Берите, Саша, конечно, мужу она вряд ли понадобится.

Они помолчали немного, и Зоя Владимировна вдруг спросила:

– Саша… мне, право слово, неудобно, но… не знаете ли вы в силу профессии, вы всех, наверное, знаете в этой области… адвоката по бракоразводным делам? Я видела объявления в газете, но вам же известно, сколько сейчас жуликов.

– Вы собираетесь разводиться? – изумился Шибаев.

– Да нет! – всплеснула руками Зоя Владимировна. – Это я так, припугнуть отца. Его собака… этот Скайд, бросилась на меня, представляете? Я уже из дома боюсь выйти. Я ему сказала: или я, или этот придурок! Он согласился отдать, знакомые просят, а тут это… убийство. Так неудачно получилось, он теперь и слышать не хочет, говорит, Скайд не допустил бы. А мне что делать прикажете?

– Вообще-то есть, – сказал Шибаев. – Но, может, как-нибудь по-другому прийти к консенсусу?

– Я, конечно, буду над этим работать, но на всякий случай. Пусть отец знает, что намерения у меня самые серьезные. – Она помолчала, глядя на Шибаева своими фарфоровой голубизны глазами, и вдруг спросила: – Саша, как вы думаете, эти два дела связаны?

– Не знаю. А вы что думаете?

– Если это грабитель или знакомый Кристиночки, это еще полбеды, но если связаны, то… Не хотелось бы каркать, но я думаю, это еще не конец. Если они связаны… страшно подумать! Как бумеранг, спустя двадцать пять лет. Знаете, Саша, я стараюсь об этом не думать. А вы с вашим опытом… Неужели у вас нет версии?

– Нет, Зоя Владимировна, версии у меня нет. Кроме того, меня попросили устраниться.

– Неужели из-за отца? – всплеснула руками Зоя Владимировна. – Из-за этого их письма?

– Да нет… не только. Кристина уезжает к мужу, и ей теперь не до того.

– Теперь вряд ли уедет, – заметила Зоя Владимировна, с любопытством рассматривая Шибаева. – Бедная Кристиночка. А интуиция, Саша? Что вам подсказывает ваша интуиция?

– Надеюсь, эти два дела не связаны. Хочу надеяться. Хотя не знаю, что лучше.

– Дай-то бог! А вы, Саша… что-то мне подсказывает, что вы не торопитесь устраняться. И правильно! Бумеранг или не бумеранг, а точку ставить придется, и никому другому, как вам.

На этой оптимистичной ноте они расстались. Шибаев вернулся на дачу Кристины – походить вокруг и подумать, а Зоя Владимировна пошла к себе. Причем, в целях конспирации, кружной дорогой.

Он поминутно звонил Кристине, но она по-прежнему не отвечала. Минут сорок он ходил вокруг да около дачи, рассматривая землю, окна, запоры на дверях и пол веранды. Он даже постоял над провалившимся земляным холмиком у малинника, покрытым уже пиками молодой жизнерадостной травы, думая, что надо бы посадить хоть что-нибудь, выкопать в саду или лесу любой куст, а то вид… не в дугу, как сказал Миша. А исходя из ночного происшествия, так и вообще жутковатый.

Потом Шибаев отправился искать дом под номером пятьдесят восемь, где жил бывший участковый, Павел Никитович Дыбенко, ныне на пенсии…

Он нашел его обедающим на веранде, представился и был приглашен «откушать, чем бог послал». Этот высокий жилистый старик с седым ежиком и колючим неприветливым взглядом, разумеется, уже знал о страшной находке на даче Кристины и с охотой поделился своими мыслями.

– Эту дачу как проклял кто, – сказал он. – С самого начала… Генерал погиб, Иван Ильич, такой человек был! Дочка компании водила, безобразничали, шумели, люди жаловались. Когда уехала, четыре года дом простоял пустой, и новая напасть – всякая шушера повадилась лазить. Потом Петя Дяченко вселился, да не успел места согреть, как продал дом заслуженному человеку, и опять все не слава богу… Потом вроде все утихло, так на тебе! Выкопали скелет! А теперь и того хуже – убийство!

Кристина исчезла, и Шибаев всерьез забеспокоился. Он был у нее дома, минут десять звонил в дверь, спустя час вернулся, долго сидел на скамейке у подъезда, но ее все не было. Около пяти вечера вдруг потемнело, сорвался ветер, и небо раскололось надвое мощным электричеким разрядом. Тут же загрохотало, и ливень врубил такой сильный, что, казалось, камни посыпались с неба. И тогда он поехал домой. В квартире было темно. Он щелкнул выключателем, брызнул неяркий свет, и Шибаев увидел лежащего на диване Алика – щетина на зеленоватом лице, сложенные на груди руки. Его облило мгновенным жаром, и он застыл с поднятой рукой, но тут Алик шевельнулся и сказал недовольно: «Выключи! По глазам бьет!» Шибаев перевел дух – живой! Но свет выключать и не подумал.

– Как по-твоему, Бог есть? – спросил Алик, не открывая глаз.

– Это к Федору Алексееву. Пиво будешь? – спросил Шибаев.

– Холодное?

– Почти. Сейчас закину в морозильник. А ты что, так с самого утра и…

– Я чуть лапти не сплел! – простонал Алик. – Что мы пили?

– Как обычно. Но много. Знаешь, в хорошей компании…

– Чтобы я еще с ним когда-нибудь… Ему по фигу, он бегает по фитнесам и совершает пробежки по десять кэмэ, а тут здоровье ни к черту! Философ гребаный!

– Ага, проклятые рудники. Иди хоть умойся. Я поесть принес.

– Я только пива! – Алик кряхтя сполз с дивана.

Когда они сидели за столом и адвокат наконец оторвался от кружки с пивом и утерся рукой, Шибаев сказал обыденно:

– У нас новый труп.

– Как… Что? – Алик обалдело уставился на приятеля. – У нас… что?

– Новый труп. На даче Кристины, в доме.

– Как в доме?!

Шибаев рассказал. Ошарашенный Алик внимал, забыв о пиве. Шибаев закончил. Наступила тишина. Александр наворачивал от души, так как с утра ничего не ел, если не считать куска хлеба у Миши и второго куска, правда, с салом, у старика-участкового. Алик некоторое время наблюдал за ним, а потом сказал:

– Меня сейчас стошнит! Как ты можешь… прямо будто удав!

Шибаев только глянул, не переставая жевать.

– Голова кругом, – пожаловался Алик. – Может, это грабитель?

– Замок не взломан, значит, был ключ.

– Зачем приводить человека на дачу и убивать его там?

– Возможно, он пришел сам, а там его ждали.

– С какой это радости обоим в одно и то же время переться на чужую дачу?

– Не знаю.

– Может, они пришли вместе… допустим, грабители, а там поссорились и один замочил другого… – Алик потер затылок, занывший от умственного усилия.

– Может. Все может быть.

– А ты не думаешь, что эти два дела связаны? – Алик победно смотрел на Шибаева.

– Не знаю.

– Да перестань ты жевать! – закричал Алик. – Включись!

– Кристины до сих пор нет.

– Что значит нет? А где… Ты думаешь… Что?

– Ее могли задержать…

– С какой стати? Если на нее ничего нет… Или ты думаешь… Что?

– На всякий случай, ты не мог бы узнать по своим каналам?

– Не вопрос. – Алик выбрался из-за стола и принялся искать свой мобильник. Телефон нашелся под диваном. Через десять минут он отрапортовал: – Ее отпустили в час дня, взяв подписку о невыезде. Так что она на свободе, хотя к мужу поедет не скоро. Доволен?

– Спасибо.

– Пожалуйста. А что ты обо всем этом думаешь?

– Не знаю, ничего пока не ясно. Он пришел ночью, там его ждали. Кто он такой, откуда знали, что он придет, что ему понадобилось на даче, зачем убили?.. Одни вопросы.

– Если убийство связано с погребением… сомнительно, конечно, столько лет прошло. Но… черт его знает! Ты был уверен, что это Людмила Савенко…

– Я предполагал, что это может быть Людмила Савенко, – с нажимом произнес Шибаев.

– А что ты предполагаешь сейчас?

– Я допускаю, что эти два дела между собой не связаны.

– А если связаны?

– Если связаны, тогда, похоже, устранили свидетеля первого дела.

– Вот именно! – обрадовался Алик. – Позвали и… Только непонятно, зачем в доме? Можно было в любом другом месте. Бросить тень на Кристину? А ей ничего не угрожает?

– Не знаю, вряд ли. Это старое дело, Кристина тут ни при чем.

– А если это не свидетель, а убийца? Ему отомстили в том самом месте, где он совершил убийство неизвестной женщины. Тогда это имеет смысл. Его с помощью шантажа заставили прийти туда и…

– И он пошел? Он бы никогда туда не пошел. Убийца, который умудрился не засветиться целых двадцать пять лет, не дурак. Непонятно другое – почему свидетель возник только сейчас. Если это свидетель…

– Ты же не знаешь, чем его заманили.

– Я ничего не знаю. Если бы выяснить, что за человек… имя, было бы от чего оттолкнуться, а так… А тут еще Кристина… Я уже не знаю, что и думать.

– Переживает из-за мужа? – предположил Алик. – Собралась ехать, восторги, охи, ахи, а тут на тебе! Слушай, а эта женщина в белом…

– Хочешь ее увидеть? – перебил Алика Шибаев.

– Кого?

– Женщину в белом!

Алик только глаза вытаращил.

Он долго рассматривал фотографию. Потом сказал:

– Ничего особенного, но миленькая. Ты уверен, что это она?

– Ее опознала свидетельница. И снова ни имени, ни малейшей зацепки, ничего! Исчезла.

– Откуда она у тебя?

– Жена Якубова принесла, она же свидетельница. И любит читать детективы. Прежний владелец дачи Петя Дяченко нашел на чердаке ящик с документами генерала и отдал Якубову. А тот в свете последних событий собирается писать мемуары, достал все бумаги. Там и была эта фотография.

– А что еще?

– Ничего больше.

– Ты думаешь, это она?

– Спроси чего полегче. Не знаю.

– А еще женщина икс… Федор вчера сказал: плюс женщина икс. Об этих мы хоть что-то знаем, а о ней… чисто гипотетически.

– Федор скажет…

– Вчера ты с ним согласился!

– Я и сегодня согласен. Икс, игрек… тычем пальцем в небо. Я и сейчас не исключаю, что это Людмила Савенко.

– Такое у тебя внутреннее чувство? – съехидничал Алик. – Чуйка?

– Узнай имя убитого, у тебя везде связи. Тогда посмотрим. – Шибаев пропустил мимо ушей слова Алика. – И насчет перелома ноги у Людмилы… я просил, помнишь?

– Я помню, но пока ничего. Значит, ты это дело не бросаешь?

– Официально бросил, так что никому не говори.

– Очень остроумно… – фыркнул Алик. – Слушай, я хотел спросить, а куда ты ночью слинял? Федя уехал, ты куда-то побежал, а я стою один на пустой улице как идиот!

Шибаев странно посмотрел на Алика и промолчал.

– Ты хоть помнишь, куда ты рванул?

– На дачу. Я рванул на дачу Кристины.

– Ты? На дачу? – поразился Алик. – Но… Ты чего, Ши-Бон? И ты там… был? Зачем?

– Точно не помню, но… кажется, я думал, что там на чердаке остались документы генерала.

– Откуда?

– Кристина сказала. Приходил Якубов, кричал что-то про документы с чердака и топал ногами. То ли она не поняла, где документы, то ли я не понял и решил, что они все еще на чердаке. Мне вообще было не до того, а потом, уже на улице, когда Федя прочитал про Аллаха, я вдруг вспомнил и… – Шибаев запнулся.

– Про Аллаха? – Алик вытаращил глаза. – При чем тут… Ты же не мусульманин!

– Федя тоже не мусульманин, но стихи читал. В том смысле, что мы ничего не решаем, все за нас уже решили наперед. И я подумал… пусть меня уволили, но я все равно пойду туда, и это решение моего разума и в то же время не мое решение… одним словом, сам не знаю. Что-то накатило после вашего трепа про презумпцию ложности, настроение такое, понимаешь? И стихи эти еще…

– И что? – осторожно спросил Алик.

– Ничего! На своей машине я поехать не мог по причине… сам понимаешь, а тачки ни одной не попалось. Тогда я пошел к Кристине. К счастью, у нее оказалось темно – вид у меня был не для свиданий.

– Ну ты, Ши-Бон, даешь! – потрясенно произнес Алик. – А если бы ты пошел туда… ты хоть понимаешь?

– Понимаю. Зато мы бы знали наверняка, что там у них произошло.

– Это судьба! – торжественно произнес Алик. – Разрази меня гром! Если бы ты пошел туда, ты бы сейчас лежал в морге на месте этого мужика.

– Ты думаешь?

– Уверен!

– Значит, не нужно дело бросать? Что ты мне как адвокат посоветуешь?

– Спроси у Аллаха! – сказал в сердцах Алик. – Когда ты уже повзрослеешь?

Шибаев только хмыкнул в ответ.

– Я все-таки не понимаю, хоть убей… – бормотал Алик. – Зачем? Других мест нет? Или… что?

…Вечером Шибаев снова поехал к Кристине. Окна ее квартиры не светились. Он просидел на знакомой лавочке чуть ли не до полуночи, чертыхаясь, что не удосужился взять адрес и телефон ее мамы. Сыщик называется!

…И снова ему не открыли. Но свет в окнах горел, несмотря на то, что было еще светло, а из-за двери доносилась музыка. Шибаев, недолго думая, отошел на пару шагов, рванулся вперед и вышиб дверь плечом – она оказалась не очень крепкой. Музыка гремела, включенная на полную мощность, какая-то классика. Он едва удержался на ногах, налетев на большой чемодан, и остановился на пороге комнаты, потирая ушибленное плечо. В квартире горели все светильники – от люстры до торшеров и бра. Кристина лежала на тахте, как на освещенной сцене, глаза ее были закрыты. Одна рука свешивалась до полу.

Шибаев убрал звук и присел на край тахты. Поднял руку Кристины. Она открыла глаза, увидела его, не удивилась. Взгляд ее был пустым. Она даже не запахнула свой розовый халатик-кимоно. Она лежала перед ним, такая любимая, такая желанная, в этом розовом халатике…

Шибаев не удержался, нагнулся, прикоснулся к ее губам, вдыхая ее запах. Губы Кристины шевельнулись в ответ, и он, застонав от нежности, приник к ней.

Под ослепительной люстрой, под звуки музыки он овладел Кристиной…

– Ты что-нибудь ела? – спросил он. Она взглянула непонимающе. – Пошли! – Он потянул ее за руку.

– Я не хочу.

– Я хочу. Пошли!

Она пошла покорно, как на заклание. Села на табурет. Надев фартук, Шибаев принялся стряпать омлет, любимое блюдо Алика. Кристина сидела, смотрела безучастно. Шибаев нет-нет да взглядывал на нее. Он готовил омлет для любимой женщины, с трудом удерживаясь от того, чтобы не прижать Кристину к себе, не сорвать с нее халатик, эту розовую тряпку, которая мешала ему ее зацеловать… прямо тут, на кухне, под шкворчание омлета.

Он достал из буфета вино, белое «шардоне», бокалы. Разлил. Разложил омлет в тарелки.

– За тебя. Ешь!

Кристина выпила, закашлялась. И расплакалась.

– Сегодня Игорь встречает меня в аэропорту…

– Нужно позвонить.

– Я все время звоню! – вскрикнула она. – Он не отвечает! Я уже не знаю, что и думать!

– Поедешь через неделю, – сказал он через силу.

– Ты думаешь? – Она с надеждой смотрела на него.

– Уверен.

– Ты меня, наверное, ненавидишь…

– Не говори глупости. За что?

– Что я… и с тобой, и с ним.

– С кем? – не понял Шибаев, снова подумав, что она имеет в виду владельца белого «Мерседеса».

– С Игорем! Я так и знала! Я чувствовала… что-нибудь случится! Знаешь, когда я открыла дверь и увидела этого на полу, я подумала – ну вот, правильно, теперь все стало на свои места…

– Кристина, что ты несешь? – Шибаев потряс ее за плечо. – Что стало на свои места?

– Сначала скелет, теперь этот… И чего я туда пошла? Отдала бы ключ Мишке и улетела бы! Игорь будет ждать, а меня нет. И кусты не надо было… что-то я не то делаю… – Она смотрела на него умоляющими глазами.

– Ты его знаешь?

– Нет! Я его никогда не видела.

– Полицейские нашли у него какие-нибудь документы?

– Не знаю. Меня допрашивали, задавали вопросы опять и опять… И я наконец закричала, что не знаю его! Тогда они отстали. И у кого еще ключ, спрашивали. Я сказала, только у меня и у тебя…. Извини, Ши-Бон, они меня так мучили!

– Ты все правильно сделала. Успокойся. Ешь.

Она плакала и жевала омлет, запивала вином. И вдруг спросила:

– Тебе музыка нравится?

– Что это?

– Эльвира Мадиган! Моцарт, Двадцать первый концерт. Правда, чудо?

– А кто она… эта Эльвира? Его подруга?

– Никто! Между ними двести лет. Она была циркачкой, влюбилась в офицера-аристократа, и он в нее, они убежали, он бросил семью, а потом он убил ее и себя. Застрелил из пистолета. Дело происходило в Швеции. Понимаешь, у них просто не было выхода, и деньги кончились. Есть фильм про них, такой печальный, я смотрела несколько раз, там эта музыка… потому и называется «Эльвира Мадиган». Они купили на последние деньги еды и вина, сели под деревом в лесу, разговаривали и знали, что еще полчаса, час… и их не будет. Разговаривали и смотрели друг на друга… и прощались. Я так плакала…

– Почему он не нанялся на работу?

– Он аристократ, не умел работать. А она пыталась, но ее сразу узнавали, всякие ублюдки цеплялись. Знаешь, Ши-Бон, я думаю, что я тоже вроде этой Эльвиры… И ничего у меня с Игорем уже не будет. Она девушка из цирка, а я девушка из магазина, а Игорь другой… он аристократ.

– Ну, почему же… – пробормотал Шибаев.

– Я так чувствую.

– Еще?

– Нет, спасибо. Только вина.

Они выпили. Кристина поднялась и подошла к Шибаеву. Прижалась, обняла, нашла губы. Он не шелохнулся, сидел, как каменное изваяние, разрываясь между желанием и обидой, которую напрасно гнал от себя.

– Пошли! – позвала Кристина, потянув его за руку. Она привела его в спальню. Сдернула покрывало с супружеской кровати. Шевельнула плечом – розовый халатик упал к ногам. Стояла, нагая, смотря ему прямо в глаза. И он сдался, сгреб ее…

Они оторвались друг от друга, когда за окнами совсем стемнело. Глаза Кристины блестели в сумерках. Музыка давно закончилась, в квартире было тихо.

И Шибаев подумал вдруг, что девочка из детства ушла, ее больше нет, а с ним незнакомая ему чужая женщина, и он не знает, как он относится к ней и что у них впереди. Только розовое кимоно на полу осталось от прежней Кристины. Хорошо это или плохо – он не знал. Это просто есть.

Они целовались. Он гладил ее тело, чувствуя, как желание наполняет его снова и снова, она с готовностью отвечала ему…

А среди ночи Кристина вдруг сказала:

– Ши-Бон, я все равно уеду.

Слова ее прозвучали как гром с ясного неба. Шибаев застыл на миг, потом молча поднялся. Он одевался неторопливо, не глядя на Кристину, неясно угадываемую на смятой постели. Оделся и ушел, бросив на прощание:

– Утром я пришлю слесаря.

Она его не окликнула и не остановила.

– Ши-Бон, тебе повестка, – сказал Алик, открывая дверь. Было шесть утра, и Алик умирал от любопытства, где Шибаев болтался всю ночь, но он удержался и не спросил, понимая, что подобные вопросы не ко времени. – Вызывают на ковер, кабинет двести двадцать, Заречный райотдел внутренних дел. Следователь Поярков, Пэ. Мэ. Адрес прилагается. С чем тебя и поздравляю. Завтра, в одиннадцать ноль-ноль.

– Ты его знаешь? – спросил Шибаев, рассмотрев повестку.

– Никогда о таком не слышал. Узнать?

– Узнай. Хотя без разницы.

– Ты думаешь, это письмо ветеранов?

– Это все. И письмо. Кроме того, у меня есть ключ.

– Какой ключ?

– От дачи.

– А откуда они знают?

– Кристина сказала. Ее спросили, и она сообщила.

– Ты был у нее?

Шибаев промолчал. Был он угрюм и безрадостен, как отметил опытный физиономист Алик. Не похоже, что свидание удалось.

– Помирились? – спросил он.

– Нет, – коротко ответил Шибаев.

«А где же ты был всю ночь?» – хотел спросить Алик, но, взглянув на хмурую шибаевскую физиономию, передумал.

Следователь Поярков Петр Митрофанович оказался экономного размера мужчиной с круглым лицом и круглыми же совиными глазами.

«На вид дурак дураком, – сказал Алик, который навел справки по своим каналам, – но хитрый как старая лисица, так что ты там фильтруй, дозируй информацию и будь начеку».

– Шибаев Александр Петрович, – произнес Петр Митрофанович и окинул детектива дружелюбным взглядом. – Присаживайтесь.

Шибаев ожидал услышать: «И будьте как дома», но не дождался и уселся на стул у стола следователя.

– Частный сыщик, – сказал элегически тот. – Знаменитые детективы, Шерлок Холмс, разумеется! Патер Браун, и эта старушка… – Он пошевелил пальцами в воздухе и взглянул вопросительно, словно рассчитывая на подсказку. Не дождался, так как Шибаев этой дамы не знал. – Мисс Марпл! Конечно! Вымершая и восставшая из пепла, так сказать, профессия. Как эта птица… как ее? Из мифологии.

– Феникс, – подсказал Шибаев, внутренне напрягаясь, так как не доверял улыбкам следователей.

– Именно! – обрадовался Петр Митрофанович. – Именно, птица Феникс. Вы, Александр Петрович, конечно, догадываетесь, зачем я вас вызвал. – Он простодушно смотрел на него своими круглыми совиными глазами.

– Догадываюсь, – сдержанно ответил Шибаев.

– Правда? – удивился Петр Митрофанович. – И зачем же?

– Я думаю, по поводу письма подполковника Якубова.

– Откуда вы знаете? Вам кто-нибудь сказал об этом?

– Никто не говорил. Но после нашего с ним разговора я подумал, что он напишет.

– Ага, понятно. А о чем вы говорили с подполковником Якубовым?

– Я спрашивал его о генерале Савенко.

– С какой целью?

– Обычная разыскная работа.

– Обычная разыскная работа, – со вкусом повторил следователь. – А в чем заключается эта работа? И какое вы имеете отношение к дачному кооперативу «Славинка»?

– Хозяйка одной из дач, Кристина Юрьевна Яковлева, наняла меня для установления личности женщины, чьи останки были найдены при попытке… высадить сирень на ее дачном участке. Об этом писала городская пресса.

– А какое отношение это имеет непосредственно к ней? К Кристине… – следователь наклонился над блокнотом в поисках ускользнувшего из памяти отчества хозяйки дачи. – …Юрьевне?

– Никакого. Останкам около двадцати пяти лет… приблизительно, если не больше; в то время там жили другие люди. Но она решила, что будет правильно установить личность этой женщины и похоронить ее по-человечески.

– Весьма похвально. И с чего вы начали, Александр Петрович?

– Поговорил с соседями.

– С кем именно?

– С соседом справа, зовут Миша… Михаил, фамилии не помню. И с подполковником Якубовым, о котором я узнал от него.

– И что показал Миша?

– Что дача принадлежала генералу Савенко, который погиб в августе тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года в Афганистане. Его дочь, Людмила Савенко, приезжала на дачу с друзьями, в последний раз ее там видели девятнадцатого августа восемьдесят шестого года, то есть спустя два года после смерти отца.

– А потом вы решили поговорить с Якубовым. Зачем?

– Надо же с чего-то начинать. Меня интересовала не столько личность генерала Савенко, сколько… вообще, кто там жил до и после.

– Как протекала ваша беседа с Якубовым?

– Сначала нормально. Потом он сказал, что не позволит мне бросать тень на память героя.

– А вы что ему ответили?

– Я удивился. Я и не думал бросать тень и не понимал, почему он так забеспокоился. Как в принципе можно бросить тень? При чем тут генерал, туда кто угодно мог влезть. После августа восемьдесят шестого года там никто больше не появлялся, несколько лет дом стоял закрытый.

– Возможно, он не хотел, чтобы имя генерала Савенко упоминалось в связи с этой историей, – предположил следователь.

– Возможно. Тогда тем более не стоило поднимать шум. Народ поговорит и забудет.

– И что же вам удалось обнаружить?

– Почти ничего, – соврал Шибаев, стараясь держать руки при себе, на тот случай, если следователю известен «язык жестов» – не потирать нос, что является признаком лжи, не чесаться и не дергать себя за мочку уха, что тоже что-нибудь да значит. – Для начала мы с Мишей засыпали яму. Миша – это сосед справа.

– Да-да, я помню. Вы упомянули имя Людмилы Савенко. Вам известно, где она пребывает в данное время?

– По слухам, в восемьдесят шестом году, в августе или начале сентября, она вышла замуж за американца и эмигрировала в Штаты.

– По слухам?

– По слухам. Никто из тех, с кем я говорил, не видел Людмилу после девятнадцатого августа, никто не видел ее американского жениха или мужа, свадьбы не было, и никто не провожал ее в аэропорт.

– А с кем вы говорили?

– С преподавателями Людмилы, с ее однокурсниками и соседями. Ни номера ее телефона в Америке, ни адреса мне установить не удалось, ни у кого их нет. Людмила с тех пор ни разу не приезжала домой и связи ни с кем не поддерживает. Кстати, у нее в детстве был перелом ноги.

– Ах, как интересно, – покивал Петр Митрофанович. – А вы пытались узнать, был ли перелом у жертвы… с дачи?

– Каким образом? – удивился Шибаев, призывая на помощь все свои актерские способности. – Это же оперативная информация. Владелица дачи сообщила мне, что открыто дело.

– Но если открыто дело, зачем нанимать частного сыщика?

– Ей казалось, так надежнее. У вас дел и так много.

– Не верит нам народ, ох, не верит, – запечалился Петр Митрофанович. – Таким образом, вы выяснили, что Людмила исчезла без следа?

– Я этого не сказал. Я не знаю. Может, просто стечение обстоятельств. Знаете, как это бывает, новая жизнь, закрутилась там в Америке, то одно, то другое. Нужно бы покопать дальше, но…

– Но?

– Но меня попросили прекратить… копать.

– Кто?

– Владелица дачи. Она уезжает за границу, и ей не до того. Тем более у вас больше возможностей… копать, чем у меня.

Петр Митрофанович оставил этот выпад без внимания и спросил:

– Когда вы были на даче в последний раз?

– Позавчера, в первой половине дня. Примерно в половине двенадцатого.

– У вас есть ключ от дома?

– Есть. Не успел отдать владелице.

– Зачем же вы туда пошли? Вас же попросили… устраниться.

– Я подумал, что могу найти там что-нибудь… где-нибудь на чердаке. Никогда не знаешь… – промямлил Шибаев, он не собирался выдавать следователю информацию о «ящике генерала», оказавшемся у Якубова. Чем меньше говоришь на таких беседах, тем полезнее для здоровья. Тем более опытный адвокат Алик Дрючин призвал «фильтровать и дозировать».

– Это называется несанкционированный обыск, – строго произнес следователь, сверля детектива взглядом.

– У меня же есть разрешение хозяйки, – напомнил Шибаев.

– Где вы находились ночью с восемнадцатого на девятнадцатое? – вдруг выстрелил вопросом Петр Митрофанович.

– Дома.

– Один?

– Нет, со мной были двое моих друзей. Мы разошлись в половине четвертого утра.

– Хорошо, однако… посидели. А кто они, если не секрет?

– Адвокат Дрючин и преподаватель вуза профессор Алексеев.

– И они готовы подтвердить ваши слова?

– Да.

– Так-так, чудненько. А на ключик от дачи можно взглянуть? Он у вас случайно не с собой?

Шибаев порылся в карманах, протянул следователю ключ.

– Я его, с вашего позволения, экспроприирую, – сказал тот. – Официально, разумеется. Скажите… – Он задумчиво рассматривал Шибаева, выпячивая и втягивая губы, и тот внутренне напрягся, ожидая подвоха. – …фамилия Радлович вам ни о чем не говорит?

– Ни о чем, – ответил Шибаев, подумав. – Никогда не слышал этой фамилии.

– Вам известно, что произошло на даче ночью того дня, когда вы были там в последний раз?

– Известно. Убийство.

– Откуда вам стало об этом известно?

– Мне рассказал дачный сосед Миша. Я пришел, увидел, что дверь опечатана, и, естественно, пошел к нему узнать, в чем дело.

– И что он вам рассказал?

– Что в доме произошло убийство. Хозяйка утром нашла в коридоре труп неизвестного мужчины. Дверь была заперта на ключ. Это все, что мне известно.

– Что, по-вашему, там произошло?

– Не знаю. – Шибаев пожал плечами.

– Ну, вы же в курсе… конъюнктуры, так сказать. Может, это грабители? – Петр Митрофанович смотрел испытующе.

– Не думаю, – помедлив, сказал Шибаев. – У них был ключ.

– Ключ, да-да. А что же тогда?

– Не знаю. Мне трудно судить, я не видел места преступления. Возможно, там остались какие-нибудь следы, возможно, они собирались искать что-нибудь… Не знаю, – повторил он. – А Миша так напуган, что ничего толком рассказать не смог.

– Вы тоже собирались там что-то искать, – заметил следователь. – Что именно?

– Собирался. – Шибаев едва не ляпнул: «бумаги генерала», но вовремя прикусил язык. – Ничего конкретного, так…

– Вдруг что-нибудь да подвернется! – Петр Митрофанович щелкнул пальцами, словно выстрелил. – А вы не допускаете, что жертву там ждали? Устроили засаду, так сказать. Вызвали, допустим, на разговор, а потом… убили. Вам, кстати, известно, как его убили?

«Детский сад!» – подумал Шибаев и сказал:

– Неизвестно.

– И Мише неизвестно? – удивился следователь.

– Нет. Он видел кровь на куртке, но ничего не знает об орудии убийства. Даже если бы оно лежало рядом с телом, Миша вряд ли заметил бы, он очень близорук, а там не было света.

– Понятно. Я хочу показать вам несколько фотографий, Александр Петрович. – Следователь раскрыл папку, лежавшую перед ним на столе, и достал оттуда одну за другой три фотографии. Протянул Шибаеву.

Пока тот внимательно рассматривал снимки, следователь, в свою очередь, внимательно рассматривал детектива.

На первой фотографии Шибаев увидел лежащего на полу лицом вниз человека. Отчетливо было видно черное пятно на куртке, слева у лопатки. На второй и третьей был изображен, по-видимому, тот же человек, на сей раз анфас. Среднего возраста, с обычным, ничем не примечательным лицом, светловолосый. Человека этого Шибаев не знал. Он положил фотографии на стол и перевел взгляд на следователя.

– Жаль, жаль, – произнес тот разочарованно.

– Это… Радлович? – не удержался Шибаев. – Как вам удалось так быстро?..

– Работаем, Александр Петрович. Мы тут, знаете ли, не даром хлеб жуем. Ну, да вы и сами, думаю, в курсе, столько лет у нас прослужили.

Он уже не смотрел на Шибаева, деловито ковырялся в бумагах на столе и не собирался рассказывать, что в кармане убитого обнаружили рабочий пропуск на имя Радловича. Только и всего.

Шибаев побагровел. Он предполагал, что следователь наведет о нем справки, чтобы понять, с кем имеет дело, но одно дело предполагать, и совсем другое, когда тебя прикладывают вот так… в лоб.

– Надеюсь, вы не собираетесь покинуть нас в ближайшее время? – спросил Поярков на прощание.

Шибаев воззрился на него, и он пояснил:

– Я имею в виду, не собираетесь куда-нибудь выехать? На курорт? За границу? Это весьма нежелательно, так как может возникнуть необходимость нам с вами уточнить кое-какие детальки.

Он так и сказал «детальки».

– А насчет этого убийства… Знаете, Александр Петрович, много лет назад случилась некая история, я принимал в ней непосредственное участие. Неопытный, неоперившийся молодой специалист, так сказать… То есть не в истории, конечно, – Петр Митрофанович усмехнулся, – а в расследовании. Раскрыли сеть подпольных квартир, в городе, на дачах, где собирались люди с нетрадиционной сексуальной ориентацией, как сейчас принято говорить. Богема в основном, но не только, были там люди довольно высокого ранга, причем семейные. Одним из таких мест оказалась дача уважаемого и известного в городе человека, художника и архитектора Яковлева Леонида Стояновича, почетного академика отечественной и ряда зарубежных академий художеств… Бельгии и Швеции, кажется. Он был ни при чем, гостей принимал его сын, Игорь, совсем мальчишка. Сгоряча открыли дело, но сразу же закрыли, спустили на тормозах, тем более времена наступили уже другие. Кто-то уволился и уехал, кого-то перевели в другие города. И самое интересное, что буквально через год, летом 1993-го, статья за гомосексуализм была ликвидирована. И я подумал… как вы понимаете… таких людей не переделаешь. И это убийство на даче Яковлевых, и ключ, который был у них… все это напомнило мне то дело. Вы, должно быть, знаете, нравы у них специфические, нам не понять. Может, и забрели на дачу по старой памяти… Вот так.

Он печально смотрел на Шибаева своими круглыми совиными глазами, словно призывал его быть снисходительным и простить ближним их мелкие грешки…

На улице детектив, ошарашенный известием, что муж Кристины гей, остановился перевести дух. Такого поворота он не ожидал. А как же Кристина? Знает ли? Опыт его в отношении представителей нетрадиционной ориентации был не настолько велик, чтобы утверждать с точностью, знает обычно жена или только догадывается, что муж гей. Или не догадывается вовсе. А если знает, то… что? Мирится с этим? Ничего не имеет против? Относится с пониманием и любовью? Он представил себе, что его жена… взять ту же Кристину, допустим, что у его жены любовница… Как бы он, Шибаев, реагировал на это? А есть еще бисексуалы…

Одним словом, «есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам», – как любит повторять адвокат Алик Дрючин. Не его это проблема, подумал Шибаев, пусть их…

Он попытался вспомнить фамилию убитого и не смог, и это вогнало его в холодный пот. Он снова остановился посреди тротуара. Как же его… на «р» и «ич» в конце… Радлич? Нет! Радулович? Кажется, похоже. Нет! «Радлович! – осенило его. – Конечно, Радлович!»

– Радлович? – удивился Алик, выслушавший подробный отчет о встрече со следователем. – Необычная фамилия. Серб?

– Пока не знаю. Поярков меня спросил об алиби.

– А когда его убили?

– Следователь не сказал, но, судя по тому, что удовлетворился моим ответом, то намного раньше, чем мы разошлись. Так что, если тебя дернут… или Федора…

– Подтвердим! Не вопрос.

– Спасибо. – Он поймал на себе взгляд Алика и спросил: – Что?

– Ши-Бон, ты только не… это…

– Да что ты все вокруг да около! – сказал Шибаев с досадой. – Не был я там, понял? Не был! И этого мужика не убивал. И никогда его в жизни не видел. С какой стати, да и мотива у меня нет!

– Да верю я тебе! – закричал Алик, всплеснув руками. – Верю! Но… а вдруг ты поехал туда, ты ведь собирался, а он на тебя накинулся, и тебе пришлось защищаться. Это я так, чисто гипотетически… Могло ведь так быть?

– У меня не было с собой оружия… не знаю, чем его. Судя по пятну, ножом. Не было у меня ножа. И пистолета тоже. Ты же сам видел, что не было. Ты что, Алик, совсем охренел?

– Да все я видел! Ты меня неправильно понял, Ши-Бон. Даже если бы ты… его… это самое… то я бы все равно!

– Я его не это самое!.. – зарычал разозленный Шибаев, передразнивая Алика. – И не надо мне твоих «все равно», понял?!

– Ладно, ладно, понял, – примирительно ответил Алик. – А чего ты сразу орешь?

– Тут не только заорешь, – пробурчал Шибаев, остывая и спрашивая себя: а если бы Алик попал в такую же ситуацию, он тоже мотал бы ему кишки своими подозрениями? «Мотал бы, – честно ответил себе он, – потому как человек – такая скотина, что способен на все. Или «способна»? Если скотина?» И вообще, вопрос не в том, что сделал бы или не сделал Алик, а в том, как к этому отнесся бы он, Шибаев… Вот в чем вопрос!

За ужином он подробно рассказал Алику, о чем его спрашивал следователь и что он ему отвечал. Алика интересовали мельчайшие подробности – это был профессиональный интерес, а также обычное человеческое любопытство, и Шибаеву пришлось повторять свой рассказ по второму и третьему кругу.

– А женщину в белом ты ему, надеюсь, не сдал? – спросил Алик. Ему, как натуре тонкой и трепетной, импонировала легенда о женщине в белом и не хотелось, чтобы следователь касался ее своими загребущими лапами.

– Не сдал. Насчет Якубова не знаю.

– А я знаю! Якубов и словом о ней не заикнется. Теперь дело не бросишь?

– А ты бы бросил с таким козырем? Радлович фамилия редкая, это тебе не… – Он взглянул на Алика, хотел сказать «Дрючин», но передумал и сказал: – Шибаев.

– И где ты его будешь искать, этот козырь? И, главное, что тебе это даст?

– Посмотрим. А искать – это по моей части. Люблю поискать… что-нибудь. Кстати, у них уже есть версия, и весь мой жизненный опыт подсказывает, что они с нее не слезут. И тут возникает вопрос, зачем… – Он внезапно замолчал.

– Какая версия? – спросил Алик.

– Гомосексуальная.

– Какая?!

– Такая. На даче могли собираться представители сексменьшинств. Двое, во всяком случае..

– Откуда им это известно? И почему вдруг на даче? Сейчас это не преследуется законом, можно собираться где угодно, в городе, на квартире, а не переться черт знает куда.

– Следователь сказал, что у этих людей своя логика, они не такие, как мы, они другие, и в этой области, Алик, я не специалист, может, пришли по старой памяти… И потом, город – это всегда свидетели, а уединенная дача… сам понимаешь. Закон законом, а свидетели никому не нужны.

С этим утверждением Алик не мог не согласиться.

Шибаев с трудом нашел молодежный лагерь «Зарница». До Ладанки доехал без приключений, а там спросил у местного жителя на велосипеде, и тот объяснил, что «напрямки по лугу килуметра два будет, а ежели на машине, вокруг, по шоссе, а потом через лес – так и все пять. Там на повороте есть указатель», – добавил он. Лагерь «Зарница». Но то ли Шибаев указатель пропустил, то ли его смыло дождем, однако поворот он проскочил.

Наконец он нашел лагерь. Парнишка в камуфляже, стоявший на часах, строго спросил, к кому он, и потребовал предъявить документы. Увидев удостоверение частного сыскного агентства, сказал: «Ух ты!» и уставился на Шибаева с любопытством.

– Мы закрываемся на зиму, – сообщил он. – Вадим Петрович и ребята пакуют вещи. – Он махнул рукой: – Идите прямо, не промахнетесь!

Шибаев пошел по дорожке к павильону в глубину лагеря. Здесь другой парнишка зычным голосом отдавал команды:

– Спальники сюда, ящики к воротам! Палатки аккуратно сложить и в мешки! Шульга! Что с вымпелами?

Он вопросительно взглянул на подошедшего Шибаева.

– Мне начальника лагеря, – сказал тот.

– Вадим Петрович на реке. Мы закрываемся, второй день уже укладываемся. К реке вон туда!

Песчаный пляж был идеально чист, и Шибаев невольно вспомнил загаженный городской. Деревянные мостки, спасательная вышка, несколько красных грибков и деревянный павильон-раздевалка – все производило впечатление нового, во всем чувствовалась хозяйская рука. Высокий мужчина, стоя у грибка, растирался полотенцем. Закончив, потянулся за одеждой. Шибаев увидел белые уродливые кляксы шрамов от пулевых ранений – два под правой лопаткой, один на плече. Мужчина, почувствовав чужой взгляд, резко повернулся и замер на миг. Потом кивнул и спросил:

– Кто нужен?

– Вадим Петрович Костарчук, – ответил Шибаев, подходя. – Строго тут у вас!

– Строго, – согласился мужчина. – Я Вадим Петрович. С кем имею честь, так сказать? И по какому поводу?

Шибаев представился и сказал:

– Я хотел бы поговорить с вами о Радловиче.

– Нашел все-таки, – отозвался Костарчук. – Ну, пошли, поговорим.

Он, не торопясь, закончил одеваться и, не глядя на Шибаева, зашагал в сторону от лагеря, к лесу.

Шибаев помедлил, и Вадим Петрович сказал, оглянувшись:

– Боишься? – после чего Александр решительно зашагал следом. – Как ты вышел на меня? – спросил начальник лагеря, когда они уже углубились в лес.

– Через участкового Дыбенко, Павла Никитовича, он уже на пенсии, но то дело помнит.

– Я так и думал, что толковый следак докопается. Что он тебе рассказал?

– Что в восемьдесят шестом, в сентябре, на генеральской даче задержали четверых – двоих пацанов-подростков, Радловича и Костарчука, а также известного*censored*гана Вову Семенова и *censored*тку по кличке Марина Влади – настоящего имени ее он не помнит. Они ничем особенным там не занимались, сидели, травили байки, пили водку и ели хозяйские консервы. Соседи заметили свет в пустом доме и вызвали милицию. До суда дело не дошло – пацанов отпустили, надрав уши, Вову пожалели, ему оставалось полгода до армии, решили не портить биографию, а женщина вообще неизвестно куда делась.

– Все правильно, – сказал Вадим Петрович. – Мы там действительно ничего не делали, просто сидели, и Вова учил нас «правде жизни», как он это называл. Пили, правда. У генерала всегда бухло было. Все, кроме Васи. И эта Марина Влади… Вова называл ее Машкой, ох, и оторва была! Причем ей уже было под тридцать, а то и больше – пропитая, потасканная, матерщинница. А мне интересно – взрослая баба, и Вова ее пользует! Как сейчас помню – на правой руке над большим пальцем у нее была татуировка – синяя птичка с крыльями вразлет, не то ласточка, не то стриж.

Вася приходил сюда недели две назад, принес газету с заметкой про выкопанные останки. Там не говорилось, чья дача, но мы поняли. Был Вася сам не свой, сказал, что это Божья кара нам…

– Вы знаете, кто эта женщина?

– Знаю. Марина. Машка.

– А кто ее убил?

– Вова убил. А мы… – Он замолчал.

– Где сейчас Вова?

– Его убили через полгода на проводах в армию. Вот я и думаю, впаяли бы ему за*censored*ганство годик, остался бы жив. Хотя не факт. Вася верил в судьбу. Я не верю, но нет-нет, да и шевельнется мыслишка – а вдруг? А вдруг есть и воздаяние, и возмездие, и судьба…

Я тогда успокоил его как мог, сказал, что искать не будут, столько лет прошло. Но его не нужно было успокаивать, он не боялся. Я больше себя успокаивал. Я испугался, я! Толковый следак раскопал бы ту историю запросто, нас бы потянули, и Вася бы все рассказал. Он и так долго молчал, мучился. А мне есть что терять. Этот лагерь… знаешь, чего стоило открыть его? Два года мы обивали пороги, просили денег, кричали «караул», спасайте детей! Всем пофигу. А подростки – самые несчастные люди на свете. Постоянный конфликт со взрослыми, неуверенность, истерики, страх, что выкинут из стаи, затравят. Не дай бог отбиться от стаи! Отсюда пацанский гонор, дурацкий «кодекс чести», свои понятия, изломанность. Ломают свои судьбы, подпадают под дурное влияние. А сколько их кончает жизнь самоубийством? Наркоманят, пьют, убивают. Психологи говорят, что самые страшные преступники – подростки, никаких тормозов, извращенная мораль, неумение дать оценку поступкам. Прекрасно помню, сам такой был… – Он сорвал лист, размял в руке, поднес к носу.

– У меня отец пил по-черному, прорабом на стройке работал. Пьяный, гонял мать и меня, пока я однажды не дал сдачи. Я сильный был, здоровый, признанный дворовый лидер. А Вася… У него одна мать была, приемщица в телеателье, незаметная, всегда в черной одежде. Когда она заболела, к ним переселилась ее старшая дочь, монашка, ушла из монастыря. Такая же черная и незаметная, в черном платке. Помню, мы подглядывали за ней, нам было интересно, и Васю дразнили «монахом», всякие словечки обидные выкрикивали, а он только смотрел… глаза у него были очень светлые, голубые, прямо светились, и такое выражение, будто видит он что-то такое, чего никто не видит. Видит и улыбается внутри себя, всматривается, уходит куда-то. Помню, как зимой я сорвал с него кроличью шапку, и мы стали играть в футбол этой шапкой, представляешь? Я до сих пор, как вспомню, аж кишки сводит! А он стоит с «голой» головой, мороз сильный, смотрит на нас, а в глазах – свет, и ни страха, ни злобы! Только свет. Тут меня и перевернуло всего, стыд проснулся и жалость. Поднял я его ушанку, отряхнул, нахлобучил на него, вроде как с понтом – на, мол, не реви, а он сказал: «Спасибо».

Он рисовал хорошо, я, как увидел, прямо обалдел. «А самолеты можешь?» – спрашиваю. Он кивнул и несколькими штрихами нарисовал самолет в пике. Я прямо рот разинул. Он мне свои рисунки показал, из сказок, иконы, зверей. Я стал у них бывать. Думал, монашка крик поднимет, а она скользит по комнате, глаза опущены, и сразу на стол несет – то борщ, то просто чай. Мы едим, а она стоит на пороге, к стене прислонилась, и смотрит на нас. У них была любовь, а в нашей семье одна злоба и крик.

Он всюду за мной таскался, а я много лет спустя понял: он боялся за меня! Оберегал. Слабый Вася оберегал меня, здорового бугая, которого и взрослые мужики трогать не решались. А теперь я думаю, может, и правда уберег? И в драках я уцелел, и на зону не пошел, и с войны вернулся. Девять месяцев успел повоевать, а потом еще столько же по госпиталям провалялся. И писал он мне каждый день, и приезжал часто. Сидит, молчит, а мне легче делается.

Когда Магда, сестра Васина, позвонила и сказал, что его убили, я… поверишь… Как убили? Кто? Божьего человека?

Он замолчал, и они некоторое время шли молча. Лес вокруг был пронизан косыми лучами закатного солнца, тишина стояла удивительная, но ухо улавливало в ней мелкие звуки, вроде треска ветки, упавшей сосновой иголки, шелеста беличьего хвоста…

– Васю убили на даче генерала, той самой. Скажешь, не судьба? Мне понятно, почему он пошел туда, хотел посмотреть, его тянуло туда. Это Вася… со своими понятиями. А что случилось там? Кто и зачем? – Он повернулся к Шибаеву. – Ты знаешь?

– Нет. Там никто не живет. Случайность, стечение обстоятельств. Там кто-то был и, похоже, Вася его спугнул. Не знаю.

– Мы не убивали ее, эту Машку. Когда нас отпустили, я себя не помнил от радости, думал, я теперь к этому Вове Семенову и близко не подойду. Прошел месяц, он появился и предложил отметить начало его армейской службы. А призыв через полгода! Ну, я и повелся. Вася не хотел идти, но потом пошел. И снова на генеральскую дачу, ухарство какое-то, все, мол, трын-трава. Сидели тихо, как мыши, на кухне, киряли, разговаривали. Свечка горела, а чтоб не сильно свет видать было, занавесили окно. А потом Вова и Машка ушли наверх в спальню, а мы остались. Ну, слышали, конечно, ее визг, его смех. Вася просил меня уйти, а я как прилип, только наливаю себе, и все на мне дыбом – у меня женщины еще не было.

Вова пришел и говорит: «Давай следующий, пока я добрый!» Вася схватил меня за руку, я его руку стряхнул и на деревянных ногах пошел в спальню. И азарт, и страх – а ну как не выйдет у меня ничего, засмеет же, зараза!

Вхожу. Она голая лежит, руки раскинула. Свечка горит. У меня в голове померкло, стал у кровати, что делать не знаю, и дрожь бьет. Она поняла, говорит: «Ты что, мальчик еще?», и что-то бормочет, вроде успокаивает. И тянет к себе. И начинает раздевать, осторожно так. Знаешь, я до сих пор ей благодарен…

Вася идти наверх отказался. Мы так и уснули внизу на диване, а ночью нас разбудил крик. Наверху была драка. Вова орал, что-то падало, а потом Машка страшно закричала, раз, другой… И наступила тишина. Вася рванулся наверх, я его в охапку и к двери! А с ним истерика – Машку спасать, человек пропадает! Почему я рванул оттуда? Не знаю! Испугался все-таки, пацан еще был. До сих пор, веришь, на сердце тяжесть, а вдруг могли ее спасти? А он за меня цепляется, плачет…

Одним словом, вернулись мы. Обошли дом со стороны сада, я на дерево влез, в окно заглянул. Увидел Вову, он спиной к окну стоял, и Машку на полу, лицо в крови и не шевелится. Я с дерева слетел, за Васю – и ходу…

Больше я никого из них не видел. В ноябре пошел туда, листья желтые кругом, дача пустая стоит, провалами окон светит. И калитка незапертая скрипит. И такое чувство меня охватило – тоска, муторно, веришь, будто смотрит на меня кто-то… не человек, а… не знаю, кто или что. Походил я вокруг дома, зашел в малинник, и как что-то торкнуло – разбросал ногами листья, а под ними свежая земля! Не твердая, как везде, а вскопанная. И дерном прикрытая. Меня как обухом по голове! Машка! Убил ее и закопал Вова, потому и пропал. И чувство гадостное накатило, а вдруг она еще жива была? Не спасли человека…

А Вася с тех пор вообще блаженный стал. Сказал мне как-то: «Ты свое искупил, такие мучения на войне принял, а я нет, мне еще долго идти…» – «Куда?» – спрашиваю. Он показал рукой наверх и ничего не сказал. Я и не понял вначале, а потом подумал, что он имел в виду гору, на которую Иисус шел с крестом, Голгофу…

Они шагали по тропе, Костарчук впереди, Шибаев – поотстав. Начальник лагеря выговаривался, рубил рукой воздух, и Шибаеву в какой-то момент показалось, что тот забыл о нем. Ветки цеплялись за одежду, упругие нитки паутины ловушками перегораживали тропу. Они натягивались, звеня, но эти двое были слишком большой добычей, не по зубам лесным паукам, и паутина печально рвалась, пропуская их.

Шибаев слушал и думал, что Костарчуку есть что терять. Об убийстве никто не знал, кроме Васи… Он повел взглядом – глухой лес вокруг, ни души, – и невольно сжал кулаки. Он мог заманить Васю на дачу и убить… Но зачем так сложно? Костарчук – жесткий, трезвый и умный человек, он мог бы устранить друга где угодно, да хоть бы здесь, в лесу. Он не стал бы убивать на даче, это просто глупо. А потом – ключ! У того имелся ключ.

Он был неприятен самому себе за подобные мысли, но, навидавшись в жизни всякого… да и весь его опыт говорил… Опыт его просто кричал сейчас – осторожнее! Интуиция?

– Чего молчишь? – вдруг спросил Костарчук. – Вопросов больше нет? Тогда спрошу я. Ты копал это дело несколько недель. Если бы не убийство, ты бы не узнал про Васю. Так?

– Узнал бы. Я еще до убийства собирался поговорить с участковым, на всякий случай, вы бы и выплыли. Потом присмотрелся бы к вам…

– Понятно. Ну, а до того удалось что-нибудь нарыть? Мысли какие-то возникали?

– Возникали.

Шибаев заколебался, говорить ли, потом решился – была не была! Торкнуло невнятное чувство, что нужно сказать.

– Понимаешь, дочка генерала Савенко как-то внезапно исчезла, слухи ходили, что вышла замуж за американца и уехала. Но как-то скоропостижно уехала – вчера еще был жених, однокурсник, а сегодня встретила американца и укатила, причем никто ничего толком не знает, она ни с кем не попрощалась, проводов не устраивала. Только слухи. Девятнадцатого августа компания гуляла на даче, костер жгла, а потом они разбежались, и никто ее с тех пор не видел. Документы из института забрала подружка. Я поговорил с ними, не со всеми, правда, крутят, врут, там какой-то клубок из зависти, ревности… Хотел с бывшим женихом встретиться, теперь не знаю.

– Почему?

– Меня уволили, так что я вроде как не при исполнении в данный момент. К тебе зашел просто так, по собственной инициативе, любопытство одолело – каким боком Вася Радлович к этой даче. Так что я вроде нарушителя конвенции. Самостийнык.

– Кто тебя уволил?

– Хозяйка дачи. Уезжает за границу… навсегда, ей уже не до этого.

– А зачем вообще начинала?

– Чтобы узнать имя женщины и похоронить ее по-людски.

– Понятно. Ты сообщишь… им?

– Не знаю. Думаешь, стоит?

– Думай сам. Чтобы похоронить по-людски, может, и стоит, – тяжело сказал Костарчук.

– Тебе ничего не грозит, потаскают да отстанут.

– И кто ж мне после этого доверит детей воспитывать?

Шибаев не ответил. Впереди внезапно открылся лагерь, и Александр с облегчением перевел дух. Он и не заметил, как они повернули обратно, и еще раз подумал, что лес громадный, и Костарчук прекрасно в нем ориентируется, и, если он убил, то зачем… на даче?

– Ты ж мент, хоть и бывший… говорят, бывших не бывает, ты ищейка, тебе ж все точки над «i» надо расставить, и плана по раскрываемости над тобой нет. Не работа, а хобби, – сказал вдруг Костарчук. – Вот и поговори с остальными. Может, еще чего выкопаешь. Знаешь, сколько грязи по углам? А заодно и этого гада найди, с дачи. А менты, сам знаешь, дел у них много, не успевают. Спасибо скажу, если убийцу найдешь.

– Поговорить можно, если он захочет со мной говорить. Это фигура известная в городе. Павел Кухар, будущий мэр. Его правая рука – Андрей Иванов, тоже на даче бывал, из их компании.

Костарчук присвистнул.

– Эка хватил! Не боишься?

– Боюсь, конечно. Кухар – человек серьезный, занятой, а тут я пристаю со своими дурными вопросами. Да и неактуально это… теперь.

– Как знаешь, – сказал Костарчук, и они распрощались.

Пройдя несколько шагов, Александр оглянулся. Начальник лагеря смотрел ему вслед. Шибаев вернулся.

– Тут такое дело… Вопрос. Наркотики у вас были?

– Не видел. У нас с Васей – точно нет, а у них – не знаю. Нет вроде. Вова не предлагал…

Вечером за ужином Шибаев сообщил Алику, что «скелетное» дело можно считать законченным. По большому счету.

– Как? – поразился адвокат. – И ты знаешь, кто она?

– Знаю. Я нашел свидетеля.

– Какого? – Алик сгорал от любопытства.

Шибаев смотрел загадочно, молчал. Алик не выдержал и закричал, тыча в него вилкой:

– Ну! Говори! Ши-Бон!

И тогда он рассказал Алику все… почти. Кое-какие мысли, правда, оставил при себе.

– А ты уверен, что он ни при чем? – спросил Алик, когда друг закончил.

– Уверен.

– Ты сам говорил, любой может убить, если припечет. А у этого начальника лагеря ничего больше нет, и если бы Вася раскололся…

– Ты как-то очень буквально меня цитируешь. Я не говорил, что любой, я сказал, многие. Я и сейчас это подтверждаю. А только не стал бы Костарчук убивать на даче, понятно? Да и вообще не стал бы. Он уже был готов к тому, что Вася расколется. По причине прямолинейности не стал бы.

– В каком смысле «прямолинейности»? – не понял Алик.

– В таком. Не стал бы он вилять, он мужик твердый, как… рельса, его нельзя согнуть. Воевал в Афганистане, как и генерал, вся спина в шрамах. Промолчать – да, но, если бы выплыло, то принял бы. Он сказал, что никогда не верил в судьбу, в отличие от Васи, но сейчас, когда того нет, он вроде как… поверил, что ли. Так я его понял. Не будет он прятать концы и изворачиваться. Тем более он считает себя виноватым, говорит, Вася хотел бежать спасать эту Машку, а он его силком вытащил оттуда.

– А кто же тогда убил Васю?

– Не знаю.

– А твоя интуиция?

– А твоя? – спросил Шибаев. – Нет у меня никакой интуиции, я тебе не гадалка. Уж скорее у тебя, ты больше книжек умных читаешь, и вообще…

Завершение ужина протекало в молчании. Адвокат переваривал полученную информацию, а Шибаев… Шибаев пытался понять, откуда взялось и зреет в нем чувство неудовлетворенности собой и на каком этапе расследования услышал он нечто, чему не придал значения, но что колючкой засело внутри и теперь царапает… царапает… царапает…

Павел Кухар был постоянно «в поле» – на встречах и митингах, и застать его в штаб-квартире не представлялось возможности. Это отвечало настроению Шибаева, не уверенного, что стоит с ним говорить. Он несколько раз звонил в штаб, но Кухара все не было, и никто не мог объяснить толком, когда он наконец появится. Шибаев пытался найти ответ на вопрос: стоит все-таки с ним встречаться или нет? Адвокат Алик Дрючин, принимая самое непосредственное участие в обсуждении проекта, доказывал, что это сейчас уже не имеет ни малейшего смысла. А Саша должен сообщить куда надо о том, что ему удалось узнать. Тому же следователю Пояркову. Женщину по прозвищу Марина Влади найти будет нетрудно, ее, несомненно, объявили в розыск в свое время, возможно, живы еще члены ее семьи. И на этом ставим точку в дачном деле, рассуждал Алик.

А женщина в белом… пусть так и останется красивой легендой о любви. Людмила Савенко… что ж, шибаевское внутреннее чутье на сей раз дало осечку. Несмотря на профессию, требующую точности и внимания к деталям, Алик был убежден, что не всегда нужно ставить точки над «i» и тем самым доводить ситуацию до логического завершения или, наоборот, до абсурда, а лучше оставить некоторую недоговоренность, некий флер неявности и неясности, а также простор для домыслов и фантазии. Как с женщиной в белом…

Доказав это Шибаеву, как дважды два, Алик в один прекрасный вечер принес ему пригласительный билет на встречу с кандидатом в мэры по случаю презентации его книги «Власть и мораль». Алик даже не поленился, сходил в центральный книжный магазин и купил книгу; перелистал ее на ходу, но далее пятой страницы не потянул по причине «занудства и банальности автора». Он был воспитан на лучших образцах художественной и философской литературы. Пригласительный подарил ему благодарный клиент.

– Вот! – сказал Алик, протягивая Шибаеву конверт с квитком. – Хотя я лично против.

– Спасибо! – сказал Александр, принимая конверт. Он походил на человека, подкинувшего монетку и предоставившего решение судьбе-индейке. А в роли судьбы-индейки выступили адвокат Алик Дрючин, который был против встречи, и его клиент, который вообще Шибаева не знал. Эти не суть важные детали приведены здесь исключительно для того, чтобы показать – судьба иногда выбирает извилистые пути, пытаясь донести свой суд. Орел или решка! И теперь придется поступить соответственно…

Алик настаивал, чтобы Саша надел его галстук-бабочку, так как соберется высший свет, весь городской бомонд, детектив же ответил, что видал он этот бомонд в… короче, ответил в том смысле, что не собирается плясать под их дудку.

Шибаев пошел и не пожалел. Алик тоже не отказался бы засветиться на мероприятии, но пригласительный был только один. Мероприятие происходило в банкетном зале мэрии и состояло из двух частей – официальной, или презентации труда кандидата, и неофициальной, или фуршета. Там и сям сновали молодые люди в черном с цепкими взглядами и проводами уоки-токи вокруг бычьих шей.

Павел Кухар, к изумлению Шибаева, оказался человеком на белом «Мерседесе», знакомым Кристины, тем самым, что обнимал ее у подъезда, и он обругал себя за инерцию мышления: ведь видел же фотографии кандидата – в городе полно билбордов, – в газетах и на афишах. Но не связал, не присмотрелся и в итоге упустил явное сходство. «Вечер сюрпризов», – подумал он, чувствуя, как стремительно падает настроение и закручивается в сознании новая неожиданная спираль дела. Жених Ляли Савенко, друг Кристины, будущий мэр… один и тот же человек!

При взгляде на Кухара просилось на язык словцо… вернее, два, растиражированных викиликсом: «альфа-дог». Самец, лидер, ловкач, файтер. Политик. И, как оказалось, еще и писатель. Сила и интеллект.

Кухар под аплодисменты занял место за кафедрой. Стоял, пережидая шум.

– Хочу поблагодарить всех присутствующих здесь сегодня, – сказал он, и звучный голос его соответствовал внешности. – За поддержку в эту сложную для меня минуту…

Шибаев думал, что Кухар имеет в виду трудную жизнь политика, но ошибся.

– Несколько дней назад трагически погиб мой старинный испытанный друг и соратник, с которым мы плечом к плечу… столько лет… – голос Кухара на миг прервался, но тут же вновь обрел силу. – Начальник моего избирательного штаба, замечательный человек Андрей Иванов. Погиб при исполнении, возвращаясь домой, ночью, не справился с управлением и… – Он взмахнул рукой. – Андрей любил жизнь, его оптимизм, вера в добро, глубокая человечность и порядочность стали примером для многих. Он поддерживал меня в тяжкие минуты. – Пауза. – Андрей очень много работал последнее время, недосыпал, недоедал… Трудился на износ. Такова наша жизнь… Светлая память о тебе, дорогой друг, ты всегда будет жить в наших сердцах! Уважаемые друзья, предлагаю почтить память Андрея Иванова вставанием.

Шумок пролетел по залу, заскрипели кресла, захлопали сиденья. Шибаев встал вместе со всеми, оглушенный услышанным. Что-то происходило, возня, действо, тайные ходы на тайных тропах, а он, как волк, который чувствует, вглядывается, пытаясь понять и рассмотреть, загривок его стоит дыбом, нос вздрагивает, обоняя незнакомые запахи, но мгла окутывать все вокруг – тягучая, беспросветная, тоскливая, и ничего не разглядеть.

А может, это стечение обстоятельств, случайность. Мало ли…

Он слонялся по залу с бокалом красного в одной руке и книгой Кухара в другой. Книгу в*censored*л ему Алик Дрючин в качестке предлога для завязывания контакта. «Подойдешь, – учил Алик, – протянешь книгу и представишься. Смотри при этом внимательно на его физию – и делай выводы». Шибаев ответил, что пока еще не решил, нужен ли ему автограф. Алик только хмыкнул.

Гости смеялись, приветствовали друг друга, многие были знакомы. Собирались небольшими группками. Виновник торжества передвигался от одной группы к другой, пожимал руки, спрашивал, отвечал на вопросы, похлопывал по плечу и надписывал книги. Если поклонник был ему незнаком, Кухар вопросительно взглядывал, и тот поспешно называл свое имя.

Шибаев назвался, и политик взглянул с интересом. Он принял книгу из его рук, размашисто изобразил на ней: «Александру Шибаеву с пожеланием дерзости и движения. П. Кухар». Красиво, но непонятно, как любит говорить Алик Дрючин.

– Я слышал о вас, – сказал Кухар. – От Кристины. – Он приязненно смотрел на Александра, улыбался. – Она очень лестно говорит о вас.

Шибаев промямлил что-то вроде:

– Да… Кристина. Спасибо. – Последнее относилось к автографу.

– Эта странная история с… захоронением, – продолжал Кухар. – Кристина была сама не своя. Она ни о чем не посоветовалась со мной, хотя знакомы мы уже целую вечность и я всегда готов дать ей совет. Игорь мой близкий друг. Вы… знаете, конечно, что Кристина уезжает к мужу?

Шибаев кивнул, находясь в странном ступоре, чувствуя себя неуклюжим тяжеловесом и не зная толком, что отвечать. Кухар был хорош собой, даже с его мужской точки зрения. В нем чувствовался хозяин жизни.

– И самое странное, что это место, дача генерала Савенко, связано у меня лично с самыми прекрасными воспоминаниями… Мы были молоды, любили… – Он улыбнулся, глядя Шибаеву в глаза тепло и грустно. – И надо же было произойти такому… дикому и нелепому случаю. Кто она, эта несчастная? Вы занимаетесь этим делом по просьбе Кристины… – Он смотрел вопросительно.

– Уже не занимаюсь, – сказал Шибаев. – Дело закрыто по просьбе заказчицы.

– Понимаю, – кивнул Кухар. – Я собирался поговорить с вами, но все как-то руки не доходили, я и поесть толком не успеваю. Когда Кристина рассказала мне о находке и о вас, я решил, что нам необходимо встретиться. Мне было интересно, с чего вы начнете. Между прочим, у меня есть знакомые в высшем эшелоне власти, возможно, я смог бы помочь. Вы свободный художник, вам не нужно придерживаться бюрократической процедуры, вы более… гибки. А тут еще это новое убийство! Город как с ума сошел.

Шибаев едва удержался, чтобы не спросить: «Поговорить? О чем?»

Вместо этого он сказал:

– Мы можем поговорить, если это важно для вас. И еще это новое убийство… – Он не закончил фразу, спародировав Кухара, и отметил его острый взгляд.

– Здесь? Здесь не получится. Не дадут. Знаете… – Он задумался. Взглянул на часы. – Давайте часика через полтора, сможете? – Шибаев кивнул. – Лады. Посидим в тихом месте, поговорим… Кстати, как вы относитесь к тому, чтобы сменить профессию? Мне нужны сильные мужики, особенно теперь, когда не стало Андрея. Такая нелепость… до сих пор не могу прийти в себя. Он отлично водил машину. Знаете, там есть такое место, перед мостом, на въезде в город – крутой поворот, особенно он опасен зимой, в гололед… Машина слетела с насыпи, перевернулась три раза. Эксперты говорят, заснул за рулем.

Следующие полтора часа Шибаев прослонялся по банкетному залу. Рассмотрел картины местных художников на исторические темы, выпил еще вина и съел два крошечных крекера с листиками салата и кусочками лосося, пришпиленными к нему пластиковыми зелеными шпажками. Даже пролистал несколько страниц книги. «Власть и мораль! Возможно ли совместить несовместимое?» – так начиналась первая глава. Шибаев, особенно не вникая, прочитал страницу и закрыл томик, так и не узнав, можно ли совместить несовместимое. Ему было не до философии. Он пытался мысленно выстроить предстоящий разговор с Кухаром. Его интересовало, что тот «имеет ему сказать» и с какой стати. И высочайшее предложение дружбы и сотрудничества – что это? Суровая необходимость после гибели Иванова или попытка подкупить его, Шибаева? Лобовая атака, так сказать. Доказательство того, что он на верном пути? Признание? В чем? И тут же вскользь демонстрация власти – друзья в высших эшелонах…

Предложение заманчивое, что и говорить, из тех, что решают сразу много проблем, и самую главную – чего кушать изволите, частный детектив Ши-Бон? Это вам не вольные хлеба частного сыска, до такой степени вольные, что не знаешь, тут они еще или уже где-нибудь на воле… и след простыл!

Заманчивое. Но… Кухар не дурак, кто такой Шибаев, он себе уже уяснил и биографию его проверил. С такой биографией берут либо на грязную работу, либо с целью заткнуть рот. Но ведь он устранился! Вернее, его устранили, а раз так – зачем суетиться? А затем, сыщик, ответил он себе, что твое вызывающее появление здесь сегодня расценено как объявление войны. Не автограф же тебя интересует! С такой биографией, как у тебя, человека интересуют совсем другие вещи – вымогательство, шантаж, наезд. И первый взнос клиент уже сделал – предложил клевую работу. Осталось обсудить детали. Кухару, похоже, есть что терять. Ставка зашкаливает. В сложившихся обстоятельствах главное – не продешевить! Первый раунд переговоров – сегодня. А там посмотрим.

И все-таки непонятно, зачем…

В половине одиннадцатого он вышел из здания мэрии и стал ждать Кухара. Машину его он узнал сразу – знакомый белый «Мерседес» с «козырными» номерами. Политик был один, без шофера. Шибаев уселся рядом с ним, и машина плавно тронулась.

– Есть тут одно тихое местечко, – сказал Кухар. – Бар «Тутси». Старомодное, с постоянной клиентурой. Уже довольно поздно, народу будет немного, и нам никто не помешает. Приходилось бывать там?

– Слышал, – ответил Шибаев. – Но не бывал.

– Вы спрашиваете себя, что ему нужно, – начал Кухар, глядя Александру в глаза. Они сидели в углу немноголюдного бара, негромкая музыка в стиле кантри создавала уют почти домашний. Ни пьяных, ни женщин – только мужчины и неназойливая музыка. Толстый бармен, похожий на снулую рыбу, приветствовал Кухара: «Привет, Паша, как бытие?», и тот ответил: «Привет, Митрич! Отдельно от сознания!», и оба рассмеялись. «Нам как обычно», – прибавил Павел. И Митрич принес им графинчик коньяку и орешки. Шибаев вдруг подумал, что это заведение определенного толка – только для мужчин. Но потом появилась певица с гитарой, и он понял, что ошибся. – Знаете, Александр, я – политик, причем опытный, а всякий опытный политик – это игрок. Потому что политика – это игра. Я умею блефовать, убедительно врать, говорить полуправду, но я знаю, когда и кому нужно сказать правду. Одну правду и ничего, кроме правды. А потому – карты на стол! Согласны?

Шибаев кивнул.

– Я хочу показать вам кое-что, – Кухар достал из кожаной папки конверт из плотной бумаги, протянул ему. – Это наши фотографии. Посмотрите. Тут вся компания.

Шибаев открыл конверт, достал пачку снимков.

– Это – Ляля Савенко, рядом – я, дальше братья Куртовы, Стас и Денис, Денька. Ирина Рудницкая, ее подружка Даша Койдан. Лена Коваль, которую Ляля держала при себе в роли пажа. И поодаль разжигает костер – Дрюня Иванов. На фоне генеральской дачи, где мы бывали постоянно. Ляля была королевой, я ходил в женихах, ног не чуя от счастья. Я был честолюбивым молодым человеком, секретарем комсомольской организации курса, членом партии, и будущее мое было вполне определено. И тесть-генерал был в масть. Я закрывал глаза на некоторые ее… назовем их шалостями. На некоторые шалости невесты – куш того стоил. Впрочем, я тоже не терялся.

Он замолчал. Шибаев рассматривал фотографии.

– Это Лена Коваль… славная девочка, но не нашего круга. Робкая, несмелая. Уже тогда я смутно подозревал, что с такой женой, как Ляля, карьеру не сделаешь, скорее наоборот. А вот Лена – настоящая жена политика, разумеется, в наших отечественных традициях – никуда не лезет, не спрашивает отчета, сидит дома и воспитывает детей. Но это я понял слишком поздно.

Мы часто собирались на даче генерала, он любил молодежь. Потом он погиб, в августе восемьдесят четвертого. А мы продолжали веселиться. Как это происходило, вам, наверное, рассказали соседи. Я помню, Дрюня придумал лить в костер бензин, чтобы столб огня до неба и искры. Как мы не сожгли дом, ума не приложу. Музыка, шашлыки, танцы, купание в пруду нагишом и… все остальное. Ляля тогда увлеклась нашим физруком, приводила его на дачу. Он смотрел на меня волком, потом напился и подрался с Денькой, в общем, ему отказали от дома. Он еще долго слонялся вокруг дачи, подглядывал, а мы делали вид, что ничего не подозреваем, а сами помирали со смеху. А Ляля вдруг вспомнила, что я сделал ей предложение, и стала дразнить его свадьбой.

Это Даша Койдан, подруга Ирки, единственная, кто терпел ее. – Он протянул Шибаеву новую фотографию. – Хорошая, добрая девчонка, отлично готовила. Она встречалась с Денисом Куртовым, он заканчивал летное, а пару лет спустя разбился где-то за пределами родины. Брат его, Стас, сейчас в Италии и вряд ли вернется. У него там брокерская фирма, и он процветает.

Это Ирка Рудницкая, вечная соперница Ляльки, злая, остроумная, бесстрашная. Красивая, но какая-то… зловещая, в готическом стиле, дама пик, Кармен. Страшно завидовала Ляльке, даже соблазнила назло ей вашего покорного слугу. Ей было невдомек, что между нами все кончено, для них я по-прежнему ходил в женихах богатой наследницы. Кончено, во всяком случае, для меня.

Это снова Лена Коваль… Я виноват перед ней, она влюбилась, а я… мне она нравилась, но жениться? Рано. И потом… я рассчитывал на хорошее приданое в виде связей, положения, да и деньги не помешали бы, а у нее мать-одиночка, медсестра в больнице.

Я знаю, что вы расспрашивали девочек о Ляле Савенко. Значит, вы почему-то предположили, что это ее останки на даче, и начали копать в эту сторону. Девчонки перепугались страшно.

Мы тогда распустили слух, что Ляля встретила американца и уехала в Америку. Я до сих пор не понимаю, как нам удалось провернуть все с такой невероятной легкостью! Идея была дурацкая, а дуракам везет, говорят. Правда, никого из ее семьи уже не оставалось в живых, отца убили, спустя год умерла мама. Друзья… Мы все были ее друзьями, мы все дружно рассказывали, что она вышла замуж за американца и уехала. Так родилась легенда. Лена Коваль неделю жила в квартире Савенко, якобы помогая ей готовиться к отъезду, она же забрала документы из института и написала письмо от имени Ляли, что квартира ей больше не нужна. Я был лидером, я старался ничего не упустить – даже подарок и деньги их уборщице! У меня появилась мысль убедить всех, что мы отгуляли на свадьбе и проводили Лялю в аэропорт, но я себя одернул. До сих пор мы ничего определенного не говорили – уехала, жениха не знаем, не видели, не пишет. А свадьба и проводы – это уже конкретика, это уже лжесвидетельство, – так мне казалось. Главное, не перестараться, а то запутаешься в деталях и вранье.

Мы жили как на вулкане. И только к Новому году пришло понимание, что мы, кажется, проскочили. И сразу как отрезало – мы перестали встречаться, мы не могли видеть друг друга. Мы боялись друг друга. И расстались на долгие двадцать пять лет. Лена Коваль перевелась в другой вуз, я тоже. Наступила пауза. Пока Кристина не решила посадить сирень… Если бы месяц назад мне попался дьявол, он вполне мог сказать, что Кристина уже купила сирень… И я бы ничего не понял. А меж тем она действительно уже купила сирень. И восстали из могил привидения, нагоняя страх и ужас. – Кухар, улыбаясь, смотрел на Шибаева. «Что, интересно?» – было написано у него на лице. И еще: «Не ожидал?»

– За нас! – Кухар поднял рюмку.

Шибаев не чувствовал ни малейшей фальши в его словах, тот был подкупающе искренен. Шибаев верил ему, невольно верил, подспудно пытаясь найти зацепку – интонацию, слово, жест, что-то, что выдало бы лживость, лицемерие и двуличие этого человека, но ровным счетом ничего не находил. И в этом был секрет популярности Кухара как политика. Он был искренен и, обращаясь к аудитории, говорил с каждым отдельно. И если бы не его слова, сказанные ранее, о том, что он знает точно, где и когда сказать правду, полуправду или солгать, заподозрить его в двоедушии Александр не решился бы. Но Кухар эти слова произнес, и они прозвучали предупреждением – не верь и не обольщайся! А тут еще и его репутация, о которой Шибаев был наслышан. Аферы с землей, снос памятников архитектуры, левые застройки и так далее. Но не пойман – не вор, говорит народная мудрость. А также, кто без греха, бросьте в него камень.

Шибаев вспомнил вора на доверии Сережу Климта, делом которого он занимался когда-то. Жертвы с радостью отдавали Сереже последнее, а потом с пеной у рта его защищали. Он находил подход к любому. Климт страдал раздвоением личности, и каждая его ипостась была убедительна и самодостаточна. Кухар напомнил Александру Сережу. Он верил ему, хотя не совсем понимал причины его откровенности. Чуткий политик объяснил.

– Вы, наверное, думаете, зачем я все это вам рассказываю? – спросил он. – Я не привык… раздеваться на публике, поверьте. И если я вам открываю, что произошло тогда, то не потому, что мне нужно выговориться. У меня такой необходимости нет. Я всегда считал художественным вымыслом возвращение глупого преступника на место преступления, у меня склонности к подобной романтической ностальгии нет. Причины моей искренности с вами другие. Их две. Первая: я не убийца, как вы могли подумать. И поэтому мне признаться намного легче. И вторая: вы ведь подозреваете, что именно случилось на даче девятнадцатого августа восемьдесят шестого года. Вы подозреваете, что Ляля умерла. Но вы не знаете как. Если мы сейчас не поставим точку в этой истории, она превратится в дамоклов меч над моей головой, а у меня грандиозные планы. Предлагаю соглашение: я вам рассказываю, что произошло тогда, а вы обещаете мне это забыть. И молчать. На сегодня вы единственный, кто представляет для меня реальную угрозу, хотя, как вы убедитесь, вины моей в том, что случилось, нет. Согласны? Сегодня вы судья.

«Вы, Алекс, судья и палач», – сказала Шибаеву странная дама Евгения Львовна. «Сегодня вы судья», – сказал ему Кухар.

Шибаев помедлил и кивнул. Кухар снова налил, и они выпили. Коньяк ударил в голову, и Александр почувствовал голод. Голос Павла то приближался и звучал, громко резонируя в ушах, то отодвигался и снижался до шепота.

– В тот день все шло как обычно. Был праздник – яблочный Спас, никто из нас, разумеется, не верил в Бога и в церковь не ходил, но тут козыряли друг перед другом свободой: Дрюня размашисто крестился, Ляля читала вслух статью про христианские праздники. Тогда уже входили в моду такие слова, как перестройка и плюрализм. Интеллигенция повалила в церковь и поголовно надела крестики.

Жгли костер, валяли дурака. Ирка нарвала яблок, каждый съел по одному. Пекли их на костре. Я ушел в лес, Лена пошла за мной. И на лесной поляне между нами произошло объяснение. Она плакала, мне стало скучно. Я не собирался связывать свою судьбу с ней, говорил что-то об обязательствах перед Лялей… оправдывался.

Потом мы сидели у костра, пели под гитару. В полночь разошлись. Ирина Рудницкая сунулась было ко мне, но я сделал вид, что сплю, и не открыл ей. С кем спала Ляля, я не знаю. Собственно, выбор был небольшим – или братья Куртовы, или Дрюня Иванов.

А утром Ирина разбудила нас сама не своя и сказала, что Ляля умерла. Мы думали, она шутит, но оказалось, это правда. Я помню, как мы столпились у ее кровати, а она лежала неподвижная, полуприкрытая одеялом, с бледным лицом. И сразу стало ясно, что она неживая. И начался кошмар. Девчонки плакали, мы сгоряча бросились собирать шмотки, потом стали выяснять, с кем она была ночью, кто видел ее последним, обвинять друг друга. И я не знаю, что все чувствовали острее – страх или жалость к ней. Нет, знаю! Страх. Не было жалости, только страх. Стас Куртов предложил вызвать милицию. Конечно, милицию, никто не протестовал. А потом Денька сказал, что теперь его точно вышибут из летного училища, и все вспомнили про институт. Я подумал о своей карьере, которая, похоже, накрывалась медным тазом. И о допросах, любопытстве толпы, подозрениях, косых взглядах. И недоверии. Нашей вины ни в чем не было, но эта история тянулась бы за нами всю жизнь. Всю жизнь под подозрением…

Я теперь знаю, что в останках нашли морфин. Как он туда попал – не имею ни малейшего понятия. Мы не употребляли наркотиков. Мы не знали, от чего она умерла. Ирина сказала, с перепою. Или самоубийство. Я сказал, возможно, это сердце. Но в глубине души уже поднималось опасение, что она наглоталась какой-то дряни, наркоты, тем более ее мать долго болела, вероятно, ей кололи обезболивающее. Что-то, наверное, еще осталось. Ляля была безбашенной, шальной. Когда погиб отец, она резала себе вены. Все это пронеслось у меня в голове, и я сказал: «Хватит! Сядем и будем думать. Просчитаем все. И никто отсюда не уйдет, все остаются на своих местах». Они подчинились, как мне показалось, с облегчением. Они всегда подчинялись.

Этот день показался мне бесконечным. Я уже представлял себе, что нужно делать. Надо дождаться темноты и…

Девочки ушли в сад, легли под деревьями. Мы сидели в доме, пили водку. И Дрюня вдруг сказал: «А что, если это ее разводки? Может, она живая?» И мы рванули наверх в спальню. Там ничего не изменилось. Только лицо Ляли стало восковым и проступили синяки под глазами.

По-моему, мы выпили все, что там еще оставалось. Так и просидели до темноты. Потом копали. По очереди. Стараясь не шуметь. Девочки смотрели на нас в окна, лица их смутно белели. Ветки малины царапали до крови наши руки и лица.

Мы молча постояли над ней, никто не произнес ни слова. Настроение было паршивое, мы чувствовали, что совершаем подлость…

Он замолчал. Добавил коньяку в рюмки и сказал:

– Вот и вся история, Саша. Вся, как на духу. Осудите нас, если сможете. Мы были детьми – напуганными, слабыми, растерянными. И я прошу сейчас – забудьте, Саша…

– Но ведь будут искать. Свяжут два трупа… – с трудом пробормотал Шибаев. Он опьянел, его подташнивало.

– Не страшно. Ляля иногда приезжала на дачу одна. Радлович – психопат-убийца, которого тянуло на место преступления, а его друг и соучастник боялся, что он расколется, и принял меры. Такая схема, Саша. Вы – один, кто знает… правду. Правда – тяжелая ноша, как бы не надорваться… Согласны?

Шибаев не ответил, навалился грудью на стол, ему казалось, что он падает, летит вниз.

– Мы были детьми, – повторил Кухар. – Вернее, они были детьми. Я же знал, что мое детство закончилось. Все! Водораздел. Жизнь до и после. Если бы я не боялся высокопарности, я бы сказал, что в тот день я стал лидером. Я принял решение и навязал его… им. Я понял, что могу! – Он хлопнул ладонью по столу, улыбка его стала похожа на гримасу. – Словно невидимая рука подтолкнула меня, отпустила на волю, сняла ошейник… Она до сих ведет меня, Саша. Держит, не выдает. И я знаю, что я – другой, и спрос с меня тоже другой. Это было испытание, и я его выдержал!

А вы, Саша… вам не повезло! Есть победители и есть проигравшие. Вы – проигравший. Жизнь – это игра. Вы проиграли. Не стоило вам лезть, Саша, и Кристина ваша дура… Кристина уже купила сирень… Мне искренне жаль, вы мне понравились, Саша. Такой прямодушный, целеустремленный… – Он рассмеялся.

Шибаев с трудом понимал, о чем тот говорит. Ему было плохо. Его знобило. А Павел наклонялся все ближе к его лицу и шептал что-то, и глаза Павла были безумными…

Кухар наконец замолчал, присмотрелся к Шибаеву. Поднялся, обошел стол, вытащил детектива из-за стола и повел к выходу. Тот шел, с трудом переставляя ноги, навалившись на Кухара, обняв его. Павел кивнул бармену Митричу, прощаясь, хохотнул, что, мол, друг оказался хлипким…

Он усадил Шибаева на заднее сиденье. Перевел дух. Оглянулся. Улица была пуста…

…Кухар взглядывал в зеркало и видел на заднем сиденье Шибаева. Тот полулежал, запрокинув голову, и казался спящим. Машин и людей на дороге не было. Луна угадывалась, скрытая облаками – края их серебрились. Было тихо и свежо. Над лугами клубился негустой туман. В низинах он висел клочками и шевелился на ночном ветре. Он вдруг вздрогнул – столб тумана над болотом походил на женскую фигуру. Лялька! Машина вильнула, он чертыхнулся. Идиот! Совсем нервы сдают.

Он въехал в дачный поселок окольно, через забитые в незапамятные времена ворота, минуя главный вход. Сейчас он снова стал спокоен, собран и деловит. Ему предстоял ритуал. Он не напрашивался, просто так сложились обстоятельства. И он принял решение, у него нет другого выхода. Не сработало в первый раз, Иванов промахнулся, значит, необходимо его личное участие, замена не принимается. Появление Радловича спутало все карты. Но зато получилась схема! Сама собой получилась схема – вмешалась невидимая рука! Промысел… Вытащат старое дело, закрутится новое, и все спишется на них. На них, бывших несовершеннолетних*censored*ганов, потрошителей чужих дач.

Он подогнал машину к знакомой калитке, заглушил мотор. И сразу навалилась со всех сторон густая липкая тишина. Он прислушался. Тихо. Луна неторопливо плыла в светлых облаках.

…Бормоча себе под нос, он стал раскапывать старую могилу. Он едва удерживался от смеха, все ему казалось страшно смешным… проклятая могила… проклятая дача… проклятое место… и теперь сюда ляжет новый жилец могилу обживать… Тогда он закапывал и теперь, только наоборот… вместо Ляльки… этот! Сам напросился! А он здесь главный! И снова закапывает… прячет. Закон парных случаев. И если Кристина снова захочет посадить здесь сирень, она будет неприятно удивлена. Он громко рассмеялся…

Облака наконец рассеялись, и луна, как громадный светлый глаз, смотрела с бесцветного неба. Он кивнул довольно: луна – часть ритуала, без нее нельзя… как все удачно складывается… и луна!

Он подтащил Шибаева к яме, спихнул вниз. Тело упало с глухим стуком. От удара и боли Александр пришел в себя, стал приподниматься, опираясь на руки. И тогда он ударил его лопатой…

Он спешил. Скоро рассвет, а ему предстоит еще одно дело. Еще одно… еще… Отбросив лопату в кусты малины, он побежал к машине…

…Он осторожно поднялся на второй этаж по деревянной лестнице, стараясь не дышать. Вонь здесь стояла невыносимая – кошки, дешевая еда… Осторожно нажал на ручку двери. Старая дверь в общий коридор дрогнула. Он присел на корточки, достал из кармана фонарик и металлическую спицу. Через минуту створка подалась. Он вошел в темный коридор, замер, прислушиваясь, и осторожно направился в самый конец, где, как он знал, находилась нужная ему квартира. Из-под дверной щели пробивалась полоска слабого света. Он поднял руку, собираясь постучать, но застыл, раздумывая. Ему почудился шорох сзади, и он резко обернулся. Там никого не было. Он вытер рукавом повлажневший лоб. Достал из кармана резиновый жгут и попробовал дверь. Она оказалось незапертой.

Он прошел через гостиную, застыл на пороге спальни. Женщина в белом платье, с распущенными волосами лежала на кровати. Глаза открыты, но в них мало жизни. В вазе, стоявшей на полу, – удушливые белые лилии. Он подошел, подтянул пуфик, сел рядом. Женщина улыбнулась и попыталась поднять руку. Но сумела только шевельнуть пальцами.

– Ты пришел… Павлик…

Он не расслышал, но догадался по губам. На тумбочке лежали шприц и пустая ампула.

– Ты пришел… Я знала, что ты придешь…

– Пришел, Леночка… как видишь.

– Павлик, это я убила Лялю морфином. Взяла ампулу у мамы и…

Кухар кивнул и поднял руку, прерывая ее.

– Ты знал? – В ее глазах промелькнуло удивление.

– Догадывался. – Он рассматривал ее бескровное лицо, синеватые губы. – Это из-за меня?

Она не ответила, только смотрела неотрывно.

– Ты так любила меня? – спросил он, чувствуя жжение в глазах. Слезы вдруг потекли по его щекам, оставляя холодные дорожки, и он ощутил их соленый вкус. Возбуждение его прошло, он ослаб, ему хотелось спать. Он поднес к лицу руки – пальцы дрожали. Он взял ладонь Лены в свою, сжал, и вдруг ему почудилось, что стены комнаты странно вытягиваются, надвигаются, пригибают к полу… серые тени наползают отовсюду, наваливаются, шепчут… шепчут… Он выпустил ее руку, закрыл уши ладонями и втянул голову в плечи, с трудом удерживая вой, рвущийся из глотки. Усилием воли сунул руку в карман, нащупал резиновый жгут, вытащил, посмотрел с удивлением. Тубус с лекарством оказался во внутреннем кармане. Он высыпал на трясущуюся ладонь сразу три таблетки, морщась, проглотил. Снова взял руку Лены в свою, пробормотал:

– Кто же это с нами так играет… Леночка… девочка…

Он разговаривал с ней, держа ее руку в своей. Вспоминал. Боялся остановиться, чтобы снова не полез из щелей назойливый искушающий шепот. Ему казалось, она отвечает ему. Он слышал ее голос. «Павлик», – говорила она и смеялась негромко. Павлик. Так его не называл никто. Всегда он был Пашей, а потом Павлом Кухаром. Павел Кухар – известный политик, известный писатель, известная фигура в паноптикуме отечественной номенклатуры. Он сделал свою игру.

«Помнишь в лесу», – говорила она. «Я был дурак, – отвечал он, – это все ничего не стоит… кривые зеркала…» Ему понравилась фраза, и он повторил ее несколько раз, пробуя на вкус: «Кривые зеркала. Кривые зеркала. Кривые зеркала».

«Люди в кривых зеркалах такие смешные», – сказала она и засмеялась.

Серые тени растворились. Шепот стих. Стены выровнялись. Он привстал и посмотрел. Потом медленно провел ладонью по ее лицу, закрывая ей глаза…

…Он не заметил, что разбил правую фару. Он не знал, куда направляется. Машина неслась по загородному шоссе в сторону реки. Дрожащая стрелка спидометра достигла отметки в двести сорок кэмэ. Он миновал мост. Дорога пошла под уклон. В низинах все так же плавал туман. На востоке появилась розовая полоса, и небо стало светлеть. И вдруг он увидел перед собой гигантскую руку, закрывшую полнеба. Он видел ее отчетливо – сильные пальцы, светлые лунки на круглых ногтях. Ведущую и направляющую. Ту, что сняла с него ошейник. Она смеялась – вздрагивали длинные пальцы, гремели раскаты громового хохота…

…Ему показалось, что цепкие пальцы тянутся к его горлу. Уходя от них, он закрыл глаза, резко вывернул руль влево и до упора отжал педаль сцепления. Успел лишь пробормотать: «Не нужно…» и «Я устал… спать… спать».

Машина слетела с насыпи, взлетела в воздух и тут же ринулась вниз, к земле. Ударилась в склон, перевернулась раз, другой, третий…

Алик Дрючин места себе не находил. Он звонил Шибаеву поминутно, но тот не отвечал. Длинные гудки, длинные гудки, длинные гудки…

Алик бегал по комнате, ломая руки. Он оглушил себя водкой, стало легче, но ненадолго. Напрасно он убеждал себя, что Шибанов загулял, встретил друзей детства, познакомился с женщиной, пошел к Кристине. Внутреннее чувство говорило ему, что с его другом случилось непоправимое. Не стоило ему лезть в это проклятое дело, а он, дурак, еще принес ему пригласительный!

И, главное, что делать и куда бежать? Он позвонил Федору Алексееву – тот пробормотал, что не один, извини, сам понимаешь, не выдумывай…

Алик вышел на балкон, высматривая сверху знакомую фигуру. Ночной двор был чужим. И пустым. Не сидели на лавочках влюбленные подростки, не слышались шаги припозднившихся прохожих. Пустынно, тихо, темно…

Шибаев по-прежнему не отвечал, и где он пребыл в это время, одному богу известно…

Кристина лежала без сна. Перебирала свою жизнь с Игорем. Дозвониться до мужа ей так и не удалось. Она вспоминала мельчайшие детали, которые всегда проходили мимо ее внимания, а теперь лезли назойливо, мельтешили и стучали молоточками в висках. Он любил ее! Они были близки, нечасто, но были! В его отношении к ней присутствовала взрывная восторженность, пугавшая ее поначалу. Но Леонид Стоянович объяснил, что Игорь – художник, а художники живут по другим законам. Иногда Игорь вспыхивал, хватал ее и кружил в диком танце, выкрикивая странную мелодию. Переходы от бурной радости к подавленности у него были мгновенны. Иногда он не приходил домой ночевать – звонил, что останется у Паши. Тогда Леонид Стоянович с какой-то суетливой поспешностью вел ее в театр или в ресторан ужинать. И рассказывал, что он сам в молодости… о-го-го! И спрашивал с надеждой: «Кристиночка, а ты не?..» Он очень хотел внуков. Он баловал ее и задаривал золотыми вещицами. У мамы была золотая цепочка с янтарным кулоном – немыслимой красоты, как ей казалось. Мама иногда позволяла ей надеть свою драгоценность. На свадьбу Леонид Стоянович подарил ей старинное изумрудное колье. Белое золото, изумруды и мелкие алмазы. Поцеловал ее в лоб, сам застегнул. Отодвинул от себя, смотрел, улыбаясь, любовался, в глазах его сквозило что-то… сожаление, тоска…

Она вдруг подумала, что старик любил ее. Как женщину. Он любил жену своего сына, и жизнь рядом с ними стала для него радостью и мучением. А когда он узнал, что серьезно болен, не захотел лечиться, предпочел умереть. Он сказал: «Я так долго жил, устал». Сейчас ей казалось, она поняла почему. Он не хотел умирать долго и мучительно, цепляясь за жизнь, разлагаясь на ее глазах…

Кристина заплакала. Бедный Леонид Стоянович… он был ей ближе отца, она рыдала на его похоронах, а Игорь ушел к Паше.

К Паше… Пашка Кухар, этот злой гений, постоянно крутился рядом. А его ухмылки, намеки, дурацкие анекдоты, которых она не понимала! Даже комплименты, в которых он рассыпался, не всегда понимала, что-то чувствовалось в них гадкое, какое-то двойное дно. Она безошибочно почувствовала в нем соперника, что казалось вполне абсурдным. Игорь всегда повторял, что Паша его единственный друг, что они близки по духу. Этого она тоже не понимала – как близки по духу, если Пашка не художник, а какой-то чиновник!

Дура, она многого не понимала. А ведь не девочка! Взрослая женщина. Она вспомнила взгляды коллег по работе, то, как они замолкали, стоило ей войти в подсобку, где они пили кофе. Знаки были всюду, а она, счастливая и глупая, не умела их читать. Лучше бы и не научилась. Она была как Ева в райском саду, а Пашка, скользкий змей, открыл ей истину. И не стало райского сада…

Она поверила ему сразу. Наверное, в глубине души всегда подозревала что-то такое… Его слова: «Если бы ты только знала, какой он прекрасный любовник!» – безмерно мучили ее, гремели в сознании, и она понимала, что они останутся там навсегда эпитафией ее семейной жизни. «Мой муж – прекрасный любовник! Прекрасный любовник мой муж!»

Пашка отнял у нее Игоря… Пашка отнял у нее Игоря? Нет, это она пыталась отнять его у Кухара, но проиграла. А эти двое всегда были вместе. И кто она в этом случае? И что такое вся ее жизнь? Игрушка, вечная модель, ширма, прятавшая непонятную возню этих двоих. И Леонид Стоянович знал. Нехорошее чувство к старику шевельнулось в ее груди и тут же исчезло. Он боролся за сына как мог. Она, Кристина, поступила бы так же.

Она вдруг вскочила с кровати, бросилась к телефону, набрала номер Шибаева. Она не могла и не хотела оставаться одна. Она скажет ему… Она расскажет ему все, а потом разберет чемоданы, которые до сих пор стоят в прихожей. Вытащит свои красивые платья, блузки и юбки, разложит на кровати и не торопясь повесит в шкаф. И наденет всякие кружевные штучки, купленные для первой «португальской» ночи! Прямо сейчас!

Телефон Шибаева не отвечал, и Кристина вдруг почувствовала страх. Слабый дребезжащий звук зародился в квартире. Кристина вздрогнула и рассмеялась. Приготовились бить старинные часы. Бой их был старческий, астматический, постанывающий. Игорь говорил, что часы кашляют.

Бомм! Бомм! Бомм!

Три часа утра. Или ночи. Говорят, в это время появляется нечистая сила, всякий полтергейст, неприкаянные сущности. В три, а не в двенадцать. Кристина в ночной сорочке бродила по квартире, зажигая лампы, люстры, светильники. И музыку! «Эльвиру Мадиган»! Может, Леонид Стоянович забредет на огонек. И тогда она ему пожалуется, а он погладит ее по голове, покачает головой, и в глазах его будут любовь и сожаление…

Она кружилась под тихую музыку, похожая на привидение в своей длинной полупрозрачной ночной сорочке. Часы перестали бить и теперь астматически вздыхали, приходя в себя. И тут вдруг раздался оглушительный телефонный звонок. Кристина вскрикнула и застыла с поднятыми руками.

Голос Игоря долетел из неимоверного далека.

– Кристина! – позвал он. – Кристина!

– Я тебе звонила, – сказала она враждебно. – Тебя не было.

– Кристина, понимаешь…

– Ты не хотел говорить со мной!

– Это не так… понимаешь, меня не было, мне пришлось уехать…

Его обычный бессвязный детский лепет. Как она раньше не понимала? Леонид Стоянович называл его «мой инфант».

– Знаю. Тебе плохо, у тебя творческий кризис, депрессия, стагнация, и так далее. Знаю.

– Зачем ты так… – произнес он неуверенно. – Ну, зачем…

– А как? Скажи, что ты меня ждешь! Скажи, что встречал меня в аэропорту! Расскажи, какой у тебя прекрасный дом рядом с пляжем и чайками. Мне интересно, Игорь, как ты жил все это время без меня. И с кем.

– Я виноват перед тобой…

– Я сама перед собой виновата.

– Кристина… – Он не смел сказать ей главного, и она это почувствовала. И поняла, что теперь действительно все. Финита. И шагнула вперед, бросилась, как в омут головой, как делала всегда в их долгой и счастливой супружеской жизни.

– Игорь, мне нужен развод. Я тебя отпускаю.

– Кристиночка…

Ей показалось, он заплакал, и ей стало его жалко. Она взглянула на их отношения с его колокольни. Бедный Игорь…

– Спасибо! – вдруг вырвалось у нее. Она и сама не знала, зачем это сказала и что бы это значило. Просто она так чувствовала.

– Я пришлю документы, сегодня же, – заторопился он. – Мне ничего не нужно… только, если сможешь, чертежи папы, они в левой тумбе письменного стола, пожалуйста. У него были такие сумасшедшие идеи… безнадежные в то время и в той стране, а здесь они пойдут!

Она почувствовала его облегчение, отметила его фразу «в той стране» и поняла, что он никогда не вернется. «Та страна» перестала быть его страной, а она, Кристина, перестала быть его любимой моделью. Горькое чувство ревности шевельнулось в груди, но она подавила его. Она – сильная женщина. А он вечный мальчик, «инфант», и уже охвачен новыми идеями и восторгами, уже строит новые крылья, готовясь взлететь. И никто ему не нужен – не мешайте мне чертить!

«А может, все настояшие художники такие», – подумала она с грустью.

– Я отправлю тебе папины бумаги. Скажи, что еще. Подумай. Я все сделаю.

Он все-таки заплакал. Она слышала в трубке его сдавленное дыхание, он старался не всхлипывать.

Жалость захлестнула Кристину, и она закричала отчаянно:

– Игорек! Все будет хорошо! Ты же умница, ты замечательный художник и архитектор! Ты всем им докажешь, ты построишь папины дома! Представляешь, как он был бы счастлив!

Кончилось тем, что плакали оба.

– Кристиночка, я люблю тебя! Ты самое прекрасное, что было у меня в жизни! Честное слово! – В этот момент он верил, что это действительно так.

– Я тебя тоже люблю! – И Кристина верила, но понимала уже, что это была не та любовь. Это другая любовь, и название у нее другое…

– Ты обязательно ко мне приедешь…

– Приеду обязательно!

Она еще немного поплакала, покружилась по комнате, прислушиваясь к себе. Странные чувства зарождались в ней, переплетающиеся, как травы, как ветки в венке – надежда, освобождение, предчувствие радости…

Она сбросила ночную сорочку, стала нагишом перед зеркалом, придирчиво рассмотрела себя. Красивая! Все еще красивая! И молодая. И все еще… будет!

Она набирала Шибаева снова и снова, но он так и не ответил…

В три раздался звонок в дверь. Алик, всхлипнув от облегчения, полетел в прихожую, причитая на ходу:

– Ну, Ши-Бон, ну, свинтус! Позвонить не мог?

Но это оказался не Шибаев, а Федор Алексеев, который после звонка Алика «выпал из настроения» и с тысячью извинений отвез даму домой. А сам, чертыхаясь, поехал к Шибаеву, собираясь отчитать его за пацанские понты. Ночь была испорчена. Но, оказалось, того дома все еще нет. Переступив порог, Федор бросил выразительное: «Ну?» Алик покачал головой.

– Ну и что? В первый раз, что ли? Взрослый мужик не ночует дома, дело житейское, а ты сразу в истерику! – попробовал он вразумить Алика.

– Он всегда звонит! И телефон не отвечает! Это я виноват! – заламывал руки Дрючин.

– А можно детальнее?

– Он пошел на встречу с подозреваемым, я достал пригласительный… вернее, не достал, а мне его дал один человек, он разводится, ему не до презентаций.

– Чья презентация?

– Кухара, его книги «Власть и мораль».

– Видел! – пренебрежительно махнул рукой Федор. – Плагиат, ни одной свежей мысли. А кто подозреваемый?

– Кухар. Он был женихом Людмилы Савенко.

– Кухар? Вы что, думаете, он ее убил? Почему вы так решили?

– Да не убивал он! – воскликнул Алик. – Саша уже не занимается этим делом, это останки другой женщины…

– А при чем Кухар?

– Ни при чем.

– А что за женщина?

– Саша не знает фамилии, но нашел свидетеля, который видел убийство.

Федор присвистнул.

– А убийца кто?

– Убийца погиб, его зарезали в пьяной драке, еще тогда.

– Ну, вы даете, ребята… – задумчиво пробормотал Федор. – А тот человек, которого недавно убили на даче, кто он?

– Радлович, он был свидетелем убийства. Он и его друг, которого разыскал Саша.

– А зачем его убили?

– Этого мы не знаем. И кто убил, тоже. Я лично думаю, убил его друг, которого разыскал Саша.

– Зачем?

– Убрал свидетеля.

– Понятно… – протянул Федор. – Значит, Саша пошел на презентацию и исчез? А зачем он туда пошел?

– Поговорить с Кухаром! Я же сказал! – закричал Алик.

– Но ведь это не Людмила Савенко! – закричал Федор. – Зачем?

– Просто так, захотел посмотреть на него. Я дал ему книгу, чтоб Кухар ее надписал…

– Ты собираешь автографы?

Вопрос был дурацкий, принимая во внимание ситуацию. Алик промолчал, только выразительно пожал плечами. И сказал твердо:

– Федя, звони Коле Астахову.

Не успел Федор отреагировать, как рявкнул Аликов мобильник – тореадор, смелее в бой! Алик схватил телефон и закричал:

– Ши-Бон! Что ты себе позволяешь? Я тут чуть… ты где? И Федор… – Он замолчал на полуслове и спросил: – Кто это? Что вам нужно?

– Дай! – потребовал Федор, вырывая у него телефон. – Кто вы такой? – спросил он страшным голосом. – Что случилось? Где? Адрес? Сейчас? Да, да, конечно… Диктуй адрес! – Он протянул адвокату телефон. – Говори! – Обалдевший Алик продиктовал адрес, и тотчас послышались короткие сигналы отбоя.

– Кто это? – Алик перевел взгляд на Федора.

– Не знаю! Пошли!

– Что он сказал?

– Что привезет Шибаева.

– Что значит привезет? Куда пошли?

– Встречать. Они сейчас будут.

Они спустились во двор. Алика трясло. Он хотел спросить Федора, что еще сказал звонивший, но не решился. А вдруг Ши-Бон… мертв? И этот человек привезет его тело? Алик опустился на скамейку…

Когда огни автомобильных фар заскользили по двору, они оба бросились навстречу машине.

– Он жив? – Алик наконец задал главный вопрос.

– Жив… вроде, – ответил мужчина, выбираясь из машин. – Пока.

Алик заглянул в салон. Шибаев лежал на заднем сиденье, рубашка в крови, глаза закрыты.

– Что случилось? – выдохнул испуганно адвокат.

– Не знаю. Давай, ребята, навались!

– Может, его в больницу? – спросил Федор.

– Не знаю, решайте сами. Рубленая рана, они обязаны сообщить в полицию, а тем только попадись в руки. Я думаю, он под наркотой. Промыть бы желудок…

– А рана? – перебил Алик.

– Рана неглубокая, я посмотрел. Взяли!

И они потащили Шибаева в дом. Когда он уже лежал на бугристом «археологическом» диване, Алик и Федор вопросительно взглянули на незнакомца.

– Костарчук, – представился тот. – Вадим. Вот… привез. Вытащил и привез. Успел. – Он был немногословен.

– Кто его?

– Кухар. Закопал на даче. И ударил лопатой, я думаю.

– Как… закопал? – пролепетал Алик.

– А как вы туда попали? – спросил Федор, меряя Костарчука подозрительным взглядом.

– Ехал за ними, но потерял за городом. Подумал про «Славинку». Когда добрался туда, Кухар уже летел навстречу. Один. Сбил указательный столб, но не остановился. Я там двадцать пять лет не был, подзабыл. Пока искал… Но успел.

– Кухар? Зачем? Зачем ему закапывать Сашу?

– Спросите у него… потом. Врач знакомый есть? А то я своего вызову!

– Есть! – Засуетился Алик, хватая мобильник. – Сейчас! Слава! – закричал он в трубку. – Это Дрючин! Можешь приехать? Сию минуту! Немедленно! По старому адресу, помнишь?

– Так что же там произошло? – спросил Федор. – Почему вы следили за Кухаром?

– Я не следил. Я присматривался. Пошел на презентацию, чтобы к нему присмотреться.

– Зачем?

– Значит, есть у меня причины, – уклончиво ответил Костарчук. – Видел, как Саша сел к нему в машину. У нас с ним разговор был накануне. Думаю, значит, он решил с этим поговорить. И двинул за ними, хотел дождаться Сашу и узнать, что и как. Они сидели в «Тутси» часа полтора, а потом, смотрю, Кухар выводит Сашу, упаковывает в машину, а тот совсем плохой. Неужели, думаю, перебрал? Странно, парень здоровый. И как будто меня толкнуло – что-то тут не так! Я поехал за ними. А потом потерял, там целый город построили. Стал искать по памяти генеральскую дачу, а тут Кухар мне навстречу мчится, за кусты цепляет. Я прижался к обочине, пропустил. И тут я подумал… Одним словом, испугался, аж спина взмокла! Решил, все, опоздал! Насилу участок нашел. Луна светит, все как на ладони, и яма!

– Он его… в яму? – не поверил Алик.

– Да. Но не засыпал – торопился или по какой другой причине, не знаю. Только присыпал сверху. Я думал, он его лопатой насмерть. Тащу, чувствую – живой. Прямо от сердца отлегло. И рана небольшая.

– Но зачем? – закричал Алик. – Дело закончено! Саша сказал, что вы знаете, кто она такая… эта женщина! При чем тут Кухар?

– А Васю Радловича зачем? – спросил Костарчук.

– Может, все-таки его в больницу? Это яд или наркотик, – сказал Федор.

Они переглянулись. И тут вдруг раздался звонок в дверь.

– Это Слава! – закричал Алик и бросился в прихожую.

На пороге появился длинный светловолосый парень с саквояжем и произнес глубоким басом:

– Привет честной компании! Святослав Кучинский, можно доктор Слава или просто Славик. Он же «Скорая». Ну-с? Что тут у нас стряслось? Опять бандитская пуля? И те же герои?

Он присел на край дивана, присмотрелся к Шибаеву. Оттянул веко, проверил пульс. Осторожно отодвинул ворот рубахи, изучил рану.

– Тупой, недостаточно острый предмет. Рана неглубокая, скорее рубленая, чем резаная. Неужели… лопата?

Алик кивнул.

– Лопата? – удивился доктор, который предложил лопату исключительно для прикола и разрядки обстановки. – Земля! – Он вытащил комочек дерна из волос Шибаева. – И правда, похоже, лопата. Значит, придется вкатить противостолбнячную. Что он принял?

– Мы не знаем, какой-то наркотик.

– Ага! Ладненько, с этим мы разберемся. Нужен таз. Кто у нас будет за санитара? Добровольцы, вперед! Вы! – Он посмотрел на бледную физиономию адвоката и ткнул пальцем в Федора. – И вы! – Его палец уперся в Костарчука. – Разденьте пациента! Господин Дрючин! Будьте добры, принесите таз и поставьте чайник. Или лучше кофейник. Насколько я помню, ваш друг в прошлый раз обещал быть осторожнее и не лезть куда не надо. И что мы видим в результате? – Доктор Слава, не переставая говорить, ловко вытаскивал из саквояжа флакончики и коробочки. – В результате мы видим… Лопату! С таким оружием я еще не сталкивался! И земля! Откуда вы его вытащили? – Он посмотрел на Федора, перевел взгляд на Костарчука. – Не может быть! Неужели из… могилы? Его что, закопали?

Алик с позеленевшим лицом наблюдал за движениями доктора. Ему хотелось спросить, будет ли Шибаев жить, но он побоялся. Увидев шприц в руках Славы, он попятился и опустился на стул.

– Господин Дрючин, где таз? – строго спросил доктор, и Алик побежал на кухню. – Так, теперь вы! – Он кивнул Костарчуку. – Литровая банка теплой воды, столовая ложка соды, неполная. Размешать и принести! Сейчас он придет в себя, и мы его прополощем с содой, – объяснил он. – Наш старинный семейный рецепт, до сих пор помогает.

– Доктор Кучинский ваш родственник? – спросил Федор.

– Который? Их двое! Борис и Глеб, мои дядьки-черноморы. Братья Борисоглебские – такая кликуха была у них в институте. У нас в семье все медики до пятого колена. Они меня и воспитали – мама умерла родами. Еще тетя Эмма, тоже хирург, воительница. Я хотел стать эстрадным певцом, но они и слышать не хотели, изверги! Правда, у меня нет слуха.

– Я знаком с Глебом Кучинским, – сказал Федор. – Он до сих пор живет в Дымарях?

– Там. Прирос, хозяйством обзавелся, собаками. Женился, детишек нарожал. – Он ловко протер спиртом руку Шибаева повыше локтя, воткнул иглу. Взял новый шприц, уколол еще раз. Раскрыл металлическую коробочку, звякнул инструментами. Обработал вокруг раны йодом, потыкал пальцем: – С Богом! Нервных просят не смотреть.

Алик удалился в ванную, щелкнул замком. Федор и Костарчук остались. Шибаев вдруг застонал.

– Придержите ему руки на всякий случай! – распорядился доктор Слава. – Я, правда, обезболил, но может быть чувствительно.

Минут через сорок он объявил, откладывая инструменты:

– Все! Косметический шов, следа не останется! Заживет, надеюсь, первичным натяжением, хотя, должен вам заметить, господа, рана была грязная. Скажите вашему другу, чтобы в будущем держался подальше от сельхозработ и кладбищ. Кофе можно? Покрепче и без сахара! А я пока умоюсь.

Он стащил с себя резиновые перчатки, бросил в таз. Вытер локтем лоб.

– А покрепче? – засуетился адвокат, который уже пришел в себя.

– Не откажусь! – не стал чиниться доктор Слава. – И перекусить!

Они сидели за столом и разговаривали, время от времени поглядывая в сторону спящего Шибаева. Обсуждали странное поведение политика Кухара и убийство двадцатипятилетней давности женщины легкого поведения по кличке Марина Влади. Судя по всему, дело закончено, фигуранты выявлены и все точки расставлены, но убийство Васи Радловича и попытка убийства Шибаева не лезли ни в какие ворота.

Вдруг доктор Слава произнес:

– А это кто к нам пришел?

На пороге комнаты стоял оживший Шпана. Алик охнул – после потрясений сегодняшнего вечера и выпитой водки ему показалось, что на пороге стоит не шибаевский кот, а его призрак или, выражаясь научным языком, астральное тело. Они наблюдали, как кот, едва волоча лапы, подошел к дивану и поднял голову.

– Он пришел умереть на груди хозяина, – прошептал сентиментальный Алик, поднял кота и посадил на диван. Шпана улегся под боком хозяина и вдруг замурлыкал.

Некоторое время они наблюдали за спящим Шибаевым и его котом.

– А сколько кот может жить без пищи? – спросил Алик.

– Несколько дней, я думаю, – ответил доктор Слава. – Я, правда, не ветеринар, но мне кажется, что ваше животное не вполне здорово. Вы его кормите хоть изредка?

– Его избил сосед, – объяснил Алик. – И он был без сознания… – Он задумался. – …почти две недели. И ничего не ел.

– Кот в коме две недели… многовато. Может, он ночью ел, а вы не видели? Или мышей ловил? – предположил доктор.

– Он все время лежал, я даже думал, что он… – Алик запнулся.

– Однако живучий у вас кот. А как сосед, здоров?

– Здоров. Он Сашу к жене приревновал.

– К жене? И напал на кота? Весело живете, ребята! А давайте за животных!

– А мне можно? – раздалось вдруг с дивана. – И что вообще здесь происходит? Как я сюда попал?

– Ши-Бон! Живой! – обрадовался Алик. – Как ты нас напугал!

Шибаев смотрел на них затуманенным взглядом. Он попытался встать и зашипел от боли.

– Что за?.. Как я… Вы что? Шипик? – Он вытаращил глаза, потрогал кота. – Живой?

– Какой Шипик? Это же твой Шпана! Живой! – Алик озабоченно посмотрел на доктора Славу.

– Это пройдет, – успокоил его тот. – Водки ему пока нельзя, лучше кофе и поголодать. – Он подошел к Александру, нагнулся над ним и спросил: – Господин Шибаев, вы меня помните? – Пальцы его привычно нащупывали пульс на слабой шибаевской руке.

– Помню. Я… что? Опять? Доктор Славик? Что случилось?

– Он самый! Всегда к вашим услугам. – Слава шутливо поклонился. – Пациент соображает, правда, несколько заторможен, но это, я думаю, восстановится. Пульс почти нормальный. Знаете, господин Шибаев, вы меня всякий раз приятно удивляете. Когда-нибудь я напишу рассказ… это у нас семейное. Мой дед в семьдесят начал писать рассказы. Оперировать уже не мог и предался воспоминаниям. Да, так вот, я непременно напишу о вас рассказ и назову его: «Восставший из могилы». Возможно, это будет ужастик.

Шибаев обежал недоуменным взглядом поочередно Алика, Федора и Костарчука.

– Ты что, ничего не помнишь? – спросил Дрючин. – Абсолютно ничего?

– Помню… сидели в «Тутси»… Кухар рассказал… он сказал… – Шибаев попытался встать. Доктор придержал его за плечо. – Он сказал… это Людмила Савенко! Там, на даче…

– Как Людмила Савенко? А… Марина Влади?

– Он утверждал, что Людмила Савенко.

– А что было потом?

– Потом? – Шибаев задумался. – Не помню.

– Он тебе сам рассказал?

– Сам. Мы заключили договор…

Присутствующие переглянулись.

– Какой договор? – осторожно спросил Алик. – О чем?

– Он рассказывает, а я – забываю. Что случилось? Как я сюда попал?

– Тебя привез Вадим Костарчук. Кухар закопал тебя на даче.

– Закопал? Но он же не убивал Людмилу!

– Он убил Васю Радловича. Он или кто-то по его просьбе. Васю приняли за тебя. Ты собирался на дачу за документами? Собирался. Ты ему встал поперек дороги в светлое будущее, так как слишком много знаешь, – объяснил Федор. – Дамоклов меч.

– Ши-Бон решил поехать на дачу после твоих стихов про Аллаха, – сказал Алик. – А откуда они знали, что Саша пойдет на дачу?

– Вряд ли знали, – сказал Федор. – Они могли только предполагать и ждать. На всякий случай. А вот почему они предполагали… непонятно. Почему?

– Им известно про документы генерала. Кристина сказала Кухару… – пробормотал Шибаев и закрыл глаза.

– Попрошу не утомлять больного! – приказал доктор Слава. – Ему нужен покой. Все вернулись за стол!

– Они что, знакомы? – удивился Алик. – Кухар и Кристина? – Он поднял глаза к потолку и задумался. – Тот тип на белом «Мерседесе»? – догадался он. – Ах ты… Подонок!

– Подождите… Вадим, а ты как очутился на даче? – Шибаев снова открыл глаза.

– Долго думал после разговора с тобой, – объяснил Костарчук. – Дача, Людмила Савенко, Кухар, Вася и ты. Как-то все сплелось. Федор правильно сказал – Васю Радловича убили случайно. Метили в тебя. Я пошел посмотреть на Кухара на презентации, а там ты. Видел, как ты сел в его машину. А потом поехал за вами в «Славинку». Дальнейшее известно…

– Ничего не понимаю! Саша ведь уже не занимался этим делом! – сказал Алик.

Костарчук пожал плечами.

– Какая разница? Занимался, не занимался – Кухару случайности не нужны. Я кое-что слышал о нем, за ним много чего тянется – и смерть партнера по бизнесу, и товарища по партии. Человек он решительный, ни перед чем не остановится.

– Кухар меня… закопал? – недоверчиво спросил Шибаев. – На даче генерала?

– Прикопал. Если бы закопал, тебя бы здесь не было. В малиннике.

– Зачем он тащил меня на дачу? И почему сразу не убил?

– Испугался, может. Он летел оттуда, как будто увидел привидение. Спросишь его при случае.

– А что он тебе рассказал? – Алик, сгоравший от любопытства, задал главный вопрос. – Что там у них произошло девятнадцатого августа?

– Людмила умерла, а они испугались. И Кухар решил тайком закопать ее в малиннике. Отчего она умерла, они не знали. Нашла ее утром Ирина Рудницкая. Это сейчас стало известно, что от морфина. А Людмила была… как он сказал, безбашенная, может, достала где-нибудь морфин и укололась.

– Если укололась, должен остаться шприц, – заметил доктор Слава.

– Она не укололась. Ее укололи, а шприц унесли, – сказал Шибаев. – Я проморгал… – Глаза его закрылись, и он уснул мгновенно, как провалился.

– Кто? – разумеется, спросил Алик, но было уже поздно. Шибаев спал и вопроса не услышал. – А где же тогда Марина Влади? – спросил адвокат в пространство.

Федор приложил палец к губам. Вопрос повис в воздухе. Они вернулись к столу, и Алик, расчувствовавшись, рассказал романтическую историю любви генерала Савенко и таинственной женщины в белом. О смерти генерала и бесследном исчезновении этой женщины. И о том, как совершенно случайно Шибаев наткнулся на их фотографию, где они стоят счастливые и влюбленные, а три недели спустя генерала убили. Кто эта дама, никто не знает, даже жена подполковника Якубова, которая знает все на свете и видела их вместе.

– Но так даже лучше, – сказал Алик дрогнувшим голосом. – Иногда лучше оставить все как есть…

Он достал из ящика серванта фотографию генерала и женщины в белом, протянул Федору. Тот, рассмотрев, передал Костарчуку, а Вадим – доктору.

Слава взял фотографию и… замер. Потом поднял на них глаза и произнес растерянно:

– Вы… ребята… это же моя мама! Честное слово! У нас дома есть такая же, мы только не знали, кто рядом с ней. Вы… это… правда?

Наступила тишина. Мурлыкал оживший Шпана, всхрапывал спящий Шибаев, за стеной у соседей работал телевизор. А они смотрели на доктора Славу. Опытный педагог и философ Федор Алексеев решил, что шутник доктор прикалывается по своему обыкновению, но лицо Кучинского было серьезным, впервые за весь вечер. Впечатлительный Алик заломил руки.

– А ваша мама… – начал Федор и замолчал, не сумев построить вопрос.

– Мамы нет, – сказал доктор Слава. – Я и не знал ее. Родила меня и… все было хорошо, тетя Эмма, ее сестра, принимала роды, а ночью у мамы вдруг остановилось сердце. Никто не ожидал. И про отца я ничего не знал. Никто не знал. Они меня воспитали все вместе, называли «сыном полка». А фотографию потом нашли в бумагах мамы. Я маленьким представлял себе, что это мой отец, носил фото в ранце и всем показывал.

– Как звали твою маму? – спросил Алик после продолжительной паузы.

– Мою маму звали Юля. Она была младшая в семье. Тетка говорит, все книжки читала про любовь. Тетка у меня командир, мы ее зовем дуче, но хирург от Бога. Не замужем, между прочим. Никто ничего не знал. Тетка говорит, она прямо светилась в тот год, а им, сухарям, невдомек было! А потом вдруг бац – я! Тетка говорит, они прямо офигели! Двадцатого декабря восемьдесят четвертого. А отец так и не появился…

– А кто была твоя мама?

– Мама работала врачом во второй городской поликлинике. У нас все в семье врачи. Может, генерал пришел в поликлинику, и они там встретились…

– Вряд ли, у военных свой госпиталь, – заметил Федор.

– Необязательно в поликлинике, они могли познакомиться где угодно! – воскликнул Алик. – В кино! В парке! На фотографии они в парке. Даже на улице! Вполне вероятно, что они познакомились на улице. Весной, когда цвели деревья…

Перед его мысленным взором уже разворачивалась невесомая акварельная картина: бравый генерал в золотом мундире и красивая молодая женщина в белом платье идут навстречу друг другу. Она роняет белую перчатку, он поднимает. Протягивает ей. Глаза их встречаются и… вспыхивает цветная радуга!

Адвокат Дрючин был, как уже упоминалось ранее, сентиментальным малым.

– Вы думаете, это мой отец? – неуверенно спросил доктор Слава.

– Конечно! – вскричал Алик пылко. – Конечно, генерал Савенко твой отец! Ты очень похож на него! Федор, скажи!

– Вполне допускаю. – Федор кашлянул для солидности.

Костарчук промолчал, но кивнул, что согласен.

– Тост за родителей! – Алик уже разливал. – Светлая им память. А Ши-Бон спит… – Он оглянулся на друга, прикидывая, не разбудить ли.

– Только попробуй! – пригрозил Федор.

Доктор Слава засобирался первым.

– Побегу. Если что – звоните, – сказал он, прощаясь. – Рецепт на тумбочке, принимать каждые четыре часа. – И добавил: – Озадачили вы меня, ребята! Спасибо!

За ним следом убыл Костарчук. Алик и Федор остались вдвоем.

– Ши-Бон ничего не знает про женщину в белом, – вздохнул адвокат. Он снова посмотрел на спящего детектива, перевел взгляд на Федора.

Тот сказал строго:

– Даже не думай. Лучше налей молока.

– Кому? – вылетело у Алика раньше, чем он успел сообразить. Он побежал на кухню и принес блюдце с молоком. Поставил на пол. Позвал: «кис-кис-кис», но шибаевский кот не откликнулся. И тогда Алик, недолго думая, поставил блюдце на живот Шибаеву и приподнял Шпану. Тот уперся передними лапами в живот хозяина и стал лакать. Федор только головой покачал.

Шибаев и его кот благополучно проспали до вечера, а потом прибежал с работы адвокат Дрючин и закричал:

– Дрыхнешь и ничего не знаешь! Ты хоть новости смотрел?

Вялый Шибаев рассматривал Алика, словно видел впервые.

– Вот! – тот сунул ему в руки городскую газету «Вечерняя лошадь». – Читай! На первой странице! Вслух!

Шибаев взял газету, поискал глазами статью.

– «Мой друг Павел Кухар», – подсказал Алик. – Лешки Добродеева опус.

– Трагическая смерть… выдающийся политический деятель, большая потеря для отечественного политикума… – Шибаев забегал глазами по строчкам.

«Я не хочу обсуждать, насколько естественной была эта смерть и не носит ли она заказной характер – это забота наших правоохранительных органов, – с присущим ему пафосом писало местное желтушное светило Алексей Добродеев, для своих – Лоботомик, – но хочу сказать словами древних: «Лучшие, к сожалению, уходят первыми»… Еще и замечательный писатель. Выдающаяся книга, уникальный учебник жизни… подрастающие поколения… Мир праху твоему, дорогой друг, спи спокойно… память о тебе всегда… пепел Клааса стучит и взывает…» и так далее и тому подобное.

Шибаев оторвался от газеты и недоуменно посмотрел на Алика.

– В ту же ночь! – сказал тот возбужденно. – Летел на скорости чуть ли не триста кэмэ, не вписался в поворот и слетел с насыпи. Весь город стоит на ушах. И самое интересное, на том же месте, сразу за мостом. Сначала Иванов, потом Кухар.

Шибаев молчал. Известие о гибели политика ошеломило его.

– Ты, Ши-Бон, прямо Терминатор! – вскричал Алик. – Все вокруг тебя… терминируют. Ты думаешь, он сам? Или ему помогли? У него же полно врагов! У них у всех полно врагов…

Шибаев молчал. Он вспоминал разговор с Кухаром в «Тутси». Подкупающие интонации, дружеская улыбка, шутки… Павел рассказал о том, что произошло девятнадцатого августа восемьдесят шестого… Он говорил: «Мы были детьми, мы испугались… мы не виноваты». Рассказывал, зная, что убьет его. Отвезет на дачу и похоронит, как Людмилу Савенко. Какое-то извращение…

Шибаев знал, что будет возвращаться к вечеру в «Тутси» снова и снова в поисках ключа, прекрасно понимая, что ключа нет. Почему Кухар не убил его? Почему отвез на дачу? Почему положил в яму, где четверть века пролежала его невеста Людмила? Ударил, но не убил? Ударил, но не засыпал? Какой смысл он в это вкладывал? Что происходило в его голове?

Нет ответов. Нет ключа. Как и нет уже человека, загадавшего ему загадку.

– Эй! – Алик помахал рукой перед его лицом. – Ты как? В порядке? Ужинать будешь?

Шибаев кивнул.

– У меня новая клиентка, – сообщил Алик, когда они сидели за столом. – Расторжение брака. Интересная женщина.

Шибаев сосредоточенно жевал и на слова адвоката никак не реагировал. Был он бледен, с черными кругами под глазами. Алик поднялся, обошел стол и озабоченно потрогал его лоб.

– Что-то ты мне не нравишься…

– Я в порядке, – отозвался Шибаев, уклоняясь от руки адвоката. – Слава приходил, посмотрел, сказал, заживает нормально.

– Ага. Он мне звонил. Отличный парень. Ты подумай, Ши-Бон, какая ирония! Ляля Савенко убита, а сын генерала жив и здравствует! И никто ничего! Родной сын, которого он не увидел. У меня до сих пор мороз по коже… Как он сказал тогда: «Это моя мама!» Смотрит на фотографию и говорит: «Это моя мама!» И лицо… такое лицо у него было! Жаль, ты не видел. Я хотел тебя разбудить, но Федор не дал. Вот так живешь и ничего не знаешь! И тут вдруг тебя по темечку тюк! И весь мир перевернется, все, во что ты верил, твое восприятие, ощущение себя, кто ты есть… все станет с ног на голову!

У Алика было философское настроение, которое нападало на него из-за угла, часто без видимой причины, и заставляло говорить много и путано. Нести всякий вздор, по определению Шибаева. Детектив, как правило, на вздор не реагировал и думал о своем. Вот и сейчас он сосредоточенно жевал, пропуская мимо ушей Аликовы излияния.

– У меня новая клиентка, – повторил адвокат обиженно. – Развод. Слышишь? Новая клиентка, говорю!

– Ну и?.. – изобразил интерес очнувшийся Шибаев. На конкретику он, как правило, реагировал.

– Угадай! – Алик сделал драматическую паузу и выпалил: – Кристина Юрьевна Яковлева!

Вуаля! Оркестр играет туш! Все радостно встают!

Он сверлил взглядом лицо Шибаева, на котором, к его разочарованию, ровным счетом ничего не отразилось.

– Знаешь, Ши-Бон, можешь мне не верить, но я знал! Я чувствовал, что она никуда не уедет! – Адвокат предпринял новую попытку расшевелить друга. – Можешь смеяться, но внутреннее чутье, опыт… все такое, я в этих делах поднатаскался, поверь мне. Если мужик сбежал, то это надолго. Финита. Амба. Ты же понимаешь, что муж там не один! Так что радуйся, она уже никуда не едет. Слышишь?

– Слышу.

– И что?

– Ничего.

– Тебе что, по фигу? – повысил голос Алик. – Красивая женщина, натуральная блондинка и, главное, умная. Говорит, я вас прекрасно помню по школе! Слышишь? Она меня прекрасно помнит!

– Отстань, а? – попросил Шибаев. Он отложил вилку и встал из-за стола. Лег на диван и закрыл глаза.

– Спокойной ночи! – ядовито сказал вконец разобиженный Алик, наливая себе водки…

В одиннадцать утра раздался звонок в дверь, и сонный Шибаев потащился открывать. От таблеток доктора Славы он все время спал, напоминая себе квелого депрессивного хомяка – был у них когда-то такой. Он не удосужился спросить, кто пришел, и удивленно уставился на незнакомую женщину, стоявшую на пороге. Женщина была большая, в бесформенной одежде, с длинными распущенными волосами, что придавало ей сходство с престарелой ундиной. Она тяжело дышала и хваталась за сердце.

– Господи, едва жива! У вас лифт не работает! – с трудом выговорила она, тем не менее с любопытством рассматривая детектива.

Шибаев кивнул и смотрел выжидающе.

– Мне нужен Александр Петрович Шибаев! Это вы?

Он снова кивнул.

– Здравствуйте, Александр Петрович! Ой, я вас именно таким себе и представляла! Ира сказала, настоящий ариец. Меня зовут Дарья Михайловна Койдан, я подруга Иры Рудницкой. – Она протянула ему руку, он пожал. Рука ее была горячей и влажной. – Вы со всеми встречались, а ко мне не пришли. И я решила сама… Можно? Тем более что… – Она не закончила фразу и махнула рукой.

Шибаев пробормотал что-то, похожее на не то «здравствуйте», не то «проходите», и посторонился, пропуская ее. Он был озадачен напором непрошеной гостьи и испытывал невнятное сожаление, которое можно выразить короткой фразой: «Черт, не стоило открывать!»

Женщина вошла, огляделась. Увидела Шпану на диване.

– Котик! Он что, болеет? Бедненький! – Она плюхнулась рядом со Шпаной, погладила его по голове. Кот, не жаловавший чужих, к удивлению детектива, замурлыкал.

Шибаев поместился на стуле напротив гостьи. Уставился выжидательно.

– Кухар погиб… я прямо сама не своя, – сказала Дарья Михайловна. – И Андрей Иванов погиб. И Ляля Савенко… это просто ужас! Вы, наверное, все уже знаете?

– Знаю. А вы разве не знали, что Людмила Савенко умерла?

– Понятия не имела! – Она всплеснула руками. – Честное слово! До сих пор в себя прийти не могу. Я была с ними в тот последний раз, но поссорилась с Денькой… Денисом Куртовым и уехала домой. Уехала и никого из них не видела до начала занятий, да еще и на картошку нас погнали. А потом Леночка Коваль сказала, что Ляля уехала в Америку и учиться с нами уже не будет. Я сразу поверила, только Пашу Кухара пожалела – он любил Лялю. А недавно Ира рассказала, что Лялю ищут грузинские родственники, частный детектив ищет, побывал в институте, говорил с Градовым. И я подумала, что нам нужно побеседовать. Я ведь тоже училась с Лялей.

– Понятно. – Шибаев не знал, о чем с ней говорить. – А вы хотите рассказать что-то? Или спросить?

– Да нет… – Даша замялась. – Просто поговорить. Вы ведь раскопали эту историю. Это все так ужасно! Как… чума на них всех! Одна я осталась, даже страшно…

Шибаев не понял, что она имеет в виду, но переспрашивать не стал. Он решил – чем меньше он будет говорить, тем скорее она уйдет.

– Меня следователь Петр Митрофанович Поярков… вы, наверное, с ним встретились, потому что он вас знает. Он меня уже три раза вызывал, все выспрашивает, дотошный такой, и смотрит, как будто не верит ни одному моему слову.

– Рудницкую он тоже вызывал? – спросил Шибаев.

Даша ахнула, уставилась на него круглыми испуганными глазами и прошептала:

– Вы что… Саша, ничего не знаете? Ничего?

– Что я должен знать?

– Иру убили!

– Убили? Рудницкую? – Шибаев наконец проснулся. – Кто?

– Дрюня Иванов. С нами учился, только на физвосе. Они ее боялись, Ирка же без тормозов.

– Откуда вы знаете?

– Мне Леночка рассказала! Пришла ко мне и все рассказала… Ой, дайте я хоть дух переведу! – Она сделала глубокий вдох, задержала дыхание. Замерла. Закрыла глаза. Лицо ее пошло красными пятнами.

Прошла минута, другая. Шибаев ждал. Даша вдруг с шумом выдохнула, и он вздрогнул.

– У меня всегда, когда я волнуюсь… сердце просто выскакивает! Вы извините! До сих пор в себя не пришла. Леночка сказала – исповедалась я перед тобой… – передо мной то есть – даже легче стало. Я так и знала, говорит, что добром это не кончится. Грех на мне. Все из-за меня. А Дрюня… Знаете, Саша, он шкодный был, отвязный, вечно лез в драку, и дурак. Правая рука Кухара. Обое рябое, как говорила моя бабушка. Ой! Водички можно?

Шибаев пошел на кухню и принес… пива. Воды в кране не оказалось. Профилактика!

Даша с наслаждением припала к чашке.

– Холодненькое! Спасибо! Да, так вот, Леночка видела, как он входил в дом. В тот вечер Ира позвала ее и Кухара, я и понятия не имею, что она задумала, меня она не позвала. Потом Кухар ушел и Леночка тоже ушла, а затем вернулась, хотела поговорить с Ирой. Подошла к дому и увидела, как Дрюня входит в подъезд. И тогда она ушла совсем. А я звонила-звонила Ире да и пошла посмотреть, думаю, может, она заболела. У нее вечно депрессии и… вино тоже… совсем с катушек слетела. И никого рядом, всех разогнала, одна я осталась. Такой характерец… не позавидуешь. Ну, пошла, у меня есть ключ. Открываю – батюшки-светы! Она на полу лежит! Я как заору! И ору, остановиться не могу. Соседи набежали, сразу толпа, а я слова сказать не могу. Ирка! Господи! Лежит в коридоре неживая, страшная, лицо синее… – Даша охнула и уткнулась носом в ладони.

Шибаев снова отправился на кухню за пивом. Захватил и для себя на сей раз.

– Знаете, она мне всегда нравилась, – сказала Даша, допив вторую чашку. Она опьянела, лицо стало багровым, глаза слегка закосили, но, как ни странно, она словно помолодела. Шибаев понял, что она говорит о Елене Коваль. – Такая скромная, тихая девочка…. Ляля была жестокой – это между нами, о мертвых… сами знаете. Ее никто не любил. Яркая, талантливая… Я у них только из-за Ирки бывала. А Леночка вдруг и говорит… это я убила Лялю, своими руками… морфином. Никто не знал, только Ира видела… И так она это сказала, я прямо опешила! Думаю, да что же это такое? Что она несет? Говорю, как же так, она ведь в Америке! А Лена говорит, Ляля никуда не уехала, это все придумал Кухар! Ляля умерла, они испугались, и он придумал похоронить ее тайком и объявить всем, что она уехала в Америку. Такой заговор придумали, у меня прямо в голове не укладывается. И за все эти годы Ира ни словечка мне, ни полсловечка!

– Морфин… – пробормотал Шибаев. – Конечно. Мать медсестра, уколы на дому раковым больным… Как же я…

– Леночка любила Кухара, а он сказал ей: если бы не Ляля… Понимаете, он так сказал, и Леночка убила Лялю. Она сидела у меня, плакала, каялась, а я как закаменела – да что ж это такое делается, думаю. Закопали как собаку! Пашка всегда подлый был, жестокий и подлый, а остальные? Ну, Дрюня… тоже. А Стас? Денька? Ира? Как же так? Целых двадцать пять лет! Я иногда думала, как там Ляля в Америке? Она прекрасно знала язык. Я думала, семья, дом, дети у нее, представляла себе, а оказывается, ничего! Закопали и забыли. И самое ужасное, что Ира знала! Она все видела, она сказала Леночке, что все знает, и Леночка поняла, что это конец… Я ее не оправдываю, но Ира просто подлая! Я ее жалела: мечется, сама не знает, чего хочет, никто ее не любит, все против, бедная, а она мне ни слова! – Даша заглянула в пустую чашку, и Шибаев снова отправился на кухню.

– Что с Еленой Коваль? – спросил он, когда Даша прикончила уже третью чашку.

– С Леночкой?! Господи! – воскликнула она, всплеснув руками. – Вы же совсем ничего не знаете! Она умерла! Ввела себе морфин. В ту ночь, когда погиб Паша. Все погибли. Я теперь думаю… – Она смотрела на Шибаева испуганными пьяными глазами, которые косили еще больше. – Я думаю… – она запнулась, – …это Ляля отомстила и забрала их к себе!

Шибаев промолчал. Да и что можно сказать…

– А жизнь прошла, – заявила ни с того ни с сего Даша. – И как теперь быть? Жалко их всех до невозможности…

– Кофе хотите? – спросил невпопад Шибаев.

Она не удивилась.

– Хочу! А вы, извините… вы что, болеете? Вид у вас неважнецкий, – сказала простодушно. – Летний грипп?

– Да вот, приболел слегка, – ответил Шибаев.

– Вы сидите, я сама! – Даша вытерла слезы и побежала на кухню. В серванте звякнула посуда. Шибаев только хмыкнул и остался сидеть. Ему было о чем подумать…

– У вас кофеварка сломалась! – закричала Даша из кухни.

– Я знаю! – закричал в ответ Шибаев. – Возьмите кофейник!

– А вы уже завтракали? Картошку жареную будете?

– Ши-Бон, иди сюда! – позвал Алик, стоявший у окна. – Посмотри!

Александр подошел. На скамейке напротив окон его квартиры сидела Кристина. В белом платье. С недлинными белыми волосами. Школьная подружка Шибаева и первая женщина. Сидела на скамейке под старым вязом, сложив руки на коленях.

– Пришла, – сказал Алик. – И сидит.

– Откуда она знает мой адрес?

– Мало ли откуда, – уклонился Алик. – Узнала по Интернету. Или в адресном бюро.

– Ты?

– Я? – ненатурально удивился Алик. – А какая, собственно, разница? Тебе не все равно? Ну, допустим, я.

Шибаев не ответил. Вернулся на диван и отвернулся к стене.

– Ну и глупо! Я бы спустился. Это наконец невежливо, – сказал адвокат.

– Не лезь.

– Не пойдешь?

Шибаев не ответил.

– Не ожидал, – горько сказал Алик. – Это жестоко. Ты что, никогда не ошибался? Она просит прощения, пришла первая, а ты! Ты же ее любишь!

Шибаев молчал.

– Такая женщина! Красавица, блондинка… Вставай! – вдруг заорал Алик. – Разлегся тут! Мировая скорбь у него! Ну! – Он подбежал к дивану и дернул Шибаева за руку. – Имей в виду! Если ты не пойдешь… я уйду! Надоело! Посмотри на себя! Достал уже! Разнюнился!

Алик разошелся не на шутку. Даже пнул ногой диван. Шибаев оставался безучастен.

Возмущенный Алик помчался в прихожую, достал с антресолей большую спортивную сумку и принялся бегать по квартире, собирая свои вещи. При этом он громко топал и произносил разные ругательные слова в адрес Шибаева. Он надеялся, что тот остановит его, вырвет из рук сумку, вытряхнет из нее Аликово барахло, и тогда он останется. Но Шибаев ничего подобного не сделал. Он продолжал бесчувственно лежать на диване. Спиной к публике.

«Ну, и не надо! – обиженно подумал адвокат. – Ну, и пожалуйста!»

Дверь за ним захлопнулась, и Шибаев остался один. Алик ушел, не попрощавшись. Александр поднялся с дивана и подошел к окну. Кристина все еще сидела на скамейке в густой тени старого дерева. Он уперся головой в оконную раму и стоял так, смотрел вниз на нее. Шпана толкнул его головой в колено. Шибаев нагнулся и взял его на руки.

– Смотри, – сказал он коту. – Видишь? Это Кристина. Предательница Кристина. Пришла и сидит на чужой скамейке в чужом дворе. Под твоим любимым деревом. А почему? Наверное, муж от нее отказался. И тогда она вспомнила про старого школьного друга и прибежала. И что, по-твоему, этот старый друг теперь должен делать? Прыгать от радости? Бежать вниз сломя голову? А что бы ты сделал на его месте?

Кот замурлыкал. Шибаев никода не брал его на руки – подобные нежности между ними были не приняты. Всегда, но не сейчас. Теперь они оба нуждались в участии.

– А она ничего… мр-р-р, – промурлыкал Шпана. – Красивая. И большая. И шерсть пушистая. Только уши маленькие, совсем их не видно.

– Красивая, – согласился Шибаев. – И шерсть пушистая. И уши маленькие.

– Она пришла мириться. Первая. Я бы подумал на твоем месте. Не сразу, конечно. Пусть посидит. И Алик считает, что надо подумать. Он у нас умный. Адвокат. Это тебе мр-р-р… не кот начихал.

– Ты думаешь?

– Ага. Я бы лично простил. А молоко у нас есть? Чего-то я проголодался… мр-р-р…

– Сашок, я все понимаю, кроме одного. Это что, значит, Марина Влади… жива? Или он ее где-нибудь в другом месте грохнул? А если жива, то… Бедный Вася!

Костарчук и Шибаев сидели в «Белой сове», беседовали. Разговор вертелся вокруг последних событий.

– Интересная у тебя профессия, – говорил Костарчук.

– Сколько ты был в Афгане? – спрашивал Шибаев.

– Девять месяцев. Снайпером. Знаешь, что такое снайпер? Нервы как канаты, терпение адское. Лежишь неподвижно… вжался в камни, сам как камень. Думаешь. Всю жизнь переберешь по дням и часам. Я и разговаривать там разучился.

– У тебя кто-то есть?

– Была девушка, не дождалась. Были еще… Понимаешь, Сашок, не умею я с ними. Как бы тебе сказать… я вроде как до сих пор на войне, живу такими же мерками, а им нужно другое… цветы, тепло… Только с пацанами душу отвожу. Они моя семья. Знаешь, я достал деньги на зимний лагерь. Жалко Васи нет, порадовался бы. А ты?..

– Был женат. Развелись. Есть сын, Павлик. Девять лет.

– Трудно найти человека…

– Трудно.

Они помолчали.

– Кухар и Иванов погибли в одном и том же месте, за мостом, – сказал Шибаев. – Официальная версия – не справились с управлением. А как там на самом деле было… кто знает. Мне, пацану еще, рассказывал один дальнобойщик, как в девяностые «гасили» конкурентов «под аварии». На скорости под двести – лоб в лоб! В «плохом» месте. Профессионал на джипе, нервы железные. Конкурент, как правило, не выдерживал первым – уходил в сторону и летел под откос. Этот парень был в бизнесе, а после аварии ушел шоферить. Особым шиком считалось, когда взрывался бензобак. Это называлось «сделать факел». – Он замолчал, не глядя на Костарчука.

– У меня алиби, – сообщил тот, не удивившись. Похоже, его ничто не могло удивить. – Я тебя из ямы вытаскивал, если помнишь. А второго, который Васю… тоже не я. Не успел. А если бы успел, то «погасил» бы с факелом, как ты говоришь, своими руками. – Костарчук сжал кулаки. – Жаль, не успел.

– Понятно, – сказал Шибаев. Он не стал оправдываться и уверять, что ничего такого не имел в виду. И был благодарен Костарчуку за то, что тот понял его правильно и не обиделся. – Как по-твоему, почему Кухар меня не убил?

– Может, просто попугать хотел. Или нервишки не выдержали, не всякий может убить. Подлость и убийство – разные вещи, Саша. – Он помолчал немного и спросил: – Ты ни о чем не жалеешь?

– Нет, – ответил Шибаев кратко.

Они, не торопясь, шли от площади к парку. День клонился к вечеру. Осень уже чувствовалась в воздухе. Пахло сухими листьями и немного грибами. Шибаев, ничего не объясняя, свернул в длинную арку. Костарчук, недоумевая, пошел следом. Они оказались в тихом зеленом дворе, похожем на оазис. На застекленных балконах сохло белье. Буйно цвел по углам золотой шар. Сюда почти не долетал шум улицы. В песочнице возились трое малышей – мальчик и две девочки. На скамейке сидела пожилая женщина с книгой. В голубом платье, с голубыми волосами.

Костарчук взглянул вопросительно, и Шибаев сказал:

– Дима, посмотри на нее. Это Мальвина, голубая женщина. Зовут ее Лидия Артемовна. А мальчик в песочнице – ее внук Артем. Ему полтора года.

Костарчук посмотрел на женщину, на малышей в песочнице и перевел недоумевающий взгляд на Шибаева.

– У нее на правой руке тату – синяя птичка. Вроде ласточки. И дочку она родила в возрасте, говорит, уже и не ожидала. И это перевернуло всю ее жизнь.

– Ты… что? Ты думаешь… Это она? – Костарчук, похоже, растерялся, что с ним происходило крайне редко. – Как ты ее нашел?

– Это долгая история, как-нибудь потом расскажу. Не знаю, Дима, она это или нет. По возрасту вполне подходит. Тебе сколько тогда было? Пятнадцать? Шестнадцать?

– Живая… Твою… Живая! Но… она ж тогда была совсем другая!

– Двадцать пять лет, Дима. Ты не подходи пока, просто присмотрись. А пацанчик, может, твой внук. Если это она, конечно. Жениться, как ты понимаешь, не нужно, она вряд ли будет настаивать. Но, как честный человек, можешь хотя бы сделать ей предложение.

– Иди к черту! – хрипло произнес Костарчук, не сводя взгляда с женщины на скамейке…

Адвокат Алик Дрючин обиделся не на шутку – пятый день ни слуху ни духу, и Шибаев встревожился. Он чувствовал себя виноватым – Алик хотел как лучше, старался, из кожи вон лез, а он… Прав Алик – он бесчувственный холодный дурак, не понимающий своего счастья. Как заклинило что-то, не умеет он прощать. Без Алика в квартире чего-то не хватало, стало пусто, тихо и скучно. Шибаев продолжал валяться на диване. Рана на плече почти зажила.

Приходил доктор Славик с дядьями Борисоглебскими и теткой Эммой. Они осмотрели заживающую шибаевскую рану, обсудили на своем медицинском сленге работу племянника, одобрили. Пожелали выслушать историю дачи генерала Савенко во всех деталях. Глеб и Славик приготовили нехитрую закуску, Борис открывал бутылки. Тетка Эмма руководила. За разговорами они засиделись допоздна, и Шибаев жалел, что нет Алика…

Приходил Федор Алексеев, удивлялся, где Алик, без него чего-то вроде не хватает, сказал…

Шибаев, созревший, полный раскаяния, позвонил Дрючину на шестой день в семь утра. Алик не то еще спал, не то не желал с ним разговаривать. Выслушав предложение автоответчика, Шибаев закричал:

– Алик, возьми трубку! Я же знаю, что ты дома!

Адвокат, выдержав борьбу с собой, наконец взял трубку.

– Алик, привет, ты как? – залебезил Шибаев. – Погода – класс, последние деньки, давай махнем на Магистерское! Костерок соорудим, ушицу… Шпану вывезем на поправку здоровья. Как?

– Я не могу, – сказал Алик сухо. – Занят.

– Чем это, интересно?

– Сына провожаю в армию, – сообщил Алик. – Его сегодня забирают.

– А ведьма? – напомнил Шибаев. – Не боишься?

– Не боюсь. Возьму с собой чеснок.

Наступило молчание.

– А знаешь… я с тобой! – решил Шибаев. – Познакомишь с сыном. А потом махнем на Магистерское, хочешь?

Алик помолчал немного, соблюдая фасон, и сказал:

– Хочу.

– Я за тобой заеду… когда?

– В восемь. Не опаздывай, – строго добавил Дрючин.

– Лады. Кофе сделаешь?

…А вечером были костер, небо и звезды. Только ухи не хватало, так как приехали они уже под вечер и ловить рыбу стало поздно. Вернее, не столько поздно, сколько просто лень ловить.

– Ничего, – сказал Алик. – Встанем на утренний клев. Тут полно рыбы, слышишь играет? Восход солнца, рассвет, красота!

– Здесь отродясь не водилось рыбы, – проворчал Шибаев. – Одни лягухи. Не вздумай меня будить! Лови сам.

– Тебе обязательно нужно все испортить! А где удочки?

– Какие… Ты что, не взял?

– Они же у тебя! – закричал Алик. – В кладовке!

– Ты их в прошлом году забрал! – в свою очередь заорал Шибаев. – Забыл?

– Я? Забрал? С чего это вдруг? Ничего я не забирал!

– Забрал. Обиделся… и унес.

– Это когда ты сказал, что все адвокаты жулики и сволочи?

– Не свисти! Не говорил я такого!

– Говорил!

– Но я же извинился!

– Как же мы без рыбы? – спросил Алик.

– Завтра смотаюсь в деревню и куплю.

Они помолчали. Потом Алик сказал:

– Посмотри, Ши-Бон, какие звезды! Какие невероятные звезды!

…Они лежали у костра, глядя в огонь. Шпана сидел рядом, дергая ушами и оборачиваясь на всякий шорох. Глаза его сверкали как автомобильные фары.

– Хорошо… – вздохнул Алик. – Молодец, что вытащил. Природа… она все-таки такая… непостижимая. Звезды, тысячи миров… А человек такой маленький и так мало значит… Его вертит в водовороте, а что будет завтра, для него закрыто. Он живет и не знает, как отзовется его слово или дело, ходит как по фарфору, хрустит осколками… и сюда же эффект бабочки, ответственность за выбор. А есть ли выбор? И свободная воля? Или кто-то решает за нас? Вселенский разум, направляющая рука, как противовес хаосу… И если так, то о каком эффекте бабочки может идти речь? Да передави мы хоть всех бабочек в прошлом, все равно ничего не изменится!

Когда на Алика нападало философское настроение, мысли его прыгали и опережали слова, и выходили на свет слегка бессвязными, но, если собеседник не отвлекался, то общий смысл прослеживался.

– Ой, спутник полетел! —

Он помолчал, рассматривая звездное небо. Потом сказал:

– Слушай, Ши-Бон, все время хочу спросить… ты ни о чем не жалеешь? Ну, что ввязался в это дело. Если бы не ты… Одним словом, не жалеешь, что разворошил? И что это было? Твоя свободная воля или… что? Или тебя кто-то вел? Вели? Можешь не отвечать сразу, подумай! Я уверен, ты и сам задаешь себе этот вопрос. Не можешь не задавать. У меня лично ответа нет. А у тебя?

Шибаев не ответил. Он уже давно спал…

Имеется в виду гонорар, полученный Шибаевым за розыски человека в Нью-Йорке. Эта история описана в романе Инны Бачинской «Голос ангельских губ». Издательство «ЭКСМО».

Николай Башкирцев, Виталий Щанский – художники, персонажи многих романов, в том числе «Лучшие уходят первыми», «Дикие лебеди-3. Как плясунья по канату». Издательство «ЭКСМО».

История любви Инги и Шибаева в романах Инны Бачинской «Магия имени» и «Голос ангельских губ». Издательство «Эксмо».

Carpe diem (лат.) – фраза из поэмы Горация, переводится как: лови момент (день)!

Имеется в виду роман Инны Бачинской «Голос ангельских губ», действие которого происходит в Нью-Йорке.

Омар Хайям. Рубаи.