©Бачинская И.Ю., 2013

©Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Разухабистая музыка «живого» оркестра – Шибаев различал скрипку и фортепьяно, резкий, усиленный микрофонами голос бесформенной певицы с гривой иссиня-черных волос, затянутой в черное открытое платье с блестками, гомон нетрезвых голосов, визгливый хохот женщин, звяканье стаканов, ножей и вилок – все было чужим, враждебным и заставляло держаться настороже. Он не привык к ресторанам, и сейчас задавал себе вопрос: так ли сильно отличается здешняя ресторанная публика от отечественной. На этот вопрос ответа у него не было. Но одно Шибаев знал твердо: он никогда не сможет расслабиться, ощущая шкурой свою чужеродность и неуместность здесь. Ему казалось, что окружающие шестым или седьмым чувством вычислили в нем чужака, и теперь подчеркнуто не смотрят в его сторону, демонстрируя полнейшее равнодушие. Ему даже чудилось, что время от времени он ловит на себе их быстрые, острые испытующие взгляды, что, скорее всего, являлось фантазией чистейшей воды. До него никому не было дела. Народ отрывался от души. Посетители громко здоровались с друзьями и даже ходили друг к другу в гости – размахивая руками, надолго зависали над чужим столиком, громко делясь последними новостями. По залу шлялся тощий, пьяноватый, сильно нарумяненный парень с придурковатым лицом, наряженный в женское платье и соломенную шляпку. Он цеплял посетителей, хлопал их по плечам, плюхался на колени женщинам и отпускал замечания, от которых публика тащилась до колик. На долю секунды Шибаев поймал его вполне трезвый жестковатый взгляд – тот сразу же отвел глаза.

После сидения в аэропорту, сначала в России, потом во Франкфурте, дожидаясь нью-йоркского рейса, затем восьмичасового перелета через океан Шибаеву хотелось спать – дома сейчас около пяти утра. Он чувствовал себя не в своей тарелке, от запахов еды его мутило, визгливая певица раздражала, пьяноватый парень с трезвым взглядом вызывал гадливость.

Взгляд его скользил по завсегдатаям, а в том, что это завсегдатаи, Шибаев не сомневался, – все эти люди чувствовали себя здесь как дома. Женщина в золотом вечернем платье за соседним столиком, на которую он обратил внимание – не очень молодая, все еще красивая, с гривой ярко-рыжих волос, небрежно заколотых на макушке массивной янтарной заколкой, достала из сумочки сигареты и зажигалку. «Опять? – укоризненно произнес ее спутник, унылый и длинный, с выражением непроходящей обиды на породистом лице. – Ты же только что курила!» – «Арик, пошел на фиг! – ответила хладнокровно дама, не понижая голоса. Встретилась зглядом с Шибаевым, нисколько не смутившись. – Дай мне жить!» – «Кто кому?» – спросил Арик горько.

Шибаев отвел глаза, невольно посочувствовав мужику.

– Ты чего, мэн, расслабься! – кричал Лёня, набивая рот снедью. – Тебе такая жрачка у вас там и не снилась! Ничего, привыкнешь. Тут свободный мир! Давай, не стесняйся! Селедочка, семга, грибочки, у Ромика все есть!

Ромик, видимо, владелец ресторана.

Лёня выплеснул «Боржоми» в бочку с искуственным деревом, стоявшую рядом с их столиком, и налил в фужеры водку. Утерся салфеткой, поднял фужер:

– Давай, за нас! За успех нашего безнадежного дела!

Он захохотал, закашлялся, захлебываясь, залпом осушил фужер, со стуком поставил его на стол и зачавкал с новыми силами.

Шибаев тоже выпил залпом, сам не зная толком зачем. Лёня ему не нравился шныроватым видом, бегающими глазами, жадностью к еде и питью, за которыми угадывалась всеядность и в отношениях с людьми и в делах, вернее, делишках. У таких, как Лёня, дел не бывает. Такие, как он, по жизни обтяпывают делишки. Шибаев, мент со стажем, нутром чувствовал в нем классового врага. Навидался он таких шестерок за свою жизнь, продажных и жадных, как уличная девка. Мысль о том, что не стоило соглашаться идти в ресторан, хватило бы и рядовой забегаловки, снова пришла ему в голову. Но, как говорится, в чужой монастырь… Так что терпите, Александр Шибаев тире Волков, за все уже заплачено. А также все схвачено. Лёня – стартовая площадка, связной, гид, а дальше – большой привет! Разойдемся, как корабли. И чем раньше, тем лучше. Сами разберемся, что к чему. А пока, чтобы не выходить из формы и не терять времени даром, изучайте местные быт и нравы, господин разведчик. Умение ориентироваться на незнакомой местности может очень пригодиться в недалеком будущем. Одним словом, изучайте матчасть, Шибаев. И не расслабляйтесь вопреки советам нового знакомого.

Хмель сразу же ударил ему в голову. Зал с вопящей и жующей публикой словно отодвинулся, и шум стал приглушеннее. Голова наполнилась гулом и заломило в висках. Лёня виделся неясно, причем отдельными фрагментами – то выныривал чавкающий толстогубый рот, то бессмысленные белые глаза, то кривоватый сломанный нос. Вакуум, как гигантская воронка, стремительно разрастался вокруг Шибаева, затаскивая его глубоко внутрь. Лёня, упираясь руками в стол, вдруг стал подниматься. Вилка упала на пол, глухо звякнув. Лицо у Лёни стало сосредоточенное, как будто он прислушивался к чему-то происходящему внутри организма. «Сейчас рванет», – невнятно подумал Шибаев, видя Лёню как бы в тумане. Тот, с минуту молча постояв у стола, словно вспоминая, зачем встал, не издав ни звука, покачиваясь, пошел из зала. Шибаев проводил его бессмысленным взглядом. Далеко вытянув вперед руку, взглянул на часы. Без трех семь утра. «Значит, здесь у них… минус восемь, – стал соображать. – Получается одиннадцать вечера».

Он сидел, уставившись невидящим взглядом в тарелку, жуя кусочек черного хлеба. Лёни все не было. Кажется, он уснул ненадолго, на пару минут всего. Его разбудил официант, убирающий пустые тарелки. Шибаев снова посмотрел на часы – половина восьмого. Лёни нет уже полчаса. «Слушай, парень, тут один… – он затруднился, как назвать Лёню, «другом» – не повернулся язык, – … со мной был, может, плохо человеку. Ты его не видел?» Официант пожал плечами, проворно сгреб тарелки и понес, почти побежал, из зала. Он исчез в той двери, что и Лёня уже тридцать четыре минуты назад…

Шибаев осмотрелся. На сцене возникла новая певица – молодая полураздетая девица со смазливым, сильно накрашенным личиком. Голоса у нее не было, но танцевала она профессионально. На долгий миг они сцепились взглядами, и девушка улыбнулась ему кончиками рта. Шибаев почувствовал легкий укол тревоги. Снова скользнул взглядом по залу, стараясь сделать это как можно небрежнее. Никто на него не смотрел, все были заняты едой и друг другом. Женщина в золотом платье сидела, подперев щеку рукой, – видимо, задумалась о смысле жизни. Арик исчез. Шибаев снова взглянул на певицу, но та, запрокинув голову, исполняла что-то похожее на танец живота.

Преувеличенно осторожно он встал из-за стола и через зал направился к двери, за которой скрылся Лёня. Там праздник кончался – полутемный узкий коридор был полон сизого чада и вони, откуда-то сильно сквозило. Шибаев увидел несколько низких дверей, на двух из них, коричневых, были изображены узнаваемые фигурки из белого пластика – туалеты. Он потянул за ручку дверь мужского – она распахнулась. Внутри было темно и, кажется, пусто. Нашарив пластмассовую кнопку, Шибаев включил свет. Постоял секунду, раздумывая. Погасил свет, вышел и осторожно прикрыл за собой дверь. Осторожно приотворил следующую, заглянул – маленькое помещение, вроде кладовой, ящики с битой посудой, полиэтиленовые мешки с пластиковыми бутылками, на вешалке – замызганная одежда. Он закрыл створку и собирался проверить другие помещения. Остановился, закуривая и пережидая пробегающего официанта. Что-то, возможно запах, заставило его открыть дверь кладовой снова – он вошел внутрь, отодвинул ногой мешки, приподнял тряпки на вешалке и увидел Лёню. Тот сидел, скорчившись, под вешалкой, спиной к стене, заваленный тряпьем. На полу у его ног – пестрая вонючая лужа – Лёню все-таки стошнило. Шибаеву не понадобилось проверять пульс, чтобы определить: Лёня мертв. Уж он-то навидался трупов в своей жизни. Он тронул его за плечо, и Лёня стал заваливаться вперед и набок. На его спине между лопаток, на светло-бежевой из искуственной замши рубашке, расплывалось темное пятно…

Шибаев выпрямился, раздумывая, что же делать. Хмель мгновенно выветрился, голова стала пустой, как воздушный шарик, – даже потоки воздуха ощущались внутри, и спать уже не хотелось. Он прислушался. По коридору сновали официанты, поминутно хлопали двери. Из зала урывками доносилась музыка и пьяные голоса. Шибаев дождался паузы и выскользнул из своего укрытия. Нечистой салфеткой, случайно завалявшейся в кармане, провел по ручке двери. Сунул салфетку обратно и пошел по коридору, прикидывая, где кухня. Мельком пожалел о кожаной куртке, оставшейся на спинке стула в зале. Для достоверности он шарил в карманах в поисках неизвестно чего – то ли зажигалки, то ли сигарет. Посторонился, пропуская официанта, пробегавшего мимо. Пошел за ним, надеясь, что где-то там может оказаться выход.

Дверь из двух качающихся половинок, как в салуне из кино про Дикий Запад, вела на кухню, где жарилась, булькала, шипела и шкворчала на громадных сковородках и в кастрюлях разная снедь, гремела посуда, из кранов били струи воды, вспыхивали, треща, столбы адского пламени, а в воздухе стоял убойный запах готовящейся еды и отборный мат поваров и посудомойщиков.

– Сюда нельзя! – заорал краснорожий распаренный тип в несвежем халате, возникая перед Шибаевым, как черт из табакерки. Тот молча отодвинул краснорожего и, лавируя, быстро двинулся к двери в конце кухни, распахнутой в ночь. – Эй! – кричал краснорожий, побежав следом. – Нельзя, ты че, не понял?

Шибаев, следуя законам ускорения, летел к выходу, опрокидывая на своем пути какие-то грохочущие кастрюли и спотыкаясь о ящики с помидорами и зеленью. Краснорожий упал, зацепившись фартуком за угол оцинкованного стола, и разразился ругательствами. Кто-то еще бросился за Шибаевым. Остальные, полуголые, распаренные и потные, пялились, оставив работу и не предпринимая ни малейших усилий к поимке беглеца.

Шибаев выскочил из преисподней в довольно теплую октябрьскую ночь и быстро пошел прочь, минуя полутемные задворки, огромные черные мешки с мусором, решетки запертых наглухо калиток и ворот. Несмотря на поздний час, было светло и довольно многолюдно. Народ неторопливо гулял. Над улицей, опираясь на толстые лапы-колонны, крышей висела эстакада, по ней ежеминутно грохотали поезда. Шибаев заставил себя замедлить бег, приноравливаясь к прогулочному шагу прохожих. Он оглянулся на яркие огни «Старой Аркадии», куда около двух часов назад привел его Лёня. «Поужинаем, – сказал он. – Обмоем твой приезд. Расскажешь, как там дома». Чемодан с нехитрыми пожитками Шибаев оставил в мотеле в пустынном квартале Кони-Айленда, куда Лёня доставил его из аэропорта. Пока Шибаев умывался в туалете, Лёня походил по комнате, выглянул из окна, посидел на широкой кровати, накрытой голубым стеганым покрывалом. Потащил его в ресторан, заметив, что ужин оплачен. «Сегодня гуляем, – сказал Лёня, – а завтра поговорим».

Шибаев, не торопясь и сунув руки в карманы пиджака, шагал вдоль грохочущей эстакады. Лёня, заколотый, сидел под вешалкой в подсобке ресторана, а те, кто это сделал, сейчас, вероятно, ищут его, Шибаева, – такова расстановка сил на данный момент. Можно, конечно, взять такси и убраться с Брайтон-Бич, благо деньги есть. Но Шибаев помнил, как работает американская полиция и, в отличие от Лёни, не считал копов придурками. Если поднимется шум, вызовут полицию. Если поднимется шум… Если.

Шибаев рассматривал ситуацию, в которой оказался, поворачивая ее так и этак. Наверняка поднимется, решил он наконец, иначе не стали бы мочить Лёню в ресторане, есть много других укромных мест. А сделано это с прицелом в него, Шибаева: вместе пришли, потом оба вышли, потом одного нашли в подсобке заколотым, а другой исчез. И официанты вспомнят, как он торчал в коридоре, поджидая дружка, и как ворвался на кухню, сбивая с ног обслугу. И пойдет писать губерния! Полицейские опросят водителей такси и обязательно выйдут на того, кто вез подозреваемого и высадил в определенном районе. И что дальше? А ничего. Он растворится в большом городе Нью-Йорке – ищи-свищи. Сделает свое дело и… Если только ему дадут сделать это самое дело. Его ждали – конспирация ни к черту не годится, и теперь не узнать, с чьей подачи он прокололся. Лёнька? Или в окружении заказчика завелся крот? Его, Шибаева, красиво подставили, намереваясь красиво убрать руками полиции.

Он продолжал неторопливо идти в никуда, рассматривая вывески на русском и прислушиваясь к русской речи с обилием американизмов. Необычное для октября влажное густое тепло, наплывающее с океана, шарканье шагов и грохот поездов по эстакаде, странный язык – мир вокруг казался ему ненастоящим, бутафорским.

О, Брайтон-Бич, многократно воспетый в художественной литературе, а также с эстрады! Даже, если не прибавить ничего больше, то у всякого мало-мальски зрелого и читающего художественную литературу, а также прессу человека, к тому же обремененного житейским опытом, возникнет перед мысленным взором образ этого необычного места. Маленькая Одесса, маленькая Россия, государство в государстве со своими законами, обычаями и нравами, своим сочным языком и колоритной публикой… Именно публикой, потому что шумный, неунывающий, предприимчивый Брайтон-Бич похож на театр с грязноватыми декорациями и пестрым реквизитом, разношерстными пьесами, актерами и статистами в сверкающих нарядах из театральных костюмерных и программками на местном новоязе.

Брайтон-Бич – это не только театр с вечной пьесой, одной-единственной – «Смотрите, как нам тут хорошо!» Это еще ярмарка, где можно купить все – от валерианки отечественного розлива до медалей последней мировой войны.

И обжорка с обилием копченого, маринованного, жареного, сочащегося жиром и сиропом. Еда, еда, еда – море еды, до полного изнеможения, спирания дыхания и обморока.

И дух – гордость новых американцев, с их «God Bless America»[1] – новая родина, и скрытая, загнанная глубоко внутрь ностальгия по настоящей родине у некоторых, признаваться в которой неприлично, но она иногда сосет и тянет, как зажившая лишь недавно рана, маскируемая высокомерным любопытством – как там, на бывшей родине? – и чувством превосходства: мы тут, в свободной стране, а они там, где и были, неудачники.

И язык – смачный одесско-американский новояз, вариант великого и могучего, особый сленг, особая мелодия, такая же щедрая, сочная и колоритная, как и все здесь.

И марш «Прощание славянки», исполняемый на аккордеоне фальшиво и душевно старым человеком, а другой, его ровесник, тут же рядом, торгует нехитрым товаром – разной мелочовкой, вроде тройчатки, бутылочек с зеленкой, валокордином, разложенной на коврике прямо на тротуаре. И другие старики с медалями последней мировой во всю грудь в погожий день на бордвоке[2], под навесом от солнца, с бесконечными разговорами за политику, Израиль, терроризм, возможную (упаси Бог!) войну и успехи детей.

И забытый, из детства, запах горячих, с пылу с жару, бабушкиных пирожков с картошкой, капустой, мясом, вишнями, смешанный с влажным густым духом океана, с запахами укропа, дынь и клубники из зеленных лавок.

И матрешки, самовары, книги, песни, кинофильмы – в новом доме, как в старом. И меноры[3].

Золото, самоцветы, меха, дубленки – много и все сразу.

Пышность праздников – бар-мицв[4], свадеб, юбилеев. Невыносимый блеск вечерних туалетов, обнаженные спины, скромное обаяние бриллиантов на каждом пальце обеих рук… «Хава нагила», «Семь-сорок», «Тройка с бубенцами», цыганочка – для понимающих, и современная попса для молодняка.

Все знакомы. Все дружат. Были знакомы еще там. Окликают друг друга по имени, останавливаются, надолго перегораживая тротуар, громко обмениваются новостями. Прогуливают собачек.

Всего в избытке на Брайтон-Бич, маленьком филиале Союза, маленькой Одессе, маленькой России: еды – обычной и кошерной, тела, золота, суеты, вальяжности, крика, музыки, праздников, собачек, успехов и неудач.

Свернув в боковую улочку, Шибаев сразу вышел к океану, почувствовав впереди ворочающееся живое марево. Длинный деревянный настил на сваях – бордвок – тянулся вдоль берега. От океана его отделяла широкая полоса пляжа, слабо светлеющего в огнях ресторанов и баров. Шум поездов здесь не слышался, было почти безлюдно – одинокий мужчина прогуливал собачку, да пробежал молодой негр в белых трусах и белых кроссовках – почти человек-невидимка. Долетала негромкая музыка из прибрежных ресторанов.

Шибаев спустился по ступенькам и, увязая в песке, обходя жестянки из-под кока-колы и пива, прочей нечистой дряни, побрел к океану. На пляже не было ни души. Океан шевелился и дышал в темноте, равномерно ударяя в берег мелкой сверкающей волной. Шибаев оглянулся – яркая реклама ресторанчиков заканчивалась через метров пятьдесят, и дальше светили лишь уличные фонари. Деревянный тротуар, изгибаясь дугой, уходил далеко влево, а справа ограничивался не то строением, не то стеной – в темноте не разглядеть.

…Он сидел на влажном камне волнореза, уходящего в океан. Подбивал бабки…

Три недели назад позвонил гений дзюдо – Михаил Степаныч Плюто, шибаевский тренер по самбо, человек со связями, пристраивающий его в дело по старой дружбе. Шибаев не очень верил, что Заказчик, как он окрестил козырного знакомого Плюто, которого видел всего раз, потребует его услуг. Шибаев паленый мент, глупо попавшийся на мелкой взятке. Самым постыдным и обидным для самооценки было именно то, что на мелкой: рисковать, так по-крупному. Вот если бы он ушел на вольные хлеба сам, то и цена ему была бы соответствующая. Мало ли бывших коллег работают в частных фирмах и живут припеваючи? Шибаев до сих пор не решил, правильно ли он сделал, рассказав Заказчику о своем падении. То есть, головой он понимал, что поступил правильно, так как земля слухами полнится, и узнать такому человеку, как Заказчик, что с ним случилось, раз плюнуть – не для того же он ушел, чтобы заниматься всякой мелочовкой, вроде засад на блудящих мужей. Бизнес, от которого его изначально тошнило, а куда денешься? Друг детства Алик Дрючин, адвокат, поставляет клиентов. Правда, с дальним прицелом, не забывая и себя, – людей, которым веришь в наше подлое время падения устоев, можно пересчитать по пальцам, причем за глаза хватит одной руки. А клиенты у Алика самые разношерстные, и услуги частного сыщика, которому можно доверять, на вес золота. До золота правда не дошло, но в финансовом отношении жизнь, можно сказать, вошла в колею. Хотя с души воротило. Шибаев был мент и никогда не видел себя вне структуры. Конечно, бывало и у них всякое – и грязь и подлость, но он, как собака-овчарка, твердо знал, что голодный ли ты, сытый, несправедливо выпоротый кнутом пастуха, – а стадо нужно охранять. Хотя, какой там кнут… Шибаев ходил в любимчиках, и будущее у него было светлым и безоблачным. Да что об этом сейчас.

Так что, скорее всего, он сделал правильно, рассказав правду, хотя и не любил выворачиваться наизнанку. Он был уверен, что вранье превращает человека в заложника. То есть привирать можно и даже нужно – так устроена жизнь, что без этого не обойтись, особенно в семейных делах, но когда доходит до серьезных вещей, да еще такой мужик, как Заказчик, – губы улыбаются, а в глазах лед – ждет ответа, то лучше не врать. Да и себя опускать негоже. Выгнали его за дело – поплатился, понес заслуженное наказание, не жалуется, несет крест. Кричать на весь мир о том, что с ним случилось, он не будет, но и на прямой вопрос даст прямой ответ. Если он Заказчику не подходит – ничего не поделаешь, разбежались, и точка! Был, правда, в предприятии некий момент, определяемый Шибаевым как сомнительный. Чего мог хотеть от него Заказчик? Сделать его спецом по охране? Нет, людей для этого нехитрого дела хоть пруд пруди. Взять хотя бы выпускников скороспелых, выросших как на дрожжах клубов восточных единоборств. По оперативной работе? Вопрос – какой? А какую можно предложить коррумпированному менту, жадному до денег? Ясно, какую. Самую грязную. Тогда уж лучше преследовать гулящих мужей и жен – тоже грязь, но не такая вредная для здоровья.

Он почти забыл о Заказчике, решив про себя, что сделка не состоялась. Товар оказался подпорченным. Да и гений дзюдо не перезвонил, как обещал. Да и не до них было Шибаеву. История с Ингой[5], его страх… Шибаев помнит, как метался по городу и пригородным дачным поселкам, когда она исчезла, отгоняя от себя мысли о том, что с ней в этот самый миг происходит. Он помнит чувство облегчения, до слабости в коленях, до пустоты внутри, когда сердце замерло при виде Инги, бледной, осунувшейся, но живой, и снова дернулось, оживая. Это была радость, которую не выдерживают сердца.

Шибаев шагал по деревянному настилу, заложив руки за спину, и думал. Складывал вместе кусочки мозаики. Если исключить существование причин, неизвестных ему, то очень может быть, что Лёню убрали, как того мавра, который сделал свое дело. Встретил человека от Заказчика, привел в условленное место, показал кому надо. И свободен. А чтоб не вякал лишнего и не пытался продаться подороже, ему заткнули рот. И нейтрализовали заодно его, Шибаева. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что его здесь ждали. А также знали, зачем он прибыл и с кем собирается встретиться. Все знали. Утечка у Заказчика, не иначе. Тот, кого он собирался найти, Прахов Константин Семенович, кликуха «Прах», не лыком шит, принял меры предосторожности. Ударил первым. Лёня ничего не успел ему сказать – это его, Шибаева, прокол. Никогда ничего не нужно откладывать на потом. Он должен был немедленно поговорить с Лёней о деле и распрощаться. Хотя, если Лёня торговал информацией, толку в его связях что кот наплакал, вернее, совсем нет. Даже если бы он, Шибаев, добрался до нужных людей, то с ним в лучшем случае отказались бы разговаривать – никто бы не стал связываться с человеком от Лёни. А в худшем… А в худшем, он, прикрытый старым тряпьем, сидел бы сейчас в укромном месте, как Лёня. В чем была бы своя логика. Он пытается играть на чужом поле, да еще так грубо – вот и получил… штрафной.

Шибаев оказался не готов к такому повороту, считал, что дело в самом крайнем случае ограничится несильным мордобоем и детским визгом на лужайке. Чутье не сработало, утомленное многочасовым перелетом и разницей во времени. Убрался он из ресторана по чистой случайности – повезло, можно сказать. Каким бы крутым ни был бывший компаньон Заказчика, Шибаева он упустил. Так что счет один-ноль. А вот Лёне не повезло…

Существовала слабая надежда, что Лёню вывезут из ресторана в мусорном мешке и бросят где-нибудь на свалке. Интерес полиции – плохая реклама. Снова повертев эту возможность и так и эдак, Шибаев с сожалением ее отбросил – без полиции не обойтись. Лёня многим встал костью поперек горла, и его конец был предопределен, но то, что это произошло именно сегодня, не простое совпадение. Убрали не только Лёню. Убрали и его, Шибаева. Вывели из игры, натравили полицию. Свидетели покажут, что жертва ужинала в компании незнакомца, и подробно опишут его. Кто-то вспомнит, что Лёня упоминал о поездке в аэропорт. Дальнейшее – дело техники. Лёнина машина засветилась на стоянке аэропорта, где провела около часа. На видеофильмах в камерах слежения в аэропорту засняты Лёня с плакатом «Волков», и человек, которого он встречал, видимо, этот самый Волков. Хорошо, что паспорт и права оформлены на его настоящее имя, а ведь была мысль ехать под чужим, но Шибаев ее отмел после некоторого раздумья. Для того чтобы идентифицировать Волкова как Шибаева, потребуется время. Прочесать недорогие гостиницы вблизи Брайтон-Бич, предъявить фотографии Лёни и его, Шибаева, – на это тоже нужно время. Он сам провернул бы это быстрее – по старой памяти срабатывал трепет советского человека перед полицией, но американцы – бюрократы и буквоеды, что сказывается на скорости процесса. У него мелькнула мысль, что можно вернуться в гостиницу за чемоданом, но мысль эта изначально была дурацкой. Если дежурный за стойкой не рассмотрел его в первый раз, то во второй он такой возможности не упустит. Черт с ними, вещами, не стоят они доброго слова. Правда, там был бежевый шерстяной свитер, который они покупали вместе с Ингой.

Нож… Орудие убийства. Шибаев помнил ножи, которые им подали для мяса, – заостренные на конце, зазубренные, с массивной деревянной ручкой – обыкновенные надежные кухонные ножи… На одном из них – его отпечатки пальцев. И если этот нож каким-то образом окажется рядом с трупом, то шансы Шибаева попасть в лапы американской полиции стремительно возрастают. Равно, как и шансы попасть в американскую тюрьму по обвинению в убийстве. А так как «русская мафия» уже всех достала, то можно схлопотать на полную катушку.

Фотографии его раздадут патрульным, еще через несколько дней появятся постеры на стенах полицейских участков и в разделах газет «America’s most wanted», что в переводе значит «разыскиваются». И попробуй докажи, что ты не верблюд! Те, кто убрал Лёню, знали, что делали, – они вывели его, Шибаева, из игры. Это – стратегия. А тактика – через час-другой толпа на улице поредеет, и он останется один.

И снова Шибаев подумал, что самое разумное в данных обстоятельствах – мчаться в аэропорт Кеннеди, хватать самый дорогой билет – в бизнес-класс или даже в первый, потому что шансы купить билет в экономический класс прямо перед рейсом равны нулю. И линять. Рвать когти. Рулить отсюда, пока не поздно. Если бы не одно маленькое «но». С какой мордой, пардон, физиономией он, Шибаев, появится на глаза Заказчику? Гению дзюдо? Его наняли за хорошие бабки найти человека. Такие деньги на развлекательную прогулку за океан не дают. Такие платят за риск, предприимчивость и нюх. «Мне нужен твой нюх, Саша», – сказал Заказчик. Шибаев сейчас сдает экзамен на профпригодность – опытный сыскарь-международник нужен всем. Пара подобных миссий в год в любую точку земного шара – и безбедное существование обеспечено. Сейчас он должен завоевать свое право на такую работу, на место под солнцем, на будущее. Чтобы распроститься с опостылевшей службой и опостылевшими клиентами. Он – мент и всегда им останется. Частный Интерпол. Ищейка, идущая по следу. Со следом, правда, не получилось. Не повезло, но не так сильно, как Лёне. Или тем двум, людям Бати.

Чего же не поделили Заказчик и Прахов Константин Семенович? Деньги? Возможно. Но было еще что-то, какая-то старая обида, из тех, что до гробовой доски. Что-то чувствовалось в голосе Заказчика… И пошли по следу Прахова Константина Семеновича человечки Заказчика, каждый со своим заданием. Сведение счетов таких крупных фигур – это своеобразная линия сборки, где у каждого участника своя задача. У Лёни – своя, у него, Шибаева, своя. У людей Бати – своя… была.

Он не торопясь прошел мимо «Старой Аркадии». Начало третьего. Около ресторана тихо – ни полиции, ни толпы. Здесь еще попадаются прохожие, но мелкие улочки, ведущие к океану, пустынны, и в них гуляет эхо. К его удивлению, овощные лавки были ярко освещены и еще работали. Он постоял, рассматривая горы желтых и зеленых яблок, громадных лимонов, крупного и мелкого винограда, краснобоких персиков, десятки разноцветных баночек и бутылочек с маринадами и приправами, жестянок и коробочек с чаем и кофе. Мимо, почти задев его краем плаща, прошла женщина с пышными белыми волосами и остановилась рядом. Резко дернув за край пластика, намотанного на барабан, оторвала один за другим три или четыре пакета. Шибаев наблюдал, как она деловито накладывает в пакеты яблоки, сливы, помидоры. Два яблока, четыре сливы, два помидора – из чего он заключил, что женщина одинока. Они встретились взглядами, и он узнал безголосую певицу из ресторана, танцевавшую танец живота. Шибаев невольно улыбнулся, и она улыбнулась в ответ. Вблизи грим ее казался просто устрашающим – сильно подведенные глаза, кроваво-красные губы, кирпичный румянец. Да еще и блестки, сверкающие в волосах, на лбу и щеках. Заметив его взгляд, она сказала по-русски: «Не успела умыться, устала до чертиков». Он кивнул – ничего, мол, все в порядке. «Я тут рядом живу. Все равно никто не увидит, поздно уже…»

Он взял у нее из рук яблоки и помидоры. Она оценивающе смерила его взглядом и промолчала. Он добавил еще яблок, выбрал гигантскую кисть розового винограда, персики. Расплатился с улыбчивым корейцем, и они пошли рядом. У облезлого узкого, как башня, шестиэтажного кирпичного дома она остановилась, полуотвернувшись, стала рыться в сумочке в поисках ключа от подъезда. Шибаев видел, что она медлит, не решив, стоит ли его приглашать. Он протянул ей покупки, выказывая готовность бесконфликтно попрощаться. Это ее успокоило.

– Я вас видела, – сказала она. – Вы сидели с Лёнчиком!

– Вы его знаете? – спросил Шибаев.

– Его тут все знают, – ответила она со странной интонацией.

– Я его не знал, – ответил Шибаев. – Мы встретились только сегодня, нет, уже вчера вечером.

– А-а-а… – протянула она и, помедлив, спросила: – Кофе хотите?

Он кивнул, улыбнувшись.

– Как тебя зовут? – спросил он, когда они поднимались по лестнице на ее второй этаж.

– Лиля, – ответила девушка. – А тебя?

– Александр. – Он хотел сказать «Волков», но передумал.

– Я тебя не видела раньше, – сказала она, и Шибаев улыбнулся ее попыткам узнать о нем побольше.

– Я только что прилетел, – ответил он.

– Из дома?

Она остановилась на верхней ступеньке, и их лица теперь были на одном уровне. Блестки на ее лице сверкали в свете тусклой лампочки, что вместе с ненатурально большими глазами и темно-красным, почти черным ртом производило жутковатое впечатление – тут же приходили на память всякие вампиры, нежити и потусторонние силы.

– Из дома.

– Надолго?

– Пока не знаю, – ответил Шибаев честно.

Она отперла обшарпанную дверь, и они вошли в узкую, как щель, прихожую, освещенную синеватым светом рекламы на крыше дома через дорогу. Свет падал через открытую дверь комнаты, и рекламный щит был отчетливо виден в окно. «Sleepies… M… tras… es… Reasonable prices»[7] – гласил щит. Треть лампочек перегорела, и щит был похож на улыбающийся беззубый рот.

Гостиная оказалась убрана довольно скромно – два дивана в центре – большой и маленький, между ними – кофейный столик, заваленный газетами и журналами; телевизор на низком комоде справа от окна, у противоположной стены стол и четыре плетеных стула. В прозрачной стеклянной вазе на столе выгоревшие искусственные цветы из шелка – большие красные и розовые пионы. На полу тусклый ковер. На спинке большого дивана – ворох пестрых женских одежек.

– Я не ожидала гостей, – произнесла Лиля традиционную фразу, проворно сгребла одежду и вынесла ее в другую комнату, видимо, спальню, открыв дверь ногой. – Садись, – пригласила она, махнув рукой на диваны. – Я сейчас сделаю кофе. Только сначала умоюсь. Ты не голоден?

Не дожидаясь ответа, она выскользнула из гостиной, оставив Шибаева одного.

Он не стал садиться, а прошелся по комнате и выглянул в окно. Пустынная улица была неярко освещена уличными фонарями. Близость океана создавала особый микроклимат – в теплом воздухе висели мелкие капельки влаги, и в мокром асфальте, как в кривом зеркале, отражалась щербатая реклама матрасов. Через дорогу наискосок видна была корейская лавка, где они купили фрукты. Шибаев рывком поднял кверху раму – в комнату тяжело вползли влажный воздух и густой запах близкого океана. Он уселся на больший диван, потянул к себе толстую газету на русском языке, пролистал, прочитал несколько объявлений.

Лиля переоделась – сейчас на ней были голубые джинсы и розовая майка с черным котом на груди. Лицо, отмытое от грима, стало каким-то детским, беззащитным. Наверное, из-за почти незаметных белесых бровей и ресниц и очень белой кожи. Она сняла свой пышный белокурый парик – ее собственные волосы были рыжевато-русые, коротко остриженные. Крупный рот, тонкая шея, плоская грудь – в ней ничего не осталось от давешней женщины-вамп из ресторана.

– Устала? – спросил Шибаев.

– Привыкла, – ответила Лиля, усаживаясь на маленький диван напротив, который, как Шибаев помнил, назывался «лавсит». – Днем сплю, ночью работаю. – Она подавила зевок.

– Давно ты здесь?

– Четыре года.

– Домой не тянет?

– Со страшной силой! – Она сплела пальцы на затылке, потянулась. Грудки проклюнулись на обтянувшей тело майке. – Там у меня родители, сестренка. Младшая. Отец зовет домой, а мама говорит, не торопись, тут… в смысле, дома, тебе делать нечего. Если бы не мои деньги, даже не знаю… а так – они крутятся, сестренка учится на экономическом. Я из Воронежа. Как там, дома?

Шибаев пожал плечами, не умея ответить однозначно.

– То-то и оно, – сказала Лиля. – Мама говорит, выходи замуж. К нам, говорит, приезжают американцы за невестами, даже брачное бюро открыли. Не вздумай возвращаться! – Она задумалась ненадолго. – Здесь, конечно, не сахар, но жить можно.

– А замуж? – спросил Шибаев, которого забавляла ее искренность.

– За-а-муж? – пропела Лиля и рассмеялась. – Без денег, без профессии, без визы? Потому и домой поехать не могу – не вернусь. Америка как наркота – подсаживаешься и уже не бросишь. Тут недавно один из Африки, черный, получил гражданство, ждал шестнадцать лет, и в тот же день выиграл почти два миллиона в лотерею. Во везуха! Работает надсмотрщиком в женской тюрьме. Показывали по тэвэ – его самого, жену. Я тоже покупаю билеты… Не часто, пятерки жалко. Все равно не выиграю. Я никогда не выигрывала. Я вообще не понимаю, как можно угадать все шесть цифр!

– Я тоже не понимаю, – признался Шибаев, с удовольствием наблюдавший за ней. Разница между женщиной из ресторана, исполнявшей танец живота, и подростком, сидящим перед ним сейчас, была разительной.

– Ох, – встрепенулась она, – кофе! Совсем забыла! Тебе какой?

Видя, что Шибаев не понял, пояснила:

– Крепкий? С молоком?

– Не очень, – ответил он. – С молоком.

– Ты голодный? – спросила она в третий раз, и Шибаев понял, что она устала до чертиков, валится с ног и не помнит, о чем уже спрашивала.

– Не голодный, – ответил он. – Я же был в ресторане, помнишь?

– Помню, – она улыбнулась. – Я тебя сразу заметила. Еще говорю Аннушке…

– Кто такая Аннушка?

– Подруга. Она тоже поет…

– Толстая? В черном платье? – уточнил Шибаев. «Старая? С визгливым голосом?» – подумал про себя.

– Не очень толстая. Ага. Я говорю, смотри, кто с Лёнькой! А она говорит, не наш, новенький, не знает, с кем связался! Это про Лёньку.

– Вы с Аннушкой всех гостей обсуждаете?

– Не всех! – девушка расхохоталась. – Сегодня только тебя! Ты Аннушке понравился. Она мужиков насквозь видит. Говорит, крепкий, надежный… Это про тебя. И красивый. – Она взглянула на него лукаво.

– А что про Лёньку?

– Лёнька… Я так и сказала Аннушке, что Лёнька разведет тебя на бабки. Увидел нового человека…

– Каким образом?

– Да мало ли… Впарит машину без колес. У него бизнес – торгует старыми машинами, всякой рухлядью, крадеными мобильниками. Кличка «Телефон». Его уже били несколько раз. Один раз он вообще исчез, целый год его не было. Так что ты с ним поосторожнее, ты еще ничего тут не знаешь.

– Спасибо, буду поосторожнее.

– А где ты остановился?

– Нигде пока. Мы договаривались с одним знакомым, но он меня не встретил.

Шибаев не стал вдаваться в подробности. Он знал по опыту, что женщины всегда верят лишь тому, чему хотят верить, игнорируя такие мелочи, как логика и здравый смысл, а недостаток информации с лихвой восполняют собственной фантазией, расставляя точки над «i».

Лиля смотрела на него, решая что-то про себя. Потом отвела взгляд и сказала:

– Хочешь, оставайся. – Подумала и прибавила: – Я живу с подругой. Она сейчас в Майами, у нее там бойфренд ресторан держит… Можешь спать здесь, – она слегка порозовела.

– Спасибо. А кофе будет?

Она всплеснула руками:

– Кофе! Сейчас принесу!

– Давай на кухне, – предложил Шибаев. – Поздно уже.

– Пошли, – сразу согласилась Лиля. – Может, яичницу сделать?

– Не нужно, только кофе.

Организм отказался подчиняться команде, и Шибаев благополучно проспал до полудня. Окрыл глаза, повел взглядом по незнакомой комнате, которая днем выглядела еще более скромной, чтобы не сказать бедной, чем при электрическом свете. Погода испортилась, за окном шел серый дождь – капли барабанили в подоконник. В квартире ощущалась сырость и стоял запах, как на старой даче. Снаружи доносился ровный городской шум, где-то рядом ревел кондиционер, на этажах работали на полную мощь телевизоры. Квартира была, как остров, со своей особой атмосферой пустоты и относительной тишины.

Шибаев потянулся за часами. Половина первого! Голова была тяжелой – от вчерашней водки, от неудобного дивана. Он с силой потер лицо ладонями. Прислушался. Встал, подошел к двери в спальню, осторожно приотворил. Заглянул. Лиля спала, свернувшись клубком, укрывшись до макушки, – только рыжеватые перышки торчали наружу. Он закрыл дверь, рассудив, что пока она спит, он должен составить план действий. Попросту говоря, уйти. Поймать такси и уехать… куда? На Манхэттен, который он немного знал и где легче затеряться. Но таксист запомнит его – отсюда до Манхэттена добираются на метро, иначе – очень дорого! Значит, надо пройти одну-две остановки и уехать на метро оттуда. Хорошо бы купить карту сабвея. По дороге он видел книжный магазин «Санкт-Петербург», придется зайти. И неплохо бы купить где-нибудь одежду. Но не здесь. Здесь люди смотрят друг на друга по неистребимой советской привычке – окидывают взглядом, будто фотографируют, в отличие от американцев, которые не обращают ни малейшего внимания на окружающих. Чем скорее он выберется из маленькой Одессы, тем лучше.

Шибаев умылся в крошечной ванной, стараясь не смахнуть на пол разноцветные баночки и бутылочки. Пригладил волосы. Провел рукой по небритой щеке. Ему пришло в голову, что современному человеку для нормального функционирования нужна масса вещей, без которых люди прекрасно обходились сравнительно недавно, – всякие кремы для бритья, шампуни, дезодоранты. Это мужчинам. Женщинам нужно намного больше, просто удивительно, как они разбираются во всем этом хозяйстве. Сколько же времени теряется даром!

Шибаев критически рассматривал себя в тускловатом зеркале – мрачная небритая физия с рубцами от неудобной подушки, настороженные глаза, красные от недосыпа, насупленность. Если добавить сюда несвежую рубашку, которую он не успел сменить вчера в гостинице – Лёня торопил, – и неглаженые брюки, то внешность его вызывает большие сомнения и сильное желание проверить документы. Как бы он ни пытался расслабиться на улице, демонстрируя беззаботность, ему не удастся скрыть ощупывающий взгляд и настороженное выражение лица. Даже походка его напоминает осторожную поступь зверя, избегающего капкана. От него за версту несет опасностью и неуверенностью. Черт!

Шибаев был голоден, а с улицы и в дверные щели квартиры полз запах еды – жареного мяса, кофе и чего-то необыкновенно аппетитного, вроде тушеных грибов. Два с половиной года назад он месяц стажировался в тридцать пятом полицейском участке Нью-Йорка. Его «бадди»[8] был сержант Джон Пайвен, обожавший китайскую еду, он присматривал за Шибаевым, как нянька. Прозвище у Джона было «Болд игл», что значит «Лысый орел», по причине раннего облысения. Джон таскал его по дешевым китайским забегаловкам, где поразительно вкусная еда продавалась на вес, и фунт стоил три доллара, даже не три, а всего-навсего два девяносто девять – будь то тушеные баклажаны, цыпленок в апельсиновом соусе, свинина, побеги бамбука или креветки. Они набирали китайскую снедь из прямоугольных металлических судков в большие бумажные тарелки – все в кучу. Пили китайское пиво из горлышка и разговаривали за жизнь. Пиво, к удивлению Шибаева, оказалось довольно приличным.

Джон Пайвен был добродушным парнем, вечно скалил зубы, спрашивал, как будет по-русски то или иное слово, и старательно повторял несколько раз, чтобы запомнить. Он сообщил Шибаеву, что у него самого русские корни – отец Джона из немецкого плена попал к союзникам. Почему – Джон не знал точно, но предполагал, чтобы не возвращаться к коммунистам. Джон утверждал, что его фамилия – Пайвен – русская и, как рассказывал ему папа, очень распространенная. Шибаев только пожимал плечами – не слышал он такой фамилии! Джон не поленился, тут же позвонил отцу в Нью-Джерси и выяснил, что «пайвен» – по-русски петух. «Пивень!» – догадался Шибаев, это же по-украински! Отец Джона, оказывается, украинец, что не имеет теперь значения – в первую очередь, он американец.

За год до поездки Шибаев закончил ускоренные курсы английского языка и считал, что может без труда общаться с американцами. Оказалось, не может. Он лепил неуклюжие фразы на английском, старательно переводя их с русского. Все вызубренные слова и выражения, а также «формулы вежливости» испарились из его головы без следа. Но самым паршивым было то, что он не понимал их. Он не понимал Джона Пайвена. Ни Джона, ни его коллег. Они говорили иначе, чем продвинутая учительница с курсов, прожившая в Америке несколько лет. Видимо, ей не приходилось общаться с полицейскими Нью-Йорка. Язык учебника и живой разговорный – две большие разницы. Не говоря уже о профессиональном сленге.

«Все правильно, – думал Шибаев угрюмо. – Нас тоже хрен поймешь!» Они общались с Джоном на странной смеси английского, русского и специфического нью-йоркского жаргона, а также на пальцах и, самое странное, уже через неделю почти понимали друг друга.

Все время своей командировки Александр вышагивал в форме американского полицейского и страшно нравился себе. Косился украдкой в зеркальные стекла витрин, пытался смотреть на себя глазами прохожих – бравый амбал-коп, подтянутый, высокий, в черной форме со всякими блестящими штуками…

Шибаев вздохнул и вышел из ванной. Лиля в коротенькой шелковой рубашке – синей в желтые цветы, босая – появилась из кухни. Подошла, потерлась макушкой о его подбородок и сказала: «Доброе утро». Обхватила руками, встав на цыпочки, поцеловала в губы. Взглянула из-под припухших век ему в глаза. Он невольно ответил на поцелуй. Она стала расстегивать пуговички на его рубашке и, расстегнув, прижалась лицом к его груди. Шибаев отвел ее руки, поцеловал ладошки – одну, потом другую. Она взглянула вопросительно – что?

– Может, позавтракаем где-нибудь? – предложил он.

– Можно на бордвоке, – сказала Лиля. – Там сегодня весело, праздник.

– Какой праздник?

– Еврейский. Суккот. Будут петь и танцевать. Хасиды придут с веточками и книжками. Вообще мне нравится, как они их отмечают. Наши праздники все одинаковые, главное – напиться и набить кому-нибудь морду. А здесь танцуют, смеются, поют… В октябре сплошные праздники. – Она стала загибать пальцы. – Сначала рош-хашана, в самом начале октября, их новый год… Кстати, у них уже пять тысяч шестьдесят какой-то… Аннушка рассказывала. Потом еще один, очень важный, забыла, как называется, и теперь суккот.

– Что такое «суккот»?

– Мне Аннушка объясняла. Это вроде палатки… ну вроде, как они скитались в пустыне и жили в палатках. Тысячи лет назад, в Египте. Народу будет, не протолкнешься. Можно на бордвоке посидеть под тентами. Там хорошие ресторанчики.

– А дождь?

– Это же Нью-Йорк! – Лиля радостно засмеялась. – Тут погода каждые пять минут меняется. Смотри, уже солнце!

Действительно, солнце – бледное, выморочное, какое-то зеленоватое, как парниковая капуста, – уже заглядывало в окно.

– А может, дома? – спросил Шибаев. Ему было не до веселья.

– У меня ничего нет, – сказала Лиля виновато. – Пустой холодильник. Я не готовлю, только овсянку на завтрак. Залила кипятком, и все. А вечером мы с Аннушкой ужинаем на работе. Там всегда полно еды остается. Сначала я даже брала домой, а потом перестала. Стала поправляться… просто ужас!

– Когда тебе в ресторан? – спросил Шибаев. Ему давно хотелось спросить, когда она уходит из дома, но как-то не подвернулся случай.

– К семи. Но я не пойду сегодня, – ответила девушка, лукаво глядя на него. – Я позвонила Аннушке, сказала, что заболела. Знаешь, она сразу просекла… Спрашивает, ты одна? Я говорю, нет. Анька из мертвого все вытянет, – объяснила она, оправдываясь.

– Ты сказала ей что… кто?

– Она сама догадалась, – ответила Лиля, смутившись. – Честное слово.

Чертыхнувшись про себя, Шибаев сказал:

– Может, ты купишь что-нибудь, и мы по-быстрому…

– Ты не хочешь на океан? – В голосе ее звучала обида.

– Хочу, но мне нужно встретиться с… одним человеком. – Он взглянул на часы. – Давай в другой раз. – Это была жалкая мужская отговорка, которой женщины обычно не верят.

– Почему? – спросила Лиля, перестав улыбаться. Она смотрела на него взглядом побитой собаки.

Шибаев умел в корне пресекать всякие поползновения «наступить себе на хвост и сесть на голову», как называл это Алик Дрючин. «С ними нельзя по-человечески, – говорил тот. – Сразу наступят на хвост и сядут на голову». Но сейчас – то ли сказывалась стрессовая ситуация последних суток, то ли ему было жалко неприкаянную Лилю – но Шибаев чувствовал себя препогано. В довершение всего Лиля заплакала.

– Успокойся, – он погладил ее по голове. – У меня тут дело, я ведь не в гости приехал… Понимаешь? Я сюда на несколько дней всего. Ты хороший человек, просто я не для тебя. Ты еще встретишь своего парня…

Он нес какую-то чушь и был противен самому себе. Он жалел Лилю, а помочь ей не мог. Он мог бы сказать ей: «Езжай домой» – а что дома? В России таких, как Лиля, много…

– Извини, я позвоню тебе… – пробормотал он. – Не плачь, а то я сейчас тоже заплачу, ну?

Но Лиля все всхлипывала, вцепившись в рукав его несвежей рубашки, оплакивая свою нелепую судьбу, одиночество, напрасные надежды. Тут, к счастью, зазвонил телефон. Она замерла, оторвалась от Шибаева и взяла трубку. Он насчитал в квартире три телефона – в прихожей, спальне и на кухне. «Да, – сказала она в трубку. – Да. Что?» Она еще несколько раз повторила «да» без всякого выражения и ни разу не взглянула на Шибаева. В том, как она сдержанно повторяла свое «да» и старательно не смотрела на гостя, была настораживающая нарочитость. Шибаев почти слышал, как ее подружка, пожилая Аннушка, возбужденно шипит в трубку: «Лёньку зарезали, мне только что позвонили, такой ужас, вчера вечером прямо в ресторане. Ночью было полно полиции, ищут твоего… ты осторожнее… В случае чего, я тебе не звонила!»

Лиля положила трубку и только потом взглянула на Шибаева. Он рассчитывал увидеть страх в ее глазах, но не увидел.

– Лёньку убили, – сказала она, глядя ему в лицо. – Тебя ищут, всех опрашивают…

Она просто смотрела на него, не ожидая никаких объяснений, словно прощаясь, и Шибаев подумал, что ему стало бы легче, если бы она закричала.

– Я не убивал, – сказал он и добавил: – Ты мне веришь? – Ему казалось страшно важным, чтобы эта случайная, ненужная ему девушка поверила, что он не убивал.

Она пожала плечами – какая разница? И он понял, что ей не жалко непутевого Лёньку. Ей жалко себя и свою внезапно проклюнувшуюся мечту, замерзшую на корню. Шибаев неуклюже повернулся и пошел к выходу. Он уже протянул руку, чтобы отпереть дверь, как вдруг легкий звук снаружи привлек его внимание. Шорох, едва слышное царапанье мокрой куртки по металлу двери – на лестничной площадке кто-то был, и этот кто-то сейчас прижимался ухом к замочной скважине, пытаясь уловить звуки в квартире. Шибаев бросился в гостиную, рванул вверх раму. Она застряла, и он рванул еще раз – изо всей силы. Рама вылетела из гнезда, и по стеклу побежала паутина трещин. В дверь позвонили. Он оглянулся – Лиля стояла на пороге комнаты и смотрела на него. Глаза были как блюдца. Он, согнувшись в три погибели, протискивался в узкое окно. Еще вчера ночью Шибаев заметил, что оно выходит на хлипкий козырек какой-то лавки. Если козырек выдержит, он сможет сделать несколько шагов влево и спрыгнуть в узкую щель между домами. Если крыша не выдержит, то он провалится прямо на тротуар, под ноги прохожим…

«Кто?» – внезапно пришло ему в голову. Он участвовал в облавах в Чайна-тауне, и помнит, как полицейские без долгих разговоров вышибали двери подозреваемого и начинали стрелять. А вокруг дома стояли полицейские машины с включенными фарами, за которыми, как за щитами, прятались другие копы с винтовками. Сейчас все было тихо. Те, кто решил нанести визит девушке из ресторана, предпочитают действовать без шума и пока без полиции.

Оцарапав руки, Шибаев выбрался из окна. Крыша под ним прогнулась, но выдержала. Он осторожно сделал шаг влево, держась за стену дома. Еще один, и еще – и спрыгнул в запримеченную щель, надеясь, что она не заканчивается тупиком с кирпичным забором. Ему повезло – пробежав вдоль стены бесконечного дома, а потом вдоль низкого забора, он оказался на тихой улочке с небогатыми коттеджами, усаженной платанами, почти пустой. Отряхнув рубаху и заправив ее в брюки, он зашагал по тротуару, стараясь не бежать и не оглядываться слишком часто. Свернул в первый попавшийся переулок, стремясь уйти подальше от дома Лили. Пройдя еще квартал, он остановил такси и попросил отвезти его в Шипсхед бэй – так называлась остановка метро, которую он знал. Там он собирался сесть в поезд, идущий до Манхэттена и снять номер в гостинице. После чего затаиться и ждать известий от Заказчика. Да, еще купить еды…

Оказавшись в машине в относительной безопасности, он впервые подумал о Лиле. Ему стало стыдно, что он удрал, оставив ее наедине с теми, кто стоял за дверью. Он уверял себя, что вряд ли ей грозит что-нибудь, им нужен он, Шибаев, прекрасно понимая при этом, что он использовал человека и бросил в беде. Перед его лицом возникла картина – девушка в коротенькой синей рубашечке стоит и молча смотрит, как он, здоровенный мужик, торопливо, обдирая в кровь руки, лезет из окна. Этого Шибаев про себя не знал, это было что-то новое. Он подумал, что надо бы вернуться… и что?

«Collateral damage» называл это Джон Пайвен. «Побочные или случайные потери». Например, потери среди гражданского населения во время полицейской операции. Всегда найдется случайный прохожий или выглянувший из окна любопытный, которого невзначай подстрелят. Ничего не попишешь, лес рубят, щепки летят. «Лучше, конечно, без этого, крику потом, разборок с родственниками, их адвокатами не оберешься, да что ж тут поделаешь? А журналюги? Враг номер один. Не завидую шефу, когда он распинается, как ему хорошо работается с прессой. Бывает. Ну, бывает, бывает! И ничего тут не поделаешь», – повторял Джон, разводя руками.

Лиля – случайная потеря, ей просто не повезло. И ничего тут не поделаешь. Сволочь ты, Шибаев, последняя после этого!

– Остановите здесь, – вдруг сказал он неожиданно для себя.

Машина съехала к тротуару.

– Подождать? – спросил по-русски водитель, которого Шибаев, занятый своими мыслями, даже не рассмотрел как следует.

– Не нужно! – бросил Александр и протянул ему деньги – стодолларовую банкноту.

– Нет сдачи, – ответил водитель. – Давай, подожду! А потом за все вместе. Ну, совсем бизнес стои́т, не поверишь. – Он смотрел на Шибаева в зеркальце, и тому был виден карий глаз и частично – крупный нос.

– Ладно, – решился Шибаев, – тогда давай под эстакаду, там корейская лавка… называется… какие-то цветы…

– «Флауэрс оф зе Брайтон-Бич», – подсказал водитель. – «Цветы Брайтон-Бич».

– Кажется. Давай в переулок рядом с лавкой. И подождешь минут десять.

– Лады, – ответил водитель. – Кстати, я Грег.

– Очень приятно, – ответил Шибаев и выскочил из машины.

Шибаев остановился на противоположной стороне улицы, около знакомой корейской лавки, осмотрелся. Район под эстакадой жил своей жизнью. Солнце снова спряталось, и под крышей стало сумрачно. Прогрохотал поезд. Слышалась музыка, покупатели деловито набивали фруктами пластиковые мешочки, которые потом укладывали в большие хозяйственные сумки на колесах. Около Лилиного дома ему все казалось вполне спокойным. Никто не шлялся со скучающим видом рядом, не подпирал спиной стену, ощупывая взглядом прохожих. Он подошел к дому, еще раз оглянулся, готовый чутко уловить любое движение, выпадающее из равномерного ритма улицы, – поворот головы, поспешный жест, которые шестым чувством свяжет с собой. Но все было спокойно. Шибаев подергал дверь знакомого подъезда, она оказалась запертой. Отойдя к краю тротуара, старательно роясь в карманах, он мысленно примеривался, не выбить ли дверь, и как сделать это красиво и без шума, как она распахнулась и из нее вывалилась галдящая толпа испаноязычных людей. «Хай!» – Шибаев махнул рукой и вежливо придержал дверь перед пышной смуглой красавицей, которая улыбнулась ему благодарно. Он проскользнул в подъезд, не торопясь, двинулся вверх по лестнице.

Дом звучал: в каждой квартире орал телевизор, играла музыка, слышались громкие голоса – воскресенье. Лестничная площадка второго этажа была пуста. Он подошел к двери, прислушался. В квартире работал телевизор – Александр разобрал слова на русском языке. Ему показалось, он услышал посторонний звук, похоже, двигали мебель, что-то упало, кажется, разбилась тарелка.

Он посмотрел на часы – ровно одиннадцать минут назад он выбрался из окна на крышу. Шибаев осторожно приоткрыл дверь, прошел, прижимаясь к стене, по коридору, остановился у двери в гостиную. Там разговаривали.

– Пошли, – сказал мужской голос. – Хватит!

– Успеешь! – ответил ему второй, тонкий и возбужденный. – Говори, сука! – раздался звук удара и стон. – Где дружок?

– Она не знает! – вмешался первый. – Пошли! Ты, Серый, садюга. Оставь девку.

– Что, понравилась? Иди, я догоню, – ответил Серый. – Я быстро. Все она знает… Сука подзаборная!

– Я сказал, пошли! – повысил голос первый.

– Иди на…! – ответил Серый. В голосе его звенели возбужденные нотки. – Я сказал, догоню! Свободен!

Дальше послышалась возня, упал стул. И снова женский слабый крик. Шибаев выглянул – спиной к нему стоял невысокий парень, сунув руки в карманы. Видимо тот, кто урезонивал Серого. Лиля лежала на диване, свернувшись в клубок, подтянув колени к окровавленному лицу и вцепившись в них руками, словно стремясь прикрыть наготу и защищаясь. Рубашка ее была разорвана сверху донизу, Шибаев увидел узенькие белые трусики. Второй – Серый, короткий и плотно сбитый, стоя над диваном, расстегивал брюки. Шибаеву был виден толстый, в складках, красный загривок и влажные от пота белесые волосы.

Перевернутые стулья, разбитая ваза и разлетевшиеся по комнате выцветшие искуственные цветы довершали картину разгрома. И рама с разбитым им, Шибаевым, стеклом, прислоненная к стене рядом с окном.

Он не стал смотреть дальше. Метнувшись вперед, он вырубил стоявшего спиной мужчину, нанеся ему удар ребром ладони в основание шеи, стараясь бить не очень сильно – он не хотел убивать. Тот рухнул на пол, как подкошенный, не издав ни звука. Серый оглянулся, на лице – изумление, даже рот приоткрылся. Секундная заминка, и он, пригнув по-бычьи голову и оскалившись, бросился на Шибаева. Саша, испытывая восторг и бешенство одновременно, словно мстя за собственную несостоятельность и подлость, за унижение, встретил его коротким прямым в челюсть. В следующий миг кулак Серого достал его – Шибаев почувствовал резкую боль в левом плече и ответил, вложив в удар весь вес, своим фирменным: «В то самое место – на три дюйма выше пояса строго посередине груди», как пишет в своих книгах уважаемый Шибаевым американец Алистер Маклин. Серый сложился пополам, инстинктивно прикрыл локтями живот и осел. Шибаев ударил его ногой. Потом, приподняв его с пола, ударил снова и снова. Не помня себя от ярости, он обрабатывал Серого, издающего хриплые булькающие звуки. Мужик оказался на редкость неповоротливым. Шибаев опомнился только, когда услышал крик Лили: «Саша, не убивай его!» Прикрывая грудь руками, она сидела на диване в своей разорванной рубашке и смотрела. Из уголка разбитой губы сочилась тонкая струйка крови, она все время вытирала ее ладонью. Она смотрела на Шибаева, и лицо ее не выражало ни облегчения, ни радости. Хотя, какая уж тут радость… Оно было совершенно пустым, ее лицо. И бледным в голубизну.

– Лилечка! – Шибаев бросился к ней. – Можешь встать?

– Могу, – ответила она неуверенно.

– Вставай, собери вещи, – он взял ее за плечо, помогая подняться, и она вскрикнула от боли. Шибаев поспешно убрал руку. – Самое необходимое, – сказал он, – документы, деньги. Умойся. Помочь тебе?

– Не нужно, я сама.

Она медленно поднялась с дивана, постояла, держась за спинку. Потрогала разбитое лицо. Направилась в ванную, на полпути остановилась, подошла к лежащему на полу Серому, нагнулась, со внезапным любопытством заглянула ему в лицо. Разогнулась, пнула ногой под ребра и плюнула. Слюна была розовой от крови.

выкрикивал с экрана жизнерадостный певец в позолоченном ресторанном интерьере – горы снеди, сверкающая посуда, сияющая хрустальная люстра – видимо, шел рекламный ролик.

Шибаев щелкнул кнопкой пульта, и певец умолк на полуслове. Серый пошевелился и застонал. Второй лежал молча.

Лиля появилась минут через десять, сильно накрашенная, в темных очках и каштановом парике, в черном свитере со стоячим воротом и коричневом кожаном жакете. С кожаной сумкой с вещами и маленькой золотой торбой на длинном ремешке. Шибаев был занят тем, что пытался вставить назад выбитую раму. Это ему почти удалось – если не пытаться открыть окно, рама продержится какое-то время. Если бы не трещины на стекле, то вообще было бы незаметно. Они спустились по лестнице – Лиля впереди, за ней Шибаев. Вышли на улицу.

– Ты можешь пока побыть у своей подружки в Майами? – спросил Шибаев.

Лиля пожала плечами – могу.

– Ее парень с Брайтон-Бич?

– Американец.

«Тем лучше», – подумал Шибаев. Они сели в такси, он сказал: «В аэропорт», и машина тронулась. Грег молчал, в зеркальце пассажиров не рассматривал. Хотя не мог не заметить опытным глазом таксиста-психолога, что у пассажиров есть проблемы.

Он привез их к терминалу, откуда летали внутренние рейсы, затормозил у высокого бордюра и сказал индифферентно:

– Могу вернуться за вами. Вы ведь остаетесь? Скажите, когда.

– Не нужно, – ответил Шибаев, – спасибо.

– Я могу запарковаться и подождать. – Грег не собирался отступать, лицо у него стало строгим – сервис превыше всего.

– Я не знаю, когда рейс, – ответил Шибаев. – Спасибо.

– Тридцать, – сказал Грег разочарованно.

Шибаев снова дернулся со своей сотней, Грег развел руками. Лиля вытащила из торбы деньги и протянула водителю. Тот взял, покопался в бардачке, нашел не особенно свежую визитку.

– Возьмите, вам же все равно возвращаться. – И, глядя на Шибаева грустными карими глазами, добавил: – Если бы ты знал, как меня достал этот Брайтон-Бич! Звони! – И уехал. Озадаченный Шибаев с минуту смотрел вслед машине.

Ближайший рейс на Майами был в семь сорок. У них оставалось в запасе около трех часов.

– Я не успел позавтракать, – сказал Шибаев. – И пообедать. Предлагаю все сразу! – фраза получилась какой-то глупой. – Пойдем, поговорим.

Лиля молча кивнула и пошла за ним, держась чуть позади, словно прячась за его спиной.

Им посчастливилось занять освободившийся столик в углу шумного кафе. Шибаев заказал гриль по-американски – громадную отбивную, полосатую от решеток, на которых ее запекали, жареную картошку и пиво. Лиля долго выбирала. Потом сказала: «Я не хочу». – «Надо, – ответил Шибаев. – Можно омлет… и вино. Хочешь? – Она кивнула. – Красное?» – Она снова кивнула.

И только сейчас, ожидая, когда принесут заказ, они посмотрели друг на друга. Дальше делать вид, что ничего не случилось, было просто неприлично.

Лиля сняла темные очки и взглянула на него в упор. Ему казалось, что в молодой женщине, сидящей напротив, ничего не осталось от вчерашней недалекой и доверчивой девушки.

– Прости меня, – начал Шибаев покаянно. – Я не думал, что так получится. – Правильнее было бы сказать, что он просто забыл о ней в ту минуту. – Они искали меня, ты ни при чем…

Слова его звучали неубедительно. Он походя разрушил непрочный мирок этой девушки, неустойчивое равновесие, удерживавшее ее на плаву здесь, в чужой стране, и теперь просил прощения. Ну простит она его, и что дальше? Если простит… На Брайтон-Бич дорога ей заказана.

– Ты убил Лёньку? – спросила она.

– Нет. Мы сидели вместе, он выпил лишнее, пошел в туалет. Через тридцать минут я пошел посмотреть, где он, и нашел его в кладовке. Мертвого. Мне пришлось уйти…

– Зачем ты приехал?

– Найти одного человека.

– Ты из мафии?

Хороший вопрос! Шибаев и сам не знал, из кого он.

– Я сам по себе, – ответил он. – Свободный художник.

– Киллер?

– Нет! Ну и фантазия у тебя, – он попытался засмеяться, но получилось плохо.

– А Лёнька зачем? – она по-прежнему смотрела ему в глаза, и во взгляде ее не было тепла.

– У него связи. А теперь его убили, и я… вроде как сел на мель.

– А когда ты его найдешь, этого человека, что ты с ним сделаешь? Убьешь?

– Моя задача – его найти. Точка. – Шибаев вспомнил своего друга Джона Пайвена, который в конце каждой фразы говорил: «Точка». – Лиля, – сказал он, накрывая ее ладонь рукой, – прости меня, дурака. Я и сам не знаю, как это получилось, что я как последняя шавка… Я был уверен, что тебя не тронут. Я виноват, бросил тебя, не остался с тобой. Я втравил тебя в чужие разборки. Все складывается по-идиотски…

Детский лепет. Он был противен сам себе. Даже голос у него стал какой-то жалкий. Человек, который оправдывается, редко сохраняет достоинство. Что бы он сейчас ни сказал Лиле, уже ничего не изменишь.

– Спасибо, что вернулся, – сказала она тихо. «Лучше бы дала по морде», – подумал Шибаев. – Я знаю одного из них, Серого. Он цеплялся ко мне раньше. Анечка однажды его отбрила. Это такая подлая мразь, такая мразь… – Она заплакала. Шибаев поднес ее руку к губам. Она плакала, всхлипывая и промокая слезы салфеткой.

– Ну, все, все, – бормотал Шибаев, – поживешь у подружки. Как ее зовут?

– Мила, – продолжая всхлипывать, ответила Лиля. Она начала приходить в себя. – А ты куда теперь?

Шибаев пожал плечами.

Им принесли американский гриль и омлет, и Шибаев набросился на еду. Последний раз он ел почти сутки назад. Лиля нехотя клевала омлет, запивала вином.

– Полетели со мной, – вдруг сказала она.

– Лилечка, не могу. Я думаю, тебе лучше держаться от меня подальше. Запиши мой телефон, – ответил Шибаев, – позвонишь, как долетела. И еще… – Он протянул ей конверт с частью своих «командировочных».

– Не нужно, – Лиля вспыхнула. – У меня есть.

– Бери, – он насильно сунул деньги ей в сумочку.

– Ты спросил, не хочу ли я вернуться, – вспомнил Грег.

Они сидели в пустом китайском ресторанчике, из тех, по которым Шибаева в свое время таскал Джон Пайвен. Полутемный небольшой зал, дремлющий за стойкой бара китаец, знающий по-английски три-четыре слова. Не очень чистые столы, не очень приветливый официант. Но еда вкусная и цены доступные. Они заказали сначала китайское пиво, а потом саке.

– Ты когда-нибудь пил саке? – спросил Грег. – Давай закажем. С пивом.

– Саке? У них тут есть саке?

– У них есть все. Суши есть. Сырая рыба, тунец. Хочешь? Скоро пельмени освоят и котлету по-киевски. Конъюнктура.

– Рыбу не хочу. Давай саке, – согласился Шибаев, которому хотелось напиться.

– Знаешь, я читал в книжке одного нашего японоведа, что нет ни одного человека в мире, которому бы нравилось саке. Согласен. Гадость. Но забирает легко и нежно. А пиво – вообще цимес!

Они выпили теплую японскую водку из белых фарфоровых стаканчиков, запили холодным пивом. Шибаев почувствовал, как отпускает сжатая пружина внутри, предметы теряют отчетливость, а углы зала мягко проваливаются в пустоту. Старый китаец за стойкой бара сидел, не шевелясь, как изваяние из слоновой кости. Официант исчез навсегда. Их было здесь только двое. Дымилась саке, пахла китайская еда, пряно и сладко…

– Куда вернуться? – вопросил Грег, глядя на Шибаева. Тот не отвечал, и Грег ответил сам: – Некуда, Саша, пойми, некуда!

Теперь до Александра стало доходить, зачем он вцепился в него мертвой хваткой. Душа Грега жаждала роскоши общения, сладкого полупьяного трепа, когда каждая мысль – и перл, и открытие, и обобщение, когда собеседник – родственная душа, ближе которой никого нет, когда разговор перескакивает с политики на историю и прочитанные книги, вспоминаются старые друзья – иных уж нет, а те далече, – разбросанные жизнью кто куда, когда проводятся фантастические параллели, которые можно объяснить исключительно расторможенностью сознания, вызванного волшебным эффектом саке и пива. Все вышеупомянутое было дома, в России, а здесь этого нет. Здесь все разговоры крутятся вокруг денег, денег, денег, моргиджей, иншуренсов[10], снова денег, моргиджей и иншуренсов. Все!

– Ты не представляешь, Саша, как пусто! – жаловался Грег. – Деньги, жратва. Деньги, жратва. Кэш. Советские газеты писали правду, а мы им не верили. Мы в наше время даже не вспоминали о деньгах. Мы сидели на кухне у Павлика Зварича, пили водку и решали задачи мироустройства. Разве мы говорили о деньгах? Я представлял себе, как приеду в Питер, соберутся ребята… девочки и, как когда-то, двадцать лет назад… больше! Ничего у нас не было – ни денег, ни жилья приличного, я о дубленке мечтал… А какие мы были счастливые! И все было впереди. А сейчас столько перемен, демократия… А Венька лысый! – Грег рассмеялся. – Представляешь, Венька – лысый! И под каблуком у супружницы, идиот. А Павлик Зварич умер, спился. Я собрал, кого смог, поехали на могилу куда-то в пригород, еще подумал – тут, наверное, дешевле. У него никого не было. Деревянный столбик, как у безымянного солдата. Ветер, снег с дождем, замерзли к чертовой матери. Кладбище какое-то выморочное, бедное, линялые бумажные цветы… Я в яму провалился – водой могилу размыло, вообще без опознавательных знаков. А какой был красавец! Девочки проходу не давали. Положили цветы, белые хризантемы, их тут же снегом засыпало. После такого только напиться!

Володька Сац, умница, голова – Дом советов, доктор экономических наук. Директор его из института ушел на повышение в администрацию, советником по экономическим вопросам, и Володьку за собой потянул. Квартира, машины, дача… полный комплект. Квартира шикарная, был я у него, сидели на кухне, пили коньячок. Он говорит, ну, беру я, все берут. Беру и боюсь… Думаю, кончится же эта малина когда-нибудь, призовут к ответу. Знаешь, Саша, они со мной не стеснялись. Я приехал и уехал, и уже до конца жизни вряд ли свидимся. Ты не поверишь, говорит Володька, бывает сижу ночью за своим письменным столом, бутылка коньяку рядом, и вывожу на листке: «Я боюсь… Я боюсь… Я боюсь…» Сверху донизу. Переверну листок – и снова. Крыша едет, а не вырвешься… – Грег замолчал и задумался. Потом сказал: – Не хочу я туда возвращаться, Саша. Некуда. Дружба, любовь, искренность… ничего не осталось. Деньги. Бизнес. Секс. Террористы. И людей я перестал понимать. Вот послушай, – Грег разлил саке, пододвинул стаканчик Шибаеву, чокнулся. Выпил залпом, скривился. – Была у нас одна девочка, так, ничего особенного, серая мышка, за мной бегала. Работала в библиотеке, ее мама как-то привела к нам домой чуть ли не с улицы, хотела познакомить с Юриком. А она в меня влюбилась… Ну, я – ноль внимания, за мной и не такие бегали. А сейчас встретил ее – такая же, почти не изменилась. Бежит куда-то, вся просто светится. Что, спрашиваю, да как, все такое. Оказывается, она безработная, одинокая, квартиру городскую сдает, а сама живет с мамой на даче, в основном, на мамину пенсию, потому как «квартирные» деньги идут брату – у него семья большая. Пишет стихи и даже издала одну книжку. Всякие частушки, рифмованные тосты, поздравления… Ерунда, одним словом. Рифмы, говорит, так и лезут из меня. И еще переводит – из Шекспира, Байрона, Китса. Рассказывает, а сама замерзла, носик покраснел. У меня в горле комок, так ее жалко. Оля, говорю, выходи за меня, а? Она даже не удивилась, отвечает – я в Америку не поеду! Почему, спрашиваю. Когда уезжал, мне завидовали до зеленых соплей. Я не могу без родины, отвечает. Безработная, плохо одетая… И подумал я, Саша, – а может, она права? Родина одна ведь. И чего-то я в жизни, наверное, не понял. А она поняла. Или это типичная русская леность и пофигизм? Мир рушится, а она Байрона переводит. Она в нищете Байрона, а я был плохим режиссером, потом плохим снабженцем, теперь вот, сам видишь… Цветы запоздалые… Стараюсь не думать, а нет-нет да и мелькнет мысль – неужели время собирать камни? Так быстро? Марлон Брандо, старый, толстый и больной, сидел на своем острове в Океании, смотрел свои фильмы, плакал и пил, как лошадь. А я сижу здесь, в дешевой китайской забегаловке, за океаном, пью саке, которое и не люблю даже. А она там… Байрона переводит!

Грег вытер слезы салфеткой, разлил остатки саке в стаканчики. Потянулся чокнуться, и тут подал голос шибаевский мобильник.

Звонила Лиля. Долетела, встретилась с подружкой. Все в порядке. Она замолчала и только дышала. Шибаев натужно выразил радость по поводу благополучного перелета и после паузы сообщил, что был в квартире, убрал и захлопнул дверь. Ключ забрал с собой, как и договаривались. Лиля сказала спасибо. Шибаев мучительно искал какие-то хорошие слова и не находил. Ему казалось, что к его ноге привязан груз, лишающий его маневренности. Он был виноват перед этой девушкой, и это делало его заложником. Чертыхаясь в душе, фальшивым тоном пожелал ей не скучать и хорошо провести время. Запиши телефон, сказала Лиля грустно. Он стал шарить в карманах. Грег подсунул ему шариковую ручку и салфетку. Шибаев вкривь и вкось нацарапал на мягкой бумаге десяток цифр, пообещал позвонить, и сеанс связи, наконец, закончился.

Грег уже разливал саке из нового фарфорового кувшина. Они чокнулись. «За женщин! – сказал Грег. – За совпадения». Они выпили. Потом – за родителей. Грег рассказал, что его отец – счастливый человек – после восьмидесяти трех лет безбожия пришел, наконец, к Богу и повесил на него все свои страхи, тревоги и прошлые обиды. Освободился, ходит в синагогу, беседует с другими стариками о смысле жизни.

– Я тебя с ним познакомлю, – пообещал Грег. – И папа расскажет тебе притчу о маленьком мальчике Довике. Подлинную историю, случившуюся в семействе одного знакомого раввина. Папа всем ее рассказывает, а я завидую и жалею, что я не маленький мальчик Довик…

Они допили саке. «Хорошо посидели, – сказал Грег, – в спокойной обстановке. Люблю эту китайкую забегаловку за покой и честную бедность, в наших шалманах разве поговоришь?»

Шибаев заикнулся было о гостинице. Но Грег и слушать не захотел. «Не свисти, ночуем у меня, – сказал он заплетающимся языком. – Дом пустой! Полно места. Ты знаешь, мы в Питере жили в двухкомнатной хрущевке. Родители в спальне, мы с братом в гостиной. Он на диване, я на раскладушке. Представляешь, Саша, детство и юность на раскладушке!» – «У тебя свой дом?» – спросил Шибаев. «Юрик купил. Он у нас миллионер. За что мне нравится эта страна… – Грег остановился, взял Шибаева за рукав. – Тут, если у тебя есть мозги, – он постучал себя по лбу костяшками пальцев, – ты сделаешь карьеру. Ты вылезешь из дерьма. И тебя не будут бить по рукам и кричать: будь как все, ты что, самый умный? Великая страна Америка…»

Шибаев снял номер в гостинице «Марта Вашингтон», на углу двадцать третьей улицы и Лексингтон-авеню. Узкая, как нора, комната на десятом этаже с окном, упирающимся в серую глухую стену соседнего здания, не внушала оптимизма. Глубоко внизу, как в колодце, виднелись крыши домов пониже, с вентиляционными трубами – серые, ровные, монотонные площадки. Кое-где на крышах – крошечные садики с деревьями в бочках. Деревья довольно чахлые, продуваемые всеми ветрами. Еще ниже – ущелья улиц, в которых, кажется, царят вечные сумерки.

Комната обставлена небогато и насквозь пропитана сигаретным дымом. Большая кровать в центре, белое покрывало в розовые цветы, ковровое покрытие тускло-коричневого цвета. Комод, телевизор, прикроватная тумбочка с лампой и пепельницей. И ванная комната – маленькая, с потускневшим краном и линялой занавеской. Не «Хилтон», зато по карману. Ему казалось, что в этой гостиничке он превратился в невидимку. Никому нет до него дела. Никто его не видел. Здесь он дождется звонка от Заказчика, здесь наметит план охоты на «зверя». Большой город небоскребов вобрал его в себя и превратил в ничтожно маленькую величину. Именно здесь он переведет дух и обдумает свое положение. Ему всегда лучше думалось на ходу. Он будет бродить по улицам Манхэттена, не опасаясь быть узнанным ни полицией, ни людьми зверя, которые его тоже разыскивают.

Мне бы какую-нибудь зацепку, думал Шибаев, имя, адрес, намек… хоть что-нибудь. Можно разыскать Серого или того, другого, и выбить из них имя, но было у Александра чувство, что козырный мужик Прахов не станет связываться с таким босяком, как Серый. Не тот уровень. За Серым – целая цепочка людей, и пройти по их головам безнаказанно Шибаеву вряд ли удастся.

Он улегся на кровать поверх покрывала и не заметил, как уснул. Проснулся около пяти. Желудок заявлял о себе сосущей пустотой. Шибаев напился воды из-под крана в ванной. Посмотрел на себя в зеркало, провел рукой по жесткой щетине. Взгляд у человека в зеркале был настороженный и угрюмый. При виде типа с таким взглядом хочется ускорить шаг и перейти на другую сторону.

Он вышел из гостиницы на темноватую неширокую улицу с горами мусора вдоль тротуара – черными полиэтиленовыми мешками и всякой старой рухлядью, вроде ободранных кресел, диванов, холодильников, телевизоров и компьютеров, свернутых в коконы грязных ковров. В неподвижном воздухе висела тяжелая вонь помойки.

В занюханной пиццерии он заказал порцию пиццы с грибами и колбасой пепперони, оказавшейся неожиданно вкусной. Запил он ее стреляющей в нос пепси-колой, которую презирал. Но сейчас не мог не оценить приятного сочетания соленой и горячей пиццы и ледяной пепси-колы.

Он вышел из кафе и пошел куда глаза глядят, сунув руки в карманы. Вышел на Парк-авеню и повернул направо. Впереди на громадном здании, перегораживающем улицу, сияла красным надпись «Метлайф»[11] и где-то рядом, насколько он помнил, находился Гранд Сентрал – вокзал, откуда можно уехать в городок Уайт Плейнс, где живет его бадди Джон Пайвен. Если и крутилась у Шибаева мысль повидаться с Джоном и заодно попытаться кое-что выяснить у него, то после убийства Лёньки она испарилась без следа. Александр сам превратился в зверя, и самое лучшее для него – ходить малыми тропами и не лезть на рожон.

На Сорок второй улице он свернул к Ист-ривер. На берегу реки, отражаясь в ее водах, стояла плоская, зеленоватая из-за обилия окон, тридцативосьмиэтажная плоская стела ООН. Металлическая решетка вокруг, двор с дырявой скульптурой – что-то авангардное – посередине бассейна разноцветные флаги на флагштоках. Парк, закрытый для посетителей. Сквозь решетку виден плоский угловатый Георгий Победоносец, пронзающий Змия, построенный из куска ракеты «Першинг».

Грег, как и обещал, появился через час. Поднялся к Шибаеву в номер, огляделся, выглянул в окно, полюбовался кирпичной стеной напротив. Выражение лица его было красноречивее слов. «Зато Манхэттен», – только и сказал он, плюхаясь в задрипанное кресло в углу.

– Люблю я Манхэттен, Саша, – сказал он. – Совсем другая жизнь. Кипит, бьет ключом, темп. Дух другой, демократия в действии.

– Демократия? – переспросил Шибаев.

– Она самая. И свобода. Даже в мелочах. Никому нет дела до того, как ты одет, никто никого не встречает по одежке, никто не подсматривает в замочную скважину. И самое главное, никто никого не знает. Отсутствует дух великого совкового общежития, на всем здоровая печать махрового индивидуализма. Я бы рванул сюда на рысях, так меня соотечественники достали, не поверишь. Филиал нерушимого и могучего из дурного сна!

– И что мешает?

– Недостаток зеленых. Лень и непредприимчивость. Привычка жрать вовремя и полный холодильник. И своя комната – мечта всей моей юности. Знаешь, я даже девочку не мог привести домой, жались по подъездам, – он задумался на миг, потом сказал: – Сейчас тоже не могу, мама не перенесет. Правда, мотелей полно. Пошли, посидим где-нибудь.

Они нашли небогатый ночной ресторанчик, пустой в это время. Еды почти не было – под стеклянным колпаком витрины одиноко лежали в металлическом судке нежно-розовые полоски жареного лосося, греческий салат и яблочный пирог. И пять-шесть сортов пива в шкафу-холодильнике. Заспанный латинос молча разложил на тарелки рыбу и салат, положил на поднос завернутые в салфетки вилки и ножи. Грег достал из холодильника четыре бутылки темного пива «Black and tan», и они удобно расположились в углу зала.

Грег, оглянувшись на официанта, достал из кармана кожаной куртки бутылку водки. Разлил пиво по пластиковым стаканчикам, долил водки.

– Ты знаешь, Саша, – сказал, поднимая стакан, – я рад, что мы встретились. Теперь я могу чаще заскакивать на Манхэттен. Давай за встречу!

Они чокнулись. Звук получился никакой. Выпили. Грег, не откладывая в долгий ящик, тут же повторил, и они снова выпили.

– Хорошо! – выдохнул Грег, принимаясь за рыбу. – Ты чего такой скучный, Сашок? – спросил он с набитым ртом. – Жизнь прекрасна и удивительна! – Выпуклые карие глаза его и даже большой кривоватый нос светились энтузиазмом.

Шибаев молча орудовал ножом и вилкой. Ему не хотелось разговаривать. Бессмысленность и неопределенность его пребывания в Нью-Йорке, а также неизвестность вгоняли его в состояние, близкое к депрессии. Он с удовлетворением почувствовал, как потеплело внутри, и пустой зал стало заволакивать легкой дымкой. Задача, стоявшая перед ним, вдруг стала казаться вполне выполнимой. Во всяком случае, наметился сдвиг и хоть какое-то подобие действия. Завтра он вплотную займется поисками адвоката. Так он говорил себе, в глубине души прекрасно понимая, что если тот не дурак, то телефона его в справочнике нет. А Роговой далеко не дурак, и не нужны ему неожиданные встречи при такой биографии. Береженого бог бережет.

Шибаев так углубился в свои мысли, что забыл о госте. Грег с удовольствием жевал салатные листья, поглядывал на него.

– Свобода, – сказал он удовлетворенно и достал из-под стола бутылку. – За тебя! Закусывай, Сашок. Как из плена вырвался. У нас третий день трагедия – мама застукала Юрку в порносайте! Пацану за полста перевалило, а она думает, что сынок все еще девственник.

– Ты же сам говорил, что у него никогда никого не было, – вспомнил вяло Шибаев.

– Один раз было, я недосмотрел, – захохотал Грег. – Родители уехали по путевке в дом отдыха, а мы с Юркой остались на хозяйстве. Ну, грех было бы не воспользоваться случаем. Мы и прогудели целые две недели, и одна из девчонок – не помню даже, кто ее привел, – лишила Юрку невинности. Этот придурок на другой день сказал мне, что она – непорядочная женщина, потому что позволила себе… всякие вещи, которые порядочная женщина себе не позволяет. Я, каюсь, растрепал по пьяной лавочке всей честной компании – мы так ржали, что слышно было на улице. Эх, времечко! А бедная мама до сих пор уверена, что Юрик в принципе не знает, что это такое. А тут такой шок – порносайт! Ее гениальный мальчик, такой чистый и невинный, в этой грязи… Ты не поверишь, как будто покойник в доме. У меня и так крыша едет, а тут и смех и грех. – Грег помолчал, глядя в стол. Потом сказал: – Я сейчас пивка свеженького! – встал, покачнувшись, и пошел к холодильнику.

Они снова выпили – за успех, «чтоб нам всем было хорошо», за взаимопонимание и дружбу между народами. После последнего тоста Грег вдруг сказал слегка заплетающимся языком:

– Брось, Сашок, все образуется… У тебя все получится. Не сомневайся. У меня глаз – алмаз, таксеры все психологи, а я еще и киношник, хоть и докумен… талист. Ты думаешь, я не знаю, кто ты?

Обалдевший Шибаев немедленно протрезвел и невольно оглянулся.

– Что ты знаешь? – спросил он. – О чем ты? – У него промелькнула мысль о том, что Грег мог видеть его фотографию в какой-нибудь газете с призывом ко всем честным обывателям сообщить куда надо, если что.

– Убийство, драка, устранение девушки-свидетеля… – стал перечислять Грег, заглядывая в глаза Шибаеву, загибая пальцы на левой руке. – Ты, Сашок, как желтая субмарина, залег на дно. Закопался в ил. Затаился. Ждешь! Я с полоборота секу, я сразу понял, кто ты!

– Откуда ты… – Шибаев от неожиданности даже не смог сформулировать фразу. – Что ты понял? Какое убийство?

– Безопасность! Эсбэ! – произнес небрежно Грег. – Выправка, взгляд, походка, привычка носить оружие. Майор? Полковник?

– Пока нет, – ответил Шибаев, не зная, смеяться ему или плакать. – Ну и фантазия у тебя!

– Я когда-то пробовал писать детективы, психологические триллеры, – признался Грег. – Правда, не нашел издателя, а на свои не хотелось, да их и не было. Детей кормить надо. Еще по одной? – Как фокусник вытаскивает кролика из рукава, он вытащил из другого кармана непочатую бутылку.

– Хватит, – неуверенно сказал Шибаев, не решивший, как относиться к словам Грега.

– Не смеши меня! – ненатурально рассмеялся тот. – Одна бутылка на двоих здоровенных мужиков! Поехали!

И они поехали.

«Гори оно все синим пламенем, – подумал вдруг Шибаев. – Пойди туда, не знаю куда, найди того, не знаю кого… – Он почувствовал, как стала зарождаться злоба на беглого мужика Прахова. – Ну, подожди, – невнятно крутилась мысль, – я тебя достану, сволочь!»

Грег так настойчиво и проницательно заглядывал в глаза Шибаеву, что тому в конце концов стало смешно – психолог хренов!

– Сюда много народу рвануло, – вел свое Грег. – С бабками, начали раскручиваться, крышуют, отмывают, сводят счеты, заметают следы. После выучки в Союзе, после нашей паспортной системы и прописки, наших тюрем, Америка для них, как кондитерская лавка, а копы – те еще лопухи. Страна непуганых дураков, бенефиты, пособия, социалка, благотворительность. И лойера́ – пальцы в рот не клади – оттяпают, пираньи. Любого отмажут. Такой свободы, как в Штатах, нигде нет! Ты что, связника ждешь? – Вопрос прозвучал так неожиданно, что Шибаев непроизвольно выпрямился и снова оглянулся.

– Никого, – успокоил его Грег. – Я слежу.

Шибаев рассмеялся.

– Ты и правда книгу написал?

– Не веришь? – встрепенулся Грег.

– Верю, – ответил Шибаев. – А связник погиб, – произнес он вдруг.

Грег, приоткрыв рот, долгую минуту присматривался к Шибаеву. Потом спросил:

– Лёнька Телефон?

Александр обалдел окончательно и от неожиданности кивнул. Он был уверен, что его слова о связнике Грег воспримет как шутку. В голове клубился туман от выпитой водки, и обычная ментовская подозрительность изменила ему. А кроме того, он устал от одиночества. Грег удовлетворенно откинулся на спинку жесткого пластикового стула. «Я знал», – было написано на его физиономии.

Некоторое время они рассматривали друг друга новыми глазами.

– Слушай, – начал Грег, – а девочка с тобой?

– Какая девочка? – удивился Шибаев.

– Которую ты провожал в Джэйэфкей[13]. Певичка из «Старой Аркадии».

– Девочка случайная, – ответил Шибаев и чертыхнулся мысленно – неужели так наследил?

– Я всех у нас знаю! – заявил Грег. – Если Лёньку убрали, то тебя отрезали. И теперь ты упал на дно и ждешь, пока позвонят и дадут новую наводку. И стараешься не шуршать.

– Ты действительно всех знаешь? – спросил смирившийся Шибаев.

– Ну… почти. Давай погоняло!

Шибаев снова рассмеялся. Феня подходила Грегу, как корове седло. Александр представил себе, как общались друг с другом персонажи криминального романа Грега и хмыкнул.

– Роговой Владимир Леонидович, – произнес он медленно, все еще полный сомнений.

– Роговой? – повторил Грег, нахмурясь. – Роговой… Роговой… Нет! Не знаю. А что, он у нас, на Брайтон-Бич?

– Необязательно. Может, в Майами или… где угодно. Меня вообще-то больше интересует его клиент. Роговой – адвокат, связанный с одним… – он замялся, не зная, как определить Прахова, и не решаясь сразу назвать его имя.

– Фраером, – подсказал Грег.

– Именно, – Шибаев хватил кулаком по столу – не то восхищаясь интуицией Грега, не то от беспомощности. – Адвокат Роговой – все, что у меня есть. Почти.

– А что еще? – немедленно заглотил наживку Грег.

Шибаев испытующе смотрел на него, прикидывая, насколько он может быть опасен, если довериться ему. Грег с его знанием местных обычаев и нравов мог оказаться полезным с его неистребимым любопытством, коммуникабельностью и пацанизмом.

– Что еще? – настойчиво повторил Грег.

– Банковский счет, – ответил Шибаев, решившись.

– Рогового? – уточнил Грег.

– Не совсем. Банковский счет фонда «Морнинг Стар», с которого Роговой перечисляет деньги в Россию родственнице этого фраера. Адвокат – единственный выход на него. Кстати, дома его звали Прахов. Вряд ли он здесь под своей фамилией, но всякое может быть. Если я достану Рогового, то… сам понимаешь.

– Что на нем? – спросил Грег.

– На нем много чего… кровь, – ответил Шибаев туманно и поймал себя на мысли, что и сам не знает, в чем провинился Прахов.

Грег задумался, барабаня пальцами по столу. После продолжительного раздумья спросил:

– Какой банк?

– «Чейз Манхэттен», – ответил Шибаев.

Грег снова задумался. Достал из внутреннего кармана пиджака ручку, протянул Александру.

– Пиши номер счета!

Шибаев взял ручку, положил на стол.

– Что ты собираешься делать?

– Активизирую брата, – ответил Грег. – Юрка в этом деле гений. Взломать банк ему, как нормальному мужику триппер поймать.

– А он согласится? Могут быть неприятности.

– Вряд ли. Нас же не бабки интересуют. Никто и не заметит. Согласится? Я и спрашивать не буду. Просто поставлю перед ним задачу… заинтересую. Юрик, как пацан, для него главное, чтобы было интересно. Челлендж[14]. Я иногда ему завидую – отгородился от мира, и все ему по фигу.

Роговой Владимир в телефонных справочниках не значился, что и требовалось доказать. Шибаев теперь ждал звонков не только от Заказчика, но и от Грега. Тот сказал – через пару дней, жди. Ждать было невмоготу. Шибаеву казалось, что он сидит в Нью-Йорке уже целую вечность. Ему осточертело гулять по улицам. Расставшись с Грегом, он провалялся весь день в постели, и лишь под вечер заставил себя подняться. Вяло помахал руками, побоксировал воздух, присел несколько раз. Принял душ. Открутил холодный кран на полную катушку и, сцепив зубы, выдержал минуты три, словно мстя себе за ночные излишества, тоску и распустеж. Пробкой выскочил из-под ледяных струй, яростно растерся махровым полотенцем. Достал свежую рубашку от Зиновия. Глядя на себя в зеркало, сказал:

– Хватит, понял? Хватит! Звони Заказчику, извинись и… скажи, что прокололся ты с Лёнькой Телефоном, что слабо тебе выйти на адвоката Рогового и Прахова фиг достанешь. Слабо тебе, Шибаев, стать международным агентом, рылом не вышел. И собирайся домой подобру-поздорову, пока есть на что купить билет. И молись, чтобы никто тебя не ждал в аэропорту, спросить за Лёньку.

Он бездумно шагал по ночным улицам, сунув руки в карманы, подняв воротник куртки – было довольно прохладно. Шаги его гулко отражались от стен домов, и эхо, усиливая, подхватывало звук, создавая особый «городской» стереоэффект.

Впереди показалась идущая навстречу женщина – тонкий неверный в полумраке силуэт. Завидев Шибаева, она замедлила шаги и прижала к себе сумочку. «Инга!» – тряхнуло его током. Удивительно, но он почти не думал о ней последние дни. Казалось, ему было достаточно знать, что она где-то здесь и он может увидеть ее как только освободится. Вдруг ему пришло в голову, что он не знает ее фамилии, и чувство, близкое к отчаянию, захлестнуло его. Оказывается, мало быть в Нью-Йорке, нужно еще знать о человеке хоть что-то. Он остановился – ему не хотелось двигаться. Женщина метнулась в другую сторону и побежала, цокая каблуками. Шибаев стоял посреди тротуара, один в чужом городе, неприкаянный и беспомощный. Звезд не было, но зато светила луна. Ясный холодный свет придавал жесткость окружающему миру, и предметы виделись по-другому – строже и значительнее. Двухмерный черно-белый мир без полутонов был беспощаден, пуст и гулок. Эхо обрывком старой газеты металось в пустоте.

Он вышел на Пятую авеню, как раз напротив Публичной библиотеки, уселся на холодные ступени рядом с каменным львом. Манхэттен сотрясала мелкая дрожь от тысяч работающих кондиционеров, машин, генераторов, холодильников. Город жил своей жизнью помимо человека – у него был пульс, бьющийся в заданном ритме, кровью в проводах-венах бежал электрический ток, и поддерживалась постоянная температура – из теплого нутра извергались облака белого пара. Шибаев подумал, а сколько бы протянул город, если бы вдруг исчезли люди? Когда стали бы останавливаться моторы и гаснуть огни? Когда замерла бы навсегда дрожь теплого нутра? Через день? Неделю? Месяц?

Ночные визиты Грега стали входить в привычку. Он появился около двух, возбужденный, сияющий и важный. Упал в кресло, молча уставился на Шибаева. Нагнетал обстановку. Александр так же молча смотрел на него. Грег не выдержал первым. Он покопался во внутреннем кармане куртки, вытащил сложенный листок бумаги и широким жестом бросил на стол рядом с телевизором. Листок, не долетев, плавно опустился на пол. Шибаев поднял его – на нем было всего три строчки – фамилия, адрес, телефон. Ирина Яковлева, 38 Эванс стрит, Бруклин, телефон 345–876.

Он посмотрел на Грега – «знай наших» изобразил тот на физиономии.

– Как тебе удалось? – только и спросил Шибаев. У него мелькнула мысль, что Грег его разыгрывает, но тот выглядел таким искренним, что Александр устыдился.

– Элементарно. Подсунул Юрику инфу про фонд и попросил узнать имена «грантоедов». Через два часа Юрик выдал результат. Я сразу не позвонил, хотел проверить кое-что.

– Как ты объяснил ему…

– Он ни о чем не спросил, – перебил его Грег. – Это же Юрик. Фонд переводит деньги трем адресатам в России и Украине и одному здесь. Кстати, координаты Рогового тоже есть. Он живет в Палм-Бич, Флорида. Можно, конечно, смотаться туда, но… Короче, я предлагаю начать с Ирины. Кроме того, главный подозреваемый скорее всего в Нью-Йорке, здесь легче крутить бизнес. Как я себе это представляю… – Грег прищурился.

– Послушай, – сказал, наконец, Шибаев, – спасибо за информацию, но дальше я сам. И вообще…

На лице Грега отразились такие изумление и обида, что он немедленно заткнулся.

– А я? – спросил Грег горько. – Ты же ничего здесь не знаешь. Ты хоть понимаешь, что ты чужой и бросаешься в глаза? Там, где на меня не обратят внимания, ты как танк. Ты другой, Сашок, а мы здесь все свои. Так что спокуха. Я тут подсобрал кое-что…

– Зачем тебе это? – спросил Шибаев прямо.

Грег задумался. Потом сказал:

– Может, книгу напишу. «Как я был агентом СБ».

– А без булды?

Грег снова задумался. Лицо сделалось печальным и строгим. Казалось, он обдумывает, как бы это объяснить подоходчивее, чтобы собеседник понял – ну, там жизненная позиция, философия, внутренние порывы…

– Скучно, – сказал он вдруг. – Скучно, Сашок. Все обрыдло. Наверное, климакс. Даже бабы вроде как… не это самое. Не волнуют. Почти.

– Климакс? – опешил Шибаев.

– А то! Тут считается, что у мужиков тоже есть климакс. Или кризис среднего возраста.

– Это одно и то же? – невольно заинтересовался Шибаев.

– Для меня один черт. В Союзе о такой ерунде даже не думали. А тут крутишься в таком бешеном темпе, на каждом шагу стрессы, кризисы, срывы и нервные брейкдауны. Поверишь, детей с пеленок пичкают транквилизаторами.

– Но если такой темп, почему скучно?

– А хрен его знает! Тело крутится, а душа тоскует. Не хлебом единым… Кино хочется снимать свое.

– Спасибо, Грег, – снова сказал Шибаев, соображая, как бы поделикатнее отодвинуть нового друга подальше от возможных событий. – Но… ты понимаешь, это ведь не игрушки. – Сказал и поморщился – вышло не страшно и даже смешно. Наконец, сообразил: – Я не хочу бояться за тебя, понимаешь. Мне легче одному.

– У тебя есть оружие? – спросил Грег, пропустив мимо ушей его страхи.

– Мне не нужно оружие, – ответил Александр с досадой. – Я не собираюсь никого убивать. Мне нужно найти его, а не мочить. Я же говорил.

– Но он-то этого не знает, – резонно заметил Грег. – Если за ним след, то можешь быть уверен – охрана, электроника, всякие секьюрити-навороты, не сунешься.

– Мне не надо оружия, – Шибаев стал раздражаться. Ситуация выходила из-под контроля. Он вспомнил, как Грег настоял на том, что заберет его из аэропорта… и все-таки приехал. Он, видимо, был из той породы всюду сующих свой нос парней, которые не принимают ответа «нет». – Я не собираюсь взламывать его дом. Я ничего не собираюсь делать, понимаешь? Только адрес, черт бы его побрал! Адрес! Который я тут же передам и свалю отсюда.

– Понял, – моментально согласился Грег. – Нам нужен адрес. Но ведь никогда не знаешь заранее, правда? Мало ли что… ты же сам сказал, что не хочешь бояться за меня, значит, считаешь, что это опасно.

– Никогда не знаешь заранее, правильно. Мне не страшно засветиться, я сегодня здесь – завтра там, а ты останешься, у тебя семья.

– Ну, ладно, – сдался Грег, – давай пока без ствола, хрен с ним. Но тачку я тебе пригнал!

– Тачку? – изумился Шибаев. – Какую тачку?

– «Тойоту-кэмри», десятилетка, но бегает, как молодая. Тебе ведь нужна машина?

– Откуда машина?

– Какая разница? Ну, допустим, выиграл в карты. Не бойся, тачка чистая. И права Юрика прихватил на всякий случай.

– Юрик водит машину? – Шибаев невольно улыбнулся.

– Нет, конечно. Права я ему купил. С правами легче жить, не таскать же с собой паспорт.

– Ты считаешь, мы с Юриком похожи?

– Не очень, но Юрик здесь стриженый под ноль, так что, если особенно не присматриваться…

– А если меня заметут?

– Юрик скажет, что потерял их.

– А я что скажу?

– А ты не попадайся! Если не нарушать, ни одна собака не остановит. Это тебе не Россия. Здесь права человека на первом месте. – Похоже, у Грега имелись ответы на все вопросы.

Шибаев подумал, что машина ему, конечно, пригодилась бы. У него есть права – Заказчик позаботился, но пользоваться ими он не собирается, полагая, что его ищут. Но чужие права… это вообще маразм!

– В случае чего, тачку бросишь, – напомнил о себе Грег.

«Ладно, – подумал Шибаев, – если станет горячо, можно всегда сказать Грегу, чтобы не высовывался. Только вряд ли он послушает».

– Грег, – начал он, – я против. – Тот шевельнулся в кресле. – Я против, понимаешь! Мне легче одному. Но, если ты… Ты должен пообещать: никакой самодеятельности! Никаких игр в разведчиков. Это работа, понимаешь? Как всякая другая. Она тоже скучная.

– Обещаю, – тотчас же ответил Грег. – Будем считать, что я капитан.

– Капитан? – тупо повторил Шибаев. Он не поспевал за полетом мысли нового друга.

– Ну, ты – майор, а я тогда капитан. Кэп.

Шибаев с сомнением всматривался в Грега – тот начинал пугать его – здоровый мужик, в возрасте, четверо детей, а ведет себя, как пацан без тормозов.

– Я тут кое-что нарыл, – ответил Грег на шибаевский взгляд, полный сомнений. – Походил вокруг коттеджа персоны Ирины. Справа пустырь, участок купили под застройку. Сзади – патио. Слева – пустой дом, выставлен на продажу. Никто не услышит, в случае чего…

Шибаев только рукой махнул при последнем замечании. Через минуту спросил:

– Почему «персоны?»

– Так тут говорят – «Irina-person», или «Alex-person», в смысле «личность». Личность по имени Ирина. В общем, темная лошадка, сказать о ней нечего. Личность, и все. У нас иначе, у нас личность – это личность.

– Понятно, – сказал Шибаев, хотя не очень понял.

– Как действуем? – продолжал Грег деловито.

– Нужно подумать, – отозвался Шибаев, уже представляя себе, как действовать и собираясь сделать это без Грега. Больше всего ему хотелось, чтобы тот, наконец, ушел, остаться одному и повертеть ситуацию так и этак. Но не тут-то было!

– Думай, – согласился Грег. – А сейчас я предлагаю поехать на Эванс-стрит и посмотреть на дом и окрестности. Ну, там подходы, входы-выходы.

Активность «напарника» не переставала удивлять Шибаева – Грег был неутомим. Александр и сам собирался в разведку, но только утром. Он взглянул на электронные часы на тумбочке – четыре утра.

– Зато дороги свободные, – заметил Грег. – Заодно покажу, как ехать. По коням, Сашок! – он поднялся.

Шибаев последовал за ним, томимый предчувствиями, что еще наплачется с новым приятелем.

Было уже темно, когда они вышли из гостиницы. Инга, с осунувшимся заплаканым, зацелованным лицом, шла неровно, поминутно оступаясь, опираясь на руку Шибаева.

– Сашенька, – сказала она, – мне нужно идти… – Выскользнув из-под его руки, она призывно помахала желтому такси. Машина плавно затормозила у кромки тротуара. – Я позвоню!

Дверь захлопнулась, отсекая Ингу от него, такси, сверкнув красными огоньками, исчезло за поворотом. Шибаев остался один на темной, пустынной улице.

Он шел, куда глаза глядят, поддавая ногой пустые жестянки из-под кока-колы. Жестянки оглушительно тарахтели, катясь по асфальту.

Над Манхэттеном висела полная холодная луна. Шибаеву не хотелось назад в гостиницу. Ему не хотелось гулять. Ему не хотелось спать. Он с удовольствием напился бы, но магазины были закрыты, а напиваться в баре на виду у всех – какое уж тут удовольствие! Ему хотелось оглушить себя и избавиться наконец от докучных мыслей, поисков ответа на вопросы, на которые ответов не было…

Грег «отстрелялся» около полудня, сдал Тришу Елене Семеновне и сразу же позвонил Шибаеву. Но его мобильник молчал. Батарейки сели? Он позвонил в гостиницу. Там ответили, что клиент, видимо, вышел, так как не берет трубку, хотя ключ дежурному не вернул. Так что, «извините, сэр».

Грег почувствовал разочарование. Жизнь за последние дни сделала неожиданный виток, приобрела краски и вызывала интерес. Новый друг был именно таким, каким, с точки зрения Грега, и должен быть агент секретной службы. Замкнутый, немногословный, себе на уме, жесткий. Или жестокий. В том, что Лёньку Телефона замочил именно он, Грег ни секунды не сомневался. Не надо нас дурить! Девочка-танцовщица из «Старой Аркадии» тоже подозрительна. Мата Хари с Брайтон-Бич. Крутится в центре событий, за всеми наблюдает, со всеми знакома. Конечно, речь идет не о шпионаже – какой в наше время шпионаж! – а о криминале. О деньгах, уведенных из страны. Нераскрытых убийствах. У секретных служб длинные руки, достанут и за океаном. В эпоху глобализации, когда эти самые службы из разных стран плотно сотрудничают друг с другом, это все равно, что в сортир прогуляться.

Тут Грегу пришло в голову, что сотрудничеством в данном деле и не пахнет. Иначе Сашок не скрывался бы по сомнительным гостиницам и не ждал бы звонка с инструкциями, и с банком разобрался бы в два счета. «Значит, дело настолько сложное, – понял Грег, – что «волк-одиночка» вышел в плавание на свой страх и риск под глубоким прикрытием. Этого Прахова хотят найти и взять тихо, без шума и пыли. Пока он не попал в руки другой стороны – ФБР или даже ЦРУ[17]. Сотрудничество сотрудничеством, глобализация глобализацией, а табачок врозь. Ну и правильно, дело домашнее, нечего светиться. Тем более если речь идет о больших деньгах».

Сашок увез девочку-танцовщицу из того дома, притон, кстати, а не дом. Ему, Грегу, это прекрасно известно. Она была избита, похоже, он вырвал ее из лап… А те, чьи лапы, что с ними случилось? Превратились в трупы? Правда, пока тихо. Никаких слухов – он, Грег, был бы в курсе. Все были бы в курсе. Тут новости не передаются, а взрываются. Значит, все было проделано в гробовой тишине, извините за каламбур. Такому, как Сашок, свернуть шею, как… работа такая, одним словом. А он, дурак, предлагал ему пушку. Хотя, с другой стороны, пушка – вещь тоже необходимая в хозяйстве. Но, с третьей стороны, зачем Саше лишняя головная боль? Оружие – это уже серьезно. Из разряда спецэффектов. И шума много. Правда, лично он, Грег, предпочел бы пистолет, но у каждого свои профессиональные привычки. Тут ему пришло в голову, что он и стрелять-то не умеет. «Зато серые клетки работают, и с логикой полный порядок, – утешил себя Грег. – А раз так, то вполне можно обойтись и без грубой силы. Головой работать надо! Как Юрик. Взял и вычислил персону Ирину без всякого напряга…»

Грег не все рассказал Саше, решив, что тому всякие банковские тонкости по барабану, только запутают. Юрик пошел несколько дальше, решая поставленную Грегом задачу. Он определил, откуда поступают деньги на счет фонда «Морнинг Стар». Логично было бы предположить, что со счета скрывающегося Прахова. Тогда и дело, считай, было бы раскрыто. Но нет, увы. Деньги на счет фонда поступали со счета Рогового, что казалось бессмыслицей – зачем тогда нужен фонд? Отчисляй всем заинтересованным лицам со своего счета и радуйся жизни. Ан нет, создали фонд за каким-то хреном. Не за хреном, конечно, а по одной-единственной причине – Роговой хоть и перечисляет деньги в фонд, но деньги эти не его, а того же Прахова, который не хочет светиться. То есть Прахов дает деньги Роговому, тот в фонд, а оттуда уже заинтересованным лицам. И попробуй догони. Видать, серьезный мужик этот Прахов. Затаился. Ну ничего… Так даже интереснее. Можно еще более усложнить задачу – Юрик только обрадуется. Вычислить всех доноров, перечисляющих деньги Роговому. Среди них обязательно будет Прахов. Правда, и другие лица, причем, может оказаться, в изрядном количестве. Сложно, одернул себя Грег, особенно, если Прахов сменил вывеску. Ладно, решил он, пока отработаем персону Ирину. А там – посмотрим.

Жизнь действительно делалась интереснее на глазах и набирала обороты. Он еще напишет свою книгу! Подпевая Кобзону, Грег в самом радужном расположении духа колесил по Бруклину, подбирая пассажиров то здесь, то там. Даже исчезновение нового друга не особенно его огорчило – мало ли, куда тот мог отправиться. В музей Метрополитен, например, для повышения культурного уровня. Он же знает, что Грег выпал из обоймы на весь день. А завтра они наконец займутся делом. «Пойдут на дело!» – поправил он себя.

Легкий шелест сзади… Шибаев резко обернулся. В проеме распахнутой двери стояла женщина в черном, занимая собой все пространство. Ноги расставлены для устойчивости. Пышная словно наэлектризованная грива рыжих волос разбросана по плечам. Вытянутые вперед руки сжимают пистолет. Выражение лица… даже трудно определить с ходу. Злоба, торжество, радость. Одного в нем нет определенно – страха. Персона Ирина…

Дама молчала. Пауза затягивалась. Дурацкая ситуация. Шибаев шевельнулся, положив на тумбочку блокнот, который все еще держал в руке.

Ирина тут же скомандовала:

– Стоять! – Голос был резкий, неприятного тембра.

– Послушайте… – начал было Шибаев, но она перебила:

– Молчи, сука! Здесь ничего нет! Так и передай этому бандюку. То, что ты ищешь, в другом месте. Я не такая дура, чтобы держать бумаги дома. Руки!

– Мне не нужны ваши бумаги, – сказал Шибаев, поднимая руки и чувствуя себя при этом последним идиотом. Он шагнул к ней, и в тот же миг раздался выстрел. Ирина, не долго думая, шарахнула в него из пистолета. К счастью, промахнулась. Пуля, всхлипнув, ударила в стену на уровне его головы, чуть левее, чем нужно. Шибаев опешил – он не верил, что она выстрелит. Пистолет – не женское оружие. Женщина, как правило, долго думает перед тем, как пустить его в ход. И по закону жанра должна зажмуриться, нажимая на курок. Персона Ирина действовала по-мужски. Она не пугала его – нисколько не колеблясь, она сразу принялась палить. То, что Ирина промахнулась, случайность. Следующий выстрел ляжет в десятку.

– Послушайте, – начал он снова. – Мне не нужны ваши бумаги. Я искал номер телефона… одного человека.

Она презрительно фыркнула.

– Честное слово… Он связан с вами. Если вы мне сообщите его телефон, я уйду.

– Какого человека? – спросила она резко. – Кончай свистеть, шмак! Думаешь, я не знаю, что ты от него? Мало он мне горя принес? Он же сказал, что все, разбежались. Подонок, я, как чувствовала, с самого утра не в себе. Ну ничего, я тебя живым не выпущу! А ну, мордой к стене! – И, видя, что непрошеный гость медлит, снова выстрелила. Шибаев почувствовал легкий ветерок на щеке – пуля почти задела его. Он отшатнулся. – Ага, не нравится, – торжествующе засмеялась Ирина. – Все вы герои против беззащитной бабы. А против этого, – она качнула пистолетом, – попробуй, сунься. Давай, насилуй меня, падла! Давай! Распускай руки! Жаль, что самый главный подонок не явился с тобой! К стене! – В ее возбужденном голосе звенели истеричные нотки.

Шибаев повернулся к стене. А что ему оставалось делать? Увлекшись, персона Ирина подошла ближе. Продолжала говорить, распаляя себя, хотя, казалось, куда уж больше. Шибаев почувствовал резкий запах ее духов и еще жаркий, особый запах, свойственный крупным женщинам. Ситуация приняла неожиданный оборот. Полоса невезения продолжалась. «А ведь она пальнет», – почувствовал вдруг Шибаев. Почувствовал затылком и спиной – между лопатками. С такого расстояния невозможно промахнуться. Ну, идиот, влип! Сыскарь гребаный!

– Его зовут Прахов Константин Семенович, – предпринял он еще одну попытку.

Он слышал ее дыхание сзади. Сухой щелчок заставил его вздрогнуть – она взвела курок. Эта психопатка действительно собирается его убить! Нырнув куда-то вниз, он, извернувшись, прыгнул. Новый выстрел – снова мимо, куда-то в потолок, и в следующий миг он накрыл ее своим телом, прижимая к полу. Пистолет отлетел под кровать. Женщина закричала от боли и ярости и попыталась сбросить его. Она извивалась под ним и при этом выкрикивала ругательства, от которых покраснел бы одесский биндюжник. Шибаев чувствовал ее бурное горячее дыхание. Вдруг она плюнула ему в лицо, но ему чудом удалось отклониться. Тогда она укусила его в плечо. Он вскрикнул и залепил ей пощечину. Ему было уже не до церемоний.

– Подонок! Мразь! Сволочь! – Она вопила без перерыва, пиная его коленями.

Шибаеву ничего не оставалось, как усесться на нее верхом и залепить еще одну пощечину. При этом он удерживал обе ее руки в своей, так как фурия норовила вцепиться длинными красными когтями ему в лицо. Свободной рукой он закрыл ей рот, чтобы помешать еще раз плюнуть. Ирина, казалось, сошла с ума. Тело ее билось в конвульсиях от ярости, она выкрикивала непристойности, несмотря на зажатый рот. И наконец, укусила его за палец. Шибаев, озверев, сжал ее горло, и она стала задыхаться. Глаза ее вылезли из орбит, из горла вырвался хрип. В следующий момент тело ее обмякло, руки упали, стукнув кольцами о пол.

Опомнившись, он разжал руки, выпуская ее горло, испугавшись, что она умерла. На шее краснели следы его пальцев. Она судорожно, со всхлипом, втянула в себя воздух.

Шибаев поднялся, ощущая дрожь в коленях, в глазах потемнело. Утерся рукавом куртки. Сел на кровать. Ирина лежала на красном круглом коврике, растрепанная, в разорванной блузке, босая – слетевшие туфли валялись рядом. Она была похожа на жертву насилия. Любой, увидев их сейчас, отдал бы голову на отсечение, что подлый негодяй пытался изнасиловать беззащитную женщину, ворвавшись к ней в дом. Хотя это еще надо посмотреть, кто из них жертва. Он взглянул на укушенный палец – в следах от ее зубов выступила кровь. Она все-таки прилично тяпнула его.

Персона Ирина по-прежнему лежала на полу, Шибаев постепенно приходил в себя, сидя на кровати и рассматривая ее. Такие женщины ему еще не попадались. Шаровая молния, а не женщина. Что же ей сделал этот… «А кто, собственно? – пришло ему в голову. – Кто он, и чем провинился?»

А ведь эта психопатка запросто убила бы, подумал он. И, если бы не промахнулась, то лежать ему бездыханному на круглом красном коврике в ее спальне. Такой поворот судьбы. Так что ему, можно сказать, повезло. Он жив, почти не пострадал, разве что прокушен палец и исцарапано лицо. Она все-таки ухитрилась вонзить в него свои длинные красные ногти. Убила бы, убила… И по закону ей ничего бы не было – она убила его в своем доме, куда он влез без приглашения.

Черт, что же делать, беспомощно думал он. Самым умным было бы убраться отсюда подальше, но эта Ирина – его единственный реальный шанс узнать, где Прахов.

«А если это Прахов? – подумал Шибаев. – Если она приняла его за человека Прахова? Вряд ли, – сомневался он через минуту, – если у них такие отношения, он не стал бы ей платить. Хотя… отношения между людьми иногда принимают самые странные и нелепые формы».

Ирина застонала и пошевелилась. Шибаев отодвинулся, опасаясь нападения. Она открыла глаза, поднесла к лицу руки, принялась их рассматривать, словно видела впервые. Потрогала шею, с усилием сглотнула. Шибаев кашлянул. Она перевела взгляд на него. Смотрела молча, и в пустых глазах не отражалось ничего – ни ярости, ни страха. Она попыталась сесть, тяжело опираясь на руки. Припадок прошел, и теперь женщина ничем не напоминала дикую кошку, искусавшую его десять минут назад, – потухший взгляд, потекшее лицо, красные пятна на лице и шее. Казалось, она даже не сознает, что не одна в спальне.

Сознает. Облизнув губы, Ирина спросила, не глядя на него:

– Вы убьете меня?

Час от часу не легче.

– Нет, – ответил Шибаев.

– Зачем тогда? – спросила она снова.

– Я ищу человека. Я же сказал…

– Здесь никого нет, – отозвалась она. – Я живу одна.

– Вы знаете его, – сказал Шибаев. – Это Прахов.

– Послушайте, мне совсем плохо, – прошептала она. – Я сейчас потеряю сознание. Пожалуйста, помогите.

Выглядела она действительно неважно.

– В тумбочке лекарство…

Не выпуская ее из виду, Шибаев выдвинул ящик, где, как он помнил, лежал флакон с таблетками. Сняв крышечку, он достал одну, протянул ей. Она положила таблетку в рот. Прислонилась спиной к кровати, закрыла глаза.

– Помогите, – произнесла она почти неслышно. – Мне нужен горячий чай или кофе. На кухне… – Она попыталась встать. Шибаев помог, подхватив ее под мышки, испытывая странное чувство от сюрреализма ситуации, которая не желала возвращаться в реальное русло.

По лестнице они спускались вместе. Шибаев почти нес ее на себе. Она была тяжелой и неуклюжей. От запаха ее духов его замутило. На кухне он усадил ее на табуретку. Налил воды в электрический чайник, включил. Ирина безучастно сидела, опираясь плечом о буфет. Он спросил, где кофе. Она не ответила. Он нашел кофе в одном из шкафчиков, насыпал в чашку. Залил кипятком…

– Подождите, – вдруг сказала она, с трудом поднимаясь с табуретки. Он настороженно следил за ней. Она распахнула верхнюю дверцу буфета – даже босая, она была ростом с него – и достала бутылку коньяку и рюмки. Разлила коньяк, к изумлению Шибаева. – Вы меня чуть не убили! – Она впервые взглянула ему в глаза, пододвинула рюмку.

– Я не собирался вас убивать, – сказал он с досадой. – Вы начали стрелять…

– Я очень испугалась, – пробормотала она. – Я думала вы от… – Она замолчала и взяла рюмку, выжидательно глядя на Шибаева. Тот неохотно взял вторую, инстинкт самохранения взвыл сиреной.

– Это чудо, что мы живы, – сказала она. – Меня зовут Ирина. За знакомство!

И Шибаеву ничего не оставалось, как опрокинуть рюмку. «А может, это и к лучшему, после такой встряски…» – было последнее, что он подумал…

Грег закончил работу около одиннадцати вечера и в самом радужном настроении отправился домой. Он несколько раз звонил Шибаеву, но тот по-прежнему не отвечал. Безоблачный горизонт мироощущения Грега стало заволакивать легкими тучками. Он рассеянно съел какую-то еду, приготовленную Еленой Семеновной, даже не почувствовав ее вкуса. На заботливые расспросы матери отвечал сдержанно, объяснив это усталостью. И сразу же улизнул в свою комнату.

На звонок снова никто не отозвался. Часы показывали половину двенадцатого. Саша мог загулять – Грег сразу усек, что его новый друг относится к тем парням, у которых везде есть знакомые женщины. В каждом порту, как у моряка. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он должен быть постоянно на связи, а раз так, то не стал бы отключать мобильник. Версия дохлая, не выдерживает критики, признал Грег. Не мог он загулять.

Думаем дальше. Саша мог исчезнуть, почуяв опасность. Но это опять-таки не объясняет отключенный мобильник.

Версия номер три. Его служба сыграла отбой. Прахова нашли без него. Теперь за преступника возьмутся другие парни. А миссионер может спокойно возвращаться домой. Не попрощавшись с ним, Грегом? Рассмотрев эту версию со всех сторон, Грег отбросил ее: не мог Саша уехать, не попрощавшись! Не такой человек.

Его могли вычислить плохие парни, раздумывал Грег. И похитили. Вычислили? Как? Если бы он засветился на Брайтон-Бич, его бы взяли сразу. Никто не знал, в какой он гостинице. Мохнатый – так он называл Манхэттен – без конца-краю, это вам не Брайтон-Бич. Разве что кто-нибудь случайно наткнулся… Такие случаи в истории бывали – самые матерые агенты прокалывались на мелочах и досадных случайностях.

Куда же он делся? А вдруг у себя в номере… связанный, а на двери табличка «Не беспокоить»?

Недолго думая, Грег вскочил с кровати, на которой лежал поверх покрывала, несмотря на строжайший запрет Елены Семеновны. Выскользнул из дома, поздравив себя с тем, что никто его не заметил, и поехал в Манхэттен.

Пожилой портье за стойкой дремал. Грег не стал его беспокоить и нырнул за угол длинного холла, где помещались лифты. На двери шибаевского номера не висела табличка «Не беспокоить», дверь была заперта. Грег достал из кармана перочинный нож и через две минуты оказался в темной комнате, где пахло старым сигаретным дымом и затхлостью. Он нащупал выключатель. Неяркий свет залил комнату. Она была пуста. Постель не тронута. Грег с опаской потянул дверцу шкафа, боясь увидеть труп. Шкаф был пуст, если не считать скромной кучки одежды, купленной у Зиновия. Спортивная сумка на месте. В ванной, куда Грег также заглянул с опаской – еще одно идеальное место для трупа, – тоже пусто. Зубная щетка сиротливо торчит в пластмассовом стаканчике. Совершенно сухая.

Он вернулся в комнату. Уселся в кресло. Еще раз обвел все взглядом и заметил мобильный телефон на тумбочке. Саша оставил его. Забыл? Или… оставил намеренно? Это значит, он пошел на дело. Ему позвонили, дали наводку, и он пошел, а телефон оставил. Мобильник может многое сказать о владельце, если попадет в чужие руки. Объяснение было так себе, но лучшего у Грега не имелось.

Он посмотрел на часы. Половина второго ночи. Он звонит Саше с семи утра. Вполне вероятно, тот ушел еще ночью. И, если до сих пор не вернулся, то… дело осложняется. Что же делать?

В коридоре зашумел лифт. Грег услышал шаги и затаил дыхание, прислушиваясь. Шаги приближались. Ближе, ближе… Грег бесшумно подошел к двери, приложился ухом. Человек прошел мимо.

А вдруг он попал в больницу, подумал Грег. Вышел на минутку в кафе и… что-нибудь случилось! Попал под машину, например. Это объясняет, почему он не взял телефон. Он собирался вернуться через пять минут. И не вернулся! Конечно! А где машина, кстати?

Грег взял с тумбочки телефон, сунул в карман. Осторожно приоткрыл дверь, высунул голову в коридор, и в это время телефон в кармане зазвонил. Грег, подпрыгнув от неожиданности, отпрянул назад в комнату и захлопнул дверь. Осторожно поднес телефон к уху. «Саша, – позвал женский голос. – Это я… Я тебе уже звонила раньше. Это я… Лиля. Я так боялась, что ты уехал…» Она все повторяла «Саша, Саша», и Грегу стало ее жалко. На экране высветился номер – первые цифры 305 – код Флориды. Девушка-танцовщица из «Старой Аркадии», понял он. Мата Хари с Брайтон-Бич.

Лиля сидела с приятельницей Милой на веранде старого облезшего дома, где временно остановилась, за тысячи миль от Брайтон-Бич. Дом принадлежал бойфренду Милы, владельцу бистро «Пеликан» Питеру. Мила называла Питера Петькой.

Стояла ранняя ночь, небо было полно звезд, с океана дул легкий бриз, принося запах водорослей и мокрого песка. Девушки пили вино при свете двух свечей в стеклянных банках и разговаривали «за жизнь». Петька давно спал и видел десятый сон, наломавшись за день. Они слышали, как он храпит, – окно спальни на втором этаже было открыто.

– Я так рада, что ты приехала, – в десятый раз повторила Мила. Это была неяркая, даже бесцветная блондинка, очень изящная и мелкая, из тех безвозрастных и моложавых, к кому до старости обращаются «девушка». – Я тут уже на стенку лезу. Не люблю я Флориду. То ли дело Нью-Йорк…

– Ничего хорошего нет в твоем Нью-Йорке, – отвечала Лиля невесело. – Дожди начались, скоро зима… Забыла, что такое зима в Нью-Йорке?

– Все равно лучше, чем здесь. Вечное лето! Знаешь, как меня эта толпа уже достала! Орут, никуда не протолкнешься… И жрут, жрут, жрут! Чавкают и наливаются кока-колой. Гамбургеры, биг-маки, френч-фрайз[18], а на десерт всякие примочки от изжоги. Реклама на тэвэ, учитель жизни, просто заходится: с нашими таблетками от изжоги жрите все подряд и ни в чем себе не отказывайте! И жующие хари на весь экран! И вообще, достала меня эта Америка. Сначала я думала, что схватила бога за ноги, такая счастливая была, не передать, а сейчас так все обрыдло, утром вставать не хочется.

– Зато ты здесь не одна.

– Ты про Петьку?

Лиля кивнула.

– Не знаю, одна или не одна… – вздохнула Мила. – Он ведь не хочет разводиться. Или не может. Тут идиотские законы – баба при разводе обдирает мужика как липку. Здоровая сильная корова, работать не хочет, детей нет, и еще он ей алименты плати и половину бизнеса в придачу. А бизнес… одно название! Даже смешно. Я уже говорила ему, продай к чертовой матери, пока не развалился, положи бабки под проценты. Хрен с ней, отдай ей половину, пусть подавится, сука! Проживем! Как же, продаст он. Это еще родительский бизнес, семейная реликвия, он не хочет быть предателем.

– Ты его любишь? – спросила вдруг Лиля.

Сбитая с мысли Мила даже поперхнулась.

– Люблю? – повторила она бессмысленно и потянулась за бутылкой. Разлила. Девушки подняли бокалы. – А что такое «любовь»? – спросила, рассматривая красное вино на свет свечи.

– Любовь – это… любовь, – ответила Лиля.

– Понятно, – ответила Мила. – За любовь! – Они чокнулись. Мила выпила залпом, Лиля отпила пару глотков и опустила бокал. – Что, так плохо? – спросила Мила.

Лиля кивнула, возя пальцем по пластику стола.

– Наш? – уточнила Мила.

Лиля снова кивнула.

– Откуда? С Брайтон-Бич?

– Нет, приехал ненадолго.

– Забудь, – сказала заплетающимся языком Мила. – Зачем он тебе? У Петьки дружок есть, программист, хочешь познакомлю? Но, предупреждаю сразу, такой же отмороженный. Сидят в бейсбольных шапочках, жрут воздушную кукурузу, рядом ящик с пивом в жестянках, пялятся на экран – бейсбольный матч. Орут и молотят друг друга кулаками по спине. Убивать можно, не заметят. Наши мужики интереснее. Хотя болельщики тоже отмороженные. Только у нас футбол. Но все равно не такие. В наших мужик чувствуется, а мой Петька – ни мужик, ни баба. Все америкосы такие – шляются с женами на шопинг, помогают лифчик выбрать, запросто «тампакс» купят, никаких удобно-неудобно. Никакого… как бы тебе сказать… – Она задумалась. – Никакого смысла и огня. Наш, если ты его интересуешь, сразу косяки начинает кидать, так посмотрит – мороз по коже обжигает, игра такая. Он же тебя, падла, раздевает глазами. А Петька смотрит как баран – что я, что табуретка, глазки пустые, оловянные, и мысль одна – не как бабу завалить, а где морковку подешевле купить для своего гребаного бистро. Которое слова доброго не стоит. Тьфу! – Мила горько замолчала. Потом спросила: – Ну и как он? Ну в этом самом смысле…

Лиля пожала плечами:

– Хорошо. Знаешь, как-то так получилось… как будто мы сто лет знакомы. У меня никогда еще так не было.

– А фингал кто поставил? – спросила Мила. – Он?

– Ну что ты! – вспыхнула Лиля. – Наоборот!

– Наоборот… – повторила Мила горько. – С нашими, конечно, интереснее, только с америкосами спокойнее и надежнее. Наш мужик психованный, без тормозов. Никогда не знаешь, что выкинет. И все время врет. Помнишь моего Кольку? Последняя сволочь, а свистнет – бежала к нему, как ненормальная! И ведь понимала… Все понимала! И деньги давала, и девок его терпела. От одного его голоса обмирала, а ведь другого такого говнюка поискать. И мразь. Петька против него рыцарь, а счастья нет. Хотя какой он рыцарь! Ни рыба ни мясо. Но хоть морду бить не будет. Вот и выбирай – чтобы интересно, но с битой мордой, или чтоб скулы сводило от скуки. Политикой он не интересуется, про Европу слышал, что это где-то там… в Сибири, книг не читает, а в газетах только объявления о продаже недвижимости. Дремучая нация. Цветы дарить не умеет, ему и в голову не приходит, что можно похвалить мое платье или прическу.

Представляешь, я от скуки начала в бистро ходить, помогать. Девок набрал, официанток – тупые, безрукие, все у них летит. Ну я и стала то тут, то там… А он против – нет, и все! Я ума не приложу – радовался бы, дурак, – пока мне один наш не объяснил: Петька боится, что я потребую денег за работу. Подам в суд, и все такое. Они ж из суда не вылазят, национальный спорт такой. Бейсбол и суд. Теперь, правда, привык. Дуры мы, бабы, – неожиданно закончила Мила, подперла щеку ладонью и уставилась бездумно на подрагивающий огонек свечи. Шмыгнула носом, прогоняя близкие слезы. Потом спросила: – Зачем ты уехала оттуда? Он еще там?

– Так получилось, – ответила Лиля.

– Только не реви! Не стоят они наших слез… Правильно сделала, что уехала. Или ты надумала возвращаться домой? С ним?

– Не знаю. А что у меня тут за жизнь? У тебя хоть грин-карта…

– Будет и у тебя! Куда возвращаться? Ты новости смотришь? Заработать негде, людей выселяют на окраины и, главное, никому ты на фиг не нужна!

– А здесь нужна?

– Здесь тоже не нужна, но хоть заработать дают. Что твои без тебя делали бы? Ты бы вместо того, чтобы реветь, определилась. Я, например, знаю, что домой не вернусь. Хотя Америка эта у меня вот где! – Она резанула ребром ладони по горлу. – Не вернусь, и точка. А кто он? – спросила после паузы.

– Не знаю, – ответила Лиля. – Не успела спросить.

– А зачем он приехал?

– Ищет одного человека.

– Бабу?

– Нет, – Лиля улыбнулась. – Вроде должника.

– А когда найдет, начнутся разборки. Мой тебе совет, держись от него подальше. От наших мужиков одна головная боль. Красивый?

– Красивый.

– Красивые все заняты. А где вы познакомились?

– На улице.

– Кто кого закадрил?

– Он меня. Купил виноград и персики.

– А ты и потекла… Слушай, – вдруг спросила Мила, – а уехала ты из-за него? И фингал… Он что, уже нашел должника? И драка была? Как его зовут?

– Саша. Еще не нашел. А драка была…

Мила смотрела на приятельницу во все глаза, словно видела впервые. Смотрела и завидовала – надо же, как повезло, а ведь обыкновенная девочка, простушка. Красивый опасный парень, уличное знакомство, драка… Романтика! Не то, что Петька, достал уже своей унылой рожей! И жмот. Вечно купоны считает, без скидки трусов не купит, ждет распродажи. Другие они. Другие, и точка. И никогда нам не понять друг друга, думала Мила. Никогда.

Ночь вокруг стояла такая томная, теплая, благоухающая цветами. Пламя свечей трещало, ночные бабочки слетались, хлопая крылышками, длинные тени ползли по стене дома. Из окна спальни доносился громкий Петькин храп…

Шибаев вынырнул из черного небытия. Знакомый сиплый голос орал где-то рядом. Постепенно он стал разбирать слова. «Руки убери, урод! Я что сказала! И вообще, убирайтесь отсюда и этого прихватите, не вздумайте здесь его мочить! Понял, зараза? Чтоб через двадцать минут духу вашего… Понял?»

Мужской голос что-то бубнил в ответ… Кажется, смеялся, что приводило женщину в ярость. Выкрикнув напоследок ругательство, она побежала прочь, тяжело ступая. Хлопнула дверь где-то далеко, и наступила тишина.

Превозмогая тупую боль в затылке, Шибаев повернул голову. Помещение, похожее на подвальное, без окон. Тусклая голая лампочки под потолком, неровные бетонные стены без штукатурки, холодно. Он сидел на полу, опираясь плечом о стену, с руками, прикованными наручниками к металлической трубе, огибающей помещение. Почти пустое – белый пластиковый стул, покосившийся стол, тоже из пластика, тоже белый, полки со всякой дрянью, вроде поломанного утюга, старого телевизора, нескольких стеклянных банок, каких-то коробок да лопата, грабли, еще какие-то садово-огородные инструменты в углу.

Голова раскалывалась, тошнота подкатывала к горлу, перед глазами мельтешили серые бесформенные фигуры. Подмигивал тусклый экран телевизора. Утюг раздваивался и уползал в глубину полки. Лопаты, наоборот, приближались.

Он с трудом приходил в себя. Подергал руками и не почувствовал их. Рванул сильнее, труба не дрогнула, и прорезалась слабая боль в кистях. Что же произошло? Он с трудом восстанавливал ход событий – женщина стреляла в него – пуля попала в стену у его головы… Это он помнил. Помнил звук выстрела и сквознячок от пули, едва не задевшей его. Она стреляла несколько раз и не попала.

Он бросился на нее… Шибаев вспомнил свой прыжок. Вспомнил, как она яростно извивалась под ним, укусила… Он перевел взгляд на руки и увидел четкий след ее зубов на правой руке, налившийся уже густой синевой, и запекшуюся кровь. Сколько же он здесь? И что было потом?

Она кричала и вырывалась, вспоминал он дальше… Кажется, он ударил ее. Дальше провал. Не хватало нескольких кадров. Женщина лежала на полу… мертвая? Нет! Он вспомнил, как они спускались по бесконечной лестнице… он почти нес ее куда-то… сюда? В подвал? Нет, кажется…

Следующая картинка вспыхнула, как молния, – она сидит на табуретке бесформенной грудой, привалившись к буфету? Значит, кухня. Выплыло из небытия яркое полотенце и громадная красная клетчатая варежка… А он что-то делает… ищет… Кофе! Она попросила кофе. Или чай. Он вспомнил, как размешивал растворимый кофе, сыпанув в чашку полбанки, – она попросила покрепче. А потом она поднялась и достала с верхней полки бутылку коньяку… рюмки… еще что-то, шарила в ящике… Медленными движениями, сжав губы, не глядя на него, разлила коньяк и предложила выпить за знакомство.

Шибаев застонал. С самого начала она навязала ему свою игру с пистолетом, криками, словно в дурной пьесе. Развела как фраера. Она не собиралась его убивать! С двух метров невозможно промахнуться. Тем более что обе пули красиво пролетели в паре сантиметров от его головы. Для этого нужно уметь стрелять. И крики… Что там она кричала? Что-то о человеке, который ее преследует. Но при этом не назвала ни одного имени. Она даже не поинтересовалась, кто нужен ему, Шибаеву… Как он ей сказал: «Я ищу человека, вы его знаете…» Тут бы ей спросить – какого человека? Она не спросила. Значит, знала. А когда он все-таки назвал имя, она никак не отреагировала. Она устроила весь этот спектакль с одной целью – задержать его в доме и позвать на помощь. Актриса! Уж слишком скор был переход от ярости к… Он вспомнил, как она сидела на кухне, потухшая, с полураскрытым ртом, словно птица, умирающая от жажды… шептала – кофе покрепче… или чай. Играла? Черт ее знает, подумал он. Неважно теперь. Играла или нет, а своего добилась: он сидит в подвале на цепи, и в доме новые лица. И голова раскалывается – она шарахнула в коньяк лошадиную дозу какой-то дряни.

От напряжения комната поплыла перед глазами. Он стал проваливаться в шуршащую сизую пелену. Усилием воли удержался на поверхности, сфокусировав взгляд на слабо блестевшем экране телевизора. Ему стало легче, стеклянный холод, казалось, отрезвил его.

Знала? Похоже, знала. Вполне вероятно, его здесь ждали. Фонд – единственная ниточка к Прахову. Они подстраховались, они ждали его. Они подставили его с Лёнькой, подставили его с персоной Ириной. Она была наживкой. Это же очевидно. Адвокат Роговой и персона Ирина. Два человека, связанные с фондом. Другого пути у него нет. Они рассчитали правильно. Мышеловка, кусочек сыру и глупая голодная мышь. А ведь они переиграли тебя, мент! Кто у них тут за мозговой центр? Крученая сволочь Роговой?

Шаги замерли под дверью. Взвизгнула и подалась вниз дверная ручка. Дверь медленно отворилась, пропуская невысокого, плотно сбитого мужчину. Гнусная ухмылка бродила по его лицу. Руки в карманах брюк, ворот рубахи расстегнут, вид домашний, если бы не глаза, белые от ярости, да комочек слюны в правом углу рта. Яркий белый комочек. Шибаева передернуло. Они встретились глазами.

Это был Серый.

Грег прошелся вокруг квартала, где располагалась гостиница, присматриваясь к запаркованным машинам. Знакомой «Тойоты» не было. Он описал еще один круг, захватив пару дальних кварталов. С тем же результатом. Значит, Саша уехал на машине, а не выскочил на минуту в кафе. Зачем же он оставил телефон? Он не мог его забыть! Не такой человек, профессионал. Значит, оставил с какой-то целью. С какой? И тут Грега вдруг осенило – мобильник оставлен специально для него! Как знак! «Как знак чего?» Эта мысль немного остудила его пыл. Саша рассчитывал, что Грег станет его искать, это несомненно. Что он найдет телефон. И… что дальше? Что это значит? Саша хочет сказать, что… Что?

А почему он не позвонил и не сказал прямо, куда идет?

– Он же рассчитывал вернуться! – вдруг осенило его. – Саша рассчитывал вернуться, потому и не позвонил, не хотел волновать меня лишний раз. Он вообще собирался устранить его от участия… из-за семьи и детей, боялся за него, ну а телефон оставил на всякий непредвиденный случай!

Значит, чуял опасность? Недаром чуял, раз исчез. И рассчитывал на его помощь. Конечно, было бы лучше, если бы Саша оставил более четкие инструкции. Наверное, он слишком высоко оценивал аналитические способности его, Грега. Правда, он написал триллер, значит, вполне способен к анализу. Если честно, он его только начал, но сюжет продумал, всякие финты и навороты в духе Тарантино, и обязательно закончит… в свое время.

Так, вернул он себя в русло, думаем дальше. Анализируем оперативную обстановку.

– Вот и встретились, – произнес Серый, усаживаясь верхом на пластиковый стул, складывая руки на спинке и опирая на них подбородок. – Ну, здравствуй, корешок!

Он рассматривал Шибаева белыми сумасшедшими глазами, наклонившись вперед, раскачиваясь на двух ножках стула, постукивая подбородком о сложенные руки, – заводя и подогревая себя ритмичными движениями до полной отключки. Шибаев знал таких нелюдей, получавших удовольствие от убийства, чужой боли и крови. Откуда они берутся – среда виновата или гены – неизвестно, а только ходят они по улицам, раздувая ноздри, выискивая жертву.

Вот и встретились. Палач и жертва. Вчерашняя жертва и вчерашний палач, поменявшиеся ролями. Тогда, в Лилиной квартире, жертвой был Серый, а теперь он на коне. Пластиковом. Сидит, покачивается, ждет, когда кровь ударит в голову.

Тоска смертная охватила Шибаева. Никакие резоны не работают с такими, как этот. И ждет его, Шибаева, судьба Лёньки Телефона, незадачливой продажной шестерки, с той только разницей, что смерть Лёньки была легкой и быстрой. А ведь он, Александр, чувствовал свое над ним превосходство, Лёнька вызывал у него гадливость. Может, и Лёньку замочил Серый, подумал он. Мысли ворочались медленно, нехотя, действие наркотика еще не прошло. «Ну и хорошо, – подумал Шибаев. – Тем лучше…»

Серый издал всхлипывающий звук – втянул в себя воздух. Волнуется? Ловит кайф?

– Вот и встретились, – повторил он. – Значит, вот оно как…

Шибаев невольно усмехнулся – других слов не знает? Заладил.

– Улыбочки строишь, – обрадовался Серый, поднимаясь. – Сейчас еще смешнее будет. Сейчас посмеемся! А потом поговорим.

Он подошел ближе, нагнулся, держа руки в карманах, заглядывая Шибаеву в лицо. Разогнулся и, не вынимая рук, ударил ногой под ребра. Саша дернулся, непроизвольно подтянул колени. Тут же разогнулся, как пружина, выбрасывая ноги вперед. Серый отскочил, предвидя подобный ход, засмеялся. Ударил еще раз, и еще. Шибаев снова выбросил вперед ноги, пытаясь его достать, но тот все уклонялся и, радостно озверев, прыгал вокруг и пинал его ногами, как заведенный. Башмаки были тяжелые, лесорубские, с металлом по ранту. Спецзаказ для обработки ребер. И почек. И печени.

Голова Шибаева моталась из стороны в сторону, боль была нестерпимой, но недостаточно сильной, чтобы провалиться в небытие. Работал наркотик персоны Ирины. Серый тяжело дышал, тонко вскрикивал при каждом ударе, бормотал невнятно какие-то слова. Наручники впились в кисти и не давали Шибаеву упасть. Он пытался уклонить голову. Серый, наконец вытащив руки из карманов, схватил его за волосы и обрушил на лицо кулак. Кажется, действие наркотика кончилось – боль стала невыносимой, Шибаев почувствовал теплую, почти горячую кровь, заливавшую лицо. Ему даже показалось, что он слышит хруст костей.

Дальнейшие события воспринимались им уже в совершенном тумане. И он даже не понимал, происходит ли это наяву или только в его воображении. Дверь распахнулась, сквознячок пробежал по комнате, в подвал вплыла красная валькирия с распущенными рыжими волосами. С пистолетом…

Она кричала пронзительно, и в голосе ее было такое же безумие, как и в ударах Серого. «Я же сказала, не здесь! – вопила валькирия. – Забирай его отсюда! Весь подвал изгадил, сука!» Похоже, «сука» – ее любимое словечко.

Серый обернулся, не соображая, чего от него хотят. «Вон!» – рявкнула Ирина, прицеливаясь.

– Да пошла ты! – отреагировал Серый в досаде.

И в ту же секунду раздался выстрел. Серый дернулся, изумленно уставившись на валькирию. Потрогал голову и заорал, даже повторять его слов не хочется. Он выбрал самые сильные из своего немалого словаря, шагнул к ней, и она снова выстрелила.

– Охренела? – На сей раз Серый, похоже, испугался, застыл на месте. – Убери ствол!

– Ты слышал, что я сказала? – Она все еще целилась, держа на мушке его голову. – Иди, там тебя к телефону. Наверху.

– Кто? – спросил обалдевший Серый.

– Начальство, – процедила она сквозь зубы. – Давай!

Серый стоял, не решаясь подойти к ней. Она ухмыльнулась, отойдя в сторону и дернув пистолетом на дверь.

– Пошел!

Оглядываясь, он пошел к выходу из подвала. Оставшись одна, Ирина подошла к Шибаеву, наклонилась, рассматривая залитое кровью лицо, пробормотала что-то вроде «урод». Стараясь не испачкаться, дотронулась пальцами до шеи, потом приподняла веко. Постояла немного, повернулась и ушла.

Шибаев остался один.

…Дверь медленно отворилась, чуть скрипнув. Шибаев смотрел в черный проем, где бесконечно долго никто не появлялся. Потом из темноты выплыла голова. Причем голова не Петра Шибаева, как Александр ожидал, а чужая, правда, смутно знакомая. Но не персона Ирина, не Серый. Это была просто голова, парящая в пространстве. Голова без туловища – смешно. Шибаев рассмеялся. То есть, ему казалось, что он рассмеялся. Он сидел, прислонясь к стене, смотрел на плавающую башку и смеялся. А стороннему наблюдателю казалось, что он без сознания или даже мертв, и только цепь наручников, пропущенная за трубой, удерживает его от падения.

Голова вплыла в подвал. Оказывается, туловище тоже было. Но как бы отдельно от нее: они вместе переместились ближе к Шибаеву. Чья-то рука опустилась на его плечо и чей-то голос позвал:

– Сашок, ты живой?

Шибаев всмотрелся в темноту.

– Саша! Саша! – звала голова, выхватывая его из небытия, и трясла за плечо.

– Грег? – слабо удивился Шибаев. – Грег…

– Живой! – обрадовался Грег. – Ну, Сашок, и напугал же ты меня! До сих пор поджилки трясутся. Думал, все, кранты…

– А где Петр? – спросил Шибаев.

– Петр? – удивился тот, оборачиваясь на дверь. – Не видел никого. Персона Ирина с чемоданом слиняла около часа назад, я подождал немного и решил проверить. Кто такой Петр?

– Петр, – ответил Шибаев. – Приходил.

– Это он тебя так? – спросил Грег.

Шибаев рассмеялся.

– Нет! Он предлагал бить контру и разжечь пожар…

– Понятно, – отозвался Грег, решив, что Саша бредит. Он попробовал цепь, прикидывая, как освободить друга.

– Оружие при тебе? – спросил Александр.

– Ну! – ответил Грег, хлопнув себя по карману пиджака. – Как всегда. Мы, таксисты, на переднем фланге.

– Сюда, – Саша кивнул на цепь. – Сумеешь?

Грег вытащил пистолет, приставил дуло к цепи.

– Раз, два, три! – скомандовал Шибаев, и Грег, зажмурившись, нажал на курок. Звук выстрела получился оглушительным, запах каленого железа ударил в нос. Цепь распалась, и Шибаев свалился на пол.

– Сашок, вставай! – повторял Грег. – Надо делать ноги, пока Петр не вернулся. Давай! – Покопавшись в карманах, он достал ампулу с бесцветной жидкостью, надломил острый конец, приподнял лицо друга. – Шире рот! – Александр послушно раскрыл рот, и Грег вытряхнул туда содержимое ампулы. – Глотай!

Жидкость оказалась горькой, Шибаев поморщился.

– Сейчас заберет, – пообещал Грег. – Ты тут посиди пока, – сказал он, как будто Шибаев мог уйти, – а я пойду наверх, пошарю в аптечке. Больно?

Александр кивнул. К привкусу крови во рту примешивалась горечь бесцветной жидкости. Затылок раскалывался от пульсирующей боли. Тошнота подкатывала волнами. Усилием воли он удерживал себя на поверхности сознания. Схватившись обеими руками за трубу, попытался встать, и тут же застонал от боли. Закрыл глаза..

Грег вернулся минут через десять. Принес таблетки и стакан воды.

– Давай, Сашок! – Он приподнял его за плечи. – Сейчас полегчает.

– Что это? – спросил Шибаев.

– Тайленол, от боли. Давай четыре сразу, чтоб наверняка. Молодец, – приговаривал Грег, скармливая ему одну за другой таблетки. – Вот так, еще одну, и еще…

– А то, другое? – спросил Шибаев, проглотив лекарство и жадно допив воду.

– Ну… вроде виагры.

– Что? – Шибаев от неожиданности уронил стакан. Тот, не разбившись, покатился по полу. – Зачем?

– Для поднятия духа. Не помешает. Сейчас я тебе кофейку горяченького. Но сначала умоемся. Встать можешь?

Шибаев попытался подняться. В глазах потемнело, боль взорвалась внутри, и он покачнулся.

– Ты, наверное, голодный, – утешил Грег. – Сейчас чего-нибудь перекусим.

Он притащил Сашу в ванную. Восхождения по лестнице Шибаев почти не запомнил. Помнил только, что Грег тащил его куда-то, приговаривая:

– Ну вот, так… еще и еще… чуть-чуть, еще одна ступенька… Пришли!

…Шибаев взглянул на себя в зеркало и не узнал. Разбитое лицо, запекшаяся черная кровь, заплывший правый глаз. Изображение пульсировало в такт боли. Хорош! Одноглазый солдат из музея, он же сыскарь международного класса! Голыми руками взяли. А ведь Серый убил бы! Если бы не персона Ирина, заботливая хозяйка. Помедли она немного – и каюк ему. Он сам бы превратился в «сопутствующий ущерб», и вывезли бы его куда-нибудь на свалку в пластиковом мешке, и никто бы никогда ничего не узнал. Закопали бы, как собаку. Сколько таких…

Он потрогал нос, едва не застонав от боли. Потом нижнюю челюсть. Плеснул в лицо холодной водой. Передохнул. В голове начинало проясняться. Лик в зеркале был все так же непригляден, но перестал мельтешить – остановился и позволил рассмотреть себя во всех деталях.

Кое-как отмыв кровь, Шибаев прислонился к стене и ощупал ребра. Сломаны? Он так и не определил. Боль, кажется, стала слабее. Видимо, подействовало лекарство. И виагра. Он усмехнулся – только виагры ему сейчас и не хватало для полного счастья. Если не делать глубоких вдохов, то можно жить.

Грег хлопотал на кухне, чувствуя себя, как дома. Такая у него особенность – везде чувствовать себя, как рыба в воде. Он поставил перед Шибаевым чашку с кофе.

Тот, звеня остатками наручников, как браслетами, стал пить очень крепкий, очень горячий, очень сладкий напиток. Шибаев поморщился от горечи. Глотать было больно. Грег сидел напротив и смотрел на него, как наседка на цыпленка. Его распирало от любопытства.

– Это персона Ирина тебя так? – наконец не выдержал он. – Напару с Петром?

Шибаев поперхнулся. Он смеялся, и слезы потекли по разбитому лицу, причиняя боль. Все казалось смешным. Персона Ирина с пистолетом… И Грег с пистолетом… Они что, все здесь вооружены до зубов? Весь Брайтон-Бич? Он потрогал языком верхний правый клык – зуб шатался. Он снова рассмеялся.

– Я как увидел тебя… – сказал Грег, заново переживая, – думал, все! Ты был… Одним словом, ты очень плохо выглядел, Саша. А кто такой Петр?

– Мой прадед, – ответил Шибаев, утираясь салфеткой. На ней осталась кровь.

– Ясно, – сказал Грег, с сомнением рассматривая его. – Я когда увидел твой мобильник, сразу понял: дело плохо!

– Мобильник? – удивился Александр.

– Ну! На тумбочке в твоем номере. Сначала не врубился, потом как по голове дало – нужна помощь! Знак! Думаю, куда бросаться? Куда ты мог пойти? Покрутился вокруг дома персоны Ирины, вышел на твою тачку. В следующий раз предупреждай, куда идешь. Ну ничего, я с тебя теперь глаз не спущу.

Шибаев забыл мобильник, и только в машине хватился, но решил не возвращаться, а то дороги не будет. Он взглянул на Грега, играющего в разведчика, и промолчал. Тот выглядел вполне довольным жизнью. Даже счастливым.

– По коням! – скомандовал Грег.

– Я остаюсь! – ответил Шибаев.

– Что? – опешил Грег. – Как остаешься?

– Должок за мной, отдать надо бы. А ты езжай. Я недолго.

– Но она же уехала!

– Который час? – спросил Шибаев. Его часы были разбиты и показывали без семи два. Он потряс рукой в надежде, что они опомнятся.

– Шесть. Утра. Я говорю, Ирина уехала.

– Мне не Ирину. Кстати, если бы не она, я бы здесь не сидел.

– Ирина спасла тебе жизнь?

– Можно сказать и так. Ты езжай, Грег. Спасибо. Ты тоже спас мне жизнь.

– Пустяки. Я с тобой.

– Нет, – сказал Шибаев твердо. – Я один.

Грег достал из кармана пистолет, с сожалением протянул Саше. Тот, поколебавшись, взял.

– Тебе звонили, – вспомнил Грег. – Лиля из Флориды, и еще одна женщина из Весчестера. Она назвала тебя… как-то странно, я не разобрал… бон-бон, или как-то похоже. По-моему, она плакала.

– Когда она звонила?

– В два ночи. Держи, – он протянул ему мобильник. Александр взял, подержал в руке, раздумывая, и сунул в карман.

И тут они услышали скрежет ключа в замочной скважине. Грег вопросительно взглянул на Шибаева, тот кивнул: все, мол, в порядке, и ткнул пальцем вниз. Грег кивнул в ответ. Он, правда, не понял, что это значит – то ли им нужно спуститься в подвал, то ли Саша давал понять, что человек, возившийся с ключом, двинет в подвал.

– Свет! – прошептал Грег, дернувшись к выключателю.

– Не нужно, – ответил Шибаев тоже шепотом. – В окна свет все равно виден. Он видел. Он не знает, что Ирины нет.

Он выскользнул из кухни. Поманил за собой Грега.

Стоя в гостиной, они слышали, как человек тяжело протопал вниз в подвал. Он даже не заглянул на кухню, так спешил.

– Жди меня здесь, – велел Шибаев. И повторил: – Здесь!

Он бесшумно спустился по лестнице. Дверь подвала была открыта настежь, гость находился внутри. Не найдя пленника, бормоча сквозь зубы проклятия, Серый бросился к двери и застыл, как вкопанный. В дверном проеме стояла его недавняя жертва. В жидком свете лампочкм без абажура Шибаев был похож на привидение. Лицо страшное, распухшее, в кровоподтеках, испачканный кровью свитер. Блестящие кольца наручников с обрывками цепочки. Самым неприятным было то, что в руке он сжимал пистолет. Лицо Серого выразило недоумение и обиду. «Неужели Ирка? – подумал он. – Ну, подожди!»

– Сядь, – велел Шибаев. – В ногах правды нет. Ключ! – Он поднял руку с металлическим браслетом. – Быстро!

Серый, облизав пересохшие губы, рухнул на пластиковый стул, стал шарить в карманах. Нашел.

– Бросай! – приказал Шибаев.

Серый швырнул. Идиот, ствол оставил в машине! А если… Он скользнул взглядом, измеряя расстояние до двери.

– Дохлый номер, – сказал Шибаев, подгребая ногой блестящую вещицу. – Руки! Жить хочешь?

Серый кивнул, вскинул руки и снова облизнулся. Он чувствовал, как взмокла спина. Он так бежал, спешил, ночью не успел спросить – эта дура, Ирка, помешала, – на кого этот работает. Рудик ясно сказал, узнай, на кого. А он не выдержал, поспешил. Как увидел его, чуть с катушек не слетел от радости! Он повсюду искал его, Лилькиного хахаля, посчитаться хотел, спрашивал. Лилька как в воду канула, и этот пропал. Он, Серый, глазам своим не поверил, когда увидел его! Все-таки он фартовый. Даже в жар кинуло. Обидчик лежал в полной отключке на полу. Никаких документов, ключей, денег – ничего, в карманах пусто, как с неба свалился. Ирка приказала тащить его в подвал. Пока тащил, все руки оборвал. Тяжелый, гад. Ну, и увлекся малость. Не выдержал. А потом приперлась Ирка с пушкой. Подвала ей жалко стало, падле. По правде говоря, он забыл и про Рудика, и про остальную шоблу, так руки чесались.

Серый исподлобья смотрел на Шибанова. Тот повторил:

– Жить хочешь?

Серый кивнул. Он не верил ему. Он никому не верил, и сейчас понимал, что пришел его час. Он на месте этого не выпустил бы.

– Координаты Прахова Константина Семеновича.

Серый опустил взгляд, чтобы выиграть время. Костик Прах! Вот на кого мы замахнулись! Крутой мужик, ему, Серому, до него, как до неба, калибр не тот. Костик – акула, он – ерш. Он даже не подозревал, что Рудик работает на Праха. Дурак этот, откуда у него адрес Праха? Он что, думает в одиночку его завалить? Даже не смешно. Он испытующе посмотрел на Шибанова. С бабой лопухнулся… Хотя Ирка чисто психованная, хуже последнего бандюка.

– Точно не знаю, – осторожно произнес он, напряженно вглядываясь в противника. – Где-то на севере, в апстейте вроде.

– Не знаешь? – спросил Шибаев, у которого комната поплыла перед глазами. Из последних сил он старался стоять ровно, чувствуя – еще минута, и он рухнет. – Жаль. Как ты сюда попал?

– Знакомый позвонил, попросил… – Серый запнулся, не решаясь повторить слова Рудика. – …помочь.

– Имя!

– Рудик. Его все знают.

– Телефон!

– В кармане, – Серый опустил было руку, но тут же снова поднял ее. Шестое чувство подсказывало ему, что, пожалуй, появилась надежда.

– Звони!

– И что сказать? – спросил Серый.

– Скажи, что тебе нужно переговорить с шефом!

– Он ответит, говори мне, я передам!

– А ты скажи, что хочешь сам, срочно. Понял?

– Да он мне не поверит, – сказал Серый. – Рудик не дурак. – Он поежился, представив себе, как отреагирует Рудик на странную его просьбу. А… может, поймет, может, догадается, что он попал… И примет меры! – Серый снова бросил взгляд на Шибаева. Тот в упор рассматривал его целым глазом, и от этого взгляда Серому стало еще больше не по себе. Он с трудом – так дрожали руки – достал мобильник. Непроизвольно выпрямился, услышав «ну!» Рудика. – Тут такое дело, – начал мямлить, – понимаешь… Поговорить надо… с Прахом лично. – Отвел трубку от уха, загоревшегося от ответа Рудика. – Так надо, сукой буду, Рудик, очень надо… – Он слушал раздраженный голос другана и смотрел на пистолет в руках этого… «А ведь он сейчас скопытится! – вдруг понял Серый. – Хана мужику. Надо потянуть». Рудик отключился, но Серый продолжал ныть, не сводя взгляда с человека у двери. – Рудик, пожалуйста…

Шибаев уловил смену в его поведении – Серый выпрямился, пропал страх в голосе, выжидает, сволочь. Он с трудом держал пистолет, подвал, мягко покачиваясь, плыл. Серый смотрел настороженно, лепя какие-то слова в телефон, и Шибаев догадался, что на той стороне уже никого нет. Серый – шестерка, вроде Лёни, только тот был жуликом с коммерческим уклоном, а этот – садист. Но оба шестерки. Он знал, что попытка достать Праха по телефону – полная безнадега.

Серый шевельнулся – никак примеривается прыгнуть, падаль! Шибаев нажал на курок. Звук выстрела показался оглушительным. Серый сделался пепельным. Он был уверен, что этот не выстрелит. Выстрелил. Пуля ударила в бетонный пол у ног Серого, срикошетив, попала в трубу. Из трубы со свистом повалил белый пар. Серый соскользнул со стула на пол, стал на колени, на джинсах расплылось мокрое пятно. Из горла его вырывалось нечленораздельное «ва… ва… ва». Он заплакал. Шибаев вспомнил негра с пляжа, которому он тогда вмазал. Негр так же скулил… Серый выл, стоя на коленях, слезы текли по лицу. Нервы сдали.

Шибаев отвернулся и с трудом полез вверх по лестнице, оступаясь, останавливаясь перевести дух, упираясь рукой в стену.

– Ты убил его? – спросил Грег уже в машине.

– Нет, – ответил Шибаев. Он сидел рядом, закрыв глаза, стиснув зубы от боли.

Грег не поверил, конечно.

– За машину не беспокойся, – сказал он. – Я потом заберу. И вещи твои из гостиницы заберу.

– Куда мы? – спросил Шибаев, не открывая глаз.

– К моей знакомой, – ответил Грег. – В гостиницу тебе… – он покосился на разбитое лицо Шибаева, – пока нельзя.

– А она… – Шибаев хотел спросить, как она воспримет появление чужого человека в таком состоянии, но у него не хватило сил закончить фразу.

Грег понял.

– Нормально воспримет, – ответил он. – Мита – классная баба. – В голосе его прозвучали ностальгические нотки.

– Твоя?

– Была, – не стал чиниться Грег. – Давно. Она классная баба и хороший человек, но, как бы тебе сказать… Характер! Босс. Ей домашний мужик нужен. А я свободный художник, сегодня здесь, завтра там. Да и женат тогда был, разводиться еще и не думал. Знаешь, Сашок, иногда бывает, встретишь женщину, и не красавицу, и любви вроде особой нет, думаешь, таких, как она, везде навалом, ну и – то не позвонил, то времени не было забежать, то отвлекся на другую. А потом оказывается, забыть ее не можешь, вспоминаешь и начинаешь понимать, что именно она и была твоей женщиной. Твоей половиной… – Он помолчал. Потом добавил: – Хотя я не уверен, что мы бы ужились. У таких, как Мита, шаг в сторону – побег.

– Что за имя?

– Суламифь.

Дом Суламифи оказался угловой пятиэтажкой. Они вошли в крошечный предбанник с панелью звонков. Грег надавил на кнопку против тридцать второй квартиры. Тишина в ответ. Шибаеву было так плохо, что он едва соображал, что происходит. Грег снова прижал кнопку. Раздался треск, и женский голос раздраженно произнес:

– Кто?

– Мита, открой, это я, Грег!

– Совсем охренел, в такую рань! Пошел вон!

– Мита, открой дверь, – повысил голос Грег. – Я по делу!

– Знаю я твои дела, – хмыкнула Суламифь. – Приходи завтра. Я не одна.

– Не ври! – сказал торжествующе Грег. – Если бы ты была не одна, ты бы не отозвалась. Открывай!

Загудела сигнализация.

– Заходи! – пригласил Грег, распахивая тяжелую стеклянную дверь.

Шибаев вошел в вестибюль – мраморный пол, зеркало во всю стену, журнальный столик, ваза с цветами. Ряды одинаковых почтовых ящиков по периметру. Лифт вознес их на третий этаж.

– Неудобно, – запоздало пробормотал Шибаев.

– Мита – классная баба, – еще раз повторил Грег и вздохнул. – Только к ней подход нужен. Ты смотри, не болтай лишнего, – спохватился он. – И не рохай – все будет о’кей!

Шибаев не ответил, понимая, что тот хочет его подбодрить.

Мита ожидала их на пороге – в желтом атласном халате с драконами, светло-рыжие волосы собраны в пучок на затылке, в руках сигарета. При виде Шибаева глаза ее широко раскрылись. Глаза были светло-карие, почти рыжие, в масть халату. Рассмотрев его, она перевела взгляд на Грега.

– Знакомься, – сказал тот непринужденно. – Мой друг Александр. Земляк.

– Здравствуйте, – произнес Шибаев, чувствуя себя препаршиво. – Вы были в ресторане…

Она прищурила рыжие глаза, присмотрелась. Выпустила дым изо рта, посторонилась, пропуская их. И не произнесла ни слова.

Грег свернул на кухню. Пододвинул табурет:

– Падай!

Шибаев упал. Суламифь стала на пороге, дымя сигаретой.

– А если он помрет? – были ее первые слова.

– Типун тебе на язык! – отозвался Грег, но как-то неуверенно. Они оба смотрели на Шибаева. Суламифь докурила сигарету, потыкала в пепельницу окурком, подошла поближе. Взяла Сашино лицо в мягкие ладони, запрокинула назад, рассматривая. – Я его помню, – сказала она. – Он был в ресторане, когда Лёньку замочили.

– Мало ли, кто был тогда в ресторане, – заметил философски Грег. – В «Старой Аркадии» всегда полно народу. Ты вот тоже была… С Ариком?

– Похож на ракуна[19], – сказала Суламифь. – Кто это его так разукрасил?

– На улице, хулиганы.

Суламифь хмыкнула.

– Помоги человеку, – сказал Грег. – Ты же у нас добрая самаритянка. Ты же всем помогаешь. И вообще… – он замялся.

– Ну? – Суламифь подозрительно смотрела на Грега. Она все еще держала лицо Шибаева в своих ладонях. Он чувствовал ее тепло, слабый запах терпких духов… Ему было плохо, во рту густела сладковатая от крови слюна… Он опирался спиной о стол, стараясь держаться прямо. Грудь Суламифи у самого его лица в глубоком вырезе ярко-желтого халата с драконами, чуть подвядшая, напоминающая пенку на кипяченом молоке… с россыпью ярких золотых веснушек… к его изумлению, волновала его. «Виагра!» – вспомнил он, отводя взгляд.

– Этот тип к тебе еще заходит? – небрежно спросил Грег. Слишком небрежно.

– Заходит, – ответила Суламифь. – Ты про Арика?

– Может, показать Сашу ему?

– Он же гинеколог, – ответила Суламифь.

– Какая разница! Все равно врач. Пусть посмотрит, кости там… и вообще.

– Что «вообще»?

– Ну, вообще. Внутренние органы… пощупает. Ты же понимаешь, что в больницу я его не потащу.

– А ко мне, значит, можно? – Суламифь наконец выпустила из рук лицо Шибаева, достала из зеленой мягкой пачки новую сигарету.

– Куришь много, – неодобрительно заметил Грег.

– Пошел на фиг, – ответила она, не задумываясь, как и тогда, в ресторане.

– Извините, Суламифь, – Шибаев попытался сползти с табуретки. Его повело в сторону, и, чтобы не упасть, он ухватился рукой за край стола.

– Сиди! – прикрикнула Суламифь. – А ты – свободен! – Она повернулась к Грегу.

– Я посижу с вами немного, – попросил тот. – Дай хоть кофе. И кусок хлеба… С маслом. Мы три дня не жрамши.

Спустя минут пятнадцать все трое пили кофе. Грег наворачивал бутерброды. Шибаева мутило от запаха копченого мяса. Суламифь сидела рядом с ним, забросив ногу на ногу. Халат с драконами распахнулся, и ему было видно ее круглое колено и маленькую ступню в покачивающейся на кончиках пальцев черной расшитой бисером туфле. Трудно сказать, замечала ли Суламифь его взгляды – судя по тому, как быстро она взглядывала на него и тут же отводила глаза, – замечала. А он не мог оторвать глаз от ее коленки. Наконец, она запахнула халат. Шибаев покраснел как школьник. Грег набивал рот мясом, ни о чем не подозревая. Хрустел огурцом. Суламифь курила, выпуская дым к потолку.

«Сколько ей… – думал Шибаев невнятно, мысли с трудом продирались через паровой молот, бухающий в затылке. – Сорок? Сорок пять? Больше?» Он жевал мягкий рыхлый сыр, преодолевая тошноту, не чувствуя вкуса.

Суламифь вдруг поднялась с табуретки, приподнялась на цыпочки – широкие рукава халата скользнули вниз – у нее были ямочки на локтях. Достала из шкафа бутылку виски. Шибаев ухмыльнулся, вспомнив персону Ирину. И дернулся от боли в разбитых губах.

Она, почувствовав его движение, взглянула на него. Взяла салфетку и промокнула кровь на его губах. Грег, перестав жевать, уставился на Суламифь. Потом перевел взгляд на Шибаева…

Суламифь постелила ему в гостиной на диване. Она расстегнула пуговички на его рубахе, осторожно ее стащила, вынимая из рукава поочередно одну, затем другую руку, словно ребенка раздевала. Шибаев с облегчением откинулся на холодную подушку и закрыл глаза. Суламифь смущала его. Он лежал, едва прикрытый простыней, она сидела на краю дивана, прижимаясь теплым бедром к его боку и рассматривая его. Он лежал перед ней – поверженный, изломанный, избитый, с изуродованным лицом. Взгляд ее скользил по мощному торсу Шибаева с остатками летнего загара, впалому животу. Она потрогала расплывчатый, как медуза, багровый кровоподтек под сердцем, провела ладонью по разбитому лицу, пригладила волосы. У нее были маленькие, почти детские руки и коротко остриженные ногти.

Шибаев лежал с закрытыми глазами, чувствуя тепло внутри от выпитого виски, не решаясь взглянуть на Суламифь, не зная, как вести себя, – ее прикосновения отдавались пронзительно. «Я живой», – думал он с удивлением, вспоминая любимую дурацкую присказку Алика Дрючина – «настоящему коту и в декабре март».

Воспоминание об Алике было последней четкой мыслью, после чего он провалился в небытие.

Весь мир был должен Арику Швальбе. Видимо, от сознания этого вселенского долга на лице его застыло выражение непроходящей обиды. На улице его толкали и наступали ему на ноги, в магазинах обсчитывали, из очереди выталкивали, газеты из-под двери крали. Чужие собаки гадили под его дверью. Он принимал удары судьбы с чувством горького удовлетворения. Он настолько привык к несовпадениям, что, увидев на тротуаре квотер[20], проходил мимо, подсознательно не желая выпадать из стиля. Он всегда носил в портфеле зонт, а в тот день, когда забывал его где-нибудь – дома, на работе или в общественном транспорте, – попадал под ливень. С выражением «что и требовалось доказать», он шагал под струями воды, даже не пытаясь укрыться в магазине или под козырьком первой попавшейся зеленной лавки.

Он нес свой крест, и ему не приходило в голову хотя бы попытаться скинуть его на землю. Он был женат трижды, и все три жены бросили его. Последнюю увел родной брат Юра. Юра Швальбе, «живчик» для всех, или «сперматозоид» для своих. Быстрый, с головой, как полированный кегельный шар, заводила, душа любой тусовки, знаток бесконечных кавказских тостов, колобком катящийся по жизни под двумя простыми слоганами: «А мне фиолетово» и «Все за мной!» Был он бизнесмен. Чем-то там торговал. Легко наживал деньги, легко пускал на ветер. «Изи кам, изи гоу!»[21] – было любимым Юриным присловьем.

Братья практически не общались. Живчик Юра мог вынести брата Арика минут пятнадцать от силы. Арик дулся за уведенную жену. Он скучал с ней так же, как и с двумя другими, но сейчас ему казалось, что у них были полная гармония и взаимопонимание. При виде подпрыгивающего от избытка энергии брата лицо у Арика вытягивалось еще больше. Пересекались они лишь на семейных праздниках – свадьбах, юбилеях и похоронах. В последний раз – весной, когда умерла дальняя родственница, старая Милька, прожив сто пять лет, – «семейный корень», единственная, кто мог распутать перекрученные родственные связи и объяснить, кто есть кто. Хранительница знака и семейной хроники. Она приказала отсоединить себя от трубок, так как устала и хотела, наконец, покоя, и попросила сыграть на похоронах «Хава нагилу» и еще что-нибудь веселенькое, на их выбор. Юра и тут отличился. Он умыкнул чью-то жену, а муж бегал по ресторану, где происходили поминки, нецензурно выражаясь.

Арик был гинекологом. Юра называл его… даже сказать неудобно как. Арик хороший врач, но пациенток у него было мало. Его печальное лицо не внушало оптимизма и веры в будущее. Казалось, мысленно он присутствует на будущих похоронах очередной пациентки, а его почти оптимистическое «к сожалению, известны случаи летального исхода… могут быть осложнения, но, будем надеяться на лучшее» ввергали женщин в состояние ужаса. Суламифь считала, что профессия наложила на Арика свой отпечаток. От такой профессии мужчина делается либо оптимистом, либо пессимистом.

Арик был красивым и видным мужчиной – прекрасные глаза, большой породистый нос, удачной формы рот. Седина на висках. Женщины заглядывались на него, тетка пыталась знакомить его с незамужними дочками и племянницами приятельниц. «Арик, – говорила она, – ты же окружен женщинами. Неужели ты не можешь никого выбрать?» – «Это не женщины, – отвечал Арик. – Это пациентки. Врачебная этика не позволяет». – «Но это же глупо, – говорила тетка, – вспомни старого Рунге! Весь город к нему бегал, и все были счастливы!» – «Я не Рунге», – обижался Арик, поднимался и уходил. «Какой он еще все-таки ребенок!» – вздыхала тетка ему вслед.

Тетке Арика было за восемьдесят, и она знала жизнь. Можно даже сказать, что она психолог, не в профессиональном смысле, а в бытовом, так как проработала дамским мастером в небольшом украинском городке всю сознательную жизнь. Причесав очередную клиентку, тетка отступала на шаг, склоняла голову к плечу, любуясь своей работой, и говорила басом: «Дама, вы роза!» И столько было убежденности в ее голосе, что клиентка вспыхивала от радости. Из чего следует, что клиенты платят не только за работу, они платят за надежду, утешение, восхищение и чувство уверенности. Все это тетка пыталась втолковать Арику, но увы!

С Суламифью он познакомился на улице. Она налетела на него, он уронил пластиковую торбу с картошкой, клубни раскатились по тротуару. Не взглянув на Суламифь, Арик присел на корточки и принялся собирать резвые картофелины. Лицо его при этом было трагичным. Его толкали, он взмахивал руками, сохраняя равновесие, и в конце концов шлепнулся задом на тротуар. Суламифь протянула ему руку, помогла встать. Подняла голову, заглянула ему в глаза. «Бросьте, – сказала. – Я куплю вам другую. Картошки много».

Суламифь чуть пришепетывала, что придавало дополнительный шарм ее сипловатому голосу. И щурила рыжие глаза. Когда она впервые закурила при Арике, он честно предупредил ее о последствиях. «Иди на фиг! – беспечно отозвалась она. – Все там будем!» Он горько покачал головой.

Арик любил Суламифь. Он полностью воспринимал ее эстетику – молочно-белую кожу, веснушки, бледно-рыжие волосы и золотые глаза. Ее имя рождало в нем приятные исторические ассоциации. Несколько смущали его в подруге лишь две вещи: привычка ругаться и сигареты. Хоть Арик и проживал на Брайтон-Бич, где народ привык выражаться круто, он не выносил мата.

У Суламифи был бизнес – швейная фабрика. Она шила одежду для известных американских компаний вроде «Джонс Нью-Йорк» или «Лиз Клейборн», не супер, конечно, но вполне добротные вещи для среднего класса. Имея дело с грузчиками и шоферней, Суламифь могла так послать, что у людей бывалых челюсть отвисала. Причем совершенно спокойно, без криков и соплей. При Арике, щадя его деликатность, она сдерживалась.

Арику нравились утонченные, нежные, слабые женщины. Пока Суламифь молчала, она казалась ему именно такой. К сожалению, она курила, как уже упоминалось. Он рассказывал ей всякие страшилки про курильщиков, а она говорила: «Арик, пошел на фиг!» Сначал это его шокировало, теперь он привык, только вздыхал. Однажды он заикнулся о браке, но Суламифь так захохотала, что он повернулся и ушел. И две недели не звонил.

– Кто такая персона Ирина? – спросила Суламифь. – Это она тебя так отделала?

– Нет, это ее бойфренд, – объяснил Грег вместо Шибаева. – Приревновал. И… сама видишь. Садист!

– Приревновал? – переспросила Суламифь с сомнением. – Он что, застал их?

Шибаев хмыкнул, уставясь в тарелку. Выдавил из себя:

– На кухне.

– Он тебя приревновал? – Суламифь смотрела на Шибаева. – На кухне. Ну а ты… что?

– А что он? У того пистолет был. А персона Ирина подсыпала ему какую-то дрянь, он и отключился, – снова пришел на помощь Грег.

– Зачем? – недоумевала Суламифь, переводя взгляд с одного на другого.

– Что зачем?

– Зачем подсыпала?

– Ну… – задумался Грег. – Чтобы не сопротивлялся.

– Что ты мелешь? – рассердилась она. – Саша!

– Мне нужен один человек, эта женщина знает его, я хотел поговорить… – Шибаев запнулся. – Одним словом, она связалась с этим человеком, а тот прислал своего… И… вот.

– Вы подрались?

Шибаев хмыкнул и пожал плечами. Не рассказывать же, как он лопухнулся.

– Тип сильно крутой, – вмешался Грег, – всем должен и залег на дно. Саша еще дешево отделался. Он пришел к ней поговорить, а она… психопатка!

– Не понимаю, – сказала Суламифь. – Так, значит, не приревновал?

– Нет, Грег пошутил, – ответил Шибаев. – Я не знаком с этой Ириной, мне нужна была информация.

– А она?

– А она… – Шибаев запнулся.

– Ну? – подбодрил его Грег, которому тоже хотелось знать подробности.

– Черт! – подумал Шибаев. – А она…

– Она психопатка, ты же слышала! – вставил Грег.

– Шат ап![22] Дай ему сказать! – Суламифь шлепнула ладонью по столу. – Саша!

– Ей стало плохо, – осторожно сказал Шибаев. – Она попросила чай или кофе…

– Почему ей стало плохо? Ты ее… – Суламифь в упор смотрела на него.

– Я ее? – повторил Шибаев, недоумевая.

– Пытал? – подсказал Грег.

– Пытал? Грег, ты совсем охренел! Когда она увидела меня, ей стало плохо.

– А как ты попал в дом? – спросила Суламифь.

– Дверь была незаперта, – подсказал Грег.

– Ну, в общем… – пробормотал Шибаев, чувствуя себя глупо оттого, что втянулся в дурацкий разговор. – Я приготовил кофе, мы сидели на кухне. Помню, что стал пить… и дальше пусто. Вырубился.

– Она подсыпала тебе снотворное, – догадалась Суламифь.

– Скорее всего, – кивнул Шибаев. – А когда я оклемался…

– …то уже сидел в подвале, прикованный наручниками к батарее, – закончил Грег. – И на сцене появился бойфренд! Садист. Он пытал Сашу. Требовал сказать, кто его послал. Да, Саша? – Грега несло.

Шибаев только вздохнул, не решаясь взглянуть на Суламифь.

– Когда я пришел, они уже смылись, а Саша был совсем плохой.

– А ты как туда попал? – Суламифь перевела взгляд на Грега.

– Искал Сашу. Он пропал, и я подумал, что он у Ирины.

– Какие-то тайны Мадридского двора, – сказала с досадой она. – Вы как пацаны дурные! Разве ж так дела делаются?

– А как? – Грег подтолкнул локтем Шибаева.

– Очень просто. У нее товар, у вас деньги. Купи товар, только и всего. Зачем устраивать цорес[23] на свою голову? Они могли убить тебя, и любой лойер их отмазал бы.

Шибаев и Грег переглянулись.

– Понимаете, Мита… – начал Шибаев. – Я не хотел, чтобы он знал, что его ищут. Я думал… А тут она пришла, как снег на голову.

– Ладно! – сказала Суламифь. – Что сделано, то сделано. Предложи ей пару сотен… Больше! Неважно, сколько. Здесь все продается. Да и везде. Все в мире продается.

– Теперь она побоится, – подумал вслух Шибаев. – Раз уже…

– И труп! – напомнил Грег.

– Какой труп? – схватилась за сердце Суламифь.

– Бойфренда, – объяснил Грег.

– Да никого я не убивал, – с досадой сказал Шибаев. – Выстрелил, когда он попытался на меня прыгнуть. Не в него! В пол.

Грег промолчал, подняв правую бровь. У него была своя версия событий в подвале, и он не собирался ее менять.

Наступила долгая пауза, никто не знал, что сказать. Молчание прервал сигнал шибаевского мобильника. Он с облегчением выхватил телефон из кармана джинсов. Звонила Лиля.

– Саша, это я, – произнесла она. Голос у нее был неуверенный. – Здравствуй…

– Здравствуй, Лиля, – пробормотал Шибаев, прикидывая, удобно ли выйти из-за стола, и не решаясь. – Как ты?

– Хорошо. У меня все нормально. Ты так долго не звонил. Я думала, ты уже уехал.

– Пока нет. А ты… как? – снова повторил он, чувствуя себя неуютно под взглядами Грега и Суламифи. – Работаешь?

– Начинаю с воскресенья.

– Где?

– Как и на Брайтоне, в ресторане. Милочка устроила. Здесь хорошо, тепло… А ты еще долго будешь в Нью-Йорке?

– Как получится. Ты извини, Лиля, я не могу сейчас говорить. Я перезвоню, ладно? Спокойной ночи. – Он спрятал мобильник в карман.

– Как она? – спросил Грег. – Нормально?

– Нормально, – ответил Шибаев.

– А давай за хозяйку дома, – предложил Грег, разливая виски.

– Ну что? – спросила Мила, отрываясь от газеты. – Чего так быстро?

Лиля пожала плечами.

– Он не может говорить.

– С бабой! – определила Мила. – Потому и не может. Нет, ты только послушай! Они просто отмороженные, эти америкосы! Одна идиотка засудила владельца ресторана за то, что поскользнулась на кофе, упала и сломала руку. А кофе она сама бросила в своего бойфренда! Представляешь? Сто пятьдесят тысяч баксов! Ты за всю жизнь таких денег не заработаешь, а эта сучка ломает себе руку, а хозяин плати. Петька страшно боится скандалов, упаси боже, если какой-нибудь урод споткнется… тут же полицию, «Скорую». «Если ничего себе не сломает, то за моральный ущерб потребует». Ты знаешь, у них могут засудить хозяина, который дал выпить гостю, а этот придурок потом попал в аварию. Не понимаю! Лойера так и рыщут, предлагают услуги. Видела рекламу по телику? А помнишь ту бабку, что вылила на себя кофе в такси? Оттягала почти три миллиона! Причем эти жулики берут деньги, когда выиграют дело. Половину. Они же на себя работают!

– И у нас сейчас почти так, – отозвалась Лиля. – Строим правовое государство.

– У нас такой хренотени не будет никогда, – твердо сказала Мила. – Не верю! Мы анархисты в душе, мы всегда закону показывали фигу в кармане. Из принципа. Принцип такой – все наперекосяк. Закон нас не любит, а мы его. А америкосов хлебом не корми…

– Ты давно не была дома, – перебила ее Лиля. – У нас тоже за деньги любой приговор состряпают. Есть деньги – отмажут. Все теперь можно купить.

– Кошмар! – отозвалась Мила. – Смотри, вот еще отморозок, ограбил дом, застрял в гараже – не смог открыть дверь. И обратно в дом тоже не смог вернуться – дверь захлопнулась. Он и просидел там три дня, а потом подал в суд на владельца дома за психическую травму. И отсудил полмиллиона. Как это называется? А? – Она выразительно посмотрела на Лилю. Та пожала плечами и промолчала. – Тут у нас старуха живет, соседка, – продолжала Мила. – Пришел к ней какой-то хмырь, слезно просил дать хоть какую-нибудь работу, в ногах валялся. Она его пожалела, говорит, убери листья с пристройки. Обычно листья ей убирает одна компания… тут же все схвачено, лицензии, страховки… Ну, полез он и упал. Вывихнул руку, падлюка, и в суд. Бедная бабка чуть умом не тронулась. Двести тысяч. Идиотская страна! – Она бросила газету на стол.

Снова был теплый вечер, снова полнолуние. Снова доносился из спальни Петькин храп, и легкий влажный ветерок раздувал занавески на окнах. Девушки сидели на веранде, пили вино, негромко беседовали «за жизнь».

Прах, здоровый, отяжелевший от водки и обильной еды, сидел за столом, навалившись локтями на стол. В небрежно запахнутом бордовом стеганом халате, босой по-домашнему. Круглая мощная лысоватая башка, приплюснутые уши, неподвижная короткая шея и покатые плечи выдавали в нем борца-профессионала.

На столе, вываленные кое-как на разношерстные тарелки, лежали закуски – копченое мясо, рыба, маринованные грибы, зеленый лук, горка бородинского хлеба. В центре стояла почти пустая литровая бутылка водки «Немирофф» и хрустальные стаканы. Немудренный мужской ужин.

Рудик, гость – небольшой человек с неподвижным взглядом и манерой смотреть не в глаза собеседнику, а куда угодно – поверх головы, в сторону, на потолок – задумчиво жевал хлеб, уставясь в стол.

– Люблю, когда без баб, – сказал Прах, скребя бурую поросль на груди. У него был низкий утробный голос. На крупной руке с деформированным мизинцем тускло сиял широкий золотой браслет. – Ты чего скис, Рудименто? Обиделся?

Рудик пожал плечами. Он действительно обиделся, хотя и понимал справедливость претензий… хозяина. Не друга, хотя Прах, играя в демократа, хлопает его по плечу, называет дружбаном и корешком. Калибры у них разные. У Праха миллионы, у Рудика бензоколонка. Живет Прах в престижном районе на севере штата, и в соседях у него Билл Клинтон, а Рудик на Брайтон-Бич. Рудик тоже человек небедный, бензоколонка – ширма, деньги он делает на другом бизнесе. Поговорить с должником, напомнить о долге, привести в чувство, припугнуть, пригрозить, изувечить, если не получается иначе. Тут, правда, не разгуляешься, надо действовать осторожно. Иногда убрать свидетеля, вроде Лёньки Телефона – слишком много знал, подонок, и не держал язык за зубами. Допрыгался.

Прах, хоть и играл в демократа и дружбана до гроба, не стеснялся и прикладывал друга от души. За дело, правда, но зачем опускать? Зачем топтать? Рудик и сам понимает, что прокололся, бывает. Он не отказывается, за ним не заржавеет, свои задачи он понимает, недаром деньги берет – на качество услуг никто не жалуется. Зачем всякие слова? Рудик, несмотря на грубую работу, не выносил мата и блатняцкой фени. Его с души воротило от всяких «сука рваная», «мать твою», и так далее. Непроходимый мат соотечественников резал ему слух. Так он был устроен. Хотя и не без того, чтобы и самому в минуты эмоционального накала не завернуть в пару этажей, но исключительно по делу, не почем зря после каждого слова. Дурная кличка «Рудименто», которую припаял ему Прах, его безмерно раздражала.

Когда-то, еще в той жизни, Рудик работал мастером по настройке телевизоров, а в свободное от работы время увлекался вольной борьбой. Праха он знал еще с тех пор. Тот всегда раздражал его хамством, вальяжностью, замашками хозяина, дурной прущей силой и неуступчивостью. Рудик испытывал к нему смешанные чувства, где всего понемногу – и зависти, и страха, пожалуй, оторопи, и невольного восхищения. Он завидовал Праху – его трехэтажному особняку на зеленой поляне с видом на реку, и прикидывал, сколько такой домище потянет. Миллиона два, три? Четыре? Или все пять? А воздух какой? А простор? Соседей годами не видишь, не то что на Брайтон-Бич, где все толкутся друг у друга на голове. И безопасность полная, двери можно не запирать. Пока доехал, три полицейских патруля встретил. Дежурят, берегут покой столпов общества, уважаемых людей. Жирные, ленивые, зажравшиеся копы, жующие резинку. Глаза как пули. Один сел на хвост, вел до самого дома Праха, машина с бруклинскими номерами, видите ли, показалась ему подозрительной. Только у дома отцепился, но номер, разумеется, засек, проверил по компу, вычислил, как зовут и где проживает. Зафиксировал. С этим чертовым патриотическим актом[24] они тут совсем распоясались. Борцы с террористами, черт бы их побрал!

– Обиделся? – продолжал Прах. – А ты не обижайся на конструктивную критику. Я что, не прав? Скажи, не прав? Волчару упустил? Упустил. Эту суку, шестерку, Серого мочить пора, я тебе говорил, я предупреждал! Говорил?

Рудик молча кивнул, по-прежнему глядя в стол.

– Ты на меня смотри, – повысил голос Прах. – В глаза!

Рудик неохотно оторвал взгляд от стола и посмотрел на Праха, отметил бессмысленные от водки глаза, потемневшие от пота волосы над приплюснутыми ушами, бурую буйную поросль на груди, крошки хлеба на халате.

– Вот так! – рявкнул тот, привстал и приложил гостя кулаком по спине. Пошутил, выказал дружеское расположение. Рудик согнулся пополам и закашлялся. А хозяин потянулся к громадному «серебряному» холодильнику, дернул ручку, достал из морозильника новую бутылку водки.

– Ты мне этого Волкова из-под земли достань. И сразу кончай, чтоб наверняка. На месте, сразу! Понял, Рудименто?

– Ты ж хотел знать, кто его послал?

– Уже не хочу. Я и так знаю. Никакого базара, никаких трали-вали. Сразу отрывай бо́шку, понял? А этого… баклана, суку, бездарного фраера… твоего помощничка. Во! – Прах поднес к носу Рудика пудовый кулак. – Усек?

– Серый не виноват, – примирительно сказал Рудик. – У них старые счеты, как увидел, говорит, в глазах потемнело, сам себя не помнил. Он у него вроде женщину увел.

– Этому… баб мало? – хохотнул Прах. – Пей! – он поднял стакан с водкой. – За кадры! – Он захохотал.

Рудик взял свой, страдая при этом, так как не был охотником до водки.

– Вздрогнули! – Прах опрокинул стакан, крякнул, лицо побагровело. Занюхал хлебом. – Фу! Гадость! И вроде все на месте, а вкус не тот! Тут и водка не та! Помню однажды… – начал он мечтательно.

Рудик с тоской приготовился выслушивать в десятый раз, как Прах был молодым, бедным, мечтал купить машину и подобную чушь, от которой у него сводило челюсти. Но он слушал, кивая, – да, мол, надо же, подумать только, ну ты, Костик, даешь! Рудик сидел, снова уставив глаза в стол, грызя веточку кинзы, не поднимая по своей привычке глаз. Думал о своем. Он, конечно, прокололся с этим парнем. Интересно, за что ищут Праха? Хотя, разве за ним мало? Он, Рудик, здесь уже лет двадцать, отстал, не в курсе домашних дел. Так, отголоски доходили. А Прах прибыл недавно, лет пять всего. Помнит он братца праховского, животное еще похлеще Костика, недаром свои же замочили. А Прах слинял вовремя. Все бросил – связи, бизнес, дома продал на скорую руку… Что-то не поделил с дружбанами. А какой авторитет был! Хозяин! Все на цырлах, и мэр, и… да все до одного! Все бросил, свалил. Его и раньше искали… ходоки оттуда, летом двоих пришлось убрать. Видимо, много долгов на Костике. И знает, кому задолжал, даже не интересуется, от кого терминатор прибыл.

Прах! Там был козырный, здесь козырный, а у него, Рудика, язва желудка. Пора, видимо, сворачивать бизнес и подаваться на юга. Вон рекламы полно, участки во Флориде, цены бросовые, дома строят под ключ. Наши люди везде пробьются. Он, Рудик, заработал достаточно на безбедное существование. На свое место под солнцем. Эх, скорей бы! Морские купания, свой дом, теплая компания, шашлычки под красненькое, картишки… Хватит! С Костиком и его проблемами вторую язву наживешь.

А ведь если он, Рудик, не возьмет Волкова, тот вполне может убрать Праха.

«Ну и хрен с ним! – подумал Рудик ожесточенно. – Он мне хуже горькой редьки… достал уже!» – И сказал, перебивая хозяина:

– Слушай, Костик, а ведь он снова выйдет на Ирку. Не боишься, что заложит?

– Ирка? – сбитый с мысли Прах смотрел на гостя пустыми белыми глазами. – И думать не моги! Ирка, хоть и подстилка, но верная. Таких баб поискать. Как собака, понял? Я об нее ноги могу вытирать, она мне по гроб жизни должна, понял?

– Но он может ее…

– Она сама, кого хочешь, может. Куда твоим шестеркам! Она же мне все рассказала! Но все-таки женщина, нервишки сдали, уехала к знакомой. Говорит, думала, вы его заберете из подвала тем временем. Такие вот дела, – протянул он, рассматривая гостя. – Хотя, может, ты и прав, Рудименто. Ладно, позвоню, скажу, чтоб свалила еще на пару дней. Успеешь за два дня?

Рудик пожал плечами.

– Ну, хоть знаешь, где его искать? Мысли есть?

– Ну, есть… мысли, – ответил неохотно Рудик.

– Облажаешься – спрошу по всей строгости! – Прах вроде пошутил, но глаза колючие.

«Носит же земля злодея», – подумал Рудик, который себя злодеем не считал. Бизнес есть бизнес. Ничего личного. А этот кошек давил в детстве. И братец старший… урод, каких поискать… вся улица боялась.

– Чтоб все было тип-топ, – продолжал Прах. – Понял? – Он любил всякие полублатные бессмысленные словечки, вроде «не надо ля-ля», «тип-топ», «трали-вали».

– Понял. Куда он денется? Его уже ждут в аэропорту, не упустят. На нем Лёнька Телефон. Не мы, так копы. Не отмоется.

– Лучше мы, чтобы пасть не разевал где не надо, понял? А ты что-нибудь слышал?

– Не слышал, вроде все тихо. Ну, записали показания, словесный портрет… все такое. Они, если упали на хвост, уже не слезут. Процесс пошел.

– Такие крутые? – хмыкнул Прах. – Ну да ладно, тебе виднее. А я сразу в отпуск. Жена сейчас в Пуэрто-Рико. С друзьями. Я сказал, у меня дело, давайте без меня, а я подгребу через недельку. Сразу, как управлюсь! – Он хохотнул. Снова разлил водку. – Давай! Вздрогнем! За бабс! Ты пей давай, ночевать у меня останешься. Куда тебе за руль в таком виде? Тут с этим делом строго. Ни за какие бабки не откупишься. Это тебе не наша голытьба. Погнали!

И они снова выпили. То есть, выпил Прах – залпом, а Рудик едва пригубил.

– Э, нет, так не пойдет! – запротестовал Прах, с размаху ставя стакан на стол. – Давай до дна! Тост какой, а? За прекрасный пол, который украшает нам жизнь. Девочек любишь? То-то, Рудименто, и не надо ля-ля. – Он откинулся в плетеном кресле, прищурился, широко улыбаясь. – Была у меня одна, как вспомню, так вздрогну! Такое вытворяла, в голову не полезет! Под водочку в особенности… Ты не поверишь…

И пошло-поехало. Мутные воспоминания о бурной жизни, часть вторая. Сексуально-показательная. С матами, соплями, деталями, смачным чавканьем под бульканье «немироффской». Рудик кое-как допил водку, думая, что нужно было отказаться, ну, не съел бы его Прах в конце концов. Он предчувствовал завтрашний приступ боли, повышенное давление, тяжесть в затылке. И в итоге – день в лежку, дай бог домой добраться без приключений. Вот так и сковырнешься однажды, думал он, и до Флориды не дотянешь. А этому все по барабану, пьет, жрет, по бабам не дурак, и хоть бы что! Штангу тягает, кросс бегает, каждое утро десять кэмэ. В проруби купается. Тут, правда, нет проруби, так он зимние морские купания устраивает. Его с собой брал. Пляж, естественно, пустой – дело в декабре было, штормовой ветер аж свистит, низкие тучи, минус пятнадцать, а этот бизон – голый, чтобы потом не путаться с мокрыми плавками – здоровый, с жирным брюхом, кривыми ногами, вбегает по колено в черную воду и падает в волну. При этом матерится от полноты жизни. Выскакивает пулей, и еще раз падает, и еще. Потом бежит к машине, а тут он, Рудик, на подхвате, с махровой простыней и стаканом водки. У Праха, слушок был, рак нашли три года назад. Год лечился, вышел на какую-то молодую докторшу со своей особенной методикой лечения онкологии, согласился на эксперимент – пробовал на себе новое лекарство, тут всегда нужны добровольцы, и таки выскочил!

Носит же земля, думал завистливо Рудик, поглядывая искоса на хозяина с багровым лицом и такой же, в масть, лысиной. И сальной рожей – как же, весь в воспоминаниях о девках. Если каждый человек, думал Рудик, даром не родится, то какой смысл в этом бизоне? В воде не тонет, в огне не горит. Рак и то не взял, подавился, выплюнул. В присутствии Праха Рудик казался себе маленьким и ничтожным, тот подавлял его. И приходило неуютное понимание, что ему, Рудику, только шестерками погонять, а для Праха он и сам шестерка.

Ингу Шибаев заметил сразу, как только она вышла из подъезда под тяжелым козырьком. Она шла ему навстречу, с озабоченным лицом, не видя его. Ему показалось, что она похудела и осунулась. Полы длинного белого плаща крыльями угадывались за спиной. Она почти наткнулась на него, и только тогда подняла взгляд, недоумевая. Его поразил откровенный испуг, промелькнувший в ее глазах.

– Саша! – прошептала она, прижимая сумочку к груди. – Откуда…

– Шел мимо, – ответил Шибаев. – Смотрю – ты. Привет, Инга.

– Ты… правда… – начала было она, но вдруг повернулась и побежала от него, неловко ступая на своих высоких каблуках.

Такого Шибаев не ожидал. Обалдевший, он стоял и смотрел на ускользающий белый силуэт Инги, мелькающий в толпе. Потом бросился следом, нагнал ее в два-три шага, схватил за руку. Она сразу же остановилась, не пытаясь вырваться. Останавливались прохожие, настороженно глядя на него. Инга закрыла рукой глаза, опустила голову.

– Что с тобой? – спросил Шибаев резко. – В чем дело? Я тебя что, обидел? – Он тряхнул ее руку, заставляя сказать хоть что-нибудь, но Инга молчала. – Да скажи что-нибудь!

– Сашенька… – пробормотала она. – Сашенька!

– Что случилось?

– Я так боялась…

– Чего ты боялась?

– Когда ты исчез… Я чуть с ума не сошла! Я представляла, что тебя убили.

– Кто? Глупая! Какая ты глупая!

– Я никогда ничего не боялась. Это после… лета. Я просыпаюсь ночью… и…

– Пошли! – сказал Шибаев, взяв ее за руку. – Парк в какой стороне?

– Там! – она кивнула. – Только туда вечером нельзя.

– Ты со мной, – ответил Шибаев. – И ничего не бойся. Ходи с высоко поднятой головой, поняла?

Она улыбнулась, все еще не глядя на него. Покорно пошла рядом, приноравливаясь к его широким шагам.

У входа в парк стояли коляски, запряженные лошадьми. В их гривы вплетены бумажные розы, а возницы в котелках. Пахло навозом, и это казалось странным – деревенский запах в центре Манхэттена. Вода небольшого озерца у самого входа мягко блестела в свете фонарей. Парк высился перед ними черной громадой. Они опустились на ближайшую скамейку. Инга уткнулась в грудь Шибаеву.

– Почему ты убегала? – спросил он.

– Я боялась… – прошептала Инга.

– Ты боишься своего… друга? – Шибаев не смог заставить себя выговорить «бойфренда». У него мелькнула мысль встать и уйти, прекратить эту муку. Навсегда. И пусть живет, как хочет. Права Мита – птичка и рыбка могут полюбить друг друга, но где же им свить гнездо? Инга не вернется, сейчас он понял это особенно ясно. То, что случилось летом, напугало ее на всю жизнь. Она не вернется…

– Нет, – она мотнула головой. – Понимаешь, когда ты исчез, я попросила Его ночью… чтобы с тобой все было хорошо. Я сказала, что никогда с тобой не увижусь, лишь бы все было хорошо. Лишь бы ты остался жив.

– Кого попросила? – спросил озадаченно Шибаев. Ему показалось, что она заговаривается.

– Его, – она подняла голову к темному небу, где посверкивали острые звезды, едва видимые в городских огнях. – Мне было так страшно. Я проснулась и… стала звонить тебе. Но ты не отвечал. И тогда я попросила… – Инга говорила монотонно, словно во сне.

– Спасибо, – прошептал он. – Ты мой талисман!

Шибаев не был сентиментальным, никогда не говорил дамам, что любит, не умел читать стихи да и вряд ли их знал. Ему и в голову не пришло бы сказать женщине: «Ты мой талисман!» Но сейчас с ним была не просто женщина… С ним была Инга! Слово это родилось само, без всякого мысленного его участия. Родилось и вылетело на волю – «ты мой талисман»! Инга дышала ему в шею, и мурашки бежали по его хребту. Он поцеловал ее в макушку, она подняла голову. Прикосновение ее губ было как взрыв. Он рывком подхватил Ингу со скамейки, прижал к себе. Она обняла его под курткой, сомкнула руки за спиной.

Они целовались. Инга сидела у него на коленях, и Шибаев чувствовал тяжесть ее тела. Городские шумы отступили и превратились в ровный шелестящий далекий звук.

– Инга, – шептал Шибаев, отрываясь от нее на короткие мгновения. – Инга, девочка моя! Откуда ты взялась на мою голову? Я подыхаю без тебя, ты хоть понимаешь это?

Инга молчала, все сильнее прижимаясь к нему, целуя его лицо и глаза.

– Инга, Инга… Инга… Пошли!

Они вернулись на Манхэттен, где Инга забрала из гаража свою машину. Он смотрел вслед ее белому нарядному «Вольво», пока мог различить его в потоке других машин.

– Как ты меня нашел? – спросила она напоследок.

– Я же детектив, – ответил он. – Мне найти человека одно удовольствие. Так что не спрячешься, даже и не думай.

– Не буду, – ответила она, серьезно глядя на него.

Шибаев заметил ее сразу. Ирина вышла из подъезда приземистого одноэтажного здания вместе с какой-то женщиной. Он последовал за ними по другой стороне улицы. Женщина остановилась у входа в магазин, Ирина отрицательно помотала головой, они обнялись и расцеловались. Ее спутница вошла в магазин, Ирина двинулась дальше.

Шибаев нагнал ее в относительно пустынном месте, пошел рядом. Она даже не замедлила шаг, хотя узнала его. Продолжала идти молча, чуть переваливаясь, ступая равномерно и грузно, как большая ломовая лошадь. Шибаев узнал ее духи – сладкие, приторные, тяжелые – ей под стать. В том, как она восприняла появление Шибаева, угадывалась готовность принять бой. Она не боялась его.

– Добрый вечер, Ирина, – сказал Шибаев, у которого не было никакого особого плана. – Мы можем поговорить?

– Мне с тобой не о чем говорить, – ответила она спокойно. – Тебя Серый искал. Не боишься?

– Серого? Конечно, боюсь. Серый – крутой мужик. Не везет мне с ним – куда ни кинусь – везде он. Как он? Здоров?

Ирина хмыкнула:

– Напрасно смеешься. Серый – мразь и шавка, он теперь из шкуры вылезет, чтобы тебя замочить, – сказала она рассудительно и вполне мирно. – Здоров, но сильно сердит. Считай, что предупредила.

Шибаев подумал, что начало удачное – Ирина не позвала на помощь, не бросилась бежать. И тут же одернул себя – тогда, в доме, она ломала комедию, падала в обморок, а он, мент со стажем, купился. Ирина – прекрасная актриса, ей ничего не стоит изобразить, что угодно. Может, и сейчас она ведет его прямо к Серому, заговаривая зубы.

– Ирина…

Психолог с курсов, которые Шибаев посещал через пень-колоду, говорил, что имя человека, неоднократно произнесенное вслух, действует на него позитивно, усыпляет бдительность и умаляет враждебность. Даже, в известной степени, гипнотизирует.

– Ирина, – начал он. – Ирина, мы могли бы договориться. На ваших условиях. Никто не собирается причинять неприятности вашему… знакомому.

– Ага, ты же просто хочешь с ним поговорить, – отозвалась она с сарказмом. – Посмотреть ему в глаза и спросить: Прах, как ты мог?

– Примерно так.

– На моих условиях – за бабки, что ли? Интересно, сколько ты можешь предложить? – Тон у нее переменился, стал неприятным, в голосе появились уже знакомые истеричные нотки. Она оглянулась.

Шибаев тоже оглянулся, ожидая увидеть Серого, которому она сдаст его с рук на руки.

– Ирина…

– Слушай, отвали, шестерка! – сказала она злобно и непримиримо. От недавнего благодушия не осталось и следа. – Передай своему хозяину, что… – Она ввернула неприличное словечко. – Понятно? Костик не ангел, знаю… Ты, что ли, лучше? Все вы одинаковые. Пауки в банке. Костику я по гроб жизни обязана, слышишь? Мне плевать на то, какой он и что сделал, кого ограбил или замочил, плевать, слышишь? Мне плевать на тебя и твои гребаные бабки. Костик хотел, чтоб я уехала, давал деньги или охрану, но я не хочу. Я знала, что ты здесь. Ты… как тебя там, лузер! Ты был у меня в доме без свидетелей. Что, не привык с бабами? Рука не поднимается? Да Серый бы на твоем месте… А ты лузер! И бабы таких бросают. Всегда бросают! Ты не козырный, ты дешевка, вроде Серого. Хуже Серого! А Прах козырный, знает, чего хочет, и пойдет по головам. Тебе не достать Праха, понял, лузер?

Она с особым удовольствием повторяла слово «лузер» снова и снова, словно била наотмашь, словно провоцировала, полная агрессии и азарта, чтобы окончательно слететь с тормозов, завизжать и вцепиться в него, сделай он хоть одно неосторожное движение. Лицо ее побагровело, наэлектризованные красно-рыжие жестяные волосы встали дыбом. Глаза налились кровью. Медуза Горгона. Шибаев заметил, как дрожат ее руки. Психопатка или наркоманка? Несколько прохожих замедлили шаг, прислушиваясь.

– Да я Костику полы буду мыть, понял, мразь? – орала Ирина. – Последнее отдам! Он мне ближе отца родного, он сделал все, чтобы вытащить Виточку. Мою кровиночку, радость, девочку мою… Ты понял? А ты мне свои вонючие баксы! – Она, наконец, заткнулась, раздувая ноздри, уставилась на Шибаева. – Виточка, девочка… – произнесла скулящим голосом. Ее вдруг словно выключили. Как тогда в доме. Имя дочки стало тем бичом или кусочком сахара, который усмирил зверя. Тяжело дыша, она отошла к стене дома, оперлась плечом. Лицо ее исказила гримаса, и она расплакалась. Потек грим, размазалась губная помада. Повисли влажные пряди волос.

Прохожий люд, таращась, уже толпился вокруг них. Ирина была похожа на старого циркового клоуна. Шибаев испытывал чувство брезгливой жалости. И где-то в глубинах сознания невнятно шевелилась мысль о том, насколько же проще иметь дело с мужиками… таким лузерам и шестеркам, как он. Женщина слаба и малодушна, но именно слабость и есть ее оружие. Слабость и слезы, во всяком случае, для него, Шибаева. Ирина, несмотря на бойцовский характер, была женщиной, и этого оказалось достаточно, чтобы Шибаев не считал ее достойным противником. Эх, был бы на ее месте Серый!

Мысли эти лихорадочно мелькали в голове Шибаева. Он медлил, не зная, что предпринять. Увести ее? Но она может поднять крик, и тогда кто-нибудь вызовет полицию… Он уже собирался выбраться из толпы, гори оно все синим огнем, как рядом вдруг закричали громко и деловито: «Такси заказывали?»

Народ слегка расступился, оглядываясь. Шибаев подхватил Ирину за локоть. Она не сопротивлялась, дала усадить себя в машину. Грег подмигнул ему в зеркало, и машина сорвалась с места, оставляя разочарованных зрителей.

– Откуда ты взялся? – спросил Шибаев.

– Стоял на шухере, мы же решили вчера, – ответил Грег. – Ты, правда, забыл позвонить, – упрекнул он. – Куда?

– Домой. К ней домой, – добавил он на всякий случай.

– Ну что? – спросил Грег. Был он удивительно немногословен и косился на Ирину, которая сидела рядом с Шибаевым безучастно, с закрытыми глазами.

– Ты же видел, – отозвался Александр.

– Видел. И что?

– Ничего.

– И… что? – снова спросил Грег.

Шибаев рассмеялся.

– Отвезем ее домой, я же сказал.

В молчании они доехали до дома Ирины. Грег затормозил у ржавой вывески. Шибаев вылез первым, вытащил Ирину. Она повисла на нем тяжелым кулем. Он достал из машины ее сумку, протянул. Ирина взяла, и, не сказав ни слова, побрела к дому. Шибаев и Грег смотрели ей вслед.

Александр уселся рядом с Грегом и сказал:

– Поехали.

– Как я понимаю, переходим к плану «би», – заявил Грег. – Я с самого начала знал, что это дохлый номер. Персона Ирина… Я видел, как она орала и размахивала руками. Слов не слышал, но общий смысл уловил. Да… Чем же это Прах ей так дорог? Старая любовь?

– Он помогал ей с ребенком. Дал денег на лечение, как я понимаю. А она в свое время помогла отмазать его брата. Главный свидетель защиты. Говорили, была его любовницей.

– Может, и ребенок от него, – заметил Грег.

– Может.

– Красивая баба, – сказал Грег мечтательно. – С перчиком! И в теле.

– Точно. Много тела и много перца. Причем жгучего. Может, займешься? От денег она отказалась… как насчет любви? Хотя тебе нравятся нежные и слабые.

– Мне всякие нравятся. В принципе, я не против, – сказал Грег. – Что-то в ней есть. Характер. И похожа на Миту, только молодая. Слушай, а ты и Мита… вы уже? Я сразу усек. Она на тебя так смотрит, аж мороз по коже. Мита, конечно, шикарная женщина, мужики проходу ей не давали еще недавно, теперь один Арик остался. Как подумаю, что она с ним, аж переворачивается все внутри. Рад за тебя, Саша. И за Митку. Жалко мне ее, возраст для них катастрофа. Не то что для нас. Возьми Юрика, полтинник натикало, а по виду пацан. – Он вдруг рассмеялся. – Мамина подруга приводила свою новую соседку на смотрины. Бедная мама! Все еще надеется. Ничего из себя такая, замуж хочет, аж пищит. Она Юрку и так, и этак, и щебетала, и коленкой под столом…

– Откуда ты знаешь? – спросил Шибаев.

– А то не видно! А Юрке все по барабану. Улыбается, молчит, а что в голове – одному богу известно. Так она потом на меня косяки стала кидать. Я и свалил от греха подальше. Жениться в четвертый раз – только под наркозом. Хватит.

– Послушай, Грег, а если попросить Юрика поискать Праха среди клиентов крупных банков… где-то же он держит свои деньги, а?

– Я забыл тебе сказать, Саша. Мы пробовали. Мы все уже пробовали. У Юрика была пара идей. Полный облом. Этот Прахов нигде не засветился. Никаких следов. А деньги распиханы по фондам на имя того же Рогового, или еще на чье-нибудь. Как я понимаю, Роговой – наш план «би»?

– Вряд ли. Он теперь настороже.

– Серый?

– Серый ничего не знает. Вот если бы Рудика достать. Слышал про такого?

– Рудик? Ты не говорил, что Серый его человек. Рудик – местный мафиози, держит бензоколонку. Я у него заправляюсь.

– Откуда ты знаешь, что мафиози?

– Мы здесь все друг о друге знаем. Ну, может, мафиози – громко сказано, но готов на все. Плюгавый, мелкий, в глаза не смотрит. Припугнуть должника, выбить долг…

– Ты его знаешь?

– Он часто сидит на явочной квартире, поближе к клиентам. Ну перебросишься парой слов. Ты думаешь, он план «би»?

– Нужно подумать. На какой явочной квартире?

– На заправке. Саша, все забываю спросить, ты с тем человеком встретился? Из банка?

– Встретился.

– Это… женщина?

– Женщина.

– Понятно, – Грег деликатно замолчал. Но не надолго: – Школьная подруга? – Любопытство распирало его. – Женщину искать легче. На Пятой, около Центрального парка только один крупный банк.

– Легче искать того, кто не прячется, – заметил Шибаев.

– Красиво сказал, – похвалил Грег. – Смотри, Саша, видишь через дорогу автозаправка? – Он притормозил машину, прижался к тротуару. – А в дверях… О, какие люди! – воскликнул радостно. – Просто глазам не верю. Это же наш старый друг Серый! Собственной персоной. Причем живой, что самое удивительное. Я думал, ты его замочил, – протянул разочарованно Грег. – Обсудил бизнес с Рудиком, получил ц. у., готов к труду и обороне. Будем брать здесь? Оружие с тобой?

– Подожди, Грег. Серый ничего не знает. Я пробовал еще тогда, в доме Ирины.

– Тогда Рудика, – не раздумывая, предложил Грег. – Подождем, пока Серый отвалит.

– Возможно, но не сейчас. Нужно собрать оперативную информацию, – сказал Шибаев.

Они наблюдали, как Серый, оглянувшись по сторонам, подошел к своей машине, серому «BMW», запаркованному в стороне, уселся. Вид у него был недовольный. Сдал назад, развернулся и уехал.

– Ну что? – Грег посмотрел на Шибаева. – Пойдем к Рудику!

– Ты думаешь, он там один?

– У него работают два латиноса, но сегодня выходной. Так что он там один. Проверяет счета. Ни сна, ни отдыха, дело жизни. Идешь?

Шибаев молчал, раздумывая. Идея, в общем, неплохая. Они ничего не теряют, но… Сомнительно, что и выиграют. Рудик знает, что он, Шибаев или Волков, бродит вокруг, значит, он настороже. Рудик не Серый, опыта побольше. Серый привык кулаками махать, а мозговой центр – Рудик. Пока он раздумывал, Грег смотрел выжидательно, постукивая пальцами по рулю. Шибаев прикидывал, стоит или не стоит, а к станции тем временем подъехал большой черный «Бьюик», остановился, едва не наехав колесами на пологую ступеньку у входа. Два коротких гудка, как пароль, и на пороге появился маленький смуглый человек. «Рудик», – сказал Грег. Он подошел к «Бьюику», окно поехало вниз, Рудик почти залез внутрь, отклячив тощий зад. Беседа продолжалась минут пять – похоже, шел торг. Потом Рудик вернулся в лавку, через минуту появился снова, закрыл дверь на ключ. Обошел машину и уселся рядом с водителем.

– Облом, – сказал с сожалением Грег. – Можно подождать, пока он вернется.

– Грег, где моя машина? – невпопад спросил Шибаев.

– Около дома, я перегнал. Хочешь взять?

– Если ты не против.

– Я же сказал. Тачка твоя. Снова на Манхэттен? На встречу одноклассников?

– Не знаю пока, – ответил Шибаев. – Слушай, – сказал он через минуту, – а этот доктор Горбань, который оперировал девочку Ирины, может, его навестим? Где его заведение?

– Ты думаешь? – поразился Грег. – Тут недалеко. Поликлиника «Орион». У него там офис. Принимает два раза в неделю. Детская онкология. Зачем?

– Откуда ты знаешь?

– Ну, поинтересовался на всякий случай. Попросил Миту узнать у Арика. Тот сказал, что Горбань – классный специалист, но как человек – дрянь. Он ему не подал бы руки. Этот придурок никому руки не подает. Не завидую Митке. Правда, она с ним особенно не церемонится.

– Что так?

– Не обращает внимания на его вы… выбрыки.

– Я об Арике. Почему не подал бы руки?

– Тут у нас был недавно скандал со страховками, и Горбань вроде бы замешан. Страховые компании дерут три шкуры, но и врачи не теряются. Круговая порука. Что ты хочешь узнать?

– Черт его знает, хоть посмотрю на него, – ответил Шибаев. – Я все думаю об Ирине – несчастная она все-таки баба. Живет на автопилоте. Видел я таких… Свихнется окончательно в конце концов.

– Красивая женщина, – сказал Грег мечтательно. – Мне всегда нравились рыжие. С ними не соскучишься, темперамент просто зашкаливает. И хотя мне нравятся нежные и кроткие… Значит, на прием к доктору Горбаню? – перебил он себя. – А потом вернемся поговорить с Рудиком, лады?

Он позвонил ей, миновав Бруклинский мост. Она обрадованно произнесла:

– Ши-Бон, ты где? Я так беспокоилась.

Компания из четырех человек устроилась на веранде. Горела свеча в банке, легчайший ветерок трогал занавески спальни, откуда вопреки обыкновению не доносился Петькин храп, так как он в данный момент сидел рядом. Четвертым был Петькин приятель Эд, улыбчивый и немногословный молодой человек. Эд программист, вольный стрелок. Они оба учились в одной школе, играли в школьной бейсбольной команде. Оба были женаты и разведены. На этом сходство между ними заканчивалось. Эд был свободен, подвижен, готов к перемене мест. Петька отяжелел, обремененный рестораном, доставшимся ему от отца, и непомерными аппетитами бывшей половины и ее адвокатов, которые никак не могли договориться с его адвокатами. Эд вежливо улыбался, нисколько не тяготясь молчанием. Петька безмолствовал, так как был занят сложными бизнес-подсчетами.

Они почти прикончили вторую бутылку красного вина. Петька клонился к тарелке с несколькими салатными листиками и иногда всхрапывал – устал. Девушки пристально рассматривали оранжевый язычок пламени, бившийся в банке. Стояла прекрасная ночь – на бархатном небе сияли низкие большие звезды, далекие волны, шурша, накатывали на песок.

– Пошли, искупаемся, – предложила вдруг Мила, пихая Петьку коленом под столом. Тот вздрогнул, раскрыл глаза и бессмысленно уставился на нее.

– Холодно, – сказала Лиля.

– Ничего не холодно, – возразила Мила. – А то Петька уже спит.

– Пьетька! – рассмеялся Эд. – Это что, по-русски? А как буду я по-русски?

– Эдик, – ответила Мила.

– Эдьик! – снова рассмеялся Эд. – Русский язык очень трудный. Я начинал учить в школе, на курсах. Уже ничего не помню.

Девушки переглянулись – это была первая длинная фраза, сказанная Эдом за весь вечер.

Петька вдруг поднялся и сказал:

– Извините, ребята, мне завтра рано вставать. Эд, спасибо, что пришел, старик, мы классно посидели. Надо бы сбегаться почаще. Лиля, до завтра. Бай-бай. – Он наклонился и чмокнул Лилю в щечку.

– Куда? – крикнула Мила, тоже вскакивая. – А купаться?

– Без меня, – ответил Петька, протягивая руку приятелю. – Кто ж ночью купается? Завтра пойдете на пляж, обещали хорошую погоду. Кроме того, пляж закрыт. Сейчас туда нельзя.

– Я не-на-ви-жу пляж! – отчеканила Мила. – Я ненавижу толпу. Я ненавижу дурную музыку. Я хочу на море сейчас. Сию минуту! Питер!

– Спокойной ночи, – ответил Петька.

– Мне тоже пора, – сказал Эд.

– Эдик, пожалуйста! – закричала Мила. – Не уходи! Ты хоть знаешь, что такое купаться ночью в море?

– Я когда-то пробовал, – ответил Эд. – В бойскаутах. Причем шел дождь. У нас было занятие на выживание. Мне не очень понравилось. – Он, улыбаясь, смотрел на девушек. Сказал, поднимаясь: – Ладно, я пошел. Рад был познакомиться, Лиля. Ты здесь еще побудешь?

– Побуду, – ответила она. – Я на работу устроилась.

– Прекрасно! – воскликнул Эд. – Тогда еще увидимся.

Мужчины ушли, девушки остались. Они слышали, как завелась машина Эда, фыркнула и уехала. Как Петька тяжело поднимался по скрипучей лестнице в спальню.

– Зла не хватает! – в серцах бросила Мила. – Как тебе это нравится? Ночью купаться нельзя, потому что пляж закрыт. Ночью надо спать. А на пляж надо ходить днем, с десяти утра до пяти вечера, когда он открыт. Причем, самое смешное, что там нет забора! Даже перелазить не нужно. Только вывеска висит, что закрыт. И ведь ни одна зараза не сунется. Ни одна! Они же совсем другие! Менталитет другой! Петька скорее сдохнет, чем перелезет через забор.

Легкий на помине Петька выпустил сложную руладу – захрапел. Если не знать, что он в спальне на втором этаже – кажется, храп доносится с неба. Девушки переглянулись. Мила разлила остатки вина в бокалы.

– За нас, несчастных одиноких баб!

Они чокнулись. Мила выпила залпом. Лиля пила медленно, мелкими глотками.

– Я еще принесу, – сказала Мила, поднимаясь. – Самое страшное недопить.

– Сиди, – ответила Лиля. – Я больше не буду.

Мила плюхнулась обратно в плетеное кресло. Подперла голову руками, задумчиво уставилась на пламя свечи. Лиля допила вино, и тоже опустила голову на руки. Вокруг пламени вились ночные бабочки. Храпел наломавшийся за день Петька. Шипя, мерно накатывали на песчаный берег волны. Ночь была тихая, безветренная. Звезды сияли…

– Господи, – страстно произнесла вдруг Мила, – как хочется любить! Чтобы тебя ревновали, били морду за тебя, швырялись тарелками. Даже гоняли вокруг дома, потому что посмотрела на того парня не в тему. Тупо смотреть на мобильник и ждать, ждать, ждать… когда позвонит, услышать его голос и слететь с катушек от счастья. Бежать на свидание, подыхая от нетерпения, и делать при этом вид, что тебе по фигу. Петька как вареная рыба. Скумбрия. Или камбала. Причем без соли и перца. И никакого не получается у нас взаимо… взаимо-про-ник-нове-ния культур. Не проникаем мы культурно, хоть ты тресни! Мы даже поссориться как следует не можем.

Лиля печально молчала, не сводя взгляда с подрагивающего пламени.

– Слушай, а ты не голодная? – спросила вдруг Мила. – Я не прочь перекусить. Петька после шести ничего не жрет, Эдька вообще вегетарианец. А я бы сейчас нашего черного хлеба и копченой колбаски навернула. С огурцом. А? Или селедочки!

– Не хочется, – ответила Лиля. – Нет настроения.

– Тебе что, этот прибацанный Эдик настроение испортил? Я сама не ожидала, что он такой нудный. Он приходит к Петьке смотреть бейсбол по телику. Вроде ничего парень, самостоятельный, неплохо зарабатывает. Я с ним, знаешь, как общаюсь – привет-привет, как дела, и все. Петька говорит, Эд его лучший друг. Ну, у них тут все в друзьях ходят. Не успели познакомиться – уже друг. Ты извини, я хотела, как лучше. Вот у нас друг – это… друг!

– Я понимаю, – ответила Лиля. – Только знаешь, я, наверное, не смогла бы с ним. О чем с Эдом говорить?

– О чем угодно. О погоде, о собаке соседа, о… о… Ну, спроси еще о том, что он ест, кроме морковки и салата. Он тебе подробно расскажет. Если не подохнешь от скуки и не вывихнешь челюсть, зеваючи, то можешь поинтересоваться, какая у него машина, и сколько она жрет бензина, а также где он обычно заправляется, чтобы вышло на пять центов дешевле… – Мила вдруг всхлипнула. – Стихи он тебе читать не будет, даже не мечтай… А Колька, даже урод Колька читал мне стихи… Есенина… – Она вдруг заревела в голос, закрывая лицо руками.

Лиля продолжала смотреть на огонь, Мила рыдала. Вились ночные бабочки. Шумел невидимый океан. Сияли низкие звезды.

Прошло минут десять. Мила перестала рыдать, деловито высморкалась в бумажную салфетку и сказала:

– Пошли купаться! А потом поужинам при свечах! И ну их к богу в рай!

Серый сидел за стойкой, перебирал какие-то бумажки. Можно было без особого урона отправиться домой – какие ночью клиенты, так, забредет подгулявший латинос или черный, но Рудик приказал сидеть. Постучал пальцем по вывеске, обещавшей круглосуточный сервис. А сам, как Серый понял, рванул к Праху с отчетом. И ведь, падла, и не заикнется о том, чья идея. Не говоря уже о реализации. Получилось как в кино. Ярко и красиво. Уже показали в вечерних новостях. Журналюги успели, не подвели. Горящая машина, обгоревший труп даже показали. Прощай, Волков. Серый все-таки поквитался. Показал, кто в доме хозяин. Ты, сука, думал, что мы тут дешевки, что нас можно голыми руками, да? Накось, выкуси. Красиво получилось. И без особых материальных затрат. Чистая работа. Рудику такое не придумать. Он по старинке предпочитает кулаки или перо. Любит тишину. Старое поколение, что с них взять? Пора на пенсию. И молодежи дорогу уступить. Вот свалит, как обещал, во Флориду – а он, Серый, останется за старшего. И база есть – автозаправка, клиенты прикормленные. Они уже обсудили, и не раз – Рудик не против сдать заправку в аренду. Он, Серый, арендует, заплатит бабки хозяину, все как надо. Торгует всяким дерьмом, заправляет тачки, а настоящая работа лежит в другой плоскости, как любит повторять Рудик. Начитанный, блин. Вон сколько книжек в подсобке. Целая библиотека. Изба-читальня.

Доктор Горбань внезапно проснулся. Было темно, тихо и очень рано. Светящиеся стрелки будильника на тумбочке показывали три. Ему снился не совсем кошмар, а какой-то тревожный сон, в котором он бежал по каменной пустыне, перепрыгивая через длинные прямоугольные черные ямы, похожие не то на окопы, не то на разверстые могилы. На их дне шевелилось что-то вроде клубков змей, и каждый раз, зависая в прыжке над очередной ямой, доктор Горбань с ужасом ожидал, что какая-нибудь резвая гадюка вопьется в него зубами. Сон, к счастью, уже испарялся из памяти, хотя секунду назад был вполне явственен и определенен. И смысл был и логика – он, доктор Горбань, бежал, потому что очень нужно было, он убегал или догонял. Все логично, страшно и безнадежно.

Тоска и смутное беспокойство охватили Горбаня. Сердцебиение, изжога, жажда, пульс в висках для полноты ощущений. Даже как будто слегка подташнивало. Он стал вспоминать, что ел на ужин. Овсянку с фруктовыми добавками, которую ненавидел. Любому человеку известно, что просыпаться в три ночи гиблое дело. Подсознание только и ждет, чтобы навалиться и замучить тревогами и страхами. И, кажется, все путем, жизнь удалась, а страх липко ползает по хребту, и тоска смертная охватывает, как будто конец света уже за порогом. И всякие мысли о смерти и смысле жизни.

Доктор Горбань сел на кровати, спустил ноги, нашарил тапочки и, шаркая, пошел из спальни.

В гостиной было светлее от фонаря за окном. Горела зелеными глазками всякая электроника. Он вздрогнул, внезапно пронизанный ужасом, уловив краем глаза движение сбоку. Остановился, покрылся испариной и замер, перестав дышать. Секунду спустя осознал, что увидел собственное отражение в старинном зеркале в богатой золотой раме. Выдохнул с облегчением, подошел ближе. В тусклой поверхности дорогого зеркала угадывалась нелепая бесформенная фигура в белых семейных трусах и стоптанных тапочках. С тонкими ногами и большим животом. Доктор критически осматривал себя – набугривал мышцы, втягивал живот, даже побоксировал слегка воздух.

Он добрался до кухни, все еще не включая света, потянул на себя дверцу холодильника и нагнулся, заглядывая внутрь. В раздумьях, что лучше – вода или пиво, решил, что вода лучше. Пиво в три часа ночи как-то… нецивилизованно.

Он пил булькающую воду, стоя у открытого холодильника, рассматривал его содержимое – всякие баночки, кастрюли, коробочки. И большую кастрюлю с тушеной свининой, приготовленную женой так, как он любил: пожирнее, с черносливом. Свинина ночью, конечно, самоубийство, но… Доктор Горбань почувствовал, как засосало в желудке. Поколебавшись, вытащил кастрюлю, подержал немного на весу, заглушая вопли потревоженной совести. Поставил на стол, пнул ногой дверцу холодильника. Достал хлеб, вилку. Подумав еще немного, снова раскрыл холодильник и взял бутылку пива. Заодно баночку с маслинами. Не закрывая дверцу, красиво разложил на большой тарелке мясо, поковырялся в кастрюле, выуживая черносливины. Рядом с тарелкой положил хлеб. Налил пива в высокую керамическую кружку. И дернул за шнурок светильника, покачивающийся над головой – неяркий свет залил кухню. После чего уселся на табурет и задумался. Ему вдруг пришло в голову, что, во-первых, он один в квартире – жена у сестры через три улицы, у той истерический припадок после ссоры с супружником. Он не помнил, когда в последний раз оставался один. Во-вторых, он собирается устроить сабантуй в три часа ночи, что вообще не лезет ни в какие ворота. Со времен студенчества, когда он жил в общежитии, он не испытывал подобного чувства, вернее, предчувствия чего-то новенького, а также легкой оторопи от собственной бесшабашности и… и… нерастраченности! Господи, когда же это было? Столько всего с тех пор случилось и столько воды утекло…

Доктор Горбань взял обеими руками синюю кружку с пивом и припал к ней губами. Только мысль мелькнула, что не стоило пить воду.

Он так увлекся, что не услышал легкого шороха из прихожей и не почувствовал сквознячка. Прикончив пиво, он утерся рукой, что доставило ему дополнительное удовольствие. Хорошо!

Тут он увидел высокого чужого человека, стоящего в дверях кухни. Появление незнакомца настолько поразило доктора Горбаня, что у него даже мелькнула мысль, что галлюцинация. Он смотрел на пришельца, все еще держа в руке пустую кружку.

Человек шагнул к столу, и только сейчас Горбань испугался. Он попытался вскочить, но ноги его не держали, и он осел обратно на табуретку.

– Вы… вы… – пролепетал он. – Что такое… В чем дело?

– Вы меня обманули, доктор, – сказал незваный гость, усаживаясь на другой табурет напротив него. – Вот здесь документы ребенка, о котором я вас спрашивал вчера. У вас не так уж много пациентов-детей.

– Что вам надо? – спросил Горбань.

– Как вас зовут, доктор? – спросил мужчина. – По батюшке.

– Э… Леонид Яковлевич, – ответил Горбань, на секунду с ужасом осознавший, что забыл свое имя. – Что вам надо? Вы не имеете права…

– Не имею, – согласился пришелец, – и, если вы сейчас позвоните в полицию, меня арестуют. Хотите позвонить, Леонид Яковлевич?

В его словах не было издевки, он говорил вполне мирно. Но что-то сквозило в выражении лица… или глаз ночного гостя, что подсказывало доктору Горбаню – спокойствие этого человека пострашнее ярости, криков и брызганья слюной любого иного искателя приключений. Леонид Яковлевич не ответил. Только сейчас он сообразил поставить кружку на стол и сложил руки на коленях. Под тяжелым взглядом чужака ему становилось все хуже.

– Не хотите, – сказал ночной гость. – Ну и правильно. Все равно не успеете.

От последней фразы доктору стало совсем плохо.

– Вы… убьете меня? – спросил он.

– Если вы во всем чистосердечно признаетесь… – ответил человек задумчиво. – Зачем вы соврали мне?

– Я не соврал! – вскрикнул Горбань. – Честное слово! Фамилия ребенка мне ничего не сказала. Не было такой… такого, – он принялся сбивчиво объяснять. – Только потом… вечером… я вспомнил мать девочки. Но у нее другая фамилия… не помню, какая…

– Что случилось с девочкой? – спросил Шибаев.

– Я действительно оперировал ее. Девочка лечилась еще дома, от лейкемии, очень ослабленный ребенок…

– Операция прошла удачно?

– Что значит, прошла удачно? – нервно закричал доктор. – Вы знаете, что это за операция? Вы знаете, что только в двух странах мира делают подобные? Трансплантация костного мозга и стволовых клеток… это… это… высокое искусство! Чтобы вы поняли, это стимулирует образование стволовых клеток, разрушенных химиотерапией, но не всегда. То, что пациент не умер на операционном столе, не говорит о том, что операция была удачной. – Он замолчал, глядя на Шибаева испуганно. – Помню я ее мать… – пробормотал он. – Она практически переселилась в палату. И… и… а в чем, собственно, дело? Вы что, считаете, я в чем-то виноват? В чем вы меня обвиняете?

– То есть ребенку не стало лучше? – спросил Шибаев.

– Сначала стало, потом наступило ухудшение. Девочка была совсем слабенькой. Да скажите, наконец, в чем дело!

– Кто платил за операцию?

– Какой-то родственник… не помню фамилии. Вы знаете, сколько это стоит? Около ста пятидесяти тысяч долларов! Даже больше.

– Почему ей не сделали повторную операцию?

– Да не помогла бы она ребенку! Не помогла бы, понимаете? Иногда целесообразнее смириться и не мучить больного.

– Мать согласилась с вами?

– Согласилась. В медицинской карте есть ее заявление, что никаких претензий она не имеет.

– Она отказалась от повторной операции?

– Ну… не сразу. Знаете, каково матери терять единственного ребенка… мы с ней беседовали несколько раз. Это очень тяжелая операция, и никаких гарантий. Был консилиум. Поверьте, если бы была хоть малейшая надежда… Честное слово! – Доктор Горбань приложил руки к груди, глядя на Шибаева. В глазах его стояли слезы. – Что вы хотите от меня? – вдруг закричал он. – Что? Я не понимаю!

– Скажите, доктор, а если бы это был ваш ребенок, вы бы смирились или рискнули?

Шибаев чувствовал, что вопрос получился какой-то выморочный, ненужный. При чем тут это? Он кто – проповедник? Или судья? Он пришел сюда за информацией, а информация – та же математика. Факты. Он пришел за фактами. Он чувствовал, что Горбань врет, но врет как-то по-мелкому, не договаривает… Чего?

– Вы не имеете права так ставить вопрос. Вы же не врач, вы не понимаете.

Шибаев вдруг вспомнил Арика, который не подал бы доктору Горбаню руки, и выстрелил наугад:

– А если бы спонсор дал деньги на повторную операцию, вы бы взялись ее делать?

– Нельзя так упрощать вопрос, – сказал Горбань устало. – Откуда я знаю, что было бы, если бы… История не знает сослагательного наклонения. Вы представляете себе, сколько это стоит? Я действительно считал и сейчас считаю, что… Вы понимаете, что значит целесообразность?

– Доктор, «да» или «нет»?

– Адвокат спонсора действительно информировал меня, что поскольку повторная операция, скорее всего, нецелесообразна, то его клиент не будет ее оплачивать. А потом принес письмо от матери. Послушайте, – снова закричал он, – вы думаете, мы тут все бездушные и бесчеловечные люди, только за деньги… Как вы не понимаете, все имеет цену, это не я придумал! За все надо платить! Так устроен мир! Если бы мать не отказалась, можно было бы обратиться в благотворительные организации, найти деньги, не сразу, конечно… Но она же сама отказалась! Сама! Мне не в чем себя упрекнуть! Слышите, не в чем!

– Сука рваная, – сказал Грег. – Гуманист гребаный! Нет денег – подыхай. Ты его… – Он замялся.

– Нет, – ответил Шибаев. – Он жив. Я оставил его наедине с совестью.

Грег хмыкнул. Они сидели в его машине. Шибаев позвонил ему после посещения медицинского центра «Орион» и попросил отвезти к Горбаню для беседы. И захватить диктофон. Грег, как подозревал Шибаев, был в гостях, но откликнулся с готовностью. Он уже три раза прослушал откровения доктора о том, что за все нужно платить.

– Грег, – начал Шибаев, – тут такое дело…

– Я с тобой! – быстро сказал тот.

– Это понятно. Но я не об этом. Понимаешь, твоя машина… Одним словом, ее больше нет.

– Как нет? – удивился Грег. – А где она?

– Сгорела. Взорвалась. Внутрь положили взрывное устройство, замкнули на дверь и… Все примитивно, но надежно. Работает. И у нас, и у вас.

– Так это была моя машина? – Грег вытаращил глаза. – Показывали в новостях. В Чайнатауне.

– Деньги за нее я верну. Скажешь сколько. И еще… если тебя будут спрашивать, скажи, что машина в угоне.

– Не спросят, – ответил Грег. – Хозяин умер. А как же… – Он осекся. – Подожди, там же погиб человек! Передали, хозяин машины.

– Я не знаю, кто это был. Скорее всего, он пытался ее угнать. Не повезло… – Шибаев закрыл глаза, чувствуя, как накатывает тошнота.

– У нас тут тоже… пожар, – сказал Грег. – Полиции полно, пожарных…

Он покосился на Шибаева, открыл было рот, собираясь спросить о чем-то, но так и не решился. Еще раз взял в руки маленький блестящий диктофон, перемотал пленку, щелкнул кнопкой. «Адвокат спонсора действительно информировал меня, что раз повторная операция, скорее всего, нецелесообразна, то его клиент не будет ее оплачивать…» – сказал Горбань бархатным «докторским» голосом.

«Сволочь, – думал угрюмо Грег. – Не захотел возиться, не захотел разборок с социальной службой. Было б желание. И спонсор хорош…» И представилась Грегу маленькая девочка, вроде Триши, за которую он отдал бы, не задумываясь, жизнь… умирающая девочка, а здоровые мужики – жрущие, пьющие, трахающие баб – решают, целесообразно или нет. Грег почувствовал жжение в глазах и с удивлением понял, что плачет.

Он с силой надавил на красную кнопку ободранного звонка на знакомой двери. Оглянулся – улица пуста. Машина Грега стояла в двух кварталах от дома Ирины. Мигнул белесо глазок – человек с той стороны подошел бесшумно и теперь рассматривал Шибаева. Он открыл рот для приготовленной заранее фразы, но этого не понадобилось, так как дверь распахнулась. Ирина даже не спросила, что ему нужно. Она стояла на пороге, заспанная, нечесаная, опухшая, в красном атласном халате поверх линялой ночной сорочки. С кроваво-красными ногтями на пальцах босых ног. Она молча смотрела на Шибаева, держась одной рукой за дверь, словно боялась упасть. Он шагнул вперед, и она посторонилась, впуская его. Вид Ирины поразил его – она, казалось, постарела лет на двадцать. Но и успокоил – значит, одна. Дверь захлопнулась, и он оказался в тесной прихожей, как в мышеловке.

Ирина, не произнеся ни слова, потащилась на кухню. Шибаев последовал за ней. Горы немытой посуды, мятые бумажные полотенца на полу. Она словно не замечала его присутствия. Но, оказалось, все-таки заметила и попыталась прибрать хоть немного – спихнула грязные чашки в мойку, – жалобно звякнуло стекло. Грузно опустилась на сразу осевший белый пластиковый стул. Встряхнула головой, откидывая назад нечесаную гриву рыжих волос. И только сейчас взглянула Шибаеву в лицо. Спросила:

– Закурить есть?

– Не курю, – ответил он. – Бросил.

Персона Ирина снова удивила его. Вместо скандальной бабы, которую он знал, перед ним сидело скукоженное потухшее существо. Кажется, без оружия. Он скользнул взглядом по отвисшим карманам ее халата – не похоже, что она таскает пистолет в них. Она даже не спросила, что ему нужно. Сидела, понурившись, уставившись в какую-то точку на полу. Казалось, она забыла о госте. Шибаев достал из шкафчика кофе – помнил, где она его держит, – джезву. Насыпал от души, долил воды из-под крана. Ему почудилось, что она шевельнулась, и он резко обернулся – Ирина вполне способна пырнуть ножом в спину. Но нет, она смирно сидела на стуле, по-прежнему уставившись взглядом в пол. Когда кофе вскипел, он налил его в чашку, пододвинул к ней.

– Чего надо? – спросила вдруг она. Похоже, проснулась. – Что ты все ходишь, душу мне рвешь? – В ее голосе не было враждебности, а только тоска.

– Пей, – ответил он. – А потом поговорим.

– Не буду я с тобой говорить, неужели не понял? Ваши разборки меня не касаются. – Она отпила глоток, обожглась и резко втянула в себя воздух. – Господи, – почти простонала, – как мне все осточертело, если бы ты только знал! Нет у меня жизни… Мама умерла, пока я здесь с Виточкой… Потом Виточка… А я осталась. – Она снова отпила кофе. – Зачем, не знаю.

– Прах твой родственник? – спросил Шибаев.

– Я жила с его братом, – ответила она. – Его убили, а Прах уехал. Виточка заболела, и Костик обещал помочь. Он и с визами нам помог. Я не верила, что она умрет, до самого конца надеялась. Все маме звонила, говорила, будто Виточка поправляется, что все будет хорошо, скоро вернемся домой… Она радовалась, а однажды не ответила, раз не ответила, другой… Я звоню соседке, а она говорит, мама в больнице – инсульт. А я не могу помочь. Виточка тоже в больнице, а я лежу без сна и представляю, как умирает мама… одна, только соседка ее навещала… Как ей бедной было страшно. А когда умирают дети – еще страшнее. Она же была всегда такой здоровенькой. Я надеялась, как я надеялась! – Она напряженно смотрела на Шибаева сухими глазами, словно надеясь услышать от него какие-то слова. – И ничего, ничего нельзя сделать! Врачи сказали, не нужно мучить, вы молодая, у вас еще будут дети… Она была как ангелочек, ласковая, нежная. Я смотрела на нее и думала, неужели это мое чудо? Нянечка еще там, дома, как-то сказала, что такие долго не живут, их забирают на небо. Тогда мне впервые стало страшно. – Она замолчала, потом спросила, поднимая на него взгляд: – У тебя есть дети?

– Есть, – ответил Шибаев. – Сын.

– Береги его… – Она говорила монотонно, сдавленным голосом и, самое страшное, не плакала. Только жилы напряглись на шее.

– Ирина… – начал Шибаев.

– Послушай, – перебила она, – уйди, а? По-хорошему. У меня никого нет, кроме Костика. Он моя семья. Мне плевать на то, что он сделал, понимаешь? Это ваши проблемы. Уходи.

– Ирина… – снова начал он. – Я говорил с доктором Горбанем. Он убедил вас отказаться от повторной операции, знаете, почему? Потому что Прах отказался платить…

– Не верю, – сказала она. – Костик не мог отказаться. Костик все для меня сделает.

– Слушайте, – он вытащил из кармана крохотную блестящую вещицу, щелкнул кнопкой.

Бархатный голос доктора Горбаня заполнил кухню: «Адвокат спонсора действительно информировал меня, что раз повторная операция, скорее всего, нецелесообразна, то его клиент не будет ее оплачивать. А потом принес письмо от матери…»

– Он убедил вас написать это письмо, – Шибаев ткнул ей медицинскую карту, раскрытую на последней странице.

Ирина, сосредоточенно слушавшая откровения Горбаня, взяла папку, стала перебирать разноцветные бумажки. Она внимательно рассматривала каждую из них и разглаживала ладонью И вдруг заплакала беззвучно. Воцарилось молчание, только раздавались тихие всхлипы Ирины…

– Ирина, вы понимаете, что Прах вас кинул? – спросил Шибаев. – Он не захотел рисковать деньгами.

Она, словно не слыша его слов, продолжала перебирать бумаги, внимательно прочитывая каждую. Слезы струились по ее лицу, она по-прежнему не издавала ни звука.

– Ирина, вы меня слышите? – Он положил руку на ее плечо. Она высвободилась из-под его руки, даже не взглянув на него. Гладила ладонью собственное письмо, словно заново переживая события годовой давности. – Ирина, где он живет? – спросил Шибаев, уже теряя надежду достучаться до нее. – Если бы не он, кто знает… может, ваша девочка была бы жива… всегда есть надежда.

Шибаев был противен самому себе. Ситуация была мерзкая, он чувствовал себя вывалявшимся в грязи. Прав Грег. А он, Шибаев, хреновый психолог. Он поднялся. Протянул руку к диктофону, но передумал, постоял минуту, глядя на Ирину, и пошел из кухни. Вряд ли она заметила его уход. Никогда еще Шибаев не видел такого сломленного человека…

Они проехали громадный зеленый щит с названием «Доунингвуд» – так назывался кооператив, где жил Прахов. Грег, наклонившись к рулю, присматривался к названиям боковых улочек.

– Приехали! – объявил он наконец. – Вон, номер четыреста девять. Ни фига себе домина! Тут где-то рядом поместье Клинтона, в газетах было, купил за полтора миллиона. И Рокфеллеры рядом. Я читал, они в прошлом веке закупили землю сразу на обоих берегах Гудзона – на восточной стороне под дома, а на противоположной – чтобы сохранить вид на реку. Там до сих пор никто не строится. Вид там – фантастика! Дома с видом на реку стоят на сорок процентов дороже. Вот где пожить бы! – Грег был возбужден, почесывался под париком и говорил без остановки. – А ничего себе Прах устроился, нам с тобой на такое не заработать. На такое только украсть можно! Район для миддл-аппер[33] класса. А мы с тобой, Сашок, пролетарии умственного труда, как говаривал классик. А наш соотечественник Прах теперь американский миддл-аппер класс, и никто никогда не спросит, где он взял бабки.

Трехэтажный дом Кости Праха стоял на просторной зеленой лужайке. То ли обилие окон и света сказывалось, то ли мастерство архитектора – дом поражал легкостью и, казалось, парил в воздухе. Был он окружен вечнозелеными кустами и клумбами роз. Розовые кусты почти облетели, но цветы еще ярко выделялись среди зелени – белые, желтые, красные. По периметру лужайки размером с футбольное поле тянулась символическая ограда – на невысоких столбиках помещались грубо обструганные некрашеные тонкие бревна. Прекрасный светлый дом, розы и нарочито простая, деревенская – такими в наших деревнях отделяют пастбища, – потемневшая от дождей и снега ограда – все здесь кричало о деньгах, комфорте и другой жизни.

– Я тебя прикрою, – сказал Грег. – Ты вперед, я за тобой. Машину поставим у того дома, вон видишь, окна заклеены? Только построили, еще пустой. Возьми ствол, – он раскрыл «бардачок», откуда посыпались какие-то разноцветные бумажки. Достал кожаные перчатки и пистолет, уже знакомый Шибаеву. – Жаль, бинокля нет.

– Грег, – перебил его Александр, – не надо меня прикрывать. Я пойду один, а ты уедешь. Вокзал я найду сам, доберусь электричкой.

– Как это? – не понял Грег. – А я?

– А ты уедешь, – повторил Шибаев. – И чем раньше, тем лучше. Здесь полно полиции.

– А если тебе понадобится помощь? – настаивал заигравшийся Грег, не желая сдаваться.

– Грег, – произнес с нажимом Шибаев, – мне будет спокойнее, если ты уедешь. Это мои дела. Ты и так сделал почти всю работу, – добавил он великодушно.

– Саша, ты не прав, – сказал Грег. – Если мы уже здесь… А вдруг тебе придется делать ноги? Вдруг ты его попрессуешь сильнее, чем собирался? И что тогда? Смываться у всех на виду?

– Грег, остынь, – с досадой произнес Шибаев. – Не буду я никого прессовать. Просто…

Он замолчал, не зная, что еще сказать Грегу, чтобы тот понял. Он устал и был недоволен собой. Уж очень бурной выдалась ночь. Он действительно не знал, что собирается делать с Прахом. Он убедил себя, вернее, позволил Грегу убедить себя, что хочет проверить адрес. Не было в нем сейчас ни азарта, ни яростного предчувствия схватки, ни священного трепета мести, переворачивающего душу. Ничего не было. Даже сил не осталось. Одно лишь чувство порядка и долга, диктовавшее ему сделать ответный ход. Оставить за собой последнее слово. Он не думал о том, что Прах настороже, что он не один в доме и, скорее всего, вооружен. Возможно, им двигало любопытство увидеть существо живучей, непотопляемой породы, обрубившее концы, тщательно укрывшееся и продолжающее жить по тем же законам, что и там, в стране, которую он оставил. «Значит, я имею право по тем же законам… – невнятно думал Шибаев. – Имею право…»

– Ага, просто постучишь и спросишь, как пройти в библиотеку, – саркастически заметил Грег.

– Ладно, – сдался Шибаев. – Ждешь меня десять минут. И ни минутой дольше, понял?

Он подержал пистолет в руке и положил на сиденье рядом с собой. Потом сунул в карман куртки, так и не решив, правильно ли поступает.

Шибаев шел по знакомой улице. В прошлый раз он был здесь ночью. Сейчас, утром, она выглядела иначе. Полутемная от крыши-эстакады, пронизанная косыми слабыми лучами солнца, просочившегося сквозь низкие тучи, содрогающаяся от лязга частых поездов, с тротуарами, запруженными лотками с зеленью, овощами, фруктами, она была другой. Народ греб в сумки на колесах неимоверное количество снеди. Запах свежего хлеба и пирожков заставил Шибаева сглотнуть слюну. Только сейчас он почувствовал, как голоден. Напряжение, державшее его на ногах всю ночь, отступило. Серый, доктор Горбань, Прах, Рудик, все отступило. Ему казалось, он упадет и уснет прямо на тротуаре. Но сначала перекусит.

Он купил десяток пирожков с мясом, какие-то консервы, навязанные продавщицей, – толстой веселой крикливой женщиной. Двери продуктового магазина были гостеприимно распахнуты – он вошел. Задержался у витрин с мясом, не зная, что выбрать.

– Вас обслужить? – спросила здоровенная жующая на ходу тетка. Она держала в руке кусок хлеба.

– Мне четыре отбивные, – попросил Шибаев. От вида жующей продавщицы он почувствовал спазм в желудке.

– Какие? – спросила она, откусывая хлеб.

– Эти! – ткнул он пальцем наугад, глотая слюну.

Она подцепила длинной вилкой мясо, плюхнула на весы, взвесила, проворно завернула. Взглянула выжидающе:

– Все?

Шибаев добрался домой к вечеру, в ранних осенних сумерках. Начинался дождь. Расплатившись с водителем, он едва успел вбежать в подъезд. Дождь словно именно этого и ждал – сразу же сорвался на ливень. Потоки воды ударяли в окно. Квартира казалась темной, скучной и маленькой. Он включил везде свет, открыл окна. Звуки дождя и резкий холодный воздух заполнили комнату. Забились крыльями занавески. Кухня была непривычно пуста и казалась нежилой – ни грязной посуды, ни всякой дряни по углам. Форточка покачивалась на сквозняке. На подоконнике спал Шпана. Шибаеву показалось, кот похудел и облез за время его отсутствия. И мелькнула мысль, что, возвращаясь даже после недолгой отлучки, видишь привычное чужими глазами.

Он подошел к окну, щелкнул Шпану по круглой голове. Тот открыл один янтарный глаз. Другой не раскрывался – мешала черная засохшая кровь. Последствия драки. Шибаев сказал: «Привет». Шпана шевельнул рваным ухом. У них установились простые мужские отношения – деловые, без соплей. Вопреки этим отношениям Шибаев погладил Шпану по спине. Ощутил острый хребет и впервые подумал, что кот немолод. Восемь лет – если перевести на человеческий возраст – примерно лет сорок пять, а то и больше. Солидный мужик, а шляется как пацан. Ни семьи, ни… А что, собственно, ему нужно? Есть пристанище, какая-никакая еда, хозяин, который не пристает, не вешает идиотских ошейников с колокольчиками, не мучает антиблошиными средствами, не давит авторитетом. Такого хозяина еще поискать.

И почудилась Шибаеву некая связь между ними – оба бобыли неприкаянные, в боевых шрамах, недоверчивые, подозрительные, взгляд исподлобья. Не приученные говорить много и красиво, как, например, дядя Алик Дрючин. Сначала стреляют, потом задают вопросы. У Шибаева и не могло быть другого кота. Только такой, по имени Шпана – рыжий, с разорванным ухом и подбитым глазом. А у Шпаны и не могло быть другого хозяина, только он, Шибаев. В боевых шрамах, с подбитым глазом.

Холодильник был пуст. И девственнно чист. Неужели Вера приходила? У нее есть ключ. В дверце радовала глаз бутылка пива, одна, к сожалению. Он поставил ее на стол. Достал из укромного места початую бутылку водки. И кружку.

Сидел, опираясь локтями на стол, бессмысленно глядя на стену, ждал, пока заберет. Шпана хрипло мяукал, просил есть, терся твердой башкой о шибаевское колено…

Вечером забежал на огонек Алик Дрючин. С грохотом опустил на пол пластиковую торбу. Звякнули бутылки. Бросился на шею, припал к груди, даже всхлипнул, растроганный.

– Саша, с приездом! Я тут уже совсем дошел. Куда ни кинься… нигде ничего! Не поверишь, одни уроды. Как ты? Честное слово, здорово, что ты вернулся… Я так тебя ждал!

Речь Алика была бессвязной – видимо, успел поправиться. А теперь душа горела и жаждала продолжения в шибаевской компании, трепа до третьих петухов и новостей.

Он прижал к груди подарок Александра – бесценный «Хеннесси» в золотой элегантной коробке, купленной в «дьюти фри» в нью-йоркском аэропорту, и снова прослезился. Выпив, Алик становился сентиментальным.

– Никогда не мог понять, – сказал он погодя, вертя в руках подарок, – зачем тратить лишние деньги на бутылки и коробки, смотри, это же произведение искусства, это же Леонардо да Винчи какой-то – немыслимая красота, непостижимая форма, а зачем? Зачем, я тебя спрашиваю? Утилитарный продукт, долго не залеживается. На хрен, Саша, эта неоценимая красота? «Хеннесси» – он и в Африке «Хеннесси». А деньжищи-то, деньжищи? А?

Вопрос был философский – не жизненно важный, а так, для разгона. Для выражения сиюминутных мыслей, затравки и плавного перехода на более серьезные вещи.

– Как съездил, Саша? – спрашивал Алик Дрючин. – Удачно?

– Нормально, – отвечал Шибаев.

– Не наследил? – интересовался Алик. – Все чисто?

– Нормально, – отвечал Шибаев.

– Как я понимаю, миссия носила скорее интеллектуальный характер? – подсказывал Алик.

Шибаев молча кивал, жуя.

– Твое животное болеет, – вспомнил Дрючин. – Отказывается от пищи. Может, бешенство. Кроме того, ему, по-моему, выбили глаз.

– Уже нормально, – ответил Шибаев. Шпана наворачивал жесткое копченое мясо в углу кухни. Придавил лапой, рвал зубами, урчал от возбуждения. Некоторое время они наблюдали за котом.

– Оклемался, – заметил Дрючин. – Кошки, они живучие. А мы с моей австриячкой расплевались. Вроде кто-то у нее появился. И вся любовь. Опять мимо, – пожаловался горько. – Она, конечно, не красавица, но голова! Голова! Ты не поверишь, Саша! И чему я всегда поражался – это ее логике! Это же не женщина, это – компьютер, электронные мозги. А память! Наизусть так и шпарит целые куски из кодекса. Жаль, конечно. – Он помолчал. Снова разлил. Выпили. – А с другой стороны, – продолжал Алик, размахивая вилкой, – женщина все-таки должна создавать уют. Как твоя Верка… кстати, она приходила. Потом звонила, высказывалась про бутылки и мусор. Не поленилась. Все приставала, куда ты уехал да с кем. Говорю, в командировку уехал, один, важное дело – не верит. Знаю, говорит, ваши командировки! Как помело – быстрая, языкатая, ты ей слово – она в ответ десять. И, главное, все знает сама! Зачем тогда спрашивать? Язва. Как ты с ней уживался, Саша? Извини, конечно. Лучше без бабы вообще. Порядок в доме… На хрен мне такой порядок? Там не стань, там не сядь! Сними обувь! И никакого футбола, одни розовые сопли про любовь. И, главное, уставится на экран, слезами обливается. Нет чтобы мужа пожалеть. Ненавижу снимать обувь! Бескультурье и жлобство. Мужик в носках – это… это… как остриженный Самсон! Я, например, рта не могу раскрыть, когда в носках, так противно. Сижу как идиот, прячу ноги под стул. Моя третья вообще в гостях накрывала рукой мою рюмку, якобы уже хватит, ты и так уже… Стыдоба! Ненавижу этих баб! Все! Хватит! Ох, Сашок, как же я рад, что ты вернулся…

Шибаев молчал, Алик Дрючин говорил. Разливался соловьем, роскошно общаясь. Отводил душу, измученную изменой подруги и одиночеством.

Потом Алик спросил:

– А как твоя женщина, Саша? Инга, кажется? Как она?

Шибаев пожал плечами. Алик смотрел выжидающе – застыл с бутылкой наперевес.

– Мы не виделись, – выдавил из себя, наконец, Шибаев.

– Так много работы было? – поразился Алик. – Или… конспирация?

Шибаев кивнул неопределенно.

– Я тоже бы не отказался в Штаты, – сказал мечтательно Алик. – Что ни говори, великая страна. И что меня всегда поражало – открытость. Принимает всех, никакой ксенофобии, никакого снобизма. Свежая кровь, и в результате, смотри, как живут, а? Я читал, кто там делает открытия… ну, в науке и технике. В основном, наши люди. Компьютер, Интернет, мосты – все наши. Даже неоновый свет. Американы сами ни на что не способны, потому что зажрались. Все эмигранты! Город-то красивый? Нью-Йорк?

Шибаев кивнул. Посиделки с Аликом хороши тем, что не нужно напрягаться. Рот у Алика не закрывается. Он непринужденно перескакивает с одной темы на другую. Политика, женщины, городские сплетни, общественный транспорт, свобода печати. Ему есть что сказать по любому вопросу.

Он говорит, радуясь и освобождаясь от груза мыслей. Шибаев не слушает, думая о своем. Вспоминает…

Боже, храни Америку (англ.).

Бордвок – дощатая тропа.

Золотые семисвечники.

Бар-мицва – празднование достижения мальчиком (13 лет), девочкой (12 лет) возраста, когда они несут ответственность перед законом, как взрослые.

Историю Шибаева и Инги читайте в романе «Магия имени», изд-во «Эксмо».

I don’t understand (англ.) – я не понимаю.

Спальные принадлежности. Матрасы. Разумные цены.

Buddy (англ. разг.) – приятель, напарник.

Большая коричневая сумка, обычно упаковка для товаров.

Заем банковский, страховка (англ.).

Metlife (англ.) – известная страховая компания.

Ян Гус – национальный герой чешского народа, идеолог чешской Реформации.

JFK – аэропорт им. Дж. Ф. Кеннеди.

Challenge (англ.) – сложная задача, проблема, вызов.

Продается.

Северная часть штата, здесь штата Нью-Йорк.

ФБР – Федеральное бюро расследований. ЦРУ – Центральное разведывательное управление.

French fries (англ.) – картофель фри.

Американский енот.

Монета в двадцать пять центов.

Easy come, easy qo (англ.) – соответствует русскому: как пришло, так и ушло.

Shut up (англ.) – заткнись.

Цорес (идиш) – неприятности.

Имеется в виду Patriot Act (англ.) – Патриатический акт, федеральный закон, принятый в США в 2001 году, дающий полиции широкие полномочия по надзору за гражданами.

Золотой дракон.

Королевский размер.

Mission impossible (англ.) – миссия невыполнима.

Trouble (англ.) – неприятности.

Appointment (англ.) – здесь: встреча у врача, запись заранее.

Separation (англ.) – отдельное проживание супругов.

Top secret (англ.) – совершенно секретно.

Центральный вокзал на Манхэттене.

Middle-upper class (англ.) – средний класс.

Next time (англ.). – В другой раз.

Don’t worry, be happy (англ.). – Не переживай, будь счастлив.

Keep in touch (англ.). – Не теряйся из виду.

Противопожарное устройство, реагирующее на дым.