© Загребельный П., 2013

© ООО «Издательство «Алгоритм», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

От Ибрагима не осталось ничего, даже его любимых зеркал. Хатиджа не захотела взять ни одного, ибо каждое из них как бы хранило в своих таинственных глубинах бледное отражение того, кто опозорил ее царский род. Султанские эмины, которым велено было забрать имущество бывшего великого визиря в государственную сокровищницу, проявили интерес только к драгоценным оправам. Даже янычары, расположившись во дворце Ибрагима, вопреки своим привычкам, не стали бить зеркал, правда, не из суеверия, а скорее из трезвого расчета, потому что все это добро можно было отправить на Бедестан и распродать там хотя и за полцены, но все же получить при этом пользу большую, чем от вдребезги разбитого стекла.

Неожиданно из-за моря приплыло еще одно зеркало для Ибрагима. Уже для мертвого. У стамбульских причалов всегда было много зевак, которые встречали каждое судно так, будто надеялись, что оно принесет им счастливую судьбу. Посылал туда своих людей и Гасан-ага, желая без промедления получать вести, прилетающие с морскими ветрами. Вот так один из его Гасанов и узнал: на только что прибывшем венецианском барке привезено в дар Ибрагиму огромное зеркало. На этом барке приплыл в Стамбул посланный самим дожем Венеции Андреа Грити прославленный художник Вечеллио с несколькими своими учениками. Дож прислал своего любимого художника по просьбе сына Луиджи Грити, еще не зная о том, что сын его уже мертв, точно так же, как не знал о смерти великого визиря Ибрагима тот, кто посылал ему в дар редкостное зеркало.

Собственно, об этом зеркале и о художнике Гасан-ага немедленно известил свою повелительницу, опережая даже вездесущих султанских улаков, доносчиков. Он переслал Роксолане краткое письмо и уже в тот же день получил от султанши повеление взять с барка зеркало и передать гаремным евнухам, чтобы те поставили его в кьёшк Гюльхане, обновленный Сулейманом для своей любимой жены во время ее последней болезни. О художнике Роксолана не упоминала, не интересовалась и тем, кто прислал Ибрагиму зеркало, но Гасан-ага и так знал, что когда-нибудь она может спросить и поинтересоваться, ибо была не только султаншей, а прежде всего женщиной капризной, непонятной и загадочной. Потому он должен был собирать сведения и об этом.

Зеркало было роскошное. Огромное, на полстены, в тяжелой золоченой раме, вверху у нее был вид стрельчатой арки, на которой летели два улыбающихся золотых ангелочка с оливковыми ветвями в руках. Кому принесут они желанный мир и принесут ли?

Зеркало украсило зал приемов в Гюльхане. Оно понравилось самому султану, но и Сулейман проявил сдержанность, достойную властелина, не спросив даже, откуда оно. Роксолана сказала ему о художнике, присланном дожем Венеции.

— Я уже знаю. Это Луиджи Грити попросил своего отца. Хотел, чтобы было как при великом Мехмеде Фатихе, когда Венеция тоже присылала в Стамбул своего самого знаменитого художника. Даже мертвый Грити оказывает мне услуги. Я обязан отомстить за его смерть, подобающим образом наказав венгров и этого коварного молдавского воеводу Рареша.

— Вы снова пойдете в поход, мой падишах? Ради какого-то мертвого купца-иноверца?

— Он был моим другом.

— Кажется, он был еще большим другом Ибрагима.

— Грити убит, когда он исполнял нашу высокую волю. Это преступление не может оставаться безнаказанным.

— Снова наказания и снова кровь? Мой повелитель, мне страшно. Не падет ли когда-нибудь эта кровь на наших детей?

— Это кровь неверных.

— Но все равно она красная. Людская кровь. Сколько ее уже пролито на земле! Целые моря. А все мало? Только и мыслей — как пролить еще больше? Ваше величество, не оставляйте меня одну в Стамбуле! Приостановите свой поход. Возьмите цветок в руки, как это сделал когда-то Фатих, и пусть этот венецианец нарисует вас, как нарисовал когда-то Фатиха его предшественник.

— Обычай запрещает изображать живые существа, — напомнил султан.

— Измените обычай, мой повелитель! Запрещать живое — не делает ли это людей кровожадными, преступно равнодушными к живой жизни?

— Чего стоит человеческая жизнь, когда имеешь намерение изменить мир? — торжественно промолвил Сулейман. — Виновен не тот, кто убивает, а тот, кто умирает. Враг врагу не читает Коран.

^{Мерьем Узерли в роли Хуррем Султан в сериале «Великолепный век»}

Султан снова был вдали от Роксоланы со своими дикими вояками, ошалелыми конями, смердящими верблюдами, с барабанами и знаменами.

Грохот барабанов заглушал живые голоса. Грохот холодный и мертвый, как железо. Трескучее эхо от красных султанских барабанов стояло над миром, оно впитывалось в землю, входило в ее могучее тело навсегда, навеки, чтобы снова и снова подыматься, рассеяться горьким туманом невинно пролитой крови, красной мглой пожаров, метанием зловещих теней убийц и захватчиков. В человека этот звук не проникал никогда, человеческим тоже не становился никогда — удары извне, истязания, истязания без надежды на спасение.

А барабаны, быть может, единственные в том мире чувствовали себя счастливыми. Бесстрашно и бодро бросали они призывы людям и векам, не зная ни старения, ни усталости. Они гремели в темноте и при солнце безжалостно, никого не жалея, никого не страшась, шли навстречу смерти.

Умереть, побеждая! Вперед! Вперед! Вперед!

Геройством можно превзойти все на свете. Это и есть наивысший пример не щадить себя. Чувство самозащиты чуждо и враждебно мне. Ибо я только барабан. Бей меня безжалостно, бей изо всех сил, бей яростно! Чем сильнее бьешь меня, тем больше я живу. Что должно погибнуть, уже погибло, и я родился из смерти животного, с которого содрали шкуру, чтобы я стал духом бесстрашия и храбрости. Возвещаю чью-то смерть, множество смертей, мой темный голос не знает жалости, ему чужды сомнения, торжественно и зловеще, понуро и страшно пусть звучит мой голос, гремит и гремит моя душа!

Роксолане хотелось кричать со стамбульских холмов в те дальние дали, куда снова пошел султан, на этот раз взяв с собой сыновей — Мехмеда и Селима: «Не верьте барабанам и знаменам! Не слушайте их мертвый голос! Их призыв — это кровь и пожары!»

Султан пошел через Эдирне и Скопле до самого побережья Адриатического моря, чтобы напугать Венецию. Как ни медленно распространялись тогда вести, но страшная весть об убийстве Луиджи Грити все же дошла наконец до венецианского дожа Андреа Грити. Тот тут же отозвал из Стамбула своего художника, не дав ему возможности написать сыновей султана, а теперь из чувства мести к Сулейману намеревался присоединиться к Священной лиге, возглавляемой императором Карлом, самым яростным врагом турецкого падишаха. Младших сыновей, Баязида и Джихангира, Роксолана не пустила в поход. Сменила воспитателя Баязида — сделала им Гасан-агу. Может, не без тайной мысли о том, чтобы хоть один из ее сыновей перенял что-то дорогое ее сердцу, ибо заметила, что прислушивался он больше к ее песням, чем к султанским барабанам. Да и были ли эти барабаны только султанскими? Еще недавно они хмуро молчали при появлении Роксоланы, но когда она вознеслась над гаремом и родила Сулейману четверых сыновей, встречали ее боем, хотя и тогда барабанщики — дюмбекчи — упрямо держали колотушки лишь в левой руке, словно подчеркивая непрочность положения султанши, иллюзорность ее власти. Теперь, когда она стала всемогущей и единственной, без соперников и врагов, дюмбекчи и тамбурджи били в барабаны обеими руками, толпы стамбульцев ревели от восторга, увидев раззолоченную карету Роксоланы, запряженную белыми могучими золоторогими волами. Так чьи же ныне барабаны, неужели только султана, а не ее тоже?

И должны ли прислушиваться к этим барабанам ее дети?

Одиночества еще не было, оно лишь маячило на горизонтах снов, еще только угрожающе, по-тигриному, подкрадывалось к молодой женщине, то и дело хищно ощериваясь, когда отбирали у Роксоланы сыновей и передавали их воспитателям, которых назначал сам султан. На первых порах не знала она одиночества даже во время затяжных походов Сулеймана, не замечала их за хлопотами и детьми. Но дети росли, постепенно отходя от нее все дальше и дальше, как отдаляются ветви от ствола, и тогда она поняла, что не может воспрепятствовать этому отчуждению, как не могла бы, скажем, насильственно остановить рост деревьев. Ведь и деревьям тоже больно… Видела, как в садах Топкапы садовники-евнухи подстригали кусты и деревья, как возились в зеленом кипении, неуклюжие и неповоротливые, будто старые огромные птицы, лязгали безжалостным железом с равнодушным наслаждением (какое непостижимое сопоставление!), с мрачной радостью оттого, что если и не лишают жизни вовсе, то уж укорачивают ее где только возможно. Подстригают ли деревья в райских садах? И есть ли на самом деле где-нибудь рай? Если нет его, то нужно выдумать, иначе не вынесешь тяжести этой проклятой жизни. Но если будет рай, то совершенно необходим и ад. Для сравнения. И для спора. Ибо все на свете имеет свою противоположность. Если есть повелители, должны быть и подчиненные. Рядом с властелинами должны жить бедняки. А она была и повелительницей, и страждущей одновременно. Ибо чем она завладела безраздельно и уверенно? Разве что неволей и этими садами над Босфором, окруженными непробиваемыми стенами, охраняемыми бессонными бостанджиями.

Султан снова был в походе, а она томилась в садах гарема, в глазах у нее залегла тяжкая тоска бездомности, жило в них отчаяние человека, брошенного на безлюдный остров. Но кто же мог заглянуть в эти глаза? Покорные служанки улавливали трепет ресниц, поднятие брови, движение уголков губ — все как когда-то у всемогущей Махидевран, все произошло, как мечталось когда-то маленькой рабыне Хуррем, все желания сбылись, даже самые дерзкие. Но стала ли она счастливее и свободнее?

^{Михримах Султан — дочь Хуррем Султан и Сулеймана Великолепного}

Здания держатся на столпах, царство — на верных людях. У Османов никто не знал, кто кем будет, какая высокая (или, наоборот, никчемная) судьба его ждет, — и в этом была вся заманчивость жизни, ее открытость и доступность. Возможно, и это государство стало таким могучим из-за неведения людьми своего назначения. Ибо у каждого неограниченные возможности, каждый мог дойти даже до звания великого визиря, лишь бы только сумел первым крикнуть: «Велик Аллах!», первым взмахнуть саблей и оказаться на стене вражеской крепости. Надежда и отчаяние, наслаждение успехом и предчувствие катастрофы, голос здравого смысла и почти дикое неистовство страстей, трезвый ум и фантастические капризы судьбы — все это, казалось, было незнакомым и чуждым османцам, которые жили только войной, не зная никаких отклонений, ни единого шага за ее пределы, будто имели шоры уже не только на глазах, но и в сознании. О войне вспоминали, жили ею, она наполняла все их существование и мысли, разговоры, сны и бессонницу. Знали, что для войны прежде всего необходима неудержимость, отчаянная, безрассудная храбрость. И каждый раз проявляли ее с таким исступлением, что могло показаться, будто это уже и не человеческое мужество, а звериное безрассудство.

Но при этом знали, что всегда над ними стоит султан и все видит и по достоинству вознаградит храбрых, поставив самых отчаянных на место ленивых, ибо всех можно заменить, кроме самого себя. К власти пробирались не умелые и опытные, и даже не богатые, а смелые, ловкие и дерзкие.

После Ибрагима великим визирем был назван арбанас Аязпаша, человек, который не мог связать двух слов, зато в битвах был всегда первым, громче всех выкрикивал «Аллах великий!», а саблей мог перерубить надвое коня со всадником на нем и самую толстую пуховую перину. Этот человек состоял, собственно, из одного лишь туловища. Это впечатление усиливалось оттого, что Аязпаша носил широкие шаровары, в которых полностью утопали его коротенькие ножки. В мощном, как каменный столб, туловище Аязпаши было столько звериной силы, что он растрачивал ее на все стороны с неутомимостью просто зловещей: в походах не слезал с коня, в битвах не знал передышки, в диване мог заседать месяцами, так, будто не ел, не спал; гарем у него был самый большой в империи, и детей от наложниц и жен насчитывалось у него свыше сотни. Став великим визирем, он попросился на прием к султанше, и она милостиво приняла его в новом кёшке Гюльхане на белых коврах, усадила великого визиря напротив себя, велела принести даже вина. Сев, Аяз-паша почти не уменьшился, торчал перед ней столбом, тупо смотрел на нее, что-то говорил, но что именно, Роксолана не могла понять.

Она сказала Аяз-паше что-то ласковое, попросила его говорить спокойнее, но он забормотал еще неразборчивее, и тогда султанша велела слугам принести письменные принадлежности для великого визиря. Пусть он напишет все, что хотел сказать, чтобы она могла прочесть, и не одна, а с его величеством падишахом, да продлит Аллах его тень на земле.

Арбанас схватил перо и, разбрызгивая голубые чернила, прорывая дорогую шелковую бумагу, стал царапать свои каракули так же быстро, как говорил, и когда протянул лист султанше, то она не увидела там ни букв, ни письма, а одни лишь извилистые гадючки, которые ползли наискось по бумаге, цеплялись одна за другую, стараясь проглотить одна другую или хотя бы откусить хвост.

— Хорошо, — улыбнулась Роксолана растерянному Аяз-паше, — мы прочтем это с его величеством. Как сказано: «Аллах дает знать человеку через писчий тростник то, чего он не знал».

Когда она рассказывала Сулейману о великом визире и показала его мазню, султан сказал:

— Я знаю о нем все. Может, именно такой человек и нужен для царства. Он и на самом деле дурак, зато верный и неподкупный. А сказать тебе хотел, что именно он с великим драгоманом Юнусбегом свалил Ибрагима, разоблачив его подлое нутро.

— Разве это не вы, мой повелитель, без чьей-либо помощи вовремя раскрыли преступные намерения Ибрагима?

— На меня нашло ослепление. Но мне открыли глаза.

— Вы просто слишком долго терпели подле своей справедливой и светлой особы этого темного человека, напоминавшего фракийского царя Диомеда, который кормил коней человеческим мясом. У Аяз-паши нет никаких особых заслуг. Разве можно в государстве, где много умных людей, допускать, чтобы великими визирями становились негодяи или глупцы?

^{Османская пушка}

Султан снова перемеривал просторы со своим гигантским войском, наполнял недра небес грохотом барабанов, славы и власти, величием своим, повергал в ужас врагов и самого Марса. Он брал просторы, как женщину, он насиловал их, весь мир вокруг него должен был служить лишь орудием кары или наслаждений. Женщины не составляли исключения: «Дай нам от наших жен и потомства прохладу глаз…»

Маленькая Хуррем была такой сильной личностью, что он поневоле вынужден был признать существование рядом с собой еще кого-то. Первым желанием было — устранить, уничтожить. После первой ночи, проведенной с маленькой рабыней, попытался не думать о ней, забыть, но с ужасом, а затем и со сладким удовольствием убедился в тщетности своих усилий, пронеся голос удивительной девушки по безбрежным просторам славянских земель, которые отныне должны были стать османскими. Теперь уже не был единственным и одиноким на этом свете, где все должно было служить лишь удовлетворению его прихотей, желаний и надежд. Был еще человек — это потрясло, удивило, вызвало раздражение, а потом наступила какая-то расслабленность и даже растроганность, так, будто отныне он тоже принадлежал не к заоблачным небожителям, а к обыкновенным людям. Люди еще не рождаются настоящими людьми, ими они могут или не могут стать. Это великая наука, постичь которую удается далеко не всем. Если бы кто-нибудь сказал Сулейману, что эта женщина переменила его, хотя бы в мелочах, султан лишь мрачно улыбнулся бы. Изменять мир и людей мог только он, сам упрямо оставаясь в своей высокой неприступности. В его крови жил голос сельджуков, извечных кочевников, которые со своими отарами и табунами прошли полмира, и этот голос, голос крови, гнал его дальше и дальше, и он не мог усидеть даже в своей огромной столице, в своем роскошном дворце, возле жены, ставшей самым дорогим существом на свете, потому что она внесла в его жизнь то, чего он сам не имел, — сердце, душу, страсть и даже — страшно и странно промолвить — любовь. Он, который знал только силу, испытал радость любви, и не того животного чувства, которое замыкается в темных океанах плоти, а неуловимого и незримого, будто сотканного из небесных золотых нитей, навеки привязавших его к этой непостижимой женщине, к ее голосу, к ее глазам, к ее рубиновой улыбке. Когда после покушения на его жизнь получил от Хуррем полную тревоги газель, он написал ей в ответ свою газель, начинавшуюся словами: «Пусть твой рубин от бед меня спасает». Он имел в виду не тот рубин, который носил на своем тюрбане, а рубин ее бессмертной улыбки. Верил, что будет жить, пока живет на ее устах таинственная улыбка. Еще писал своей султанше: «Не дождусь, чтобы увидеть тебя, прекрасную, как божья мудрость».

^{Гарем султана. Художник Джон Фредерик Льюис}

Великий евнух Ибрагим снова надоедал Роксолане. Теперь он уже хлопотал не о венецианском посланце с письмом, а об Иерониме Ласском. Сопровождал султаншу в медресе, где учились ее сыновья. Она хотела убедиться, что там не холодно. Быстро шла длинным темным коридором, ведшим в устланное красными коврами помещение кизляр-аги в медресе для шах-заде. На широких мраморных ступеньках огромный Ибрагим мог бы догнать укутанную в мягкие меха султаншу, но не отважился, брел позади, большой и неуклюжий, за спиной показывал евнухам, чтобы позаботились о порядке в зале для занятий, хотя сделать уже что-либо было поздно. Роксолана быстро осмотрела несколько крошечных комнат, предназначенных для уединения вельможных учеников, затем перешла в зал для занятий, представлявший собой большое, просторное помещение в форме нескольких широких террас. Стены зала были украшены желто-золотистыми фаянсами с изображением цветущих деревьев, напротив входа картина — Мекка с черным камнем Каабы и стройными белыми минаретами. Посредине зала лоснящаяся пузатая жаровня, излучавшая тепло, огромный светильник в форме зари, на нем шкатулка, в которую прятали Коран после чтения. Всюду персидские столики, длинные низкие диваны, обтянутые шелком, на столиках синие кувшины с цветами, высокие окна с разноцветными стеклами с изображениями полумесяца и звезд.

— Здесь тепло и уютно, — милостиво промолвила Ибрагиму султанша.

Здесь ее сыновья постигали самую первую мусульманскую мудрость — Коран, самую первую и, по мнению улемов, самую главную, здесь изучали буквы, начиная с элифа, похожего на тонкий длинный дубок, а дубок, как известно, пришел из рая. Каждая буква, как человек, имела свой нрав и свой лик: у «ба» запали подвздошья, «сад» имел губы, как у верблюда, у «та» уши, как у зайца. Суры Корана имели свое особое значение и назначение. Первая сура Фатиха читалась перед началом каждого важного дела, а также за упокой души. Тридцать шестую суру «Ясын» читали во всех случаях, когда в медресе ученики доходили до «Ясын», хором кричали: «Ясын, ягли берек гелсын» — «Ясын, масляный коржик неси!» Большим праздником было, когда доходили до семидесятого стиха восемнадцатой суры — почти половины Корана, но наибольшее разочарование ждало малышей в конце занятий, когда ходжа говорил им, что сто двенадцатая сура Ихляс стоит всего Корана. Если так, тогда зачем было изучать эту огромную запутанную книгу — ведь стоит запомнить лишь несколько стихотворений Ихляса.

^{Танцовщицы. Художник Пол-Луи Бохард}

Рустем будто не привык к тому, что о нем всегда забывали. С кем был, те помнили, ибо ненавидели. Исчезал с глаз — выбрасывали из памяти. С ненавистью поступали точно так же, как и с любовью. С той лишь разницей, что одну выбрасывают из памяти, а другую — из сердца. Далекий боснийский род Опуковичей, из которого он происходил, наверное, просто забыл о глазастом пятилетнем мальчике, которого тридцать лет назад схватил султанский эмин, вырвав из рук несчастной матери. Да если кто и помнит о нем, так разве лишь родная мать Ивица. Если не умерла от горя. А так один на свете, как месяц в небе.

Наверное, ему повезло, что бросили его тогда в конюшню. Впоследствии он даже в воспоминаниях не хотел употреблять грубое слово «брошен», заменив его почетным «определен».

Там, среди крепких запахов султанской конюшни, среди фырканья коней и ругани старших конюших, проходило его детство и, кажется, должна была пройти и вся его жизнь. Постепенно он привык к теплому тошнотворному дыханию конюшни. Лишенный свободы и желаний, пропитанный собственным и конским потом, прикованный к этим четвероногим разномастным созданиям, подчиненный их норову. Конюшня угнетала, не давая никогда передышки, но одновременно и спасала от угрожающей власти огромного мира, который лежал за ее кирпичными порогами, отпугивая боснийского мальчугана своей непостижимостью и жестокостью. В конюшне только ты и кони, и ты словно бы ценнее остальных людей благодаря дикой силе коней, и ничего людского для тебя не осталось. Конюшня налагала свои обязанности, но одновременно освобождала от всего, что человека преследовало, раздражало и мучило. Кони были всегда только конями, в то время как люди, как известно, становятся всем на свете, и никогда не знаешь, чего от них ждать.

Маленький Рустем (так назвали его, отняв отцовскую веру и материнское имя Драган), внешне неуклюжий, мешковатый, как все боснийские мальчуганы, возле коней словно бы перерождался, становился юрким, умелым, никто на конюшне не мог с ним сравняться, и кони, кажется, почувствовали это его умение, а султан Сулейман, который, вспоминая свою молодость, иногда приходил на конюшню ковать коней, хвалясь, что зарабатывает себе на хлеб, заметил и выделил Рустема, и вскоре тот был определен (теперь уже в самом деле определен) для присмотра за султанским вороным конем. И уже никто так не умел тогда угодить Сулейману, никто не умел так вычистить и оседлать султанского коня и так подвести его к повелителю, как этот хмурый босниец, и Рустема возненавидела конюшня, затем возненавидел султанский двор, ненависть, как огонь по сухой траве, перекинулась на войско, чуть ли не на весь видимый мир, потому что мир никогда не прощает успеха.

На первых порах Рустем ничего не замечал. Жил среди коней, следил за тем, чтобы они были вовремя расседланы, вычищены, вытерты до блеска, имели увлажненный овес в желобах и свежее сено, выводил вместе с другими своими товарищами коней на прогулку, а по ночам, когда никто не видел, гоняли их, чтобы не застаивались. Кони боялись темноты, раздували животы под подпругами, мелко дрожали, прядали ушами, щерили большие желтые зубы, переступали с ноги на ногу, пугливо всхрапывали. Когда же вырывались из конюшенной духоты, громко и радостно ржали и несли своих всадников в темноту, в безбрежный простор, а те сидели на конях, настороженные, чуткие, дикие от воли, уже и забыв, когда были людьми (потому что оставались ими лишь во сне), и казалось им, что жизнь — это только вот такая неистовая скачка на коне, все остальное — надоедливые обязанности, скука и никчемность. Кони были послушными, верными, они мчались в безвесть в темноте и в лунном сиянии, резкий ветер бил в лицо всадникам, и ветер этот словно бы тоже имел масть этих коней — вороной, как крыло ночной птицы, желтый, как лисий хвост, горячий и смердящий. Конские копыта били о землю глухо и понуро, под такой перестук копыт эти кони будут мчать своих всадников и в бездну. Рустему часто слышался этот перестук даже сквозь сон, но он не боялся, не просыпался, облитый холодным потом, продолжал спать, а если и пробуждался, то лишь для того, чтобы навести порядок в конюшне. Иногда кони неизвестно отчего пугались ночью в своих стойлах, и тогда угомонить их можно было только нечеловеческим криком, бросившись бесстрашно к ним, нанося во все стороны удары с жестокостью, которая царила лишь среди людей. Кони мгновенно затихали и уже не тревожились.

^{Восточная зарисовка. Художник Ноэль Генри Ливер}

О столице говорили: «Если бы Стамбул не горел, все пороги в нем были бы золотые». Или еще: «В Стамбуле пожаров хоть отбавляй, а в Анатолии податей хоть отбавляй».

Рустем-паша утром был со своей сановной ученицей на Ат-Мейдане. Михримах не похожа была на свою мать. Та сразу поняла науку молодого конюшего, а эта жеманилась и дурила голову новоиспеченному визирю, как будто решила во что бы то ни стало вывести его из терпения. Напрасные надежды! Рустем потихоньку сплевывал в дресву под ноги коню, терпеливо переводил дыхание, следуя рядом со скучающей всадницей, теперь уже твердо зная, что в диван он въедет если и не на собственном коне, то следом за конем, который везет на себе Михримах. Когда подсаживал на коня султанскую дочь и ощущал под твердой рукой своей мягкую царственную плоть, в нем что-то словно бы даже вздрагивало. Удивлялся и ненавидел себя. Замечать чье-то тело означало замечать и тело собственное. А до сих пор, кажется, и не замечал его, оттачивая на бруске ненависти свой непокорный дух. Он сердито сплюнул от неприятного открытия, и сделал это так откровенно, что Михримах заметила и стала привередничать сильнее, чем всегда. К счастью, Рустема в то утро спас пожар.

Загорелось далеко, где-то на той стороне Халиджи, на корабельных верфях и в еврейском участке Хаскёй. Но огонь сразу же перекинулся через залив, а еще быстрее понесся по Стамбулу отчаянный крик: «Янгуйн! Янгуйн!» — «Пожар! Пожар!» — и все живое бежало в ту сторону, где царило пламя, одни бежали по долгу, другие из любопытства, третьи от злорадства. Тушить пожар имели право только янычары. Хотя возле каждого дома должна была стоять большая кадка с водой и хозяин обязан был держать лестницу вышиной в свой дом, который, согласно предписаниям, не мог превышать двух этажей, лить эту воду на огонь могли только янычары, присматривавшие за городским участком. Они прибегали на пожар первыми, окружали пылающий дом, отгоняя саблями даже хозяев, когда видели, что в доме есть что-то ценное, поскорее вытаскивали из огня, а потом ждали, пока сгорит, зная, что серебро и золото превратятся в слитки, которые легко найти в пепле, а все остальное не имело для них ценности.

Едва услышав крики о пожаре, Рустем понял, что может избавиться от своей привередливой принцессы, и смело придержал коня Михримах.

— Ваше высочество…

— Чего тебе?

— Разрешите сегодня прекратить нашу науку.

Михримах взглянула на него поверх яшмака своими глазищами, в которых собрано было все самое злое и от султана, и от султанши. У Рустема засосало под ложечкой от этого взгляда, на языке у него так и вертелись слова тяжелые, как камни, но он загнал эти слова в такие глубины, откуда они не могли уже выбраться. Стараясь придать покорность своему грубому голосу, хмуро произнес:

— Пожар.

Думал, что этим объяснил все. Но Михримах была иного мнения.

— Пожар? Ну и что же? Погорит и перестанет.

— У себя в Диярбакыре я привык…

— Тут Стамбул. А в Стамбуле есть кадий, который за все отвечает.

Рустем не выдержал:

— Ваше высочество! Вы не знаете этого старого обманщика? Да ему пускай сгорит хоть и весь Стамбул, он будет дуть в одну дудку: «Ничего не видел. Ничего не знаю».

Все это ее не интересовало, как говорят: «И каши не хочет, и по воду не идет».

— Сгорит — ну и пускай себе сгорит.

— Ваше высочество, а хассы?

— А что это такое?

— Участки Стамбула, принадлежащие султану и султанской семье.

Она задумалась на короткое время.

— Принадлежат? А что принадлежит мне, ты можешь сказать?.. Ну ладно. Тебе так хочется на этот пожар?

— Я взял бы своих людей. Все же я визирь его величества.

— Там есть еще несколько визирей. Но если уж так хочешь… Пусть меня проводят в Топкапы.

Так Рустем добыл себе свободу.

^{Внутреннее убранство дворца Топкапы}

Что начинается несчастьем, заканчивается тоже несчастьем. Всегда о самом главном узнаешь слишком поздно. И хотя весть о казаках в Эди-куле, словно бы состязаясь, принесли ей Гасан-ага, Михримах, даже сам султан, Роксолана знала, что уже поздно, что ничем не поможешь, да еще и этот неповоротливый и неуклюжий Рустем на этот раз проявил неуместную резвость и дал Сулейману прекрасный повод выставить перед всем Стамбулом виновников ужасного пожара, сожравшего чуть ли не половину столицы, обвинив этих несчастных, не спрашивая их провинности, ибо побежденный всегда виноват и всегда платит самую высокую цену.

Гасан приходил к ней каждый день, она допытывалась:

— Как они там? Что делает тот, которого ты называешь Байдой?

— Ваше величество, он поет.

— О боже! Что же он поет?

— Песни. Сам слагает их для себя. Последняя такая: «Ой, п’є Байда мед-горiлочку, та не день не нiчку, та й не в одиночку!..»

— Это Михримах послала ему еду и питье. Мое дитя!

Гасан-ага печально улыбнулся одними глазами. Если бы султанша могла видеть, как ест и пьет Байда в подземельях первого палача империи Джюзел-аги…

Но женщине не всегда надо знать, видеть, она наделена непостижимым умением чувствовать. Неожиданно весь мир для Роксоланы замкнулся на этом странном Байде с его казаками, жила теперь в каком-то лихорадочном напряжении, ждала каждый день вестей из Эди-куле, гоняла туда Гасана, дважды вызывала к себе Рустема-пашу и оба раза прогоняла с не присущей ей злостью, ибо ничего иного не мог вызвать в ней этот неуклюжий и так по-глупому предупредительный босняк, пожелавший превзойти всех султанских визирей на чужом горе. И это она возвратила этого нелюдя из забвения, призвала в столицу!

Она мучилась от затаенных мыслей, тревожных желаний, невысказанных просьб, которые готовила для султана. Что придумать, как подойти к Сулейману, о чем просить? Ей почему-то казалось, что она не сможет жить в этих дворцах, если не воспользуется на этот раз своей властью, чтобы помочь людям, в жилах которых течет родная кровь, голоса которых стонут где-то в подземельях точно так же, как стонал здесь в рабстве ее голос, в глазах которых те же самые вишневые звезды, что и в ее глазах.

^{Турецкая керамика, XVI век}

Еще никогда Османская империя не была такой огромной. В наследство Сулейману достались Анатолия и Румелия, Сирия и Египет, Мекка с Мединой и Греция, теперь стал он властелином Венгрии и Паннонии, Черного моря, Армении, Грузии, Ирака, Йемена, всей Северной Африки, до самого Марокко, его царство охватывало почти все Средиземное море, простиралось до Каспия, Персидского залива и Красного моря. Неограниченная власть, которой обладал султан над войском, помогала ему побеждать всех своих врагов, держать в послушании народ собственный и все завоеванные земли. В одной руке сабля, в другой — закон. Сулейман был убежден, что истина — только одна и он ее пророк, мир порочен, и его долг обновить, очистить и спасти его. Недаром ведь в Коране записано, что весь мир разделен на дар аль-ислам — страны ислама — и дар аль-хард — страны войны. Непрестанно и неутомимо должны были идти сыновья ислама на страны войны, завоевывать, и покорять их, и наводить там порядок. А порядок — это законы, это обычаи и установления, от соблюдения которых никто не может уклониться. Железный порядок, выработанный в течение целых столетий владычества, да еще и умноженный на тысячелетний опыт кочевых орд, где все было целесообразно, где удерживалось только полезное и нужное, а все несущественное, обременительное, вредное отбрасывалось последовательно и жестоко, неминуемо должен был привести к тому, что Османская империя своей прочностью превосходила все известное в деяниях человечества. Все должно было соответствовать своему назначению в этом государстве. От султана до самого последнего раба, до самого препаршивого пса, который плетется за караваном.

Система провинностей и признания была столь запутанной, что человеческие существа, напуганные и обезличенные, чувствовали себя такими ничтожными и бессильными, как муха в паутине. Тут действовала доктрина, которую провозгласил некогда еще Платон, — о необходимости в государстве гонений и издевательств. Человек сам по себе не представляет собой никакой ценности. Главное — государство, которому должно подчиняться все живое и неживое. Рождаются дети, строятся города, погибают герои, реки текут, леса шумят, травы зеленеют, колосятся хлеба, солнце сияет, луна светит — все для государства.

^{Гробница Роксоланы в мечети Сулеймание}

Где найти верного и одновременно способного? Сулейман первым из султанов поднял должность великого визиря на высоту чуть ли не султанского трона, надеясь, что этим возвеличит власть падишаха, словно бы усилит ее. Как на небе солнце и луна ходят в паре, так и на земле возле султана должен был ходить человек, который отражал бы сияние своего властелина, не давая ему впустую рассеиваться в пространстве. Казалось, что верный Ибрагим будет незаменимым спутником на всю жизнь, но тому захотелось самому стать солнцем, луной быть надоело, считал это унизительным и умаляющим его достоинство, — Ибрагима пришлось убрать. А где взять луну для своего султанского неба, чем заполнить пустоту, которую сам создал и которая всем видна? Аяз-паша не был светилом. Какой-то темный клубок на небосклоне власти, без сияния, без разума, одна лишь верность.

После смерти Аяз-паши великим визирем стал Лютфи-паша, настоящий османец, к тому же султанский зять, он имел преимущество и над восьмидесятилетним евнухом Сулейман-пашой, и над свежеиспеченными визирями Рустем-пашой и Хусрев-пашой, вчерашним румелийским беглербегом. Все, кроме Лютфи, были рабами, чужеземцы — эджнеми, люди неполноценные, случайные, и он, презрительно морщась, назвал зал заседаний визирей Куббеалты невольничьим рынком. Не боясь присутствия самого Сулеймана, великий визирь без всякой видимой причины процитировал слова сына Руми Султана Веледа: «Безродные будут великими, а должности самые значительные достанутся людям ничтожным». Султан по своей привычке сделал вид, что не слышит, визири вынуждены были молчать. Только Рустем пробормотал себе под нос: «И я был бы таким умным, ездя на султанской сестре, как на лысой кобыле».

И неожиданно — свадьба Рустем-паши с султанской дочерью Михримах, и в диване стало сразу два царских зятя.

Лютфи-паша, то ли поддавшись науськиваниям жены своей Хатиджи, то ли без чьих бы то ни было наговоров, вопреки своему довольно острому уму, загорелся желанием превзойти Рустем-пашу, который, недавно приехав из далекого Диярбакыра, с такой решительностью нырнул в недра Стамбула, нырнул с голыми руками, уже имея в руках султанскую дочь.

Лютфи-паша приписывал Рустему качества, которых у него никогда не было. Первоначально тот руководствовался вовсе не намерением во что бы то ни стало выслужиться, выскочить наверх. А просто поддался привычке, выработавшейся в нем в то время, когда он сидел в далеком санджаке, полном непокоренных племен. Там всегда что-то бурлило, горело, бунтовало, восставало. И молодой санджакбег, проклиная все на свете, хватал своих головорезов и бросался туда, где был самый большой огонь, самая большая схватка, самая большая заваруха. Когда прибыл в Стамбул и увидел пожар, не раздумывая, кинулся туда, вовсе не предполагая, что добудет из огня и пламени не только хвалу, но и жену. Сам удивлялся своему успеху, мрачно насмехался над самим собой: «Молодец стремится туда, где родился, собака туда, где будет сытой». Про Лютфи-пашу он сказал, как только засел в диване между тремя другими визирями, за спиной которых стояли целые кладбища и текли реки крови: «Сквозь увеличительное стекло он мог бы показаться даже величественным».

Каждый из визирей размахивал саблей чуть ли не с детства. И вот домахались до самого султанского дивана, а у этого костистого босняка только и заслуг было, что умел угодить Сулейману, седлая его коня, а теперь ко времени прискакал на стамбульский пожар, чтобы выхватить из жара и пыла дочь самого падишаха.

Великий визирь Лютфи-паша со всей несдержанностью, которая была присуща ему в делах разумных и делах дурных, погрузился в темные глубины столицы, оттесняя и главного кадия Стамбула, надзиравшего за порядком в городе, и эфенди румелийского беглербега, поставленного для надзора за кадием. Мусульманская душа великого визиря пришла в ужас от зрелища стамбульского дна. На диване Лютфи-паша, воздев руки, восклицал:

— О шариат! О вера!

Он обнаружил, что шариат нарушается постоянно, повсеместно, преступно. В участке Коджа Нишаджи варили бузу, которой упивались правоверные. В Псаматье была целая улица, Шаран Сокаи, где непристойные танцовщики — кьёоребе — завлекали правоверных в бузни, там же тайком продавали пьянящую гамиз ве арак и между пьяницами — о Аллах! — с утра до поздней ночи вертелись гулящие женщины! Субаши, который должен был наблюдать за порядком, возле мечети Эюба укрывал преступников, потаскух, всюду бесчинство, вино, разврат.

Сулейман-паша и Хусрев-паша молча прикрывали веками глаза, то ли разделяя возмущение великого визиря, то ли пропуская его слова мимо ушей. Рустем откровенно насмехался над такой рачительностью визиря Лютфи-паши. Нужно быть последним дураком, чтобы поучать самого султана только потому, что ты женат на его сестре. Между султанами нет родственных уз. Имей только голову на плечах! Все знали, что бузу варят испокон веков, потому бузни были разрешены султаном и для надзора над ними выделен шехир субаши. Знали, что по Стамбулу развозят в бурдюках вино, которое имели право пить и продавать только иноверцы, платившие султану особый налог. А уж если человек платит налог и укрепляет государство, то пользы от него больше, чем от визиря, подрубающего ветку, на которой сидит. Рустем привел хадис: «Бог сдерживает большее число людей благодаря султану, чем благодаря Корану». Но этим рассердил Лютфи-пашу еще сильнее.

— Думаешь, если спишь с султанской дочерью, тебе позволено топтать все святое? — кричал великий визирь.

— Да какое там спанье! Не до жены мне было, — невесело отшутился Рустем. — Во время свадьбы гашник так завязал мне шаровары, что я целый месяц не мог исполнить свой долг…

— Я не позволю смеяться в диване! — наступал на него разъяренный Лютфи-паша.

— Да разве я не знаю, что это грех? Туркам некогда смеяться — они должны воевать.

Лютфи-паша свирепствовал не только в диване. В Стамбуле начался настоящий ад. Суда, привозившие вино из Мореи и Кандии, сжигали вместе с экипажем. Пьяницам заливали глотки расплавленным свинцом. Жен-изменниц зашивали в кожаные мешки и бросали в Босфор. Мужчин, уличенных в прелюбодеянии, казнили без суда. Вылавливали гулящих и публично дико издевались над ними. Лютфи-паша дошел в своей чрезмерной услужливости до того, что составил список прославленнейших проституток Стамбула и передал его султану. Султан не верил собственным глазам: Араб Фати, Нарин, Карат, Нефесе, Этли Асес, Маруфе Камар, Батаглу Гинич. Как смеет этот человек утомлять пресветлые глаза падишаха какими-то низкими именами? Может, он перепутал султанский диван с театром Кара-Гьёз, где имам, хатиб, муэдзин и бекчи всегда собираются вместе, чтобы поймать неверную жену? Гнев и презрение султана были столь безмерны, что он не захотел даже видеть великого визиря, а передал Хатидже, чтобы она уняла своего мужа. Вот тогда Лютфи-паша и набросился с кулаками на султанскую сестру, от которой его с трудом оттащили евнухи.

На диване государственную печать у Лютфи-паши отобрали и передали евнуху Сулейману-паше. Рустем стал вторым визирем. Лютфи отправили в пожизненную ссылку, и Хатиджа снова стала то ли вдовой, то ли разведенной.

Так в диване оказался только один султанский зять, и с тех пор уже никто за глаза не называл Рустем-пашу иначе, как только дамат-зять. Его возненавидели вельможи, янычары, простой люд так же, как когда-то ненавидели Роксолану, приписывая ей колдовские чары. Теперь злым волшебником считали уже вчерашнего конюха. Говорили: «Спит на конюшне, а во сне видит себя великим муфтием». Все это доходило до него, он смеялся: «Не великим муфтием, а великим визирем. Переделаем туркам пословицу, ибо разве у них не начинается все с коня и конюшни? Конь всегда впереди воза, султан — впереди люда, следовательно, султан, как конь, а конюх если и не впереди султана, то уж рядом наверняка». Поэты писали и распространяли о нем едкие эпиграммы и сатиры. Рустем навеки возненавидел поэтов и любое письмо с укороченными строчками. «Пустые слова чрева не наполнят», — презрительно цедил он сквозь зубы. Его не любили, но боялись, потому что он никого не щадил, и горе было тому, кто попадал Рустему на язык. Этот человек не знал доброты, не ведал жалости, не верил в красоту и, может, в самого Бога, знаясь только с шайтанами.

Султан когда-то обедал чаще всего с Ибрагимом и визирями, потом с Хасеки, а теперь стал устраивать обеды с султаншей, на которые каждый раз приглашал кого-нибудь из самых приближенных. Для этого все придворные должны были собираться перед дверью в покои Фатиха, высокие государственные мужи толпились в узком проходе, наступая друг другу на ноги, сопя, потихоньку бранясь, обливаясь холодным потом страха. Кизляр-ага выкрикивал имена тех или других счастливцев, потом с грохотом закрывал дверь под носом у всех остальных. Даже визирей не всех выкрикивали, оставляя без внимания то одного, то другого.

— Ну, кого сегодня забудут? — потирал руки Рустем, пробиваясь вперед, заранее зная, что без его острот султану и ложка в рот не полезет.

На обедах присутствовали шах-заде Баязид и Джихангир, которых султан еще держал при себе. Иногда приезжал из Эдирне Мехмед, любимец Роксоланы и Сулеймана, садился возле падишаха, тонкий, огненноокий, нервный. Посматривал на всех так остро, что умолкал даже Рустем. Селим и Мустафа приехали из своих провинций под новруз. Селим всюду возил с собой какого-то Мехмета, который взят был в Топкапы еще маленьким, чтобы его наказывать, если шах-заде Селим ленился и не учил Коран. Так вот этот Мехмет и жил возле султанского сына, получив прозвище «Мехмет для битья». За обедом его сажали напротив Селима. Тот бросал в лицо Мехмету кости, швырял посуду, хохотал, кричал слугам: «Уберите с глаз моих эту рожу!»

Мустафа был солидный, холеный, белотелый, держался будто султан, и Рустем сразу же пустил про него остроту: «Главное не в том, что говорит, а в том, что он очень красиво шевелит губами, когда говорит».

Султанский зять словно бы вознамерился превзойти в своей безнаказанности любимого Сулейманова шута Инджирличауша, который дошел до того, что однажды подстерег султана в темных дворцовых проходах, бросился обнимать и целовать его, а когда тот возмутился, сказал в оправдание: «Простите, мой падишах, я думал, это султанша Хасеки!»

Но ведь Инджирли простой шут, а этот визирь Высокой Порты. Но что с него возьмешь, если он зять? Одним словом, дамат. Ненавидели за глаза, ненавидели и в глаза, но охотно смеялись над его беспощадными остротами. Лучше смеяться еще до того, пока он что-нибудь скажет, чем потом, когда смеяться, может, и не захочется.

Все надеялись, что Рустем сломает себе шею в первом же серьезном деле, ибо ломались и не такие шеи. А поскольку самым серьезным делом считалась для османцев прежде всего война, то и ожидали с нетерпением, когда же султан снова отправится в новый поход со своими новыми визирями.

Пока султан сидел в столице, его санджакбеги и великий капудан-паша, гроза морей Хайреддин Барбаросса вели непрерывные войны в Сербии, Славонии, Боснии, против Алжира, Прованса, Венеции, Португалии и Испании. Вместо одной большой войны Сулейман окружал свою империю очагами войн маленьких, чтобы его верным акинджиям было где погреть свои загребущие руки и чтобы они не обрастали жиром лености.

Мчались в Стамбул гонцы с радостными вестями о победах, плыла добыча, тысячи рабов наполняли невольничьи рынки, безбрежно и безмерно разрасталась империя, но хмурый взор султана упорно сосредоточен был только на одной земле, которая привлекала его, засасывала, подобно дунайской трясине под Мохачем, где он потопил венгерское войско с его незадачливым королем. Земля эта была Венгрия. Земля, расположенная в самом сердце Европы, казалась Сулейману золотым ключом, которым он наконец отопрет таинственный замок владычества этим континентом, и тогда османская волна зальет все его поднебесные горы, плодородные долины, богатые города, над которыми витают тысячелетия славы, богатства и красы. Мысленно повторял выдуманный султаном Веледом (но какой же грозно-привлекательный!) хадис: «У меня есть войско, которое я поставил на Востоке и назвал турками. Я вложил в них мой гнев и ярость, и всюду, где какой-нибудь человек или народ нарушит мои законы, я напускаю на него турок — и это будет моя месть…»

Вся вина венгров была в том, что они заняли такую сердцевину земли и сделали это задолго до турок, хотя, как свидетельствовали предания, в седую древность вместе с турками вышли из Турана в поисках счастья и простора.

Поставленный Сулейманом над Венгрией король Янош Заполья так и не смог навести порядок в этой расчлененной, растерзанной земле. Всю свою жизнь истратив на упорное продвижение к высшей власти, Заполья даже жениться не смог за свои шестьдесят лет и теперь неожиданно стал одним из желаннейших женихов. Австрийский король Фердинанд норовил выдать за старого Заполью одну из своих многочисленных принцесс, чтобы прибрать к рукам всю Венгрию, а с другой стороны пристально следил за Австрией мудрый и осторожный польский король Зигмунт, который успел опередить Фердинанда и отдал Яношу Заполье свою дочь Изабеллу в надежде ублажить этим султана и заключить с ним вечный мир.

Против Запольи взбунтовался эрдельский воевода Стефан Майлат, который не побоялся самого Сулеймана, укрыв у себя два года назад разбитого султаном молдавского господаря Петра Рареша. По дороге на Эрдель Заполья смертельно заболел. Полумертвый, узнал он от гонца, что в Буде королева Изабелла родила ему сына. Король-неудачник еще успел приказать, чтобы назвали сына Яношем-Сигизмундом, и послал канцлера Стефана Вербеци в Стамбул просить, чтобы султан взял под свою высокую руку малого короля.

Сулейман принял Вербеци, вопреки своему обычаю, не мешкая, потому что гонцы, опередив венгерского канцлера, уже принесли весть о смерти Запольи. Он сказал, что признает за сыном Изабеллы все права, которыми располагал его отец, когда убедится, что тот в самом деле родился, а не выдуман венграми. В Буду был послан султанский чауш, который посетил королеву, и она, заливаясь слезами, подала османцу завернутого в шелковые пеленки и меха горностая сиротку-короля. Турок приложил руку к груди, упал на колени, поцеловал ногу младенца и во имя великого султана поклялся, что никто другой, кроме сына короля Яноша, никогда не будет владеть Венгрией, ибо таково желание Аллаха.

Султан собирал войско для похода в Венгрию. Во все концы помчались гонцы, извещая спахиев, в султанских оружейнях отливали пушки и ядра к ним, янычары точили сабли, дюмбекчи сушили барабаны, шились тысячи новых зеленых и красных знамен. Ничто не могло остановить страшную силу, которую Сулейман намеревался снова двинуть на поля Венгрии, на ее сады и виноградники. Но тут с востока начали поступать тревожные вести о волнениях среди кочевых племен. Племя гермиян возле Ладыка заняло проход в горах и грабило караваны и всех путников. Туркменские кочевники набрались такой наглости, что выкрали коней под Манисой у принца Мустафы, когда тот выехал со своим двором на охоту. В Диярбакыре взбунтовались племена курдов, этих удивительных людей, которые, несмотря на свою бедность, граничившую с нищетой, никому не покорялись, упорно добиваясь независимости.

Получалось так, что в Диярбакыр для укрощения восстания джимри — ничтожного сборища дикого люда — должен был отправляться один из султанских визирей, а поскольку Рустем-паша еще недавно был там санджакбегом и, как видно, не сумел укротить курдов, то самому последнему дураку было ясно: дамат возвратится туда, откуда прибыл!

Нескрываемая радость воцарилась даже среди тех, кто никогда в глаза не видел Рустема. На диване равнодушный ко всему Хусрев-паша, страдавший какой-то неизлечимой болезнью, вяло поинтересовался у Рустема: «Тебя в самом деле посылают в Диярбакыр?» А великий визирь Сулейман-паша, заметив, как Рустем глазами ищет щипцы, чтобы расколоть грецкий орех, зачерпнул полную горсть орехов, набил ими рот, начал разгрызать зубами, приговаривая с вытаращенными от удовольствия глазами: «Вот как надо! Вот как!» Рустему было тридцать пять лет, Сулейман-паше восемьдесят. Но дамат не смутился.

— Мои кости крепче ореховой скорлупы, — понуро улыбнулся он.

А сам, собственно, был уже подготовлен к добру и злу: спишь с султанской дочерью — так знай, что придется за это расплачиваться. Из наслаждения возникает долг. Да еще и неизвестно, где лучше — рядом с султаном, который щедр на милости, но еще, наверное, более щедр на наказания, или же у самого черта в зубах.

Отправляясь в походы, Сулейман никогда не брал на себя командование войском, каждый раз назначал сераскером великого визиря. Это было довольно удобно, потому что все неудачи падали на сераскера, успехи принадлежали султану. С Ибрагимом он испытывал больше неудач, чем побед, Аяз-паша так и не возглавил войско ни разу, Лютфи-паша, готовясь к званию великого визиря, пробовал проявить свои способности в походе на остров Корфу, но, кроме позора, не добыл ничего. Теперь, судя по всему, сераскером должен был идти на Венгрию престарелый евнух Сулейман-паша, который всю свою долгую и мрачную жизнь провел на Востоке, был коварным, хищным, кровожадным, но еще ни разу не сталкивался с рыцарством, открытым почти до самозабвения, и отвагой не слепой, не фанатичной, а просветленной разумом и любовью к родной земле. И хотя никто не верил в таланты старого толстого евнуха, но говорилось о нем сочувственно, даже с уважением, потому что он своей толстой тушей заслонил, оттеснил ненавистного дамата, и тому уже не было места рядом с падишахом. Так пусть уезжает туда, откуда приехал, пусть погибнет в голых курдских горах, среди острых камней и пропастей, где вытанцовывают его братья — шайтаны.

Вот тогда позвала Рустема к себе султанша Роксолана.

С тех пор как он стал султанским зятем — даматом, еще ни разу не оставался с глазу на глаз с всемогущей султаншей, хотя и думал об этом, потому что она была здесь, кажется, единственным человеком, которого побаивался, в особенности памятуя о своей неуклюжей старательности на пожаре. Из-за него погиб тогда молодецкий Байда, и Рустем знал, что Роксолана никогда не простит ему этой смерти. Все можно возместить, но смерть — чем ты ее возместишь? Хотя и сказано, что у мертвых ни друзей, ни товарищей, но по всему видно, что султанша навсегда приняла в свое сердце этого Байду, не спрашивая даже его согласия, так как был для нее живым воплощением навеки утраченной родины. Соловей будет вздыхать по отчизне даже в золотой клетке. Это он, Рустем, мог забыть и род свой, и землю, променяв все бог весть на какие выгоды, успокоившись от одной мысли, что две бараньи головы не сваришь в одном горшке. Но ведь не равняться же ему с этой вельможной женщиной, загадочно-недоступной для всех, всемогущей, как сам султан, но в то же время нежной, как солнечный луч, и чуткой, как влюбленный соловей.

Неуклюже, боком, задевая за косяки своим жестким от золотого шитья визирским халатом, чуть ли не отталкивая неотступного кизляр-агу Ибрагима, втиснулся Рустем в маленький покой Фатиха, почти задохнулся, увидев на белом атласном диванчике Роксолану, закутанную в пестрые шелка, опасаясь, как бы ее нежная шея не сломалась под тяжестью пышных золотистых волос и драгоценных украшений на них. Мгновенно упал на колени и так пополз по коврам, когда же поднял перед султаншей голову, то увидел, что здесь есть еще кто-то. Рядом с ним был еще человек в странном, вызывающе богатом одеянии, такой же молодой, как Рустем, но намного более ловкий и грациозный, с пышными янычарскими усами, остроглазый, красивый.

— Знаешь Гасан-агу? — спросила султанша.

Рустем наклонил упрямую голову. Еще бы не знать! Простой янычар, спас султаншу во время бунта, в награду получил звание янычарского аги, которое дается ценой великой крови, затем было выдумано для него какое-то особенное звание личного посланника султанши, стал аталиком — воспитателем шах-заде Баязида. С султанского ложа в жены ему была подарена белотелая одалиска, что, по мнению Рустема, не было такой уж радостью, ибо это все равно что жениться на белой корове. Если бы это не при султанше, визирь непременно прищурил бы глаз и поиздевался над этим янычариком: «Ну как, уже отелилась твоя белая корова?» Но здесь должен был молчать и изо всех сил выказывать внимание и покорность.

— Гасан, — спокойно промолвила Роксолана, — подай ему вон то.

Гасан-ага неторопливо взял с низенького столика небольшой свиток, замотанный в зеленый шелковый платок, подал Рустему. С надлежащей почтительностью, нужно сказать, но к кому — к визирю или к султанше прежде всего? — Рустем держал свиток и не знал, что с ним делать.

— Разверни, — велела Роксолана.

Он долго разматывал платок, путаясь в тонком шелке своими костлявыми, более привычными к ремням пальцами. Размотал — бумаги. Какие-то послания, грамоты. Дорогая бумага, дорогие чернила, печати. Молча взглянул на султаншу. Что это такое?

— Почитай, — снова велела она.

Рустем пошелестел одной грамотой, другой, третьей. На всех печати шах-заде Мустафы. Письма к санджакбегам Сиваса, Диярбакыра, Болу, Коньи. Сплошь из вопросов. Какие изменения приветствовали бы в империи? Как вы относитесь ко мне? Будете ли верными мне? Против кого прежде всего необходимо направить силу исламского войска? Что вы думаете о чужеземцах в Стамбуле?

Все это трудно было взять в толк даже Рустему с его острым умом. Он растерянно взглянул на султаншу.

— Читай еще, — велела она.

Он продолжал читать. Мустафа спрашивал у начальников племен минбаши, какое им необходимо оружие. Писал янычарам в Стамбул, называя империю оскопленной (намек на великого визиря-евнуха), и спрашивал, долго ли они будут все это терпеть.

Дерзкие письма, за которыми улавливался звон оружия. Если это не подделка, тогда что же это?

— Страшно, визирь? — жестко спросила Роксолана. — Ты побледнел, читая эти послания. А что же делать мне? У меня побледнела душа! Мои сыновья не ждут смерти великого султана, они наслаждаются жизнью под его благословенной тенью, а сын этой черкешенки уже с малых лет ждет смерти своего отца и всех своих братьев, ибо только эта смерть открывает ему путь к престолу, а его матери дает возможность возвратиться в Топкапы и занять покои валиде. Сын черкешенки потерял терпение, он начинает верить, что султан Сулейман не умрет никогда, и он не ошибся, ибо так оно и будет, по крайней мере для самого Мустафы! И эта ничтожная Махидевран никогда не ступит за ворота великого дворца, потому что изгнанные султанши не возвращаются, не возвращаются! Но где же были вы, визири, опора трона, вернейшие люди падишаха? Почему не поймали преступную руку, почему не заметили, не разоблачили, не перехватили, не защитили? Почему?

Рустем не привык, чтобы на него нападали. Защищаться не умел, не любил, а тут и защищаться не приходилось. Всегда считал всех вокруг дураками, теперь не мешало и самому прикинуться дураком. Да и было перед кем — перед самой султаншей!

— Ваше величество! Ну какие же из нас визири? Сулеймана-пашу слуги полдня поднимают с постели, а вторую половину он думает лишь о том, как будет укладываться в постель своей тушей. Хусрев-паша не успевает съесть какой-то кусок, как он из него выходит, не задерживаясь и не оставляя никакой поживы. Он ждет, когда уж умрет от голода, и мы ждем, когда он умрет, чтобы освободил место для кого-нибудь другого. Четвертого визиря султан назвать не хочет, колеблясь между двумя молодыми проходимцами, взятыми еще из пажей покойного Скендер-челебии после его казни в Багдаде, — между Ахмед-пашой и Мехмед-пашой Соколлу. А я — взгляните на меня, ваше величество, хотя я и зять ваш, но голова у меня из одних лишь костей, как у коня, только у коня и кости умнее, потому что он умеет подставлять спину, я же не умею и этого.

— Не умеешь подставлять спину, придется подставлять голову, — резко промолвила Роксолана, не поддаваясь на мрачные шутки Рустема. — Как это так получается, что при дворе тысячи дармоедов, а спасать султанскую власть от опасностей должен один лишь Гасан-ага?

— Гасан-ага? — Рустем лишь теперь вспомнил о доверенном султанши. Выходит, этот человек здесь не для того лишь, чтобы подать ему свиток с письмами Мустафы. Подает то, что сам и раздобыл.

— Как же Гасан-ага раздобыл все это добро, ваше величество?

Она кинула на Рустема взгляд, от которого холодеет сердце.

— Как? А ты не знаешь? За золото, которое вы гребете из султанской сокровищницы и все прячете под себя. А его надо пускать на дела государственные. Платить там, где это нужно. Все покупается и продается. Продаются даже оракулы, что доказали когда-то лидийские цари Мемнады, подкупая дельфийскую пифию.

Что это за дельфийская пифия, Рустем, разумеется, не знал. Знал Коран, которому его обучали еще малым мальчиком, вбивая в его стриженую голову верность исламу и новым хозяевам, знал оружие, жестокость, неволю, суровую жизнь и коней. Правда, Пифией звали кобылу, на которой он когда-то учил султаншу ездить верхом. Кобылу назвала султанша, а выбрал ее еще жеребенком он. Разбирался в этом в совершенстве. Хорошего коня видел с лёту. Глаза поставлены близко, лоб округлый, как своды в мечети, взгляд ясный, огнистый. Узкие губы, продолговатые розовые ноздри, будто у породистой женщины, лебединая шея, сухопарая морда, шелковистая грива, короткая лоснящаяся шерсть, длинный хвост, а грудь, грудь! Как у султанши грудь, рвущая все самые просторные шелка. И эта женщина — его теща? Надолго ли? На счастье или на беду?

— Ладно, — вздохнула Роксолана, — кто чего не умеет, тому уже и не научиться. Не для этого тебя позвала. Хочу, чтобы ты эти письма передал его величеству султану.

— Я? Султану? Но ведь не я же их раздобыл.

— Скажешь, что раздобыл ты, потому что знаешь всех анатолийских санджакбегов, жил среди тех диких племен, умеешь находить с ними общий язык, вот потому и попали все эти письма в твои руки.

Теперь у Рустема уже не было сомнений, что его и впрямь отправят снова в дикие горы, пускай и дальше находит общий язык с непокорными племенами. Но перед султаншей не станешь ни вздыхать, ни жаловаться. Он склонил мосластую голову в поклоне, дождался, пока Роксолана милостиво кивнула им обоим с Гасаном, быстро попятился к двери, протискиваясь впереди доверенного султанши, которого с огромнейшей охотой разорвал бы на маленькие кусочки за его невиданную находчивость.

И еще неизвестно, как примет эти проклятые письма султан!

— Хоть расскажи, чтобы я знал, как ты их добывал! — бросил Рустем Гасан-аге, когда они вышли от султанши.

— Рассказать легче, чем добыть, — улыбнулся тот.

Просила ли Роксолана падишаха за Рустема или Сулейман и сам не захотел подвергать зятя людскому осуждению, он принял решение неожиданное, но, может, единственно правильное. Мустафе в Манису немедленно был послан фирман, согласно которому шах-заде переводился в далекую Амасию, а на его место властелином провинции Сарухан назначался Мехмед, старший сын Роксоланы и, получалось теперь, неназванный, но вероятный наследник трона. Фирман об изгнании Мустафы из Манисы повез сам великий визирь Сулейман-паша, который шел с войском против восставших курдов и одновременно должен был присматривать за шах-заде.

Рустем посмеивался себе в ус: «Меня из Диярбакыра вырвали, евнуха посадили туда, как репу, но разве репа вырастет на камне?»

Сам же Рустем был назван сераскером похода на Венгрию, и теперь уже над ним насмехались янычары: «Все уже было, но конюх еще никогда не водил нас на войну!»

Войны, собственно, никакой не было. Австрийцы, кинувшиеся было на Буду, испугались османской силы и откатились. Зачинщика Майлата выдали султану никопольский санджакбег Ахмед и Петр Рареш, надеявшийся снова завоевать благосклонность султана. Закованный в цепи, эрдельский воевода был отправлен в Стамбул, где его проглотили подземелья Эди-куле. Тем временем бесчисленное османское войско окружило Буду, и Сулейман послал к Изабелле гонцов, которым велено было передать королеве, что мусульманский закон не разрешает султану посетить ее лично, поэтому пусть пришлет к нему сына в сопровождении вельмож, которые храбро защищали столицу от австрийцев.

Изабелла пережила страшную ночь. Слезы, метания, лихорадочные советы. Наступал день пятнадцатой годовщины битвы под Мохачем. Что он принесет для маленького короля, для этого невинного дитяти? Наконец решено было выполнить требование султана. Двухлетнего Яноша-Сигизмунда, в золоченой люльке, и двух нянек в сопровождении первых людей королевства — Стефана Вербеци, Валентина Тереха, Джордже Утешеновича — привезли в роскошный султанский шатер. Маленький король кричал изо всех сил. Сулейман велел шах-заде Баязиду поцеловать короля. Рустем-паша почтительно поддерживал султанского сына. Как знать, может, поддерживает будущего султана? Сегодня двое детей — один еще младенец, другой, Баязид, хотя и постарше, но тоже дитя, а завтра один король, а другой падишах. Не был ли он когда-то вот таким сморкачом (только не в золоченой люльке и не в шелковом шатре), а сегодня визирь, сераскер, государственный муж, и от его слова зависит судьба этой земли. Чудеса!

Не говоря ни слова, Сулейман дал знак забрать малыша и вернуть матери.

На диване был принят совет Рустем-паши: Венгрия между Дунаем и Тиссой остается турецкой землей (великий муфтий Мехмед Абусууд немедленно начал составлять султанский фирман о судьбе венгерского райя), а Венгрия на восток от Тиссы с Эрделем передается под власть Яноша-Сигизмунда как ленника султана с ежегодной данью в десять тысяч дукатов. Великий нишанджия Мустафа-челебия Джелал-заде написал синими и золотыми чернилами фирман, который был вручен маленькому королю. Султан клялся пророком, своими предками и своей саблей, что будет держать Буду, охраняя малолетнего короля, и отдаст столицу, как только настанет соответствующее время. Когда должно было наступить это загадочное время, никто не знал, а допытываться боялись. Обещаний Османы не придерживались никогда, всегда исполняли только угрозы. Тем временем Изабеллу с сыном поместили в Липе над Марошей: безопасней для всех.

В лагерь к Сулейману прибыли послы от короля Австрии Фердинанда. Сын защитника Вены Никола Сальм и прославленный посол Сигизмунд Герберштейн, который объездил всю Европу, дважды добирался даже до далекой Москвы, о чем написал большую книгу.

Сулейман сидел под золотым чадыром, щит, булава, лук и стрелы лежали у его ног как символ могущества, вельможи полукругом стояли с одной стороны — Рустем впереди, с другой стороны стояли имамы во главе с великим муфтием Абусуудом.

Молодой Сальм почтительно пропустил вперед старого солидного Герберштейна, тот опустился на колени перед султаном, нагибался, чтобы поцеловать золотую полу кафтана падишаха, но не мог никак дотянуться, скосил налитые кровью глаза на толпу вельмож, уставился широкой своей седой бородой на Рустема, прокряхтел:

— Да помоги же, ради бога!

Султан, понимавший по-славянски, еле заметно улыбнулся, наклонился над послом и протянул ему для поцелуя руку.

Герберштейн, кичившийся тем, что все его посольства были успешными, самодовольно подумал, что и на этот раз он выйдет победителем, хотя еще никому это не удавалось с упрямым турком.

Двенадцать слуг на увитых позолоченными гирляндами носилках поднесли султану большие часы, изготовленные по чертежам самого покойного императора Максимилиана. Ученый мастер показал, как нужно заводить часы и следить за механизмом. Об этом же говорилось и в книжечке, приложенной к подарку. Часы указывали время, дни, месяцы и движение небесных тел. Подарок был в самом деле редкостный и ценный, но все же не стоивший всей Венгрии, которую взялись выторговать у султана послы, обещая выплачивать ежегодную дань в сто тысяч дукатов.

Сулейман подозвал Рустема, велел ему:

— Скажи им, что если пришли только для этого, пускай идут прочь. А не уйдут — прогони.

— Ты ведь славянин, стыдился бы! — попытался пристыдить Герберштейн Рустема, когда тот, добавляя еще кое-что от себя, передал послам веление падишаха.

— Ты тоже славянин, а кому служишь? — огрызнулся Рустем. — Оба мы изменники, только ты изменяешь за плату, а я за грехи свои, потому что я не просто визирь и сераскер, а дамат, царский зять!

Сам не ведая об этом, Рустем почти повторял слова султанши Хасеки, сказанные когда-то австрийскому послу Ласскому. А может, рассказал ему об этом разговоре сам Ласский, которого султан вез с собой до самой Буды и только оттуда, старого, измученного, больного, отпустил умирать в родной Краков, проявив неожиданное милосердие. Никто не смог объяснить этот поступок султана, тем более что французский король добивался выдачи коварного посланника для расправы. Только Рустем-паша знал, почему Сулейман так размягчился душой. Ночью после того, как изгнаны были австрийские послы, гонец привез из Стамбула два письма. Одно от султанши, другое от ее старшего сына Мехмеда.

Уже с малых лет его влекло на широкие просторы. Он — в триумфальной золотой колеснице (или на черном коне, а конь весь в золоте и рубинах). Барабаны бьют: там-там-та-та-та. Гигантское голубое небо. Там-там-та-та-та. И недостижимые горные вершины в пречистых снегах. Тум-тум-тум. По дикой пустыне — тысячи всадников, тысячи верблюдов, черные слоны в золотых попонах. Трум-трум-трум. Мраморный дворец (красный мрамор) на краю пустыни, журчанье воды, гибкие одалиски. Там-там-та-та!

От своего воспитателя, занудливого Шемси-эфенди, отмахнулся, как только вылетел на волю из клетки гарема, из-за ворот Топкапы и переехал в Эдирне, где был всевластным вали — наместником самого султана. Султану Сулейману повезло от рождения. Был единственным сыном у Селим-хана, имел крепкое здоровье, воспитатель ему был назначен еще султаном Баязидом мудрый Касим-паша, который в дальнейшем стал даже визирем, удержавшись в диване до глубокой старости.

Каждому из шах-заде, когда они покидали Топкапы и отправлялись в выделенные им султаном провинции, сразу же предоставлялся свой собственный двор: визирь, имам, дефтердар, нишанджия, поэт, астролог — мюненджим, хаваши, янычары и, конечно же, гарем, одалисок в который подбирала сама султанша. Все, будто воинам суджук в поход. Визирем у Мехмеда стал один из пажей блестящего дефтердара Скендер-челебии, тоже Мехмед, названный Узун, то есть Длинный. Он отличился вместе со своим товарищем Ахмедом во время сюннета Мустафы, Мехмеда и Селима, когда эти пронырливые воспитанники Скендер-челебии устроили на Ат-Мейдане невиданный огненный праздник. Тогда султан заметил обоих способных юношей, даровал им титулы беев, после этого уже не отпускал их от себя, имел возможность убедиться в их мужестве и жестокости, которые они проявляли к врагам в битвах, и когда нужно было дать для Мехмеда визиря, позвал сына и спросил, кого бы он хотел взять, Мехмед-пашу или Ахмед-пашу. Шах-заде выбрал Мехмеда. Ахмед-паша был осторожный, хитрый, может, даже коварный, как вода под тонким льдом. А Мехмед Длинный наглый, решительный, нескрываемо жестокий, кровожадный, как хищный зверь, и умом обладал острым, безошибочным, точным — все, о чем мечтал бы для себя шах-заде. Длинный не скрывал ни от кого своих привычек. Не для того учился в школе молодых янычаров, не для того проходил науку жестокости и коварства у Скендер-челебии. Топтать, рвать, метать — и вперед, вперед, проламываться сквозь чащи, сквозь живых людей, несмотря ни на что, пусть летят головы, пусть льется кровь, пусть крики и стоны — не оглядывайся, вперед, вперед, жизнь принадлежит отважным, безжалостным и не тупоголовым убийцам, а мудрым и мужественным. Счастье тогда, когда жизнь в твоих руках, когда держишь поводья натянутыми. Над самым краем пропасти не закрывай глаз, не останавливайся, ни минуты колебаний и передышки, зоркий глаз, твердая рука, несокрушимая воля.

Немногословный, грозно насупленные брови, зычный голос, жилистое тело, которое не знает усталости, доведенное до невероятных пределов умение владеть любым оружием, выносливость в походах, в обжорстве, в попойках, подвиги на любовном ложе, где красавицы заламывали руки от отчаяния, что ночь не длится полгода, — казалось бы, Мехмед Длинный должен был гордиться тем, что был своеобразным эталоном османской доблести, а тем временем он презирал человеческую природу и породу так откровенно, будто это презрение распространял и на самого себя.

Разумеется, к шах-заде Мехмеду молодой визирь относился с надлежащей почтительностью, был его тенью, твердым намерением, обнаженной саблей, карающей рукой.

Оба назывались Мехмедами — шах-заде и его визирь. Один повелитель, другой его слуга. Но хотя Длинный считался слугой султанского сына, тот вскоре стал словно бы его эхом, бледным повторением, бессильным подражателем, гнался за своим визирем и никогда не мог догнать, имел над Длинным преимущество рождения и положения, но зато не хватало ему обыкновенных возможностей, которые может дать человеку только природа и которые не приобретешь ни за какие сокровища.

Над Мехмедом от рождения тяготело убеждение, что он наследник трона и потому должен вырасти грозным и могучим, как султан Сулейман. О Мустафе не думал, надеялся, что какие-то силы, небесные или земные, непременно удалят, устранят того, освободят и очистят дорогу к престолу для него, Мехмеда, ибо он — наследник. Раб своей мысли с самого детства. Зачатый в насилии, родился хилым, тщедушным телом, не тело, а всхлип. Рос любимцем султана и султанши, о сыновьях говорили: «Сыновья», называли их по именам, только Мехмеда всегда «наш Мемиш». За ним был самый горячий и самый заботливый уход. Учителя, врачи, имамы, советчики, астрологи и знахари окружали маленького Мехмеда, но все равно шах-заде рос хилым, и хотя похож был на Сулеймана лицом и фигурой, но это было лишь бледное и жалкое отражение султана, который тоже, как известно, не отличался чрезмерной силой.

Характер у Мехмеда тоже был далек от совершенства, настроения менялись у него непостижимыми скачками, крайностями, он мог быть то чрезмерно добрым, то злым до жестокости, минуты прозрений уступали место целым дням тяжкого душевного упадка. Но более всего докучали Мехмеду телесные недуги: так, будто сбывалась именно на нем горькая истина, что дьявол, избрав себе жертву, забирает у нее не только душу, но и тело, зная, что с телом забирает все.

Но в этом хилом теле жил железный дух Османов. Мехмед чувствовал, как уже от рождения близки к смерти он и его братья только потому, что принадлежали к поросли Османов, над которой нависал бесчеловечный закон Фатиха. Кроме того, ему досталось еще и хлипкое тело. Спасение видел лишь в бегстве от своей немочи, в презрении к плоти, в закалке тела, в непокорности судьбе, в преодолении слабости. Не давать себе передышки, мчаться вперед и вперед, задыхаясь, высекая искры, как кони пророка: «Клянусь мчащимися, задыхаясь, и выбивающими искры…» Он — наследник. Империя будет отдана ему, людские судьбы и жизнь, так разве же не властен он над жизнью собственной?

Обрадовался безмерно, получив себе помощника, приспешника, слугу и поверенного в лице Мехмеда Соколлу. Жили как звери, как хищники, как разбойники и грабители. Шах-заде рвался на войну, но войны для него не было, зато мог заменить ее охотой. Все равно убийства, кровь, погоня, преследование, изнеможение, безбрежность просторов. Никаких удобств, простота, грубая пища, спать на камнях, подложив ладонь под щеку, греться у костров, пропитаться собственными нечистотами, слышать вокруг проклятия и брань и самому браниться и проклинать, видеть зеленую зарю над головой, мокнуть под надоедливыми дождями — вот твоя жизнь, потому что ты наследник трона, ты наследник!

Во дворце не знал гарема, все время проводил среди соколов и беркутов, любил обедать с янычарами, почтительно кланяясь котлу с пловом, потому что котел у янычар считался наивысшим божеством.

Еще хотел, чтобы его боялись. Пять сыновей росли у султана, и все были неодинаковы и неодинаковые имели желания. Мустафа хотел, чтобы его обожали, Мехмед — чтобы боялись. Селиму было все равно. Был то гордым, то приветливым, то празднословным, то лентяем, а более всего пьяницей и развратником уже с четырнадцати лет. Баязид был просто добрым и страшно непоседливым. Джихангир отдал бы все, лишь бы только его не тревожили и не мешали мечтать.

Мехмед знал, что султана должны бояться. А он наследник, поэтому должен был позаботиться, чтобы все боялись также и его. Но не было у него для этого времени, занятого состязанием с телесной немощью, и потому все откладывал свое намерение стать жестоким, как султан Селим, как великий Фатих или хотя бы как его визирь Мехмед-паша Соколлу. К тому же, хотя и считал себя наследником, начинал тревожиться упорным молчанием султана Сулеймана, который не называл своего преемника.

И только в тот день, когда в Эдирне пришел султанский фирман о переводе шах-заде Мехмеда с его двором в Манису, старший сын Роксоланы понял: свершилось!

Теперь имел под своей властью целую провинцию Сарухан, словно бы маленькую империю. Стамбул лежал в нескольких днях конной езды: только приготовься надлежащим образом, будь тверд духом и телом, прежде всего телом, потому что оно твой величайший враг, а ты ведь — наследник!

Слал гонцов к султанше-матери. Хотел знать о каждом прожитом ею дне. Видел себя уже султаном, а мать свою, смеющуюся и мудрую Хасеки, всемогущей валиде, повелительницей Топкапы, первейшей опорой молодого падишаха. Любил ее так же искренне и горячо, как ненавидел свое квелое тело. Окружал себя дервишами, святыми людьми, знахарями, мошенниками. Шли отовсюду, наплывали, будто темные тучи на ясное небо, рождались из манящих необозримых просторов Азии, из Персии и Индии, из Египта и Сирии, возникали ниоткуда. Продавали впавшему в отчаяние шах-заде лекарства, амулеты, без конца что-то советовали, колдовали, пророчили ему судьбу. Одни говорили — пить вино, другие запрещали, одни советовали есть баранину, другие — лишь дичь. Были такие, которые начисто отбрасывали природу, усматривая спасение в деянии сил оккультных, таинственных и всесильных. Дескать, тот, кто не боится кровопролития, способен при помощи оккультных сил достичь размеров слона и растоптать людей, как былинки.

Мехмед не верил никому, но никого и не должен был спрашивать, кроме своего визиря, который даже спал под порогом своего шах-заде. Соколлу только чертыхался:

— Шкуры этих негодяев не годятся даже на барабаны, ваше высочество! Человек живой, пока чувствует в руках саблю да между ногами бока своего коня, все остальное недостойно даже упоминания. По мне, так к жирной баранине кислое молоко, только сквашенное по-болгарски, — и все будет: долголетие, твердая рука, мужская сила!

Возил это молоко в бурдюках шерстью внутрь повсюду, поил им Мехмеда вместо воды и вина, но не помогало и это.

И когда шах-заде писал Сулейману о своей матери Хасеки, что она вся почернела в душе от разлуки с султаном, то сам уже давно обуглился и не горел, а дотлевал, смерть жила в нем, разрасталась, распространялась, но он не хотел этого замечать, не верил, скрывал от всех. Еще совсем маленьким получил в подарок от султана драгоценный ятаган, спал с ним в люльке, подкладывал его под подушку и повзрослев. Теперь тоже держал в постели, словно бы надеялся, что отобьется от смерти если не здоровьем, так оружием.

Однако не отбился.

Узнав о смелых победах султана в Венгрии, велел Мехмед-паше готовить пышный банкет. Во дворцовых садах, под отяжелевшими от сочных плодов деревьями, над бассейнами с прозрачной водой из горных ключей, расстилались на траве шелковистые ковры, на них — парчовые покрывала, поверх которых были постелены скатерти из египетского полотна. Рои хавашей закружились по саду, нося на протянутых руках деревянные подносы, серебряную и золотую утварь, дорогое стекло, яства, напитки, сладости, расставляя все это уже не рядами, а штабелями, одно на другое, так что перед шах-заде и его сотрапезниками громоздились целые горы лакомств. По правую руку от шах-заде сидел его визирь Соколлу, по левую руку — имам и поэт. Имам благословил трапезу, Мехмед дал знак, ударили барабаны, заиграли зурначи, зазвучали струны сазов, полилось вино, хотя и недозволенное пророком, но непременное во время великого торжества исламского оружия и прославления великого султана Сулеймана, да продлит Аллах тень его величия, пока сменяются дни и ночи. Из этой же Манисы когда-то вышел султан Сулейман. Маниса для него это молодость, но и изгнание, ожидание престола, но и каждодневный страх за жизнь. Для шах-заде Мехмеда это последняя ступенька к трону, золотая ступенька, над которой, как в раю, нависают золотые яблоки счастья и надежды, ибо он наследник!

Состязались в похвальбе, в прославлении, в величии, пиру не было конца, длился целый день, продолжался вечером, ночью хаваши зажгли фонари, светильники, факелы, продолжало литься вино, обгладывались бараньи ребрышки, тек по бородам сладкий сок плодов, никто не отваживался встать: кто встанет, тот навеки утрачен для шах-заде Мехмеда, — приходилось терпеть, трещали желудки, чуть не лопались мочевые пузыри, съеденное и выпитое подступало к горлу, а визирь Мехмед-паша выкрикивал новые и новые слова в честь великого султана и его высокодостойного наследника, Соколлу не знал усталости, как не знал усталости и утлый телом, но железный духом шах-заде. Музыканты рвали струны на сазах от старательности, придворный поэт читал бесконечную «Ишретнаме» прославленного Ильяса Ревани, здесь лилось вино, там рассказывалось, как виноградная лоза попала в эту благословенную землю. Один арабский вождь увидел однажды, что змея хочет съесть голубя. Вождь убил змею, в знак благодарности голубь принес своему спасителю лозу и посоветовал давить ягоды и пить сок. Когда надавили соку и дали умирающему, тот выздоровел. Он рассказал, что после первой чаши почувствовал, как веселье входит в его душу, а после второй понял, что стал падишахом.

Мехмед пил и пил, словно прежде времени стремясь почувствовать себя падишахом, не пьянел, только все шло у него перед глазами кругом, уже не узнавал никого, не ощущал своего тела, не знал даже, где он, жив или мертв. Привык к плохому самочувствию, но так скверно еще не чувствовал себя, наверное, ни разу за все двадцать два года жизни, и все же держался, сидел ровно, не клонился, не звал на помощь, так что даже вечно настороженный, как дикий зверь, визирь Соколлу не почувствовал ничего и встревожился только тогда, когда заметил, как рука Мехмеда слепо ищет что-то в воздухе, не может найти, мертво падает, снова хочет подняться, еле вздрагивает и…

— Ваше высочество, — наклонился Соколлу к шах-заде, — мой принц, мой повелитель!..

Мехмед еще сидел, и глаза его были еще раскрыты, но уже невидящие. Да и сам — живой или уже мертвый?

Визирь при всем своем бесстрашии не отважился прикоснуться к шах-заде. Прикоснешься — упадет и уже не поднимется.

— Ваше высочество, — умоляюще зашептал Соколлу, — ваше…

Мехмед неожиданно заговорил. С мертвыми уже глазами, в угрожающей неподвижности, он медленно промолвил:

— Когда Искандер почувствовал, что умирает, а мать его плакала, он, утешая ее, сказал: «Иногда бывает радость, иногда печаль. Так повелось, так и будет» («Гяхи сюрур, гяхи недер, бьёйле гельмиш, бьёйле гидер»).

Сказав это, он начал клониться на визиря, и уже ничто не могло удержать его на этом свете.

Врачи были бессильны. Мехмед умер, не вставая с места. Имам прочел суру Фатиха за упокой души шах-заде. Мехмед Соколлу, этот жестокий, безжалостный человек, заплакал, наверное, впервые в своей жизни и начал тереться лицом о ногу покойника. Потом вспомнил, что когда-то слышал, как славяне, когда хотят сохранить тело покойника, кладут его в мед, а был все-таки славянином, хотя бы по происхождению, хотя бы в глубочайших закоулках своей жестокой души, потому-то немедленно велел раздобыть большую бочку, наполнить ее медом анатолийских пчел, который так любил шах-заде, так как мед этот вызывал горячку в его холодной крови и сны об огне; тело умершего положили в мед, и сам Соколлу повез его в Стамбул.

Желтый ветер из далеких пустынь гнался за ним, яд кипел в змеях на раскаленных камнях Анатолии, печальный караван был будто судьба самого Соколлу, будто сгусток его далекого боснийского детства, будто его огрубевшая душа, очерствевшая в этой земле, полной камней, отчаяния и мук. Умирают даже султаны, умирают их сыновья и нежнейшие красавицы, а муку оставляют на земле, и ее становится не меньше, а, наоборот, все больше и больше, и падает она на плечи таких вот бывших мальчишек, взятых в рабство за дань крови, и души у этих мальчиков становятся каменными, и в них кипит яд, как в анатолийских змеях. Какое им дело, сгорит ли земля от огня или погибнет трава от вола.

Соколлу жестоко гнал свой караван, торопясь в Стамбул так, будто вез радостную весть, не знал, что ждет его самого в столице, может, и смерть за то, что не уберег шах-заде, зловеще шевелил своими твердыми губами под черными усами, шепча про себя: «Клянусь мчащимися, задыхаясь, и выбивающими искры…»

Весть прилетела в Стамбул, опередив страшный караван. Роксолана не хотела верить гонцу, хотя сама уже знала, что это правда. Султан был далеко, возле нее только Михримах да двенадцатилетний, такой же хилый, каким был Мехмед, Джихангир, черная весть выпадала лишь на ее долю. Черная весть и черная боль. Еще не хоронила своих сыновей. Абдаллах умер, только родившись, маленького его табута-гроба она тогда и не видела, а теперь обречена была всматриваться в мертвое лицо обмытого, набальзамированного, спокойно-прекрасного, но мертвого Мехмеда, и мир окутывался для нее непроницаемым туманом. Сама когда-то учила Мехмеда детской припевке, когда наползала с Мармары на сады Топкапы густая мгла: «Аламын илькыим, караджа илькыим, кылынан боярым, килиджинан кесерым! Вар, гит, кьёр, дурман!» («Я первенец своей матери, я темно-бурый лис, я задушу туман волосом, изрублю мечом! Убирайся прочь, проклятый туман!»)

Кто теперь споет, прогоняя страшный туман смерти?

Болезненный стон рвался из нее, как у овцы, которую кусает ягненок, сося ее вымя, ибо он единственный из всех млекопитающих рождается с зубами; точно так же, как родились зубатыми все ее сыновья, чтобы было чем грызться за власть, которая для каждого из них была жизнью. Счастливы люди, которые могут жить без власти.

Тьма вползала в душу Роксоланы, безнадежно заливая ее. «Сердце мое обгорело, иссохло… Я стала как сова на руинах; не сплю и сижу, как одинокая птица на кресте». Нарушилось великое число «пять», из него вырвано самое дорогое звено, рассыпалось оно крошками на ветру. Крошки разве лишь для того, чтобы бросить птицам, чтобы жили хоть они, ибо уже люди здесь все мертвы, а может, мертвы и ангелы. Человеком здесь быть не стоит, ангелом быть не стоит, надо быть Богом или ничем.

Вся в черном, под черным чарчафом, тоненькая и хрупкая, словно девочка, стояла тридцативосьмилетняя султанша над телом своего самого старшего сына, над своей умершей самой первой надеждой — и ни звука от нее, ни вздохов, ни движения, только падал на нее небесный ветер, тяжелый и мертвый, будто тело мертвого сына, ни трепета крыл ласточек, ни дрожи от прикосновения ладоней, ни буйных вод, которые сносят и заносят в безвесть. Умирают самые лучшие. «Сын мой, дитя мое, мягка ли твоя деревянная постель, мягок ли белый камень в изголовье?»

Была мать, одинокая и бессильная, но была и султанша, и от нее ждали повелений.

Позвала великого зодчего Коджа Мимар Синана, который уже закончил джамию султана Селима и теперь сооружал самую большую из османских мечетей — Сулеймание, удивляя всех величием здания, а еще больше упрямой медлительностью в работе. Синан прибыл к султанше без пышности, в простой рабочей одежде, словно бы в знак траура по умершему щах-заде. Был он стар, как всегда, усталый, с равнодушными, как у венецианского художника, глазами. Роксолана приняла его ласково, попросила сесть, угостила сладостями, помолчав, спокойно сказала:

— Нужно поставить тюрбе для тела шах-заде Мехмеда.

— Я раб ваших велений, ваше величество, — поклонился Синан-паша.

— Сделать это без промедления. Я сама буду следить за работой.

— Буду там днем и ночью, моя султанша.

Синан не спрашивал, где ставить тюрбе, так как это надлежало решать султану, а Сулеймана в Стамбуле нет. Но Роксолана, удивляя опытного зодчего, сказала:

— Возводить будешь возле старых янычарских кишласи, где недавно найдена могила барабанщика великого Фатиха — Мустафы. Пусть нашего сына и после смерти вдохновляет гром победных барабанов Мустафы.

Синан мог бы подумать, что султанша выбрала это место в надежде, что вскоре ляжет там еще один Мустафа, самый первый сын Сулеймана, но был слишком осторожным и обходительным с властелинами, чтобы впускать себе в голову такие мысли. Молча поклонился, и султанша отпустила его.

В темной карете Роксолана каждое утро приезжала на скорбное строительство, сидела за плотными занавесками, изредка выглядывая наружу. Следя за тем, как возят и перетаскивают камень, готовят раствор, подбирают пестрые изникские плитки для украшения стен, думала, сама не зная о чем, не могла ни уловить, ни задержать ни единой мысли. Иногда звала к себе Синан-пашу, который трудился наравне со своими помощниками и простыми рабами, допытывалась, не спрашивая: «Как жить дальше? Где спасение? Где?»

Синан понимал безмолвные вопросы молодой отчаявшейся женщины, осторожно рассказывал ей о своих строениях, о тайнах мира, которые открываются его глазам необъяснимо, как озарение. Сам в молодости немало потрудился для расширения меж османского государства, потом вся империя неожиданно показалась ему похожей на коня: передние ноги оторвались от земли, но никуда не допрыгнули, а задние навеки прикованы к камню, не оторвутся, не войдут в этот камень, сами став камнем, поднятым над миром в отчаянном рывке. Так он понял свое назначение — камень. Но камень прямолинеен, как тоска походов, камень — это исход, в нем нет ощущения пространства, наполняющего душу человека ощущением бесконечности и вечности. Тогда в чем же вечность? В преодолении пространств, в их покорении? Пространство можно покорять мечом, но это самообман. Есть способ более надежный. Человеческий талант, талант зодчего. Человечество всегда оставляло после себя храмы, дворцы, большие города, гробницы, колонны, обелиски. Вечность можно уловить человеческим талантом. Она летит над землей, как небесное сияние, а человек должен оставить ее на земле. Чем больше оставит, тем большая его заслуга. Вечность порабощена, закована, одета в форму нашей сущности душевной, ибо сама вечность не имеет формы, она всемогуща и ужасна, как мрак и хаос, и только мы придаем ей форму и суть.

У мудрого Коджа Синана никогда еще не было такой внимательной слушательницы, никто еще так не понимал его мыслей, но, наверное, никто и не проникал так в глубины его замыслов, корни которых прятались и от самого зодчего.

Слушала о закованном в камень пространстве, а у самой перед глазами расстилались неизмеримые бирюзово-голубые просторы и над ними месяц, кровавый, как рубин на тюрбане Сулеймана, бесконечно умножались каменные соты в навершиях колонн, становились все меньше и меньше, небольшие купола вокруг больших, вознесенных над ними, клубились, подобно адскому дыму, который расползается по земле все больше и больше. А может, это окаменевшие волны облаков? Легли на землю и рвутся в небо только остриями минаретов и криками замученных, умирающих и ее безмолвным криком, от которого нет сил освободить душу, ибо ты — султанша.

Тюрбе для Мехмеда было закончено еще до возвращения Сулеймана из похода.

Сулейман был неутешен, велел возле тюрбе соорудить большую мечеть шах-заде, ездил вместе с Роксоланой смотреть, как под старыми орехами Синан-паша закладывает камень в основание здания, которое должно служить вечной памяти их сына.

В Топкапах все замерло. Не созывался диван. Не принимались иностранные послы. На султанские обеды не допускался никто, кроме Хасеки. Сулейман разогнал всех поэтов и певцов, велел сжечь огромный набор дорогих музыкальных инструментов. Не было речи ни о веселье, ни о войне, и почти пять лет султан не ходил в походы. Единственное, что он сделал не откладывая, — послал в Манису на место Мехмеда другого сына Роксоланы, Селима, похожего лицом, волосами, глазами, улыбкой на свою мать так, что Сулейман не мог смотреть на него без сладкого содрогания, и не отдавал ему предпочтения при жизни Мехмеда лишь потому, что тот был первородный.

Но жизнь брала свое. Нужно было кормить Стамбул, собирать налоги в разбросанных на огромных пространствах землях империи, карать и миловать. Мехмед Соколлу был отправлен к старому Хайреддину Барбароссе — пусть послужит на море, если на суше не смог уберечь султанского сына. Словно бы для того, чтобы показать Соколлу, что он потерял, визирем был назван его бывший товарищ, осторожный и хитрый Ахмед-паша, которого Рустем сразу назвал «намыленным» и возненавидел открыто, чего Ахмед-паша не мог себе позволить, ненавидя султанского зятя тайком, что, как известно, много опаснее. В диване визири ругались, срывали друг с друга чалмы, великий везирь, не стерпев насмешек Рустем-паши, набросился на него с кулаками. Рустем выхватил саблю, но замахиваться ею не стал, презрительно заявив, что он отрубил бы великому визирю все самое ценное для него, но, к сожалению, оно уже давно отрезано, а голова старого евнуха не представляет никакой ценности.

— Ты, раб славянский, — рычал и брызгал слюной толстомордый евнух, покажу тебе, как я владею саблей! Отхвачу тебе все лишнее на роже, очищу ее, как апельсин.

— Мое лицо — вход в рай, сквозь который войдет лишь моя душа, ничтожный ты обрубок, — хохотал Рустем. — Твоя же безобразная морда — вход в нужник. Ты будешь подыхать в такой зловонной яме, что даже сколопендры и навозные жуки не бросятся на твой труп!

Великий визирь, разъяренный, бросился к султану и начал кричать, что он отдает государственную печать и пусть его величество выбирает — либо он, либо этот босняк!

Султан выбрал Рустема. Сулейман-пашу сослали в Гелиболу, где он в бессильной ярости дожил до девяноста лет и умер ненасильственной смертью, что могло считаться незаурядным счастьем. Второй визирь, Хусрев-паша, вскоре умер голодной смертью от своей неизлечимой болезни. Умер и великий Хайреддин, освободив место для Мехмеда Соколлу, который неожиданно для себя стал капудан-пашой. Султан окружал себя людьми чуть ли не вдвое моложе себя и уже не мог дальше сидеть в столице.

На восточных окраинах империи бунтовали племена, наверное подстрекаемые кызылбашами, был прекрасный случай дать возможность новому великому визирю Рустем-паше проявить свои полководческие способности, тем более что он знал эти края довольно хорошо, а тем временем шах-заде Селим заменил бы султана, осваиваясь в Стамбуле, постепенно привыкая к непростому искусству владычества, ведь теперь он наследник, хотя и неназванный.

Так Сулейман, окруженный полчищами своего непобедимого войска, снова отправился в великий поход, потому что султан более всего думает о земле, более всего за нее терпит, более всего для нее трудится и более всего может для нее сделать, ибо все зло мира побеждается и уничтожается священной особой султана. И каждая война, которую ведет падишах, тоже священная — уничтожение всех враждебных султану людей все равно что дождь на жаждущую землю. Как сказано: «Поистине неправедные не будут счастливы!»

А как же султанша, праведная или нет? И для кого и перед кем?

Когда стояла над мертвым сыном, почувствовала, что под ногами у нее разверзается бездна, которая легла зиянием между ее прежней жизнью и днем завтрашним. И не запрудить, не заполнить, не одолеть этой пропасти, ибо ею стала вся ее жизнь.

Когда босую ввел ее когда-то черный кизляр-ага в султанскую ложницу, а потом металась она на зеленых султанских простынях, была бездна плоти глубже морской. Теперь, у сорокалетней, на вершине могущества и отчаяния, разверзлась перед ней бездна духа глубже всех преисподних, обещанных в угрозах истерзанным людям, и протяженность ее уже шла не вниз, а вверх, перевернутая, достигает она звезд.

Бездна была уже и не у ног, не под ногами, — она окружала со всех сторон, охватывала мертвой петлей, подобно тому кругу, изображение которого преследовало Роксолану, куда бы она ни ступила: в хамамах и мечетях, на арках и на окнах гарема и султанских покоев, на светильниках и дощечках с сурами Корана, на деревянных решетках и каменных плитах, на цветистых настенных панно и ручках дверей.

С детства осталось воспоминание: когда гремел гром и молнии рассекали небо, ударяя в леса за Гнилой Липой, душа ее испуганно сжималась, а потом раскрывалась с радостью, ибо молнии всегда поражают кого-то, а не тебя, не тебя. Теперь все молнии били только в нее безошибочно и жестоко, а она была заперта в кругу своего самого высокого в империи (а может, и во всем мире?) положения, одинокая, покинутая, и не столько из-за человеческой жестокости и равнодушия, сколько из-за своей недосягаемости. Досягаема только для страданий и для величия, от которого страдания становятся и вовсе невыносимыми.

Хотела оставить возле себя Баязида, но султан решил взять его с собой в поход. Взял также и Джихангира, чтобы показать младшим сыновьям безмерность извечных османских земель. Возле султанши был теперь Селим да еще ее доверенный Гасан-ага, который должен был оберегать ее покой или же, как считали все придворные, выполнять все прихоти, иногда самые удивительные, к тому же и всегда тайные.

Никто не знал, чем наполнены дни султанши. Сын Селим? Такой похожий на мать, с точно такой же непокорностью в зеленоватых глазах, может, и душой такой же? Не объединяло их ничто. Если бы можно было забыть голос крови, охотно забыла бы и это. Селим убивал дни в пиршествах, на охоте, в разврате. Оставленный при нем визирь Мехмед Соколлу был достойным напарником для шах-заде во всем злом, ибо доброго от них не ждал никто, а сами они давно уже о нем не вспоминали. Топкапы похожи были на какое-то дикое пристанище охотников — всюду разбросано оружие, где-то воют охотничьи псы, валяются свежесодранные шкуры оленей и вепрей. Во дворцовых садах среди медно-красных скал Селим устроил для себя развлечение. В каменной стене выдолбили углубления, закрыли их крепкими деревянными решетками и посадили в эти ниши диких орлов. Под каждым из орлов подпись. Хищники названы были именами врагов султана — императора Карла, римского папы, шаха Тахмаспа, короля Фердинанда, дожа Венеции. Селим любил приходить со своей разгульной братией ночью к орлам, с пьяным хохотом целился из мушкета, бил под низ их клеток, гремел выстрел, крошился камень, огромные птицы со злобным клекочущим криком хищно срывались с места, пытались ударить крыльями, но в нишах было слишком тесно для этого, крылья оставались свернутыми, только ударялись о камень так, что летели перья. А Селим торжествовал:

— А что, император, как тебе, негодяй?! А ты, папа, почему вопишь? А шах? Или уснул? А ну-ка, Мехмед, подай мне мушкет!

В конце лета истосковавшаяся султанша забрела к этой скале с орлами, долго стояла, смотрела на заточенных гигантских птиц. Птицы посматривали на нее с убийственным равнодушием, словно бы ее уже давно не было на свете. Не существовало для них ничего, кроме жертв, а теперь сами стали жертвами людского коварства и жестокости, потому и смотрели на людей со злобным презрением. Нахохлившиеся, чернокрылые, какие-то землистые, будто умершие, смерть во всем — в стальных когтях, в каменном клюве, в остекленевших глазах цвета перьев, будто посыпанных землей. Сидят, дремлют, ничего не хотят знать, только сны — о полетах, о высоте, о свободе.

Тогда она, сама не зная зачем, начала открывать клетки одну за другой, идя вдоль каменной стены, открыла все, отступила, взмахнула руками, будто на кур: «А киш, киш!» Орлы сидели неподвижно. То ли не верили, то ли не хотели получать свободу от этого слабого существа, то ли не хотели покидать ее в одиночестве? Однако жалость все же была чужда им. Один, за ним другой, третий, тяжело выбирались они из своих темниц, неуклюже взлетали на верхушки деревьев, будто ожидая всех остальных или убеждаясь, что здесь не таится какое-нибудь коварство. Только после этого устремились они ввысь, все в разные стороны, но все вверх, вверх, пока не скрылись с глаз.

Роксолана села на траву и тихо заплакала. Какая пустота в душе, какое отчаяние…

Вспомнилось, как вывозила сыновей, когда еще были маленькими, за Эдирне-капу, чтобы по первому снегу ловить на размокших пустынных глиняных полях куропаток, у которых подмокли крылья, и они не могли летать. Кормили куропаток целую зиму в золотых клетках, а после новруза снова выехали за Эдирне-капу, где все уже зеленело и цвело. И каждый из малых ее сыновей выпускал птичку, приговаривая: «Азат, бузат, дженнети гьёзет!» («Вот ты свободна, так охраняй рай!»)

А ее никто никогда не выпустит из гигантской золотой клетки, именуемой жизнью султанши, матери султанских сыновей, и она должна до смерти охранять здесь рай, но не для себя.

И неоткуда ждать спасения, нужно жить, довольствуясь добродетельностью, милостью и величием.

Ездила по Стамбулу. Сопровождали ее целые толпы придворных холуев, она подзывала к себе только старого Коджа Синана. Пояснял, как продвигается строительство мечетей Сулеймание и Шахзаде. Она снова кружила и кружила по запутанным улицам огромного города, проезжая мимо мусульманских базаров, византийских площадей, акведуков, цистерн, не могла остановиться, что-то искала и не могла найти. Несколько раз возвращалась к маленькому невольничьему базару между форумами Константина и Тавра. Какое глумление над людьми! На одном форуме византийские императоры появлялись во всей своей пышности, на другом — императорские палачи выжигали глаза пленным болгарам. А теперь между этими памятниками христианского жестокого величия мусульмане продают людей в рабство, потому что, мол, в хадисе пророка сказано: «Узы рабства продлевают жизнь».

Наконец остановилась на Аврет-базаре, где был самый крупный невольничий рынок Стамбула. Вышла из кареты, обошла весь базар, где уже было полно рабов, захваченных султаном у кызылбашей, мусульмане продавали теперь мусульман, но ведь они такие же люди и такой же позор!

Зодчий Синан, которого султанша держала возле себя, равнодушно наблюдал за всем, что происходило на невольничьем рынке. Его давно уже не трогала мирская суета, он сосредоточился на своих замыслах, превосходивших возможности человеческой природы. Роксолана иногда поглядывала на зодчего, не скрывая любопытства в глазах. Хотела бы проникнуть в его душу, разгадать ее необычную сущность. Вот человек! Пришел на свет и ушел, а строения будут стоять века, величественные, как его душа. Но и они не передадут всей глубинной сути. Станут только оболочкой его души. А чем была она наполнена? Никто никогда не узнает. Горе? Страдание? Восторг? Неужели пристрастия не исчезают, не рассеиваются, как пылинки в поле, а могут обрести окаменевшую форму и стать красотой навеки?

Синану сказала:

— Хочу, чтобы на месте этого рынка была поставлена мечеть, возле нее — большое медресе, приют для бедных и больница.

— Слушаю ваши повеления с предельным вниманием, моя повелительница, — послушно склонил голову зодчий.

— Я хотела бы начать это не откладывая. До возвращения его величества падишаха всего этого, разумеется, не сделать, но и затягивать на долгие годы следует ли? А то за всю жизнь и не успеешь ничего закончить.

— Жизнь долгая, ваше величество. Добрые дела всегда приходят к своему концу даже сами по себе. Как говорят: пока дом строится, хозяин не умрет.

— Тогда я пожелаю вам прожить сто лет, — улыбнулась Роксолана.

— Да продлит Аллах ваши дни, моя султанша.

Этими строениями на Аврет-базаре султанша Хасеки оставила память о себе. И весь район Стамбула между Аксараем и Фатихом назван был Хасеки, и название это сохранилось на все века, навсегда.

Думала ли об этом Роксолана, стоя осенним утром на Аврет-базаре, где продавали в рабство пленников Сулейманова похода, где советовалась с великим Синаном о сооружениях, которыми хотела проявить милосердие к простому люду, надеясь на милосердие к самой себе?

Султану писала в дальние дали:

«Мое счастье, мой повелитель, как Ваше благочестивое и благословенное самочувствие, как Ваша доброжелательная голова и как Ваши благословенные ноги? Не болят ли от дальней дороги, не слишком ли далеко отошли от своей рабы? Мой властелин, глаза мои, обещайте, что возвратитесь в скором времени.

А еще, мое счастье, которому пожертвовала оба своих глаза, помните, что Ваш раб Рустем-паша — вернейший из рабов Ваших, не отстраняйте его от своего честного взгляда, мое счастье, не слушайте больше ничьих советов, мой падишах, ради Вашей святой головы, ради меня, Вашей рабыни, мой счастливый падишах…»

Венгерская королева Изабелла попыталась было перед этим высвободиться из-под Сулеймановой опеки, заключила тайный договор с Фердинандом, в соответствии с которым отрекалась от сана, получала для себя Себежское княжество, а Яноша-Сигизмунда должна была женить на одной из Фердинандовых дочерей. Пусть другие воюют, а ты, Австрия, счастливая, знай заключай выгодные браки! Целый год свыше пятидесяти тысяч австрийцев пытались взять Буду, но валы ее оставались неприступными. Сулейман со своим зятем еще раз прошел по Венгрии, разбил австрийцев, расправился с венгерскими старшинами, многих из которых забрали в Стамбул и бросили в темницы. Наверное, не было камня в подземельях Стамбула, где не осталось бы венгерской крови, венгерского стона и проклятий. Только слез там никто не нашел бы, потому что венгры никогда не плакали.

Королева Изабелла обратилась к султанше Хасеки с просьбой помиловать хотя бы тех венгров, которые еще остались в живых.

Гасан-ага сам обследовал все зинданы, прошел застенки, заглянул во все адские закоулки, вывел на свет божий уцелевших, пересчитал до единого, пригрозил надзирателям, чтобы с пленных не упал и волосок, доложил султанше. Роксолана попросила у Селима фирман, разрешающий освободить венгров и обеспечить их возвращение домой. Шах-заде махнул рукой:

— Пускай Мехмед-паша позаботится! Он все умеет. Правда, ему по вкусу больше ловить, чем отпускать, но если такова воля великой султанши, то он сделает!

Роксолана обратилась с письмом к Изабелле. «Ваше величество, — писала она, — дражайшая дочь, обе мы родились от одной и той же матери — Евы…»

Странная вещь: чем больше расширялся круг ее обязанностей, тем плотнее сжимался круг другой — безысходности, какой-то отрешенности, заброшенности. Мир узнавал ее чем дальше, тем больше и больше, а для той земли, из которой Роксолану вырвали почти тридцать лет назад, она становилась все более и более безвестной, не было там живой души, которая бы ее помнила, никто не устремлялся к ней мыслью, не откликался словом, и не поможет никто и ничто — ни султан со своим смертоносным войском, ни ее слезы и мольбы, ни молитвы, ни величайшие чудеса на свете.

И отдалялась от нее родная земля, отдалялась дальше и дальше, ускользала неудержимо, как детство, как молодость, и уже едва мерцал дом родительский за чужой зарей, и запамятовала, как седеет рожь за Чертовой горой, как стучит в оконные стекла сухой снег, как пахнет прошлогодняя листва и весенняя земля под нею, хотя до самой смерти будет помнить, что так не пахнет земля нигде в мире. «Ой, заiржали конi воронi на станi. Ой, забринiли кованi вози на дворi…»

Докатились вести о смерти польского короля Зигмунта. Королем стал его сын Зигмунт-Август, рожденный, кажется, в том же году, что и ее покойный Мемиш. Значит, годилась королю в матери. Еще знала о браке Зигмунта-Августа. Первая его жена, австрийская принцесса, умерла, он выбрал себе жену по любви, взял девушку не из королевского рода, литовку Барбару Радзивилл; все магнаты восстали против короля, угрожали лишить его трона, если не прогонит он эту искусительницу. Подсчитывали, сколько любовников было у Барбары до брака. Каноник Краковский Владислав Гурский называл королеву «последней курвой». Воевода сандомирский Ян Тенчинский, тот самый, которого Роксолана когда-то гоняла из Стамбула в Рогатин, говорил, что охотнее видел бы в Кракове турка Сулеймана, чем в Польше такую королеву. В Германии распространяли скабрезные рисунки о Барбаре, у которой рамена и шея вместо излюбленных ею жемчугов украшены были мужскими срамными телами.

Такого не испытала даже Роксолана, потому что принесла с собой чистоту, перед которой умолкали величайшие злословы.

Позвала к себе Гасан-агу.

— Собирайся в дальнюю дорогу.

Он поклонился. Знал: ни спрашивать, ни отказываться не следует.

— Повезешь мое послание польскому королю. Ни через кого не передавай, добейся приема и вручи самому королю. И скажи ему то, о чем в письме писать не могу. Он не спросит тебя — скажешь ему сам. Что мы приветствуем его брак. Что наблюдаем за ним хотя и издалека, но внимательно и доброжелательно. Что следовало бы ему, как и его отцу, хлопотать перед султаном о заключении вечного мира. Что я обещаю уладить через султана все спорные и запутанные дела. Что мира просят не для части своих земель, а для всего королевства, ибо до сих пор Ягеллоны восточные украинские земли приносили в жертву, заслоняясь ими от Крымской орды, которую напускали на них султаны, чтобы держать в вечном страхе. Пусть добивается у султана, чтобы тот прибрал к рукам крымского хана. Я буду помогать королю. Без него мне трудно, без меня он тоже бессилен, но пусть знает, что я его помощница в этом деле. Скажи ему все это и возвращайся.

О своем родном Рогатине не сказала ничего. Что говорить? Теперь могла уже охватить мысленным взором всю свою покинутую землю. И прийти в отчаяние: несчастный мой народ!

Но в послании к королю Зигмунту-Августу не выдала себя ни единым словом.

Письмо было выдержано в торжественно-холодном тоне, как и надлежало в ее высоком положении.

Прилетели гонцы с вестью о том, что доблестный и благородно мыслящий султан Сулейман под защитой благополучия прибывает в раеподобный Стамбул.

Роксолана тотчас же послала навстречу падишаху краткое приветствие: «Я, ничтожная, благодаря буйному саду потусторонней щедрости удостоилась цветка блаженства — великой вести о возвращении его величества, крова власти, орудия правосудия, властелина и повелителя рая на земле…»

А она оберегала этот рай. Не выпущенная из клетки, в темном кругу вечной муки и неволи, оберегала рай!

За два года, проведенных в походе, Сулейман завоевал тридцать один вражеский город, разорил тринадцать провинций, соорудил двадцать восемь крепостей. Он был доволен своим зятем, сераскером Рустем-пашой, сын Баязид учился у своего великого отца преодолевать безбрежные просторы, а сына Джихангира, чтобы не подвергать опасности его слабое здоровье, падишах оставил наместником на берегу моря в Трабзоне, чтобы был неподалеку от Амасии, где сидел шах-заде Мустафа, — так самый младший сын будет надзирать за самым старшим, и таким образом мир в государстве будет еще более прочным.

Султан возвратился постаревшим, усталым, больным. Весь пожелтел, окаменел, стал еще более немногословным и более замкнутым, чем прежде. Въезжал в столицу верхом, а коня под собой почти не чувствовал. Закостенела поясница, одеревенел крестец, онемели руки, в душе пустота и тоска беспредельная, как просторы, оставленные позади. Что ему просторы, что земли, покоренные, разрушенные, уничтоженные? Опустошение земли ведет за собой опустошенность души. Кто уничтожает землю, уничтожает также и себя. И не поможет ничто — ни драгоценные украшения, ни пышные здания, ни суета величия. Он считал, что мечом своим добывает величие, а теперь убедился, что мечом все только уничтожается. Был на недосягаемой высоте, а мелкие страхи облепили его, как птички старое дерево. Старость рассыпалась по жилам, будто сухой песок. Песочные часы времени, возраста, умирания. А мир тем временем жил, не уменьшался, не хотел умирать.

Вытаптывая своим железным войском полмира, сам султан всегда руководствовался неписаным правом сохранения жизни, неистребимой силой инстинкта, телесного вожделения, которое в конечном счете ведет к продолжению рода. В походах приводили ему молодых рабынь, и он радовался, когда случай посылал ему существо, напоминавшее оставленную в Стамбуле любимую жену, которая олицетворяла для него красоту и прелесть жизни. Осыпал лаской и щедростью такую женщину, женил на ней кого-нибудь из своих приближенных, а сам снова и снова грезил о Хуррем.

Какой же должна была быть эта женщина, если она заслонила такому всемогущему человеку все сокровища и роскоши земные и небесные? Сочетала в себе все, что могло сделать женщину совершенной и милой: чуткость сердца, величие души, нежность в общении, изысканный ум, чарующую внешность.

И в этом походе Сулейману привели молоденькую рабыню-кызылбашку. Тоненькая девчушка, тоньше брови султана. Но поразила и ужаснула его своей бездонной жизненностью. Танцевала всю ночь, побывала в султановой постели, снова танцевала. Он хотел быть великодушным, даровать ей отдых — она удивилась:

— Отдых? Усталость? Отчего же? Я еще и не натанцевалась!

Лишь тогда понял, что такое для него Хасеки. Предпочел бы потерять империю, все на свете, чем свою загадочную Хуррем Хасеки. До сих пор не знал, любит ли она его, любила ли, согласен был на все, лишь бы она была рядом с ним. Ничего не значили душа, чувства, настроение, все, что скрыто от взглядов, — батин, лишь ее внешность — захир, тело, голос, взгляды, вечное лукавство и еще что-то, для чего еще не найдены слова. Иногда это было одно лишь тело, иногда только душа, метался между этими непознанными сущностями непознанной женщины и знал, что освобождения ему не будет…

Еще никогда так подолгу не был в походе султан. Может, в последний раз испытывал свое чувство к Хасеки, надеясь на освобождение из-под ее власти, ибо самая опасная из страстей, не считая страха перед богами и перед смертью, есть любовь к женщине. Потребность Сулеймана в плотской любви к женщине была столь же естественной, как полет для птицы, как плетение паутины для паука, линька шкуры для змеи. Но перед пугливым телом Роксоланы, которое оставалось неизменным на протяжении десятилетий, точно заколдованное, никогда не чувствовал себя властным самцом — имел в себе что-то словно бы даже рабское. И не исчезало оно, не уничтожалось ни расстояниями, ни временем, ни его старением и увяданием.

Возвращался в Стамбул и думал только о Хасеки. Послал ей богатые подарки. Потом выехали, вопреки всем известным обычаям, вперед визири и имамы, чтобы поклониться великой султанше от имени падишаха. И она, тоже вопреки старинным предписаниям, выехала из ворот Топкапы до Айя-Софии вместе с шах-заде Селимом, велела расстелить навстречу султанскому коню красные сукна и радостные ковры приветствия, и так они встретились после двухлетней разлуки. Рядом с султаном держался сын Баязид, улыбался матери еще издалека, не заботясь о требованиях султанской степенности. Он был так похож на султана, что показалось Роксолане: молодой Сулейман возвращается из похода на Белград, на Родос или куда-то там еще. Вздрогнула — и исчезло видение. Два их сына были с ними и между ними, третий был далеко, рядом со своим и своих братьев смертельным врагом Мустафой. Как будет дальше? Страшный круг сужался, охватывал ее горло, невозможно было дышать, ноги подкашивались, казалось, вот-вот упадет, лишится жизни, но не падала, продолжала жить и твердо шла навстречу султану, гордо подняв свою маленькую головку, легкая, тоненькая, стройная, будто та пятнадцатилетняя Хуррем, по белым коврам черногубой валиде.

Прикоснувшись к величию, она не испугалась, не бежала, не погибла, а сама пошла по пути величия и даже достигла невозможного — преодолела величие.

Султан снова сел в столице, а султанша продолжала ездить по Стамбулу, присматривала за строительством, принимала послов, писала письма властелинам Европы.

Гасан-ага привез послание польского короля. Зигмунт-Август прислал султану янтарную трость с золотым набалдашником, а Роксолане меха, такие пышные и мягкие, что она не знала, когда будет носить их в теплом Стамбуле.

Гасан хотя и утомлен дорогой, но был довольный, бодрый, готовый снова отправиться в землю, куда султанше не было возврата.

— Имел беседу с королем? — спросила она его.

— Как было велено, моя султанша. Расспрашивали меня без конца о Стамбуле, о султане, о вашем величестве.

— Все там сказал?

— Все, ваше величество. Еще и от себя добавлял, когда возникала необходимость.

— И что же король?

— Благодарил за вашу доброту и приязненность.

— Просил о чем-нибудь?

— О мире говорил. Обещал написать.

— Написал. Да не так. Может, не понял твоей речи?

— Ваше величество! Он все понял. Но боится. Прикрывались раньше Украиной от орды, будет прикрываться и он. Так спокойнее. Да и что он может, если шляхта каждое слово у него изо рта вынимает и обратно вкладывает.

— Но ведь он король!

— Король не султан. Это только султан не боится никого, а его боятся все. Дрожь пронизывает их от самого слова «Стамбул». Я уже так и этак намекал, что султан теперь дальше от Стамбула, чем они сами, — верят или не верят. Тогда я уже и вовсе напрямик. Дескать, все исламские воины, считающие разрыв с его величеством падишахом ужасными пытками, а разлуку с войной источником всяческих страданий и неприятностей, следом за августейшим стременем отправились в бесконечный путь. Нет, говорю, в Стамбуле ни войска, ни султана, и можете попугать Крым, никто ему не поможет. А они мне: «А султанша?» И пока я там с ними разглагольствовал, татары перекопские вторглись, набрали множество люда и увели на свою землю в рабство. Говорили, какого-то их князя Вишневецкого тоже полонили и увели с собой.

Роксолана была в отчаянии.

— Поедешь к королю еще раз. Поговорю с султаном, и поедешь снова. Расскажешь там все. Потому что никто ничего не знает.

— Да там еще и послы понаврали, — вздохнул Гасан. — Нечего и говорить. Я им: у нас тут, мол, все принадлежит султану, кроме души, которая собственность Аллаха, а они мне: «А султанша? Разве султан не принадлежит ей? А если так, то кто же у вас выше?»

И ей невольно вспомнился любимый псалом отца: «Окропиши мя иссопом, и очищуся; омыеша мя, и паче снега убелюся» [16]. Последние слова чуть было не повторила вслух. «И паче снега убелюся». Очиститься? Как очиститься, защитить свое доброе имя, свою невиновность? И где взять сил, если ей нужно еще защищать сыновей своих, с которыми неизвестно что будет?

— Повезешь послание королю, — сказала Гасану твердо.

Снова писала от своего имени:

Снова появились в Стамбуле баилы Пресветлой Венецианской Республики Бернардо Наваджеро, Доменико Тревизано, доносили своему сенату о силе, которую обрела в Стамбуле Роксолана, о ее власти над Сулейманом. И долго еще будут пересказывать это донесение и, поверив в неограниченное могущество Роксоланы, в галерее Питти во Флоренции поместят ее портрет среди изображений османских султанов — единственная женщина среди этих усатых чалмоносцев! — но мог ли кто-нибудь заглянуть в душу султана и султанши, этих двоих таких неодинаковых, собственно, враждебных друг другу людей, но в то же время не представляющих жизни друг без друга. И кто знает, кому было больше радости в те напряженнейшие годы их совместной жизни — Роксолане от побед над султаном или Сулейману от поражений перед этой незаменимой женщиной?

Она сочетала в себе мягкость обычаев цивилизованных стран с гостеприимством первобытных народов. Пленила всех своей вежливостью, искренностью, очарованием в беседе, даровитостью, щедростью, любовью к наукам, искусству и роскоши, добротой, чуткостью и признательностью. Шла к этому долго и трудно, со всех сторон окруженная врагами, беззащитная против угроз и искушений, лишенная какой бы то ни было опоры, кроме собственной души да еще родных песен, напоминавших о прошлом, о ее корнях, о рождении и происхождении, ими словно бы излечивала свой кипящий мозг, на который наползало безумие.

Султан полюбил ее, порабощенную, униженную, угнетенную. Собеседница, которой доверялось все самое сокровенное, средство наслаждения, игрушка. Страдала, рвалась из этого унижения и тем жила и, выходит, была счастлива.

Пока была угнетенной, жила надеждами. Победила — и стала несчастной, ибо увидела, что ничего не достигла, а только оказалась над пропастью, а на шее волосяной аркан. «Як у нашого свата на петрушцi хата. Як петрушка пiдогнила, хата ся завалила».

В молодости криводушничала, неискренне заискивала перед султаном ради самосохранения, теперь — ради своих сыновей. И не было конца, а душа ведь не бездонная. Невозможно каждый день петь хвалу султану, клясться в любви и верности, ибо тогда отлетает что-то из души, словно листья с дерева, и воцаряется в тебе какая-то пустота и мертвенность, а потом приходят презрение и ненависть.

Из принудительной любви вырастает только ненависть.

Все люди равны в несчастье и смерти, да только не султаны и не сыновья султанские. Ведь даже в Апокалипсисе за концом света наблюдают сто десять тысяч попечатанных, и конец света не для всех. Ее сыновья были Османами, но словно бы не настоящими, потому что опоздали прийти на свет, их опередил Мустафа, точно так же, как Роксолану опередила в гареме черкешенка. Как будто кто-то рвался в этот проклятый гарем! Но уже случилось, и теперь она должна искупать неизвестно чьи провинности. Она и ее дети. Всемогущая — и бессильная до отчаяния. Ненавидела султана всю жизнь и должна умолять всех богов, чтобы продлили ему жизнь, потому что это жизнь ее сыновей, над которыми висит ужасная угроза, имя же этой угрозы — Мустафа.

Если бы она была коварной и кровожадной, как изображают ее в своих сплетнях послы и путешественники, разве не убрала бы уже давно, не упразднила бы все преграды для своих сыновей? Разве не изменила бы свою стать, не растоптала бы естественную жалость, не заслонила бы для жалости все входы и просветы души, не разбудила бы всех демонов убийства, которые чутко дремлют в султанских дворцах? «Есть ли у них доля власти, и тогда они не дадут людям и бороздки на финиковой косточке?»

Но была женщиной-славянкой, не обнажала своих ран, а прятала их заботливо и чутко. Это лишь султаны устилают землю трупами, считая, что невиновны только мертвые. Для нее же невиновны все живые. Даже Мустафа. Даже он.

Смерть убрала его братьев. Был самым младшим сыном Махидевран, стал самым старшим. Но был тогда еще слишком мал, чтобы радоваться, точно так же, как не знал ни страха, ни печали, когда его мать изгнали из Топкапы. Незнание спасло его от отчаяния, которое могло бы неминуемо наступить со временем.

Когда верблюдица вздыхает, верблюжонок рычит. Махидевран не скрывала от сына своей ненависти к султану, и Мустафа, едва встав на ноги, уже знал: султан не такой, каким он должен быть. Настоящим султаном будет только он. Этого убеждения он не скрывал ни от кого, охотно повторял слова, за которые любого удушили бы без суда: ведь он был султанским сыном, и сыном перворожденным! Его никто не смел тронуть, к словам ребенка относились снисходительно, посмеивались, делали вид, что не слышат. Потому что виновным может стать не тот, кто говорит, а тот, кто слушает.

Воспитателя Мустафе выбирала валиде. Взяла не улема, не мудреца, не юношу и не вельможу, а старого янычарского агу Керима, для которого весь мир сосредоточился в янычарских казармах, а вся мудрость — в умении владеть саблей. Керим-ага повел юного Мустафу к своим бывшим братьям раз и еще раз, жестокие эти люди, не знавшие ни семьи, ни детей, приняли шах-заде как своего сына, можно бы сказать даже — полюбили этого вельможного мальчишку, если бы слово «любовь» было ведомо их очерствевшим от убийств душам.

Так Мустафа и вырос среди янычар. Сам вроде бы янычар и одновременно маленький падишах. Овладел всем жестоким умением янычар вести войну, но они оберегли его от своей грязи. Только простые люди способны на такое. И когда взбунтовались против самого султана и против его любимцев — Ибрагима и Роксоланы, никто не вспомнил имени Мустафы, хотя было оно у всех на уме: боялись хотя бы словом накликать опасность на своего юного любимца, хотели уберечь его от всех бед, потому что видели уже вскоре своим султаном. А валиде Хафса, подстрекая янычар к кровавому бунту, тоже молчала о Мустафе — хотела и дальше видеть Сулеймана на троне, лишь убрав Роксолану и укрепившись в своей власти. Каждый заботился о своем, и Мустафа снова оказался между соперниками, должен был стоять, смотреть, ждать. Так и протекала его жизнь.

Когда наконец валиде, уже умирая, все же заставила Сулеймана поклясться, что он пошлет Мустафу наместником в Манису, где сам когда-то ждал престола, и Махидевран со своим единственным сыном наконец покинула старый, запущенный дворец и оказалась среди богатства и роскоши, у нее уже не было никаких сомнений, что рядом с нею настоящий и единственный наследник султанского трона.

Шестнадцатилетний Мустафа уже имел в себе все от настоящего мужа. Все постиг, всему научился, имел прекрасное, совершенное тело, точный ум, проявлявшийся в еще более точном выражении, беспредельно мужественный и предельно женственный, он подхватывал всех, будто река, и нес за собой неудержимо и произвольно. Поражал всех величием, которого достиг не по праву рождения и наследства, а благодаря собственным способностям, которые означали, что его избрал сам Аллах. Единственная вершина, на которую еще не ступил, — султанская власть, но стоял перед ней с гордо поднятой головой, не униженным просителем, а законным наследником — либо достигнет, либо погибнет. Любил повторять слова римлянина Помпея: нужно побеждать, а не жить! Говорил это часто и охотно, словно бы знал, что смерть предназначена для других, а не для него, придерживался мнения, что смерть, как и все на свете, необходимо было заслужить. Сулейман не был похож на прежних султанов, которые с одинаковой жестокостью расправлялись с врагами и с приближенными людьми. Ни одного из великих визирей он не казнил, а отпустил с миром, как Пири Мехмеда, или же выслал из столицы, как Лютфи-пашу и старого евнуха Сулеймана. При этом султане не было тайных убийств в гаремах. Даже янычарский бунт Сулейман не подавил великой кровью, а купил покорность за золото. Между тем ни один из султанов не положил стольких неверных, как Сулейман. Он строил свою жизнь из чужих смертей. И чем больше было этих смертей, тем роскошнее разрасталось дерево его жизни, и самого султана повсюду прозывали Великолепным. Мустафа стремился сравняться с султаном в пышности и великолепии, а то и превзойти его, и если не в пышности внешней, для которой у него не было таких возможностей, как у Сулеймана, то в поведении, в способе мышления, в чувствах.

В Манисе он имел для торжественных оказий золотой кафтан, как у Мехмеда Фатиха, одежду носил из шелков, сотканных в Брусе, Манисе, Анкаре, Диарбакыре. За его одеждой, как и у султана, следил хаваш, получавший плату в шестьдесят акча золотом и пять облачений в год. Взятый из янычарских аджемов, Тульбент-агаси должен был присматривать за тюрбанами шах-заде и наматывать их ему на голову.

Все должно было служить пышности и величию. Одежда, осанка, слова, поступки. Голову Мустафа держал словно драгоценный сосуд, поворачивал к собеседнику будто дар небесный. Создавалось такое впечатление, будто только вокруг него возможна настоящая жизнь, а вне — скука, бессмысленность, никчемность. Подражая султану Селиму, который любил зеленые камни, носил на руке перстень с большим бриллиантом цвета морской травы. Знал только одно — возвыситься над миром дыханием могущества. Гнался за пышностью, за славой, за властью, не боялся отчаянного риска, веря в любовь к нему янычар, в их восторженность, в прославление и обожание. Не скупился на обещания всем своим сторонникам власти и добра, не заботясь о последствиях. Может, стал бы вторым Искандером, дай только ему трон. Не скупился и на слова, ибо имел только слова, и в том, что не владел большим, повинен султан Сулейман.

Распорядитель государства должен быть один, потому что несогласие в мыслях нарушило бы порядок. Но для сохранения порядка нужны многие. Властелины должны творить законы и учреждения, а люд — оберегать их, ибо люд умнее и постояннее в обычаях, чем один человек. Султан Сулейман слишком мелочен в управлении. Решает все сам, никому не верит, потому и выдумываются каждый день новые и новые законы, чтобы связать всем руки, чтобы никто не пошевельнулся, не пикнул. Мустафа не знал, каким султаном будет он. Знал только, что Сулейман не такой, как нужно, и неутомимо повторял это, а в слушателях никогда у него не было недостатка. Сам Ибрагим, который дошел даже до того, что пренебрегал Сулейманом, подпал под чары Мустафы и из последнего своего похода слал шах-заде в Манису письма с заверениями в преданности, так, словно бы тот уже был султаном. Стали ли известны эти письма Сулейману, перехватили ли его улаки ответы Мустафы, которые он посылал Ибрагиму в Халеб и Багдад, — никто никогда об этом не узнает, все умерло вместе с Ибрагимом, а султанский сын не затронут был даже подозрением.

Не отразилась на положении Мустафы и неожиданная смерть валиде Хафсы, смерть, о которой с такой печалью писал ему тогда великий муфтий Кемаль-паша-заде:

«Суть этого течения речи — обжигающее душу, переполненное печалью событие с ее величеством, Высокой Колыбелью, великой госпожой валиде, да упокоит Аллах ее душу и рассыплет по царству небесному ее милостыню, ибо она, простившись с земной обителью, упокоилась в месте пребывания божественного милосердия и приюта господнего благоволения. Преславное естество ее создано было для высшей благосклонности и заботливости ко всем созданиям людским. Если кто-нибудь выносил ногу несправедливости за пределы своего ковра, тому она сковывала ноги насилия цепью наказания, каждого, кто почитал ее, она сажала на подушку почести и уважения».

Вскоре умер и сам Кемаль-паша-заде. Казалось, умерли все, кто заботился о судьбе Мустафы, но в жизни шах-заде не происходило никаких изменений к худшему, у него и дальше были возможность и время совершенствовать свое тело и свой дух для высочайшей власти, и единственное, на что мог пожаловаться, так это на то, что момент вступления на трон почему-то задерживался.

Другой на его месте давно уже потерял бы терпение — Мустафа был невозмутим, будто окаменел в своей пышности. О султане говорил охотно и много, о султанше Хасеки и ее сыновьях — никогда, так, будто их вовсе не было на свете. Он первородный, он наследник, он будущий султан, о женщинах он не говорит, он берет их на ложе, где лежат они перед ним, словно гады нетронутые, дрожат, напряженные, будто туго натянутые тетивы луков, когда он высвобождает из зеленых шелков свое удивительное тело, как меч из ножен.

Привыкший к безнаказанности, Мустафа начал рассылать санджакбегам тайные послания, веря, что когда заходит солнце, люди отводят от него глаза, направляя взгляды в ту сторону, откуда должно появиться солнце новое. Над Сулейманом уже опускались сумерки, тридцатилетний Мустафа должен был взойти, как полнолицый месяц, как молодое утреннее солнце!

Однако чья-то невидимая рука перехватила все письма шах-заде и положила их пред очи султана, и Мустафа со своим пышным двором, с постаревшей, но полной надежд на возвращение в Топкапы матерью Махидевран оказался в далекой Амасии. Там впервые прозвучало имя султанского дамата Рустема, но вырвалось оно из испепелившихся от ненависти уст Махидевран, Мустафа не опустился со своих высот до мелочности коварства. Утешал себя тем, что в Амасии родился его грозный дед султан Селим. Добрый знак увидел Мустафа и в том, что султан посадил неподалеку от него самого младшего своего сына — Джихангира. Когда-то султан Баязид также посадил здесь своего сына Селима и внука Сулеймана — и что из этого вышло? Власть оказалась в руках старшего из них — Селима, а старый султан умер от отчаяния, вызванного сыновним предательством.

Дождавшись, когда Сулейман возвратился в Стамбул, Мустафа пригласил Джихангира в Амасию. Махидевран во всем усматривала коварные шаги ненавистной Хуррем. Ведь эта женщина способна сухой выйти из воды. Джихангира тоже считала улаком своей матери, но когда ей рассказали об этом сыне неправедного ложа, даже она успокоилась.

Джихангир, несмотря на свои девятнадцать лет, казался мальчиком хилый, ссутулившийся, со свинцовым лицом, с глазами изболевшимися, умоляюще раскрытыми, так, будто он хотел через них передать миру свои страдания. Запоздалый плод мрачного сладострастия Сулеймана, последний всплеск неисчерпаемой, казалось бы, жизненности ненавистной всем честным мусульманам славянки, Джихангир словно бы собрал в своем слабом теле всю злобу, всю ненависть, которая наплывала отовсюду на Топкапы, рос без любви, заброшенный, обреченный на гибель уже самим своим рождением, ибо был последним, а над ним возвышались, громоздились братья старшие, сильные, ловкие, доблестные, настоящие наследники.

Никто не обращал внимания на Джихангира, покинутый всеми, он углубился в книги, в мудрословие, пытался проникнуть в таинственную суть древних поэтов, часто впадал в отчаяние из-за того, что ему не с кем поделиться ни своими сомнениями, ни знаниями, ни предположениями. Мать, хотя должна б, казалось, вложить всю любовь и всю заботу в своего самого последнего, к тому же самого слабого сына, отходила от Джихангира с каждым годом, замыкаясь в своей непостижимости и неприступности. Родные братья презирали его, наверное, из-за обреченности Джихангира в жестокой борьбе за трон. Зачем пришел на свет? Кому здесь нужен?

Можно себе представить, как должен был взволноваться Джихангир, когда в Трабзон, место его пожизненного, как он считал, изгнания, прибыли посланцы от шах-заде Мустафы с приглашением посетить Амасию. Джихангир вздрогнул от самого слова Амасия . Знал этот город, еще и не видев его никогда. Он стоял у него перед глазами на высокой горе, окруженный пятью рядами стен. Прославленные пещеры Амасии, в которых жили еще христианские угодники, потом мусульманские дервиши. Вокруг города тутовые плантации, сады, в городе огромное множество медресе, а в них тысячи софта учеников. В Амасии жил когда-то сын султана Баязида Коркуд, поэт, мудрец, может, в чем-то похожий на него, Джихангира, при Коркуде прославилась там великая поэтесса османского народа Михри-Хатун, или, как ее здесь называли, Михр-ун-Ниса, то есть Солнце среди женщин. Она писала когда-то: «Что это, сбылась ли моя судьба или мое предназначенье? Что я на ложе своем увидела рожденного ночью Меркурия?»

Мустафа предстал перед жалким, слабосильным Джихангиром в самом деле как бог из древних времен, как Марс и Меркурий, — роскошный, великодушный, блестящий, окруженный такими же блестящими людьми, в которых трудно было узнать подданных, они скорее казались друзьями шах-заде. И Джихангиру Мустафа сказал, как только они сели на ковер гостеприимства:

— Надеюсь, мы станем настоящими друзьями, потому что равнодушны друг к другу и никто не ждет ничего от другого, а каждый ждет своего часа.

Сказал это со спокойной уверенностью, так, будто уже давно забыл, что ему сужден час высочайший.

Мустафа был исполнен восторга от собственной персоны, но именно это более всего понравилось Джихангиру, который привык вообще не замечать себя и не знал, собственно, живет он или нет, существует на свете или вообще не рождался. Он всегда боялся одиночества и стремился к одиночеству, а вокруг Мустафы кипела бурная жизнь, вертелось множество людей, и все были влюблены в шах-заде, все состязались за его внимание, с утра до вечера повторяя: «Привет тому, у кого бриллиантовая душа», «Пусть дарует Аллах благоденствие телу, речи, разуму нашего шах-заде».

Мустафа без конца удивлял Джихангира, в то время как не было ничего, что могло бы удивить его самого. Когда Джихангир повел речь о книгах, Мустафа засмеялся: «Хорошая книга — искренний друг. Когда она тебе надоела, она не гневается, как женщина. И когда ты ей веришь, она не обманывает тебя, как женщина». Пригласил чтецов, и целый вечер двоим шах-заде читали из «Сказок сорока визирей» и из «Гумаюннаме» Бидпада. Джихангир вспомнил поэтов, сказал, что он, как и их дед султан Селим, сторонник великих мусульманских мистиков Ибн аль Араби и Джеляледдина Руми, как тут же оказалось, что Мустафа тоже в восторге именно от этих поэтов, сам написал уже три дивана стихов под именем Мухлиси, то есть Преданный. Далее он спросил Джихангира, читал ли тот уже поэму «Мантигут-Тейр» («Беседа птиц») Фарид-ад-дина Аттара, под влиянием которой на староузбекском языке появилась поэма «Лисан ут-Тейр» («Язык птиц») великого Мир-Али-Шир Неваи [17]. Он жил в Самарканде и Мешхеде, умер в Герате, но слово его разошлось по всему мусульманскому миру. Он прочел отрывок из «Беседы птиц». Как ищут птицы своего царя, странствуют через семь долин и семь морей к горе Каф, опоясывающей землю. Не все выдерживают трудности пути, остается только тридцать птиц, и тут оказывается, что имя их царя Тридцать Птиц, следовательно, каждый из них является царем и все они, вместе взятые, царь Симург. Не наводит ли это на некоторые размышления? Как сказал пророк: «Слава тому, кто прочел».

Для Джихангира без конца устраивали пиры, а поскольку вина он не пил из-за слабости своей натуры, от сладостей его мутило, Мустафа для укрепления его природы велел готовить для молодого шах-заде шарики из толченых конопляных листьев с медом, подставлял ему вместо лакомств поджаренное и подсоленное семя конопли, пил вместе с ним подогретую ключевую воду, в которой растворялись зеленые шарики из макового сока.

Джихангир не узнавал себя и своего тела. Привычное, известное ему бренное тело, как и прежде, было его, но теперь оно избавилось от надоедливого земного притяжения, становилось легким, сильным, и хотя над разумом словно бы нависала и сгущалась плотной завесой тьма, тело прорывало ее, оставляя разум барахтаться по ту сторону завесы, мучительно размышляя над загаданной Мустафой задачей: что такое тридцать, кому тридцать лет миновало, а кому еще будет — Мустафе, Селиму, Баязиду или ему, Джихангиру?

Так проходили дни за днями. Султанские посланцы, не находя Джихангира в Трабзоне, добрались уже и в Амасию, но молодой шах-заде никого не хотел видеть, ничего не помнил, забывал, что он султанский сын, вообще, казалось, впал в небытие, превратился в дым, мглу, призрачность. Только бы иметь рядом с собой величественного, велемудрого Мустафу, тешить свой разум неторопливыми беседами с ним, глотая зеленоватые шарики, приносящие блаженство. Как сказано: «Оставь же их погружаться и забавляться, пока не встретят они своего дня, который им обещан…»

Встревожился ли султан, узнав о странной, противоестественной приязни, вспыхнувшей вдруг между Мустафой и Джихангиром? Или, может, подговорила его султанша Хасеки немедленно послать войско с Рустемом в те края и позвать в поход также и Мустафу, чтобы оторвать его от их самого младшего сына? Кто ж это знает? Мустафа, верный своей привычке, ни единым словом не упоминал о Хасеки, будто ее вовсе на свете не было, о султане же изредка цедил небрежно: «Тот, кто под женщиной, уже не мужчина». Джихангир слышал и не слышал. Одурманенный опиумом, бормотал стихи Корана, которые все были написаны то ли о нем, то ли о Мустафе: «Вы свои блага провели в жизни и насладились ими, а сегодня будете вознаграждены наказанием унижения за то, что возносились на земле без права… Ведь человек создан колеблющимся».

Не успев прийти в себя, Джихангир снова жаждал впасть в блаженное состояние, граничащее с потерей сознания, ибо выйти на дневной свет, где снова проявится твоя немощь, у него не хватало сил и воли. Стремился погрузиться в забвение так глубоко, чтобы оказаться даже ниже собственного сознания, провалиться в пропасть небытия.

Иногда его преследовали видения, одетые в маски невероятности. Возвращалось зрение, остро работало сознание, видел перед собой Мустафу, почти со слезами умолял его:

— Скажи, что ты дал мне? Чем очаровал? Почему так услужливо открыл мне это шелковое спокойствие, в которое погружается мой дух?

Улыбка, как судорога, пробежала по холеному лицу Мустафы.

— Я не давал тебе ничего, кроме чаши шербета. Это, может, мой двойник.

— Двойник? Какой двойник? Я никого не знаю, кроме тебя.

— Мы похожи так, что даже я не различаю, где я сам, а где мой двойник.

— Зачем тебе это? — удивлялся Джихангир.

— У всех султанов всегда множество двойников. Чтобы сбить с толку людей, а может, и самое смерть. Только Аллах знает, где настоящий султан. Может, и ты никогда не видел султана Сулеймана, а только его жалкие подобия.

После таких страшных разговоров Джихангир и сам уже не знал, он ли это или кто-нибудь другой. Был и не был. Здесь и не здесь. Жил и не жил. Будто качался на адских качелях между этим миром и потусторонним.

Когда через много дней в краткую минуту прозрения снова увидел перед собой Мустафу и попытался заговорить с ним о «Мантиг ут Тейр» и о загадочном числе тридцать, тот засмеялся:

— А что это такое?

— То есть как? — удивился Джихангир. — Ты ведь сам рассказывал мне.

— Это не я.

— А кто же?

— Шах-заде Мустафа.

— Мустафа? Тогда кто же ты?

— Я его двойник. А шах-заде в Аксарае возле Коньи готовит войско для похода против кызылбашей.

Джихангир испуганно поднял руки. Хотел отгородиться от мира, чтобы не знать ничего, ничего, погрузиться во тьму сновидений, неземного блаженства. Снова взрывались солнца под его веками, огненные шары лопались, и метались темные тени, угрожая ему, пустота давила на уши, а тело прыгало от радости, что еще существует. А потом начал бить барабан, бил долго, жестоко, так, будто решил во что бы то ни стало загнать Джихангира в землю.

Кто-то пробивался до его сознания бесцеремонно и безжалостно, морил голодом, мучил жаждой, не давал успокоительных шариков опиума, заслонял солнце и весь мир, упорно повторял: «Султан зовет вас к себе, ваше высочество! Его величество ждет вас, мой шах-заде! Благословенный падишах обеспокоен! Опора мира требует! Повелитель трех сторон света гневается!»

Джихангир отправился, сам не зная, куда и зачем. Куда-то его везли, давали для успокоения то, чего требовал, что-то обещали. Что должен был найти, увидеть и познать? Не нашел ничего. Не застал. Опоздал навеки.

Шах Тахмасп начал против султана войну, чтобы вернуть земли, утраченные три года назад. Когда в Стамбуле стало известно об этом, султан послал фирман Мустафе готовить войско в Конье для отпора шаху, пока придет из столицы он сам. Это был уже двенадцатый поход, в который собирался Сулейман. Шестидесятилетний султан часто страдал болезнью ног, в последнем походе три месяца не мог ни ходить, ни сидеть на коне, и тогда его несли на носилках. Когда ходил в Европу, то хотя бы возвращался оттуда в том же году, а походы в Азию каждый раз растягивались на два года: дороги были далекими, трудными и опасными. На этот раз Роксолана уговорила султана послать войско во главе с Рустемом, а самому остаться в Стамбуле.

Рустем дошел до Аксарая и там засел на зиму. В близлежащей Конье со своими янычарами и малоазиатскими спахиями стоял Мустафа. Рустема султан назначил сераскером, следовательно, Мустафа должен был подчиняться главнокомандующему, но шах-заде проявил упрямство, достойное султанского сына, и не захотел кланяться вчерашнему рабу и джавуру. Рустем довольно спокойно отнесся к непокорности шах-заде, но тут уж получалось, что Мустафа поднимает руку и на султана! А поскольку султан далеко, то все прежде всего отразилось на его зяте. Остроязычный босняк не утерпел, чтобы не сказать о Мустафе: «У кого нет силы ударить верблюда, бьет его седло».

Рустем послал фирман Мустафе о том, как и куда тот должен идти со своим войском, но каким-то образом фирман был прочитан янычарами, и те всполошились: султанский дамат хочет потоптать их любимца! Кричали о том, что султан уже стар и беспомощен, трава проросла из его костей, из глаз вылетают мухи, в ушах засела скверная овечья хвороба — что это за султан! Вот Мустафа — это настоящий султан, Богом данный, пора уже, чтобы Мустафа занял трон. Мустафу султаном!

К Рустему прискакал перепуганный спахийский ага Шемси Ахмед, пересказал все, что слышал в Конье, но великий визирь и тут не встревожился, только ухмыльнулся:

— Не все то орех, что круглое.

Знал, что ни один из шах-заде не провозглашен наследником престола. Так почему он должен тревожиться? А на тридцать тысяч янычар было у него триста тысяч спахиев, верных султану до смерти, ибо не Мустафа давал им дырлыки, а Сулейман. Говорят же, что топор не расколет свою рукоять. И ослепнет тот кот, который съедает свечи в мечети.

Ахмед-ага кроме своего высокого военного положения был еще, как все те, кто пытался стать как можно ближе к трону Сулеймана, поэтом. Он был родом из той самой местности, что и прославленный поэт Ахмед, и тайком мечтал достичь такого положения, какого достиг когда-то его предок. Ахмеди в Амасии преподнес великому Тимуру хвалебную касиду, написанную так изысканно, что повелитель мира сделал Ахмеди своим недымом[18], в обязанности которого входило развлекать повелителя остроумными беседами. Собственно, из-за остроумия Ахмеди и лишился всех тех высоких милостей, которых достиг благодаря своему поэтическому таланту. В бане Тимуру прислуживали два мальчика-раба. «Нравятся тебе?» — спросил Тимур своего недыма. «О повелитель!» — приложил к груди руки Ахмеди. «Чего они стоят, по-твоему?» — «Один стоит Египта, а другой всех сокровищ мира!» — воскликнул Ахмеди. «Дорого же ты ценишь моих рабов. Тогда чего же стою я?» — спросил Тимур. «Вы, повелитель? Вы — восемьдесят акча». Тимур чуть было не задохнулся от таких дерзких слов. «Восемьдесят акча? — закричал он. — Да у меня мейзар[19] на бедрах и тот стоит восемьдесят акча!» — «Вот я мейзар и оценил, — спокойно промолвил Ахмеди. — А вы сами, о падишах, не стоите ничего».

От гнева Тимура Ахмеди пришлось бежать в Эдирне, где его принял Сулейман, сын Баязида Йилдирима, разбитого хромым кочевником. Через полтораста лет то же самое повторилось с Ахмед-агой. Он написал сатиру на Рустем-пашу, в которой высмеивал его толстую кожу, которую не может прокусить никакой овод, и когда сатира дошла до великого визиря, его разъярило не то, что в ней написано, а то, что спахийский ага оказался поэтом, то есть представителем того племени, которое сераскер ненавидел более всего на свете. Он поклялся отрубить голову Ахмед-are, как только тот попадется ему в руки, и поэт-неудачник вынужден был даже в бегстве повторить судьбу своего предшественника: он кинулся в Стамбул, к султану Сулейману.

Там пробился до самого падишаха и заявил, что янычары в лагере шах-заде и в лагере самого сераскера бунтуют чуть ли не каждодневно, называют своим султаном Мустафу, ибо, мол, падишах Сулейман слишком стар, чтобы водить войско против врагов. На престол должен сесть законный наследник, с чем все согласны, противится единственный Рустем-паша. Поэтому следует снять голову великому визирю, а старого султана послать в Димотику на отдых. Шах-заде Мустафа, вместо того чтобы унять крикунов, появляется перед ними в золотом кафтане, называет янычар братьями и сыновьями, щедро одаряет золотом из султанской казны, сам же тайно сносится с шахом Тахмаспом. Рустем-паша единственный сохраняет верность престолу и зовет султана, чтобы тот пришел и взял войско в свои руки, пока не поздно.

Чем старше человек, тем он медлительнее, только не в ненависти. Султан сразу же кинулся в Конью. С Роксоланой попрощался торопливо, она и не пыталась задерживать его, чувствуя, что ныне должно что-то решиться.

Сулейман взял с собой сыновей Селима и Баязида, посланы были гонцы к Джихангиру, чтобы тоже прибыл в султанский лагерь, но самого младшего сына долго не могли найти, потом еще дальше везли, и он опоздал, к тому же был в таком состоянии, что не понимал, где он и что происходит вокруг.

Султан остановился на конак в Актепе, возле города Эргели, на осеннее равноденствие. Две недели Сулейман отдыхал в своем огромном шелковом шатре, затем вызвал к себе Мустафу. Был один в шатре, весь в золотой чешуе сидел на троне в самых дальних глубинах шатра, разделенного прозрачными муслиновыми занавесками на несколько помещений. Мустафа приехал на белом коне, одет был во все белое, словно бы хотел показать чистоту своих намерений и незаинтересованность в той суете, которая происходит вокруг трона. Собираясь к султану, мыл руки. Упал у него перстень с зеленым бриллиантом и не утонул, остался на поверхности. Шах-заде расценил это как предсказание: счастье его достигло наивысшей точки и теперь может наступить падение.

Но когда уже выехал, закаркала ворона, и сидела она на восток от него, — знак, что твои желания исполнятся.

Потому спокойно вошел в султанский шатер, один, без сопровождения: ведь султан ждал его одного, чтобы поговорить с ним как отец с сыном. Мустафа вошел горделиво, важно, высокий, крутоплечий, величественный, пройдя переднюю, где не было ни единой живой души, приоткрыл занавеску. Плутая в мягких коварных тканях, шагнул в глубину шатра, остановился, удивленный, ибо и здесь не было никого, только со всех сторон свисали муслиновые занавески, будто призрачные сети, в которые должна была попасть чья-то заблудшая душа. И пока Мустафа стоял и удивлялся, из-под нагромождений и складок мягких прозрачных тканей, из самых темных углов бросились на него огромные черные дильсизы. Шах-заде мгновенно обнажил саблю, взмахнул ею, отгоняя немых шайтанов, стряхнул двоих или троих с плеч. Лишь тогда в глубине шатра, за несколькими рядами прозрачных занавесок, увидел султана, сверкавшего тусклым золотом, застывшего в неподвижности, словно умершего.

— Отец, султан, помогите! — крикнул Мустафа, может, впервые в жизни обращаясь с просьбой, и не к кому-нибудь, а к человеку, смерти которого ждал чуть ли не со дня своего рождения, которого презирал и не любил. — Ваше вел…

Готов был кинуться под защиту султанской руки, упасть ниц к подножию трона, на котором так часто видел себя уже и не в грезах, а наяву, но в это время сзади, из-за спин громадных султанских телохранителей, подкрался к Мустафе придворный вельможа Зал Мухаммед-паша, сноровисто набросил шах-заде на шею тонкий шелковый шнурок, изо всех сил стянул его, и султанский сын упал на ковры.

Сулейман не пошевельнулся. Смотрел, как заворачивали тело Мустафы в ковер, как выносили из шатра. Потом велел позвать визирей, великого муфтия и великого нишанджию и писать фирман о наследнике престола. Наследником провозглашался самый старший сын султанский — шах-заде Селим.

В выборе наследника советоваться Сулейману было не с кем. Хасеки была далеко, да он и так знал ее мнение: склонялась сердцем к Баязиду, потому как напоминал ей самого султана, единственного мужа, которого должна была любить. Собственно, выбирать было не из кого. Было пятеро сыновей, осталось два. За Селима говорило старшинство. Кроме того, в нем есть необходимая степенность, можно сказать, султанская почтенность. Баязид слишком легок, юрок, добычлив, неутомим, непоседлив, казалось бы, настоящий воин и внешне даже похож на своего отца в молодости, но не унаследовал от султана глубоко скрытой неподвижности, способности к упорному размышлению. Кто не умеет сидеть на месте, не умеет думать. Мудрость в сдержанности, неторопливости, в умении сосредоточиться. Он, Сулейман, умел это делать даже в походах. Баязид не способен к этому даже в тот момент, когда задерживается на некоторое время на одном месте. Все у него вразброс — мысли, настроения, увлечения. Даже гарем свой он как-то умудряется разбросать так, что часть одалисок всегда оказывается там, где он выныривает: то в Стамбуле, то в Брусе, то в Конье. Уже успел родить четверых сыновей со своими женами, ждет, кажется, пятого в Брусе. Даже в этом словно бы сходен с султаном, но одновременно и отличен, потому что Сулейман держал свой гарем (пока держал) на одном месте, в царственной неприкосновенности, как и надлежит для двора падишаха, а этот развозит по всей империи.

Селим не таков. Правда, не очень обременяет себя государственными делами, проводит время на охоте да в пьянстве, пропадает в гареме, предаваясь безудержному сладострастию, но зато всегда на месте, не мечется, знаешь, где его найти, есть в нем внутренняя сдержанность, столь милая сердцу Сулеймана, а еще милее внешность Селима, который словно бы повторил свою неповторимую мать лицом, волосами, ослепительностью кожи.

А наследниками властелины всегда провозглашали тех, кто милее их сердцу. Так, Чингисхан назвал своим преемником Угедея, Тимур — Улугбека.

Войско узнало о смерти Мустафы еще в ту же самую ночь. Крик и вопли стояли над лагерем до утра. Янычары кричали, что все это происки султанского зятя, и требовали у султана головы Рустема. Рустем и здесь остался верен своему обыкновению. «Мышь, рожденная в мельнице, грома не боится», — сплевывая себе под ноги, посмеялся он на диване.

Сулейман слишком хорошо знал своих янычар, чтобы не удовлетворить их требования. Всю жизнь сопровождали они его, были самыми верными, но одновременно и самыми непокорными, всегда недовольными, всегда чего-то требовали, и он давал им каждый раз не то, чего хотели, каждый раз обманывая, но умело удовлетворяя самых завзятых крикунов то лаской, то подкупом, то обещанием. Обманул и на этот раз. На диване отобрал государственную печать у Рустем-паши, велел ему немедленно возвращаться в Стамбул, а великим визирем назвал хитрого Ахмед-пашу, хотя все думали, что уже на этот раз печать окажется за пазухой у Мехмеда Соколлу, который столько лет угождал шах-заде Селиму. Но султан понимал, что войско не примет взамен жестокого Рустем-паши, может, еще более грубого Соколлу. Они могли удовлетвориться лишь человеком мягким, а именно таким и был Ахмед-паша.

После этого султан пошел в Халеб, где намеревался провести зиму, чтобы ранней весной ударить на шаха кызылбашей. Сыновья Селим, Баязид и немощный Джихангир ехали следом за султаном. Из Амасии вывезли гарем Мустафы и Махидевран, они целых два месяца добирались в Брусу, где кизляр-ага Ибрагим задушил единственного сына Мустафы, семилетнего Мехмеда. Бывшая Властительница Века, Весенняя Роза Махидевран еще двенадцать лет оплакивала сына и внука, жила всеми забытая, чуть ли не нищенствуя, зато все же дождалась смерти своей соперницы и врага и этим должна была довольствоваться.

Роксолану же с течением времени обвинят в смерти Мустафы те, кто был слишком далеко от этих событий, хотя опираться в своих обвинениях будут только на догадки и выдумки, сваливая на худенькие плечи этой измученной женщины еще и бремя смерти сына чужого, будто не разрывалась ее душа от смертей сыновей собственных.

«Степами йтиму, як голубка густиму».

Узкоплечий, как птица, бессильный и беспомощный, он проявлял удивительную враждебность к людям и вещам. Не терпел возле себя ничего, кроме ковра на полу, даже подушки выбрасывал прочь, метался, горел, впадал в бессознательное состояние, оживал лишь на короткое время, но ничего не понимал, не хотел знать, не слышал, не боялся даже грозного имени султана. Что ему султан? Ему сказали, что Мустафа убит. Он не поверил, вскоре забыл о Мустафе, когда же вспомнил, то засмеялся от собственной мудрости, ибо разве же не говорило ему предчувствие, что самый старший брат будет убит? Об этом сказано даже в Коране: «И быть ему убиту! Как он рассчитал! И еще быть ему убиту! Как он рассчитал! Потом он посмотрел! Потом нахмурился и насупился, потом отвернулся и возвеличился…»

Все записано в книге книг. И о нем, Джихангире, точно так же. И убьют его, потому что не жесток, а еще потому, что сам не убийца. Тужу по тебе, брат мой Мустафа. Был ты добр со мной, любовь твоя для меня превосходила любовь женщины. Если бездонная пустота скрывается под всем, то что же тогда есть жизнь, если не отчаяние? Если нет никаких святых уз, объединяющих людей, если поколение за поколением исчезают, будто листья в пущах, если человек исчезнет, как пение птицы в лесу, как корабль в море, как вихрь в пустыне, если вечное забвение подстерегает свою добычу, то зачем жить?

Счастье не является человеческой приметой, потому глубокоглубоко, в самых отдаленных закоулках этого счастья, непременно живут отчаяние и страх перед ничем. Потому глухой непокой жил в его душе еще с малых лет, и ничто его не увлекало, ни на чем не мог сосредоточиться, внезапно охватывала дикая тоска, и он, изнемогая, метался из стороны в сторону… Какие-то странные видения мелькали перед глазами, серебро звенело в душе, потом ее засосала болотная тина, потом… Разноцветье плыло сквозь него, как сквозь разноцветье окон Топкапы. Синее, зеленое, чаще всего красное, как сок граната, как кровь, как цвет жизни. Тепло и восторг. Боль и пожар в душе. Может, горело в нем все, что не смогли сжечь султаны? И когда Мустафа от доброты сердечной дал ему зеленоватые шарики забвения, Джихангир познал состояние человека, будто попавшего в знакомый дом, где жил давно, только не знал, что живет там. И всегда слышал там веселую песенку: «Дем деми — хайдер, сахиби — календер, мюнкире — некир»[20]. Не знал только, что такое «дем»[21], хотя и слыхал, что даже сам падишах употребляет его для возвеселения духа. Дем печально-зеленый, как мир ислама. Цвет напряжения, возбуждения. Гигантские равнины, могучие горы, пылающие небеса, молнии, бури всесветные. А что такое человек? Бездонными ночами мчат его огненные кони. А куда? В страну серебристых облаков, тонконогих скакунов и тонкостанных дев? А пыль на дорогах до самого неба. На каких дорогах он потерял себя? В каком бреду потерял и загубил? И где его любимый брат Мустафа, который должен дать ему щепотку дема, чтобы внутри все гудело и горело, и земля вокруг тоже загудит, как орган греческий? И тогда жестокие синие звери, терзающие ему сердце, станут розовыми и весь мир наполнится тонами прозрачно-алыми, тепло-желтыми, мягко-зелеными…

У Тимура был любимый сын Джихангир. Умер молодым. Все ли Джихангиры должны умирать молодыми? И убьют его потому, что не жесток, потому не жесток, что… Всюду зло, и победить его нет сил. Никто не может изменить своей судьбы. Человек ничего не знает. Живет в пустоте. Накинут тебе на шею зеленый шнурок не шире лезвия ножа. Слава и тьма — все сплелось в странных переплетениях османских тюрбанов. Слава сверкает драгоценными самоцветами, а тьма прячется в множестве складок, выползает из них, наползает, как адский дым.

Когда-то сидел он в золотой колыбели и играл золотыми яблоками, а теперь топтали душу кони. Дикие кони, дикие кони, не играйте душой, о не играйте! Далга, амма гечйорсун! [22] И снова птицы летали в нем, и шумели ветры наслаждения в его невесомом теле. В одурманенном состоянии уже ничего не замечал, видел только собственные руки в беспрестанном движении. Удивлялся, почему их так много и почему они все время двигаются. Руки поднимались, заламывались, кричали и плакали. Это было невыносимо. Если бы стал султаном, велел бы обрубить всем руки и ноги. Ноги — чтобы к нему никто больше не приходил. А то вот пришли и сказали, что султан Сулейман не разрешил давать Джихангиру ни крошки дема. Джихангир тихо засмеялся. Что ему султан? Туда, где он был, уже не проникнут никакие султаны. «И сказано тиранам: «Вкусите то, что вы приобрели!» А утром поразило их наказание утвердившееся». Произносил или только хотел произнести, на самом же деле только в мыслях вяло перебирал стихи Корана, точно так же, как вяло шевелил пальцами ног. Обувь у него была из такого тонкого сафьяна, что видно было это сквозь кожу. Обувь была такая же, как у Мустафы. И халат на нем тоже из таких же брусских шелков, и шаровары, и тюрбан.

И тогда пришел к нему сам Мустафа. Сел у изголовья, задумчиво смотрел в пространство, был величественным и неприступным.

— Это ты? — спросил Джихангир.

— Я, — ответил Мустафа.

— Но ведь ты убит?

— Убили не меня, другого Мустафу.

— Откуда знаешь, что убили не тебя, а другого?

— Это невозможно объяснить. Познание дается от рождения.

— Как это прекрасно! — прошептал Джихангир.

А Мустафа ответил ему строчками из Корана:

— «…губит нас только время».

— А ненависть? — спросил Джихангир.

— Что ненависть? Любовь стократ сильнее ее. Вот я полюбил тебя и пришел, чтобы помочь.

— И ты поможешь?

— Помогу.

И дал Джихангиру дема. И прозрачная тишина окружила его со всех сторон, наполнила ему душу, и ароматы забвения овладели им, он был подобен ангелу, не различал, где живое, а где мертвое, и Мустафу видел или не видел — тот, уплывая от него, исчезал беззвучно, мягко, тихо и медленно, пока не скрылся совсем. Осталось имя. Но что такое имя? Даже оно растаяло с дымом. Только в невидимом — высочайшая ступень реальности.

И еще множество раз приходил к Джихангиру Мустафа, садился возле него, и они часами вели неторопливые беседы. Приставленные султаном люди суетились вокруг, прислушивались к голосам, звучавшим ниоткуда, но не видели Мустафы, не владели даром проникновения в невидимость. Несчастные, жалкие люди!

Уходя, Мустафа каждый раз подавал на прощанье Джихангиру свою сильную белую руку и незаметно вкладывал больному в ладонь несколько шариков дема. «Помни мою любовь к тебе, брат», — говорил он тихо. Джихангир плакал от растроганности, так в слезах и заплывал в мир, где красными снами расцветали маки, пылали бахромчатыми огнями в сладко обессиливающих грезах, услужливо открывали перед Джихангиром непроглядные бездны, где клубились едкие испарения небытия, а над ними раздавалось дерзкое пение бюльбюля.

Так он уже и не приходил в сознание.

Султанские приближенные врачи были бессильны. Все в Джихангире отравлено. Быть может, он возвратился бы к жизни, если бы была возможность заменить его кровь и его тело. Не шах-заде, а только его душа. Сулейман тяжко молчал. Никто не может изменить данное Аллахом, «…и нет зерна во мраке земли, нет свежего или сухого, чего не было бы в книге ясной». Тела предаем земле. Душу забирает Аллах.

Теперь для Джихангира не было остановки. Лунное сияние мертвым светом лилось на его пути на плоскогорья, потоки, реки, камни, белую пыль — и он будто вечный паломник, ибо все говорило о вечности так, будто на земле не было смерти.

А потом из глубочайших недр земли изверглось потрясение, и дрожь начала бить загубленное тело Джихангира, дрожь от страха перед неопределенностью, наползавшей на него из клубящейся тьмы, из хаоса, из ужаса. Он пытался отмахнуться от этого ужаса, размахивал хрупкими, как у его матери, руками — и так умер.

Как десять лет тому назад Мехмеда, так и Джихангира теперь положили в посудину с медом, и Сулейман велел везти тело сына в Стамбул, чтобы похоронить рядом с братом возле мечети Шах-заде.

Долго думал, кого послать сопровождать тело Джихангира. Наконец сказал: «Пусть едет Баязид». Надеялся хотя бы этим поубавить горе султанши Хасеки, которой суждено оплакивать уже третьего своего сына. Послал ей письмо, исполненное чуткости и горькой скорби, но не с бессонными гонцами, а вместе с Баязидом. Чтобы не спешить с горестной вестью, а привезти ее одновременно с его султанским утешением.

А сам надеялся найти утешение в победе над врагом.

Он вторгся в земли шаха Тахмаспа, уничтожая все на своем пути, Повелитель Века, кара и меч трех сторон света. Его устрашающее войско не встречало никакого сопротивления, потому что хитрый шах быстро укрылся за своими высокими горами, тогда дикая слепая сила ударила по простому люду, по тем, кто жил на своей земле тысячи лет, разводя сады, возводя храмы и создавая книги, — по армянам, азербайджанцам, грузинам — и кровавая мгла заслонила солнце.

Укрытый в неприступном горном монастыре, армянский хронист Ованес Цареци писал о походе султана-хондкара в его родную землю: «Я, грешный Ованес, видел эти горькие дни своими глазами. О душа моя! Сколько людей погибло от мечей, от пушек и ружей, от голода, от боязни и дрожи. Некоторых убивали мечами, некоторым отрезали руки, носы, уши, ибо им некуда было спрятаться, и люди страны разбрелись в разные стороны, а другие ночью, охваченные ужасом, испугом и трепетом, истерзанные сердечной болью, в горьких слезах, вздыхая, отрывались друг от друга и родные, и любимые с жалобными стонами, а остальные убегали, и страна стала безлюдной на целый год, и все это произошло с нами из-за наших грехов, и вынуждены мы были уйти на чужбину и стали жалкими и измученными».

А летописец Сулеймана Печеви, восхваляя победы падишаха над неверными и кызылбашами, перечисляет добычу, особенно смакуя то, что османским воинам достались также «юноши любовники, имевшие тело, как серебро, молодые и нежные девушки с лицами, напоминавшими розы, несравненные и чудесные невесты, число которых перо не в состоянии выразить. Не было ни единого шатра, где число любовников и любовниц насчитывало меньше троих, а тем, которые имели свыше пяти и десяти, не было счету».

Разрушены были древние армянские города Ереван и Нахичевань, сровняли с землей тысячелетнюю Гянджу, дикая лавина двинулась двумя потоками — один на Грузию, другой на Курдистан. Сулейман словно бы хотел жестокостью заглушить сумятицу в мрачной своей душе, вызванную смертью двоих своих сыновей — самого старшего и самого младшего, потому что эти смерти высушили его собственную жизнь до тоненького ручейка, который еле-еле журчал среди нагромождений времени и угрожал исчезнуть в любой миг. Не жаль ему было ни убитых врагов, ни собственных воинов, которые погибали не столько в битвах, сколько от изнурения, от холода и голода, от опасностей трудного пути и суровых краев, в которые углублялся султан. Ненужные люди должны быть уничтожены. Если при этом погибнет и какое-то число воинов, такова воля Аллаха. Кто погиб, тот не нужен. Ибо если умирают даже сыновья падишаха, то почему не должны умирать простые люди, которые заполняют такие заманчивые для него просторы? Самое опустошенное на первый взгляд пространство всегда оказывается заполненным, и его приходится завоевывать, расплачиваясь кровью воинов и собственным терпением. Когда-то он верил, что пространство требует терпимости и терпения еще большего, чем требует время. Ибо время преодолевается само собой — оно течет, как река, омывает тебя, будто вода камень, без внимания к тебе, а простор можно покорить, лишь отправляясь каждый раз в походы.

Но теперь, когда старый Сулейман уже понял, что ему нужно только время, увидел, что добыть его уже нигде не сможет; не завоюет, не купит, не отнимет, не украдет.

С этим горьким осознанием бессилия возвратится он через два года в Стамбул, чтобы уже больше не отправляться в походы до смерти своей любимой Хасеки, а когда наконец отправится, то в собственную смерть.

Один ехал по земле, другой плыл над землей в океане холодного янтарного света, и дни стлались перед ними, будто безбрежная, шаткая пустыня, то сморщенная мертвыми холмами, то прегражденная каменными хребтами гор, а то неожиданно расцвеченная зелеными оазисами городов, окруженных садами, в журчанье и райском переливе пречистых ключевых вод. Так, будто в самом деле осуществлялся обет о том, что праведные будут введены «… в сады, где внизу текут реки, вечно пребывающими там. Для них там — чистые супруги. И введем мы их в тень…», «…И благоволение от Аллаха».

И тот, кто ехал по земле, подавал знак уставшим юрюкам, они опускали на землю тяжелые белые носилки, покрытые белым ковром и драгоценными жемчужными шалями, и на несколько дней наступал отдых для живых и для мертвого.

Баязид сопровождал в Стамбул тело умершего Джихангира.

Султан велел отвезти. Баязид решил нести на руках. Больше уважения покойнику и медленнее продвижение к месту вечного упокоения брата. В столице их мать, она ждет своих сыновей живыми, потому к матери с мертвым надо идти как можно медленнее. Если можно было бы не дойти туда никогда, Баязид охотно согласился бы и на это. Несли белые носилки с телом Джихангира тяжко и медленно, часто сменяя людей, призывая их из поселений, попадающихся на их пути, из стоянок юрюков, зовя на помощь даже из купеческих караванов, ибо умер сын великого султана Сулеймана.

Дни, недели, месяцы. Медленное продвижение, продолжительные остановки, отдых для людей и коней, охота в горах, опасные вылазки на медведей и пантер, зверские погони за оленями и газелями. В такие дни Баязид забывал о теле Джихангира, оставленном где-то в хане или в караван-сарае, углублялся с сопровождающими его людьми в дикие горы или в раздольные равнины дальше и дальше, только конская грива мелькала перед глазами, настороженные конские уши да стук копыт — топ-топ-топ — дальше, дальше, пыль дорог, холод и зной, ветер и дождь, конский пот и пот людской, крепкий запах молодых немытых тел, истома от свежей крови убитых зверей, наслаждение от убийства, смакование смерти животных, ибо ты сам оставался бессмертным, пока владел жизнью и смертью этих дорог.

Погружался в клокочущее море анатолийских племен кочевников — юрюков, удивляясь их многочисленности и многоликости, от которых рябило в глазах. Калач, канглы, кайи, баят, алкаевли, языр, дудурга, афшар, кызык, бейдили, каргын, байиндыр, печенег, чавундур, бюгдюз, канык, еще дальше — тава, чапни, салор, караевли — безземельные, бездомные люди, которым воспрещалось останавливаться дольше чем на три дня, занимать ущелья и горные проходы, ездить верхом, опоясываться мечом, иметь огнестрельное оружие. Их преследовали, заставляли работать в рудниках, на сооружении святынь Стамбула и Эдирне, на строительстве и ремонте укреплений. Юрюк всегда считался даровой рабочей силой, его даже не кормили, потому что он должен был брать собственные харчи на полгода, лишь иногда выделяли им по две лепешки на день. Непокорных убивали, великий муфтий давал фетвы, которые разрешали убивать юрюков так же, как и неверных, это считалось богоугодным делом на этом и на том свете. Вождей взбунтовавшихся племен ссылали на острова, где они умирали от тоски по свободным степям, верблюдам, лошадям, овцам.

Вечно голодные, юрюки охотно шли с султаном на покорение мира, ибо перед смертью хоть вдоволь наедались. Потом снова возвращались в свои каменные пустыни, иногда неся в кожаных хурджинах награбленное золото, чаще всего с пустыми руками, и снова перемеривали бесконечные дороги, глотали белую пыль, стоявшую над ними уже целое тысячелетие. Они вышли из белых пустынь, которых никогда не могли забыть, и смерть для них навсегда оставалась белой, как далекие пустыни их прошлого. Белая смерть на белых дорогах, словно эти печальные носилки с останками шах-заде Джихангира, которые с молчаливым почтением передавал один юрюкский оджак [23] другому, одно племя иному.

Старинные овчарни, остатки каменных загонов, колючие заросли, корни испепеленных солнцем трав, растрескавшиеся камни — и над всем этим ветры, не затихающие здесь, наверное, с момента сотворения мира.

Для Баязида разбивали шатер, но шах-заде желал посмотреть на жилище юрюка и оседлого крестьянина.

Изнеженные почти до женственности, стамбульские сановники, сопровождавшие шахе-заде, предупредительно исполняя все его прихоти, брезгливо останавливались перед грязными ворохами из самана, не отваживались даже заглянуть в отверстие, откуда бил острый запах животных или смердящий дым кизяка. Брызгали бальзамами, отворачивали носы, недовольно перешептывались. А Баязид не боялся ничего, погружался во тьму этого первобытного жилья, слушал гостеприимное обращение хозяина, речь которого, казалось, не имела ничего общего со стамбульской, сохраняла еще первобытную свою нетронутость и грубость, когда слова наталкиваются одно на другое, будто камни в горном потоке, не утратила еще своей жестокой медлительности, которая была так к лицу этим крепким, костлявым людям, неуклюжим, но надежным, как и их примитивный быт. Здесь не было ничего лишнего. Халупа из самана. Внизу люди и козы, вверху каморка для припасов. Два отверстия. Одно служит дверью, другое — окном. Очаг посередине, дым может выходить в любое отверстие, может оставаться внутри — так теплее. На земляном полу соломенный мат, у стены на деревянном топчане шерстяные матрацы и ватные одеяла, неокрашенный деревянный сундук, несколько медных посудин, каменная кружка для воды — вот и все богатство. А что человеку нужно? Поддерживать огонь в очаге, иметь воду и ночлег, покой и убежище, о Аллах!

Кладбища рядом, они видны от каждой халупы, словно напоминание о неизбежности. Камни, поставленные в изголовьях и у ног покойников, стерлись от непогоды — или это свидетельство суеты сует, или равнодушие перед судьбой, или великое спокойствие жизни, которое выверяет и измеряет свою силу единственной мерой — смертью?

Печаль здесь начинается с момента рождения. Может, потому так много черного в одежде, и лишь красное, будто удары крови, пробивается сквозь сплошную черноту и цветет вечным цветом жизни и непокорности. Ритм жизни определяется здесь сменами времен года, погодой, стихиями, отсчет времени ведется от одного события до другого: лавина, разлив реки, гибель скота, укус змеи, нападение грабителей и война, война, война.

На солнце здесь не смотрят, потому что оно ослепляет, печет, палит, зато любят луну и ее серебристое прохладное сияние, живут под нею, вздыхают, слагают песни, молятся. Как мало нужно человеку, чтобы жить, и как безгранично много надо для целой жизни! Живут тут под луной и ветром, среди овец, одиночества и нужды такой, перед которой бессильно человеческое воображение.

В своих беспорядочных странствиях и суете Баязид наталкивался и на стойбища юрюков. Навстречу ему выезжали старейшины племен — ихтияры, кланялись, подносили чаши с верблюжьим молоком. У каждого племени была своя одежда, свой язык, даже чаши неодинаковые — то деревянные, то из драгоценного металла, то глиняные, то выдолбленные из камня. Удивительно, как могли Османы объединить всех этих людей, все эти земли, обычаи и привычки? Баязид еще мог понять силу меча, которым завоевывают земли. Но что удерживает их, какая сила? Единство, о котором упорно говорит султан, а за ним повторяют имамы? Но разве можно единство смешивать с однообразием, на которое человеческая природа никогда не согласится? Если и было тут что-то в самом деле общее, так это убогость и нужда.

И жилища юрюков, кажется, схожи были именно их убогостью. Три столба, на них натянута редкая черная попона из козьей шерсти. Ткань касается пола только с двух сторон — с юга и с запада. С севера и востока вместо стен невысокая ограда из циновок, крыша поднята и оттянута длинными веревками, закрепленными поодаль за камни. Циновками устлан и пол, открытой осталась только полоска для очага. Глиняные кувшины для воды, медный таганок, у входа попоны, сбруя для ослов или верблюдов, за шатром кучка сухого верблюжьего кизяка для топлива.

И так всю жизнь, столетия, тысячи лет, всю историю! Можно ли такое хотя бы представить себе? А люди должны жить.

Самым удивительным для Баязида было то, что люди эти не очерствели душой, не было у них злобы, отличались добродушием, до слез поражали своим гостеприимством, а наивностью превосходили, наверное, и детей. Сами же и смеялись над своей наивностью, рассказывая султанскому сыну о разных приключениях кочевников. Как шли два юрюка, а навстречу вельможа из самого Стамбула. Поклонился им и поехал дальше. А юрюки стали спорить. Один говорит: «Поклонился мне», а другой: «Мне». Догнали вельможу: «Кому поклонился, бей эфенди?» Тот говорит: «Забыл». Тогда бросились к кади. Судья выслушал их, подумал, сказал: «Кто из вас глупее, тому и поклонился».

Или шли однажды два юрюка и нашли арбуз. Стали думать, что это такое. Решили — птичье яйцо. Покатили его впереди себя, арбуз ударился о дерево, за которым сидел заяц, и разбился. Заяц со страху бросился наутек. Юрюки воскликнули: «Ах, если бы знали, что в этом яйце заяц, сами бы его разбили!»

Баязиду показали колодец, из которого Ходжа Насреддин вытягивал луну, и, не вытянув, завещал вычерпывать воду, пока в ведре у кого-нибудь все же окажется небесное светило. Так юрюки до сих пор черпают оттуда воду для своих овец и верблюдов.

Ничего не добывая, кроме простейших средств для поддержания жизни, юрюки в то же время не теряли ничего из того, что имели, жили крепкой памятью, передавали из поколения в поколение с огромным трудом добытый опыт, по крупице собирая мудрость, которой гордились не меньше, чем своей свободой.

Ихтияры племени караевли — чернодомных, наверное самого бедного из всех увиденных Баязидом, поглаживая седые бороды, рассказывали шах-заде о юрюке, который превзошел умом всех вельмож Стамбула. Собрал, мол, их всех султан и загадал загадку: в двадцать — тигр, в тридцать — лев, в семьдесят — корова, в восемьдесят — курица, в девяносто — яйцо. Никто не мог отгадать. А юрюк из-под Коньи, прослышав о султанской загадке, приехал в Стамбул, явился во дворец к падишаху и объяснил, что его величество султан, изображая течение человеческой жизни, намекает на свою старость. Султан обнял юрюка и сделал его своим великим визирем.

Баязид не без тайной мысли пересказал ихтиярам хадис пророка. Спросил пророк правоверных вот так, как спросил бы он их: «Как вы будете вести себя тогда, когда эмир будет как лев, судья — как облезлый волк, купец как ворчливый пес, а правоверный между ними — как напуганная овца в отаре, нигде не нашедшая себе пристанища?! Что должна делать овца, находясь рядом со львом, волком и псом?»

Ихтияры молчали. Потом позвали бедного чабана, сказали ему о Баязиде и спросили, что бы он мог поведать султанскому сыну. У чабана не было с собой никакого имущества, кроме герлыги — пастушьего посоха. Он прижал герлыгу к груди и запел: «Ох, герлыга, гердыга, горе нам с тобой! Сорок трав и цветов сорвал я в горах, я искал медоносные цветы, на которые садятся пчелы, я искал травы, из которых Лукман [24] — хеким изготовляет целебные лекарства. Я хотел тебя, овечка, накормить, как невесту, я так трудился, а что заработал? Не овец, а вшей!»

Затем ихтияры спросили шах-заде, известно ли ему, кого османцы считают самыми плохими среди людей, плодов и животных. Юрюк, ярик и каз, то есть кочевника, сливу и гуся.

Баязид посмеялся и сказал, что именно об этом он и ведет речь. Разве правда на этом свете неминуемо должна быть в нищете? Прозябать? Даже верблюд смердит и ревет, когда его долго не кормят и не поят.

Ихтияры мудро поглаживали бороды. Этот шах-заде в самом деле не похож на всех тех, кто когда-либо забредал в эти забытые Аллахом земли из пышного Стамбула. Он не стремится, чтобы его боялись и ненавидели. Он хочет, чтобы его любили. Но он сын властелина и сам когда-нибудь может стать властелином, значит, хорошо знает, что верблюда, когда он ревет или не слушает, бьют всегда по шее, потому что это место самое уязвимое. А бедняков, когда они бунтуют, бьют по голове. Разве не приходили к бедным юрюкам святые люди, каждый из которых объявлял, что он пророк Махди, царь, который скрывался и теперь возвращается? Их имена сохранены в памяти простого люда навсегда. Нур Али, шейх Джеляль, Баба Зюннун, Донуз-оглан, Вели-Халифе, Календер-шах, Шюглюноглу Коджа. Много их было. А где они? Повешены в Сивасе, в Токате, в Конье и Кайсери. Посему юрюки говорят: «Лучше нападать на караван, чем бунтовать против султана». Он султанский сын, их почетный гость, они ничего не имеют, чтобы почтить его как должно, потому хотели бы преподнести ему подарок, чтобы заверить в своей преданности великому падишаху, да продлит Аллах его дни на земле.

Баязид поинтересовался, что они хотят ему преподнести.

Ихтияры сказали, что у них есть гарам-заде, то есть проходимец, жулик, которого они купили всего лишь несколько дней назад у племени тава, потому что тава на звон золота поворачиваются так, будто там Мекка. Этот гарам-заде хотел взбаламутить племена против всемогущего султана, он пытался это делать даже здесь, будучи купленным за кошелек старого серебра, наверное, это очень опасный преступник.

Баязида повели в овечью загородку, и там в углу, среди овечьих катышей, в липкой жиже, он увидел связанного грязными ремнями человека, будто две капли воды похожего на убитого шах-заде Мустафу. Даже поверженный в грязь, связанный сыромятью, в изорванной, но еще с остатками богатства одежде, он был величествен, по-своему великолепен, и непонятно, как поднялась рука у этих убогих людей на это явное могущество.

— Почему же вы его так, к овцам? — спросил Баязид.

— А где же беречь? — ответили ихтияры. — Племя всегда в пути. Зинданов у нас нет.

— В Токате тюрьма для государственных преступников. Можно было бы послать его туда.

— До Токата далеко. Да и не отдадим его никому, потому что он наш. Сказано ведь, что купили у тава.

Баязид обошел загон, приблизился к связанному.

— Кто ты? — спросил Баязид.

— Мустафа, — ответил тот.

— Мустафа мертв.

— А кто видел его мертвым?

В самом деле, кроме султана, дильсизов и Зала Махмуд-паши, никто не видел. Никто даже не знает, где похоронены останки шах-заде, иначе янычары выкопали бы тело и сделали своим султаном мертвого.

— Не знаю, кто ты и откуда, но затеял это ты напрасно, — спокойно промолвил Баязид. — Недоброе это дело…

— А я знаю, что ты шах-заде Баязид, и поражен, как ты можешь допустить, чтобы я лежал пред тобой в этой грязи, да еще и связанным.

— Если бы я сюда не заехал, ты лежал бы, наверное, еще дольше.

— Но ты заехал и стоишь надо мной.

Баязид обернулся к ихтиярам и сказал, чтобы развязали гарам-заде. Те ответили, что развязать, конечно, можно, почему бы и не развязать, если велит сам шах-заде, да благословит Аллах его доброе сердце, и пусть глаза его никогда не видят людской неволи и людских страданий: разве же не к каждому придут после смерти черные ангелы Мункир и Накир и не каждого станут истязать, допытываясь о грехах? Да и для них самих один вид человека, лишенного возможности и способности свободно передвигаться, человека, так тяжко угнетенного и обездоленного, разве не тягчайшее наказание? Для их глаз это такая же мука, как увидеть тот день, когда небо расколется и станет желтым, как кожа, и когда горы сдвинутся и станут как шерсть, а потом развеются и станут миражем. Но ведь они хорошо знают, какие поступки следует считать дозволенными человеку, то есть халал, а какие запрещенными — харам — или и вовсе негодными — макрух. Этот человек хотел поднять племена против его величества султана, пусть Аллах дарует ему многолетие и благополучие. И когда же? Когда могучий падишах со своим непобедимым войском стоит рядом и его карающая рука нависает над всеми сыновьями дорог и странствий, пусть никогда не укорачивается эта рука и пусть защитит нас от страха. Вот почему этот человек пребывает в состоянии законном, развязать же его будет беззаконием.

— Хорошо, — сказал Баязид, терпеливо выслушав хитрых мудрецов, — я куплю его у вас. Вы заплатили за него кошелек серебра, я даю вам кошелек золота.

Старики оживились. Ведь сказано: «И что дает тебе знать, что такое крутизна? Отпустить раба или накормить в день голода сироту из родственников или бедняка оскудевшего».

Баязид взял у своего хазнедара кожаный кисет с золотом, бросил ихтиярам. Кисет исчез где-то в таинственных складках широких грязных халатов, но никто не кинулся развязывать гарам-заде.

Баязид уже не рад был этому приключению. Где-то далеко отсюда, в караван-сарае у дороги, лежит мертвый Джихангир, которого теперь ничто уже не интересует, а его, Баязида, любопытство загнало так далеко, что не знал теперь, как и выпутаться. Хитрые юрюки словно бы нарочно подложили ему на пути этого искусного мошенника, выдающего себя за шах-заде Мустафу, они хорошо знают, что султанский сын не оставит этого гарам-заде здесь, а заберет его с собой или же велит немедленно убить. Вообще говоря, последнее было бы наилучшим выходом для всех, кроме самого гарам-заде. Но Баязид не чувствовал в себе такой жестокой решительности, к тому же стояли рядом две смерти его братьев — не достаточно ли? Оставить гарам-заде в руках юрюков тоже не мог. Счастье, что они показали этого Лжемустафу ему, а не отвезли тайком янычарам. Вот тогда была бы настоящая беда.

— Ну, — начал раздражаться Баязид, — почему же никто до сих пор не развязал этого человека?

Ихтияры караевли объяснили, что они передают его достойному шах-заде в таком виде и состоянии, в каком приобрели у племени тава, то есть связанным, а уж дело его высочества султанского сына велеть развязать гарам-заде или забрать так.

Баязид велел своим огланам освободить гарам-заде от пут и, когда тот встал пред ним, сказал:

— Тебе дадут другую одежду. Простого оглана. И поедешь со мной.

— В Стамбул? — спросил тот.

— Там будет видно. И забудь о том имени, которым имел наглость назваться.

— А если я в самом деле Мустафа? Сколько раз ты видел меня в Стамбуле и никогда не сомневался в моей подлинности, почему же теперь не веришь?

— Кто ты? — уже тревожась, тихо спросил его Баязид. — Я должен был убить тебя еще там, в овечьем загоне.

— Но ты развязал меня и сделал доброе дело. А если я и в самом деле шах-заде Мустафа…

— Кто ты? — снова переспросил Баязид. — Мустафа убит. Я сам видел его тело.

— А если убили не того Мустафу? Кто может знать, где настоящий, а где ненастоящий?

— К султану пришел настоящий. Должен был прийти.

Человек засмеялся. Голос, смех — все как у Мустафы.

— Ты говоришь «должен был прийти». А если на этот раз случилось иначе? Никто не знает, что даже в свой гарем Мустафа ходил не всегда сам, посылая часто своего двойника, может, потому и родился у него только один сын.

Баязид обрадовался. Наконец произнесено это слово: двойник!

— Так ты был двойником Мустафы?

— Кто это может знать? А может, убитый был моим двойником?

Но Баязид уже не отступался:

— Каково твое настоящее имя?

— Мустафа.

— А до этого?

— До этого — не знаю. Забыл.

— Вспомни. Если хочешь жить, вспомни.

— Димитр.

— Ты христианин?

— Такой же правоверный, как и ты.

— Родился христианином? Где родился?

— Это было давно.

— Не так уж и давно, чтоб забыть. Где?

— Под Серезом.

— Грек?

— Болгарин. Назван именем святого Димитра из Солуня.

— Кто тебя нашел?

— Взяли в девширме.

— А дальше?

— В Бейоглу среди аджемов увидел меня кизляр-ага.

— Ибрагим?

— Нет, черный. Привел к валиде. Показал ей. Тогда ночью отвезли меня в Эски-серай, отдали Махидевран.

— Рос с Мустафой? Все последние тридцать лет?

— Да.

— Всему обучался вместе с ним?

— Было время. Часто шутили мы с ним. Вместо него появлялся я. Обманывали всех. Тебя, шах-заде, тоже несколько раз обманули. Мустафа не решался обманывать лишь султана.

— Смерть тоже не обманул.

— Никто этого не знает. Даже я не знаю, кого убили на самом деле, меня или Мустафу? А кто еще может сказать на этом свете?

— Не серди меня, ибо я напомню, что давно должен был бы тебя убить.

— А я хочу тебя разозлить, чтобы узнать о твоих намерениях в отношении меня. Только во зле мы правдивы, а не в добре. Убедился еще раз в этом с юрюками. Хотел поднять их против султана — мне не поверили. Да и видно по всему, Мустафа им не нужен. Голодранцы верят только голодранцам.

— Должен бы знать, кому ты нужен, — осторожно намекнул Баязид.

— Янычарам? Боюсь их. Они одинаково легко любят и убивают. Но для юрюков я чужой. Показали мне это довольно искренне и откровенно.

— Для кого же мог бы стать своим?

— Разве что для людей, среди которых когда-то родился. Наверное, следовало бы бежать туда сразу.

— Теперь поздно, — сказал Баязид. — Если бы я на тебя не наткнулся, все могло бы быть иначе, а так — не могу тебя отпустить. Придется везти в Стамбул и сообщить султану.

— А ты не отпускай, просто дай мне возможность бежать. Знаю тебя: ты из сыновей Хасеки самый добрый.

— Доброта здесь ни к чему. Ты государственный преступник, я должен отвезти тебя в Эди-куле.

— Кажется, ты везешь в Стамбул своего мертвого брата? Как же можно везти мертвого и преступника одновременно? Разве не великий грех? Лучше всего дать мне возможность бежать. Будет спокойнее для всех, и для мертвых, и для живых.

— Сказал тебе — не могу.

— Я убегу без помощи, сам. Ты только не замечай этого. А когда заметишь, пошли погоню в обратном направлении, ибо никто ведь не поверит, что я побегу в Стамбул.

— Что ты будешь делать, добравшись до родных мест? — спросил Баязид.

— А что должен делать? Попытаюсь жить, хотя это и трудно. До сих пор был не самим собой, вроде бы и не живым человеком, а только чужой тенью. Не знаю, удастся ли мне жить, как живут все люди. Если же в самом деле удастся, может, когда-нибудь пригожусь и тебе, шах-заде.

— Ну, навряд ли.

Так они поехали дальше, и Димитр был среди огланов Баязида, двоим из которых шах-заде велел следить за ним, но во время охоты возле Исхаклу тот исчез вместе со своими охранниками. Гоняясь за джейранами, ловцы разбрелись на большие расстояния, долго собирались вместе, так что побег обнаружен был лишь на следующий день. То ли Димитр подговорил молодых огланов бежать вместе с ним, то ли уничтожил, то ли купил свою свободу за деньги, которые тайком дал ему Баязид, — никто об этом не знал. Баязид послал погоню, направив ее назад, но погоня возвратилась через неделю, нигде не напав на след. Тогда шах-заде отправил к султану Сулейману гонца с письмом, в котором описал приключение со Лжемустафой, умолчав о своих разговорах с ним и о его происхождении. Делал это неосознанно, как многое в своей жизни, ибо полностью унаследовал характер своей матери: был добродушным, немного легкомысленным, веселым, как его мать в молодости, наивность и беспечность всегда преобладали у него над чувством ответственности и предусмотрительности. Зачем ему беспокоиться об этом странном человеке? Забыл о нем сразу, как только написал султану, лишь потом, прибыв в Стамбул, случайно вспомнил и рассказал о двойнике Мустафы своей матери.

На этот раз султан задержался в походе дольше, чем когда бы то ни было раньше. Словно бы хотел дать своей любимой Хуррем как можно больше времени для наслаждения независимостью и свободой. Наверное, и все те, кто окружал султаншу, придерживались такого же мнения, одни изо всех сил угождая ей, другие завидуя, третьи тяжело ненавидя ее или презирая, ибо где же это видано, чтобы женщине, да еще и чужестранке, давать такую неограниченную власть, такую силу и свободу, от которых она неминуемо обленится и избалуется, будучи даже святой…

И никто не мог увидеть того, что было скрыто и навеки должно быть скрытым от всего мира: если и вправду у Роксоланы была свобода, то только для страданий, и чем большей свободой она могла пользоваться (и радоваться? какое глумление!), тем большие страдания ожидали ее в каждом дне прожитом и еще не прожитом.

Счастье тоже бывает бременем несносным.

Чрезмерная почтительность окружала Роксолану всюду, но не было ни любви, ни уважения, ни сочувствия. Ее никогда здесь никто не любил, поначалу потому, что была всем чужой, потом из-за того, что все были чужими ей, — вот так и должна была жить среди страданий и непокорности, ненависти и недовольства, без любви и милосердия, всегда одинокая, всегда наедине со своей судьбой. Одна на всем белом свете — этого невозможно даже представить! Брошена среди диких зверей, как Даниил в ров со львами! Что ее спасло? Судьба? Но даже судьба теряет свою слепую силу там, где гремят пушки и льется кровь.

Уже более тридцати лет Роксолана была свидетельницей величайших преступлений на земле, их жертвой, а людям, окружающим ее, казалось, что она причина этих преступлений. Темная молва ставила Хуррем над самим султаном, царство Сулеймана называли «царством султанши». Османские хронисты писали о Хасеки: «Стала всемогущей, а султан всего лишь обыкновенная кукла в ее руках». И никто не знал, как хотелось Роксолане отмыть руки от пролитой султаном крови, в каком отчаянии была она от этих несмываемых следов.

Стояла вознесенная над миром, одинокая, будто храм на площади, как великая джамия, открытая всем взглядам, беззащитная, беспомощная, созерцаемой со всех сторон, ей всем нужно нравиться, всех нужно привлекать, покорять и побеждать. Может, потому любила ходить в Айя-Софию, выбирая время между двумя дневными молитвами, когда гигантский храм стоял пустой и таинственный, как века, как история, как вся жизнь.

Не для исцеления души ходила в Софию, нет! Не чувствовала себя виновной ни перед людьми, ни перед Богом, а если уж и должна была что-нибудь исцелять, так разве лишь свое тело. Потому что тело с течением времени требовало все большего внимания и заботы. Внешне словно бы ничто и не изменилось: была по-прежнему тоненькой, изящной, легкой, как и в ту ночь, когда привели ее из дома Ибрагима в султанский гарем. Если бы сохранился наряд, в котором тогда была, то свободно надела бы его на себя и сегодня. Но это только внешне, для глаза постороннего, оставалась такой, как и тридцать пять лет назад. Сама же чувствовала, как разрушается ее тело где-то в глубинах, незаметно, медленно, но неуклонно, и никакая сила не может предотвратить это ужасное разрушение. До тридцати лет не замечала возраста, даже не задумывалась над этим. Родила шестерых детей, а сама в душе по-прежнему оставалась ребенком. Сорокалетие встретила с испугом, восприняла как переход в другую жизнь, полную скрытых угроз, таинственно-непостижимых и потому стократ более опасных, чем угрозы явные, ибо с теми хотя бы знаешь, как бороться. Пятидесятилетие налетело на нее будто орда: прогибается степь, дрожит небо, стонет простор, и нет спасения, нет убежища. Пятидесятилетняя женщина напоминает увядшие осенние листья: они еще сохраняют форму, пахнут пронзительнее, чем молодые, еще живут и хотят жить, но уже никогда не вернется к ним весна, как река не вернет своей воды, отданной морю; как дожди, пав на землю, не подымутся больше в облака; как луна, навеки вознесенная в небо, не опустится на землю.

Потому чуть ли не половину времени поглощало у Роксоланы ее тело. Целыми часами она могла сидеть в своих мраморных купальнях, рассматривать себя со всех сторон в венецианских зеркалах, натираться мазями, бальзамами, пробовать ванны, которые когда-то применяли египетские царицы, императрицы Рима, вавилонские богини, служители таинственных восточных культов, китайские императоры. Спасалась от увядания, хваталась изо всех сил за молодость, хотела удержать ее возле себя, не поддавалась годам, всю власть свою бросала на то, чтобы отвоевать ее у жестокого времени, и, обессиленная, исчерпанная напрасной борьбой, вынуждена была признать себя побежденной и отступить. Как корабли, которые не приплывают, как цветы, которые не расцветают, как губы, которые не целуют, как дети, которые никогда не вырастут, — вот чем становилась теперь молодость для Роксоланы. И не заплачешь, не пожалуешься никому — ни людям, ни Богу.

Шла в Софию, когда изнемогала в борениях со временем и миром, и шла не за милостью и милосердием, а для того, чтобы почувствовать величие и с новой силой встать на спор с судьбой.

Величие начиналось там уже с площади перед святыней, с площади, которая своей безбрежностью подавляла человека. Оранжевая глыба собора мощно вздымалась до самого неба, заполняла весь простор. Девять монументальных дверей, чудесно разделенных округлениями стен, вели внутрь святыни. Нескончаемый выпуклый карниз соединял все входы в гармоничную, спокойную целостность, и только огромные императорские двери, закрытые кожаной пурпурной завесой, были словно вызов и угроза простому смертному. Султаны, отдавая преимущество величию, можно сказать таинственному, не стали пользоваться большими дверями, через которые входили в Софию все византийские императоры, начиная с Юстиниана, при котором возведен собор, и от Феодосия, который соорудил широкие мраморные ступени перед главным входом, вплоть до последнего из них, несчастного Константина Палеолога, затоптанного разъяренными конями убийц Фатиха. В восточной стене Софии, напротив ворот Великого дворца, Фатих велел пробить вход для султанов, а внутри святыни поставлено для них возле стены михраба мраморное возвышение на колоннах, где и совершали намазы сам Фатих и все те, кто унаследовал его трон, — Баязид, Селим, Сулейман.

Роксолана любила входить в собор через императорские двери. Не таилась, не скрывалась, шла открыто и свободно, легко ступая по высоким мраморным ступенькам. Пусть таятся презренные евнухи, следящие за каждым ее шагом, стараясь при этом не попадаться султанше на глаза, забегали в Софию раньше нее, прячась там за столбами и колоннами. Кого охраняют? Ее от мира или мир от нее?

В то солнечное утро она приехала во двор Софии и, по своему обыкновению махнув рукой свите, чтобы никто не смел идти за ней, тихо пошла по каменным плитам. Успокаивающе журчала вода в большом круглом бассейне с каменными лавками, на которые садились правоверные для омовений перед молитвой. От боковой двери слуга, поднимая руки так, что они каждый раз обнажались из широких рукавов темного халата, отгонял назойливых голубей. Старый ходжа чистил веничком красный ковер, разостланный перед главным входом. Голуби трепыхали крыльями у самого лица Роксоланы, овевали ее торопливым ветром, смело падали к ногам, собирая невидимые крошки.

Османы, завоевав Царьград, уничтожили не только его народ и святыню, но даже легенды, взамен их выдумав собственные. Так возникла и легенда о голубях возле мечетей. Дескать, султан Баязид купил у бедной вдовы пару голубей и пустил их во дворе своей мечети, сооруженной прославленным Хайреддином, который впервые применил для украшения капителей каменные сталактиты и соты. С тех пор, мол, голуби расплодились возле всех мечетей Стамбула. Считали, будто до султанов не существовало ни этих птиц, ни этого трепыхания крыльев в каменном затишье нагретых солнцем дворов и над журчащей водой, проведенной в город из окрестных гор по древним акведукам.

Слуга, подняв руку, чтобы прогнать голубей, застыл, увидев султаншу, ходжа поскорее спрятал веничек за спину и низко кланялся, пока Роксолана проходила мимо него. Эти люди не мешали ей. Сливались с молчаливой гармоничностью святыни, голубями, с небом и солнцем. С благоговением и почтительностью, не отваживаясь даже взглянуть вслед, сопровождали султаншу покорными поклонами, и она на какой-то миг словно бы даже поверила, что войдет в Софию одна, без никого, и укроется там хотя бы на короткое время от всевидящих очей, затеряется в огромной мечети так, что не найдет ее даже злая судьба. Переживала это ощущение каждый раз, хотя и знала, что оно обманчиво, что оно разобьется вдребезги, как только минует она согбенного в поклоне ходжу, приблизится к гигантскому порталу маленькая песчинка в хаосе мироздания перед этими каменными массами, о которые уже тысячи лет бьются крики и шепоты, перед этим гигантским каменным ухом Бога, что слушает молитвы, просьбы, жалобы и проклятия и ничего не слышит.

Думала не о Боге. И не о тех, от кого хотела скрыться за толстыми стенами Софии. Что они ей? Даже самые чистые ее намерения толковали по-своему, каждый раз выискивая в них что-то затаенное, чуть ли не преступное. Когда отдавала Синану свои драгоценности для застройки участка Аврет-базара, весь Стамбул загудел, что сделала это нарочно, чтобы помешать Сулейману восстановить Эски-сарай, Фатиха, сгоревший во время последнего большого пожара. Дескать, Сулейман, усматривая в этом пожаре руку Бога, хотел восстановить первый дворец Завоевателя и переселить туда весь гарем во главе с султаншей, спрятать ее за высоченными стенами Фатиха, куда не заглядывает даже солнце, а самому спрятаться в Топкапы от ее чар.

Когда и этого показалось мало, родились новые слухи. Будто Сулейман хотел в Топкапы построить для себя отдельные покои, куда был бы запрещен вход даже для Хуррем, но она подговорила его взяться наконец за сооружение его мечети Сулеймание, и теперь Синан вкладывает в это строительство все государственные прибыли, а сам султан для пополнения государственной сокровищницы вынужден вот уже третий год скитаться где-то в кызылбашских землях.

Верный Гасан, терпеливо перенося страдания, старательно собирал для нее слухи, она принимала все доброе и злое внешне невозмутимо, иногда даже оживленно, а душа постепенно наливалась ядом и горечью. Ничего святого не было на этом свете, и не ощущала она никакой святости, даже входя в этот величайший храм, в котором поселился суровый Аллах. Но рядом с ним продолжали жить боги христианские, и если пристально всмотреться в глубокую полусферу абсиды, можно было увидеть будто сквозь огненный туман фигуру с распростертыми руками, фигуру Оранты, Панагии, покровительницы Царьграда, которая продолжает жить, схороненная в тайниках великой церкви, и молиться за род людской, подобно тому священнику, что вошел в стену, когда турки ворвались в святыню, и должен когда-то выйти, чтобы совершить богослужение за всех пострадавших.

Роксолана знала, что о ней никто не молится. И сама, кажется, тоже не молилась в душе. Лишь только отбивала поклоны и произносила слова Корана, но это не для себя, а для других, для тех, которые следят за нею, надзирают, изучают, выжидают: а ну если не так ступнет, а ну, выдаст себя, а ну… Входила в эту самую большую в империи мечеть, в эту обитель Аллаха, прикрывая веками глаза, так, будто испытывала трепет набожности, а у самой отзывались эхом слова величайшего мусульманского богохульника Насими, которого когда-то фанатики безжалостно убили, может, именно за эти стихи:

О Насими узнала десять лет назад, на первый взгляд совершенно случайно, но когда потом думала об этом поэте и о случае, который открыл ей существование великого богоборца, поняла, что это просто одно из тех событий, которые неминуемо должны были случиться. Уже многие годы Роксолана испытывала страх перед своей способностью всезнания, чуть ли не ясновидения. Ее осведомленность о том, что происходило в мире, о науках, искусствах, тайных культах, о гениях и еретиках, о вознесении и преследовании, падениях и наказаниях — все это впитывалось ею словно само по себе, говорило с ней на таинственном языке, которого она никогда не знала, но понимала, каким-то непостижимым образом, как будто приходили к ней из неведомых земель и незримых далей каждый раз новые вестники и помогали не только все понять и познать, но еще и жить вместе со всем миром — видеть те же самые сны, радоваться и плакать, рождаться и страдать, преодолевать преграды и гибнуть, мучиться в отчаянии и проявлять непоколебимую волю к жизни.

Воля к жизни. Десять лет назад султан велел старому тезкиристу[26] Лятифи собрать для него все самое лучшее из османской поэзии за все века.

Лятифи на несколько месяцев засел в старом книгохранилище султана Баязида, перелистывал рукописи, шелестел бумагой, скрипел каламом, брызгал чернилами сам, покрикивал на подчиненных — язиджи, выделенных ему для переписывания. Неутешная в материнском горе после смерти Мехмеда, Роксолана металась тогда, не находя себе места от печали, никто никогда не знал, чего пожелает султанша, куда захочет пойти или поехать, — так оказалась она в книгохранилище Баязида, не дав ни времени, ни возможности напуганному Лятифи скрыться с глаз.

Рассыпая рукописи, кутаясь в свой широкий темный халат, старик склонил негнущееся костлявое тело в низком поклоне, пытался незаметно протиснуться к выходу, выскользнуть из помещения, чтобы не накликать на себя высокого гнева, но Роксолана указала ему рукой на его место, сама подошла к старику, ласково поздоровалась, спросила, как продвигается его работа.

— Я знаю, что его величество султан поручил вам составить тезкире османских поэтов «Мешахир-уш-шуара», — сказала она, — и меня тоже интересует ваша благословенная работа.

Лятифи прислонил палец к своему глазу — жест, который должен был означать: «Ваше желание для меня дороже моего глаза». Затем стал перечислять поэтов, которых уже внес в свою тезкире: Руми, Султан Велед, Юнус Эмре, Сулейман Челебия, автор божественного «Мевлюда»…

— Но я, ничтожный раб Всевышнего, столкнулся с некоторыми трудностями, ваше величество, пусть дарит Аллах вам счастливые и долгие дни.

Роксолана улыбнулась.

— Я думала, трудности бывают только у поэтов, когда они слагают свои песни, — сказала она.

— Моя султанша, — поклонился Лятифи, — над поэтами только Бог, а надо мной великий султан, да продлятся его дни и да разольется его могущество на все четыре стороны света. Султан обеспокоен высокими государственными делами и законами, так смею ли я тревожить его своими мелкими заботами?

Она хотела сказать: «Можешь спросить у меня, я передам султану», но чисто женское любопытство толкнуло ее поговорить с этим старым мудрецом поподробнее. Велев принести сладости и напитки, Роксолана заставила Лятифи сесть на подушки напротив себя, внимательно просмотрела уже переписанные главы тезкире, потом ласково спросила:

— Так в чем же ваши трудности, почтенный и премудрый Лятифи?

— Ваше величество, — всполошился старик, — смею ли я?

— Когда султанша спрашивает, надо отвечать, — игриво погрозила она ему пальчиком.

Лятифи вздохнул.

— Когда я принимался за это дело, все казалось таким простым. Теперь сомнения раздирают мою старческую душу, разум помутился, растерянность воцарилась в сердце, от первого и до последнего намаза, беседуя с Аллахом, каждый раз допытываюсь, кого включать в мою тезкире, кого вписывать для светлейших глаз великого султана, кого выбирать, допытываюсь и не нахожу ответа.

Роксолана вовсе не удивилась.

— Кого включать? Разве не ясно? Всех великих!

— Моя султанша, — молитвенно сложил худые свои ладони Лятифи, — а кто великий?

— Тот, кто славный.

Тогда старый тезкирист и назвал имя Насими.

— Кто это? — спросила Роксолана. — Я никогда не слышала его имени.

— Я учинил грех, потревожил ваш царственный слух этим именем. Этот человек был богоотступником.

— Тогда зачем же…

— Но и великим поэтом, — торопливо добавил Лятифи.

— В чем же его богоотступничество?

— Он ставил человека превыше всего.

— А в чем его величие?

— В том, что возвеличивал человека в прекрасных стихах. У него есть такие стихи:

И еще много подобных стихов.

— Почему я нигде не встречала их? — спросила Роксолана.

— Они не проникают во дворцы, хотя вся вселенная наполнена их музыкой.

— Кто-нибудь их записывал?

— Да, ваше величество. При султане Баязиде Ахмед Харави почерком талик переписал весь диван Насими. Я нашел рукопись в этом книгохранилище.

— Почему же никогда не давали мне читать этих стихов? Мне казалось, что я перечитала всех поэтов.

— Моя султанша, вам давали только рукописи, завернутые в шелк, то есть самые ценные. Диван Насими хранился незавернутым, как все малоценное.

— Но ведь вы утверждаете, что он великий поэт?

— Моя султанша, вы можете убедиться в этом, если разрешите вашему рабу Лятифи прочесть хотя бы одно стихотворение Насими от начала до конца.

— Читайте, — велела она.

Старик начал читать такое, от чего вздрогнула душа Роксоланы. Никогда не слышала она таких стихов и даже в мыслях не имела, что человек может написать нечто подобное:

Лятифи задыхался, пока читал стихотворение. Роксолана подвинула ему чашу с щербетом.

— Какова судьба Насими?

— Он убит за вероотступничество, ваше величество.

— Когда и как?

— Сто тридцать лет назад в Халебе. О смерти Насими рассказывается в арабском источнике «Кунуз-аз-захаб». Там говорится, что Насими был казнен во времена правителя Халеба Яшбека. В том году в Дар-уль-адле — во дворце правосудия, в присутствии шейха Ибн Хатиба аль-Насири и наместника верховного кадия шейха Изуддина аль-Ханбали, рассматривалось дело об Али аль-Насими, который сбил с истинного пути некоторых безумцев, и они в ереси и безбожности подчинились ему. Об этом сказал кадиям и богословам города некий Ибн аль-Шангаш Алханафи. Судья сказал доносчику: «Если это вранье, то ты заслуживаешь смерти. Докажи, что сказанное тобой о Насими правда, и я не казню тебя».

Насими промолвил: «Келме-и-шахадет», то есть поклялся, что будет говорить правду, и опроверг все то, что о нем говорили. Но в это время появился шейх, Шихабуддин Ибн Хилал. Заняв почетное место в меджлисе, он изрек: «Насими безбожник и должен быть казнен, даже если захочет покаяться». И спросил: «Почему же не подвергаете казни»? Аль-Малики ответил вопросом: «А ты напишешь собственноручно приговор?» Тот ответил: «Да». И немедленно написал приговор, с которым тут же ознакомил присутствующих. Но они с ним не согласились. Аль-Малики возразил: «Кадии и богословы не согласны с тобою. Как я могу казнить его только на основании твоих слов?» Яшбек сказал: «Я его не казню. Султан велел ознакомить его с этим делом. Подождем приказа султана».

Так меджлис разошелся во мнениях, а Насими остался в темнице. О деле Насими доложили султану Египта Муайяду, от которого пришел приказ еще более жестокий, чем ожидали судьи. Султан велел содрать с Насими кожу и его тело выставить на семь дней в Халебе, кроме того, отрубить ему руки и ноги и отослать Алибеку Ибн Зульгадру и его брату Насруддину, которых Насими тоже сбил с истинного пути своими стихами. Так было и сделано. Автор «Кунуз-аз-захаб» пишет, что хотя Насими был гяуром и богоотступником — муехидом, но, да простит Бог, говорят, что у него были тонкие стихи.

— Следовательно, даже у его палачей не было сомнений в его величии?

— В этом нет сомнения, моя султанша. Но можно ли считать его османцем? Он родом из Шемахи, это азербайджанская земля, и люди, живущие на ней, называют ее «огненной», потому что там во многих местах из недр пробивается на поверхность огонь, и никто не может сказать, когда это началось, почему так происходит и когда будет этому конец. В долинах между гор пышные сады и виноградники, гранатовые и ореховые рощи, а города всегда славились ремесленниками, такими умелыми, что с ними не могли сравняться даже мудрые армяне. В этой земле родился несравненный Низами и еще множество поэтов. Может, рождались они для того, чтобы плакать над ее судьбой, потому что богатство всегда привлекает захватчиков. Так произошло и с Азербайджаном. Во времена Насими его земля стала добычей жестокого Тимура. Все разрушил и уничтожил властитель мира, но дух людской оказался сильнее мощи оружия. Тебризский поэт и философ Фазлулах Наими, словно бы отрицая ненависть, царящую в мире, написал несколько книг о величии человека, среди них книгу любви «Махаббат-наме», в которой ставил человека на место Бога. Ученики Фазлулаха называли себя хуруфитами.

— Я слышала о хуруфитах, — заметила Роксолана.

— Хуруфитом стал и Насими. Он назывался Имадеддином, а взял себе имя Насими, по-арабски «душа», «нежный ветерок». Это должно было означать человек сердечный, душевный. По приказу Мираншаха, Тимурова сына, Фазлулаха казнили, его ученики разошлись по свету, преследуемые. Насими тоже вынужден был бежать из родных мест. Много лет под чужим именем, то под видом погонщика верблюдов в караване, то под видом купца, странствовал он по османским городам, был в Ираке, Сирии, бедствовал тяжко, не имея ни прибежища, ни спокойствия, он повсюду нес свое слово, которым прославлял человека. В Халебе настигла его нечеловеческая смерть, но и умирая он упорно повторял: «Аналхагг!» — «Я истина, я Бог!»

Много легенд сложено об этом поэте. В одной из них, сотканной словно бы из слез, любви и горя, рассказывается, будто Насими наутро после казни живой вышел из всех семи ворот Халеба, неся в руках содранную с себя кожу, приговаривал: «Смотри на несчастного ашика [30]: с него кожу сдирают, а он не плачет!»

— Разве такое мужество не может зажечь османский дух? — спросила султанша.

— Стало уже обычаем не произносить его имени среди правоверных, ваше величество.

— Разве никто из правоверных не увлекался стихами Насими?

— От них был в восторге великий Алишер Навои, а несравненный Физули, которому падишах Сулейман, вступив в Багдад, даровал берат [31], даже отважился писать назире [32] на газели Насими. В стихах самого Насими встречаются имена великих поэтов и ученых Востока — Абу Али Ибн Сины, Хагани, Низами, Фелеки, Халладж Мансура, Шейха Махмуда, Шабустари, Овхади Марагинского.

И он снова прочел стихи:

— Сын Востока должен принадлежать Востоку, — задумчиво промолвила султанша. — Разве нельзя изменить обычай, если он устарел?

— А что скажет великий султан на мою дерзость? — робко спросил Лятифи.

— Вы преподнесете свое тезкире мне, а уж я преподнесу его падишаху.

Так величайший еретик ислама нашел свое прощение в царстве величественнейшего из султанов лишь благодаря усилиям и смелости слабой женщины, потому что женщина эта стремилась служить истине, а разве же истина не бог всех еретиков?

Теперь, направляя письма Хуррем из своего последнего похода, Сулейман каждый раз пересыпал их строками, которые она сразу же узнавала: «Дуновения ветра приносят запахи твоих волос каждое утро», «Дуновение ветра от запаха твоих волос стало ароматным». И она тоже отвечала ему словами Насими: «Жажду встречи, о живой источник, приди! Не сжигай меня в разлуке, приди, душа моя, приди!»

Писала, еще не зная, что тело ее самого младшего сына в Печальном походе уже приближалось к Стамбулу. Баязид нес брата медленно, метался где-то среди мертвых, пустынных анатолийских холмов и долин, делал странные круги, всячески оттягивая ужасный миг, когда его мать, султаша Хуррем Хасеки, увидит наконец то, что должна увидеть, и заломит свои тонкие руки над мертвым сыном своим, теперь уже третьим.

Она должна была если и не увидеть издалека этот траурный поход Баязида с телом Джихангира, то хотя бы почувствовать еще на расстоянии, еще в тот день, когда сын ее последний раз вознес свои тонкие, как у матери, руки и красно-синие звери поглотили его сердце.

Не чувствовала ничего, наверное, потому, что уже и у самой начало умирать сердце, с каждой смертью умирала и частица ее самой, — она умирала вместе со своими сыновьями; лучше бы отмирала по частям эта нечеловеческая империя, в которой она стала султаншей.

Сулейману написала: «Аллах покарал нас за то, что мы не любили Джихангира. Рос забытый нами, чуть ли не презренный, а когда умер, то оказалось, что он был самым дорогим».

Султан знал, что утешить Хуррем не сможет ничем, но упорно допытывался, что бы мог для нее сделать. Шел дальше и дальше в землю шаха Тахмаспа, оставлял после себя руины и смерть. В письмах об этом не писал. Если и вспоминал взятые города и местности, то получалось каждый раз так, что пришел туда лишь для того, чтобы поклониться памяти того или иного великого поэта, которыми так славны земли кызылбашей. Называть это кощунством никто не мог, даже Роксолана делала вид, что верит султану, тем более что время и расстояние помогали ей скрывать истинные чувства.

А султан, опустошив Армению, которую перед тем три года вытаптывали войска шаха Тахмаспа, перешел через горы, направляясь в долину Куры, где среди широкой равнины стоял тысячелетний город Гянджа. То, что осталось за горными хребтами, Сулеймана не интересовало. Не слышал стонов, не видел слез, дым пожаров не проникал в его роскошный шелковый шатер. Его старые глаза не вчитывались в горькие строки армянских иштакаранов[34], в которых писалось: «Этим летом написана святая книга, в горькое и тяжелое время, ибо в горечь и печаль повержен многострадальный армянский народ. Каждый год новые и новые беды обрушиваются на армянский народ: голод, меч, пленение, смерть, землетрясение».

Сулейман стоял перед Гянджей, смотрел на ее высокие красноватые стены, на неприступные башни, на гигантские чинары, поднимавшиеся над стенами, башнями и домами города, будто зеленые поднебесные шатры, и весьма был удивлен, что этот город до сих пор цел, что не стал он добычей ни шахского войска, ни его собственной силы.

Безбрежные виноградники вокруг Гянджи были вытоптаны османским войском в один день, вековые ореховые деревья вырублены для костров, на которых готовился плов янычарам, речка Гянджа-чай была запружена, чтобы оставить осажденный город без воды. Сулейман послал глашатаев к стенам Гянджи с требованием впустить его в город без сопротивления, ибо он пришел, чтобы поклониться памяти великого Низами, который прожил всю жизнь в Гяндже и там был похоронен.

Гянджинцы не открыли ворот султану. Не верили ему, знали о его злодейском поклонении их гению, ибо кто же приходит к Низами с тысячными ордами, которые вытаптывают все живое вокруг? Не пытались откупиться шелками, которыми славились их ремесленники, как делали это когда-то при монголах, ибо все равно не смогли спасти свой прекрасный город.

Султан созвал диван, и на диване ему рассказали о том, как Гянджа защищалась когда-то от Тимура. Воины вышли из города и стали перед его стенами. Бились, пока за ними не упали стены. Тогда они перешли к своим домам, спрятали в них женщин, детей, стариков и все подожгли. Сами же пали мертвыми у родных порогов, никого не отдав в руки врага. Тогда над уничтоженной Гянджей возвышался только мавзолей Низами да виднелась на далеком горизонте выщербленная гора Алхарак, вершина которой когда-то откололась во время землетрясения и, загородив ущелье, дала начало жемчужине этих мест — озеру Гёйгёль. С тех пор гянджинцы не перестают повторять: «Даже мертвым нам принадлежит Низами безраздельно».

Когда Сулейману рассказали эту легенду, он произнес строки из Низами:

И мрачно махнул рукой над равниной, на которой лежала прекрасная Гянджа с ее мечетями, медресе, рынками, прославленными рядами ремесленников, буйными чинарами, подобных которым, наверное, не было нигде в мире, с ореховыми и гранатовыми садами, тихими улочками и журчанием прозрачной воды. И город за три дня был сметен с лица земли, сожжен, разрушен, растоптан султанскими слонами.

Теперь над развалинами возвышался лишь куполообразный мавзолей Низами, словно перст судьбы, который упрямо указывает на небо, но никогда не отрывается от земли, из которой вырос.

Султан поехал к мавзолею. Там уже был разбит для него походный шелковый шатер, земля устлана коврами, возле которых, не смея ступать туда, собрались вельможи, имамы, улемы, поэты, мудрецы.

— Пусть звучат здесь только стихи великого Низами, — сказал Сулейман. — И пусть отныне всегда будет так. Тут ничто не может существовать, кроме величия Низами.

Для султана и гостей были разыграны «Сказание славянской княжны» из «Семи красавиц» Низами, и довольный Сулейман щедро одарил чтецов и пожелал провести ночь возле мавзолея. И в ту ночь написал Хуррем обо всем, приведя в письме строки из Низами о славянской княжне:

«Разве же это не о моей бесценной Хуррем сказано у великого Низами!» — восклицал султан.

На рассвете, когда он вышел из шатра, чтобы дохнуть росы, его спокойствие нарушила какая-то возня среди бостанджиев. Султан спросил, что там случилось! Чауш доложил, что задержан какой-то оборванец, неизвестно как проникший на осле сквозь все рубежи охраны и оказавшийся чуть ли не возле шатра его величества.

— Приведите его сюда, — велел Сулейман.

Бостанджии поставили перед султаном невысокого гологрудого человека, оборванного, с наполовину выдернутой бородкой, но с глазами дерзкими и непокорными.

— Кто ты? — спросил султан.

Человек должен был бы упасть на колени и есть землю, но он стоял и смело смотрел завоевателю в глаза. Отвечать тоже не торопился, а когда ответил, то коротко, одним словом:

— Каймакчи.

— Как смел сюда проникнуть? — снова спросил Сулейман.

Тогда человек заговорил горячо, быстро, почти сердито.

Он каймакчи. Кто знает, что это такое, тот знает, а кто не знает, тот никогда и знать не будет, потому что только в Гяндже умеют готовить настоящий каймак и только здесь его по достоинству ценят. Целую ночь он кипятит буйволиное молоко, снимает с него жирные пенки, расправляет, кладет одну на другую, чтобы на рассвете в особой посуде привезти в город, где у него есть постоянные покупатели, как они есть у каждого гянджинского каймакчи, потому как гянджинцы вот уже тысячу лет каждое утро после первого намаза едят свой неповторимый каймак и никакая сила не помешает им это делать.

— Но нет ведь ни Гянджи, ни гянджинцев! — невольно оглянулся на разрушенный город султан.

Человек нисколько не был смущен.

— Если есть мой каймак, будут и гянджинцы, — твердо промолвил он.

Султанские дурбаши покорно посматривали на Сулеймана, ожидая его жеста, чтобы мгновенно обезглавить этого наглого человека. Но султан неожиданно сказал:

— Отпустите его.

И дописал в своем письме к Хуррем о том, как помиловал он странного каймакчи.

Это письмо не тронуло ее сердце. Ни похвала ее достоинств, выраженная строками из Низами, ни султанское милосердие. Если бы он был таким же милосердным к ее сыновьям и к ней самой! Он и его Бог.

Так кто же господствовал над ее судьбой? Бог? Но почему он такой немилосердный? Дьявол? Но зачем он дал ей вознестись? Люди? Они мешали всем силам, добрым и злым, и делали это неразумно и преступно. Ангелы? Их она никогда не видела и не верила в то, что они существуют. Что же тогда остается? Случай? Нет, она сама, ее воля, ее отчаяние. Каприз судьбы? Султан всю жизнь шел через кладбища, она вынуждена идти через могилы своих детей и могилы своего народа. Неизбежность, от которой она хотела спастись, даже сменив веру, будто султанскую одежду или украшения, которые она меняет по пять и по десять раз на день. А чего достигла? Никуда не денешься, не убежишь от своих начал, своих истоков, ибо человек начинается как река, но от воды отличается тем, что обладает памятью — этим величайшим наслаждением, но и тягчайшей мукой одновременно.

Может, и в Софию ходила, чтобы спастись от воспоминаний, спрятаться среди величия и святости. Шла сюда упорно, несла свое одиночество, хотя и знала, что София не прячет от просторов земли и неба, от ветра и облаков, от журчания вод и людских голосов, от клокотания крови и тихих смертей, здесь все словно бы продолжается, сгущается, обретает еще большую силу, но все это для тела, а не для души, ибо душа все же находит здесь хотя бы краткую передышку и выражает недовольство, когда ее снова пытаются отбросить в пережитое, не хочет безумного возврата в прошлое, где толпятся призраки и подавленные страхи, бестелесные, изъеденные ржавчиной времени, но все равно до сих пор еще жадные, с алчно разинутыми пастями в ожидании новых жертв. Она не хотела больше приносить жертв и знала, что придется делать это снова и снова, ибо что такое вся ее жизнь, как не сплошная жертва?

Могучие лучи света падали косыми снопами на гигантский красный ковер, расстеленный в мечети. На михрабе зеленым, желтым, голубым, розовым, бирюзовым цветом сверкали витражи. Все здесь было знакомым и все таким необычным, будто видела впервые.

Безбрежный простор внутри святыни. Четыре главных столпа создают прославленный четырехугольник, на который положены вверху арки с крытыми углами. Купол покоится на этих арках, нависает над мечетью божественной сферой. Ритм округлостей поднимается выше и выше, охватывает тебя непобедимо и поднимает в центральную сферу, широкую, как купол звездного неба, как самое творение. Боковые нефы и абсиды отделены от центрального пространства пятнадцатью колоннами из зеленого крапчатого мрамора. На одной из них след от копыта Фатихова коня высоко над полом, еще выше, почти на недосягаемой высоте, след от руки Завоевателя и косой шрам на колонне, как утверждают имамы, след от удара Фатиховой сабли. Что это за конь был, оставивший след от своего копыта на мраморе, правда это или выдумка, не все ли равно? Может, церковь была так завалена трупами, что Фатих ехал по ним чуть ли не под сводами, а был он так жесток и немилосерден ко всему сущему, что рубил даже камень. Какое ей теперь до всего этого дело?

Медленно шла по красному, как кровь, бесконечному ковру, ежилась боязливо от лавин света, падавших сверху с такой силой, будто они задались целью уничтожить и все живое в храме, и самый храм, блуждала наугад с почти закрытыми глазами, натыкалась на могучие четырехгранные столпы, шла дальше, обходила зеленые колонны и поставленные в глубине абсид красные порфировые. Какого цвета ее воспоминания? Когда Гасан возвратился после своего второго путешествия к польскому королю, он говорил только о красках. Так, будто околдован был человек. Султанша ждала, что скажет ее посланник о переговорах с Зигмунтом-Августом, а Гасан бормотал о каких-то сапфирах, изменяющих свой цвет при закате солнца, о бриллиантах и изумрудах, сверкающих даже в темноте, о цвете золота и сиянии серебра в королевском скарбеце [37].

— К чему это ты? — прервала Гасана Хасеки.

Но он упрямо возвращался к тому, как сам каштелян краковский по велению короля целую неделю показывал ему замки, обстановку, гобелены и клейноды [38] коронные, и в самом деле было там на что посмотреть, видел он все пять золотых королевских корон, яблоки, берла [39], одеяния коронационные, троны, множество крестов, аксельбантов, цепочек, нарядов драгоценных, перстней, мечей, сабель, ремней, сбруй, шишаков, штурмаков, стилетов, пугиналов [40], пуклеров [41], шкатулок, подносов, златоглавов, коберцев…

Она все же прервала это бессмысленное перечисление и спросила, сказал ли он королю все то, о чем она велела.

— Моя султанша, — сказал Гасан, — король показывал мне свои сокровища.

Она гневно прищурила глаза.

— И все?

— Ваше величество, король убит горем.

— Горем? Каким? Отчего?

— Умерла его любимая жена, королева Барбара, и мир для него помрачнел.

— Отчего же она умерла? — тихо спросила Роксолана, которую это известие огорчило так, будто речь шла о ее собственной смерти. Ведь у нее было так много общего с Барбарой Радзивилл, разве что больше мук и больше величия, сомнительность которого известна только ей самой. А Барбара умерла, собственно, и не изведав настоящего величия, не имея для этого достаточного времени, ведь для всего, оказывается, необходимо время.

— Какая-то странная болезнь. Никто и не знает. Хотя злоязыкие люди шутят, что умерла от того, чем грешила. Король не отходил от нее несколько месяцев, на руках у него и умерла. Теперь неутешен в своем горе. Хотел меня как-то развлечь, вот и велел показывать клейноды да сокровища свои. Теперь у него еще сила на севере появилась. Великий князь московский Иван назвался царем и добивается, чтобы король признал за ним этот сан, а король заупрямился. Шлют послов друг другу, пререкаются из-за одного слова, как маленькие дети, — будто не все равно, кто как называется. Важно не название, а сила. Сила же у московского царя, говорят, родилась такая, как грозный ветер, — сметает все на своем пути. Шах Тахмасп послал в дар Ивану слона, и когда эту тварь поставили перед троном молодого царя, царь пожелал, чтобы слон поклонился ему, а слон как стал, так и стоял. Тогда царь, разъярившись, велел изрубить слона на мелкие кусочки и разбросать во все стороны. Вот теперь королю есть над чем задуматься. С одной стороны султан, а с другой — царь. А он посередине, да еще и в горе.

Она даже не спросила у Гасана, заезжал ли он по дороге в Рогатин. Вяло махнула ему рукой, отпуская, хотела остаться наедине с воспоминаниями, которые родились от самого вида Гасана, от его речи, а может, от тех ветров, которые принес в складках своей одежды. Вспоминалось все только большое: большие дожди, большие ветры, большие снега. Только большой жары, кажется, никогда не было в ее детстве. А еще целые тучи птиц, журавли над весенней хатой и аисты, которые прилетели со стороны солнца, выбирая самые теплые дни весны. Гнездились на хате у Теребушков. И какое же все это было до боли близкое, незабываемое: и клекот аистов на хате, и синие молнии ласточек в предвечерье, и скрип журавля над колодцем, и золотая пыль от стада, возвращающегося с пастбища через Львовские ворота, и ленивое бамканье колоколов в церквах Богородицы и Святого Духа. Почему-то вспомнилось еще, как повесился Савка с рынка. Перекатывал в подвалах бочки, сколько его знали, все таскал да таскал эти бочки, а потом взял и повесился. От обиды. Хозяин накричал на него, обозвал быдлом, и гордая душа Савки не выдержала. Взял кусок сыромяти, пошел ночью в лес, долго блуждал там, пока выбрал развесистый дуб на опушке, и на нижней ветке повесился. Тогда было страшно, жалела несчастного Савку, а теперь вспомнила и позавидовала его твердости. Собственной смертью смог победить кривду. А она живет среди победителей, которые расплачиваются за свои победы только чужими смертями. Напоминают тех могильщиков, которые живут на Эйюбе. За полчаса выкапывают могилу, летят сухие желтые комья, камни, и уже нет человека, только камень в изголовье, а убийцы продолжают жить, величаются и красуются, прекрасные для самих себя и зловещие для всего мира. Падает тень от них, тяжелая, как свинец, накрывает и ее, и люди проходят мимо нее, как тени, — ни запоминаются, ни вспоминаются, и забываются даже те, которых видела вчера или всего лишь час назад. И даже странным становится, как может еще в ней сохраняться какая-то память, как может она быть отягощенной прежней жизнью и мысленно обращаться в свое далекое детство.

Самой себе она напоминала сказочную птицу шебавиз, которая ночью, свесившись вниз головой, стонет, тужит по дню, а днем не может дождаться ночи, чтобы снова отдаться во власть своей кручины. Рвалась мыслями в прошлое, а сама увязала по самую шею в этой жизни, ранила свою душу. Мир понурого султанства. Сплошные острия вершин, бездонные пропасти, пышные ямы ночного зла. Служила ночному злу, была его пленницей, рабыней, хотя казалось порой, что служит красоте, стоит над ней точно так же, как султан стоит над своими янычарами и пушками. Что связывало ее с султаном? Страх? Зависимость? Судьба? Бог? Или только сыновья? Людей объединяют суеверия, а волнуют только страсти. Ее страстью были ее дети, ее сыновья. Теперь уже трое из них лежат в глиняной стамбульской земле, покоятся в роскошных гробницах возле роскошной мечети, поставленной в память о них, — может, было бы лучше и ей лечь с ними и не мучиться больше? Все равно прошлого уже не вернешь, а будущее от тебя не зависит. В прошлом горе, таинственность и непостижимость, а в будущем — еще большая таинственность и страх, который не преодолеет даже самый величайший разум. Разум только тогда становится твоим оружием, когда ты знаешь врага, которого должен одолеть, ведь и жизнь, собственно, это не что иное, как умение распознать врага и победить его, уничтожить, восторжествовав над ним. Но смерть не тот враг, которого можно победить. Шесть раз наклоняла Роксолана будущее к своим детям, словно ветку древа жизни, а уже трижды ускользала эта ветка из рук, и оставалась молодая вельможная женщина, будто побирушка на паперти, в лохмотьях напрасных надежд и невысказанных жалоб, обреченная лишь созерцать и ждать новых смертей. Имамы учат, что страдания — высший дар Аллаха. Люди, жертвующие всем для других, творят святое дело. А те, кто принимает эти жертвы, творят ли они что-либо святое? И кто она после всего того, что произошло с нею в жизни, что сделала она помимо своей воли и что сделала сознательно, с намерениями обдуманными? Султан обращался с нею как с рабыней, как с любовницей, потом как с султаншей, теперь уже словно бы со святой, ибо неискренность в их взаимоотношениях, разлуках и письмах достигла крайних пределов. Он перечислял ей всех своих выдуманных врагов, уничтожая мирный люд, а она делала вид, что верит каждому его слову, и писала Сулейману: «Чем больше будет врагов, мой падишах, тем больше их станет поживой для мусульманского меча. Клянусь золотыми сандалиями, что точно так же буду радоваться Вашим великим победам, которые будет даровать Вам Аллах, как обрадовалась тогда, когда Вы, сияние моих глаз, из рабыни сделали меня своей женой». Рабы более всего обижаются, когда им напоминают об их рабстве. Предпочитают жить в самоослеплении и готовы даже уничтожить того, кто захочет открыть им глаза. В ней жили две силы — одна влекла дух к свободе и самопожертвованию во имя чего-то великого, а другая притягивала к земле, к ничтожности и рабскому унижению, и та, другая, постоянно предавала первую, и Росколана ненавидела эту силу и самое себя за то, что дает прибежище в своей душе чувствам низким и подлым. Земля устлана трупами людей, а она гордится тем, что сидит на троне рядом с величайшим убийцей, еще и припадает к его ногам. А должна была бы соединить свой голос с голосами замученных, обездоленных, убитых, брошенных врагам на произвол, а вместе с ними бросить в лицо миру страшную жалобу болей, и пусть бы мир, ужасаясь, содрогнулся от этих жалоб и проклятий! На чужбине, вдали от отчизны, угнетенные, униженные, блуждаем и скитаемся, не обретя никакого успокоения, кроме надежды, никакой поддержки для души, кроме гнева и боли, никаких чаяний, кроме жажды мести. Сойдем в могилы, наполненные костьми замученных, разбудим усопших, великих и недостойных, поставим их перед миром немыми свидетелями наших несчастий, нашего горя и наших терпений.

А она прислушивалась лишь к собственному терпению, слышала только свой голос, добивалась свободы для самой себя, а когда вознеслась, начала безрассудное состязание с временем, пытаясь сохранить свою молодость, веря, что только там чистота и незапятнанность. И лишь только тогда, когда поняла, что время не подвластно ей, что оно безжалостно будет разрушать ее, что с каждым днем от нее потребуется все больше и больше жертв, она снова потянулась сердцем к далекой отчизне, к своей земле, молодой и зеленой, той, которая одна могла даровать ей и вечность, и успокоение.

Как помочь своей земле и чем?

Иногда возникала безумная мысль, что ее земля имела бы мир и покой, если бы султан забрал ее в свои владения, взял под свою тяжелую руку, хотя и опозорил, но защитил бы от бесконечных наскоков и разрушений, которым подвергалась она в течение всей своей истории. Звала Гасана, допытывалась:

— Почему султаны до сих пор не захватили нашей земли? Почему? Терзают крымчаками, разрушают, вытаптывают, хватают людей в ясырь, продают в рабство, а в свою империю не берут. Почему?

— Ваше величество, — избегал ее взгляда Гасан, — разве я знаю? Может, слишком истощена наша земля?

— Что ты говоришь такое, пепел тебе на уста! Разве ж наша земля не самая плодородная в мире? Где ты видел такие степи и такие черноземы, такие пшеницы и травы, столько птиц и зверей, и рыбы в водах, и солнца над головой?

— А может, она слишком тяжела для них? Боятся, что не удержат в руках?

— Жадность и ненасытность никогда не знают меры.

— Тогда уж и не знаю, моя султанша.

— Ты ведь ездил туда и раз, и второй, и третий. Посылала тебя. Видел все. Расспрашивал. Меня вывезли оттуда ребенком, что я могла знать? А тебя посылала, чтобы обо всем разузнал. Должен сказать, когда тебя спрашивает султанша.

— Сказать не штука, моя султанша. А будет ли оно сказано так, как нужно?

— Говори, как думаешь.

— Если подумать, то получается, что не родила, благодарение Богу, наша земля человека, который бы продался султанам, обасурманился, стал прислужником стамбульского трона и погубил свою землю.

— Ну, хорошо. Но могли же султаны послать своих санджакбегов в наши степи?

— А если никто не хочет туда ехать?

— Почему же не хотят?

— Боятся.

— Почему же не боятся идти в другие земли?

— Этого уже я не знаю, ваше величество. Может, для того и земли все неодинаковы, и язык у людей разный, и нрав тоже, чтобы одних враг не боялся, а других обходил десятой стороной.

Она устало махала рукой Гасану, отпуская его, а сама снова и снова думала о скорбях своей земли, и казалось ей, что даже у захваченной и порабощенной была бы ее жизнь более спокойной, чем теперь. Но тут же все кричало в Роксолане: к чему покой, если нет свободы? Разве ж не изведала сама этот обманчивый покой, разве не убедилась? Душа кричала, а упрямый разум настаивал на своем, и она надоедала Гасану до тех пор, пока тот, словно бы не выдержав, не явился перед султаншей и не сообщил:

— Ваше величество, нашелся человек.

— Какой человек? — не поняла Роксолана.

— А такой, который вроде бы и готов послужить султану.

— Где же ты его взял?

— А он сам пришел в Стамбул. Хотел к султану, так султан ведь в походе. Вот я и подумал: может, пусть предстанет перед вами, моя султанша?

— Кто он?

— Говорит, князь. Князь якобы литовский, подданный короля польского, а по происхождению вроде бы из наших. Такая мешанина в одном человеке, что и сам нечистый не поймет, что к чему. Еще когда первый раз ездил к королю, слыхивал я об этом князе. Он там все судился за обиды, которые причинял кому попало. Очень уж юркий и дерзкий князек.

— Как зовут его?

— Вишневецкий.

— Вроде имя известное.

— А что ему имя? Князю одного имени недостаточно. Ему нужны еще богатство и власть. К своим имениям хотел бы прибавить богатства Гальшки Острожской, у которой, кажется, самое большое приданое в королевстве, да вдобавок еще добивается у короля староства Каневского и Черкасского, чтобы прибрать к рукам, может, и половину Украины. А когда ни того ни другого не удалось заполучить, прибежал в Аккерман к паше и попросился на службу к его величеству султану. Мои люди и препроводили его в Стамбул.

— Приведешь его ко мне, — велела Роксолана.

— Ваше величество, может, я подержу этого князя, как рыбу в рассоле? Ведь это же такая честь для него: не успел прибежать в Стамбул — уже пред ваши светлые очи? Кто бы не мечтал вот так сразу попасть в Топкапы, да еще и предстать пред великой султаншей, узнав с ходу все тайны и легенды!

— Добавь сюда еще ужасы, — улыбнулась Роксолана. — Ладно, подержи малость князя, чтобы у него было время подумать, на что он отважился. Потом приведешь его сюда, но проведи через все ворота Топкапы медленно, чтобы страху набрался, разговаривать с ним буду в султанском диван-хане, и пусть евнухи крепко держат его под руки, как это делают перед султаном, только не подпускают к моему уху, ведь я только султанша, да и не люблю шепота, отдаю предпочтение обыкновенному человеческому голосу.

Гасан продержал Вишневецкого в полном блох, грязном караван-сарае на Долгой улице. Когда же привез в Топкапы, то в самом деле вел князя с убийственной неторопливостью, пропуская его через трое ворот, охраняемых головорезами, готовыми порешить человека по малейшему движению брови своих чаушей, каждый раз останавливаясь, чтобы рассказать, где собираются янычары, где султан кормит своих придворных и гостей, где живут придворные мудрецы, а где палачи, рубящие головы. Слева от вторых ворот Баб-и-Кулели, названных так благодаря двум башням по сторонам, была красивая мраморная чешма, к которой Гасан подвел князя, сказав, что здесь моют голову преступнику, перед тем как отрубить ее. Потому и ворота иногда называют Соук-чешме.

Князь отступил от журчащей воды, брезгливо морщась.

— А вот с другой стороны Баб-и-Кулели, — спокойно продолжал Гасан, лежит красивый белый камень, на котором выставляют головы казненных за измену и преступления. Сегодня камень пуст, потому что султана нет в Стамбуле, хотя отрубить голову могут и без султана.

— Зачем пан мне это рассказывает? — возмутился князь.

— Может, пригодится, — беззаботно бросил Гасан.

Перед вторыми воротами у князя отобрали саблю и лук, два черных великана крепко взяли его под руки и повели во двор с чинарами и кипарисами, наполненный вкусным дымом из султанских кухонь и дикой музыкой, которая звучала все время, пока князь с его не очень почтительным сопровождающим шел к третьим воротам Баб-ус-сааде — Вратам Блаженства, за которые никто, кроме султана и его приближенных, не ступал.

Зал приемов был сразу же за третьими воротами. Князя почти внесли туда, он очутился в каких-то золотых сумерках перед широким троном, напоминавшим диван, тоже в тусклом сиянии золота, над троном под сводчатым, в причудливых арабесках потолком был красно-золотой балдахин, из-под которого свешивался на крученом золотом шнурке огромный кроваво-красный рубин, посверкивавший с хищной враждебностью, будто живое существо, а под этим рубином на широком троне, удобно и изысканно укутавшись в дорогие ткани, усыпанная бриллиантами, вся в зеленом сиянии невиданных изумрудов, сидела маленькая женщина с ласковой улыбкой на милом личике и с такой добротой, льющейся от нее, что добычливый князь даже засомневался, туда ли его привели, и словно сделал движение, чтобы идти куда-то дальше, но был довольно бесцеремонно поставлен там, где должен был стоять, а затем еще и немедля наклонен в таком глубоком поклоне, что только и мог видеть свои красные сафьяновые сапоги, которыми всегда так гордился, а теперь должен был их проклинать. Но даже на свои сапоги не дано ему насмотреться — его сразу же поставили на колени и пригнули голову до самого ковра, как будто эти молчаливые великаны хотели заставить его есть шерстяной ворс у подножия трона.

Роксолана невольно вздрогнула, увидев этого человека в красном, с золотыми пуговицами кунтуше, с холеным лицом, с огнистыми глазами. Байда! Тот самый казак неразумный, который десять лет назад погиб из-за ее еще большего неразумия. Только этот постарше, в слишком уж богатой одежде и со взглядом каким-то пронырливым — неприятно даже смотреть. Поэтому, преодолев первое содрогание своего сердца, султанша уже не мешала евнухам потешаться над ясновельможным пришельцем, давая тому возможность испить всю чашу унижения и позора, которые ждут каждого предателя.

Однако князь, видимо, не очень был обескуражен унизительной церемонией, которой был подвергнут, и как только оперся на колени, тотчас же метнул взгляд своих черных блестящих, как у собаки, глаз и сочным голосом промолвил:

— Припадаю к ногам великой султанши!

У нее не было привычки держать людей перед собою на коленях, и она уже раскрыла было уста, чтобы велеть ему подняться и чувствовать себя свободно, однако сказала совсем другое:

— Кто вы? Скажите о себе.

— Естем Димитр Корыбут, князь Вишневецкий. Род мой ведет свое начало от самого святого Владимира, окрестившего Русь, ваше величество.

— Так далеко? — удивилась Роксолана. — Разве можно проследить свои корни в такую даль?

При этих словах передернулись плечи и вся фигура князя.

— Ваше величество, этого не могут сделать люди подлого состояния, но люди благородные смотрят назад сквозь целые века!

— Назад не вперед, — мягко заметила султанша. — Ибо кто может знать, что ждет его завтра или даже и сегодня до захода солнца.

Намек был довольно мрачный, если вспомнить Соук-чешме, в которой моют головы, перед тем как их отрубить, и плоский камень, на котором эти головы выставляют, будто кувшины для просушки. Но султанша сразу же перевела речь на другое, чтобы князь не уловил в ее словах никаких угроз, от которых она всегда была безгранично далека.

— Хорошо ли вас содержат в нашей столице? — спросила она.

— Благодарю, ваше величество, — кивнул круглой головой князь. — Я изведал ласку и от хана крымского, ленника великого султана, и согрет вниманием в вашей преславной столице, где имею свой двор, своих верных людей и помощников и все необходимое для поддержания моего престижа.

— Мне сказано, что вы проситесь в службу к великому султану?

— Да, моя султанша.

— Разве считаете, что у султана мало верных слуг?

Вишневецкий снова встрепенулся, выпятил грудь.

— Но не таких, как я, ваше величество!

— Можете объяснить? — полюбопытствовала она.

— Меня высоко ставят и сам король польский Зигмунт-Август, и царь московский Иван, ваше величество.

— Достаточно ли этого, чтобы предстать перед великим падишахом?

— А еще я имею то, чего никто в мире не имеет ныне, моя султанша.

— Что же имеет такое светлый князь?

— Имею всю Украину в этой руке!

И он взмахнул правой рукой, и Роксолана заметила, что рукав его кунтуша унизан по краю крупными жемчугами, как у женщины.

— Кажется мне, эта рука между тем пуста, — улыбнулась султанша.

— Но она умеет держать меч!

— Что же это за меч, что его может испугаться целая земля?

— Ваше величество! Меч в верной руке! Султан Сулейман давно уже должен был бы забрать всю украинскую землю в свое владение, чтобы не лежала она пустошью, но не делает этого. Почему же? Все спрашивают, а никто не может ответить. Тогда скажу я. Султан не берет мою землю потому, что нет человека, который исполнял бы там его волю. А таким человеком могу стать я, Димитр Корыбут, князь Вишневецкий. Dixi! [42]

Ясновельможный бродяга подчеркивал еще и свою латинскую образованность, словно бы кичась перед султаншей и намекая на ее слишком уж простое для ее нынешнего, высокого положения происхождение. Разумеется, она могла бы надлежащим образом ответить на эту жалкую княжескую образованность, но не это занимало ее в данный момент — ужаснулась совпадению мыслей своих и этого пришельца, почти повторенных им в словах, которые еще недавно произнесены были во время ее беседы с Гасаном. Потому она тут же одними глазами спросила верного своего Гасан-агу: неужели передал князю ее мысли, призвал его в Стамбул? И Гасан точно так же глазами безмолвно ответил: нет, не говорил никому ничего, а этого человека никто не призывал, не приманивал — сам прибежал, как бездомный пес.

Но это не успокоило Роксолану. Наверное, есть вещи, о которых запрещено думать. Ибо подумаешь ты — подумает об этом и кто-нибудь другой. Жестокая жизнь научила ее никому не верить. Даже Богу, хотя к этому приучена была от рождения. Люди гибнут чаще всего не от слабости, не от недостатка сил, а из-за чрезмерной доверчивости. Она совершила непростительный грех, доверив опасно-огнепальные мысли о своей земле даже самой себе. И вот расплата! Они уже перестали быть ее собственностью, право на них заявляет этот пришелец.

Хотела все же проявить наивысшую справедливость даже к такому человеку, потому еле заметным жестом указала евнухам, чтобы подняли князя с колен и поставили перед нею как равного.

Вишневецкий истолковал это как поощрение и начал выпрямляться и пыжиться в пределах дозволенной сильными его стражами свободы, а Роксолана с безнадежным любопытством, смешанным со страхом, рассматривала этот угрожающий образчик человеческой породы, который внешне мог казаться чуть ли не совершенным, хотя в душе у него клубилась тьма почти адская. Такими проходимцами наполнены ныне, вероятно, все земли. Если у них есть к тому же еще кое-какие способности, тогда они могут прославиться и даже посягают на то, чтобы сравниться с гениями и титанами, но не поднимаясь до их высот, а коварно стаскивая гениев к своей низости и ничтожности. Откуда они берутся, какие матери их рождают и почему она должна стать жертвой одного из таких проходимцев с темной душой?

Но никто не должен был знать, как кипит ее разум. Спокойная, слегка улыбающаяся, сидела на пышном троне, почти ласково посматривала на Вишневецкого, отчего тот бодрился больше и больше; немного подумав, спросила, как же князь сможет выполнять султанскую волю в такой великой и, насколько ей известно, непокорной земле. Князь с бодрым нахальством сразу же заговорил о Днепре. Дескать, ко всему на свете есть ключ. Нужно только его найти, подобрать. Ключ ко всей Украине — Днепр. По Днепру она вытекает в широкий мир, а широкий мир ныне — это Османская империя. Стало быть, кто станет на этой великой реке, тот будет иметь в руках всю землю, будет надзирать за ней, словно сам Господь Бог. Какие у него мысли! Стать на Днепре, укрепиться в низовье реки, схватить Украину за горло и вот так защитить от казаков Крым и Стамбул.

Точно так же спокойно султанша прервала княжеские разглагольствования и спросила, кого и от кого он хочет защитить.

Вишневецкий снова повторил:

— Империю от казаков.

Ага, сказала она, как ей тут пытаются доказать, Украина нападает на османцев и на крымчаков? Может, князь еще не знает, что она, султанша, тоже по происхождению с Украины? До сих пор у нее было несколько иное представление о положении вещей. Теперь ясновельможный князь пробует раскрыть ей глаза. Дескать, нападает ее народ, а не на него нападают людоловы и грабители. А как же тогда быть с этой песней?

Может, тогда и она когда-то маленькой нападала на орду, а не орда на нее в родном Рогатине?

Князь не очень был обескуражен такой недвусмысленной речью, от которой другой человек замолчал бы. Вишневецкий тотчас начал оправдываться. Падал то на одно, то на другое колено перед великой султаншей, просил милостиво извинить его за слишком горячие высказывания. Он всегда становится жертвой своей натуры. Назвал казаков, а имел в виду не этих рыцарей свободы, с которыми, собственно, и хотел бы послужить великому султану, а тот людской сброд, который отравляет жизнь всем достойным людям. Разве бы и он сам не сидел спокойно в своих имениях, если бы этот сброд не баламутился непрестанно и, можно сказать, возмутительно преступно?

Роксолана, казалось, только и ждала этих слов. Князь имеет намерение оберегать великого султана от сброда? Но как же может сделать это тот, кто не умеет оберегать самого себя?

И когда князь, передернувшись, раскрыл было рот для новых объяснений, она утомленно сказала, что уже не хочет знать больше, чем знает. Пусть князь спокойно ждет в их преславной столице, а она тем временем велит написать о нем падишаху, которому, единственному, надлежат здесь все решения.

Руки поцеловать князю не дала. Спрятала руки под себя, как это умела когда-то делать валиде Хафса, поведя бровью, показала бостанджиям, чтобы вывели этого человека. Вишневецкому едва кивнула головой, а может, только сделала вид, что кивнула, а у того свет померк в глазах. Но он был слишком самоуверен, чтобы ощутить свое поражение и угрозу в поведении султанши. Угроза была разве лишь в том гигантском рубине, который висел над троном и напоминал сгусток тигровой крови. Да и то неизвестно еще, кому угрожает этот кровавый камень.

Вишневецкий выходил из Баб-ус-сааде в чванливом и самоуверенном настроении: у него не было сомнения, что он пленил эту прославленную султаншу, перед которой дрожит вся Европа. Вот так запросто отвернулся от своего короля, порвал с ним, прибыл в эту чужую столицу, предстал перед владычествующей женщиной, ошеломил ее и очаровал.

Лишь оказавшись за вторыми воротами, на огромном янычарском дворе, где уже словно бы и не ощущались стены Топкапы, а уцелевшая от византийцев церковь святой Ирины светилась таким успокоительным розовым сиянием, Вишневецкий вспомнил о том, что забыл пожаловаться султанше на невыносимые условия своей жизни в Стамбуле. Ему должны были бы немедленно подарить роскошный дворец над Босфором, а тем временем он, Димитр Корыбут, князь Вишневецкий, изнывает во чреве грязного стамбульского рынка. В каком-то ужасном караван-сарае, у ворот которого мелкие воришки продают краденую обувь, растрепанные цыганки с утра до вечера выкрикивают непристойности, в мангалах непрерывно жарят смердящую жирную баранину, шум не утихает ни днем, ни ночью, а вокруг грязь, смрад, нечистоты. Да еще и тоска ожидания султанского слова, которого неизвестно когда дождешься, да и дождешься ли вообще.

Все это князь торопливо выкрикнул в лицо Гасану, который должен был сопровождать его до караван-сарая на Долгой улице, но Гасан выслушал все это невозмутимо.

— Где велено, там князя и поместили, — сказал спокойно.

— Оскорбление княжеского сана! — закричал Вишневецкий. — Я должен был сказать султанше, и все изменилось бы, как и надлежит моему достоинству.

— Нужно было сказать. Сказанного не вернешь, но несказанного тоже не вернешь, — заметил Гасан.

— Пусть пан доверенный передаст султанше о моем возмущении, — не унимался князь.

— Султанша слушает лишь то, что хочет услышать, — объяснил ему, почти откровенно издеваясь, Гасан. — Теперь ясновельможному князю, если он хочет дождаться султанского слова, надо сидеть смирно там, где сидит, ибо здесь очень не любят, когда человек крутится, будто на него напала овечья болезнь крутец.

Князь недолго и вытерпел. Сидел уже в Стамбуле несколько месяцев, к тому же в условиях возмутительных и оскорбительных, теперь должен был сидеть в условиях не лучших еще столько, а то и больше: ведь когда еще напишет султанша о нем Сулейману, сколько будет идти это письмо, и будет ли на него ответ, и когда…

Вишневецкий повертелся еще месяц или два и исчез. Гасан пришел к Роксолане и сообщил почти радостно:

— Как прибежал сюда князь, так и побежал восвояси. Как приблудный пес.

И она тоже обрадовалась в душе, будто избавилась от смертельной опасности. Думала упорно о любимом сыне своем Баязиде, вспоминала, как когда-то провожала его в Рогатин, а потом с болью в сердце встречала, удивляясь, почему он не остался там, не спрятался в степях или лесах, чтобы не настигла его османская смерть. Теперь он был возле нее, жизнь его и теперь находилась под угрозой кровавого закона Фатиха, а она без надежды рассчитывала, что как-нибудь все уладится так, чтобы именно Баязид сел на султанском троне и было бы у него сердце такое доброе и щедрое, что защитил бы ее родную Украину, никому б не позволил обижать. Она была бы валиде при своем сыне, подсказала бы ему, а он прислушался бы к ее советам. Султаном станет Селим — она все равно будет при нем валиде, но Селим, опустившийся от пьянства и разврата, не защитит никого, ему ничего не подскажешь, ибо он словно мертвый. Баязид, только Баязид должен стать султаном, прийти и сесть на Золотой трон!

А он пришел не султаном, а с телом самого младшего брата. Сначала прибежал зять Рустем, прорывался к султанше, чтобы сообщить о смерти Мустафы, но она и так уже об этом знала и Рустема к себе не пустила. Шел в поход садразамом [43], теперь явился простым визирем? И это после того, как она десять лет защищала его перед султаном? О Рустеме пыталась просить Михримах, но Роксолана была упрямой. Мягкое упрямство, которого все боялись больше, нем султанского гнева, ибо гнев проходит быстро, а мягкое презрение может длиться годами и десятилетиями. И тогда тебя словно бы и не существует.

Что принес ей Рустем? Весть о смерти Мустафы и о своем собственном падении? Ужаснулась этой смерти, хотя в глубине души, может, и ждала ее уже многие лета, надеясь на спасение своих сыновей. Спасать детей своих — для этого жила. Но ведь не ценой же чьей-то жизни! Не смертью чужой! А теперь получалось так, что эта смерть связана с ее именем, раз подозрение пало на Рустема, ее зятя и любимца.

Замкнулась в себе, в своем собственном мире, в который никого не хотела впускать, как будто надеялась отгородиться от огромных окружающих ее миров, полных горя, страданий и несчастий. И не отгородилась. Через несколько месяцев следом за Рустемом прибыл в Стамбул сын Баязид с мертвым Джихангиром. Как же так могло случиться? Почему молчало ее сердце — ни знака, ни толчка, ни вскрика? Теперь возле нее были и Баязид, и Рустем, и Михримах, никого не отгоняла, но никого и не узнавала. Кто-то из имамов (чей он — Джихангира, Баязида или какой-нибудь из стамбульских?) бормотал об умершем ее сыне: «Еще до полного расцвета весны молодости ветер наперед определенной смерти развеял лепестки бытия его высочества шах-заде с розового куста его времени». Наперед определенная смерть. Все наперед определено. Обреченность. Все обречены. Она и ее сыновья. Будто вспышки на черных тучах над Босфором, появились и исчезли ее сыновья один за другим: Абдуллах, Мехмед, Джихангир, — и не зазолотился воздух, и мир не стал многоцветнее, как когда-то казалось ей после каждых родов, только заслонялся мир высокими стенами вокруг нее и гремел султанским железом, которое несло смерть всему живому. Всегда есть несчастные, беззащитные земли, которые все приносят в жертву, точно так же, как и люди. Она принесена в жертву еще с момента своего рождения, и помочь уже ничем нельзя. Слушала Баязида, а сама думала о своей обреченности. Печально улыбалась, а сама думала о том, что надо уметь плакать и иметь возможность выплакаться.

Неожиданно спросила Баязида:

— А где Селим?

— Селим возле падишаха. Теперь он старший.

— Старший? — удивилась она. — Но только не для правды и не для истины. Какой его цвет?

Теперь наступила очередь удивляться Баязиду:

— Цвет? Не понимаю вашего величества.

Она и сама не понимала. Когда ее сыновья были еще совсем маленькими, они напевали, увидев в небе над Стамбулом разноцветную радугу: «Али бана, ешиль — тарлалара!» — «Красный цвет — мне, зеленый — полям!» А Селим бегал и, дразня братьев, восклицал: «А мне черный! А мне черный!» Все уже забыли об этом, а она помнит. И орлы у него в клетках были черные. Зачем она выпустила их? Черных орлов на белых аистов.

Имам бормотал молитву: «Цуганляи, цуганляи, гоммилер, икманляи». Где заканчивается бред и начинается действительность? Баязид что-то рассказывал о раздвоенном Мустафе, который раздваивался сначала для Джихангира, а затем уже и для него самого. О чем это он и чего хочет? Чтобы она соединилась с сыновьями живыми и мертвыми даже в их грезах? Одному сыну Мустафа раздваивался в помутившемся сознании, другому благодаря его слишком острому разуму.

— Так где же этот Мустафа? — спросила она почти раздраженно, хотя никогда не умела толком раздражаться.

— Тот бежал.

— А кто убит?

— Мустафа.

— Тогда кто же бежал?

— Выходит, тоже Мустафа, но ненастоящий. Двойник.

— Двойник? А зачем это? Кто выдумал?

И только тогда вспомнилось имя валиде Хафсы. Она оставалась мудро-коварной даже после смерти. Все предвидела. Ага, наперед определила. И смерть ее сыновей тоже наперед определила валиде? А для Мустафы выдумала двойника, чтобы запутать всех, может, и самого Аллаха. Безумная мысль встряхнула Роксолану. Найти двойника для Баязида и спасти своего любимого сына! Немедленно найти для него двойника! Валиде, вишь, догадалась сделать это для Мустафы. Почему же она не сумела? Позвать Гасана и велеть ему? Поздно, поздно! Нужно было с детства, как у Мустафы. Теперь никто не захочет разделить свою судьбу с судьбой ее сына. А тот, другой Мустафа, где он?

— Где он? — переспросила она вслух, и Баязид понял, о ком идет речь, ответил почти беззаботно:

— Отпустил его.

— Как же ты мог это сделать? Этот человек страшнее и опаснее настоящего Мустафы. Он овладел всем тем, что и Мустафа, но он обижен своим происхождением и теперь попытается все возместить.

— Почему же не попытался сразу?

— Потому, что слишком близко был султан с войском. А янычары сразу почувствовали бы ненастоящего Мустафу. Он, наверное, никогда к ним и не ходил.

— Говорил, что ходил иногда, но они всегда почему-то молчали. Может, почувствовали, что это не Мустафа, и упорно молчали. И ничего более страшного, чем это молчание, тот человек никогда не слышал.

— То-то и оно! Этот человек обладает умом и тонким чутьем. Он намного опаснее настоящего Мустафы.

Примерно через полгода ее слова сбылись. Баязид пришел к матери бледный от растерянности.

— Ваше величество, он объявился!

— Кто?

— Лжемустафа. Вынырнул где-то возле Сереза в Румелии. Кажется, оттуда родом. Румелийский беглербег сообщает о зачинщиках беспорядков в тех местах.

— Откуда же ты знаешь, что это самозванец?

— Прислал ко мне человека.

— Где этот человек?

— Отпустил его.

— Снова отпустил?

— Это был купец. Ничего не знал.

— На этом свете нет таких людей. Почему самозванец пишет тебе?

— Благодарит за то, что я даровал ему жизнь. Теперь хочет отблагодарить тем же самым. Имеет намерение поднять всю империю против султана, но согласен поделиться властью со мной. Себе хочет Румелию, мне отдает Анатолию.

— Отдает, еще не имея?

— Уверен, что будет иметь. Пишет так: «Я скажу всему миру, что я думаю об их богах, ангелах, об их справедливости и тоске по свободе в душах людей, лишенных будущего, людей, единственное богатство которых ненависть».

Роксолана вынуждена была признать, что Лжемустафа не лишен острого ума.

— Ты не ответил ему?

— Почему должен был отвечать бунтовщику?

— Надо подать ему какой-то знак.

— Ваше величество!..

— Слушай меня внимательно. Силой этого человека не следует пренебрегать. Я сообщу о самозванце падишаху, а ты подай весть бунтовщикам. Найди способ.

Через некоторое время, никому ничего не говоря, снарядила Гасана с его людьми снова к польскому королю. Велела во что бы то ни стало склонить короля ударить на орду, поставить свои заслоны, может, и возле Очакова, и перед Аккерманом. Султан далеко, в Румелии бунтует самозванец, огромная империя может не сегодня завтра развалиться. Когда еще будет лучший случай?

— А если король снова испугается, ваше величество? — спросил Гасан.

— Поезжай к московскому царю, поезжай к тем неуловимым казакам, найди отважных людей, но не возвращайся ко мне с пустыми руками!

И осталась одна, уже и без верного своего Гасана.

С тех пор душа ее охладела. Так, будто дохнуло на нее из аз-Замхариа, той части ада, где царит такой холод, что если выпустить оттуда хотя бы капельку, то все живое на земле погибло бы. Она овеяна адским холодом аз-Замхариа. Охвачена такой безнадежной кручиной, что ей не помогли бы даже самые дорогие на свете султанские лекарства — растертые в порошок драгоценные камни, за каждый из которых можно купить целый многолюдный город. Застывшее сердце ее обливалось кровью при одной мысли о сыновьях. Неистовая душа ее окаменела от тоски. Думала о своих детях. Маленькими привязывали их к черной, как несчастье, дощечке, чтобы не дышали слишком жадно и не захлебнулись воздухом. А их уже обступали демоны смерти, которые ждали, когда ее сыновья захлебнутся собственной кровью. Какой ужас! Все, что она ценой своей жизни отвоевывала у демонов, становилось теперь перед угрозой уничтожения, уничтожалось с жестокой последовательностью у нее на глазах, и не было спасения. Может, и султан потому так часто убегал от нее в походы, ведая, что ничем ей не поможет? Уехать — все равно что умереть. Он умирал для нее чаще и чаще, но возвращался все же живой, а сыновей приносили на носилках смерти.

Так кто же господствовал над ее жизнью?

Солнце врывалось в безбрежный простор Софии, снопы света падали сверху, изо всех сил ударяли в красный ковер, и словно бы красный дым поднимался в соборе, все здесь клубилось, двигалось, вращалось волнами, от которых мутилось в голове.

Роксолана, прячась от этого безумного вращения, зашла за один из четырехгранных столпов, попыталась найти успокоение в холодных мраморных плитах, отчаянно уставилась взглядом в мраморные плиты, которыми обложен был столп во всю свою высоту. Красноватые плиты были в каких-то причудливых узорах. Будто забытые письмена древности, будто послание к потомкам от гениев, сооружавших эту святыню. Бесконечность пространства словно бы повторялась в капризных узорах камня, который долгие-долгие века обращался к каждой заблудшей душе своим разноголосьем, запутанностью, затаенностью. А может, это только игра ее болезненной фантазии или торжество злых сил, которые даже чистую поверхность мрамора сумели замутить, будто невидящие глаза судьбы? Блуждала по коврам за столбами, встревоженно рассматривала узоры. Внезапно на левом столбе выступила из мрамора отталкивающая маска. Будто дельфийский идол с гневливым молодым ликом, полным ужасной гордости и неземной силы. Сдерживая стон, рвавшийся у нее из груди, Роксолана отпрянула в сумерки боковых нефов, пошла ко второму столбу, но навстречу ей из древнего мрамора уже выступал новый предвестник ада — женоподобный, сладострастный, чарующий в своем коварстве, греховно-влекущий. Дальше, дальше от искушений! Она чуть ли не бегом кинулась к третьему столбу, преодолевая безбрежное поле красного ковра центрального нефа, затем к четвертому, металась затравленно между этими могучими столбами, державшими на себе самый большой в мире свод, и всюду встречали ее красноватые лики дьяволов, на всех плитах различались сквозь мрамор устрашающие маски, мрачные и отталкивающие. Там сухой, костистый черт с жестоким взглядом, с бровями, подобными ломаной молнии, там звериная голова — что-то пучеглазое, широкомордое, такое мохнатое, что из-за зарослей едва виднеются коротенькие рожки сатанинские. Еще дальше настоящий Люцифер с рогатинской иконы страстей господних: из раскрытой пасти виднеются острые клыки, огнистые глаза пронизывают до костей. Злой дух, символ всяческой жестокости и кровавых преступлений.

Стайка босоногой, неумытой детворы выбегает из-за одного из столбов, окружает султаншу, с удивлением останавливается, ловит взгляд этой царственной женщины, вперяет глаза в мрамор.

— Что это? Что это?

Сами же отвечают:

— Шайтан! Шайтан!

Машут руками, смеются, кричат, пританцовывают. Что им шайтаны, что им дьяволы! От главного входа бежит ходжа в зеленой широкой одежде, держа туфли в руках, замахивается этими туфлями на детей: «Прочь! Прочь!» Дети прячутся за столбами, дразнят ходжу оттуда, но он сталкивается с султаншей и замирает в поклоне. От взгляда ее султанского величества у слуги божьего поскользнулась нога выдержки и вздрогнула рука смелости.

Роксолана едва ли и заметила ходжу. Пошла прямо на него, и если бы он не уступил ей дорогу, может, так и наскочила бы на слугу божьего. Почти выбежала в притвор, поскорее отсюда, к выходу, на вольный воздух! Но и в притворе во всю ширь внешней стены снова кипение бесовских масок, дьяволы злобные, похотливые, черно-багровые, ненасытные, подобные двуногим дьяволам, самцам, головорезам и ничтожествам стамбульским.

Боже, кто же властвовал над ее жизнью?

Когда выскочила из главных дверей, в лицо ей ударили потоки голубого ветра, она задохнулась от бесконечности простора, и солнечный блеск летел по миру такой, что она должна была бы забыть о только что пережитом кошмаре, вспомнить, что она всемогущая султанша, повелительница земли, народов и стихий. Гордо повела головой, прищурилась, озарилась привычной улыбкой, шагнула на широкие ступеньки, покрытые ковром, и только тогда увидела внизу, возле ступенек, где уже кончался ковер, на белых каменных плитах распластанного, как ходжа в Софии, человека. На нем была испачканная, изорванная одежда. Перепоясан был этот человек грозным оружием. Еще несколько таких же самых, точно так же вооруженных, держали поодаль коней с вытертыми седлами, измученных, в мыле. А тот, что распластался у ступенек, на вытянутых руках поднимал над головой шелковый свиток с золотыми султанскими печатями.

Фирман от великого султана Сулеймана. Ее величеству султанше Хасеки от повелителя трех сторон света, защитника веры, меча правосудия.

Султан извещал о своем возвращении. Заключил в Амасии мир с шахом Тахмаспом. Два года изнуряли султан и шах землю и войска, целый год вели переговоры, продолжая истязать несчастные земли. Султан уступал Восточную Армению, Восточную Грузию и весь Азербайджан, оставив себе Западную Армению и южные города ее Ван, Муш, Битлис. В договоре было предусмотрено, что между османскими и кызылбашскими владениями область города Карса оставалась безлюдной и в запустении, словно напоминание об этой ужасной и бессмысленной войне. Может, султанские нишанджии напишут, что Сулейман плакал, молясь в мечети после подписания мира? Больше оснований для плача имели убитые, но убитые не плачут.

Теперь султан возвращался, посылал об этом весть своей Хуррем и целовал воздух, целовал простор от радости, приближаясь к ней. Какое лицемерие!

Вынуждена была позвать к себе Рустема. Но не как зятя, не как дамата, а как визиря. Был в Стамбуле единственный из визирей его величества падишаха, поэтому должен был позаботиться о надлежащей встрече победоносного войска, от численности которого в воздухе появляется спертость, землю охватывает страх землетрясения, а небо — сотрясает плачущий стон.

— Имеешь возможность возвратить себе султанские милости, — жестко промолвила, обращаясь к Рустему. — Устрой его величеству встречу, какой еще не знал Стамбул.

Рустем молча склонил голову. Хочешь, гнедой, жить — ешь зеленую траву. Перед властелинами открывай уши, а не уста.

Два года сидел в Стамбуле, как кот со звоночком на шее среди мышей. Визирь без власти, султанский зять без султанской милости. Богатства, которых нагреб за время, пока был великим визирем, могли радовать разве лишь Михримах, сам Рустем был к ним почти равнодушен. Неожиданно вспомнил свое детство, далекие горы Боснии, белую пыль на дорогах, шумные реки, густые леса. Дал денег и послал людей, чтобы соорудили в Сараеве большую чаршию возле мечети Хусрев-бега, и мост через речку своего детства, и караван-сараи на дорогах своей славы и своего прошлого. Сам не знал, что это — благочестие или надежда на возвращение снова к славе и власти. В Стамбуле заставил Синана поставить джамию своего имени, выбрав место возле Золотого Рога, ниже мечети самого Сулеймана. Пока Сулеймание еще строилась, пока сама великая султанша застраивала участок Аврет-базара, джамия Рустем-паши уже поднялась над извилистыми торговыми улочками столицы, поражала глаз невиданной яркостью изникских и кьютахских плиток, которыми великий Синан украсил ее изнутри. Опередил в своем строительстве самого султана, превзошел султаншу, а все было ему мало, подговаривал Михримах, чтобы и она позвала Синана и велела строить джамию ее имени возле Эдирне-капу, и ее мечеть была сооружена быстрее мечети самой Хасеки, хотя, правда, была она небольшой, с одним минаретом, собственно, и не мечеть, а словно бы месджид, ни мать, ни дочь, кажется, не состязались в благочестии, откупались от сурового Аллаха незначительной подачкой, если иметь в виду султанскую роскошь, просто мизерной платой. Но разве пожертвования должны были измеряться количеством? Это только люди с нечистой совестью старались задобрить Бога своей щедростью, и получалось так, что Рустем тоже попал в их число, хотя и не знал, что такое совесть. Зато знал, что такое неласка султанши, его великой матери, и теперь должен был бы обрадоваться, получив возможность заслужить прощение. Когда несешь мед, облизывай себе пальцы.

Он бросился в Стамбул. Окруженный верными чаушами, объездил все участки, метался по столице днем и ночью, присматривался, чем и как она живет, упорно думал, чем мог бы удивить и поразить самого султана, человека, который увидел полмира и завладел половиной мира, властелина, державшего в руке все богатства и чудеса земные. Удивить Стамбулом, этим беспорядочным гигантским городом, этими тысячными толпами, где нет ни одного светлого ума, ни одной доброй души, только тысячные орды дармоедов, гуляк, которые все оскверняют, перетаптывают, заплевывают? Из собачьего хвоста шелкового сита не сделаешь. Но чем больше ездил он по улицам и переулкам столицы, тем пристальнее присматривался он к Стамбулу, неизвестному, скрытому от непосвященных, поглощенному своими будничными хлопотами, тяжелым, изнурительным трудом. Что, если он покажет султану этот Стамбул? Чего человек не знает, того не любит. Султан знал молитвы имамов в знак приветствия, выстрелы пушек со стамбульских стен, барабаны и зурны, железный шаг своего войска. Но видел ли он когда-нибудь весь Стамбул перед собой? Да и весь мир видел ли и знает ли настоящий Стамбул?

И в тот августовский день, когда султан, переправившись с анатолийского берега Босфора, в пышности и грохоте барабанов проехал через ворота Топкапу, когда навстречу ему загремели со стен Стамбула пушки, когда мимо стоявших с обеих сторон тесными шеренгами зверолютых янычар крутыми улочками поднялся на своем черном коне не к садам Топкапы, где он предпочитал бы найти отдохновение после изнурительного, самого продолжительного своего похода, а к Софии, где был встречен самой султаншей с сыном Баязидом и с вельможами, а потом дальше, к Ипподрому, где ждала его открытая на все стороны золотая беседка, устланная коврами, — вот в этот августовский день и произошло то, что должно было либо прославить Рустем-пашу навеки, либо навсегда засыпать пылью забвения.

Сулейман, который после этого похода был назван Мухтешем, то есть Великолепным, несмотря на всю свою пышность и свое могущество, не мог чувствовать себя свободным, вступив в столицу, — наоборот, стал словно бы пленником Стамбула, рабом тех высоких условностей, ради которых жил, которые неутомимо выдумывал на протяжении всего своего владычества. Поэтому должен был покорно сходить с коня и вместе с султаншей, в сопровождении великого визиря Ахмед-паши и великого муфтия Абусууда, с сыновьями Селимом и Баязидом пройти в золотую беседку, где его с Хасеки встретили музыканты и слуги с золотыми блюдами, полными плодов и сладостей, тогда как придворные поэты, перекрикивая друг друга, читали приветственные касыды в честь падишаха и его победоносного войска, а имамы завывали в молитвенном экстазе, прославляя вершителя божьей воли на земле, посланца справедливости и порядка.

Сулейман был старым и утомленным, Роксолана — измученной смертями своих сыновей и страшным ощущением медленного своего угасания. Они встретились еще возле Софии — он на султанском коне, она в отделанной золотом белой султанской карете — и так поехали рядом к Ат-Мейдану, к поставленной там Рустемом золотой беседке, словно двое чужих, равнодушных людей, бесконечно далеких друг другу, чуть ли не враждебных. Сели в беседке, среди золота, ковров, роскоши, сели рядом, посмотрели друг другу в глаза, и в их глазах не было страсти, впервые за все годы их совместной жизни не было. У султана глаза вылинявшие и равнодушные, у султанши страдальчески-мученические. Как прекрасно, что человеку послан дар любви, но почему он отравлен ложью? Душа Роксоланы, может, еще и была близка душе этого всемогущего человека, сидевшего рядом с нею, но сердце уже было далеко-далеко. Каждый раз при возвращении его из похода, при встречах она целовала ему руку из чувства благодарности за все, что он сделал для нее, целовала и теперь, легко склоняясь к закостенелому от старости и величия Сулейману, и внезапно почувствовала, что рука султана холодна, как лед. Всегда ли у него были такие холодные руки? Тогда почему же она не замечала этого раньше? Может, это и не близкий ей человек, не отец ее сыновей, а самый лютый ее враг? Холоднорукий. Подняла глаза на Сулеймана. Он сидел неподвижный и окаменелый. В носу, в ушах пучки седых волос, поседевшие брови, нос заострился, будто османский меч. Меч справедливости и порядка. Неутомимо шел в походы против христианского мира, против болгар, сербов, венгров, молдаван, считая, что имеет дело с людьми преступными, с философией ничтожной, с государственностью подрывной и моралью гнусной. Намеревался очистить мир силой деспотизма. Только сильный ветер сметает весь мусор. И не он первый так думал. Когда-то точно так же завещали всеобщее очищение бесстрашно молодой Искандер, таинственно-мрачный Чингисхан, кровавый Тимур, следом за ними османские султаны, император Карл. Правда, Карл, измотанный продолжительной борьбой, уступил престол своему сыну Филиппу, а сам ушел в монастырь. Мог ли бы так поступить Сулейман?

Сулейман, словно бы почувствовав душевные терзания Роксоланы, пошевельнулся, пытаясь выразить ласковость султанше, повторил слова из своего последнего письма к ней:

— Я целую воздух вокруг тебя, Хуррем!

Молодой поэт Бакы, пробравшись сквозь плотную стену стихотворцев, увенчанных и уважаемых, выкрикнул приветственную касыду в честь Сулеймана:

Сулейман, словно состязаясь с Бакы в высокопарности, промолвил, обращаясь к Роксолане:

— Наконец соединимся душой, мыслью, фантазией, волей, сердцем — всем, что я оставил своего в тебе и взял с собою твоего, о моя единственная любовь!..

Ей хотелось воскликнуть: «Ваша любовь? Поговорим о ней. Я умею любить, и я это доказала. А вы?..»

Но сказала другое:

— Ваш визирь Рустем приготовил вам встречу, мой падишах. Стамбул хочет показать своему великому султану все, что он делает, чем живет под вашей благословенной властью.

Султан не спросил, где Рустем, почему не вышел его приветствовать, снова застыл в своей золотой неподвижности, вяло, выцветшими глазами стал смотреть на бесконечные людские потоки, обтекавшие золотую беседку со всех сторон, оттесняя даже султанских охранников, приближаясь к падишаху на расстояние нежелательное и угрожающее.

Рустема никто не видел, никто не знал, где он, но во всем чувствовалась его рука, султанский зять невидимо направлял все эти могучие потоки, шедшие вдоль акведука Валента, мимо мечети Шах-заде и Баязида, по улице Янычаров и улице Дивана, проходили по Ат-Мейдану и исчезали в узких, извилистых улочках, ведших к Золотому Рогу. Свыше тысячи стамбульских цехов и гильдий шли мимо своего султана, стараясь показать все, что они умеют делать, стремясь превзойти друг друга одеянием, выдумкой, многолюдьем, дерзостью. Все цехи и гильдии шли пешком, или же их везли на просторных платформах, где они расположились со своими орудиями труда и с большим шумом выполняли свою работу. Плотники изготовляли деревянные дома, каменщики укладывали каменные стены. Дровосеки тащили целые деревья. Пильщики пилили их. Маляры разводили известь и белили себе лица. Мастера игрушек из Эйюба показывали тысячи игрушек для детей. В их процессии множество бородатых мужчин были одеты то как дети, то как няньки. Бородатые дети плакали, требуя игрушек или же развлекаясь свистульками.

Греческие скорняки составили отдельную процессию. Они были одеты в меховые шапки, в медвежьи меха, в меховые штаны. Другие покрылись шкурами львов, леопардов, волков, надев на головы соболиные колпаки. Некоторые оделись в шкуры дикарей и имели страшный вид. Каждого «дикаря», закованного в цепи, вели по шесть-семь человек. Другие изображали странных существ, у которых вместо рук были ноги и наоборот.

Пекари проходили, выпекая хлеб и бросая в толпу маленькие лепешки. Они приготовили огромные караваи, подобные куполам мечетей, обсыпали их сверху кунжутными семенами и сладким укропом. Эти караваи тащили на возах, запряженных буйволами. Ни в одной печи не вмещались такие караваи, и их пекли где-то в огромных ямах, выкопанных ради этого случая. Верх караваев покрывали углем, и с четырех сторон разводили медленный огонь.

Все эти гильдии проходили перед беседкой султана, показывая тысячи хитромудрых изобретений, которые невозможно описать. За ними шли их шейхи со слугами, которые играли турецкие мелодии. Били барабаны, бекали зурны, свистели флейты, звенели сазы, выматывал кишки тягучий марш Санджара. Крики и вопли, бесконечные потоки люда, одуревшего от тесноты и зноя, брань погонщиков, смрад животных, кони, волы, буйволы, верблюды, ослы, мулы, грязь, спешка, озверение. Верные янычары и личная охрана султана с трудом справлялись с толпой, стремясь не подпускать близко к падишаху этот ошалевший люд, который от жаркой любви мог задушить своего повелителя. Роксолана с отвращением смотрела на тех, кто плотно окружал их беседку, на очумевших от зноя и от пышных нарядов султанских приближенных. Лица визирей, вельмож, имамов несли на себе нескрываемый отпечаток угодничества перед султаном и звериной ненависти ко всем, кто ниже. Тупая, звериная ненависть и собачий блеск покорности в глазах одновременно. Как это могло объединяться у одних и тех же людей и кем объединялось? Неужели все султаном, неужели он повинен был во всем, что происходило вокруг, а не только в несчастьях угнетенных народов и в ее собственных несчастьях?

Тем временем среди стамбульских цехов, которые еще только приближались где-то к Ат-Мейдану, возникли споры, кому первым проходить перед султаном. Не мог навести порядка даже Рустем со своими людьми, посланцы от гильдий пробились к самому султану, стамбульские мясники хотели идти раньше капитанов Средиземного моря, а те добивались первого места для себя. Султан спросил Роксолану, как бы решила она.

— Не давайте предпочтения мясникам, ваше величество, — сказала она. Пускайте первыми кого угодно, только не мясников.

Султан милостиво взмахнул рукой в сторону посланцев от моряков, промолвив важно:

— В самом деле, они снабжают столицу харчами, и их покровитель — Нух. Это солидная гильдия людей, которые борются против неверных и знакомы со многими науками.

Капитаны каравелл, галеонов и других судов, дав тройной салют возле дворцового мыса, где высадился перед этим сам Сулейман, вытащили на берег сотни маленьких судов и лодок, восклицая: «Ая Мола!» Мальчики, одетые в золото, прислуживали хозяевам судов и разносили напитки. Со всех сторон неслась музыка… Мачты и весла были украшены жемчугом и драгоценностями. Паруса изготовлены из дорогой ткани и расшитого золотом и серебром муслина. А наверху каждой мачты сидело двое мальчиков, насвистывавших мелодии Силистрии. Приблизившись к султанской беседке, капитаны встретили несколько кораблей «неверных» и вступили с ними в бой. От выстрелов пушек дым заволакивал небо и все вокруг. Наконец мусульмане победили. Они ворвались на корабли «неверных», захватили добычу — прекрасных франкских мальчиков — и увели их от бородатых «гяуров», которых заковали в цепи. Потом спустили флаги с крестами на суднах «неверных» и потащили захваченные корабли за кормой своих собственных.

Мехмед Соколлу, великий визирь шах-заде Селима, громко, чтобы его услышал султан, воскликнул:

— Могущество великого падишаха таково, что мы можем все свои корабли делать из золота и бриллиантов, а паруса на них из парчи и атласа!

Великий визирь Ахмед-паша недобрым глазом взглянул на своего бывшего товарища, осуждающе зашевелились вельможи, недовольные этим выскочкой и одновременно завидуя его нахальству. Зато султан милостиво кивнул находчивому Соколлу и снова отодвинул мясников, которые просились пройти перед ним, отдав преимущество купцам из Египта. Они показали в своей процессии золото и драгоценные камни, черных рабов и черное дерево, слоновую кость и удивительные плоды, провели гигантских слонов в дорогих попонах, везли в деревянной клетке двух ужасающих бегемотов, тащили длинные шкуры, содранные с крокодилов.

Наконец на Ат-Мейдане появились мясники. Они прошли раньше резников со скотобоен и мелких еврейских торговцев мясом. Мясники — касабы — почти все были янычарами. На платформах, которые тянули волы, были выстроены лавочки, украшенные цветами, полные туш жирных овец. Касабы окрасили мясо шафраном и позолотили рога. Они рубили мясо огромными ножами, взвешивали на весах желтого цвета, восклицали: «Возьмите одну окку за одну аспру! Это прекрасное мясо!»

За мясниками шли те, кто изготовляет сладости. Они украсили свои лавочки, установленные на носилках, множеством таких вещей, от одного взгляда на которые текли слюнки не только у малышей, но и у взрослых. Они окуривали разинь ароматом амбры и показывали целые деревья, сделанные из сахара, со сладостями, украшавшими ветки. Следом шли султанские хельведжи и шербетчи, а за ними их подмастерья, игравшие на зурнах и сазах.

Люд шел и шел, процессии обтекали султанскую беседку, как кипящие воды, где-то за толпами, в недрах гигантского города, уже вспыхивали пожары, возникали стычки, разгорались бунты. Впервые за тысячу лет своего существования великий город был стронут с места, вышел из берегов, будто своевольная весенняя река, угрожал затопить все вокруг, и где могла найтись сила, которая сдержала бы ее клокочущие воды?

Словно бы намекая на то, что может случиться с каждым вскоре, как бы высоко он ни был вознесен над толпами, пятьсот могильщиков из Эйюба прошли мимо султанской беседки со своими лопатами и мотыгами в руках, допытываясь у вельмож, где копать для них могилы. Это было словно бы мрачное предупреждение для многих. Могильщики считали своим покровителем Каина, Адамова сына, который убил своего брата Авеля из-за девушки. Он похоронил Авеля на горе Арарат, на том месте, где стояла Адамова кухня. С тех пор Каин стал покровителем всех, кто проливает кровь и роет могилы, а также всех ревнивцев.

Даже сумасшедших вывели показать султану. Три сотни смотрителей сумасшедших домов проходили в этой процессии. Они вели несколько сот обезумевших в золотых и серебряных цепях. Некоторые сторожа несли бутылки, из которых они поили лекарствами безумных, и подталкивали их, чтобы навести порядок. Некоторые из умалишенных шли нагишом. Они кричали, хохотали, бранились, нападали на охранников, наводили страх на зрителей.

Корпорация стамбульских нищих, насчитывавшая свыше семи тысяч человек, прошла во главе со своим шейхом. Толпа странных фигур в зловонной шерстяной одежде, в тюрбанах из пальмовых листьев восклицала: «О милосердный!» Среди них были слепые, хромые, безрукие, безногие, некоторые босые, а то и нагие, некоторые верхом на ослах. Они несли своего шейха на золотом троне, будто султана, и восклицали: «Аллах! Аллах! Аминь!» Крик из семи тысяч глоток поднимался до самого неба. Возле беседки они провозгласили молитву за здравие падишаха и получили богатую милостыню. Смрад от них бил такой густой тучей, что не помогали никакие бальзамы, разбрызгиваемые вокруг султана и султанши, и Сулейман впервые за весь день, казалось, побледнел, но этого не заметил никто, кроме Роксоланы.

А тем временем мимо султанской беседки шли воры и грабители с больших дорог, мошенники и проходимцы, за ними стамбульские шуты, которые выпили семьдесят чаш жизненной отравы и были недостойного поведения. Последняя гильдия состояла из владельцев заведений разврата и пьянства, которых в столице насчитывалось свыше тысячи. Они не решались показать повелителю правоверных, как изготовляется вино, зато показывали, как его пьют. Хозяева таверн с Бейоглу были одеты в латы. Мальчики, слуги таверн, все бесстыдные пьяницы, шли, напевая разгульные песни.

Рустем перестарался. Следует ли утомлять великого султана таким непотребством? Даже Роксолана встревожилась и взглянула на Сулеймана чуть ли не виновато.

Султан сидел окаменело, и бледность на его всегда смугловатом лице разливалась такая, что Роксолане стало страшно. Лицо мертвеца.

— Ваше величество! — тихо вскрикнула она. — Мой падишах!

Султан не пошевельнулся. Смотрел на нее и не видел. Не видел ничего. Может, мертвый?

— Ваше величество! — крикнула она испуганно и схватила его за руку. Рука была холодной и мертвой. Неужели его мог убить смрад толп? Или не вынес чрезмерной любви Стамбула? — Мой султан!

Ей стало по-настоящему страшно. Оставалась одна на целом свете. Всю свою жизнь пряталась за спину этого человека, а теперь он оставил ее без защиты, на растерзание этим толпам, чужим, враждебным, немилосердным. Всю жизнь он убегал от нее, шел и шел в свои бессмысленные походы. Но каждый раз возвращался, клянясь, что больше не оставит ее одну. На этот раз пошел в свой самый крупный поход, прислал ей весть о смерти соперника ее сыновей, потом прислал тело одного из ее сыновей, теперь вернулся и сам, но мертвый.

Подскочили визири, юркий Баязид, растолкав всех, кинулся поскорее не к мертвому отцу, а к матери, так, будто хотел защитить ее от возможной угрозы, где-то вяло мелькнула красноватая борода сына Селима, его бледное, одутловатое от попоек лицо, но быстро исчезло. Селим был спокоен. Он знал, что его прокричат султаном, как только врачи убедятся в том, что Сулейман неживой. Личные врачи падишаха араб Рамадан и грек Фасиль хлопотали возле больного (или мертвого), что-то вполголоса говорили султанше. Слыхала ли она их? Могла ли разобрать хотя бы слово?

Села в отделанную золотом султанскую карету, возле которой на конях гарцевали ее сыновья Селим и Баязид, один завтрашний султан, а другой жертва кровавого закона Фатиха, неминуемая жертва жестокой султанской судьбы, и тем временем потерявшего сознание султана в золотых носилках великаны-дильсизы бегом понесли в Топкапы.

В смерть или в воскресение?

Когда проходила ночью темным бесконечным мабейном, показалось, что наступила на лягушку. В старых покоях валиде под коврами водились гадюки. В разбитые окна влетали летучие мыши и совы, по запустелым помещениям гарема слонялись голодные дикие звери, бежавшие из клеток.

И она — как израненный зверь.

Стон и плач умерших сыновей был у нее в душе, не затихал, не давал передышки, к ночному зеленоватому небу возносила она свою память о своих детях и проклятье к луне, к ее сиянию, ткавшему тонкую иллюзорную сеть, которая навеки соединяет мертвых и живых, безнадежность небытия и всемогущую вечность сущего.

Султан умер безвременно, и умерли все ее надежды, и пустота, страшная и повсеместная, восторжествовала теперь, а посередине, будто клубок золотого дыма, плавал отцовский дом — недостижимый, навеки утраченный не только ею, но и всем человечеством, памятью, историей, веками. Вот где ужас!

Может, и вся ее жизнь — сплошное зло. Только в зле мы искренни, а не в добре. Открылось это теперь, когда ощутила смерть султана. В последний раз в жизни была она прекрасной и единственной в той золотой беседке рядом с неприступным падишахом, в последний раз для самой себя, а для него навсегда. Если вечна женская любовь, то ненависть тоже вечна. Теперь ненавидела Сулеймана, как никогда прежде. Не могла простить ему, что покинул ее в такую минуту. Лучше бы он сам доводил до конца смертельные раздоры между своими сыновьями. Но бросить это на нее? За что такое наказание? Стояла перед султанскими покоями, беспомощная и беззащитная. Будто младенец безмолвный, будто стрелец незрячий. Когда муж между жизнью и смертью, жене нечего там делать. Даже султанше, даже всемогущей. Куда ей податься, где спрятаться, где искать спасения? Может, и правда, что для женщины всегда найдется место и в раю, и в аду, и там, где живут ангелы, и там, где скрываются злые духи? Где ее рай, где ее ад ныне? Ненависть пожирала ее. Ненависть к человеку, который возвеличил, поднял, поставил над всем миром. Поставил? Втоптав в грязь и кровь? Бросив в рабство, чтобы потом поднять до небес? Но даже миг рабства не забудется ни на каких высотах и никогда не простится.

Ночь над садами Топкапы, над холмами и долинами, над водами, над Стамбулом, над всем миром, падают звезды, летучие мыши проносятся в темном теплом небе, будто скорбно-печальные азаны муэдзинов с высоких минаретов. Муэдзины, выкрикивая молитву, затыкают себе уши пальцами. Заткни и ты, чтобы не слышать голосов мира и сурового голоса судьбы. В этих дворцах правде и чуткости никогда не было места. Все попытки Сулеймана проявить чуткость к ней были неуклюжими и неискренними. Ее веселье, песни и танцы тоже были ненастоящими, напускными, обманчивыми. Разве может человек петь всю жизнь, будто беззаботная птичка? Пристанище зверей, убежище палачей, приют развратников, кровожадных упырей, молодых и старых ведьм — вот что такое Топкапы. Султан, замотанный в свой огромный тюрбан, был спрятан от людей и от самого себя, а она была словно его душа и всю жизнь пыталась творить добро, а теперь устала от добродетельности.

Темные фигуры встречались султанше в запутанности гарема, просили идти на отдых, пытались утешить, но о султане молчали, о смерти говорить боялись, других же вестей у них не было.

Она выходила в мощенные белым мрамором дворы, вслушивалась в журчание фонтанов, становилась под деревьями, всматривалась в летучую дымку голубой ночной мглы, мерещился ей причудливый танец заблудших душ, которые жаждали тихого приюта среди этого неопределенного, призрачного золотистого мерцания, не ведая того, что здесь никто никогда ничего не мог найти, а все только теряли, теряли навеки. Место вечных утрат, проклятье, проклятье!

Ночь неожиданно слагалась в странные стихи. Август. Падали звезды. Ко мне обращались необозримые степи: «Когда мы шли, одолевая орды, моровое поветрие, зло, — тебя с нами не было!» Не верю. Стрела вылетает из лука. Дорога — с порога. Человек — из пещеры. Я все помню. Пусть время заметает следы ваших мук и плоды ваших рук. Я из вас вырастаю. Я все помню. Я все с собой в дорогу возьму. Я все помню. Напряжение хребта, когда, разогнувшись, высокой стала и в душу мне пролилась высота бездонного неба. Я все помню. Прежде всего бессилие свое перед небом, прежде всего усилие смотреть в себя. Я все помню. Совести рассвет. Рассвет любви в жестоких глазах. Когда безжалостное время выдавливало мне мозг, как глину. Я все помню. Степей первозданность. Орлов клекотанье. Удушливое страданье, когда возвратился мой властелин, мой воин, султан на щите боевом. И вместе с ним меня, молодую, живьем похоронили. Боги не заступились. Молчали сыновья. Я все помню. Султанские гаремы. Гром неутихающих дум кобзаря. Рев и стон днепровских порогов. Крюки между ребер. И чащи калины, так щедро налитые казачьей кровью, что уже ни капельки нельзя долить. Я все помню, я с вами была. А судьба не шелком прикасалась к телу. На всю жизнь — лишь рабский халат, грубый и смердящий. Ибо так хотела я сама! Не надо мне ни счастья, ни утешенья. Для них, для сыновей моих — все дни мои. Я все помню. И то, как молчала, молчала, молчала, молчаньем палачей донимала. Земля моя родная, от тебя не отреклась хрупкая девчонка золотоволосая. Лишь маме моей не говори, пожалей… Проходят годы, я живу, я раскована. Да не зарастают в сердце моем кровоточащие раны искупления.

Август. Где-то давно уже отцвели черешни. Говорят мне будущего люди: «Когда мы будем идти, преодолевая наши дороги в будущее, — тебя с нами не будет…» Не верю. Стрела долетит до цели. Нельзя ей упасть. Нельзя свернуть с пути. Я с вами буду идти, я верная и сильная. Я помогу вам в дни печали и трудностей. Что знала я, дети, о ваших путях? Но сердце говорит (а сердце правдивое), что судьба суждена вам, дети, удивительная. И будет счастливым великий поход. Я с вами — сквозь тернии до звезд золотых — буду идти вечно, потому что не смогу не идти. Дойдем — так подсказывает мне сердце. А сердце все знает [45].

Султан не оживал, но и не был мертв, как упорно твердил его главный врач Рамадан. Был слишком осторожным, чтобы сразу сказать страшную правду. Роксолана пошла в помещение куббеалты [46], позвала туда великого визиря и Баязида. Кизляр-аге Ибрагиму, чтобы не торчал у входа по привычке, велела приносить им вести о султане. Баязид рвался взглянуть на отца, но она не отпускала его от себя. Казалось, отпустит и уже не увидит живым.

Сидели до самого рассвета, молчали, ждали. Чего?

— Может, созвать диван? — несмело спросил осторожный Ахмед-паша.

— Зачем? — холодно взглянула на него Роксолана. — Это сделает султан. Может, новый.

— Пусть всемогущий Аллах дарует жизнь великому султану Сулейману, — пробормотал садразам.

— А если его величество падишах поставит престол своего царственного существования в просторах вечного рая? — жестоко молвила Роксолана. — И если султаном станет шах-заде Селим, а его великим визирем будет назван презренный Мехмед Соколлу, этот убийца моего сына Мехмеда, виновник множества раздоров, грабитель и отступник? Что случится с вами, почтенный Ахмед-паша?

— Ваше величество, — испуганно оглядываясь по сторонам, прошептал осторожный царедворец, — что я должен сделать? Вы советуете убрать этого босняка?

В ответ она прочла из стихотворения Муханнабби:

Утро не принесло им ничего, день также. Они выходили из куббеалты только по нужде. Про сон забыли, еду им носили с султанских кухонь прямо в зал заседаний дивана. Вести были неутешительные. Султан был словно бы и живой, но в сознание не приходил, значит, существовал и не существовал. Эта неопределенность не давала возможности прибегнуть к решительным действиям, тем временем Роксолана должна была сломить нерешительность Ахмед-паши. Не героизм, не благородство и не коварство, а только отчаяние толкнуло ее на заговор против султана. Не могла смириться с мыслью, что султаном станет Селим, а не ее любимый Баязид. Селим равнодушен, а все равнодушные жестоки. Он исполнит кровавый закон Фатиха, убьет своего брата и всех его маленьких сыновей, и у него не дрогнет сердце. А Баязид послушает несчастную мать. Он не убивал бы своего брата, даже став султаном. У него доброе сердце. Даже собаки чувствуют его доброту и всегда бегут за ним целыми стаями, стоит лишь ему выехать на улицы Стамбула.

Ахмед-паша пугливо шептал:

— А воля великого султана?

— Она могла бы еще измениться, если бы не такая внезапная смерть его величества. Эта смерть может принести неисчислимые страдания для всех. Я уже вижу кровь, которая течет между тюрбанами и бородами. И вашу, садразам, кровь тоже. Разве она вас не пугает?

Но Ахмед-паша колебался, допытывался, канючил. Если шах-заде Баязид станет султаном, то что же тогда будет с шах-заде Селимом? Она насмешливо поднимала брови на этого человека, терпеливо объясняла ему. Речь идет прежде всего о нем самом. О том, чтобы он и дальше оставался великим визирем. Это возможно только тогда, когда будет упразднен навсегда Соколлу и когда Баязид станет султаном. Шах-заде Селима тем временем нужно будет отправить под надежной охраной (чтобы ему никто не причинил зла) в летний султанский дворец на Босфоре. Рустем-паша? Он дамат, этого достаточно. Отныне она уже не султанша, а валиде. И не султан над нею, как было до сих пор, а она над султаном, потому что он ее сын, а она его мать. Она равнодушна к власти, но благополучие государства и всех земель и люда в них превыше всего.

Так прошли еще день и ночь. А перед началом следующего дня явился главный султанский врач Рамадан и сообщил:

— Великий падишах вернулся к жизни!

— Неправда, — тихо промолвила Роксолана, чувствуя, как миры обрушиваются на нее, хороня ее маленькое тело под своими обломками. Этого не может быть!

— Султан попросил пить и спросил о вас, ваше величество.

Она долго сидела, оцепенев, потом сказала:

— Султан уже не может возвратиться к жизни. Слышите? Его следует считать мертвым!

Встала и направилась к выходу из куббеалты. На пороге остановилась, подозвала к себе Баязида, торопливо зашептала ему в лицо:

— Бери своих людей и мчись к тому самозванцу. Привезешь его голову султану, будешь помилован. Не медли, пока еще можешь выйти за ворота Топкапы и Стамбула. О, если бы у тебя тоже был двойник! Послать двойника к двойнику, и пусть бьются. Но выхода нет, должен ехать сам.

— А вы, ваше величество? — испугался он за нее.

— Останусь здесь. Защищать твою жизнь. И свою.

Он ухватил мать за руки.

— Как же? Как?

— Так, как делала это до сих пор. Ибо нужна детям только в муках моих.

Ахмед-паша начисто растерялся. Попробовал было задержать возле себя Рамадана, якобы расспрашивал о состоянии здоровья падишаха, а сам надеялся, что без мудрого араба все там произойдет само собой и султан покинет этот мир окончательно. Однако и задерживать слишком долго врача не решался, чтобы не догадались о его преступном намерении, в особенности если учесть, что громадный кизляр-ага, проводив султаншу в ее покои, посматривал на садразама без особого доброжелательства в босняцких глазищах. Был точно таким же босняком, как и Мехмед Соколлу. От этих людей не жди милосердия.

Наконец великий визирь принял решение сам пойти в султанские покои, чтобы приветствовать, если представится такая возможность, его величество падишаха с выздоровлением и немедленно разослать гонцов по столице с благой вестью.

Его никто не задерживал, а он не задерживал больше возле себя султанского врача.

И еще прошло три дня и три ночи после того, как султан раскрыл глаза и спросил о Хасеки. Она не пришла к нему, и он больше не звал ее, хотя смерть и отступила от него окончательно. Был ли он еще слишком немощным или уже почуял ее измену? Может, теперь думает над тем, как покарать ее? Однако легко судить измену государственную, но как судить измену людскую? И кто бы мог ему раскрыть ее неверность?

Сожалела, что нет рядом с нею преданного Гасана. Тот бы принес ей все вести, добрые и злые, а при необходимости защитил бы ее от опасности, и если б оказалось, что и он бессилен, то хотя бы своевременно предупредил ее. Но теперь она должна была полагаться только на собственные силы и на счастливую судьбу.

Ничто на свете не может затеряться, только порой бывает трудно его найти. Вот так сохранился в людской сумятице Топкапы евнух Кучук, тот самый жалкий поваренок, которого двадцать лет назад поймали на Босфоре с крадеными баранами и поставили ночью перед беспощадными глазами великого визиря Ибрагима. Давно уже исчезла даже память о некогда всемогущем греке, сколько погибло людей прекрасных, ценных, благородных, разрушались города, порабощались целые земли, уничтожались государства большие и малые, а этот жалкий людской огрызок не затерялся и не растерялся, не исчез, не стал жертвой жестокости, царившей повсюду, а, как и прежде, жил в недрах султанского дворца, пережил все, выжил, как червяк в яблоке, держался крепко, как клещ в овечьей шерсти. Сказать, что Кучук выжил, — не сказать ничего. Если бы воскрес Ибрагим, свидетель величайшей покорности и униженности Кучука, он никогда бы не узнал того маленького замызганного евнуха в нынешнем поваре великого визиря, холеном, обмотанном шелками, вычищенном и надушенном, будто султанская одалиска. Теперь в запутанной иерархии султанских кухонь над Кучуком стояли только мюшерифы — вельможные надзиратели этих сладких адов и блюстители султанского здоровья. Все остальное было ниже Кучука, подчинялось ему, прислуживало, послушно выполняло его веления, капризы и пожелания. Будто настоящий паша, степенно ходил Кучук между своими подчиненными, поучал, какими должны быть те, кто готовит пищу для высочайших особ империи, — чистыми и опрятными, с головами бритыми, руками вымытыми, ногтями остриженными, трезвыми, не сварливыми, покорными, быстрыми, рачительными, хорошо знать вкус, потребности всех тех, кто выше. Еда для человека то же самое, что и речь. Словом можешь пробиться сквозь крепчайшие стены, куда не пробьется никакое войско, точно так же через желудок можно добраться до сердца даже такого человека, который и сам не знает, что у него есть сердце. Коржик с медом может сделать ласковым даже янычара. Кучук благодарил случай, который привел его на султанские кухни и там оставил, а еще благодарен он был той случайной ночи, которая началась когда-то для него смертельным ужасом, но обернулась неожиданной тайной властью над всем, что видел и слышал.

Тогда он перепугался неистовости Ибрагима. Когда же его отпустили, когда оглянулся он вокруг, а потом, после смерти великого визиря, оглянулся еще раз, то понял, что в этом жестоком мире могут выжить, уцелеть только люди неистовые. Повсюду идет ожесточенная, смертельная борьба: между Богом и дьяволом, между мужем и женой, между властителями и подчиненными, между благородным и подлым — и всюду побежденные, поверженные, уничтоженные, растоптанные, а над ними те, кто умеет урвать для себя, кто умеет кусаться, бить и идти по трупам, торжествовать победу.

Кучук понимал, что никогда не сможет быть победителем. Но жертвой он тоже не хотел быть, тем более что ему казалось, будто он стоит у истоков жизни, если считать, что жизнь в самом деле начинается у котлов, в которых варится плов.

Так что же оставалось делать этому ничтожному человеку? Снова пришел на помощь случай, подсказавший: держаться середины, быть ни тем, ни другим, стать пристальным наблюдателем ожесточенной борьбы, что идет вокруг, прислушиваться, выслеживать, улавливать самое сокровенное, упорно собирать, как собирает пчела нектар, и нести своему повелителю. Великий визирь Ибрагим сказал в памятную ночь: выслеживать султанскую любимицу Хуррем и все о ней — в его собственные уши.

У Кучука в ту ночь не было выбора. Либо соглашаться, либо смерть. Если бы не тот несчастный случай, который поставил жалкого раба перед всемогущим садразамом, Кучук так и прожил бы в своей рабской незаметности, не причиняя никому ни добра, ни зла. Но речь шла о его собственной жизни. Никого нельзя упрекать в нелюбви к виселице. У таких, как Кучук, в жизни не было другой цели, кроме самосохранения. Потому они легко прощают тем, кто обижает их, точно так же, как забывают о добродетели. Такие рабы не бывают ни мстительными, ни благодарными. Они равнодушные, никакие. Если бы Кучука спросили, любит ли он султана и султаншу, он поклялся бы Аллахом, что любит их больше, чем всех остальных людей и даже весь мир. Одновременно собственный мизинец на ноге Кучук любил больше, чем всех султанов бывших и будущих. Ненавидел ли он Роксолану? Смешной вопрос. Почему бы он должен был ее ненавидеть? Тем более что была тогда почти такой же рабыней, как и он сам. Ну, правда, стояла ближе к султану. Может, помнила свое происхождение лучше, чем Кучук, который не знал о себе ничего, кроме смутных воспоминаний о какой-то далекой земле, и об овцах и горах, и о колокольчике в овечьей отаре «тронь-тронь», даже за душу берет, и море бьется о скалы, размывает берега, и сыплются камни, и пыль стоит водяная и каменная. Вот и все. Еще помнил боль. Как сжалось когда-то сердце от боли, так уже и не отпускало. Но при чем здесь Роксолана? Ее вины в его несчастье не было никакой.

Однако случай указал ему именно на Роксолану. И Кучук подчинился случайности. Незаметно собирал о Хуррем все, что мог собрать. Подкладывал евнухам более жирные куски, вызывал на шутки, на сплетни, пересуды, злобствования. Готов был бежать к тому сказочному колодцу, где сидят два заточенных злых ангела Харут и Марут и обучают людей магии и колдовству. Свалить на худенькие плечи султанской любимицы все чары, все странное, все злое и непостижимое! Обвинить ее во всех грехах, и чем больше он принесет Ибрагиму таких обвинений, тем свободнее, раскованнее и более властно будет чувствовать себя. Вкус власти. Власть, даже таинственная, и та привлекает. Если в мире господствуют неистовые, а он не может проявить свое неистовство откровенно, — что ж, он изберет неистовство тихое, скрытое, затаенное, и еще неизвестно, чье окажется более сильным.

И снова случай, дикий, бессмысленный, страшный: великий визирь Ибрагим был убит, ни памяти о нем, ни воспоминаний, а Кучук остался один, без повелителя и покровителя, и не знал теперь, вести ли ему и дальше свою подлую слежку за Роксоланой или потихоньку притаиться среди гигантских медных котлов султанской кухни и жить так, как жил до той ночи, когда привели его к садразаму. Вспоминал о своей прежней жизни и тяжко вздыхал. Как все придворные, старался тогда удержаться среди живых и мертвых и был счастлив. Но тогда еще не познал вкуса власти, теперь уже был отравлен ее колдовским зельем и с ужасом чувствовал: навсегда, навеки. Правда, на первых порах после смерти Ибрагима жил не столько ощущением тайной власти над жизнью Хуррем, сколько страхом: а что, если великий визирь еще кому-нибудь велел принимать доносы маленького султанского поваренка и тот неизвестный в любой миг появится и крикнет: «Выкладывай-ка, что имеешь, презренный подонок, сын свиньи и собаки!» Как сказано: «Поистине господь твой быстр в наказании».

И вот так, ежедневно и ежечасно ожидая того, кому Ибрагим передал его падшую душу, Кучук продолжал выслеживать и вынюхивать, собирать по крохам все, что мог собрать о Роксолане: что ела, как спала, что сказала, как ходила, как одевалась, с кем говорила, кому улыбалась, о чем подумала и что надумала. Окна в гареме были двойными, с такими широкими промежутками между разноцветными стеклами, что там могли залегать евнухи, подглядывая и подслушивая, оставаясь невидимыми и неведомыми. Всю добычу евнухи должны были относить повелителю кизляр-аге, но кто же мог знать, все ли принесено, все ли сказано, потому Кучук за жирный кусок всегда мог купить себе утаенное от кизляр-аги, от самого султана и наслаждался своим знанием, своей безнаказанностью и скрытой властью.

Живя под постоянным страхом и осознанием тайной власти над султаншей, ожидая и не имея сил дождаться угрожающего посланца от мертвого Ибрагима, Кучук постепенно начинал ненавидеть Хуррем. Первые свои доносы на нее он делал равнодушно, не испытывая никаких чувств к султанше, даже не завидуя ей, как другие, сам не веря ни в ее колдовство, ни в ее коварство. Но чем дальше, тем больше проникался теперь тупой и тяжкой ненавистью к этой неприступной женщине, считая, что все его несчастья начались по ее вине и нынешнее его угрожающее состояние — это тоже ее вина. Холодная и терпеливая ненависть переживает любую другую страсть. Кучук давно уже понял, что никто не придет по его душу, потому что Ибрагим, судя по всему, никому не сказал о своем доносчике с султанских кухонь; уже сменился после грека и один великий визирь, и второй, и третий, и, как началось это еще при Ибрагиме, Кучук готовил для них пищу и сам следил, как подается она садразаму, уже смеялся над прежними своими страхами и часто, запершись в своем закутке, выкладывал перед собой белый бараний череп, насмешливо обращаясь к нему: «Ох, Ибрагим, Ибрагим, минуло твое мясо! Глаза твои выскочили, уши твои отрезаны, осталась одна лишь кость!» Должен был еще добавить: «Когда-то и с нами такое будет!», но тут же прерывал свою речь. Пусть умирает кто угодно, а он будет жить, он хочет жить! Продолжал подслушивать, собирать сплетни, наветы, с годами добился такого совершенства в своем проклятом ремесле слежки и накопления тайн, что чувствовал себя чуть ли не всемогущим, зная обо всех все скрытое и открытое, без конца повторял про себя 59-й стих из шестой суры Корана. «У него — ключи тайного; знает их только он. Знает он, что на суше и на море; лист падает только с его ведома, и нет зерна во мраке земли, нет свежего или сухого, чего не было бы в книге ясной».

Некоторое время Кучук наслаждался скрытым состязанием с людьми Гасан-аги, которые собирали отовсюду вести, чтобы нести их султанше, не ведая, что в огромном пространстве Топкапы живет маленький, незаметный ахчи-уста, который тихо, но упорно собирает вести о султанше. Зачем? Для кого, для какой надобности? Теперь уже не знал и сам. Наслаждался своей тайной, потом почувствовал какое-то словно бы беспокойство, затем наступила обескураженность, а с течением времени пришла настоящая болезнь. Все, что попадает в человека, должно усваиваться, превращаться, оставлять после себя поживу, а ненужное должно удаляться, иначе смерть.

Кучук с ужасом осознал, что он только собирает, пряча в себе, собирает уже долгие годы, ни с кем не делясь, нагромождает в своей памяти словно бы для самого себя, для собственной утехи, в безбрежной гордыне своей сравнивая себя с самим Аллахом: «Не постигают его взоры, а он постигает взоры…» Много лет неразумно гордился он тем, что выслеживает каждый шаг могущественнейшей женщины в империи, наслаждался от мысли о своей исключительности, о своей неповторимости, о своем превосходстве. Живился вестями редкостными, особенными, отбрасывая общедоступное, точно так же как султан и вельможи позволяют себе есть мясо, жаренное на огне, потому что оно обладает более изысканным вкусом, хотя и теряет половину своей ценности. А вареное мясо, хотя и сохраняет в себе все свои питательные качества, испокон веков считалось едой рабов и черного люда. Вот почему он отдавал предпочтение жареному, опаленному диким огнем тайных знаний, и с жадностью пополнял их запасы, не зная ни меры, ни передышки.

Но ни от чего не освобождался Кучук, ничего не сгорало, все оседало в нем, как камень, как свинец, отравляло, душило, разило нечистотами, дымилось, клубилось адским дымом. Накопленные в нем доносы рвались наружу, как вырывается из человека все лишнее и ненужное. И чувствовал он уже себя будто неживым, несуществующим. С тоской посматривал на своих помощников по кухне, завидовал их спокойствию и беззаботности. Внешне жизнь была для него цепью томительных обязанностей, опостылевшего повседневного труда, а на самом деле каким же все это казалось благородным в сравнении с тем, что творилось в его падшей душе!

Может, так и скончался бы этот человек, собственно и не зародившись для жизни и мира в своей бессмысленной затаенности и бесцельной преступности, если бы не случай с султаном Сулейманом во время пышной встречи, подготовленной ему султаншей и их зятем Рустем-пашой.

Султан лежал без сознания в своих покоях, может, даже мертвый, султанша с сыном Баязидом и великим визирем Ахмед-пашой заперлись в куббеалты и никого туда не пускали, хотя все догадывались: советуется с сыном и садразамом, как захватить власть, кого устранить, кому снять голову, на кого положиться, кому не верить.

Но какие бы тайны ни были у людей и какими бы высокими делами ни были заняты эти люди, вечно не будут сидеть они без еды, вынуждены будут допустить к себе тех, кто должен их накормить, — так Кучук по праву ахчи-уста великого визиря все же пробрался в куббеалты вместе с подносчиками яств и напитков, распоряжался там, покрикивал на своих помощников, выказывал почтительность к высоким лицам, перед которыми оказался, и хотя не раз был с позором изгнан Баязидом, все же улавливал то слово, то взгляд, то даже молчание и, добавляя из своих неиссякаемых запасов тайных слежек, подозрений и подлостей, уже не сомневался: «Заговор». Собственно, он не слышал ни единого слова. И никто из евнухов не мог прийти ему на помощь. Потянул носом в куббеалты — вот и все его знания. Но разве дьявол не знает о Боге во сто крат больше, чем все святые? Кучуку уже слышались слова, даже невымолвленные, из простого разговора Роксоланы и Ахмед-паши о садах Топкапы сами собой слагались слова угрожающе-преступные: «Нужно свалить старое дерево и посадить новое». Заговор, заговор! Ничто не существует, пока оно не названо. Кучук был уверен, что султанша плетет заговор против падишаха, сообщников не надо и искать, они рядом с нею, теперь следует только назвать это, раскрыть, донести его величеству — и раздвоенная жизнь Кучука найдет свое оправдание так же, как виновные найдут наконец свое наказание. Ведь сказано: «Вкусите же наказание…»

Еще ничего не зная, Кучук уже был уверен, что раскрыл заговор. Теперь надлежало немедленно сообщить об этом. Но кому? Султану? Султан лежит то ли жив, то ли мертв, ни единой живой души к нему не допускали. Тогда кому же? Куда кинуться? К великому муфтию? У того только молитвы и проклятия, а тут нужна сила. К шах-заде Селиму? Но пробьешься ли к нему и станет ли он тебя слушать, в особенности когда речь идет о его родной матери?

Кучук метался в молчаливом нетерпении. Не с кем посоветоваться, не у кого попросить помощи, а время летит, каждая минута несет ему либо поражение, либо победу, а он жаждал только победы. Иначе зачем же все его чуть ли не двадцатилетние страдания!

В отчаянии и безысходности Кучук кинулся к султанскому зятю Рустем-паше. Прислуживал ему целых десять лет, знал, как зол теперь дамат на Ахмед-пашу, который забрал у него государственную печать, решил сказать визирю не всю правду, а только половину — об Ахмед-паше, а уж там пусть как знает. Если все закончится лишь тем, что дамат столкнет Ахмед-пашу и снова станет садразамом, то и тогда он, Кучук, будет иметь свою выгоду, может, будет считаться довереннейшим человеком у султанского зятя.

Рустем-пашу Кучук нашел сразу. С другими визирями паша слонялся по Топкапы, надеясь, что будет допущен в куббеалты, поэтому когда столкнулся во втором дворе с незадачливым своим ахчиуста, мало и удивился.

Кучук кланялся до самой земли, чуть ли не ползал перед Рустем-пашой.

— Тебе чего? — хмуро спросил тот.

— Хочу внести в преславные уши весть.

— Весть? — удивился Рустем-паша. — Таких, как ты, шатается здесь знаешь сколько?

— Весть о государственной измене, — прошептал Кучук.

Рустем схватил его за ворот, поднял, с силой опустил на землю.

— О чем, о чем? А ну, говори до конца, но если врешь, то самым большим куском от тебя остануться уши.

Кучук зашептал ему об Ахмед-паше, об убийствах, которые должны быть. Об угрозе жизни султана. Об…

Султанский зять схватил своей могучей рукой ничтожного евнуха и поволок за собой.

— Будешь со мной, — бормотал Рустем, — будешь где я. Не ищи мертвых коней, чтобы снять с них подковы. Всякая птица из-за языка гибнет.

Потом неожиданно крикнул своим людям, которые его сопровождали:

— Взять этого ошметка и вырвать ему язык!

Так сомкнулись над ничтожным человеком все случайности, которые были и должны были быть, и похоронили его под своими обломками. Потому что в этой жизни нет ничего вероятнее смерти.

Роксолана окружила себя женщинами. Старыми, молодыми, важными, владетельными и просто без всякого значения. Пряталась между ними, обложилась ими, будто тучей, стояла на шаткой, колеблющейся туче, а могла бы стоять на туче, как вседержитель.

Но султан ожил, вся сила стекалась к нему, притаившийся мир лежал на его ладони, и снова эта ладонь должна была обернуться для Роксоланы ладонью судьбы.

Целый день провела в садах Топкапы. Те, что под гаремом, что смотрели на Золотой Рог, на Стамбул. Розово-синий город и пепельные громады мечетей над ними — Баязид, Фатих, Селим, а между Баязидом и Фатихом холм Сулеймание, крупнейшей из всех джамий, которая словно бы возвышается, раскрыливается над Стамбулом, взлетает в небо, и этот гигантский город, пепельно-синий, холмистый, будто спина дракона, тоже летит ниоткуда и никуда, и она, усевшись на жесткой спине, бугрящейся куполами мечетей, с вздымавшими ввысь шпилями минаретов, то розовых, будто детское личико, то необыкновенно белых, будто призраки, тоже летит, но падает и падает в сады гарема, туда, где кипарисы и платаны, туда, где железные и иудины деревья, деревья для печали, для рыданий, для отчаяния.

День не принес ей ничего. Султан ожил и молился в мечети за свое спасение. Молилась ли она? Только отцовской молитвой: «Ущедри зовущую со страхом. Ущедри…»

Султан не звал ее, может, и не вспоминал, может, и вовсе забыл, и все забыли. Даже кизляр-ага Ибрагим куда-то исчез, пропали все евнухи, не охраняли, не следили, скрылись все враз, так, будто говорили: «Беги! Вырывайся на свободу!». А где ее свобода, за какими стенами, просторами и бесконечностью времени?

Сидела в своих мраморных, раззолоченных покоях, не спала до утра, не смежила даже век, невольно прислушивалась к каждому шороху, к журчанию воды в фонтане, к вскрикам своего исстрадавшегося сердца, утомленно посматривала на разметанные в черных настенных кругах золотые буквы священных надписей, трепетавших, как птицы в окнах. И сердце у нее в груди трепетало так же в ожидании неминуемого.

Почему никто не шел к ней? Куда-то исчез великий визирь Ахмед-паша, пропал кизляр-ага, и молчит, тяжко молчит Сулейман. Уже узнал, что хотела его смерти? Но, видит бог, не убивала его и не посылала убийц, потому что лежал мертвый. А разве можно желать смерти для мертвого?

На рассвете неожиданно пришел вдруг зять Рустем. Скребся в двери, как пес, изгнанный хозяином, втиснулся на белые ковры приемного покоя султанши, понурый больше, чем всегда, лицо под черной бородой было синюшное, будто у утопленника.

— Что это с тобой? — вяло поинтересовалась Роксолана.

— Ваше величество, я снова великий визирь.

— И так рано прибежал похвалиться?

— Ваше величество…

— Какой же ценой? Кого-нибудь убил?

— Если бы…

Она посмотрела на него внимательнее. Слишком хорошо знала этого человека, к которому когда-то была благосклонной, потом возненавидела его, в дальнейшем снова вынуждена была ему покровительствовать, чтобы снова охладеть, может, и навсегда.

— Ага, — сказала, не скрывая злорадства, — уже знаю: должен кого-то убить. Может, меня? Потому и прибежал на рассвете. Не мог дождаться утра.

Рустем упал на колени, тупо мыча, пополз к ней по ковру.

— Ваше величество! Мама!

Роксолана брезгливо отодвинулась от своего зятя.

— Какая же я тебе мать?! Хочешь напомнить, что отдала тебе свою дочь? Так знай же — не я отдала Михримах, а султан. Убийца хотел иметь своим зятем тоже убийцу. Разве не ты убил Байду? А я если и имела еще после того какие-то надежды на твое очищение, то только потому, что у тебя славянская душа. Но теперь знай: человек может разговаривать на том же языке, что и ты, а быть величайшим преступником. Язык не имеет значения. А душа? Разве ее увидишь в человеке? Была слепой и теперь должна расплачиваться. Так зачем пришел — хвастать или убивать?

— Ваше величество, умоляю вас, выслушайте своего раба!..

В самом деле раб, и все здесь рабы, может, и сам султан тоже раб, только она свободна, потому что не поддавалась никому и ничему и не поддалась. Не боялась ни угроз, ни предсказаний. Когда солнце будет скручено, когда звезды облетят, и когда моря перельются, и когда зарытая живьем будет спрошена, за какой грех она была убита, — может, лишь тогда узнает душа ее, что приготовлено ей на этом свете. Но нет! Клянусь движущимися обратно, текущими и скрывающимися, и ночью, когда она темнеет, и зарей, когда она дышит, — буду бороться даже с безнадежностью, чтобы самой смерти навязать высокий смысл жизни, как зерно, которое умирает, чтобы жить снова и снова неистребимо, вечно.

— Кровь на тебя и на твоего султана падет, как листья на землю!

Сказала это или только подумала? Как бы там ни было, Рустем зашевелился неуклюже, готов был бы съежиться от ее взгляда и ее слов.

— Ваше величество! Моя ли в том вина? Слепым зеркал не продают. Пришел человек, сказал, донес.

— К кому пришел?

— Ко мне. К султанскому уху не был допущен. Ну, а без провожатого не дойдешь даже в ад.

— Выбрал тебя в провожатые?

— Ничтожный евнух с кухни. Я отправил его в ад. Но весть уже была во мне. Что я мог, ваше величество? Такое преступление. Измена. Я был благодарен Аллаху, что он избрал меня оружием. Если бы можно было знать! Сердце, как стеклянный дворец, лопнет — уже не склеишь.

Она поморщилась:

— Мог бы и не упоминать о своем сердце.

Но Рустем должен был выговориться, как будто надеялся очистить душу.

— Когда стоит большая мечеть, не надо молиться в малой. Я бросился к его величеству султану. Ведь тот подлый доносчик сказал, что заговор против падишаха затеял Ахмед-паша.

Заговор против падишаха. Заговор, заговор, заговор… Не надо было брать ей Ахмед-пашу. Не к каждому дереву прислонишься.

— И что же? — непроизвольно спросила зятя.

— Ахмед-паша попытался хитрить и тут. Поставленный перед султаном, взял всю вину на себя, упал на колени, молил о наказании и прощении. Мерзкие хитрости, как всегда у этого человека. Но когда спустили его в подземелье Топкапы, пришел туда сам падишах, и начали дробить этому хитрецу кости, Ахмед-паша выдал…

Рустем-паша умолк и начал вытирать пот на лице.

— Кого же выдал? Меня? — спокойно спросила Роксолана.

Рустем-паша молчал.

— Кого еще? — резко допытывалась она.

— Шах-заде Баязида, — шепотом ответил дамат.

— Больше никого?

— Больше никого, ваше величество.

— И тебя прислали убить меня?

— Я прибежал сам.

— Убить?

— Ваше величество, сказать!..

— Не испугался, что будешь наказан?

Он молчал и корчился на ковре.

— О Баязиде что знаешь? Не было никаких повелений?

— Не было.

— Хорошо. Береги Михримах. Может, хоть моя смерть поможет тебе.

— Ваше величество! Я помогу вам.

— Иди прочь! Сама встречу султана и его убийц.

— Ваше величество!..

— Иди!

Только теперь наконец могла признать, что осталась одна на всем белом свете. Еще день-два тому назад ей казалось, что может стать всемогущей и осуществить все, о чем думалось и не думалось, и ничто уже не стояло на пути, но ниоткуда не было и помощи. Двое сыновей, которые остались в живых, ей уже не принадлежали. Один должен был спасаться от гнева падишаха, другой равнодушно ждал трона. Она звала своих мертвых сыновей, а они отвечали ей молчанием. Еще вчера верила, что она единственное зрячее и разумное существо среди окружающего ее озверения, не подвластного разуму, заполоненного преступными инстинктами, но — о ужас! — теперь должна была убедиться, что какая-то неведомая сила гонит ее к гибели, точно так же, как и тех зверей, — зрелище жалкое и унизительное.

Перебирала годы, проведенные в неволе, в золотой клетке султанского дворца, видела себя несчастной девушкой, которая пыталась пением и танцами отгородиться от ужасов жизни, покорив молодого султана своей игрой и привлекательностью. Потом стала отборной самкой, которая каждый год дарила падишаху по сыну и стлалась на зеленых покрывалах его ложа, будто молодая трава, которую топчут и топчут с безжалостным наслаждением. Наконец мудрость, которая всегда была с нею, мудрость, посеянная еще в родительском доме, восторжествовала и начала давать щедрые плоды, а плоды мудрости бывают и сладкие, и горькие. Ей выпало испить до дна чашу горечи. Что ж, она не испугается, не отступит. По ночам мы блуждаем по кругу и сгораем в собственном пламени. Проклинать врагов? «Да исчезнут, как вода протекающая… Да исчезнут, как распускающаяся улитка; да не видят солнца, как выкидыш женщины». А что проклятье? Ветер, который летит и не возвращается. Она и сама теперь как дуновение ветра, как всплеск мысли во тьме небытия — не станет ее, а мысль будет жить, будет биться, взлетать над всем сущим на невидимых крыльях ее страданий и любви ее сердца.

Неожиданно для самой себя Роксолана хлопнула в ладоши и служанке, которая появилась в покое, велела принести письменный прибор. Потом тут же забыла о своем велении, долго купалась в теплой розовой воде, разглаживала перед зеркалами еле заметные морщинки в уголках глаз, медленно водила ладонями по своим шелковистым бедрам, любовалась стройными, крепкими ногами. Постарайся обрести ноги, которые помогли бы тебе спастись в день Страшного суда. Смех и грех! Неужели она должна умереть еще сегодня? И больше не будет жить это тело, словно гиацинт из одиноких султанских снов; и это лоно, словно топаз огненный; и эти глаза, словно сапфиры немощи и боли; и эти уста, словно холодный рубин? Зато освободится ее душа, вознесется, словно бриллиант, что был брошен в грязь улиц и дорог, а потом поднят оттуда рукой высочайшей. Слышишь, султан? Разводи костры, чтобы высушить свои барабаны, промокшие от слез, пролитых по убитым тобою, слез женских и детских, слез земли, неба и самого Бога! И я тоже сгорю на этих кострах, и только наша любовь, пережив все твои преступления, посетит нас во тьме наших могил!

Горько улыбаясь, шептала Роксолана слова древнего арабского поэта: «О друзья! Видали ль вы когда-нибудь в жизни жертву, которая плакала бы от любви к убийце? Мы оба плакали или готовы были заплакать от любви друг к другу, и ее слеза скатилась раньше, чем моя».

Только теперь вспомнила о своем намерении написать султану и испугалась, что не успеет. Разбрызгивая воду, оставляя на мраморном разноцветном полу мокрые следы маленьких, узких ног, отстраняя служанок, которые бросились ее вытирать, нагая выскочила из купальни, съежилась на диванчике в своем обновленном зодчим Синаном покое (перед смертью, перед смертью!), отправляя свободной левой рукой сладкие орешки в рот, начала торопливо писать, не заботясь о стройности слога, лишь бы только сказать мрачному человеку в золотой чешуе все, что она хочет ему сказать. В этих словах изливался весь ее дух, который утончался, обострялся и закалялся в противоборстве с величайшим врагом ее жизни, с врагом, которого слепая рука судьбы сделала ее самым близким человеком:

Долго сидела, уставившись в лист лиловой бумаги, испещренный ее почерком. И это ее отмщение? За обиды собственные, земли своей и всего мира? А какое ей дело до мира и какое дело миру до нее? Была женщиной, а женщине для полного счастья необходимо хотя бы иногда почувствовать слабость и беззащитность. Хотя бы перед лицом смерти. Взяла калам, дописала внизу: «Я хотела укрыться от солнца в тени золотого облака, но холодный ветер отогнал облако. Ваша несчастная Хуррем Хасеки».

Как была, нагая побежала к двери. Мертвые сраму не имут.

— Ибрагим!

Кизляр-ага стоял там. Уже стерег султаншу, чтоб не исчезла. Пусть глотнут шербет мести из чаши нашего могущества.

— Войди! — велела султанша кизляр-аге.

Даже главный евнух вынужден был закрыть глаза от ослепительного сияния тела Роксоланы. Не осмеливался взглянуть на то, на что никто на смел взглянуть, не рискуя потерять голову.

Она запечатала письмо своей печатью, вложила в руку кизляраги.

— Отнеси его величеству падишаху! И не мешкай! Я хочу быть еще живой, пока султан будет читать это.

Ибрагим молча поклонился. Будто не услышал ее последних слов или же не хотел заверять султаншу, что ей ничто не угрожает. Подметая ковер своей широкой одеждой, вышел из покоя.

Она оцепенело стояла на том месте, где отдала Ибрагиму свое письмо. Отдала все, что имела. Мир кончался для нее. Вот так заканчивается мир. Как молился ее отец в великий четверг на Страстной неделе? «Да молчит всякая плоть человечья, и да стоит со страхом и трепетом, и ничтоже земное в себе да не помышляет…»

А солнце, поднявшись над Босфором, рассыпало золотые брызги по ту сторону разноцветных окон, и Роксолана невольно повернулась лицом туда, и далекая, еще с детства улыбка появилась на ее побледневших устах. Внезапно отцовская церковь приплыла к ней из дальней дали, и смех прокатился по церкви, и задрожала золотая паутина в дальних углах, куда едва проникали слабые огоньки свечей, и сердце ее рванулось из груди — жить! Сердце, как ребенок, хочет всего, что видит, а видит оно жизнь. Солнце, небо, деревья и птицы на ветвях, даже этот холодный мрамор — все это жизнь. Неужели же не для нее и почему не для нее?

А к жизни был лишь короткий дворцовый проход. От покоев Роксоланы до пышных покоев Сулеймана.

Сулейман сидел в своем просторном помещении, вслушивался в журчание воды в мраморных узорах трехступенчатого фонтана, смотрел на положенные на колени свои старые большие ладони, удивляясь и ужасаясь одновременно, как они безнадежно пусты. Добыл столько земли, а единственной женщины не мог удержать. Перед глазами у него простиралась зеленая и холодная земля без ветров и без солнца, лунное сияние, вспышки зарниц, грозы, утренние росы — все это он помнил, как помнил мутные, ленивые славянские реки, болота и острова, всегда слишком узкие мосты, зайца, перебежавшего ему дорогу перед переправой, бесконечные дожди. Какие дожди он вынес! Потоки и потопы, конец света, захлебывался в этих дождях, как малое дитя в купели, как захлебываются словами неискренности косноязычные придворные поэты, содрогался от холодных прикосновений воды, но каждый раз согревался мыслью о женщине, которая ждет его где-то в столице, мечтал положить свою голову на ее грудь, напоминавшую ему двух теплых белых голубей.

Теперь, одержимый первозданным ощущением своей неограниченной власти, должен был метаться между величием и безумством, отбросив свою любовь к этой женщине, забыв о чувствах, которые уже давно не подают голоса и не освещают ему темный путь, который надлежит пройти. Путь к жизни или к смерти?

Он никогда не давал жизни, а только смерть, привык делать это спокойно, равнодушно, ему казалось, что смертью он совершенствует жизнь, очищает ее и освобождает для высших целей, ибо лучше иметь своими подчиненными трупы, чем живых неверных. Теперь должен был выбирать между жизнью и смертью. Держал в руках меч и закон и не видел спасения. Меч и закон. Измена карается мечом. Отрубить голову и выставить ее перед Баб-и-Кулели, а тело спустить по каменному колодцу в Босфор, в ад. Потому что за попытку покушения на султана, лишить его жизни — только закон и меч. Сына он казнить не может, это сделает его брат, когда станет султаном и исполнит закон Фатиха. Но эту женщину, которая прожила как избранница судьбы, не имея на то никаких заслуг, он должен покарать, потому что она замахнулась на престол.

Когда из уст презренного предателя Ахмед-паши упало имя Хуррем, Сулейман не поверил, а потом обрадовался и поскорее дал знак своим дильсизам навеки заткнуть глотку этому ничтожному доносчику. А вдруг передумает и откажется от своих слов! И испортит султану радость от того, что наконец перед ним настоящий враг. Шах избегал стычек, скрываясь в своих горах. Папы умирали один за другим и только сотрясали воздух проклятиями, которые не долетали до султана. Император Карл, обессилев в противоборстве с падишахом, отдал Испанию сыну Филиппу, а императорскую корону мелочному Фердинанду. Польский король трусливо ежился при одном имени Сулеймана. Царь московский Иван? Был слишком далеко. До конца жизни не дойдет сюда, даже если бы и захотел это сделать. Без врагов же человеку не жить, а могущественному властелину тем более. И, наконец, у него был враг настоящий, преданный, такой близкий, что их не разделяло даже дыхание.

Его Хуррем, его Хасеки — враг. Изменница. Покусилась на его жизнь. Хотела его смерти.

За смерть — только смерть. Она будет казнена вот здесь, на четырехугольном кожаном коврике, разостланном на роскошных султанских коврах. Виртуознейший палач империи срубит ей голову быстро, умело, без боли, тайна будет соблюдена, никто не будет видеть и знать, голову не выставят перед воротами Соук-чешме, тело предадут земле, не сожгут, не бросят стервятникам. Так восторжествует закон и меч.

Спокойно, с холодным сердцем Сулейман обдумывал все, что должен сделать. Пользовался султанским правом и привилегией размышлять даже тогда, когда решение уже принято. Да, он ублаготворит закон и меч. А что же ему остается? Перебирать свои одинокие старческие сны, считать капельки крови, которые вытекают у него по ночам из носа, слушать крик совы где-то за окнами? И никогда не засверкает ему бессмертная улыбка Хуррем, не зазвенит ее единственный голос, не зазвенит, не прозвучит. Машалла! Машалла! — ритуальное мусульманское восклицание. Буквально: чего желает Бог! Ни меч, ни закон не заменят любви. И ничто не заменит. Кто сказал, что он должен казнить единственное дорогое существо на земле? Кто сказал, что она виновна? Может, это он сам виновен? Пока ты султан, должен жить. Пусть умирают другие. Умер сам — сравнялся со всеми. Умирать султаны не имеют права. К тому же он не верил в преступные намерения Хуррем. Мог позволить себе роскошь верить только в то, во что хотел верить. А особенно потому, что все здесь было таким зыбким и неопределенным. Покушение на его жизнь? Но как можно покушаться на жизнь мертвого? Ведь он лежал мертвым день, и два, и три. Слышали о сговоре Хуррем и его самого младшего сына? Кто же?

Если и мог кто об этом слышать, так только единственный Аллах, всемогущий, милостивый и милосердный. А сказано ведь в книге книг: «О вы, которые уверовали! Поистине среди ваших жен и ваших детей есть враги вам, берегитесь же их! А если пропустите, и извините, и простите… то Аллах прощающ, милосерд!»

Вчера, молясь в Айя-Софии за свое воскрешение, султан еще не знал об измене Хуррем, поэтому не мог посоветоваться с великим муфтием Абусуудом. А если бы посоветовался? Этот ученый потомок ассирийцев был упрям, как пять тысячелетий истории. Он чесал бы свою бороду и упорно ссылался бы на шариат. А шариат — это справедливость, не знающая ни милосердия, ни пощады. Для спокойствия в государстве предатели должны быть уничтожены, так твердит шариат. И муфтий будет повторять эти слова, ибо над ними Аллах. Но ведь Аллах и над султаном? А что говорит Аллах? «Мы не возлагаем на душу ничего, кроме возможного для нее». Для его души невозможно убить Хуррем. Что это даст? Спокойствие в государстве? Но ведь закон не обеспечивает спокойствия, так как он не способен к размышлениям. Муфтий, как и закон, захочет только позора султану. Казнить такую женщину — позор пожизненный. Ее знал весь мир. Короли и королевы, прославленные художники и ученые, послы и путешественники, воины и простой люд. Разве можно убить такую женщину? Перед нею должен склониться даже закон! Его, Сулеймана, назвали Кануни, то есть Законодателем, — он упорно давал миру новые и новые законы, не предполагая, что может когда-нибудь стать их жертвой. Он добыл величие своими походами и своим разумом и знал, что первейший признак величия — покоряться закону, как покоряется ему простой смертный, хотя и знаешь, что закон не дает выбора. Но, как султан, он имел еще меч, а меч давал выбор. Он либо карает, либо покоится в ножнах. Кто помешает ему оставить свой меч в ножнах? Величие можно добыть и в любви. Недаром ведь прославленный итальянский художник сказал о нем: «У великого человека и любовь бывает великая, если его сердцем овладеет необычная женщина».

Он был несправедлив к своей Хуррем и жесток. На долгие годы оставлял ее в холодных стенах гарема. Равнодушно смотрел на смерть ее сыновей, утешая себя мыслью, что потомков для трона еще хватает. Не предотвращал ее старение, хотя и замечал, как изменялось ее лицо с течением лет. Там пожелтело, там пятнышко, там пересохшая кожа, там морщинка. Морщинку на лице любимой женщины не разгладит своими поцелуями даже миллион ангелов. Годы оставляли в ней жестокие свои следы, но он утешал себя тем, что Хуррем становится для него еще дороже, а тело словно бы еще более желанным, в нем исчезли дикость и несовершенство, и было оно словно бы райский подарок. Говорил ли он ей об этом, умел ли сказать подобные слова в своей султанской закостенелости?

Все отдавал своим законам и своим воинам. А его законы и его воины жили только тем, что ждали войны, ждали смертей. Пыль на лицах его воинов, на их оружии, в их глазах, в их душах. Серая пыль смерти, которой он хотел засыпать весь мир.

И его Хуррем, единственное живое существо в этом царстве небытия, неужели и она должна отдать свою жизнь?

Пытался представить ее. Знает ли она о его колебании между ее жизнью и смертью? Из золотых сумерек выплывало ее лицо, но было замкнутым, не обращалось к нему ни единой черточкой, не откликалось, не подавало признаков жизни. Как крепость, которую ты хочешь взять приступом, лицо замкнуло все ворота, убрало мосты, выставило непоколебимых защитников — твердость, незыблемость, и не заглянешь за валы, палисады и стены.

В этот миг Сулейман почему-то вспомнил каймакчи из Гянджи. Почему тогда, на рассвете, не отдал он Сулейману свой каймак, несмотря на то, что султан даровал ему жизнь?

Повез каймак от победителя и повелителя, а куда, кому? Неблагодарность. Все неблагодарны, может, потому так мало милосердия на свете.

Ох, как хотелось ему покорить Хуррем! Чтобы пришла сюда, упала к ногам, плакала и умоляла, умоляла и плакала, а он проявил бы свое великодушие, отомстил бы за измену великодушием, оставаясь твердо-неприступным, хотя и без привычного самодовольства, которое всегда испытывал от своего высокого положения. До конца доволен был лишь тогда, когда покорность выражали ему с величайшей старательностью, без какой бы то ни было изобретательности и, если так можно сказать, изысканности, а грубо, крикливо, почти дерзко. Жил среди дерзкой покорности и теперь удивлялся, почему эта женщина уперлась и замкнулась перед ним, как неприступная крепость. Почему? Как смеет? Разве не понимает, перед каким страшным выбором стоит он, ее повелитель и ее раб?

И не знал, что крепость открыла ворота и выпустила всадников на белых конях и золотые трубы, сверкнув в лучах солнца, заиграли радостный марш прощения и проклятия, проклятия и прощения.

Огромный кизляр-ага, втиснувшись боком в просторный султанский покой, поставил на восьмигранный столик перед падишахом золотое блюдо со свитком лиловой бумаги, опечатанной печатями Роксоланы, и исчез, как дух. Ночь смешалась с днем, а день с ночью. Сколько дней минуло с тех пор, как он заперся в своем одиночестве?

Сулейман протянул к свитку руку и испуганно отдернул. Снова протянул ее к столику, но рука налилась свинцом и не слушалась. Тогда он подался вперед всем телом, прижался к столику грудью, с трудом поднимая руки, дрожащими пальцами сорвал багровые печати и задохнулся, увидев знакомое письмо. Торопливый, гибкий, исполненный чувственности почерк, где каждая буква казалась ему всегда отсветом ее чарующей, покорной и вечно неуловимой души. Он преодолевал неоглядные просторы, и не было с ним никогда никого, кроме Бога, меча и скакуна, а потом прилетали эти письма, написанные гибким, торопливым почерком, и он становился богатейшим человеком на свете, и счастье его не имело пределов. И теперь, когда сидел и мучился от сознания своей жестокой старости, как сухой тополь, от которого нет ни тени, ни плода, и уже не ждал ниоткуда спасения, прилетело это послание с самым дорогим письмом, и вкус жизни возвратился к нему, хотя еще миг назад казалось, что уже не вернется никогда. Неужели он любил то, что она писала, больше, чем ее самое? Может, это только старость, когда уже не увидишь больше нежных изгибов и углублений на теле любимой женщины и угасшая страсть не прорвется в тебе, не вызовет из прошлого сладкую силу, не оглушит, как удар барабана, не заискрится в мозгу темной зарей жажды. Потому что уже и мечеть обрушилась, и михраб в ней не стоит [48].

Кинул взгляд на первую строчку письма, и то ли стон, то ли рычание вырвалось у него из груди.

Раньше его обжигал свет от нее, а теперь обожгла ненависть. Они взбирались на гору любви вместе, но когда достигли вершины, он остался стоять там неподвижно, а она соскользнула вниз.

Оставляла ли она ему надежду в своих словах? В отчаянии и стонах он пробирался сквозь жестокие строчки, надеясь на всплеск света, веря в великодушие Хуррем больше, чем в свое собственное.

И был вознагражден за веру и терпение, снова сверкнула ему ее бессмертная душа, ее доброта и милосердие:

Рушились стены дворца, содрогалась земля, море поглощало сушу, холод уже давно заливал его ледяными волнами, а тут ударил резкий свет, упала на него яркая звезда, прокатилась в нем и покатилась, ослепила, ошеломила, но одновременно и озарила в нем последнее зернышко живой жизни, которое еще могло прорасти над неизбежностью и временем и соединить небо и землю, как радуга.

Грузно поднявшись на ноги, укутываясь в свой широкий шелковый халат, даже не надев на ноги сафьянцы, босиком пошел по короткому проходу, ведшему к новым покоям Хасеки.

Никого он не встретил, все исчезло, замерло, притаилось, дрожало от нетерпения и разочарования. Султан шел к султанше один без судей и палачей, никого не призывал на помощь, не взял с собою даже меча или хотя бы ножа. Может, хотел удушить ее голыми руками?

Наверное, и Роксолана подумала то же самое, ибо, увидев султана с лихорадочным блеском в глазах, покачнулась ему навстречу так, будто подставляла под его цепкие холодные пальцы свою нежную шею.

А он, снова то ли стеная, то ли рыча, тяжко упал перед нею на колени, так что она даже отступила испуганно, и даже евнухи, притаившиеся в своих укрытиях за окнами Роксоланы, в ужасе закрывали глаза, чтобы не быть свидетелями зрелища, за которое каждый мог поплатиться головой. Никто ничего не видел, не слышал, не знал.

Роксолана смотрела на султана, видела его жилистую загорелую шею в широком воротнике халата, почему-то не могла оторвать взгляд от одной жилки, горбатой, будто всадник на коне, который в вечной поспешности скачет, скачет, не зная куда. Ей почему-то внезапно показалось, что жилка эта стала хрупкой — вот-вот надломится, развеется в прах и наконец остановит свой вечный бег.

И неожиданно ей стало жаль этого старого человека, и что-то заплакало в ней, подало голос милосердия и надежды. Как кукушка, которая кукует над орешником в сережках.

Захлебываясь от рыданий, Роксолана упала навстречу Сулейману, а он осторожно гладил ее теплые волосы и глухо бормотал стих Руми:

Дни были переполнены пустыми и мелкими церемониями. Моление в Айя-Софии. Посещение султаном и султаншей джамии Сулеймание, которую уже заканчивал Коджа Синан. Малые и большие переезды султанского двора то в летний дворец на Босфоре, то обратно в Топкапы. Придворные должны были заявлять о своем желании быть в свите Сулеймана, тогда султан сам просматривал списки и выбирал лишь тех, кого хотел взять с собой. И всюду должна была быть с ним Хуррем. Он словно бы хотел показать, как высоко ставит свою Хасеки, как прочно связаны они долгом, любовью, будущим. Ничего не случилось, ничего не было, все умерло в таинственной неприступности Топкапы. Целые сонмища дармоедов, окружавших султана, должны были убедиться в незыблемости трона, в постоянстве чувства падишаха, в твердости его намерений всегда защищать доброе имя султанши, которая стала как бы его второй сутью. Была с ним всюду. Должна была проявлять солидность, томилась во время бесконечных церемоний, смеялась вместе с султаном на открытых вечерах в Топкапы, которые устраивались после вечерней молитвы Сулеймана в Айя-Софии. Когда Сулейман приезжал с молитвы, двери в зал под куполами открывались и все придворные, вплоть до евнухов гарема, отталкивая друг друга, наперегонки бежали к низеньким столикам, чтобы занять место, да еще и протиснуться как можно ближе к падишаху. Сулейман с Роксоланой уже сидели за своим столиком и не без насмешливого удовольствия наблюдали за этой суетой.

Те, кто ждал смерти Роксоланы, первыми поверили в новое вознесение султанши и изо всех сил добивались ее милостей, обращаясь к ней с множеством мелких просьб, и она удовлетворяла их, словно бы для того, чтобы убедиться в своей силе. И делала это каждый раз через султана, испытывая его терпение, к Рустем-паше не обращалась ни разу — зять стал противен ей, может, и навсегда.

Каждое лето Стамбул задыхался без воды. Двенадцать сел снабжали столицу водой, и все было мало. Возле чешм всегда толпились водовозы, доставлявшие воду тем, кто им платил. Бедноту оттесняли и отгоняли султанские суёлджи. Воду перепродавали, ее воровали, потихоньку отвозили в свои сады, в огороды, ставили фонтаны для питья, тянули в собственные хамамы, пренебрегая законом, согласно которому для присоединения к главному стамбульскому водоводу Кирк-чешме нужно было разрешение самого султана. Стамбульские купцы пожаловались Роксолане на великого визиря Рустем-пашу, который забрал почти всю воду из Бедестана и тайком провел ее в сады своего дворца, поставленного на краю Ат-Мейдана.

Она пошла к султану и добилась, чтобы тот наложил на дамата сто тысяч акча выплаты за украденную воду.

Стамбул заговорил о справедливости Хасеки.

Два сирийских купца привезли в Стамбул янтарные зернышки, из которых изготовляли горячий напиток, имевший цвет и горячий дух тела черных невольниц. Напиток назывался кахве. Сирийцы открыли в Тахтакое кахве-хану, и народ повалил туда валом, так что муллы перепугались этого напитка и поскорее бросились с жалобой к шейх-уль-исламу. Абусууд издал фетву о запрещении нового напитка. Сирийцы, по совету мудрых людей, написали жалобу султанше, добавив к жалобе сумочку с кахве. Роксолана пригласила к себе Сулеймана и угостила его напитком.

— Что это? — спросил султан. — Я никогда не пил такого.

— А кто пил? — засмеялась Роксолана.

— Этот напиток возвращает человеку молодость.

— Я рада, что ваше величество так думает. К сожалению, великий муфтий запретил этот напиток.

— Запретил? Почему же я ничего не слыхал и не знаю?

— Вам никто не сказал. Шейх-уль-ислам в своей фетве ссылается на Коран. Но в Коране нет ни единого слова об этом напитке.

— Как он называется?

— Кахве.

— А из чего изготовляется?

— Обыкновенные зернышки с деревца, растущего в Аравии. Размолотые, варятся с водой. Что здесь недозволенного?

— В самом деле. Я подумаю.

Султан заставил великого муфтия отменить фетву. Кахвехане охватили пол-Стамбула, будто пожар. Вскоре их было уже около полусотни в Бейоглу, в Бешикташе и даже в султанском Стамбуле по эту сторону Золотого Рога.

От Фердинанда, который после добровольного отречения Карла стал императором, прибыл посланник, молодой фламандец Ожье Гизлен Бусбег. Привез богатые подарки султану и султанше, а еще надеялся поразить таинственного восточного властелина не столько подарками, сколько своими знаниями, потому что учился в лучших университетах Европы, много путешествовал, собирал древности, любил историю, искусство, разбирался во всем редкостном и необычайном.

Султан устроил пышный прием императорскому послу. Перед воротами Соук-чешме на огромном зеленом ковре был поставлен Золотой трон из диван-хане, и на троне сидел падишах в красно-золотом кафтане с отпашными рукавами для целования, свисавшими до самого ковра, а рядом с ним султанша Хасеки — голубое атласное платье в золотой сетке, шея, руки, голова залиты потоками бриллиантов и изумрудов, и глаза притаенно-зеленоватые, будто вся ее жизнь.

Справа от султана в белом с зеленым широченном халате стоял великий муфтий Абусууд, возле него, в зеленом, три главных имама империи. Слева, где сидела Роксолана, — в багряном с золотом кафтане великий визирь Рустем-паша и три визиря дивана. За троном среди семи султанских телохранителей — великий драгоман империи Юнус-бег, слева и справа под аркадами — темнолицые янычары, а ближе к султанскому ковру — ряды дильсизов в золотых латах и золотых высоких шапках. С трех сторон дворцовой площади выстроились вельможи в высоких тюрбанах, в золотых, красных, зеленых, синих, в зависимости от положения, кафтанах, а позади вельмож неподвижно торчали на белых конях всадники из султанской охраны, готовые снести голову каждому, кто преступит дозволенную межу.

Посла, одетого в рытый бархат, буфастые коротенькие штаны, в какой-то странный берет с пером (все выглядело очень убого в сравнении с тяжелой султанской роскошью), подвели к трону вельможи с золотыми посохами, и как только Бусбек ступил на зеленый ковер, два огромных дильсиза крепко схватили его под руки и почти поднесли к трону, не дав промолвить ни единого слова, наклонили к султанскому рукаву, чтобы поцеловал.

Жилистый фламандец попытался было упираться, но его ткнули лицом в шершавую, протканную чистым золотом ткань и потащили назад, так что он даже не успел удивиться.

Впоследствии Бусбек, прожив целых семь лет в Стамбуле, напишет свои «Legationis turcicae epistolae», в которых попытается развеять представления европейцев об ужасах, которые якобы царят в Османской империи. Но о своем первом приеме, пышнейшем и одновременно позорнейшем для достоинства посланника самого императора, он не скажет всей правды, отметив: «Вел переговоры с Сулейманом».

Зато имел счастье, быть может, единственный из иноземцев, видеть, в какой пышности живет султанша Хасеки, а спустя некоторое время был допущен к ней в покои, теперь уже не по ее прихоти или просьбе, а по велению самого падишаха. Сулейман хотел, чтобы весь мир видел, в каком согласии живет он с этой мудрой и необыкновенной женщиной, ради которой поломал уже не один установившийся обычай и готов был поломать все, что станет помехой в его любви к Хуррем.

Роксолана приняла Бусбека в покоях валиде, которые более всего подходили для этого — во-первых, потому, что были сразу же за неприступными воротами гарема, а во-вторых, считала, что европейцу приятно будет увидеть картины Джентиле Беллини на стенах зала приемов.

Посол уже не красовался в своих фламандских штанишках, был в широкой, похожей на османскую одежде, но кланялся не по-османски, без рабского ползания по коврам, а легко, грациозно, словно бы пританцовывая.

Роксолана пригласила его сесть на подушки и угостила плодами. Сожалела, что рядом с нею нет теперь Гасана. Снова окружена была прокисшими евнухами, которых стыдно было показывать постороннему человеку, снова почувствовала на себе гнет рабства и позора. Улыбалась послу хотя и властно, но в то же время как-то болезненно. Хорошо, что посол не заметил этого, потрясенный неожиданным счастьем беседовать с всемогущей султаншей в неприступном гареме.

Они обменялись малозначительными словами, говорили по-латыни, затем Роксолана перешла на немецкий, удивив посла, который не очень свободно владел этим языком.

— Удивлению моему нет предела, ваше величество! — воскликнул Бусбек. — Вы владеете столькими языками!

— Что же в этом удивительного?

— Вы великая султанша великой империи. А империи никогда не признают никаких других языков, кроме своего собственного.

— А известно ли вам такое понятие, как великая душа? — спросила Роксолана. — Кажется мне, что величие души не имеет ничего общего с границами государств.

— Вы дали мне надлежащий урок, ваше величество. Но поверьте, что я старательный ученик. Собственно, вся моя жизнь — это учение. Дипломат? Это недавно и не главное для меня. Привлекает меня история, ее свидетельства, памятники человеческого умения и деяния. Может, ради этого и рвался в Стамбул.

Роксолана устало опустила руки на диванчик.

— Сюда все рвутся ради этого.

— Я готов был сразу кинуться собирать старинные вещи! — воскликнул Бусбек. — Чуть ли не в первый день своего пребывания я уже нашел редкостную греческую монету! А какие манускрипты продаются под руинами акведука Валента! Я смотрел и не верил собственным глазам.

— Что ж. Книги живут дольше камня. О людях я уже не говорю.

— Но книги — это люди! Это память, продержавшаяся тысячелетия.

— Вы думаете, женщину могут интересовать тысячелетия? — засмеялась Роксолана. — Для женщин дорога только молодость. И больше ничего. Но я не женщина, а султанша, поэтому охотно познакомлюсь со всем интересным, что вам удастся найти в Стамбуле. Я тоже люблю старинные рукописи. Но только мусульманские. Других в султанских библиотеках не держат.

— Ваше величество, в ваших руках целый мир! При вашей образованности, ваших знаниях…

— Что общего между моими знаниями и теми богатствами Стамбула, о которых вы говорите?

— Но, ваше величество, вы уже давно могли бы стать владетельницей собраний, которых не знал мир!

— Не думала об этом.

— Но почему же? Разрешите заметить, что это… У вас в руках высочайшая власть…

— Власть не всегда направляется так, как это может казаться постороннему глазу.

— О вас говорят: всемогущая, как султан!

— Вполне возможно, вполне. Но в определенных границах, в определенных и точно обозначенных. Пусть вас это не удивляет.

— Меня все здесь поражает, если не сказать больше! Во время приема вы сидели на троне рядом с султаном. Первая женщина в истории этой величайшей империи и, кажется, всего мусульманского мира. Я счастлив, что был свидетелем такого зрелища. А какой счастливой должны чувствовать себя вы, ваше величество!

— Вы только мужчина, и вам никогда не понять женщину.

— Простите, ваше величество. Я знаю, что вы не только султанша, но и мать. Я слышал о ваших сыновьях — это наполняет мое сердце сочувствием и печалью. Позвольте сказать, что мне показалось странным отсутствие во время приема шах-заде Селима. Ведь он провозглашен наследником трона. И, говорят, ныне пребывает в Стамбуле. При дворах европейских властелинов принцы…

— Шах-заде Селим занят государственными делами, — быстро сказала Роксолана. — Так же, как и шах-заде Баязид. Государство требует…

Не могла подыскать подходящего слова, удивляясь своей беспомощности, украдкой взглянула на посла — заметил ли он ее растерянность? Вряд ли. Был слишком молодым и неопытным, к тому же никак не мог поверить, что разговаривает с самой султаншей.

— Ваше величество, простите за дерзость, но должен вам сказать, что я не верю… не могу поверить, что у вас взрослые сыновья. Мне кажется, будто я старше вас. Вы такая молодая. Тайна Востока?

— А что такое старость? Может, ее и вовсе нет, а есть только изношенность души. У одних души изношены уже смолоду, у других не тронуты до преклонных лет. Что же касается моих сыновей… Мой самый старший, Мехмед, был бы ныне таким, как вы… А Селим всего лишь на год моложе.

— Но это уже зрелый мужчина!

— Да, зрелый.

Могла бы еще сказать: перезрелый. И не только для трона — для жизни. Почему султан избрал его наследником? Потому, что был старше Баязида? Или потому, что внешне поразительно похож на нее? Хотя ничто не объединяло его с матерью, кроме рождения. Равнодушный ко всему на свете, кроме пьянства и разврата, с тупым, обрюзгшим лицом, этот рыжебородый мужчина не вызывал у нее ничего, кроме страха и отвращения. Из всех известных ей зол только ненависть была хуже равнодушия, но Селим, кажется, никогда не сумел бы различить этих чувств, разве что догадался бы позвать своего верного Мехмеда Соколлу и сказать: «А посмотри-ка, что там такое?» Если его дед Султан Явуз сам срезал драгоценные камни с тюрбанов убитых врагов, а султан Сулейман хотя бы смотрел, как это делают для него янычары, то Селим разве что удосужился бы послать кого-нибудь и сказать: «Пойди-ка, принеси сюда вон то». А сам даже пальцем бы не пошевельнул.

О том, как он начал пить, была даже байка. Роксолана и сама готова была поверить в эту побасенку, ибо откуда же нашло на него все это? А рассказывали так. Дескать, еще будучи подростком, прогуливался он по столице со своей свитой и на одной из улиц встретил молодого османца, который повел себя очень дерзко.

— Ты знаешь, что я шах-заде? — закричал Селим.

— А ты знаешь, что я Бери [50] Мустафа? — не испугался тот. — Если хочешь продать Стамбул, я куплю. Тогда ты станешь Мустафой, а я шах-заде.

— Да за что же ты, несчастный, купишь Стамбул?

— За что? А тебе какое дело? А много будешь разглагольствовать, я куплю и тебя, ибо кто ты, как не сын рабыни, то есть раб, а раб — это не человек, а просто вещь, которую следует продавать на торгах.

Пьяного заперли в зиндан, а наутро поставили перед разъяренным Селимом. И тот затопал ногами на Бери Мустафу.

— Как посмел ты, сын шайтана и свиньи!..

— О сын всемогущего властелина, — упал на колени Бери Мустафа, — если бы ты вчера был в таком состоянии, в каком находился я, ты отдал бы за это господство над всем миром.

Селим отведал и оставил возле себя Бери Мустафу, чтобы пить вдвоем. Сменил ему имя, а с течением времени окружил себя еще большими бездельниками и прожигал время в гульбищах, в попойках, в поездках на охоту, пропадал в своем гареме, не заботился ни о чем, кроме удовольствий. Попадая на торжества к султану, Селим либо говорил глупости, либо бормотал что-то на охотничьем жаргоне. Ел как обжора. На охоте бежал впереди собак. Провозглашенный наследником трона, устроил ученый спор с улемами и швырял сапогом в лицо тому, кто пытался с ним не соглашаться. Более всего любил состязания всадников на ослах, победителям вручал золотой прут. Ни о чем не заботился, ни о чем не думал, во всем полагался на Мехмеда Соколлу, который к своей врожденной ловкости старательно и упорно прибавлял учение всюду, где только был, и с годами вырос в царедворца, воина и государственного мужа, который мог бы ублажить самого требовательного властелина, а не только этого равнодушного, отупевшего от власти и богатства наследника трона.

Может, все изменилось бы к лучшему, если бы удалось убрать этого зловещего Соколлу, но он словно бы владел звериным предчувствием опасности и каждый раз ускользал от западни, которую готовили для него. Спасся даже во время заговора Роксоланы. Ахмед-паша послал тогда своих людей, чтобы привели Соколлу к нему и по дороге убили за непослушание, ибо напрасно было надеяться, чтобы тот шел к садразаму как овечка. Но Соколлу в столице не нашли. Вместе с шах-заде Селимом он отправился на ловы неизвестно куда. Поехал на охоту в то время, когда султан лежал почти мертв! На это способен был только Селим, а Соколлу даже не попытался отговорить его. Как бы там ни было, но случилось. Соколлу уцелел, а султан, узнав о поступке Селима, похвалил сына за то, что своевременно бежал от заговорщиков, чтобы не встревать в это богопротивное дело, и с тех пор еще более настойчиво выказывал свое расположение к нему, не замечая развращенности и растления своего наследника.

Роксолане казалось, что только душа Баязида, единственного из ее сыновей, не поддавалась растлению ни властью, ни страстями, ни наслаждениями, ни жадностью. Почему же не замечал и не мог понять этого султан?

Даже теперь, когда над империей нависла угроза от бунтовщика, провозгласившего себя султанским сыном Мустафой, и когда именно Баязид кинулся спасать трон, а Селим продолжал пьянствовать в летнем дворце на Босфоре, Сулейман не изменил своего отношения к сыновьям.

Старая хазнедар-уста как-то сказала султанше, что для гарема куплена у адмирала Пияли-паши молодая невольница.

— Разве я не велела не покупать людей! — сурово взглянула на нее Роксолана.

— Мы просили Пияли-пашу, чтобы он подарил девушку, но капудан-паша уперся. Привез ее только для гарема его величества, но непременно за золото, ибо то, что куплено, всегда ценится выше, девушка же стоит того, она одарена неземной красотой.

— Ты смеешь говорить это мне?

Роксолана никогда не кичилась своей красотой, никогда не принуждала восторгаться своими женскими достоинствами, ибо все принадлежало только ей, но ведь в этих дворцах царило неписаное правило: не восхвалять при султанше других женщин — почему же оно должно нарушаться именно при ней?

— Ты расхваливаешь красоту какой-то девчушки? — повторила Хуррем.

— Ваше величество, — склонилась в поклоне старая турчанка, — это создание принадлежит к числу чудес, на которые способен только всемогущий Аллах.

— Она мусульманка?

— Да, она приняла истинную веру. В гареме ее прозвали Нурбана.

— Значит, эта властительница мира родилась не в царстве Аллаха?

— Аллах всемогущ и вездесущ.

— Поэтому вы поскорее и нарекли ее владычицей мира?

— Ваше величество, кизляр-ага хочет показать ее падишаху.

— Хорошо. Покажешь ее мне.

Когда Нурбану привели к ней, Роксолана невольно подняла руку к глазам. Девушка ослепляла своей неземной красотой, своим невиданной нежности лицом, огромными синими глазами, каким-то сиянием, излучавшимся от нее, будто таинственный зодиакальный свет.

Еще больше поражена была Роксолана, когда узнала о жизни этой шестнадцатилетней девушки. Она была марранкой, из Испании, принадлежала к народу, который подвергался гонениям в течение многих веков. Остатки марранов изгнал Филипп, а тех, кто не хотел покидать своего жилища, хватала в свои немилосердные руки инквизиция. Родители Нурбаны вместе с несколькими сотнями семей таких же изгнанников осели на Сицилии, но местные фанатики прогнали их оттуда. На стареньком паруснике несчастные поплыли на восток, надеясь спастись — о диво! — во владениях султана Сулеймана. Но на море их взяли в рабство венецианцы и продали на Мальте. Оттуда хозяева повезли их во Францию, но по дороге ужасная буря вдребезги разбила корабль, и все марраны нашли свою смерть на морском дне. Нурбана, единственная из всех, чудом спаслась, ухватившись за обломок корабля. Потерявшую сознание, ее выловили турецкие корсары и, пораженные ее красотой, привезли в Стамбул.

Роксолана держала девушку в гареме два года. Учила ее языку, пению и танцам, обхождению — готовила для Баязида. Через несколько месяцев после того, как привез он в Стамбул тело Джихангира, показала ему Нурбану. Но Баязид лишь посмеялся над материнским восторгом.

— Это не для меня!

— Но почему же?

— Слишком красивая. Будто и не настоящая. Будто нарисованная гяуром. Такой нужны рабы, а я люблю свободу.

Роксолана попыталась уговорить его, а сама торжествовала в душе: и тут он оказался настоящим ее сыном, не поклонялся красивой внешности, сразу проникал в сущность, а что можно увидеть в этой ослепляющей девушке, кроме порабощения ее красотой!

Но теперь, как думала султанша, и наступил подходящий момент отдать наконец Нурбану одному из ее сыновей, но не Баязиду, а Селиму — пусть вперит свой взор в эту невиданную красоту и забудет обо всем на свете. Может, хоть тогда султан поймет, кому следует передать трон и наследство.

Она послала Нурбану с евнухами и старой хазнедар-уста в летний дворец на Босфоре, где упорно сидел Селим, не выезжая даже в Манису, передала сыну и письмо. Писала: «Более красивой девушки еще не видывали Топкапы. Сынок, прими ее в свой гарем. Не будешь каяться».

Нурбану привели как раз тогда, когда пьяный Селим наслаждался пением и танцами своих одалисок. Десятка полтора голых девушек под звуки бубна и тарбук кружились вокруг шах-заде, который вяло кивал головой и проводил пальцем сверху вниз, сверху вниз, покачиваясь, будто тряпичный божок. Письмо султанши читать не стал, отбросил его в сторону, как это делал даже с фирманами самого султана. В гареме рядом с ним не было советчика и наставника Мехмеда Соколлу, и он делал что хотел. Но у хазнедаруста было повеление передать Нурбану в руки шах-заде, поэтому, несмотря на сопротивление девушки, непривычной к таким зрелищам, старуха все же протолкалась с нею сквозь вереницу голых танцовщиц и подвела к Селиму. Тот захлопал покрасневшими глазами, взглянув на странную девушку, укутанную в шелк, тогда как все тут были нагие.

— Кто ты, красавица? — спросил неуверенно.

Хазнедар-уста ответила вместо Нурбаны:

— Это рабыня, которую прислала вам мать-султанша, мой шах-заде.

— Если прислала султанша, я беру тебя, — сказал Селим и указал девушке, чтобы села рядом с ним. — Умеешь танцевать?

Девушка испуганно оглянулась.

— Разве в Коране не записано, что правоверные не смеют обнажаться друг перед другом? — прошептала она.

— Так это же правоверные, а ты рабыня! — пьяно захохотал Селим и рванул с нее шелковое покрывало. — Снимай это тряпье! Мигом!

Она вскочила на ноги словно бы для того, чтобы выполнить его повеление, сама же, закрываясь от стыда и возмущения, выбежала из зала.

Разъяренный Селим начал швырять в голых танцовщиц чаши с вином и шербетом, восклицая:

— Вон отсюда, паскудные шлюхи! Все убирайтесь! До единой!

Утром, протрезвившись и прочитав письмо матери, Селим велел привести к нему Нурбану.

Она вошла, поклонилась и с немым упреком сверкнула на него своими огромными глазами, так что Селим даже почувствовал нечто похожее на неловкость, хотя и не ведал, что это такое. Удивляясь самому себе, ласково пригласил девушку:

— Подойди ближе, Нурбана!

Пока она шла, у него было такое впечатление, будто земля под ним расступается и он повисает на облаке блаженства.

— Сядь! — почти крикнул ей, а потом закрыл глаза и тихо простонал: — Ты и вправду живая или, может, призрак?

— Наверное, живая, — тихо ответила девушка.

— Тогда тебя нельзя показывать никому из смертных, потому что ты величайшее сокровище на этом свете.

— Мой властелин, я не согласна с вами, — возразила Нурбана.

— Ты не согласна? Хорошо. Если так, то самое дорогое на свете моя любовь к тебе! — горячо воскликнул Селим и протянул к ней руку.

Нурбана еле заметно отпрянула, уклоняясь от его прикосновения, и тихо промолвила:

— Действительно твоя любовь, мой властелин, будет для меня самым большим сокровищем, если мои дни продлятся и глаза твои не будут искать покоя на других красавицах.

— Успокойся, — засмеялся Селим, — не будет для меня красавицы ни на этом, ни на том свете, никто меня не сможет разлучить с тобой!

Знала ли Роксолана, что послала Селиму девушку, которая станет когда-то такой же всемогущей султаншей, как и она сама? Если бы знала, наверное, никогда не сделала бы этого. Надеялась, что Селим потеряет разум возле Нурбаны, а произошло совсем по-другому: в него словно бы влилась какая-то неслыханная сила, завладевшая им до конца его дней. Селим вызвал своего верного Соколлу, накричал на него, почему замешкался в Стамбуле, потом кинулся к султану с просьбой отпустить его в Манису, на что Сулейман ответил кратко:

— Мы считали, что ты уже давно там.

На долю же Баязида досталась проклятая Амасия, город изгнания и смертей. Баязид прислал султану голову Лжемустафы в кожаном мешке, но навстречу ему полетел фирман не с приглашением в столицу, не с помилованием, а с суровым повелением ехать в Амасию, минуя Стамбул.

И это после той смертельной опасности, на которую он шел ради спокойствия в империи!

Отцу послал голову смертельного врага, а матери писал письма о мрачных днях и часах своего пути. О том, как скакал на коне со своими верными людьми (возле него всегда ютятся бездомные люди, бездомные псы, чувствуя его открытую и добрую душу). О том, как пробежало время в долинах рек и над горными вершинами. О том, как распугивали они всех встречных, а позже увидели, что никто их уже не боится, ибо весь горный край перед Серезом был полон бунтовщиков. К Мустафе тянулись, наверное, все самые бедные люди, идущие со всех концов империи. Грязные, немытые, охваченные отчаянием, в рваных кожухах, с нечесаными бородами, без оружия, с одними кольями да камнями шли к нему, как к спасителю Махди, которого ждут в тысячном году хиджры. Жарили на огне баранов, рвали на куски мясо, пили кислое вино или простую воду из горных ручьев, говорили глухо, угрожающе, несметное множество людей давало им силу, считали, что испугают султана одним лишь своим видом, ведь разве же не испугался этот всемогущий султан когда-то на Дунае простой жабы, которая выпрыгнула у него из-под ног, и не перенес переправы на другое место?

Была у них уже и своя грозная молитва: «Отче наш, иже в Стамбуле еси, не освятится имя твое, воля твоя не исполнится ни на небеси, ни на земле, трон твой качается и падает. Дай нам хлеб наш насущный, тобою отнятый, не вводи себя во искушение прелестями Хасеки, но избави нас от твоих проклятых головорезов. Аминь».

Память людская была глубже книг. Ибо в книги не всегда заглядывают, а память с человеком неразлучна. Сидя у костров, повстанцы вспоминали какого-то шейха Бедреддина, который сто лет тому назад в этих местах поднял бедный люд против султана Мехмеда Челеби, обещая отобрать у вельмож и разделить между теми, кто ничего не имеет, еду, одежду, скот, имущество и даже землю. У шейха было слово, но не было никакого оружия. Его схватили султанские воины и привели к мевляне Хайдару. Тот, намекая на хадис пророка, спросил: «Чего заслуживает человек, стремящийся расколоть мусульманскую общину, сплоченную вокруг человека достойнейшего?» Бедреддин твердо ответил: «Меч очищает все грехи!» Султан Мехмед помиловал Бедреддина. Ему не стали отсекать голову, ибо нет горшей кары для мусульманина, чем лишить его тело целостности, дарованной Аллахом. Шейха повесили на дереве в Серезе. Мюриды тайно сняли и похоронили его, а спустя время поставили гробницу. И вот теперь простой люд вспомнил Бедреддина, и его имя было у всех на устах.

Баязид со своими людьми вынужден был переодеться в простую одежду. Спрятал свой золоченый панцирь под темным грязным халатом, не расчесывал бороды, не умывался, пропитался дымом у костров, забыл обо всем, что было в прошлом, углублялся все дальше и дальше в расположение повстанцев, стремясь во что бы то ни стало добраться до самозванца. Тот был неуловим. Его тщательно охраняли, где-то прятали, не подпускали к нему никого чужого. Нужно было стать своим для этих людей, добрая слава для которых дороже золотого пояса. Тайно сносясь с румелийским беглербегом, он договорился, чтобы тот выслал против повстанцев незначительную силу, а сам, зная об этом, поднял безоружных и разбил султанское войско. Войдя в доверие, стал своим, и они начали допытываться: «Кто ты?» И хотя времени у него было мало, он все же не торопился, избегал прямого ответа, отшучивался: «Тот, что свинью дядькой не называет». И еще учил их, что если хотят умалить какое-нибудь преступление, следует его только удачно назвать. К примеру, не резня, а стычка. Так мог бы и султану сказать, что не покушался на его жизнь, а только страдал от несовместимости крови с Селимом с тех пор, как тот был назван наследником трона.

Самозванец услышал о необычайном пришельце и прислал спросить, кто он такой. Как мог Баязид себя назвать? Сказать — шах-заде, султанский сын? Был бы немедленно убит повстанцами, которые признавали только одного султанского сына — того, что назывался Мустафой.

Тогда он сказал:

— Товарищ вашего Мустафы из овечьего загона.

Этим людям, что всю жизнь пасли овец, понравились такие слова. Они передали их Мустафе, и тот, вспомнив овечий загон, сразу понял, кто к нему прибыл. Мустафа позвал к себе Баязида и устроил ему пышную встречу, на которой был зажарен целый олень, подстреленный в горах. Оленя принесли на сплетенных из белой лозы носилках, в его спине торчал острый охотничий нож. Самозванец показал на нож Баязиду и приветливо промолвил:

— Пусть уважаемый гость первым начнет угощение.

Возле Баязида никого из его приспешников не было. Он был один среди вернейших сторонников Лжемустафы. Но что такое верность? Разве у нее нет границ? Она кончается на берегу тех рек, в которых течет кровь и нигде ни одного моста. К тому же и сам Лжемустафа не мог полагаться даже на своих самых приближенных. На нем была стальная кольчуга, на голове стальной шлем, стальными пластинками были прикрыты уши, шея, на коленях, на локтях и на плечах плотные медные латы — нигде ни малейшей полоски кожи, ни единой щелочки, через которую можно было бы прорубиться мечом. Кому же верил этот человек?

— Ты так и спишь? — спросил Баязид.

— А что? — спокойно ответил тот. — Предосторожность, пока не сяду на трон в Стамбуле.

— Ты же хотел разделить со мною царство?

— Хотел.

— Тогда как же Стамбул?

— Стамбул останется столицей Румелии. Тебе — все, что по ту сторону Босфора.

— Мне Стамбул ни к чему. Люблю Бурсу. Ешиль Бурса — Зеленая Бурса! Что может быть прекраснее на свете?

Баязид примерялся к оленю. Выбрал самый сочный кусок. Кажется, там, где бугрятся шейные мышцы. Взялся за истертую ручку охотничьего ножа, опробовал лезвие. Острое, словно мост, по которому души правоверных должны попадать в рай. Искоса взглянул на самозванца, и в свете костра сверкнула у того узенькая полоска кожи под подбородком, между кольчугой и защитной сеткой шлема.

— А слыхал ли ты, — примеряясь к оленьему седлу, медленно промолвил Баязид, — слыхал ли ты, как когда-то Пир Султан Абдал поднял восстание крестьян против падишаха Сулеймана, объединившись с кызылбашами, и за это был повешен в Сивасе? Или о том, как когда-то очень давно самозваный сын сельджукского султана Кей Кавуса Лжесиявуш поднял бунт в Мунке?

— При чем тут Лжесиявуш?

— Его поймали, живьем содрали с него кожу, набили соломой и возили по городам для острастки. Так бывает со всеми самозванцами.

Сказав это, Баязид вонзил Лжемустафе нож в горло, тот захрипел, заклокотал кровью и повалился прямо в костер.

— Я султанский сын Баязид! — крикнул шах-заде. — А это презренный самозванец, обманувший всех вас!

И, рванув свой халат, он показал им свой золотой панцирь. Но золото не ослепило этих людей, их поразила смерть того, за кем они шли, кому верили. Теперь он был мертв, и они стали беспомощными, как дети.

Молча расходились по своим горам, а Баязид, отослав султану голову самозванца, поехал в Эдирне ждать помилования из Стамбула. Вместо помилования ему определили Амасию.

Чтобы хоть немного утешить своего любимого сына, Роксолана написала Баязиду, что Амасия славится своими яблоками. Могла бы еще добавить: и смертями.

Вспоминала название этого далекого города с содроганием. Почему Баязид не остался в Рогатине, когда посылала его туда совсем еще юным? И почему не послала его с Гасаном снова в свою землю? Может, затерялся бы там, как Гасан, о котором нет никаких вестей вот уже три лета.

А Гасан лежал у днепровского берега (может, у самой днепровской воды?), и красное солнце, садившееся над камышами, печально освещало его лицо, его кровь.

Воды Днепра текли мимо него к морю, не вытекая, плыла вода, плыла земля, и Гасан тоже плыл медленно и неустанно, и казалось, что сидит рядом с дьяком Матвеем Ивановичем на лавке, покрытой красным московским сукном, а их тяжара выплывает на вольные воды и весла играют в солнечных лучах, и молодые лодочники, поснимав свои стеганые ватные кафтаны, оставшись в одних сорочках, дружно напевают:

Земля родная! Вижу тебя, щедрую и цветущую, вижу степи твои широкие и реки, полные покоя и грусти, вижу твои лебединые рассветы после ночи, и леса, трепещущие, словно крылья птиц, и небо высокое, будто улыбка моей матери, которой я не знаю.

Потерял счет дням и месяцам: то у короля польского, то у московского царя, среди снегов и морозов. Вспоминает ли еще о нем та несчастная вельможная женщина, которая послала его в этот далекий путь?

У короля он так ничего и не высидел. Может, ему и верили, но все его просьбы, уговоры оставляли без внимания, отделываясь лишь почтительными улыбками. Уже три года султан воюет с шахом и изнурен до предела? Скоро все народы вздохнут с облегчением. Не хочет ли пан посол принять участие в охоте на зубра? Это же такое редкостное развлечение! Империя ослаблена? Стамбул без войска, окраинные санджаки растеряны и напуганы? Это было бы весьма полезно для христианского мира. А не хочет ли пан посол осуществить небольшое путешествие в имение их первого архибискупа? После этого путешествия ему было бы о чем рассказать в Стамбуле.

Так с ним обращались. Могли держать хотя бы и до скончания века, а он терзался душой и со страхом думал: что же привезет той, которая его послала? Счел бы за благо не возвращаться никогда, чем снова предстать пред нею с пустыми руками и с пустыми словами.

Отчаявшись, метнулся к московскому царю. Примкнул к их посольству, которое привезло королю уже не первое послание своего загадочного властелина, добивавшегося признать за ним царский титул, не знал, как себя назвать, махнул рукой: как-нибудь да обойдется. Послом называться в Москве не мог, потому что не было при нем писем к Ивану Васильевичу, ни грамот, ни полномочий. Он помнил полные отчаяния слова Роксоланы о том, чтобы подготовить короля или царя нанести удары по султанским вассалам и санджакам на Днепре и на Днестре. Но что слова? Кто их станет слушать, кто поверит? Посоветовавшись со своими Гасанами и с московскими послами, решил сказать все, как было на самом деле. Он султанский посол к королю, хотя происхождения христианского, то есть пленный. Теперь убегает от султана, чтобы возвратиться к своему народу, и имеет для московского царя важные вести о самом султане и его вассале — хане крымском.

Послы в те времена меняли своих властелинов, как приблудные псы хозяев. Бегали от одного к другому, выбирали, какой больше платит, иногда служили двоим, а то и нескольким властелинам, как это делал Иероним Ласский, никто и не удивлялся этому, а если кто страдал от этого, то прежде всего сами же послы, рисковавшие собственной жизнью, в особенности когда отправлялись к какому-нибудь деспоту. Селим Явуз, отец Сулеймана, казнил нескольких иноземных послов, а когда великий муфтий обратил его внимание на то, что шариат не велит убивать посла не в его земле, султан ответил: «Тогда пускай повесят его на веревке, сплетенной в его же земле, и мы соблюдем шариат!»

В Москве Гасану был выделен за плату дом с приставом, который оберегал турецких людей от всех охочих. Дан был еще и писарь, заботившийся о еде и всем необходимом, а также помогавший сноситься с великими людьми, как называли царских вельмож и дьяков по приказам. К царю Гасан пробиться не мог, ему сказано об этом твердо и недвусмысленно. Ибо кто он такой? Беглец и предатель? Бежал от турецкого султана, вот и все. Хочет что-то сказать важное? Пусть скажет. Должен просить милости у царя, но упаси боже надоедать ему своим домогательством. Заявил ли о своих товарах, которые вез в Москву, и уплатил ли пошлину? Нет у него товаров, а только золото для пропитания? Золото тоже товар. С рубля следует заплатить по семь денег пошлины.

Люди Гасана мерзли среди снегов и умирали от тоски и постоянного ожидания. Он писал и писал царю, зная, что дальше дьяков его писания не идут, но другого выхода у него не было. Угрожал, что султан вскоре возвратится в Стамбул, и тогда хан, тихо сидевший в Крыму, пока высокий его покровитель воевал с шахом, снова начнет налеты на окраины Московского государства и попытается ударить и на Москву. В своих письмах Гасан ссылался на свой собственный опыт служения при султанском дворе и знания обычаев всех окраинных санджаков Османской империи. На султаншу ссылаться не решался, брал все на себя, давно смирившись с мыслью, что принесен в жертву делу намного более высокому, чем его жизнь.

Наконец царю было сказано о Гасане и о тревожных вестях, которые он принес, к счастью, лазутчики, посланные вниз по Дону, тоже принесли вести о злых намерениях крымчаков, — и наконец свершилось: Иван Васильевич послал дьяка Ржевского с людьми далеко за московские заставы на Оке и на Дону, вплоть до Путивля, чтобы изготовил там за зиму струги и спустился по реке Псел, а потом по Днепру на низ, поближе к улусам крымским для разведки и добычи «языков», то есть пленных. Так далеко на юг московское войско еще никогда не ходило, люди Ржевского подвергались огромной опасности. Поэтому в качестве проводника и назначен был Гасан, но все его люди были оставлены в Москве как заложники, да и за самим велено было всячески присматривать в течение всего похода, чтобы не допустить измены, не дать ему втянуть войско в подготовленную западню.

Кто он был? Без роду, без племени, без воспоминания, без истории, даже имя носил чужое. В летописи остается упоминание: «Выбежал из Крыма пленный и сказал…» Нет имени, и не вся правда сказана — так перепутаны пути людские.

Целую зиму изнывал в избушке возле дьяка Матвея Ивановича, пробовал помогать его людям сколачивать струги, но не умел, только мешал. Единственное, чему он мог научить, — рубиться на саблях да стрелять из ружей, которые называются здесь пищалями. В этом деле он был непревзойденным мастером, а поскольку огненного припаса у дьяка было больше, чем харчей для войска, то Гасан имел возможность передать свое удивительное янычарское умение и завоевал немалое уважение даже у самого Матвея Ивановича.

Тот по-своему жалел этого безродного усатого человека, по ночам, сидя в темноте возле затухающего огня, разомлев от подогретых медов травяных, хвалился дьяк своей родословной, которая корнями уходила в давние времена, чуть ли не к истокам государства Киевского. Родом из князей Смоленских. Его предок Федор Федорович был удельным князем города Ржева. До сих пор еще часть Ржева на правом берегу Волги так и называется Князь-Федоровская. Самый счастливый из князей Ржевских, Родион Федорович, погиб в битве Куликовской. Стоял, защищая плечо Дмитрия Донского, пал, не отступив, ибо это было поле чести всей земли Русской. И после битвы Куликовской татары откатились далеко за Перекоп.

— Чтобы совершать набеги на Украину, — заметил Гасан.

— А вот мы им покажем! — хлопнул его по плечу дьяк.

За зиму приготовили около сотни стругов. Дерево было сырое, Гасан не верил, что эти посудины будут держаться на воде, но его опасения были напрасными, в струги садилось по двадцать и по тридцать воинов, и они плыли. Войско не вызывало особенного восторга у бывшего янычара. Оружие: луки, копья, топоры да басалыки [51], пищаль одна на десятерых, правда, огненного припаса было достаточно. Сабли только у дьяка да у боярских детей, у них же стальные латы и кольчуги, а все прочие одеты были в стеганые ватные кафтаны, которые вряд ли могли защитить от татарских стрел. Поражала Гасана нищенская еда этих людей. Хотя и сам, сколько помнил себя, жил впроголодь, потому что янычары наедались только во время ограбления захваченных городов, но все же привык иметь каждый день горсть риса в котелке. Эти же люди могли не есть день и два и терпели, не жаловались, еще и напевали свои веселые песни:

Удили рыбу, убивали зверя, добывали, где что могли раздобыть, иногда воровали, иногда находили припасы на пасеках, разбросанных по берегам Псла; на тот случай, когда уже нигде ничего не могли захватить, каждый имел сумочку пшена и щепотку соли, чтобы сварить себе какое-нибудь «хлёбово» и перебыть тяжелые дни. У боярских детей были с собой запасы солонины. У дьяка к мясу нашлась даже приправа — лук и перец.

Гасана часто расспрашивали о Стамбуле, о султане, о дворцах и богатствах, он рассказывал, порой осторожно упоминая и о своих встречах с султаншей, его слушали с восторгом, и никто не верил тому, о чем он рассказывал. Слишком уж несовместимой была их жизнь с тем далеким и недостижимым миром заморским.

Воинам платили по полторы деньги ежедневно, но ни купить нигде ничего не могли, ни даже показать кому-нибудь это свое мизерное серебро, разве что друг другу. Земля лежала притихшая, напуганная ордой, люди разбежались, прятались где-то в крепостях — в Киеве, в Каневе, в Черкассах, сюда спускались разве лишь на лето, а потом снова убегали на зиму в свои укрытия.

Так и видел Гасан, как убегали даже самые отчаянные, услышав страшный топот орды, впереди которой летят тучи птиц, вороны зловеще вьются в той стороне, откуда она надвигается, по ночам тревожные вскрики дрожат в воздухе, и земля содрогается от страха.

Но теперь сила шла на орду, и хотя небольшая, но крепко собранная в кулак, твердая, неожиданная; шла плывным ходом, чего здесь еще никогда не слыхивали.

Сотня военных лодок растянулась на такое расстояние, что не охватишь и взором. Дьяк Матвей Иванович, прикладывая ладони ко рту, покрикивал на соседний струг, чтобы не отставали, перекличка катилась дальше и дальше, гремела весело и мощно: «Гей-гей-ого-го-го!»

Так выплывали в Днепр, миновали Келебердянскую забору [52], река разливалась мощная и безбрежная, как небо, чем дальше плыли, тем шире становились воды, крутой правый берег снова и снова надвигался на реку каменными замшелыми скалами, а левый простирался полого чуть ли не до самого горизонта, зеленел молодыми лозами и вербами, чернел могучими дубами, которые еще не оделись листвой, плескался в водах огромной реки раздольно, свободно, первозданно.

Вода в Днепре была холодная и сладкая. Может, именно эту воду пил Гасан в забытом детстве? Кто же это знает?

Забрасывали сети, ловили крупную рыбу — осетров, сомов, пудовых сазанов. Трепыхалась между ними стерлядь и белорыбица. Уток падало на воду столько, что их ловили руками. Настороженные гуси не подпускали к себе людей, их доставали стрелами.

Плыли медленно, часто останавливались, выбирая не затопленные весенними водами острова, иногда приставали и к берегу. Выставив дозоры, отъедались и отсыпались, чтобы набраться сил, потому что дорога была далекой, опасной и тяжелой.

Гасан сказал дьяку Ржевскому, что, кажется, он должен знать черкасского старосту князя Вишневецкого, так не послать ли к нему людей, чтобы дал он проводников по Днепру и перевозчиков на порогах. Но тут у дьяка ожили подозрения, он начал выпытывать у Гасана, откуда да и как он знает этого князя, и что это за человек, и почему это необходимо им сноситься с этим человеком именно теперь. Гасан только рукой махнул.

— Эх, Матвей Иванович, ты ведь не в царском приказе, где надобно морду надувать да напускать на себя неприступность! Ты человек с поля да с боя, должен бы больше верить людям, которые хотят добра этой земле. Откуда я знаю этого князя Вишневецкого? Живешь на свете, вот и знаешь то да сё. Прибегал князь в Стамбул, хотел служить султану. Но султана не застал, а султанша встретила его не очень приветливо. Подержали мы его в самом паскудном караван-сарае, покормил он блох и не вытерпел, побежал назад к своему королю. Слыхал я, что выцыганил он себе Черкасское староство.

— Если это такой ненадежный человек, что бегает туда и сюда, то как же можем полагаться на него?

— Да не на него, а на казаков. Попросить, чтоб дал казаков для сопровождения. А сам князь доброго слова не стоит. Бегал и еще будет бегать. И даже не от слабого к сильному, а к тому, где увидит выгоду для себя. Вот услышит, что царское войско прошло уже и по Днепру, еще и к царю прибежит.

Но дьяк уперся на своем:

— Царское повеление было взять для сопровождения тебя, а больше нам никого не нужно. Зачем тебе эти казаки? У меня есть свои, путивльские. Тоже казаки, умеют стрелять, воюют и пешими, и на конях. Чего же еще?

— Я провожу тебя, Матвей Иванович, на басурмана, если мы его увидим. Покажу, где и как и кому стать, чтобы нанести удар посильнее, потому что разбираюсь в их военных обычаях и хитростях. Но пути туда знать не могу.

— Днепр и приведет.

— Днепр великий. Его надобно знать. А я, считай, впервые здесь, как и ты, дьяк.

— Сказал же — из Стамбула бежал. Разве не знал там дорог?

— Стамбул не Крым. Ты, если бы сидел только в Москве, знал бы все дороги на Сиверщине или на Дону?

Но разговоры эти не привели ни к чему. Ржевский твердо придерживался царского повеления: идти без огласки, ни с кем не сноситься, за перебежчиком турецким присматривать зорко, от себя не отпускать, излишней доверчивости не проявлять.

Плыли все дальше и дальше, река становилась все шире, все могущественнее, наливалась весенними водами, ночью соловьи пели свои песни в зарослях лозы так звонко, что их голоса отдавались эхом. Солнце светило все ярче и ярче, пригревало сильнее и сильнее, гребцы расстегивали свои толстые кафтаны, потом и вовсе их снимали, оставаясь в одних сорочках, молодые, светловолосые — не воины, а добрые путешественники в этом зеленом тихом крае.

Уже перед порогами, не зная, как будут продвигаться дальше, остановились возле двух островов посреди реки. Дьяк с Гасаном и боярскими детьми расположились на меньшем островке, струги пристали к большому продолговатому острову, который был чуть выше по течению.

Еще и не расположились как следует, и не осмотрелись по сторонам, как вдруг к меньшему острову неизвестно и откуда подплыло несколько утлых на вид лодчонок, из них повыскакивали на песок высокие, плечистые мужчины с саблями и ружьями, в грубых белых сорочках и киреях внакидку, в высоких шапках, усатые, как Гасан, какие-то словно бы слишком суровые, но в то же время и добродушные.

Люди дьяка схватились и за свои пищали, но пришельцев это не испугало, они шли спокойно, подходили все ближе, один из них предостерегающе поднял руку.

— Кто такие? — крикнул дьяк.

— Да казаки же, — сказал тот, что поднимал руку.

— Откуда? — допытывался Ржевский.

— Да отсюда, откуда же еще? Я атаман Мина, или Млинский, а это атаман Михайло, или Еськович. Люди наши там, на берегу, а мы проскочили к вам, чтобы сказать о себе.

Пищали пришлось опустить, потому что казаки подошли вплотную и люди были, судя по всему, мирные.

— Как же вы не боялись плыть сюда? — никак не мог взять в толк дьяк. — Видели, какая у меня сила?

— Да видели, — сказал Мина. — Если бы басурманская сила, мы бы ее давно уже пощипали. А так смотрим — Богу молятся, говорят по-нашему, стало быть, люди добрые, надобно им помочь. Привели вам с Михайлом немного своих казаков. У меня сто да у Михайлы двести, а только у меня такие, что каждый за сотню справится, ибо это казаки-перевозчики, не знаю, слыхали ли вы о таких.

— Я слыхал, — сказал Гасан, — но ты на меня не обращай внимания.

— Да ты ведь лысый, кто же будет на тебя обращать внимание? — засмеялся Мина. — Басурман или отуречившийся? Поймали тебя или сам прибежал? Да только все равно, раз ты здесь. Ну так вот. Казаки наши воюют с басурманами не только на суше, но и на море. На море не все идут, а только отважные и способные переносить его запах. На лодках выходят в море, идут вдоль берега вправо аж до турецких околиц, добираются и до Царьграда. Если вдруг постречаются турецкие галеры, они считают лучше погибнуть, чем бесстыдно бежать или сдаться, потому-то часто и побеждают, попав даже в трудное положение. Лодки у нас хоть и небольшие, на двадцать или на тридцать человек, но чтобы их сделать, необходимо какое-то время, так вот, пока долбят, бывало, казаки на Томаковском острове или на Чертомлыкском, крымчаки уже пронюхают и возле Кызы-Кермена выставят стражу и на берегах, и на воде, ибо Днепр там перегорожен железными цепями, привезенными из Стамбула, и держатся эти цепи на поплавках; когда ждут казаков, тогда на поплавках еще и стража усаживается. Ну так мы как? Строгаем свои тяжары где-нибудь вот здесь, а потом собираемся на том осторове, где ваши люди остановились, и назовем его Становым, а уже этот ваш, где стоите, можем теперь назвать и Московским, почему бы не назвать? От Станового и начинаем плыть. И мои хлопцы-перевозчики проводят, как уже сказано, через пороги. Никто этого не умеет, кроме них, и каждый раз ждут здесь от казака либо жизни, либо смерти. Можно было бы двинуться и по суше, особенно тем, кто страх имеет перед водой, так трудно и довольно долго, но тогда крымчаки могут увидеть, и тогда вряд ли проберешься к морю тайком. Кроме того, хочется казаку с судьбой поиграть еще до встречи с турком.

— И сколько же здесь порогов? — спросил дьяк.

— Самих порогов девять да еще заборы, гряды да камни, водовороты, бучки [53] и просто шипы, есть еще щетки [54] и поды [55], есть упады [56], отмети [57], пропасти, ну да это не при всякой воде. Ныне вода большая на порогах обретается, и еще она будет прибывать понемногу до святого иерарха Христова Николая, а после праздника святого Николая через неделю начнет уже спадать скорее, чем прибывала. У нас как молвится: хочешь жить — не напейся.

— А как же вы переправляете? — поинтересовался дьяк. — С людьми или порожняком?

— Люди идут по берегу, а уже со стругами только мы. Кто и на судне, другие удерживают его на косяках — на тонких длинных канатах, другие спускаются в воду, поднимают судно над острыми камнями и осторожно спускают его на чистое. Да уж сами увидите. Как вот у нас поется: «Та гиля, гиля, сірі гуси, до води, та дожилися наші хлопці до біди. Та гиля, гиля сірі гуси, не літать, доживуться козаченьки ще й не так». Мы-то своих лодок переправляєм сколько? Ну, десять от силы. А чтобы целую сотню, да еще таких тяжелых, такого не бывало. А попробовать надо. Страху нагоним на самого султана, если управимся. Вот посмотрите на пороги, сами увидите.

Уже первый порог, к которому подошли назавтра, перегораживал все течение Днепра каменным выщербленным гребнем, черные мрачные зубцы торчали над водой, потемневшая вода с диким бешенством бросалась на эти зубцы, клокотала и ревела, образовывала водовороты, в неистовых скачках мчалась вниз, так, будто хотела пробить каменное дно, провалиться на тот свет.

Дьяк молча перекрестился. Гасан только свистнул. Даже в его богатой приключениями янычарской жизни не случалось такого.

— Это еще и не порог, — утешил их Мина, — тут ширь, есть куда броситься, обойти. А есть и пострашнее, Вовниг, скажем, — так там с водой порог такое творит, что вода становится похожей на взъерошенную шерсть. Над всеми же Дед стоит, или Ненасытец, вот это уж всем порогам порог. И когда его перейдешь, то и перекрестишься. Мы там и кашу последнюю варим на острове. Сколько бы ни осталось припаса, все бросаем в котел. Так и остров называем Кашеварница. А плыть вот отсюда начинаем. До Каменки-реки прошел, балка Трояны остается слева, ниже опять камень Горбатый, потому что у нас все имеет название. Кто погиб, того и камень. Разбился казак на камне, вот уже и называется он Родич. Потайной так и называется Потайной. С горбом — Горбатый. Жеребец — как поймает, то ожеребишься на нем, хотя ты и не кобыла. Вот хотя бы и Каменецкий порог. Тут и речка Каменка, и остров Каменистый. Оно словно бы оттого, что много камней. А почему? Вокруг песок, а здесь камень. А было, говорят, так. Поймали татары казака-переправщика, да и заставили переправить их через порог ночью, чтобы казаки не видели. Казак повел лодку прямо на порог, врагов потопил и сам утонул. А Днепр повернул течение и вынес шапку казака к ногам его дивчины, которая его ждала. Дивчина от горя окаменела. Вот потому и назвали одинаково и речку, и остров. А сестра казака, залившись слезами, стала речкой Самарой. И так бывает. Ну а после Горбатого попадем на Кучерову яму, а после направляем лодки, чтобы по ходу шли. Дальше вдоль степи, привал перед Сурским порогом. Потом Сурский порог. При малой воде нужно идти в заход — это небольшой порог, такой, как забора. Ну, теперь вода большая, пойдем прямо. После Сурского Лоханский порог. Когда от степи отплываешь, накрываешь Бабаёшный водоворот, там на бабайках, по-вашему весла, поработать придется. Дальше — упад от Буцева камня. А сбоку, из-под Лоханского порога, ход на Кулики. Под Богатырем привал снова. Есть легенда такая. Наш силач бросил камень, а татарский недобросил. Вот и Богатырь этот камень. В Звонецкий идем в порог, в канаву не ходим. Как доплывем до Кизлева острова, привалим. Если вода спокойная, пускаем какой-нибудь предмет — кошелку или кусок дерева. Куда поплывет, туда в пороги идти, потому что так показывает течение воды.

До ровной воды шли так трудно и долго, что Гасану казалось — никогда не дойдут, навеки зацепятся на этих каменных щетках, преграждавших Днепр, будто наваждение нечистой силы.

Но человек сразу забывает опасность, как только оставляет ее позади.

Дьяк Ржевский, увидев неприступные скалы Хортицы, пожелал остановиться там и начать закладку крепости для царя московскокого, потому как лучшего места не найдешь во всей земле. Гасан несколько раз напоминал дьяку, что они должны идти дальше, ибо о крепости речи не было, недвусмысленно напоминали о дальнейшем походе и казацкие атаманы Млинский и Еськович, которые повели своих казаков самовольно, подбодренные и силой Ржевского, и главное же его смелыми намерениями.

— Пока басурманы не пронюхали ничего, надобно на них ударить! — настаивал Мина-Млинский.

Еськович молча крутил ус, но стоял всегда за спиной Млинского, так, будто подпирал его слова силой и молчанием. Наконец дьяк велел плыть дальше.

Что это был за поход!

К Ислам-Кермену подплыли внезапно, татары насилу успели убежать из крепости на левый берег и ускакали к своему хану с отчаянной вестью о невиданной силе на Днепре.

Казаки захватили татарских коней и скот, часть людей дьяка теперь шла верхом вместе с казаками, тем временем струги почти не приставали к берегу, быстро плыли на низ. А казаки с берега напевали:

Под Очаков, где должен был сидеть турецкий санджакбег, подплыли так же неожиданно, как и под Ислам-Кермен. Турецкий ага успел бежать, защитники заперлись в остроге, но Гасан так расставил казаков и московитов, что крепость была взята одним приступом. Взяв много «языков» и доскочив [58] изрядное количество имущества, поплыли в обратный путь. Не бежали, плыли как победители, потому что овладели всей рекой до самых ее истоков, и вот здесь их догнали с большим, свыше десяти тысяч, войском санджаки из Очакова и Бендер.

Казаки посоветовали не бежать, а устроить засаду в камышах, которых было здесь будто море, и когда враги подошли, дружно ударили по ним из ружей и пищалей. Стрельба была страшная. Горели камыши, шум, крики, молитвы и проклятья — все это продолжалось целый день, полегло трупом чуть ли не половина турок, остальные начали отступать. И вот тогда Гасана ударило в грудь. Он и не понял, что в него попали, еще смог выстрелить сам и был в силах откликнуться на призыв дьяка Ржевского: «Догоняй, Гасан!» И только после этого опустился на землю и теперь лежал боком у самой днепровской воды, глядя на красное солнце над камышами.

Камыши ломались, трещали все дальше и дальше от него. Две силы расходились в разные стороны, одна с победой, другая разбитая, а он остался посредине, на ничейной земле, сам ничей, не пристав ни к какому берегу. Кровь сочилась из него широкой струей, жизнь отлетала, оставались грусть и сожаление обо всем, чего не сделал или не сумел сделать; особенно жаль было ему ту далекую женщину, которая отчаянно бьется в каменных стенах султанского дворца, стремясь что-то сделать для родной земли, и заламывает руки от бессилия. Никто никогда не узнает ни о ее намерениях, ни о ее душе. Должен был бы он рассказать этим людям о Роксолане, да не успел, не подвернулся случай, все ждал подходящего времени, а это время и не наступило — пришла смерть.

Гасан закрыл глаза и лежал долго-долго. Солнце уже висело над самыми верхушками камышей, тишина окутывала умирающего, будто на том свете, и из этой тишины внезапно родились для Гасана запахи и краски Турции, ее многоголосье, гомон базаров, крики муэдзинов, стройные черноволосые девушки, красная черепица крыш, сады, такие зеленые, что невозможно передать словами, солнечная четкость пейзажей, запах лавра и водянистый дух клевера, табуны коней и заря над ними, золоторогий месяц в высоком небе и белая пыль на дорогах, белая пыль, будто высеялись на землю все небесные звезды.

И он понял, что уже никогда не сможет жить без этой вражеской и вместе с тем родной земли, но знал также, что и возвратиться туда не сможет никогда, потому что умирает.

Кто определяет, где тебе умереть, — Бог или люди?

Ни годов, ни месяцев, ни дней. И так всю жизнь. Лишь первые пятнадцать лет жила Роксолана, а потом словно бы умерла, и время остановилось для нее. Точка отсчета времени заточена в гареме вместе с нею, времена года, недели, месяцы, годы отмечаются только в зависимости от мелких гаремных событий да перемены погоды. Как будто стрела времени, не имея ни направления, ни силы, повисла в пространстве, и для тебя наступила какая-то неподвижная пора, свободная от последовательности движения и от любых перемен. Время остановилось для тебя, оно не дает ни надежд, ни обещаний, оно разветвляется, будто ветвистая молния, над другими и для других, но не для тебя, потому что о тебе оно забыло, пренебрегло твоим существованием и исчезла в нем даже тревожная опасность возвращения всего самого худшего, когда называться оно будет уже не временем, а мистическим персидским словом «црван».

Но как ни неподвижно сидела Роксолана за непробиваемыми стенами Топкапы, каким бы ограничениям ни подвергались ее тело и дух, как ни пытались невидимые силы остановить для нее время, отгородить ее от него, каждое прожитое мгновение приносило осознание неразрывного слияния со всем сущим, ощущение своего начала и своего неизбежного конца, и это придавало сил и отнимало силы. Движение звездных тел, вращение земли, течение рек, шум лесов, клокотание толп, рождение и умирание, гений и ничтожество, благородство и коварство — разве это не время и не сама жизнь?

Сменились короли во Франции, Испании, Англии, Швеции, Дании, Польше, Венгрии. Германия, Швеция, Дания, Швейцария, Англия, Нидерланды поменяли веру. Московский царь завоевал Казанское царство, Бабур захватил прославленный бриллиант Кох-и-Нур и вывез его из Агры. Парацельс начал по-новому лечить людей. Жан Никот привез во Францию зелье, которое люди называли табаком, положив начало медленному своему отравлению. Меркатор сконструировал первый глобус. Леонардо да Винчи изобрел маховик для прядения и мотания шелка. Писарро бесчинствовал в Новом Свете. Одно землетрясение уничтожило Лиссабон, другое — самое ужасное в истории человечества — в китайской провинции Шеньси вызвало гибель 830 тысяч людей. Микеланджело написал фреску «Страшный суд». Коперник опубликовал труд о гелиоцентрической системе. Нострадамус начал свои пророчества о конце света. Мусульмане ждали тысячного года хиджры. Христиане, не дождавшись конца света, который должен был наступить в семитысячном году от сотворения мира, начали изображать своего Бога в восьмигранном нимбе, надеясь просуществовать еще тысячу лет. В Италии звучала музыка Палестрины. Маргарита Наваррская написала «Гептамерон», Елизавета, дочь Генриха от казненной им Анны Болейн, стала английской королевой, в Дании королевой стала Христина, несчастные Нидерланды тоже были отданы под регентство женщины — Маргариты Пармской. Брейгель и Босх пугали своими химерическими видениями, и их картины нравились даже испанскому королю Филиппу. Московский царь Иван обвинил своих бояр в смерти любимой жены Анастасии.

Обвинит ли кого-нибудь в ее смерти султан? Ведь и она Анастасия, и ее день празднуется 12 сентября, да только кто же его будет праздновать?

Во Франции гениальный Рабле написал «Гаргантюа и Пантагрюэль», а на смену беспутному Вийону, который издевался над всеми святынями, пришли суровые поэты «Плеяды» — Жоакен дю Белле и Пьер де Ронсар, и Ронсар писал:

В Испании пришел на свет Сервантес, вскоре должен был появиться в Англии Шекспир. Какие матери рождали их? Неужели и для их нарядов награблены драгоценности со всего мира ценой сотен тысяч человеческих смертей?

Сваливались на несчастную женщину события, на которые не было ответов, пробовала защищаться, отстоять хотя бы свою душу, защитить хотя бы своих детей, и все рушилось вокруг нее, время гремело над нею стосильно, как черный вихрь, который сметает все на своем пути.

Чувствовала себя в самом центре мироздания, видела, какое несовершенное это сооружение, какое шаткое, а быть может, даже преступное. Отгородились друг от друга границами, богами, ненавистью, а кто может отгородиться от времени?

Баязид ехал тогда не торопясь, словно бы колебался. Иногда конь останавливался, а его всадник сидел окаменело, бездумно, невидящими глазами смотрел вперед себя. Куда ехал, от чего убегал?

Тысячелетняя пыль, руины от землетрясений, занесенные пылью и ветром люди, убогие селения, мазар неизвестного святого с ленточками, которые прикрепляли бесплодные женщины, красные — кто хочет сына, белые — дочь. Белых мало. Остатки от давно умерших народов. Святыни в скалах. Вытесанные в камне богини урожая с округлыми животами, богини любви и материнства с отвисшими грудями, с раздвинутыми коленями.

Трогал коня стременами, ехал дальше.

Мать склоняла его сердце к своей земле за морем, а ему мила была только Анатолия, не мог без нее, без этих просторов, без суровых гор и глубоких долин, налитых солнцем, плодородных, как и его любимая Хонди-хатун, которую всегда во время опасности оставлял в Бурсе, а потом забирал с собой в свои бесконечные странствия.

В Бурсе готов был прожить хотя бы и всю жизнь. И тогда, когда посылал султану голову самозванца, отрубленную под Серезом, и получил веление ехать в Амасию, заехал в Бурсу. Переправился через Мармару в Муданью, там поднялся в горы, проехал над обрывами Улудага, мимо виноградников и оливковых рощ, и задохнулся от вида гигантской безбрежной долины, в которую скатывались с Улудага прозрачные потоки прохладного воздуха, овевая высокие зеленые чинары, вековечные ореховые деревья и прославленные персиковые сады. Ешиль Бурса — Зеленая Бурса!

Там в каменных роскошных гробницах, украшенных яшмой, мрамором и художественными плитками из Изника, Измира и Кютахьи, покоятся шесть первых султанов из рода Османов.

Там в Челик-Серае, над теплыми источниками Каплиджа, Хонди-хатун ухаживает за его сыновьями Мехмедом, Баязидом и Селимом. Может, следовало бы назвать сыновей начиная с его отца Сулеймана, и тогда султан был бы милостивее к нему?

Однако когда Хонди-хатун уже в Амасии родила четвертого сына и Баязид назвал его Сулейманом, султан все равно не смиловался и не перевел шах-заде даже в Бурсу. Не помогла Баязиду его вельможная мать. Мечтала о какой-то безграничной империи для него, где царила бы справедливость, как на небе, а тем временем не могла для любимого сына выпросить у сурового султана хотя бы один османский город.

Что же ему оставалось делать? Сидеть ждать, когда умрет падишах и на трон сядет его брат Селим, который пришлет к нему убийц и убьет всех его маленьких сыновей и даже Хонди-хатун, если она будет на сносях? Семь безумств преследуют человека: самохвальство, жажда чужой жены, отсутствие жены собственной, передача власти женщине, проклятье доброжелательного, привычка брать взаймы то, чего не сможешь отдать, и нелюбовь к своим братьям. Его братья были мертвы, остался один, и уже не брат, а враг, угроза его жизни! Чтобы сохранить собственную жизнь и жизнь своих сыновей, нужно было устранить угрозу. Имела ли значение тут любовь или нелюбовь к брату? И было ли это безумством? Баязид ни с кем не советовался, никому не говорил. Даже его далекая мать ничего не ведала ни о его намерении, ни о том, что произошло вскоре.

Если бы не юрюки, Баязид, быть может, и сидел бы спокойно в Амасии, несмотря на то что она ему совсем не нравилась. Но юрюки ехали и ехали к нему отовсюду, усаживались вокруг него, будто пчелы возле матки, несли свои жалобы и свою нужду так, будто он был султан или Аллах. А как они жили? Крики и стоны, казалось, доносятся до самых небес, но никакой справедливости для бедного и надежд тоже никаких. Убегали с заводов по добыче селитры в Марраше и из рудников Акдага, из литейных Биледжика, где отливали ядра для пушек, из серебряных рудников Эргани. Их, людей воли, султанские субаши и лябаши загоняли под землю, заливали водой, держали в холоде и голоде, угрожали сослать на кюрете кашила [60].

Почему они шли к нему? Потому, что так им сказали софты из амасийских медресе, которые разбегаются каждую весну по всему государству, чтобы найти для себя пропитание, и ведут борьбу с невзгодами. Софты разбираются в высоких науках, и они сказали, что шах-заде Баязид ибн-эль-Гаиб — сын тайны. Написанная в бесконечной вечности судьба неизменна, и божье предназначение должно быть исполнено именно им.

В самом ли деле они это сказали или он слушал лишь самого себя? Из-под Сереза привел с собой нескольких отчаяннейших рубак, которые, когда он убил самозванца, переметнулись к нему, теперь они собирали для него со всех концов страны всех недовольных, а их во все времена было более чем достаточно.

Сонмища людей направлялись в Амасию. Баязид с такими неисчислимыми толпами мог бы идти даже на Стамбул, но не хотел выступать против султана, послал гонцов в Манису, к Селиму, звал того сойтись под Коньей, в сердце Анатолии, и пусть битва между ними решит, кому занять трон, когда настанет урочный час.

Наверное, все же тяготело над Баязидом проклятье имени, ибо два султана, которые до него носили это имя, воевали с родными братьями и оба умерли не своей смертью. Баязид Молниеносный на Косовом поле убил старшего брата Якуба, занял престол, царствовал во славе, но погиб от жестокого Тимура.

Баязид, прозванный Справедливым, долгие годы вел неправедную войну со своим братом Джемом, пока не добился его смерти, а сам погиб от собственного сына Селима. Неужели и ему суждено испытать проклятье этого имени? Был здесь беспомощным и беззащитным, как тебризский ковер перед грязью.

Пошел в Конью, преодолевая пол-Анатолии со своим пестрым войском, которое могло напугать кого-нибудь разве лишь своей многочисленностью, но, кажется, боялось этой многочисленности и само.

Селим не увидел ни Баязида, ни войска. Был слишком равнодушен к мирской суете, чтобы встревать в такое глупое дело. Послал в Стамбул своего великого визиря Мехмеда Соколлу, тот предстал перед самим султаном, был допущен к царственному уху, никто не знал, что он сказал Сулейману, никто не ведал, куда отправился Соколлу из столицы, получив от падишаха три тысячи янычар и сорок пушек.

Три тысячи пеших янычар против неисчислимой силы конных юрюков, против диких всадников, отчаяннейших головорезов, — что они значили? Когда на поле боя под Коньей Баязид увидел тесно сбившуюся гурьбу изнуренных тяжким переходом янычар, он засмеялся. Знал: махнет рукой, пустит своих диких всадников — и сметут они все бесследно, так, что вряд ли и найдет он хоть какой-нибудь след от Селима.

А Мехмед Соколлу, рассматривая беспорядочные толпы Баязидова войска, стал перед янычарами, ругнулся так, как умел ругаться только он, а затем сказал краткую речь, ибо умел обращаться к огрубевшим сердцам.

— Дети мои! — сказал Соколлу — То, что вы видите, недолго будет заслонять вам солнце. Никто там не знает о наших пушках, которые мы сейчас выкатим вперед, и ударим им в самые кишки, в требуху, в печень и сердце. А уж тогда пойдете туда вы, и уж никто не смеет возвращаться ко мне без головы врага, если хочет сносить свою собственную. Не хватит вам мужских голов, отсекайте женские, а то и детские, да только приносите их мне бритыми, дети мои!

Армянский хронист Вардан Багишеци записал: «В 1659 году сыновья хондкара Сулеймана Селим и Баязид начали войну между собой возле Коньи. Селим вынудил брата к бегству в Эрзерум, откуда тот пошел к шаху с тремя сыновьями…»

Баязид бежал из-под Коньи, хотя за ним никто и не гнался. Не гнались, но погонятся, знал это наверняка. Селим примчится в Конью, разобьет шатер из атласа и шелка, будет раздавать подарки на золотых блюдах, будет блаженствовать, пожиная плоды победы, будет восхвалять своего Соколлу, называя его Искандером. Ибо разве же не разгромил он неисчислимые грязные орды юрюков Баязида, как когда-то великий Искандер с тридцатью тысячами в прах разбил триста тысяч воинов Дария?

А потом из Стамбула придет суровый султанский фирман о погоне за непокорным шах-заде.

Потому Баязид, хотя и колеблясь, все же ехал дальше и дальше.

Конь под ним в золотой узде, седло золотое, чепрак и нагрудник в бирюзе, ибо бирюза защищает всадника — его не сбросит конь и не стащит на землю враг. Кроме того, бирюза приносит счастье, здоровье, охраняет от эпидемий. Обладает магической способностью впитывать в себя несчастье и болезни, потом бледнеет, меняет цвет, и ее выбрасывают, заменяя свежей. Баязид пристально присматривался к своей бирюзе: не бледнеет ли?

Следом за ним двигались целые тучи изможденного, отчаявшегося люда. Позади они не имели ничего, кроме голода и блужданий, впереди ждала их неизвестность, но, единожды поверив этому удачливому шах-заде, они уже не отставали от него. Готовы были сопровождать хоть и на край земли, следовать за ним до самой смерти, ибо что такое вся их жизнь, как не бесконечные странствия, мытарства и скитания? Семьи шли со всем скарбом. С овцами, ослами, верблюдами. Беспорядочная, бесконечная вереница, которая ни остановиться, ни продвигаться вперед как следует не может. Ни отогнать назад, ни препроводить вперед. Движутся, движутся, не войско, не помощники, не сообщники — лишнее бремя и несчастье.

Ночью разводили костры, доили овец и коз, женщины кормили детей и укладывали их спать, мужчины находили развлечение в петушиных боях.

Каким чудом сумели сберечь петухов, везти их с собой, готовить для этих странных побоищ? Петухов было много, чуть ли не каждый приносил своего, чуть ли не всем хотелось пробиться в круг, поэтому ограничивалось время для стычек, стояли в очереди, будто к стамбульским гулящим. Нетерпеливо дышали друг другу в затылки, отталкивали и оттесняли передних, пробиваясь туда сами. Кто дожидался своей очереди, готовил перед этим петуха. Лизали петухам клювы, плевали им под крылья, дергали за ноги, встряхивали озверевших птиц, крутили вокруг себя, а потом пускали в круг и, молча, не дыша, следили, как ошалевшие бойцы железно клюют друг друга, как течет из гребней кровь, выдергивается перо на шее и на груди, выклевываются глаза.

Самое удивительное — каждое утро Баязида будили петухи. Эти окровавленные, побитые, полуживые птицы еще пели!

Запоет ли еще он когда-нибудь, как пела когда-то его мать в гареме, великая султанша Хасеки? Почему не спросил совета у матери, прежде чем броситься в схватку с Селимом? Она бы не допустила его до гибели.

Когда-то считал: солнце над головой, здоровье и жизнь — вот и все счастье для человека. Теперь понял: счастье только там, где есть надежда. В безнадежности человек жить не может. Было у него солнце над головой, но какое-то словно ненастоящее. Расстилался вокруг необозримый мир, но какой-то мертвый, без растительности, без красок и звуков, и тишина лежала такая, что слышен был шорох змеи, проползавшей по камню. Так, будто ты давно умер, вынули из тебя душу и только твоя ненужная оболочка странствует без толку, без цели и надежды.

Может, потому ехал он не торопясь, колеблясь, словно хотел повернуть коня, хотя и знал, что возврата нет. Теперь должен был ехать все дальше и дальше, до крайних границ великой империи султана Сулеймана, не останавливаться и там, переступить эту межу, навсегда поставить себя вне османского закона, для которого он теперь был беглец, предатель, продажная душа, и отмеривалось ему за это единой мерой — смертью, и он должен был быть убитым столько раз, сколько раз будет пойман.

Отступления не было, и Баязид гнал своего коня вперед. Он провел многотысячные толпы через горы, недоступными тропами под самым небом, и наконец вывел на склоны, ведшие в похожую на рай Араратскую долину. Потоки несчастных изгнанников ринулись в безбрежность долины. Земля гудела под их босыми ногами, как барабан.

После дикого холода на заснеженных перевалах тут сам воздух кричал от раскаленности и ароматы от плодов парили, как птицы.

Сорок дней пробыл Баязид гостем армянских князей. Наконец от шаха Тахмаспа пришло ему разрешение перейти Аракс и прибыть в Тебриз, но только одному с сыновьями, оставив все свое сопровождение, желанное и нежеланное, там, где оно есть. Так он пошел за Аракс, а те развеянные по свету люди дальше покатились по ветру неизвестно куда, неизвестно как и зачем. Не мог сам никогда остановиться, и все, кто имел несчастье ему довериться, тоже были обречены на то же самое.

Через Хой Баязид прибыл в Тебриз, шах встретил его приветливо, надарил ему золота, одежды, скота, множество вещей и послал жить в своем дворце в Казвине, куда перенес столицу еще покойный шах Исмаил, прославленный в народе как поэт Хатаи.

Через Ардебиль и Султанию Баязид ехал в Казвин. Сто семьдесят коней и двенадцать верблюдов везли поклажу. Скалистые дороги, горы и горы, узкие проходы, долины бездонной глубины, далее каменистая равнина от Султании до самого Казвина. Султания была вся в руинах еще со времен Тимура. Остатки царской крепости с четырехгранными башнями, ужасающие камни, поверженные, как жизнь Баязида. Шах-заде заболел, был не в силах держаться на коне, его положили на носилки, которые пристроили между двумя мулами, и так он продолжал свое печальное путешествие. Его сопровождали шахские слуги и слуги ханов Тебриза и Султании в тигровых шкурах на плечах, молчаливые, но предупредительные. А может, охраняют? Уже присматривали за ним, чтобы не сбежал? Перед Казвином их встретили молодые всадницы в разноцветных шелках, с золотыми покрывалами на волосах, с открытыми красивыми лицами, лучшие столичные певицы. Перед ними ехали флейтисты, зурначи и барабанщики. Встречали султанского сына музыкой и пением. На главной площади Казвина тоже встречали его музыканты и толпы зевак.

Казвин стоял на сухом, песчаном поле. Не было здесь ни стен, ни стражи, ни войска: до врага все равно далеко. По широким улицам катились тучи пыли, и чтобы прибить пыль, площадь перед шахским дворцом целый день поливали водой.

Шахские палаты утопали в глубине садов. Ворота и стены в плитках, расписанных золотом, перед ними пушки и четыре воина. Баязиду сказали, что ночью количество охраны увеличивается до пятнадцати, а возле шахских покоев — деке, где он будет жить, каждую ночь будут дежурить тридцать ханских сыновей. Сторожевой писарь — кишкиджи — каждый вечер будет называть ему имена его охранников и будет знакомить его с богатствами и происхождением их отцов-ханов.

Справа от главных ворот были еще одни ворота, которые вели в большой сад с башней посредине. Баязиду объяснили, что это Аллакапи — божьи врата, убежище для преступников. Кто успевает укрыться за ними, тот может жить там до тех пор, пока сможет себя содержать.

Знакомство с Аллакапи оказалось пророческим. На новруз шах прибыл в Казвин, пышно принимал Баязида в Табхане и в диван-хане, а после того неожиданно ночью султанского сына бесцеремонно разбудил один из ханских сыновей и сказал, что если он хочет сохранить жизнь свою и своих сыновей, то еще до утра должен укрыться в Аллакапи, позаботившись о припасах и запасах, потому что их обычай об убежище ему уже известен.

Баязида оклеветал кто-то из вельмож, донес до ушей шаха весть о том, что Баязид вместе с сестрой Тахмаспа якобы задумали его убить и занять трон Ирана.

Это было словно в легенде о Сиявуше, о котором рассказывается в «Шах-наме» и поется в песнях. Сиявуш, сын царя Кавуса, бежал от своего отца к туранскому царю Афрасиабу. Тот дал ему в жены свою дочь, а потом, поверив наговору, казнил Сиявуша.

Неужели и ему уготована такая же участь?

Тем временем Баязид с сыновьями был посажен в железную клетку, подвешенную под высокими деревьями так, что до нее с земли невозможно было достать.

Не знал Баязид, что султан Сулейман прислал к шаху своих людей с требованием выдать беглеца.

Тахмасп принял послов в диван-хане и на все их домогательства отвечал: «На моей земле его нет».

Послы возвратились ни с чем, а шах ночью пришел в Аллакапи, велел освободить Баязида, до утра пировал с ним, смеясь над обманутыми послами и заверяя своего гостя, что с ним ничего плохого не случится.

Дорога в Стамбул была далекой, гонцы скакали долго, но султан окаменел в своем упорстве, гнал к шаху новых послов и снова требовал выдачи непокорного сына, угрожая новой войной.

Шах любил сидеть с Баязидом в саду возле фонтана, вести с ним неторопливые беседы, угощая плодами и вином; их развлекали его музыканты и танцовщицы; вместе с шах-заде они увлекались поэзией и поочередно сочиняли свои собственные стихи. Однажды под вечер Тахмаспу показалось, будто из бассейна подпрыгнула рыбина, открыла широко рот, засмеялась громко шаху в глаза и снова спряталась. Баязид не видел ничего. Когда шах спросил мудрецов, те не смогли разгадать это чудо. Тем временем от султана уже в третий раз прибыли послы с требованием выдать Баязида. Лишь тогда Тахмаспу все стало ясно: даже рыба смеется над тем, кто защищает этого бунтовщика.

Шах позвал султанских послов и сказал, что завтра утром он выдаст им Баязида с сыновьями, чтобы исполнить волю великого султана. Но он ранее обещал Баязиду убежище и не может нарушить свое слово. Поэтому пусть они убьют шах-заде и его сыновей, как только возьмут их в свои руки, сразу же перед Аллакапи, — тогда будет соблюдена верность слову и сдержано обещание шаха султану.

Когда вооруженная стража пришла утром в Аллакапи, Баязид понял, что наступил конец. Ему объяснили, что его припасы исчерпались, содержать себя тут он дальше не может и он должен покинуть убежище.

Он шел впереди своих маленьких сыновей, которые, как и надлежало, держались на почтительном расстоянии, за воротами Баязид не увидел ни шахского войска, окружавшего площадь, ни стамбульских послов, якобы ожидавших его с хищным нетерпением, глаз его задержался на запыленных каменщиках, которые тесали камни неподалеку от ворот, не обращая внимания на то, что происходит вокруг.

Их было несколько, уже немолодых, изнуренных безнадежным состязанием с твердым, неподатливым камнем. Человек, склоненный над камнем, будто знак безнадежного одиночества. Кто из них бессильнее — камень или человек? Но даже самый твердый камень все равно будет расколот, из него вынут душу, и он умрет, ляжет под ноги либо рассыплется в осколки, превратится в пыль. Может, и он, Баязид, жил вот так, нося и перенося камень, не зная, как его разбить, где положить, и лишь только вздымал целые облака пылищи? Пыль уляжется, и тогда станет ясно, что он ничего на этом свете не сделал.

И ему так захотелось к этим каменщикам. Быть с ними! Жить, чтобы бить камень! Камни будут тебе подушкой, будешь спать на песке и камнях, будешь жить во тьме, и даже Бог перестанет быть твоей надеждой. Но все равно будешь жить! Жить!

Тонкий черный шнурок со зловещим свистом обвил его шею. Баязид упал и уже не видел, как душили его маленьких сыновей.

Их трупы увезли в Стамбул, чтобы султан убедился в исполнении своего жестокого повеления, но Роксолана уже не увидела тела своего любимого сына.

Отправилась в путешествие к самым темным убежищам на человеческом пути, и ничто не могло ее остановить.

Палач, плачущий над своей жертвой. Какой ужас!

Сулейман пришел к Роксолане ночью, весь залитый слезами. Мокрые глаза, мокрые усы, мокрый, слюнявый старческий рот. Глухим, понурым голосом то ли рассказывал, то ли оправдывался.

Что он мог? Закон стоит выше. С гибелью основного гибнет и все зависящее от него. Баязид поставил себя вне жизни, точно так же поставил и своих сыновей. Он султан, и в дни его августейшего правления выполнение шариата является его высочайшим желанием. Поэтому он послал великого евнуха Ибрагима в Бурсу, чтобы тот привез самого младшего Баязидова сына Сулеймана. Кизляр-ага поехал и привез. Он поставил трехлетнего мальчика перед султаном, и малыш указал пальчиком на него, удивляясь, но упал мертвым, задушенный Ибрагимом, и теперь никогда он не сможет узнать, что же с ним случилось. Вот почему Сулейман так безутешен и в неурочное время пришел к Хуррем.

Палач оплакивал свою жертву. Холодные слезы над еще теплым тельцем невинного дитяти. Почему все валится на ее хрупкие плечи и сколько же ей еще нести эту проклятую ношу? Стояла перед султаном, пожелтевшая, как шафран, почти задыхаясь, смотрела на него такими глазами, что он содрогнулся, испуганно воскликнул:

— Хуррем! Хуррем!

А она все еще, оцепенев, стояла, замкнутая в себе, будто каменный венок, и чувствовала, как подкатилось что-то под грудь, под сердце, и давит, душит, не отпускает, и уже знала: не отпустит.

Так началось ее умирание.

Жизнь исчерпалась. Свет исчез у нее из души и больше не возвратится. Вскоре наступит конец ее вечного одиночества и неприкаянности. Жизнь была слишком коротка для ее души, даже в минуты высочайших взлетов она чувствовала себя в окружении враждебных сил и разве поддалась им хотя бы раз, разве отступила, испугалась? Сохранила себя среди стихий и предательств, но самого дорогого — детей своих — защитить не смогла.

До самых последних дней весь этот мир был для нее чужим, чужая земля, чужое небо, чужие деревья, чужие дожди. Положить начало роду своему можно только на родной земле, оплодотворенной трудом предков твоих. Но не на пустом месте.

Лежала в постели, будто повисла над пропастью. Вокруг — ничего. Пустота. Немые, безмолвные миры валились на нее, и мрачные пороги поднимались перед ее затуманившимся взором.

Султанские врачи отступали в отчаянии. Сулейман не отходил от умирающей, он был готов, может, ценой собственной жизни дать жизнь Роксолане, но смерть не принимала обмена.

Завоевал полмира, а терял самого дорогого человека и был бессилен предотвратить смерть!

Сидел возле нее на низеньком ложе, смотрел на это единственно дорогое тело, на грудь, плечи, колени, гладил волосы, взглядом ласкал лицо и капризные губы, и каждое даже мысленное прикосновение к этому шелковистому телу вызывало в нем забытую дрожь. И хотя давно уже не было полного насыщения жизнью, а лишь призрачная оболочка ее, но, как и прежде, звучал у него в ушах ее милый голос, и память упорно отыскивала молодую страсть. Он вспоминал ее объятия, ее поцелуи, ее шепот, ее уста, запах волос, прикосновения ладоней и тяжко плакал.

«Ты вознесешься на небо, вознесешься! — лихорадочно повторял он. — И я за тобой! Я знаю об этом давно, верил и верю ныне…»

Он еще надеялся на чудо, надеялся, что это неповторимое легкое тело возродится, и чело посветлеет, и уста капризно улыбнутся, и нежные руки ласково прикоснутся к его шершавым щекам, и ему снова будет легко, радостно и прекрасно, словно на небе.

А Роксолана хотя и чувствовала его присутствие, но была такой бессильной, что не могла даже сказать султану о своей ненависти к нему. Радовалась, что наконец между ними наступили отношения, не подвластные никакому насилию. Освобождалась из-под гнета. Наконец была свободна, наконец! Никого не хотела ни видеть, ни слышать. Просился Рустем. Наверное, боялся, что со смертью Хасеки снова будет отстранен от должности садразама. Не пустила. Михримах хотела навестить мать — нет! Селим еще, наверное, не знал о том, что мать умирает, а если бы и знал, то вряд ли сдвинулся с места, из своей Манисы. Пусть сидит, ждет своего султанства! Прогнала бы от себя и Сулеймана, если бы были силы, но берегла их остатки для воспоминаний и последних мыслей.

Наконец она может никого не жалеть! Себя тоже. Какое счастье и какая свобода! «Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя… Бездна бездну призывает голосом твоих водопадов…»

В последний раз закрыла глаза, чтобы уже не смотреть на свет, предалась прощальным воспоминаниям, и ей на миг показалось, что могла бы убежать от смерти, обмануть ее, только бы уехать отсюда далеко-далеко, чтобы не оставаться среди этих зверей. «Лелеко-лелеко[61], понеси мене далеко…» И знала, что не сможет пошевельнуться. Жила в Топкапы, как в мраморной корсте [62], тут должна была и умереть, тут умолкнут ее песни и песни для нее.

«Задзвонили срібні ключі, по-над морем бi'ючи…» Зазвенели и отзвенели. Узнавала свои воспоминания, как навеки утраченных людей, и дом родительский приходил к ней из-за вишневой зари, может, разметала его буря, источил шашель, покрыли мхи, а в памяти продолжал светиться медом и золотом — единственное место для ее бессмертия и вечности. И когда уже не будет ее собственной памяти и ее воспоминаний, тогда появится чья-то память о ней и воспоминания о ее воспоминаниях — ив этом тоже будет залог и обещание вечности, ибо человек приходит на землю и под звезды, чтобы навеки оставить свой след.

Мулла читал над нею Коран, а она еще жила, еще вспомнился псалом из детства, и хотя не могла промолвить ни слова, вспоминала безмолвно: «Ибо там захотели от нас слова песни и радости те, которые в неволю нас брали, издевались над нами. Как же нам на чужой земле песни петь господние?»

Умирала, знала, что уже конец без возврата, но воскресла, ожила в стоне, в крике, в последнем отчаянии:

— Мама, спаси свое дитя!

Она умерла не от времени, а от страданий.

Султан велел похоронить Роксолану возле михраба мечети Сулеймание и над ее могилой соорудил роскошную гробницу. Каменное восьмигранное сооружение с заостренным куполом, которое опирается на колонну из белого мрамора и порфира. За ореховой массивной балюстрадой посредине мавзолея стоит одинокая каменная гробница, покрытая белой дорогой шалью. Стены выложены художественными фаянсами. Чистые колеры — синий, красный гранат, бирюзовый, зеленый, цветы и листья на гибких стеблях. Стебли черные, как отчаяние, а вверху, под куполом, алебастровые розеты, белые, как безграничность одиночества.

Только росы и дожди будут находить дорогу к похороненной под исламским камнем этой удивительной, тяжко одинокой и после смерти женщине, которая не затерялась и не затеряется даже в век титанов.

Господарь — титул правителей (князей) Молдавии и Валахии XIV–XIX вв.

Чешма — источник, фонтан.

Перевод Ю. Саенко.

Пиркелаб — начальник округа, уезда (молд., истор.).

Харадж — налог, который турецкие завоеватели брали у иноверцев.

Бардах — сосуд для питья, стакан.

Чифтлик — феодальное поместье (турецк.).

Касыды — жанр восточной поэзии, стихотворения преимущественно панегирического содержания (араб.).

Санджак — в султанской Турции объединение военных ленов.

Морея — турецкое название северных областей Греции.

Хутба — у мусульман пятничное богослужение в мечети, во время которого соборный имам читает молитву за «власть предержащих» и за всю мусульманскую общину.

Кюльханбей — трубочист, истопник.

Сурнаме — торжественные события.

Бейлербей — правитель провинции.

Этимология казахского писателя Ануара Алимжанова.

Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега.

Мир-Али-Шир Неваи — великий узбекский поэт Алишер Навои.

Недым — собеседник (араб.).

Мейзар (или — не так вульгарно — «изар») — узенькая тряпочка на бедрах, без которой мусульманин никогда не моется в бане.

Песенка турецких наркоманов XVI в.

Дем — гашиш.

Турецкое выражение, означающее одурманивание человека гашишем.

Оджак — объединение кочевников из 30 семей.

Лукман (или Локман) — легендарный врач у мусульман.

Перевод Н. Гребнева.

Тезкире — антология. Здесь — составитель антологии.

Перевод Н. Гребнева.

Арабское племя и род, из которых происходил пророк Мухаммед.

Перевод К. Симонова.

Ашик — поэт.

Берат — здесь: султанская грамота о назначении пенсии.

Назире — поэтический ответ.

Перевод Н. Гребнева.

Иштакаран — летопись (арм.).

Перевод В. Державина.

Перевод В. Державина.

Скарбец — сосуд, в котором зарывают клад.

Клейноды — знаки власти, регалии.

Берло — скипетр.

Пугинал — кинжал, стилет.

Пуклер — круглый щит.

Dixi — я сказал (лат.).

Садразам — титул великого визиря.

Перевод Н. Гребнева.

Из стихотворения Ирины Жиленко.

Куббеалты — зал заседаний дивана.

Перевод Ю. Саенко.

Турецкая поговорка: «Мечеть рухнула, а михраб на месте».

Перевод с турецкого А. Бабаева.

Бери — свободный, независимый. Здесь — прозвище Свободный Мустафа.

Басалык — закомлястая дубинка или кистень, палица как оружие.

Забора — на днепровских порогах: ряд, гряда камней, прорезывающих русло поперек течения.

Бучок — камень, через который переливается вода и ревет, бучит.

Щетка — место сосредоточения камней.

Под — сплошное каменное дно.

Упад — водопад.

Отметь — водоворот вокруг камня или чуточку ниже.

Доскочив — здесь: захватив.

Перевод В. Левика.

Кюрете кашила — галеры.

Лелека — аист.

Корста — мраморный гроб.