Они смотрели на приближающуюся волну — гигантскую, зеленую, как бутылочное стекло. Пена убеляла ее вершину, и вся она была полна гнева. Сто дней океан помогал им — как лилипуты плавали они в его объятьях. Но теперь, на сто первый день, они попали в прибой, и казалось — конец недалек. Океан им больше не друг, но враг.

Хейердал отдал последний приказ:

— Держитесь крепче!

Люди перестали бороться — плот летел к рифу, столкновения уже было не избежать.

В последнюю ночь Тур потерял покой — в первый раз после того, как они покинули Перу. Тревога заставила его выйти на палубу. Компас не мог солгать, в свете карманного фонарика он свидетельствовал, что плот идет прежним курсом.

Как ему хотелось, чтобы они продвинулись как можно дальше к югу! Но дело сделано, расчеты теперь потеряли всякий смысл. Единственное, что могло их спасти, — изменение направления ветра. Но всю ночь ветер монотонно дул в одну сторону. И вглядываясь в ночной океан, Тур надеялся лишь на то, что они дотянут хотя бы до рассвета и решающая битва со стихией произойдет при свете дня.

В первых проблесках света они увидели маленькие островки, а за ними простирался риф дьявольского вида, похожий на ряд акульих зубов. Вскоре до «Кон-Тики» стал доноситься глухой грохот при ударе о риф каждой новой волны.

На борту находилось шесть человек — пять норвежцев и один швед. Крушение «Кон-Тики» было неминуемо, но они не теряли мужества и, пока до рифа оставалось метров пятьдесят, пытались подбадривать друг друга шутками.

Тур был единственным, кто понимал, что ждет их на самом деле. Он уже бывал в этих местах десять лет назад — тогда на островах Тихого океана они вместе с молодой женой, по его собственным словам, искали рай. Они прибыли на остров Фату-Хива, где собирались скинуть одежды и, подобно Адаму и Еве, жить, питаясь плодами из местного сада Эдема. На остров молодожены отправились на шхуне, которая время от времени заходила в здешнюю лагуну, чтобы взять груз копры. Там, на Фату-Хиве они взобрались на риф и стояли, околдованные силой прибоя, последними взрывами волн. С промежутком в секунды волны — прежде чем дать себя пронзить рифу, — поднимались во всем своем величии, а затем опадали и умирали. Вечная, безумная борьба, где риф со своим острым мечом главенствовал над прибрежными водами.

Что будет, если неуправляемый корабль затянет в воронку у рифа? Тур вспомнил, как одна только мысль об этом заставляла его каменеть от страха. Теперь он как раз приближался к такой воронке, и даже не на судне, а на плоту, на нескольких жалких бальзовых бревнах, связанных в единое целое пеньковым канатом.

Он боялся погибнуть, это невозможно было отрицать, но, столкнувшись с неизбежностью лицом к лицу, он также ощущал необычное спокойствие. Его приговорили значительно раньше, еще до того, как он поднял парус, — особо ретивые его противники приравнивали экспедицию к самоубийству. Но с тех пор «Кон-Тики» проплыл в открытом океане около 4000 морских миль^{1} — пятую часть окружности Земли — и все еще был цел. Почему бы ему не выдержать и встречу с рифом?

Плот немного пропитался водой, немного расшатался, но до сих пор не давал повода для беспокойства.

Грохот доносился с устрашающей силой. Дул умеренный бриз, однако море вокруг рифа бурлило, и волны вздымались все выше и выше. На небе тучи. Время — между десятью и одиннадцатью.

Вдруг Тур увидел на рифе нечто, похожее на остатки парусника, а за ними — обетованную лагуну бирюзового цвета.

— Мы не на корабле, — шепчет он, — у нас нет подводного корпуса, который может зацепиться за риф, нанизать нас на него и держать, пока мы не превратимся в бифштекс. Нет, мы на плоту, волны будут бросать его туда-сюда до тех пор, пока не придет большая волна и не перебросит нас через этот ад в надежное место^{2}.

Члены экипажа надели спасательные жилеты и заняли свои места, как было оговорено ранее. Они смотрели друг на друга и пытались улыбаться; они были равноправны на плоту и до настоящего момента обходились без приказов, но сейчас, перед первым ударом, Тур принял командование на себя. С криком «ура!» они врезались в пену.

Люди цеплялись за все, что попадалось под руки: за мачту, канаты, ящики, за маленькую бамбуковую хижину на палубе, долго служившую им уютным гнездом. Падение за борт означало верную смерть — риф разорвал бы их на куски.

Внезапно кто-то закричал:

— Кто верит, тот должен молиться, это последний шанс!

Это Торстейн. Он шутит? Он же атеист!

Волна за волной накатывались на них, и плот, наконец, ударился о риф с такой силой, что мачта отвалилась и унеслась прочь. Но сам «Кон-Тики» держался на плаву как пробка, и течение вновь отнесло его от рифа.

Но вот они увидели ее — тринадцатую волну, стеклянную стену. Кто-то выругался, кто-то стал молиться. И никто уже не шутил.

— Мы не справимся!

Тур не понял, кто кричал, ему стало по-настоящему страшно. Неужели они на самом деле не справятся?

Неужели безоговорочная вера в свою гипотезу застила ему глаза, и он обрек друзей на верную смерть? Даже если только один из них погибнет, ему этого не пережить.

Последние несколько секунд, оставшиеся до удара волны, он тихо молился. Он молился так, как в детстве на вечерней молитве. Отец складывал его ладони, тайком от матери, которая не верила в Бога и не боялась Его. Каждый из родителей по своему боролся за душу мальчика.

Тур не принадлежал к какой-либо конфессии, он никогда не посещал церковь. Но он на собственном опыте убедился, что есть неведомое нечто, способное придать человеку силы, стоит только об этом попросить. Одни называли это «нечто» Богом, другие — Тики. Все происходило по Его воле. Тур Хейердал называл Его Богом^{3}.

По многим причинам канун Рождества 1936 года для Тура Хейердала оказался достаточно необычным. В этот день он женился, и ради такого случая ему пришлось предстать перед священником. Но для него важнее было то, что вместе с согласием Лив решилась еще более значительная проблема. Теперь он мог отправиться в рай, о котором он так долго мечтал.

Посредством женитьбы он, кроме того, добился благословения своего проекта от новоиспеченных, весьма беспокойных родственников — родителей жены. Они испытали шок в тот день, когда прочли письмо дочери, где говорилось, что она согласилась выйти замуж за молодого человека по имени Тур Хейердал, с которым после свадьбы они отправятся на остров в Тихом океане, чтобы жить — да, именно так! — как Адам и Ева. Это решение подразумевало, конечно, и то, что Лив придется бросить учебу в университете; впрочем, она надеялась, что насчет учебы родители поняли без дополнительных объяснений.

Кипя от гнева, отец отложил письмо. Тихий океан? Это же на другой стороне Земного шара! Он не знал никого, кто бывал там, кроме моряков. Достав старую энциклопедию, он утвердился в своих опасениях: на тихоокеанских островах процветали людоедство и отсутствие морали. И кто такой этот Хейердал, явившийся невесть откуда, чтобы забрать у него единственную дочь? Ей всего двадцать лет, она еще даже не достигла совершеннолетия!

Канун Рождества, конечно, не лучший день для свадьбы. Но Тура занимала вовсе не свадьба, а то, что он нашел девушку, которая согласилась вместе с ним отправиться на острова или, как он это называл, вернуться на лоно природы.

Свадьбу сыграли в Бревике, родном городе Лив Кушерон Торп. Туру не хотелось венчаться в церкви, однако священник и не настаивал на этом: поскольку в такой день в церкви хватало событий; он согласился провести церемонию венчания в маленькой гостиной родителей Лив. Невеста взяла фамилию Хейердал.

Свадьба. Тур и Лив поженились в канун Рождества 1936 г.

«Кровь с молоком!» — говорили люди, которые помнили ее в те годы. Пышные белокурые волосы, голубые глаза. Никакого макияжа.

Не далее как за день до венчания, в малый канун Рождества, в страшной спешке Тур с помощью друга созвал несколько старых школьных товарищей на прощальную вечеринку. Друга звали Арнольд Якоби, он был одним из тех, с кем Хейердал старался поддерживать связь после окончания школы. Арнольд отличался от других приятелей Хейердала, денно и нощно игравших в футбол и охотившихся за девушками, — он, как и Тур, был особенным человеком.

Тур собрал друзей в доме своего детства в Ларвике, где теперь — можно сказать, в одиночестве — жил отец после того, как мать несколькими годами раньше оставила его и уехала в Осло. Здесь Тур поведал озадаченной компании, что на следующий день женится, и, таким образом, встреча друзей превратилась в своего рода «мальчишник».

После венчания мать Лив накрыла скромный стол. Народу было немного — кроме новобрачных, только родители и несколько университетских друзей. Родители желали молодым счастья, но к их радости примешивалась тревога: уже на следующее утро, в первый день рождественских праздников, молодым супругам предстояло отправиться в тихоокеанский вояж. Они собирались высадиться на Таити, а затем продолжить путь дальше к северу на остров Фату-Хива, входящий в группу Маркизских островов.

Когда гости разошлись, начался снег. Ночью он усилился, и утром Туру и Лив пришлось тащить свой багаж по зимней непогоде. На станции они купили билет на Вестфолдскую узкоколейку, доехали до Осло и там сели на поезд, который увез их из Норвегии.

Молодые люди впервые увиделись три с половиной года назад на вечеринке поздней весной 1933 года. Тур оканчивал гимназию, ему было восемнадцать. Лив еще не исполнилось и семнадцати.

Туру вообще-то не хотелось ехать в Ставерн на ту вечеринку, состоявшуюся в расположенном на набережной ресторане «Кронпринц», у которого было и другое название, — приезжавшие в Ставерн на лето художники именовали ресторан «Театер-кафеен» («Театральное кафе»). В «Кронпринце» ожидались девушки, а он терпеть не мог танцы. В детстве родители отправили его в танцевальную школу фрекен Дёделяйн, однако вместо упражнений в светских навыках, в чем, собственно, и заключался смысл пребывания в этой школе, он подвергся унизительным испытаниям, каковыми стали для него уроки вальса. После трех лет изнурительных тренировок в танцклассе в матросском костюме и лаковых туфлях, он так и не научился вести даму, и родители, скрепя сердце, разрешили ему прекратить занятия. У него отсутствовало чувство ритма, но самой большой проблемой стало то, что он был неуклюж и ужасно стеснялся девочек. Эта беда преследовала его все время, пока он учился в младших классах средней школы и в гимназии.

Выпуск. В нижнем ряду второй слева — Тур Хейердал. В верхнем ряду в середине — Арнольд Якоби

Тем не менее он отправился на вечеринку вместе с Арнольдом и другими товарищами по выпуску. После ужина в ресторане заиграл оркестр и начались танцы. В то время как другие кружились по залу, Тур остался стоять в стороне со стаканом пива. Немного погодя он прошел к открытому окну и уселся на подоконник. Стояла светлая летняя ночь, иногда по фьорду скользили лодки.

Опять эта беспомощность, охватывающая его всякий раз в присутствии девушек! «Они были словно и не людьми, скорее кем-то вроде русалок, и я не имел представления, как мне с ними разговаривать», — писал он позже.

Но теперь, после окончания гимназии, Тур больше медлить не мог, поскольку знал, что без женщины, «без избранного экземпляра этого соблазнительного рода», ему не удастся осуществить свой тайный план. Учась в гимназии, он задался вопросом, преследовавшим его позже всю жизнь: ведет ли развитие цивилизации к лучшей жизни, или, наоборот, это путь в тупик? Чтобы найти ответ на этот вопрос, он хотел отречься от своей эпохи и вернуться к исходному состоянию. Но если бы он действительно нашел Эдемский сад, то все равно не смог бы жить там один, — так же, как рядом с Адамом, вместе с ним должна была быть женщина.

Тур доверился лишь одному человеку: попытался рассказать обо всем Арнольду. «Неужели цивилизация — единственно достойная форма жизни?» — спросил он друга. А все разговоры о прогрессе — не ведет ли так называемый прогресс на самом деле к деградации, которая происходит с людьми каждый раз, когда цивилизация достигает очередной ступени развития? Цивилизация делает современных людей все более и более зависимыми от технических средств и внешних импульсов, и это отличает их от людей первобытных, опиравшихся для того, чтобы выжить, лишь на собственные силы. Цивилизация, по сути дела, способствовала созданию равнодушного, безучастного человека. Первобытные же люди, по мнению Тура, напротив, всегда были открыты, у них сохранялись все инстинкты и чувства.

Оркестр продолжал играть, и среди звуков музыки Тур слышал смех танцующих. Ему тоже хотелось потанцевать, но даже одна мысль о том, чтобы подойти и пригласить девушку, приводила его в ступор. Казалось, фрекен Дёделяйн в своей танцевальной школе вбила в него нерешительность молотком.

Но тут к нему подошел Арнольд. С ним были парень и девушка, с которыми он хотел познакомить Хейердала. Тур никогда их не видел — вероятно, они были из другого города. Он поздоровался и остался стоять, как вкопанный. Девушка спросила, не хочет ли он потанцевать?

Тур почувствовал дрожь. Что в этой девушке было такого, что заставило его разволноваться? Смеющиеся глаза, «умные, красивые черты лица», яркие губы, совершенно без помады. Но танцевать? Нет, подождите, должен же быть другой способ, он не осмеливается танцевать; впрочем, это она его приглашает, а не он ее. Хотя нет — как раз потому, что приглашает именно она; ведь так легко опозориться! «Прогулка по набережной… — лихорадочно думает он, — может быть, она захочет немного прогуляться по берегу?»

Он почти выпалил это, понимая, что теряет свой шанс. Как мог он думать, что она согласится идти гулять по берегу с незнакомцем?

Но она согласилась! В приподнятом настроении он повел ее вниз по лестнице, в то время как кавалеру, с которым она пришла, осталось лишь стоять и смотреть.

Они гуляли некоторое время, разговаривая о том, о сем. Музыку уже почти не было слышно, доносились лишь отдельные ее звуки. Потом они вернулись обратно и сели за стол на застекленной веранде. Участники вечеринки все еще сновали кругом, но танцевать ей уже не хотелось.

Может, это она — та самая, о которой он столько мечтал, но не встретил до сих пор?

К нему вновь вернулось мужество. Он начал разговор о том, что занимало его больше всего даже в этот вечер, — он заговорил о природе, о том, как все было прежде того, как культура завладела людьми, о желании попытаться вернуться назад, к истокам. Он спросил вдруг, пойдет ли она с ним на край света.

Она посмотрела на него и сказала: да, она сделает это с удовольствием, если только, конечно, он не угощает ее голливудской жвачкой.

Тур был вне себя от радости: «Неужели она действительно так считает?»

Праздник подходил к концу. Ей было нужно в Бревик, ему в Ларвик. Они пошли на автобус, но, прежде чем расстаться, договорились о том, чтобы скорее встретиться вновь — почему бы не на следующей вечеринке выпускников?

Тур не смог скрыть свою радость и гордость, когда по дороге домой рассказывал все Арнольду, и Арнольд признался, что его поразила способность друга к активным действиям. Как оказалось, он хотел познакомить Тура вовсе не с Лив, а с ее спутником. В последнее время Арнольд вообще-то замечал, что девушки обращают на его друга повышенное внимание, но вечно скованный Тур не хотел оставаться с ними наедине. Если он вынужден был провожать девушку до дому, то всегда старался делать это в обществе Арнольда и испытывал облегчение в момент, когда наконец раскланивался с нею у ворот. Но с Лив дело обстояло совершенно иначе, впервые Арнольду довелось наблюдать, что Тур горит желанием снова встретиться с девушкой. Поэтому он вместе с другом волновался перед следующей вечеринкой выпускников.

А она не появилась.

В смятении Тур вглядывался в лица, но Лив нигде не было.

На его лице отразилась такая боль, что Арнольд решил действовать. У отца одного из их товарищей был автомобиль, и Арнольд упросил дать им машину на время. На карту ставилась мечта, им нужно было попасть в Бревик и найти Лив.

Некоторое время спустя отважные рыцари уже неслись по пыльному шоссе и вскоре стояли под балконом Лив. Они ждали долго, но в доме по-прежнему было тихо. Может, им следовало осмелиться и постучаться? «Не надо, — сказал Тур. — Подумайте, что если она откроет дверь только для того, чтобы сказать нет?» Он не мог вынести даже мысли о том, чтобы быть отвергнутым, тем более на глазах у других.

В последующие дни был он безутешен. Почему, ради всего святого, она оттолкнула его? Злые языки шептали, что у нее есть воздыхатель, — неужели тому малому из Ставерна все же достался счастливый жребий? В это Тур отказывался верить, но в то же время он не решался ни встретится, ни даже позвонить Лив. Ко всему прочему он боялся разговора с ее родителями — что они подумают, если им вдруг позвонит по междугородней связи незнакомый парень из Ларвика?

Все-таки он набрался мужества и отправил Лив свою выпускную фотографию. На обратной стороне он написал: «Мы еще увидимся, будь уверена»^{4}.

Однако прошло еще два года, прежде, чем он снова увидел Лив.

Лето закончилось, и в сентябре Тур Хейердал записался в университет Осло. Как и всем другим поступающим, ему пришлось учить философию и логику к вступительным испытаниям. Но из всех своих знакомых он оказался единственным, кто решил посвятить себя такому необычному предмету, как зоология. Однако никто не удивился. Тура всегда занимали животные. В то время как его товарищи по школе играли и резвились, он ползал на четвереньках в лесу Бокескуген и изучал муравьев и лягушек. Занятия зоологией пришлись по сердцу его властной матери Алисон Хейердал. Она воображала себя убежденной дарвинисткой, и ничто не радовало ее больше, чем то, что сын выбрал специальность Чарльза Дарвина.

Мать поехала вместе с Туром в Осло, где они остановились в только что купленной квартире на улице Камиллы Коллет. В течение многих лет она жила в несчастливом браке и не рассталась с пивоваром Туром Хейердалом лишь из-за Тура-младшего; теперь, когда сын стал студентом, она покинула мужа. Оставить провинциальный городок и все его любопытное сообщество означало обрести новое дыхание; кроме того, она считала, что, будучи рядом с сыном, сможет поощрять Тура к дальнейшему продвижению по пути Дарвина.

Лив оставался еще год до окончания школы. Однако осенью 1934 года и она приехала в Осло. Под влиянием своего отца-бухгалтера она собиралась изучать социальную экономику — тоже необычный предмет, по крайней мере, для женщины в то время. Торп, как, в общем, и следовало ожидать, был очень горд тем, что дочь в некоторой степени решила пойти по его стопам. Он уверил свое сокровище в том, что денег на ее образование он не пожалеет.

Тур все еще думал о Лив и помнил, как она согласилась отправиться с ним в далекое путешествие. Но он не делал попыток с ней встретиться, хотя общие знакомые сказали ему, что она приехала в столицу. Он с недоверием отреагировал на известие о том, что она собирается изучать экономику: какое, казалось бы, дело ей, желавшей стать ближе к природе, до предмета — плода той цивилизации, от которой они оба хотели отказаться?

До него также дошли слухи, что она весьма популярна у молодых людей и ей нравится быть в окружении поклонников.

Однажды Тур случайно увидел ее рука об руку с одним типом — как ему показалось, высокомерным и безразличным. Было ясно, что этот молодой человек ее хороший знакомый.

В одном из писем в Бревик матери она писала: «Я немного встречалась с Леннартом, но он очень рассердился из-за того, что я не хочу объявить, что „обручение состоялось и т. п.“ и носить гладкое кольцо, поэтому теперь я его больше не вижу. Вообще-то мне все равно, поскольку у меня ведь нет времени на такие глупости».

В другом письме: «Дорогая мама! Тебе не следует беспокоиться из-за Маттиса. Я уже не встречаюсь с ним больше месяца. Теперь тебе спокойнее, мамочка? Я ни с кем не обручена, и у меня нет никаких „постоянных поклонников“».

В перерывах между лекциями и занятиями в читальном зале Университета короля Фредрика Лив любила бродить по улице Карла Юхана[1]. Во время своих прогулок между Академическим домом[2] и «Гранд-кафе» она встречала известных людей, и в письме матери рассказывала о конькобежце Георге Кроге, что он «загорелый как неф после пребывания в Гармише», или о знаменитости из Бревика, который «постоянно появляется на Карла Юхана под ручку с дамой».

Но больше всего ей нравилось сидеть под рыцарским гербом Ордена лиловых носов в ресторане «Блум», где встречались такие выдающиеся деятели культуры того времени, как Хельге Крог, Улаф Буль, Арнульф Эверланд и Герман Вилденвей. Она была знакома с молодым человеком, который учился живописи в Мюнхене и любил, приезжая в Осло, заходить в «Блум». Звали молодого человека Туре Гамсун, и он был сыном Кнута Гамсуна.

«Дорогая мама! Представь себе, с какими людьми я была в прошлую субботу в „Блуме“! Я знаю Туре Гамсуна, представляешь. <…> Наша компания увеличивалась с невероятной скоростью и под конец мы заняли длинный стол на восемь персон. Пара журналистов. Некто Стейн Барт-Хейердал, журналист. Торстейнссон, художник. Арнульф Эверланд. Еще пара странных патриотов. Разговаривали буквально обо всем. О политике, религии и о всяких других странностях. Можешь себе представить, что это был ужасно веселый вечер».

О Туре Гамсуне она писала: «Он Н.С.[3], если это имеет какое-то значение»^{5}.

Сгорая от ревности, Тур уселся на некотором расстоянии и стал писать письмо Арнольду, который остался в Ларвике и которого Тур не видел с тех пор, как уехал оттуда. В частности, он написал, что Лив не испытывает к нему интереса, и поэтому он не намерен к ней приближаться. У Арнольда тем не менее осталось ощущение, что Тур не сможет забыть ее, как бы он ни старался.

В минуту юношеской решительности при встрече в Ставерне Тур сообщил свой план, и с неменьшей решительностью Лив выразила готовность последовать за ним. Она была молода, и Тур, надо полагать, все-таки воспринял ее слова не слишком всерьез, — желание отправиться в неведомую страну вполне могло быть результатом романтического настроения, навеянного летней ночью. Он виделся с Лив всего один раз, и на новую встречу она не пришла. Однако, несмотря на то, что она не дала ему возможности понять, почему так случилось, ни в тот день, когда его постигло разочарование, ни позже, он не отказывался от Лив; не в том ли дело, что ему была необходима опора, которая поддерживала бы его в дальнейшем осуществлении грандиозного плана? Когда в Ставерне Лив вдруг согласилась с его предложением, он перестал сомневаться, что идею о возвращении на лоно природы можно осуществить. И теперь, без надежды, которую в нем зародила Лив, план был неосуществим — лишиться этой надежды значило для него поставить крест на всем проекте.

Тур, конечно, предпринял несколько неудачных попыток найти Лив замену, уверенный, как и прежде, в том, что без женщины его план безнадежен. Он ведь собирался остаться в своем Эдеме навсегда, — а для чего тогда ему возвращаться назад к природе, если не плодиться и не размножаться?

То, что ему, возможно, удастся найти девушку там, на месте, Туру, скорее всего, не приходило в голову; во всяком случае, он об этом никогда не писал и не говорил. Первой, к кому он обратился, стала дочь ленсмана из коммуны Хол в Халлингдале.

В то время Тур часто ходил в горы, один или с друзьями, и всегда ему сопутствовал пес Казан, гренландская лайка. После одного такого похода он и встретил эту девушку. Она по уши влюбилась как в Тура, так и в идею путешествия на тихоокеанский остров. Но когда они позднее встретились в Осло, куда она приехала учиться в университете, Тур понял, что девушкой из Халлингдала двигала жажда романтики, а вовсе не желание покинуть цивилизацию.

Следующей кандидатурой стала балерина из Национального театра. Ей очень понравился его план, но и тут основную роль сыграла романтика. Она видела себя будущей королевой пальмового острова, и это положило конец сказке. Туру пришлось обреченно признать, что вряд ли найдется такая, как Лив, — но где же, где же она?

И вот однажды, весенним вечером, они случайно столкнулись в ресторане «Красная мельница» в Тиволихавен^{6}. Вряд ли Лив рассказывала родителям о знакомстве с Туром, потому что после этой встречи она написала матери: «Можешь себе представить, мама, я встретила замечательного молодого человека. Тихо, не волнуйся! Мне кажется, я вижу тебя, полную дурных предчувствий. Это Тур Хейердал из Ларвика, с которым я познакомилась, когда была там на вечеринке выпускников с Гуннаром. <…> Но теперь мне нужно на коллоквиум, остальное расскажу тебе в следующий раз».

Они долго сидели в «Красной мельнице» тем вечером. Лив не забыла разговор в Ставерне. Она по-прежнему хотела ехать с ним, если, конечно, он все еще всерьез об этом думает. Тур же никогда в жизни не был столь серьезен, как сейчас.

Лив Кушерон Торп. Девушка из Бревика, избалованная вниманием кавалеров, сказавшая «да» Туру Хейердалу, когда тот захотел взять ее с собой на поиски рая

Мать Лив не испытывала особого восторга по поводу знакомств дочери и призывала ее к осторожности. Лив раздраженно отвечала, что ни разу не совершила чего-либо предосудительного: «Я не сделала ничего такого, от чего приходилось бы прятать глаза, думаю, буду и дальше так же поступать в самостоятельной жизни. Мне, конечно, всего восемнадцать лет, но, тем не менее, позвольте мне начать становиться взрослой».

Лив чувствовала себя избранницей судьбы, потому что получила возможность учиться дальше; не всем ее одноклассникам по гимназии так повезло. У нее был отец, дававший ей деньги, и мать, готовая ради нее на все. Брак родителей Лив не был образцовым, они, по слухам, были вынуждены пожениться; самоуверенная мать считала, что сделала Андреасу Торпу большое одолжение, выйдя за его замуж. Близкие называли ее Хенни, ее полное имя было Хеннингине, а девичья фамилия Кушерон ей досталась от французского инженера, который в XV веке приехал в Норвегию строить крепости. Выйдя замуж, Хенни оставила себе фамилию Кушерон, которая, как она говорила во всеуслышание, была благороднее, чем Торп, — столь серьезное падение на социальной лестнице следовало хоть как-то смягчить. Надменность Хенни не способствовала доверительности в отношениях с супругом, и Лив, единственный их ребенок, считала своим особым долгом внести в семью немного тепла. Непонятно, как при этом она решилась покинуть родителей?

Как бы то ни было, они с Туром начали готовиться к отъезду. У матери Тура был домик в местечке Хорншё к северу от Лиллехаммера, и там они в течение лета пытались «жить на природе» — пробовали питаться исключительно рыбой и ягодами, разве что добавляли в свое меню картошку, купленную в деревне. Все лето они ходили в далекие походы, готовясь к предстоящим испытаниям. Тур хотел преодолеть зависимость от обуви, и, чтобы подошвы загрубели, они ходили босиком, сбивая ноги в кровь.

Лив подчинилась жесткому режиму без возражений. Она понимала, что жизнь на тихоокеанском острове не будет легкой, и не мечтала стать полинезийской королевой. Тур радовался своей удаче: все шло, как надо. У него был четкий план, твердый настрой — и женщина. После отдыха в горах, Тур продолжил теоретическую подготовку к большому путешествию в университете. Он избрал зоологию не без оснований — ему хотелось, чтобы изучение животных стало частью его проекта.

Рождество Тур и Лив встречали отдельно друг от друга. Тур запланировал отдых с ночевкой в горах, попросив Лив, если что-нибудь случится, писать «до востребования». Вместе с двоюродным братом Гуннаром Ниссеном и верным Казаном он отправился на плоскогорье Тролльхеймен; там они построили иглу в качестве базы для своих вылазок. Он любил горы, и хотя на этот раз было холодно, поход проходил наилучшим образом. Мысль о большом городе кидала его в дрожь.

В поселке он сходил на почту, которая находилась на железнодорожной станции, и, конечно же, там его ждало письмо от Лив. Почерк у Лив был крупный, круглый, разборчивый. Тур распечатал письмо.

Буквально с первых строк он понял, что ничего хорошего от письма ждать не приходится. Лив, как обычно, сразу перешла к делу. Она писала, что «эксперимент обречен на неудачу». Отец сделал все возможное для ее учебы в университете, и разве может она вот так просто уехать и огорчить его? Пусть уж лучше путешествие в неизведанные края останется всего лишь «прекрасной мечтой».

Некоторое время назад, проведя всего несколько дней в Осло в качестве новоиспеченной студентки, она написала отцу: «Большое, большое спасибо за то, что позволили мне быть здесь и учиться. <…> Я знаю, чем тебе и маме пришлось ради меня пожертвовать. <…> Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы были довольны мной, а жертва не оказалась напрасной»^{7}.

Но вскоре Лив обнаружила, что порадовать родителей не удается, и поэтому, сидя в ноябре за столом экзаменатора, она чувствовала себя «такой несчастной, такой несчастной». Она так старалась, читала, зубрила — и вдруг едва не провалилась. И это на философии, которую она считала такой интересной! «Милый, милый папа! Я на одно надеюсь, что вы мне верите, когда я говорю, что я готовилась, и что вы не жалеете, что разрешили мне учиться»^{8}.

Ей поставили три балла — ту же оценку, что и Туру год назад. Ни хорошо, ни плохо по шкале от одного до четырех баллов, но Лив оценка показалась отвратительной. И дав себе слово не посрамить отца и мать, она решила заняться изучением экономики под руководством профессора Рагнара Фриша, о чем и сообщала Туру, хотя будет «ужасно тяжело справиться с этим за три года»^{9}.

Тур окаменел. Они потратили все лето и осень на подготовку к путешествию, и теперь Лив просто выходит из игры! Неужели празднование Рождества с родителями в Бревике заставило ее передумать?

Он не удовлетворился ее объяснениями; он считал, что она обманула его — в сущности, предала. Подготовка к осуществлению его плана продвинулась так далеко, что уже не терпела помех. Оставался всего лишь год до того дня, который они наметили для отъезда, и тут она присылает ему отказ на серой бумаге! Тур кипел от гнева!

Он попрощался с кузеном, который жил в Тронхейме, и собрался отправиться поездом в Осло, но потом передумал — взял собаку и снаряжение и снова отправился в горы. Погода не слишком радовала; кроме того, зимние дни были коротки. Осторожность требовала, чтобы он оставил свою затею, но письмо Лив вывело его из себя, и он искал одиночества. Туру требовались более сильные впечатления, нежели ему могли дать долгая поездка на поезде и скучные улицы столицы.

Словно второй Фритьоф Нансен он бросился на склон, утопая в рыхлом снегу, засыпавшем березовый лес. Тур хотел перейти через горы Довре и спуститься вниз где-нибудь в долине Гудбрандсдален. Переход должен был занять несколько дней, но для него это, в сущности, не имело значения. Казан тащил сани, в которых было достаточно провизии. Он хотел добраться до границы леса, а там по ровной местности путь им предстоял быстрый и легкий.

Любитель походов. В горах Довре. Туру больше нравилось в горах, чем у фьорда

Но на самом деле все оказалось не так просто. Вверху, на плато, погода совсем испортилась. Следовало бы вернуться, но Тур отчаянно, шаг за шагом, шел вперед, сквозь ветер и метель, ничего не видя из-за снежных кристаллов, залепляющих глаза. Теперь уже никто не назовет его слабаком, — он словно преодолевал детскую избалованность.

Внезапно Тур поскользнулся и сошел с невидимой тропинки, идущей по гребню. Он с трудом удержался на ногах, но когда обернулся, собаки не увидел.

— Казан!

Он кричал, но знал, что кричит напрасно, потому что в воющем ветре сам едва слышал собственный голос. Как будто гигантский ледяной кулак беспощадно сжимал его. На санях, которые тащил Казан, остались палатка, спальный мешок, запасы провизии. Без собаки ему никуда не дойти, и тут, прямо в середине испытания на мужество, в нем проснулся страх.

Тур однажды уже испытывал такой страх, когда в пятилетнем возрасте оказался в ледяной воде пруда Херрегорд, недалеко от их дома на улице Стенгатен. Пруд принадлежал отцу — тот купил его, чтобы зимой иметь вдоволь льда для пивоварни. Сначала Тур стоял вместе с несколькими мальчиками постарше и восхищался работниками, которые вырезали блоки льда большой пилой и грузили их на сани. Когда работники уехали, мальчишки высыпали на лед, и самые смелые принялись прыгать с льдины на льдину в проруби, оставшейся после ледорезов. Туру тоже хотелось попробовать, это выглядело так здорово, и он прыгнул прежде, чем осознал, что делает. Но он был недостаточно ловок, льдина опрокинулась, и мальчик оказался в воде.

Тур барахтался, вновь и вновь пытаясь выбраться на поверхность, но ничего не получалось — он уходил под лед, в темноту, и над ним была крыша, о которую он бился головой. Потом он уже ничего не помнил. В себя он пришел уже на берегу; кто-то, должно быть, ухватил его за ногу и вытащил наружу. Чей-то голос сказал, что он мертв. Услышав это, Тур заревел так, что мальчишки испугались, а он поднялся на ноги и, мокрый до нитки, побежал домой. Мать закутала его в теплое одеяло, а позже пришедший с работы отец, встал перед его кроватью и прочитал «Отче наш».

«Отче наш» не помешал бы ему и сейчас… Но, замерзая на беспощадном ветру, он вдруг увидел, как Казан борется с метелью. Сани перевернулись на склоне, и неудивительно, что пес отстал, — ему пришлось тащить их полозьями кверху.

Стало ясно, что они больше не могут на равных бороться с непогодой, и Тур устроил своеобразное убежище за санями, залез в спальный мешок и прикрыл себя и Казана чехлом от палатки. О том, чтобы поставить палатку, нечего было и думать.

Гренландская лайка. Казан следовал за Туром повсюду

Итак, Лив больше не хотела ехать с ним. Она не была до конца уверена в своем решении раньше, и, возможно, она и сейчас ни в чем не уверена. Впрочем, формулировки в письме не оставляли надежды. «Никогда это не стало бы большим, чем прекрасная мечта». Неужели она только лишь мечтала? Нет, этого не может быть. Просто ее замучила совесть, когда она осталась с родителями. Она ведь у них одна. Тур испытывал похожие угрызения совести. Он ведь тоже был единственным ребенком в семье, и, возможно, поэтому до сих пор не осмелился рассказать что-либо матери, не говоря уж об отце. Он понимал, что лучше начать с матери. Только если она будет на его стороне, ему удастся уговорить отца. Последнее было важно: только отец мог дать денег на осуществление его плана — без этого все превратилось бы в прах. Одна только дорога на Тихий океан стоила целое состояние.

Но прежде чем идти к матери нужно снова завоевать Лив. А затем на очереди были ее родители.

Ветер не ослабел и на следующий день, и видимость лучше не стала. Тур покинул место привала и, уткнувшись носом в компас, поплелся дальше; собака тащилась за ним. Славный пес Казан, преданный и сильный, как медведь, — без всякого сомнения, его лучший друг. Его купила мама после того, как они переехали на улицу Камиллы Коллет, у предпринимателя Мартина Мерена, который в 1931 году произвел фурор, когда пересек на лыжах внутренний ледник Гренландии; из путешествия он привез в Норвегию несколько гренландских лаек.

Прежде у Тура был чау-чау, но он умер, и мать приобрела новую собаку для того, чтобы восполнить потерю. От ее взгляда не ускользнуло одиночество, заполнившее жизнь Тура в Осло, и по этой причине собака была весьма кстати. Тур принял Казана как самый драгоценный подарок. С тех пор пес следовал за ним, как тень, даже на лекции и в кафе и, конечно же, участвовал в лесных и горных походах. «Он стал как будто частью моей одежды», — писал впоследствии Тур.

В поле зрения ни одной вершины, только бесконечная белизна. Тур уже не знал, где же он, собственно, находится, потому что, если быть честным, ему надоело следить за нервным танцем стрелки компаса. Он знал, что плато пересекает железная дорога, и если бы он нашел колею, все остальное стало бы проще простого. Но сколько он ни вглядывался, ничего похожего на железную дорогу видно не было. Хуже того, он вдруг оказался на тонком льду какого-то озерца и прежде чем успел понять это, провалился по колено в ледяную кашу. Дальше он поплелся в мокрых насквозь сапогах.

Популярное место. Туру больше всего нравилось в Рондане, Ютунхеймене и горах Довре

По большому счету, ему было нечего делать в горах в такую погоду. Но в нем жил упрямец, который всегда добивался цели, стоило только этого очень захотеть. Сам поход для него ничего не значил — в конце концов, он уже вдоволь побродил по горам вместе с кузеном; теперь он бросал вызов собственному характеру, чтобы посмотреть, насколько его хватит, — он, в сущности, переставал быть мальчиком и становился мужчиной. Городская жизнь делала его нерешительным, даже трусливым, он чувствовал, что большие здания действуют на него угнетающе. Поэтому только здесь, в горах, могла состояться битва за уверенность в себе. Он лишний раз убеждался в том, что сможет закалить себя лишь в борьбе с силами природы — и в союзе с ними.

К вечеру ветер утих настолько, что Туру удалось поставить палатку. Обессиленный, он забрался в спальный мешок из оленьей шкуры, прижав к себе собаку. Он все еще точно не знал, где находится, но редкие березки указывали на то, что он, по крайней мере, преодолел большую часть плато. Он закрыл глаза, питая надежду, что завтра видимость улучшится настолько, что он сможет увидеть внизу под собой долину.

Вдруг он вскочил. Ему показалось, что он ясно услышал свисток поезда. Казан тоже забеспокоился, навострил уши. Они сидели тихо, как мыши, но больше не раздавалось ни звука, кроме свиста ветра, сыгравшего с ними шутку.

Но затем он услышал свист снова, на этот раз более отчетливо. Тур больше не сомневался: это был поезд. Рельсы замело снегом, и, может быть, они расположили свой лагерь как раз на путях? Он все явственнее слышал сигнал пыхтящего локомотива и в панике решил покинуть палатку. Но только вылез из мешка, как передумал. Здесь, по крайней мере, палатка защищала от ветра, а снаружи, в снежной круговерти, все равно не было никаких ориентиров. Прижавшись к Казану, он свернулся в клубок и начал молиться, уверенный, что любой атеист призвал бы Бога в такой ситуации^{10}.

Звук поезда уже оглушал. Задрожала земля, и состав пронесся рядом, засыпав снегом палатку. Тур выбрался наружу и увидел рельсы всего лишь в нескольких метрах от себя.

На следующий день он играючи спустился в долину. Многодневное драматическое испытание было позади, Тур был горд собой. Внизу, в поселке, он сел на поезд до Осло, доехал до Восточного вокзала и вновь услышал шум большого города. Но теперь Тур думал только об одном — найти Лив.

Он пригласил ее в «Театеркафеен», ему там нравилось больше, чем среди художников в «Блуме». Быстро выяснилось, что в своем письме Лив была не совсем точна. Она по-прежнему хотела ехать с Туром, и они вновь мечтали о тихоокеанском острове. Но мечты не помогали Лив преодолеть угрызения совести. Она так боялась рассказать об своем решении родителям, что утратила всякую способность к действию.

Между тем Тур решительно взялся за дело. До зубов вооруженный аргументами, он рассказал о своих планах матери. Он сказал — и это была чистая правда! — что на факультете курс лекций по зоологии свернули, а затем начали читать с самого начала. В результате ему стало нечему учиться. В то же время ему необходимо самостоятельно проводить исследования и однажды защитить кандидатскую диссертацию, а потом добиться главной академической цели — стать доктором. Он поговорил со своими наставниками, в первую очередь с профессором Кристине Бонневи. Когда профессор услышала, что его интересуют острова в Тихом океане, она сказала, что ему нужно пойти по стопам Чарльза Дарвина и посвятить себя изучению происхождения видов. Тур напомнил матери, как часто она рассказывала ему в детстве, что именно в Тихом океане, прибыв в 1835 году на Галапагосские острова во время кругосветного путешествия на корабле «Бигль», Дарвин нашел первые подтверждения своей теории.

Туру не пришлось ждать реакции матери. Все прошло, как он и ожидал: мать была тронута. Подумать только, ее собственный сын хочет пойти по следам Дарвина! Кроме того, Кристине Бонневи, первая профессор-женщина университета Осло, да еще и зоолог, была для матери образцом для подражания. И если Бонневи посоветовала сыну отправиться в исследовательское путешествие в Тихий океан, она уж, во всяком случае, возражать не будет.

Алисон родилась в обеспеченной семье в Тронхейме, юные годы она провела в английском пансионе. Именно там произошло ее обращение — но не к Христу, а к Дарвину. Когда она вернулась домой, то сменила Библию и детские рассказы о сотворении мира на учение о естественном отборе.

Алисон Линг. Мать Тура, в юном возрасте воспитанница пансиона в Англии. Тогда же она узнала, кто такой Чарльз Дарвин

Тур Хейердал объяснял выбор матери тем, что у нее «возникли проблемы с Христом после того, как Он забрал у нее мать, когда она сама была еще маленькой девочкой»^{11}. Алисон было всего шесть лет, когда ее мать умерла при родах. До этого мать часто болела, и ей случалось просить Христа забрать ее. Когда ее молитва, наконец, была услышана, отец, очень занятой торговец, отправил Алисон жить к двум ее благочестивым теткам; несмотря на все свои старания, им не удалось убедить девочку в справедливости того, что Христос сделал с ее матерью. Однако своеобразные представления о нравственности соблюдалась в доме весьма строго: тетки внушили племяннице, что, к примеру, нельзя вслух упоминать нижнее белье, которое, если тему все-таки приходилось затрагивать, заменялось словом «невыразимые».

Получив от матери благословение, Тур поспешил представить ей вторую часть своего плана. Он не собирался ограничиваться сбором зоологических коллекций для будущей докторской диссертации, он хотел одновременно вести практически первобытный образ жизни, можно сказать — вернуться в каменный век и максимально сблизиться с природой. Эту пилюлю матери проглотить было нелегко, но когда Тур уверил ее, что с ним будет Лив, она успокоилась. Хотя тетки и не сделали Алисон христианкой, она унаследовала их пиетизм. Она знала, что рядом с Лив ее сын не станет жертвой свободных полинезийских нравов.

Третью часть плана Тур держал в строгом секрете от всех. Он скрыл, что они с Лив собираются уехать навсегда, если эксперимент увенчается успехом^{12}. Он также не сказал, что в таком случае пожертвует своей научной карьерой.

Теперь настала очередь отца, тоже Тура, известного в Ларвике пивовара. Он оплачивал учебу сына и, кроме того, давал пятьдесят крон в месяц на карманные расходы. От того, захочет ли отец дать денег на будущее путешествие, зависело в конечном итоге, попадет Тур-младший на полинезийские острова или нет.

Пивовар. Тур Хейердал, отец Тура, выучился на пивовара в Германии и со временем стал состоятельным буржуа в Ларвике

В отличие от супруги, пивовар не слыл интеллектуалом и был так же далек от Дарвина с его трудами, как она от Книги Бытия. Однако возражать Тур-старший не стал, хотя и понял, что тут не обошлось без влияния жены. В конце концов, сын должен сам выбирать, что ему изучать, и он никогда не будет в это вмешиваться. Впрочем, рекомендации университетских профессоров произвели впечатление и на отца. Ему, правда, не нравилось, что сын отправляется в столь далекое путешествие в одиночку.

В ответ на это Тур набрался мужества и сказал, что собирается жениться на Лив, и она едет с ним. Это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Отец едва нашел слова, чтобы высказаться по поводу такой безответственности.

Во-первых, сын не женится, пока не сможет обеспечить свою жену. Во-вторых, он не потащит юную девушку в столь дикое место. Если ему уж так надо ехать, то пусть, ради всего святого, едет один. Когда он вернется домой, как раз, может быть, и подойдет время свадьбы. Отец не решился выдвинуть третий, слишком фривольный аргумент. Зачем сыну жениться, если он и так поедет к тихоокеанским девушкам? Для пивовара это было все равно, что идти за водой через ручей^{13}.

Несмотря на христианские убеждения, Тур-старший был полной противоположностью своей жены в вопросах морали. Он был жизнелюбом, обожал светскую жизнь и волочился за дамами. Сколько раз он преступал законы нравственности, знал только он сам, а Алисон, казалось, смотрела на его поведение сквозь пальцы. Но однажды он поплатился за свое легкомыслие. Думая, что никто не видит, он целовал горничную на кухне. Однако тайное стало явным: нашлась свидетельница, которая рассказала обо всем, что видела, Алисон.

Алисон быстро приняла решение. Она не стала разводиться с мужем, но переехала из супружеской спальни в комнату сына и спала там за ширмой до тех пор, пока Тур-младший не закончил школу. Когда он поступил в университет, мать и сын вместе перебрались в Осло.

Тур понял, что отец не даст согласия на поездку, если Лив поедет с ним. Но о том, чтобы отказаться от нее, не могло быть и речи, поэтому он решил поставить все на карту. Он знал слабость отца, и воспользовался ею.

— Мама согласна^{14}.

Несмотря на то, что родители Тура все еще состояли в браке, они не виделись уже много лет, и Тур знал, что отец готов сделать все, что угодно, чтобы восстановить семью. Теперь ему представился долгожданный повод хотя бы встретиться с ней, ведь Алисон не отказалась бы поговорить с ним о будущем сына, особенно при таких обстоятельствах. Отец был абсолютно уверен, что Алисон выступит против скоропалительной свадьбы. В общем, как Тур и надеялся, отец попросил устроить встречу с матерью.

Отец Лив. Бухгалтер Андреас Торп

Мать Лив. Хенни Кушерон Тори

Тур опасался, что второй разговор с матерью будет сложнее первого, но у него опять был козырь в запасе. Без денег отца он не сможет вести дарвинистские исследования и, значит, рухнет мечта матери увидеть сына дарвинистом, причем как раз в тот момент, когда даже профессор Бонневи выразила поддержку его планам. Матери пришлось нелегко, но она все-таки уступила просьбе Тура попробовать уговорить отца.

Встреча состоялась на улице Камиллы Коллет, в квартире, за которую отец платил, но никогда не видел.

Сын едва дождался появления отца. Пока родители беседовали, в памяти Тура возникали воспоминания из детства о том уюте, который существовал когда-то, но был спален дотла обидой матери.

Разговор медленно приближался к решающему моменту, и отец был взят врасплох, когда Алисон, не меняя выражения лица, заметила, что она ничего не имеет против того, чтобы Тур и Лив поженились и отправились вместе на тихоокеанский остров. Отец помнил ее куда более сдержанной в решениях и не мог понять, что стало с ее постоянным стремлением оградить Тура-младшего от любой непредсказуемости. Меньше всего ему хотелось снова выяснять отношения — и с женой, и с упрямым сыном. Тур-старший понял, что у него нет выбора. Правда, надо заметить, что к этому времени он уже познакомился с Лив, согласившись с мнением Алисон, что она очаровательная девушка. С этой точки зрения сыну определенно повезло.

Встреча на улице Камиллы Коллет закончилась тем, что Тур Хейердал-старший пообещал финансировать это путешествие. При этом пивовару пришлось смириться с укрепившимся нежеланием Алисон иметь с ним какие-либо отношения, кроме чисто деловых.

Теперь настала очередь родителей Лив. Их реакция была весьма бурной, некоторое время Лив даже опасалась, что у отца случится сердечный приступ. Но дороги назад уже не было — она сделала свой выбор.

Кризис, тем не менее, надо было разрешить, но как это сделать, Тур и Лив не знали. Еще раз на помощь им пришла Алисон, которая, в свою очередь, попросила помочь мужа.

Тур Хейердал-старший имел замечательное свойство характера: он всегда доводил до конца все дела, за которые брался. Он немедля отправился в Бревик и поговорил с родителями Лив. Он сказал, что им нечего бояться: Тур — замечательный юноша, который не делает ничего дурного. Кроме того, пивовар объявил, что поддерживает планы молодых и полностью берет на себя все расходы. Поездка на тихоокеанские острова — это часть образовательной программы сына, но он считает ее в равной степени и свадебным путешествием. Молодые вернутся обратно через год.

По мере того, как Хейердал-старший говорил, супруги Торп проникались уважением к его словам. Когда он закончил свою речь, они уже не сомневались, что их дочь — в надежных руках.

Когда молодожены Лив и Тур в первый день Рождества садились на поезд в Ларвике, на перроне Арнольд с друзьями осыпали их рисом. Под заголовком «Молодой житель Ларвика отправился на острова Тихого океана вместе с невестой» о предстоящем путешествии известила своих читателей одна из городских газет^{15}. В заметке сообщалась цель путешествия — «доказать, что современные европейцы способны вести образ жизни первобытных людей».

Молодая пара уверила журналистов в том, что они проведут на островах два года. Тур и Лив в принципе говорили правду, но не исключали и некоторые отступления от намеченного. Но если Тур даже от матери скрыл, что они, возможно, никогда не вернутся, то что он, в таком случае, мог рассказать газетчикам. И что тогда сказали бы родители Лив?

Через три дня они прибыли в Марсель, где в порту их ждал океанский пароход «Комиссар Рамель». На нем они должны были отправиться в рай, о котором так давно мечтали. Хейердал-старший не пожалел денег, и они могли позволить себе взять каюту в первом классе. К вечернему ужину они переоделись, он — в смокинг, она — в свадебное платье. Могла ли разница с «образом жизни первобытных людей», который им вскоре предстояло испытать на собственной шкуре, быть значительней? По пути пароход делал стоянки в Алжире и в Вест-Индии. Затем они проследовали через Панамский канал и, наконец, вышли в бесконечный Тихий океан.

Через каких-то три недели они увидели на горизонте знаменитый остров Таити — «могущественный, высокий и окруженный рифами»^{16}. Они стояли у леера и чувствовали благоухание тропиков, теплый запах земли и аромат растений — казалось, остров плывет им навстречу, «как корзина цветов по морю»^{17}.

Детская мечта Тура, наконец, осуществилась.

Туру было около четырех лет, когда мать перебралась к нему в комнату и обосновалась за ширмой. Это случилось не из-за тесноты, дом был достаточно большой, и она вполне могла бы иметь собственную спальню. Причиной тому была обида.

У Тура была сводная сестра Ингерид. Однажды она, открыв дверь на кухню в большом доме на Стенгатен, 7, увидела, что отчим, пивовар Хейердал, обнимается с горничной. Пятнадцатилетняя Ингерид все поняла. Хранить тайну или пойти к матери и все рассказать? Она терзалась сомнениями несколько дней.

Ингерид приехала в Ларвик семь лет назад, в 1912 году, когда ее мать вышла замуж за Хейердала. Через два года, 6 октября 1914 года, на свет появился Тур-младший. Ингерид видела, как мать и отчим рады мальчику. У них обоих были дети от прошлых браков, а теперь родился общий ребенок. Они уже не надеялись на это, ведь Алисон шел сорок второй год.

Без особой радости Ингерид покинула усадьбу Пинеберг на окраине Тронхейма, где прожила первые годы своей жизни. Сказать по правде, она воспротивилась, когда мать заявила однажды, что решила переехать в один город в Эстланне и Ингерид, как младшая дочь, поедет с ней. Ей хотелось остаться в Пинеберге с отцом и двумя старшими сестрами; здесь был ее дом и любимые ею животные — собаки и лошади. Но Алисон влюбилась и была готова пожертвовать и домом, и семьей ради пивовара Хейердала из Ларвика.

У Ингерид имелись причины держать язык за зубами. Рассказав об увиденном матери, она бы выдала себя — она ведь подсматривала! Кроме того, Ингерид не хотела создавать проблемы отчиму, к которому она с каждым днем относилась все лучше и лучше. Но все-таки — пусть даже мать лишила ее многого из того, что она любила в прежней жизни, — Ингерид оставалась маминой дочкой. А мать всегда учила ее говорить правду, и Ингерид решилась в конце концов на разговор с матерью. С комом в горле она поведала ей о том, что увидела на кухне.

Алисон была в ужасе от услышанного.

Ее поразила не столько измена мужа — она многое спускала ему с рук. Но то, что это произошло в ее собственном доме и с горничной! Как он, ее муж, мог так ее унизить? Алисон навсегда утратила уважение к нему. «Моей главной ошибкой было наивное доверие к тебе, из-за него я была почти стерта с лица земли, когда я наконец прозрела» — написала она ему в письме много лет спустя^{18}.

В такой атмосфере рос Тур Хейердал.

Кроме обиды, у Алисон имелась и другая причина покинуть супружеское ложе и таким образом отстраниться от мужа. С тех пор, как маленький Тур начал говорить, она стремилась к тому, чтобы отец как можно меньше участвовал в воспитании сына. Движимая жаждой все держать под контролем, она делала все, чтобы оградить Тура от дурного влияния, которое, по ее мнению, исходило от образа жизни и мировоззрения супруга. Если отец хотел остаться наедине с Туром, ему приходилось делать это украдкой.

Как ночной вор, крался он к сыну, когда наступало время вечерней молитвы. Тур-младший догадывался о его появлении по скрипу лестницы. «Тсс», — шептал отец и закрывал дверь. «Тсс», — шептал в ответ Тур. Наступал, как они говорили, «тайный час»^{19}.

— Отче наш, сущий на небесах…

Они торопились прочесть молитву, потому что Туру больше всего нравилось то, что происходило после, когда отец садился к нему на кровать и рассказывал разные истории.

Если при этом снова слышался скрип лестницы, Тур знал, что это идет мать. Тогда отец выскальзывал из комнаты, а Тур с быстротой молнии забирался под одеяло.

Однажды мать появилась неожиданно:

— Чему ты учишь мальчика?^{20}

Слова прозвучали, как пистолетный выстрел. Отец ничего не сказал, поднялся и вышел. Мать спустилась по лестнице вслед за ним. Одинокий и обеспокоенный мальчик остался лежать в своей кровати. В доме было тихо. Но вдруг он услышал, как молния ударила в флагшток. Почему-то Тур был уверен, что в тот день, когда он родился, тоже гремел гром и сверкали молнии.

Ингерид была на одиннадцать лет старше Тура-младшего; немаленькая разница в возрасте способствовала тому, что он, в сущности, рос как единственный ребенок. И этому единственному ребенку не разрешали играть с другими детьми! Причем вовсе не потому, что хотели ему зла, — наоборот, мать его обожала: из семерых рожденных ею детей выжили пятеро, и Тур был из них самым обаятельным. Но мать ставила перед собой четкие цели насчет его воспитания и боялась, что общение со сверстниками может помешать достижению этих целей. Сын должен был вырасти человеком совершенно другого типа, нежели те мужчины, которых она знала прежде, и в этом она надеялась только на себя. Поэтому Тур рос чрезмерно опекаемым и избалованным ребенком, его вполне можно было бы назвать жертвой избыточной материнской заботы.

Все делалось строго по правилам: когда вставать, когда ложиться, когда есть, что есть, когда играть, во что играть и даже когда ходить на горшок.

На горшок следовало садиться по утрам, сразу после пробуждения, и он должен был сидеть как миленький, до тех пор, пока не сделает все, что положено, хотел он этого или нет. Если он не хотел, мать прибегала к помощи мыла. Ему не разрешалось выходить в гостиную, пока он не выполнит свою задачу насчет горшка. Он считал это таким позором и унижением, что однажды в знак протеста «бросил в горшок шапочку и шарф и смыл все это в туалет»^{21}. Но протест не увенчался успехом. Террор со стороны матери не прекратился.

Кроме того, ему предписывалось строжайшим образом соблюдать правила гигиены: нужно было постоянно мыть руки, не разрешалось пить из чужих стаканов и строго-настрого запрещалось ковырять в носу.

Такой режим вообще-то соответствовал тогдашней моде в воспитании детей, но фру Хейердал решила пойти своим путем и усложнить его, запретив сыну общаться с ровесниками. Все, что казалось для мальчика естественным, с ее точки зрения было опасным. Поэтому ему не довелось, как другим детям, побегать по пристаням у фьорда, одолжить ножик и вырезать себе лук и стрелы. Если он выходил за границы сада, то всегда в сопровождении взрослых. Таким образом, у Тура сформировалось «ощущение, что все кругом опасно»^{22}.

Первый биограф Тура Хейердала Арнольд Якоби указывал на непоследовательность действий его матери: «С одной стороны, она хотела вырастить из мальчика мужчину. С другой стороны, она старалась, чтобы он как можно дольше оставался ребенком»^{23}. Иными словами, мать понимала, что сыну следует закалить характер, чтобы вырасти таким, каким она хотела его видеть. Однако необходимой для этого свободы она ему не давала. Таким образом, из Тура поначалу получилось довольно замкнутое и слабое существо.

У него имелся один настоящий товарищ — няня Лаура. Она была худа и морщиниста, над ее кроватью висели картинки с ангелами. Туру она давала все, что в силу своих представлений о воспитании недодавала строгая мать. От Лауры он получал теплые ласки, она читала ему книжки, благодаря ей он впервые узнал о Пиноккио — деревянном мальчике, у которого вырастал нос, если он говорил неправду.

Подоткнув юбки, Лаура играла с Туром в футбол на пустыре перед сараем. Взяв с собой корзинку с едой, они ходили на пруд или гуляли среди высоких деревьев в лесу Бокескуген — настоящей Земле обетованной, где мальчик впервые увидел муравьев, ящериц и лягушек.

Одно из наиболее ранних воспоминаний Тура связано с такой прогулкой. Он сполз с пледа, на котором они сидели, и увидел в траве очень маленьких животных. Особенно запомнились ему муравей, пытавшийся залезть на соломинку, и зеленый червяк, который превращался в дракона, когда вставал на хвост и пытался дотянуться до красной отметины на краю листочка. Но в тот самый момент, когда червяк почти добрался до цели, Лаура посадила Тура обратно на плед. Зачем она сделала это именно сейчас, когда он был так увлечен своим только что открытым миром?^{24}

Козье молоко. Отец и сын играют с козой. Мать Тура считала, что козье молоко полезнее коровьего, поэтому они держали коз

Фру Хейердал четко знала, что хорошо для ребенка, и поскольку она вбила себе в голову, что козье молоко полезнее коровьего, то поила сына исключительно козьим молоком. Чтобы молока было вдоволь, она купила двух коз и поместила их вместе с рабочими лошадками в конюшне отцовской пивоварни. Коз иногда выпускали в сад, и для Тура эти белые косматые создания стали товарищами по играм. Больше того — благодаря им у него открылись глаза на мир животных. Мать поощряла это его увлечение.

Алисон любила читать, у нее была обширная библиотека. Ее интерес к естественным наукам отразился на подборе книг, и теперь, специально для сына, она выискивала на полках книги о диких животных, народах, живущих в других странах, или о путешественниках-первооткрывателях. Если о Пиноккио и Тарзане мальчику читала Лаура, то своим интересом к живой природе он, безусловно, был обязан матери. Она читала ему одну книгу за другой, Тур все более увлекался услышанным. Он рассматривал многочисленные иллюстрации и словно отправлялся то в путешествие к неграм в Африку, то к индейцам в Америку, то к полинезийцам на Тихий океан, и везде можно было найти необычных животных и растения. Он узнал о крокодилах, жирафах, слонах и львах. И о кокосовых орехах, которые ему показались столь удивительными, что он захотел получить один такой себе на Рождество.

Дом на Стенгатен стоял наверху крутого склона, и из своей комнаты Тур мог видеть весь город и порт, и фьорд, и горизонт вдали. Сидя у окна, он рассматривал людей, идущих по своим делам по улицам и мостам. Ему были слышны удары судовых колоколов и гудки приходящих и уходящих пассажирских пароходов, паромов, рыболовных шхун и грузовых судов. Отсюда он провожал взглядом парусные суда, скользившие при попутном ветре к маяку Свеннер. Море, открывающееся между голыми холмами, отделялось от неба тонкой полоской горизонта, а что было там — за горизонтом?

В доме была кухарка по имени Хельга — здоровая, полная женщина. Когда у нее в комнате собирались подружки, она доставала гитару и пела псалмы. Однажды, когда родителей Тура не было дома, он услышал, что кто-то зашел в ванную. Он подкрался к замочной скважине и посмотрел. Внутри он увидел кухарку, пытавшуюся втиснуться в узкую ванну. Она была совершенно раздета — как ангелы на картинках. Тур опрометью кинулся обратно в комнату и спрятался под одеяло. Свою мать он ни разу не видел даже в нижнем белье!^{25} Тем не менее, на мальчика произвело впечатление вовсе не запретное зрелище, а вода, которая как водопад выплескивалась из ванны, когда Хельга пыталась в нее залезть.

Тур лежал в кровати и представлял себе, как он пошел бы в ванную, открыл бы краны так, чтобы вода перетекла бы через край, дошла до комнаты мальчика, подхватила бы его кровать, и потекла к фьорду, за горизонт, до самой Африки! Или к островам, где росли кокосовые пальмы!

Однако в таких фантазиях Тур всегда оставлял место для реальности. Когда в конце воображаемого путешествия кровать потерпела крушение, мальчик набрался мужества и пообещал себе, что когда вырастет и сможет сам решать, что ему можно делать, он отправится туда, где «растут пальмы и живут негритята»^{26}.

Не без помощи матери возникли первые трудные вопросы. Склонившись над увлекательными книгами о людях, животных и природе, они начали размышлять, как все появилось и с чего все началось. Откуда мы возникли? Что с нами будет? Сначала казалось, что ответы найти легко, но мать не отступала от своего и в лучших традициях дарвинизма отвечала, что рассказы о сотворении мира, которые он слышит в церкви, — глупость. Тот, кто верит в существование управляющей нами божественной руки, сам не знает, о чем говорит. Никто нами не руководит, ни на небе, ни на земле, есть только постепенное развитие, в ходе которого в беспощадной борьбе вид сталкивается с видом, а индивид — с индивидом, и в конце концов слабые не уступают сильным; так животное превратилось в человека.

А когда мы умрем? Не верь в рай, мальчик, туда никто не попадает, это ерунда, и вообще ерунда всё, чем занимаются в церкви во время молитв и проповедей. Когда мы умрем, мы становимся прахом, и все. Алисон не видела причин приукрашивать ситуацию.

Во время «тайных часов» с отцом все было по-другому. Отец верил, что где-то наверху действует божественная рука. Бог создал нас, и Он заберет нас, когда нам однажды придется умереть. Отец не знал, как будет выглядеть новая жизнь, которая ожидает нас по ту сторону, — об этом не знает никто. Но он был уверен, что та, другая жизнь, будет лучше. Надо молиться, наставлял он сына, чтобы Бог нам помогал, и утверждал, что в пользе молитвы Тур-младший в минуту опасности обязательно убедится сам.

Пока он не понимал многое из того, о чем ему говорили родители. Путаница возрастала, когда он пытался свести их наставления воедино. Он уже испытал близость смерти, когда провалился под лед и чуть не утонул в пруду Херрегорд. Жизнь и смерть уже не были для него отвлеченными понятиями, они приобрели реальные очертания. Он с удовольствием бы поддерживал обе стороны, ему нравилось то, что рассказывала мать, но он не хотел отказываться от того чувства защищенности, которое испытывал, когда отец читал «Отче наш». Тем не менее, необходимость выбора витала в воздухе, и постепенно Дарвин вытеснил Бога. Сам Тур Хейердал описал это следующим образом:

«После того, что я испытал, попав под лед, я много размышлял о жизни и смерти. Меня больше интересовали растения и животные, чем то, кто создал природу и поддерживает жизнь во всем живом. В том, что есть нечто за пределами видимого мира, я никогда не сомневался, и в этом чувствовал себя единомышленником отца. Но меня больше занимало то, что можно увидеть здесь, на земле, чем невидимые ангелы из заоблачного мира, на который, увещевая грешников, ссылался священник на уроках религии»^{27}.

Итак, он становился единомышленником матери, но не осмеливался совсем отцепиться и от отцовского фрака. Тур бессознательно пытался соответствовать желаниям обоих, а они занимались с ним каждый по-своему. Отец показывал фокусы и, к большому удивлению мальчишки, доставал из шляпы кроликов. Иногда он брал Тура-младшего на пивоварню, где мальчик, как взрослый, здоровался с рабочими, посещал контору и пил лимонад. Мать же возила его с собой в Кристианию[4], столицу страны, с трамваями на улицах и с Зоологическим музеем в Тойене. Иногда она приходила домой с новым игрушечным зверьком, которого он мог взять к себе в кровать — обезьянкой, жирафом, слоном… А однажды она подарила ему игрушечного негра!

С друг другом родители почти не разговаривали и никогда друг другу не улыбались. Однажды вечером, когда Тур уже лег спать, он услышал шум внизу. Это ссорились отец и мать. Они так сильно ругались, что он, плача, сбежал вниз по лестнице и попытался их примирить. Вид мальчика потряс родителей, и они попытались успокоить его, насколько могли^{28}. Тур больше не видел их ссорящимися, но скрыть разрыв от него уже было невозможно.

Так Тур жил и узнавал жизнь. Будучи лишенным общества сверстников, он прибегнул к собственной фантазии и замкнулся в мире, который нравился ему больше всего, — в мире, где жили только животные.

До того, как покинуть супружеское ложе пивовара, Алисон разводилась дважды. Друзья и знакомые не скрывали, что считали ее поведение неподобающим. В то время разводы считались едва ли не самым страшным грехом, и практически невозможно было предотвратить распространение дурной молвы о разведенной женщине. Сплетням способствовало и то, что, освободившись из «кукольного дома»[5], она оставила некоторых детей с отцом. Однако Алисон эти разговоры особенно не волновали. Она принимала решения после долгого обдумывания и потом никогда не оглядывалась назад.

Алисон родилась в Тронхейме 29 мая 1873 года. Основы немалого капитала ее семейства заложил дедушка Юхан Даниэль Фюрстенберг Линг. У него был свой магазин со звучным названием «Мануфактура и штучные товары Линга, сельдь и Лофотенская экспедиция». В начале 40-х годов XIX века Юхану Лингу очень повезло: в большом пожаре на городских складах погибло множество товара, а его торговля почти не пострадала — запасы были проданы, а новые поставки еще только ожидались. Все выросло в цене, а тут как раз подоспели заказанные Лингом товары, и он смог продать их со значительной прибылью. Постепенно дело перешло к отцу Алисон, которого тоже звали Юхан Даниэль. Он сосредоточился на торговле мануфактурой, называл себя оптовиком и радовался, что дела в магазине по-прежнему шли хорошо.

Мать Алисон звали Алисон Мартине Хартманн, она была родом из Оркдала. Имя «Алисон» семья унаследовала от шотландских предков и передавала из поколения в поколение.

Дом детства. Улица Стенгатен в Ларвике. Из комнаты мальчика открывался вид на Ларвикфьорден

Маленькая Алисон росла в типичной буржуазной семье. Хотя мать, надо признать, служила для дочери нелучшим примером — она относилась к жизни как к временному пристанищу, откуда, как она надеялась, Спаситель, проявив милость, призовет ее к себе как можно скорее. Впрочем, она с пользой распорядилась отпущенным ей временем: за период с 1871 по 1878 год она произвела на свет семерых детей. Алисон была третьей по старшинству. Во время восьмых родов Господь счел, что мать Алисон выполнила свой долг, и даровал ей мир и покой, к которому она давно стремилась.

Отец был слишком занят делами, чтобы справляться с детьми в одиночку; к тому же в воспитании детей у него, как и у других отцов того времени, не было опыта. Кончилось тем, что Алисон пришлось жить то у двух тетушек — старых дев, то у дедушки по линии матери — жизнелюбивого уездного доктора Маренса Содеманна Хартманна. Можно сказать, что в юные годы она оказалась меж двух огней: там, где тетушки крестились, уездный врач метал громы и молнии. Если тетушки в борьбе за юную женскую душу предписывали следовать узким путем благочестия, то дедушка открывал ей более широкие пути, один из которых привел Алисон в английский пансион.

Жизнь среди англосаксов пошла ей на пользу. В пансионе давали неплохие знания, а кроме того, Алисон стала хорошей наездницей, вкусила шумной викторианской светской жизни и… окунулась в дебаты об учении Дарвина, которые в Англии в то время не умолкали. Кончилось все тем, что она стряхнула с себя угрюмое благочестие тетушек и, вернувшись через год домой с полным чемоданом соблазнительного нижнего белья, стала жить совершенно самостоятельно, что с тех пор стало отличительным свойством ее жизни. Красота Алисон притягивала восхищенные взгляды, ее считали очаровательной. Она быстро сделала выбор и в двадцать лет предстала перед алтарем. Ее избранник оказался банкиром, его звали Юхан Ник. Брююн. Он был старше Алисон на восемь лет.

С таким аппетитом к жизни Алисон стала полной противоположностью своей матери. Только в одном она ее повторила: Алисон родила столько же детей.

Первенец, мальчик, родился через год после свадьбы. Его назвали Сигбьорном. Но ему не довелось вырасти, он умер в 1897 году в возрасте трех лет.

В 1898 году она произвела на свет второго сына. Его назвали Лейфом.

Юхан Брююн был очень занятым человеком и порой по служебным делам уезжал из дома. Поэтому он попросил хорошего друга по имени Кристиан Бернсторфф Бодткер Матесон присматривать за Алисон во время своего отсутствия. Матесон так серьезно подошел к выполнению этого поручения, что Алисон забеременела. Она поспешно развелась с Юханом, чтобы выйти замуж за Кристиана^{29} — торговца мануфактурой, как и ее отец. В апреле 1900 года Алисон родила дочь, получившую по традиции имя в честь своей матери и бабки. Дома ее называли Тулли.

Гостиная. Тур вырос в буржуазном доме

В 1901 году родился Якоб, а в 1903-м — Ингерид. Через полтора года увидел свет еще один сын, названный в честь дедушки Юханом Даниэлем, но он умер, не достигнув и года.

Так за десять лет Алисон стала матерью шестерых детей, из которых двое рано умерли. Она решила, что ей этого достаточно, и больше иметь детей не хотела. Но природа взяла свое, и она снова забеременела. После тяжелых раздумий она решила втайне сделать аборт. Боли после операции, должно быть, были сильными, поскольку она заперлась в комнате и не выходила оттуда несколько дней. По законам и нормам морали того времени она совершила преступление не только против себя самой и неродившегося ребенка, но и против общества. Но Алисон, снова проявив самостоятельность, решила, что многочисленные роды подорвали ее здоровье и пора остановиться. Впоследствии она предпочитала не распространяться эту тему^{30}.

Фамилия Линг открыла перед Алисон дверь в высшее общество Тронхейма. Семейства Брююн и Матесон, с которыми она поочередно породнилась, не уступали Лингам в статусе. После свадьбы с Кристианом Матесоном Алисон переехала в усадьбу Пинеберг, где со временем завела восемнадцать собак разных пород, а ее дети стали заниматься выездкой. В доме жила также няня Ханна, а также одна дама, которую дети называли «барышня Грюндт», хотя она вовсе не была барышней. Слуги освободили Алисон от большинства банальных обязанностей, так что она располагала временем для любимых занятий. Она начала интересоваться антиквариатом — причем ставила перед собой высокую цель, делая это не для украшения дома, а ради сохранения культурных ценностей; тогда же у нее обнаружились способности к ткачеству. Но — и это, похоже, было главным — она смогла погрузиться в изучение идей Дарвина.

Чарльз Дарвин представил человечеству новую картину мира. До него люди верили, что человек был создан божественной силой и поэтому неизменяем. Дарвин же исключил метафизический элемент, заменив Создателя материей. Виды, населяющие землю, возникли не из-за того, что кто-то потер лампу Алладина — они развивались в процессе, который Дарвин назвал естественным отбором. Только самые жизнеспособные из них смогли передать свой наследственный материал дальше. Когда Дарвин объявил, что люди подчиняются тем же законам природы, что и животные, он бросил вызов не только философии Аристотеля. Своим новым «Учением о сотворении мира», как называл его в Норвегии зоолог и собиратель фольклора Петер Кристен Асбьорнсен^{31}, он бросил вызов церкви. Поэтому во многих кругах «дарвинизм» стал бранным словом, как и дьявольские слова «социализм», «позитивизм» и «атеизм».

Однако новую картину мира не так-то легко было победить. Дарвин впервые выдвинул свою теорию в 1859 году, и в Норвегии она получила лишь слабый отклик. Но в 80-е и 90-е годы XIX века, когда формировалось мировоззрение Алисон, дискуссии вокруг его учения постепенно приобретали все более оживленный характер. Этому во многом способствовал Бьёрнстьерне Бьёрнсон[6], когда в результате смены мировоззрения он повернулся спиной к Творцу и стал убежденным дарвинистом. Бьёрнсон зашел так далеко, что объявил Дарвина своим «освободителем». Он даже заявил — возможно, в момент чрезмерного возбуждения, — что дарвинизм должен стать религией^{32}.

Другой норвежец, который своей известностью и авторитетом способствовал распространению дарвинизма, — врач Герхард Армауер Хансен, открывший возбудителя проказы. Армауер Хансен называл идеи Дарвина «несомненно, величайшим событием» времени, и возмущался тем, что учение британского мэтра не допускают в школы^{33}.

Первый норвежский перевод труда «О происхождении видов» был осуществлен в 1890 году. Его издали в виде дешевых брошюр стоимостью тридцать эре, и, возможно, поэтому он нашел дорогу в тысячи домов. В то же время появились книги и о самом Дарвине, его жизни и научных достижениях. Желающие, таким образом, могли без труда поближе ознакомиться с дарвиновской теорией. И Алисон, находившаяся под впечатлением от пребывания в Англии, все глубже проникалась его идеями. Для нее позиция, разделявшаяся Бьёрнсоном и Хансеном, была как глоток свежего воздуха в тяжелой среде, в которой она воспитывалась. Идеи Дарвина она воспринимала как освобождение от догматического христианства.

В своей работе по истории дарвинизма в Норвегии Даг О. Хессен и Туре Лие писали: «Дискуссии о теории эволюции в целом и о дарвинизме в частности касались не только естественных наук, это не только предмет восхищения или противления в биологии. В первую очередь речь шла о положении человека в мире: к кому мы ближе — к ангелам или к животным, и о том, есть ли в нем место для метафизики. Это — борьба за человеческую душу»^{34}.

Алисон довольно рано обнаружила, что человек близок к животным и что в нашем мире нет места для сверхъестественного Создателя.

Однако ее жизненные интересы не могли ограничиться только этими занятиями, и постепенно Алисон затосковала. Усадьба Пинеберг была сказкой для всех, особенно для детей, но для Алисон все ее прелести в какой-то момент утратили свое значение. Возможно, она не смогла больше выносить однообразия купеческой среды — и отца, и мужа занимала только торговля. Алисон же была интеллектуалкой. Ей нужно было развивать свои знания, что-то создавать, ей требовались новые впечатления.

Во время одной из поездок в Кристианию она встретилась с пивоваром Туром Хейердалом, и это не прошло бесследно. Они начали переписываться. Владелец пивоварни подписывал свои письма: «Медведь»^{35}.

Это была не первая их встреча. Они знали друг друга давно — еще с тех пор, когда Хейердал, тогда юный студент, проучился в конце 80-х годов пару лет в тронхеймском техническом училище. Но если тогда дело ограничилось веселой беседой, то сейчас все было более чем серьезно. Хотя они оба состояли в браке, это не мешало им тайно встречаться в одном пансионате к востоку от Рондане — в местечке Соллиа на берегу озера Атнашёен, неподалеку от горы Рондеслоттет^{36}. В конце концов они решили пожениться и в 1911 году оформили разводы со своими супругами.

Алисон порвала с Тронхеймом, но отправилась в Ларвик не сразу. Она решила, что своего рода карантин между браками не помешает, и переехала в Осло, где и обосновалась в Слемсдале. Там она записала несчастную Ингерид в местную школу. Девочка находила утешение в дружбе с новым школьным товарищем Пером Абелем — они пробирались на чердак его дома и играли в театр^{37}.

Ингерид скучала по брату Якобу, который был старше ее на два года. А тот, в свою очередь, так переживал из-за ухода матери, что пытался покончить с собой, но рука в последний момент дрогнула, и все завершилось ранением. Пуля осталась у него в теле на всю жизнь^{38}.

Страдания детей не повлияли на решение Алисон выйти замуж за Хейердала, и в конце концов она переехала в Ларвик. Развод и новая женитьба владельца пивного завода получили в городе скандальную огласку. Когда стало известно, что будущая супруга тоже побывала замужем, да еще не один, а целых два раза, возмущению местного «высшего света» не было предела. Но Хейердал был похож на свою новую жену — его не волновали сплетни по углам. Дела в пивоварне у новоиспеченного мужа шли все лучше и лучше, вскоре он стал одним из богатейших людей в городе, и разговоры вокруг четы Хейердалов утихли сами собой.

Алисон успокоилась. Ингерид задумывалась, не потому ли матери так нравится в Ларвике, что он пусть и чуть-чуть, но все-таки ближе к ее любимой Англии? Решение не иметь больше детей, похоже, утратило силу, по крайней мере, Алисон не предохранялась. Через год она снова забеременела.

Род Хейердалов, один из крупнейших в стране, происходил из независимых крестьян-собственников Аурскуга. Как возникла эта фамилия, никто не знает, но на фамильном гербе Хейердалов изображена цапля[7] — болотная птица из отряда голенастых. Первым, кто использовал это имя в современном написании, был, судя по всему, старший лейтенант Свен Хаагенссон Хейердал. В одном из писем в 1761 году он писал о себе как «бедном, старом и слабом человеке». Его довольно пестрая жизнь закончилась в следующем году в Холанде. Он прожил восемьдесят один год, стал отцом пятнадцати детей, участвовал в войне против шведского короля Карла XII и был с позором изгнан из армии после того, как однажды ночью разграбили казну, которую он перевозил^{39}.

Ветвь, к которой принадлежал Тур Хейердал, ведет свою историю от сестры Свена — Метте Хаагенсдаттер. Она была замужем за ленсманом Халвором Андерсоном Раккестадом и родила семерых сыновей. Со временем все они взяли фамилию Хейердал. Шестеро старших считались основателями шести ветвей, на которые впоследствии разделился род. Тур Хейердал был потомком старшего сына Метте — Хаагена, родившегося в 1715 году, и принадлежал, таким образом, к первой ветви.

В XVIII веке Норвегия была бедной страной. Влияние и положение в обществе во многом зависело тогда от отношения к земле — был ли человек землевладельцем или работал на чужой земле. Большинство норвежцев землю арендовали или рыбачили в море. Крупных землевладений в стране не существовало. Горожанин мог обеспечить себя, став судовладельцем, торговцем лесом или занявшись горным делом, но буржуазия еще не имела в то время влиятельного положения в обществе. Его основу составляли независимые крестьяне-землевладельцы, и с расслоением общества представители именно этого сословия восходили на более высокий уровень, становясь в первую очередь священниками, офицерами и юристами, а со временем — инженерами, врачами, естествоиспытателями. Из их среды в дальнейшем произошли владельцы фабрик, разного рода предприниматели и управляющие крупных предприятий.

С родителями. Туру два года

Род Хейердалов следовал в своем развитии той же традиции. Из весьма скромных землевладельцев, впервые упомянутых в документах XVI века, Хейердалы за двести лет превратились в довольно крупных собственников и могли уже называть себя помещиками. У них появились средства на образование детей, и в течение XIX века родословная обогатилась представителями различных профессий. Здесь были нотариусы, прокуроры, градоначальники, крупные торговцы, врачи, офицеры в высоких званиях, инженеры, управляющие и т. д. Так получилось, что сан священника не прельстил никого из Хейердалов: духовенство, если можно так сказать, было представлено в роду звонарем.

Родившийся в 1835 году в Аурскуге Клемент Хейердал нарушил земледельческие традиции и уехал в Кристианию, где стал учиться на кожевника. Амбиции привели его в Копенгаген, где Клемент получил стипендию и продолжил свое образование в Германии, Англии и Франции. В 1860 году он вернулся домой и основал в норвежской столице кожевенную мастерскую. Через несколько лет он объединил свои усилия с братом Халвором Эмилем, который был моложе его на пять лет и имел инженерное образование. Они завели общее дело. Халвор Эмиль провел первую в Кристиании телефонную линию, способствовал электрификации городских трамвайных путей и строительству отдельной линии Майорстуен-Хольменколлен.

Когда в 1833 году Клемент умер, прожив всего сорок восемь лет, его вдове, сыну и двум дочерям осталось значительное состояние. Сына звали Тур, ему было всего тринадцать лет, когда он лишился отца. Вскоре умерла и мать. Отцовское наследство позволило ему выбрать образование по своему вкусу. Окончив среднюю школу, он отправился в Тронхейм, чтобы изучать химию в городском техническом училище. Этого ему не хватило и, чтобы удовлетворить свои амбиции, Тур через некоторое время отправился в Германию, учиться на пивовара. В течение четырех лет он трудился в качестве подмастерья в различных пивоварнях страны. Германия, нация пивоваров, имела даже собственную Академию пивоварения в Вормсе. Там Тур Хейердал завершил свое образование и в 1892 году получил должность мастера на пивоваренном заводе в Кристиании.

В Германии он познакомился с дочерью немецкого пивовара Германа Альтермана — Метой Луизой Фредрикке. Тур и Мета полюбили друг друга. В 1893 году в Потсдаме состоялась их свадьба. Через год Тур оставил работу в Кристиании и сделал следующий карьерный шаг, купив в Вестфолде на остатки отцовского наследства завод по производству пива и минеральной воды. Таким образом, в возрасте двадцати пяти лет он стал сам себе хозяином. С этого времени Тур Хейердал-старший называл себя управляющим.

У Тура и Меты родилось трое детей, но со временем их чувства остыли, и в один прекрасный день управляющий расторг брачный контракт. В состоянии, схожем с детским восторгом, он готовился заключить новый, сочиненный в пансионате у Рондеслоттет. Он надеялся начать с Алисон новую жизнь.

Алисон умела держать себя в руках. Но однажды, открыв дверь на звонок, она чуть не потеряла сознание. На пороге стоял довольный собой Тур-младший в окружении шумной толпы мальчишек с гадюкой в руках. Она извивалась, но сын крепко держал ее за хвост, и все попытки гадюки вцепиться в него острыми зубами заканчивались неудачей.

Впрочем, Алисон быстро пришла в себя. Незадолго перед этим она только улыбаясь кивнула, когда Тур пришел к ней и сказал, что собирается идти ловить гадюку. Алисон не приняла намерение сына всерьез. Змея нужна была ему для коллекции. Интерес к животным усилился у Тура после того, как он пошел в школу, и мать поддержала его, когда он захотел устроить настоящий Дом для животных. Но вот того, что он однажды явится домой с гадюкой в руке, такого она себе представить не могла. Самого слова «гадюка» было достаточно, чтобы вызвать отвращение, и как большинство родителей, Алисон предупреждала сына, что змеи опасны и от них следует держаться подальше. Но теперь, когда Тур стоял перед нею и чувствовал себя в глазах мальчишек героем, она не могла не гордиться им. Вместо того чтобы наказать его, как того требовали правила обычного воспитания, она взяла банку с формалином. Общими усилиями они затолкали змею в банку, где она, напоследок дернувшись несколько раз, в конце концов успокоилась, парализованная ядовитым раствором.

Десятилетний Тур, оказывается, хорошо подготовился к змеиной охоте. Выйдя из дома, он взял с собой палку и бутылку. Палка на одном конце раздваивалась, а бутылка была с пробкой. Он долго бродил по лесу, но ни одной змеи ему не попалось. Однако Тур запасся терпением, и, наконец, ему повезло: он увидел спинку с зигзагообразным рисунком — гадюка грелась на солнышке прямо перед ним. Со скоростью молнии он прижал рогаткой ее шею к земле, а потом попытался запихать змею в бутылку. Но гадюка вывернулась. Тогда он схватил ее за хвост и, неся на вытянутой руке, отправился домой.

Гадюка. Тур рано стал интересоваться животными и создал свой зоологический музей. Здесь ему 19 лет, он держит живую гадюку

Идти так, до дома на Стенгатен, нужно было несколько километров, и он вскоре понял, что нести змею на вытянутой руке довольно утомительно. Конечно, он мог бы убить гадюку — к примеру, разбить ей голову камнем. Но добыча была знатная, он очень хотел принести в свой Дом животных целую и невредимую змею — ей предстояло стать основным трофеем его коллекции. Его решительность подпитывалась еще и громадным желанием показать, на что он способен — и мальчишкам, и матери.

Признаться, в детские годы Тур Хейердал не считался большим храбрецом. В классе он сидел тихо и всего стеснялся — когда другие играли в школьном дворе, он держался в стороне. Но со временем экспедиции в лес за все новыми экспонатами для коллекции помогли ему завоевать уважение среди мальчишек^{40}. Они с удовольствием присоединялись к Туру, когда он отправлялся с ведром и сачком в Бокескуген или в другие места ловить, как они говорили, диких зверей. Роль «диких зверей» выполняли головастики и ящерицы, жуки и кузнечики, полевые и летучие мыши, бабочки… Кроме того, они искали гнезда и собирали птичьи яйца.

В борьбе за признание друзей у Тура имелось еще одно средство: будучи сыном владельца завода по производству пива и минеральной воды, он имел почти неограниченный доступ к лимонаду. И надо сказать, что ящерицы и лимонад были ему просто необходимы, чтобы завоевать доверие одноклассников. Ведь забота Алисон, добившейся, чтобы сыну разрешили ходить в школу прямо во второй класс, совсем не облегчала ему жизнь.

Руководство школы уступило настойчивым просьбам упрямой фру Хейердал в первую очередь потому, что устало день за днем видеть ее у своих дверей. Да и рядовые учителя были от нее не в восторге — Алисон действовала наперекор всем школьным правилам. Впрочем, будучи особой весьма амбициозной и самоуверенной, она не была склонна обращать на это внимание. Почему ее умный мальчик должен зря тратить время на учебу в первом классе, когда он совершенно в этом не нуждается, поскольку давно перерос сверстников?

Алисон требовала к Туру особого отношения; делалось это, конечно же, из самых добрых побуждений, но в результате она создала на пути сына значительные препятствия. Уже самый первый день в школе оказался для него очень неприятным. Встреча с учителями и школьными товарищами, наверное, могла стать самым счастливым событием в его жизни, но вместо этого обернулась кошмаром^{41}. Тур оказался среди ребят, которые уже отучились один год, он был младше всех и сразу же почувствовал себя в подчиненном положении. Неудивительно, что поначалу он все время чего-то боялся и прослыл трусишкой.

Набережная. Ларвик времен детства Тура

Добившись зачисления Тура во второй класс, Алисон начала вмешиваться в учебный процесс. В учительской, как сообщает Арнольд Якоби, ее называли «опасной дамой», и школа уступала ей во всем, в чем можно, только бы держать ее подальше от себя. Ей даже разрешили забирать Тура из школы, когда ей заблагорассудится, и она часто брала его с собой в поездки в Кристианию и в Тронхейм.

Сыграло свою роль и ее положение в обществе. Алисон была замужем за одним из наиболее уважаемых буржуа в городе, и ни школа, ни кто-либо другой, не имели обыкновения вступать в конфликты с такими людьми. Время в политическом отношении было весьма неспокойным — рабочие все настойчивее требовали установления большей справедливости, но это ничуть не мешало состоятельным гражданам по-прежнему пользоваться своим влиянием и дистанцироваться от проблем нового времени.

Эта дистанция в некотором роде охраняла Тура. Ему посчастливилось вырасти, не зная никаких забот и лишений, через которые проходили дети рабочих. Кудрявый блондин, он ходил в нарядной одежде, как лорд Фаунтлерой[8], и ни пятнышка не было у него ни на курточке, ни на брюках. Его очень вкусно кормили, и ночью он спал под мягким одеялом.

Ему также не довелось увидеть многого из той неприглядной действительности, что властвовала в бедных районах города, где тлело недовольство безработицей и дороговизной жизни. На стол бедняков подавали жидкую кашу, а когда дети укладывались спать на влажных и неровных соломенных матрасах, матери садились у изразцовой печки и штопали чулки.

Когда Тур Хейердал вырос, Вестфольд в индустриальном отношении был еще молодой провинцией. Индустриализация в Ларвике началась не ранее девяностых годов XIX века — как раз тогда, когда отец купил пивоварню. Здесь доминировали крупные деревообрабатывающие предприятия семейства Трешов-Фритцё. Позже, скромно заявив о себе в 1893 году, разрослось предприятие Альфреда Андерсена «АО Механические мастерские и литейная». Через десять лет у «Альфреда», как в народе называли литейную, было уже около двухсот сотрудников. На стеклянном заводе в Ларвике работало около ста человек, немало рабочих было занято на городских спичечной и табачной фабриках. После крупного пожара в 1902 году восстанавливать Ларвик приехали многочисленные ремесленники, многие тут и остались. Достаточно много людей трудилось на хорошо оплачиваемой и потому популярной работе в городских каменоломнях, где добывали редкий и ценный минерал ларвикит. Но хотя количество рабочих в старом графстве наместника Гильденлёве росло, организованных выступлений здесь не наблюдалось.

Однако в 1912 году (как раз в этом году родители Тура поженились) в городе побывал лидер рабочего движения Мартин Транмэль и своей агитацией создал в шахтах, образно говоря, взрывоопасную обстановку. В результате возникла рабочая газета «Новатор», а чуть позже, в годы Первой мировой войны, стали интенсивно создаваться профсоюзы. В муниципальных выборах 1919 года рабочие Трешов-Фритцё и «Альфреда» принимали участие уже под руководством профсоюзов, что застало буржуазию врасплох. Боязнь «красной угрозы» была столь велика, что, когда активность избирателей в первой половине дня голосования показала опасную тенденцию, Избирательный союз буржуазии Ларвика обратился к своим еще не проголосовавшим сторонникам: «Внимание! Городу угрожает опасность. Неужели красные партии, которыми руководят из Народного дома и из Москвы, станут хозяевами в городе? Ситуацию еще можно изменить!»^{42}

Ситуация после этого изменилась, но не кардинально: рабочая партия завоевала 23 из 53 мест. Но при том, что буржуазные партии получили большинство, мэром года был избран социалист; такое в Ларвике произошло впервые.

В 1921 году, когда Тур-младший пошел в школу, состоялись выборы в норвежский парламент. Рабочая партия выдвинула кандидатом в члены парламента редактора газеты из Ларвика, и таким образом город получил в стортинге депутата-социалиста.

Уже нет сомнений, что волны перемен, поднятые мировой войной и революциями в европейских странах, ударили и в норвежские берега. Мать и отец Тура отчаянно боялись Красной Армии — они опасались, что русская революция распространится и в Норвегию, и всячески ограждали от революционных настроений сына. К примеру, запретили Туру-младшему пойти 1 мая на демонстрацию рабочих^{43}. Но, справедливости ради, никаких других примечательных следов политическая борьба, шедшая в стране, в доме Хейердалов не оставила. Тем более, что, несмотря на экономический кризис, дела в пивоварне шли прекрасно. Впрочем, дальновидный Тур-старший находил время для бесед со своими рабочими и старался их не обижать.

Мысли жены тоже, в общем, были далеки от политики. Она делила свое время между воспитанием сына и изучением по-прежнему почитаемого Дарвина. Из его учения Алисон сделала вывод, что человечество с каждым поколением должно становиться умнее. Поэтому она была уверена, что горький опыт сражений на западном фронте положит конец всем войнам, а люди будут решать свои проблемы посредством возрастающего уважения к достижениям науки.

Кроме того, Алисон была занята устройством собственной жизни, поскольку ее совместная жизнь с мужем зашла в тупик. Что же до устройства общественной жизни, то наиболее подходящей ей казалась английская модель — как она ее помнила.

Туру, едва он оказался вне надежных стен родного дома, пришлось испытать на себе давление со стороны общества даже в большей степени, нежели отцу и матери. И не только потому, что он был самым младшим в классе и ему приходилось противостоять объединившимся против него старшим мальчикам. Это было связано еще и с тем, что он происходил из богатой семьи, — у него была мать, установившая для себя в школе особые правила и бравшая его в поездки, о которых одноклассники, в большинстве своем дети из рабочих семей, могли только мечтать. Он вообще сильно отличался от одноклассников — даже говорил не так, как они. Всем своим поведением Тур демонстрировал, что он не такой, как все.

Положение усугублялось и тем, что мать откровенно не доверяла преподавателям. Неудивительно, что жизнь становилась для мальчика совершенно невыносимой. Школа превратилась в сплошное мучение.

Идея отправить сына сразу во второй класс оказалась неудачной. Впрочем, чрезмерное высокомерие Алисон не мешало ей быть реалисткой; она оценила серьезность ситуации и поняла, что потерпела поражение. Тем не менее, о том, чтобы вернуть Тура в первый класс, не могло быть и речи. Спасение она увидела в домашнем обучении^{44}.

Однако и это поначалу не принесло облегчения. Туру не понравилась молодая учительница, которую выбрала мать. Он попробовал устроить бунт, но учительница — надо отдать ей должное — не поддалась капризам упрямого и избалованного мальчика и не только постепенно склонила его на свою сторону, но и помогла ему обрести уверенность в себе. Учительница воспользовалась простыми средствами: во-первых, обходилась без нравоучений, а во-вторых, выстроила программу обучения согласно интересам мальчика. Тур хорошо рисовал, и она занималась с ним рисованием. Затем, когда он научился бойко читать и писать, главный упор был сделан на естествознание. Тур рылся в материнских книгах; особенно ему нравились иллюстрированные издания на английском языке — одна из его любимейших книг «Человеческие расы» рассказывала о коренных народах мира. Картинки, изображающие плывущих в пирогах полинезийцев, произвели на него неизгладимое впечатление^{45}, и он стал придумывать истории о жизни на южных островах Тихого океана.

Но больше всего Тура интересовали животные. Он выучил латинские названия многих из них и построил собственный «естественный музей». Когда взрослые спрашивали, кем он собирается быть, когда вырастет, Тур отвечал: «Человеком, который изучает животных»^{46}.

Было видно, что он обретает уверенность в себе, и мать решилась вернуть его в школу. Прежний опыт не прошел для Тура даром: мальчик попытался наладить отношения с одноклассниками и даже попробовал передать им свои увлечения, придумав «охоту на диких зверей» в лесу Бокескуген. Кроме того, он понял, что для того, чтобы быть принятым в компанию, нужно говорить на одном языке с детьми рабочих. С этих пор в школе и на улице он переходил на особый уличный «диалект». При этом, правда, юный Тур строго следил за собой, чтобы, не дай Бог, не употребить этот язык за домашним столом.

Решительности его, однако, не хватило на то, чтобы бороться за место в футбольной команде. Он в принципе не мог правильно попасть по мячу, который после его ударов все время летел куда-то в сторону. Это значительно снижало его шансы на то, чтобы утвердиться в мальчишеской компании.

Была у Тура и еще одна ахиллесова пята: он боялся воды. Вырасти в Ларвике и при этом бояться воды… в этом было что-то неестественное! Летом, когда прогретая вода во фьорде сверкала синевой, мальчишки только и делали, что прыгали с полированных камней, — да еще старались так, чтобы летело побольше брызг. Один Тур сидел в сторонке на берегу. Он мог зайти в воду по пояс, но потом, как побитая собака, опустив голову, выбегал обратно. В воде было прохладно, но он, конечно, боялся не холода. Причиной его страха было воспоминание о том, как он попал под лед в пруду Херрегорд. Но мальчишки этого, конечно, во внимание не брали и дразнили его изо всех сил.

Тур-старший все это видел и переживал из-за того, что его сына считают тюфяком. Он даже попытался платить сыну за то, что тот будет учиться плавать. Но и это не возымело действия, хотя десять крон были для Тура целым состоянием. Он буквально цепенел, как только вступал в воду.

Снова родителям пришлось прибегнуть к частному преподаванию — на этот раз Туру наняли опытную учительницу плавания. Но если бы даже она оказалась лучшей пловчихой в мире, уроки ее, скорее всего, не принесли бы мальчику никакой пользы. Тура невозможно было затащить в воду даже силой.

Однажды он отправился с друзьями в Церковную бухту. Бухта пользовалась дурной славой. С двух сторон окруженная крутыми скалами, она врезалась в гранит скал. На ее берегу находилась церковь, построенная почти двести пятьдесят лет назад. На шпиле церкви скрипел ржавыми петлями флюгер. Ходили слухи, будто неподалеку от нее какая-то несчастная бросила в воду своего незаконного мертворожденного ребенка. А совсем недавно во фьорд со скалы соскользнул и утонул ровесник Тура — сын дворника ларвикской пивоварни.

Страшно, но заманчиво! Церковная бухта притягивала мальчишек, как запретный плод. Они сбежали вниз меж могильных камней у церкви, на мысу у фьорда скинули штаны и рубашки и очертя голову бросились в море; только бедный Тур, добежав вместе со всеми до воды, остался стоять на берегу.

Купание было только началом мальчишеских развлечений; вдоволь наплескавшись, они начали прыгать с одной невысокой круглой скалы на другую, затем в качестве последнего номера программы устроили соревнования, кто скорее перебежит по узкому мостику на маленький остров, где стояла купальня.

В «беговом упражнении» у Тура появился шанс доказать товарищам, что и он кое-что может. Он первым бросился к мостику и с разбегу прыгнул на мокрые доски. Но поскользнулся, не удержался и, размахивая руками и ногами, полетел вниз, в воды Церковной бухты, где его подхватило и закрутило в водовороте течение.

Потом мальчики увидели, как Тура выбросило на поверхность, — они знали, что он не умеет плавать, но не представляли, как ему помочь. Собственно, если бы он и умел плавать, плыть ему было бы некуда — берег состоял из округлых камней, скользких от водорослей, и даже опытный пловец едва ли взобрался бы на них^{47}. Мальчишки стояли в нерешительности — их сковал страх, и они были не в состоянии что-либо придумать.

Однако один из них все-таки сумел стряхнуть оцепенение. Он был самым младшим в компании, товарищи неизвестно почему называли его американцем. Сломя голову американец понесся в купальню, где висел спасательный круг с веревкой, притащил его и бросил Туру, который, к счастью, еще продолжал барахтаться на поверхности. Тур крепко вцепился в круг, а американец с помощью других мальчиков потащил его к берегу.

Отец Тура подарил за это американцу блестящий серебряный ножичек, и находчивый герой носил его на поясе, чтобы видели другие мальчишки. Самому Туру было строго наказано не ходить больше в Церковную бухту. Кроме того, родители еще сильнее ограничили его свободу, потребовав, чтобы он докладывал обо всем, что делает и где бывает.

Итак, Туру пришлось пережить очень сильное потрясение. Уже во второй раз за свою короткую жизнь он чуть не утонул. Тур вконец разуверился в том, что когда-нибудь научится плавать, и решил никогда больше не пытаться сделать это^{48}. После случая в Церковной бухте он стал одинаково бояться «как глубокой воды, так кладбищ и зубных врачей»^{49}. У него так и осталось впечатление о глубоком море как о «вратах в царство мертвых»^{50}.

Все это лишило его даже мысли о том, что от игры в воде можно получить удовольствие. Он и смотреть не хотел на фьорд, который для его товарищей был настоящим земным раем. Они не только вовсю купались, но и ходили под парусом, набивали себе мозоли греблей — можно сказать, что море занимало центральное место в их играх, а Тур боялся близко подходить к берегу и поэтому чувствовал себя абсолютным неудачником.

Ему доводилось переживать не лучшие моменты не только в общении с детьми. Время от времени и в отношениях взрослыми случались неприятные ситуации, которые заставляли его испытывать чувство унижения. Однажды он вдруг почувствовал сильную боль в животе, и перепуганные родители повезли его в больницу. Врачи посчитали, что у него аппендицит, и вскоре Тур оказался на операционном столе. Медсестра надела на него маску и, когда у него поплыли круги перед глазами, в последнем проблеске сознания он услышал, как сестра сказала: «Он очень симпатичный, но разговаривает совсем как маленький ребенок»^{51}.

Сказать, что он разговаривает как маленький ребенок! Как она могла! Обида была безграничной — она имела для Тура куда большее значение, нежели сама операция и всё, что с нею было связано. При этом он осознавал, что медсестра права. Ведь он в своем классе всех меньше ростом, всех слабее и всех глупее.

Когда Тур очнулся от наркоза и способность соображать к нему вернулась, эти слова все еще сидели у него в голове. Он разговаривает, как маленький ребенок! Смягчающим ситуацию обстоятельством стало то, что сестра сдержала слово — после операции, как он просил, вручила ему аппендикс в банке со спиртом. Таким образом, ему удалось пополнить свою естественно-научную коллекцию^{52} и немного поправить свое реноме в глазах одноклассников, которые приходили поглядеть на такое чудо.

Однако следующая неприятность была не за горами. Обследование показало, что Тур был близорук. Ему нужно было носить очки^{53}.

Тур подумал, что его будут дразнить, и наотрез отказался от очков — дескать, он прекрасно видит. Он представил себе, как мальчишки набросятся на него, когда он зайдет на школьный двор с очками на носу. Он слышал, как других, носивших очки, дразнили «очкариками». Не дай Бог, чтобы кто-то назвал «очкариком» его!

У учительницы были подозрения на этот счет, но родители ее не послушали. Почему-то они без лишних выяснений поверили сыну.

Сам Тур на зрение не жаловался, хотя с трудом мог разглядеть написанное на доске. Но мальчик до смерти боялся, что кто-то заметит, как он мучается, и делал вид, что все в порядке.

Дело закончилось тем, что после очередного обследования окулист вынес решение: ему можно обойтись без очков. Этот врач вдруг определил, что интенсивные занятия Тура по изучению мелких существ из его Дома животных всего лишь ослабили глазные мышцы и зрение нужно восстанавливать с помощью тренировок. Все, вероятно, было не так просто. Появлению этого диагноза, похоже, способствовал сам Тур, обнаруживший, что зрение улучшается, если он определенным образом прижмет глаз большим пальцем. Осознание того, что он действительно близорук, добавило мальчику еще один комплекс. Родители уже не могли не замечать, что он буквально излучает неуверенность, находясь в обществе других людей. Именно поэтому, дабы придать ему раскованности, они решили отправить его в танцевальную школу. Но даже фрёкен Дёделяйн не смогла помочь Туру-младшему. Танцам он не научился, зато обнаружил в себе еще один недостаток — он начинал потеть от волнения, когда оказывался рядом с девочками.

Тур чувствовал себя хорошо только в Доме животных и старался проводить там все свободное время. Его экспонатам стало тесно в комнате в тот год, когда он пошел в школу, и позже отец разрешил ему расположить свои коллекции в хозяйственной постройке.

В ней было два этажа, выкрашена она была в красный цвет^{54}. На втором этаже жил дворник с семьей, на первом находились прачечная, дровяная и конюшня, оставшаяся с тех времен, когда у хозяина был экипаж. В конюшне имелась большая и светлая комната, которой никто не пользовался, — там Тур и обосновался со своим музеем.

С этого времени его занятия приобрели систематический характер. Насекомых и бабочек он сажал на булавки и помещал в коробки со стеклянной крышкой. Пресмыкающиеся, в том числе змеи, находили последний приют в банках с формалином. В углу он устроил маленький пляж с песком, водорослями и кусочками топляка, выловленными во фьорде, по нему рассыпал разнообразные ракушки, высушенных на солнце маленьких морских звезд, крабов и морских ежей. Родители купили ему аквариум, куда были помещены ящерицы и лягушки, — Тур наблюдал, как они откладывают яйца и размножаются. Для сороконожек и жуков был сооружен террариум.

Отцу 50 лет. Туру пять лет, ему тоже разрешили быть на празднике

Вместе с отцом рано утром, когда приходили рыбаки, он ходил на пристань. Среди трески, сайды и макрели время от времени встречались очень странные создания, которых он забирал с собой в хозяйственный домик. Когда отец возвращался из многочисленных заграничных поездок, он всегда старался привезти для юного зоолога чучела животных, редких бабочек или хотя бы раковину.

Размер коллекций рос. Тур научился систематизировать свои экспонаты, он зарисовывал их, записывал свои наблюдения, читал книги, чтобы набраться новых сведений. Он постоянно задавал родителям вопросы, и им приходилось постараться, чтобы не ударить в грязь лицом перед своим любознательным сыном. В школе Тур — что вряд ли шло ему на пользу — открыто презирал учителей, которые не знали подробностей жизни осьминогов или не помнили латинское название камбалы.

Тур Хейердал окончил начальную школу в 1927 году. К этому времени окружающие стали называть его «Человек, который изучает животных».

Родителям нравилось усердие, с которым Тур работал в своем музее. Вместе с сыном они радовались, что коллекция вызвала всеобщий интерес, — время от времени посмотреть на нее приходили целые школьные классы. Однако небо над Туром было отнюдь не безоблачным. Он очень беспокоил отца, который видел, что Тур отстает от сверстников в физическом развитии и тушуется при общении с незнакомыми мальчиками и девочками. Когда, несмотря на все усилия, попытки научить Тура плавать не увенчались успехом, отец начал опасаться, что сын никогда не станет настоящим мужчиной. Поскольку мать ничего в таких делах не понимала, инициативу Туру-старшему пришлось взять на себя. Он раз за разом отставлял в сторону дела и отправлялся с сыном в район вблизи шведской границы. Здесь они поднимались на лесистые склоны.

В горном лесу Тур-младший забывал о своей водобоязни. Словно лес ставил заслон, через который не могли пробиться тяжелые воспоминания о происшествиях на пруду Херрегорд и в Церковной бухте. Тур бегал по лесным тропам, наблюдал за животными, некоторых из них пытался поймать. На плато, где только синий горизонт ограничивал обзор, он мог дать свободу фантазии, которая, как черный ворон, летела вдаль на воздушных крыльях. Отец старался не мешать ему.

Летом и осенью они отправлялись в походы с топорами и с удочками, отец иногда брал с собой ружье. Сам Тур никогда не охотился — он не любил убивать животных. Зимой они катались на лыжах — неслись наперегонки, так, что только снег летел из-под палок.

В четырнадцать лет в сознании Тура произошел перелом — ему надоело быть рохлей. Он решил сделать все возможное, чтобы стать членом футбольной команды. А для этого нужно было стать ловким и сильным, и Тур сказал себе, что должен сделать это самостоятельно, без посторонней помощи. А ведь физкультура всегда была для него самым страшным предметом — учителя лишь по доброте своей ставили ему удовлетворительные оценки.

Тур начал заниматься бегом — порой по несколько часов в день. Он бегал и бегал — и в городе, и в лесу. Причем делал это в полном одиночестве — никто не составил ему компанию, друзей у него было.

Традиции. Мать хорошо одевала своего сына

Он старался изо всех сил — и чуть позже, в дополнение к бегу, начал заниматься гимнастикой. Отец как мог способствовал его новому увлечению — он соорудил в саду турник, подвесил кольца и канат. Тур тренировался до боли в мышцах. Не исключено, что при этом он представлял, как удивятся однажды мальчишки, когда увидят, что он может висеть на кольцах, держась только пальцем. Упражнения были самые разные — порой он просто, как пишет Якоби, сидел и изо всех сил ударял кулаком по ребру столешницы, не меняя выражения лица^{55}.

Алисон все еще боялась, что Тур-младший упадет и получит травму, или что он попадет в дурную компанию. Но и она понимала, что сыну нужно развиваться, чтобы он смог стать таким, как ей хотелось. Почти неожиданно и не сознавая, что она делает, Алисон тоже способствовала увлечению сына дикой природой.

В то время, когда Тур тренировал свои мышцы на сооруженных отцом снарядах, по лесам к северу от Лиллехаммера бродил один растрепанный человек. Все, что у него было в этом мире, легко помещалось в сумку, которую он носил через плечо. Его звали Ула Бьорнеби. При любой возможности он спал на открытом воздухе, используя камень вместо подушки и еловые ветки вместо кровати. В случае же непогоды ночевал в заброшенной овчарне на маленьком пастбище в Хинне неподалеку от Хорншё. Он питался в основном тем, что давала природа, преимущественно рыбой, но иногда ловил мелкую дичь — куропаток или даже зайцев. Иногда ему удавалось поймать важенку.

За лисий мех он получал в деревне немного денег, которых ему хватало на кофе, сахар и молоко; за беличьи шкурки ему тоже платили какую-то мелочь. Говорили, что он не уважает закон, поскольку не соблюдает правил охоты и рыбной ловли. Однако стражи порядка не трогали его — скорее всего, потому, что, вопреки слухам, Бьорнеби не совершал никаких преступлений.

Ула Бьорнеби происходил из зажиточной семьи. У его отца была большая лесопилка в Фредрикстаде, и дружил он с такими же, как он, богатыми предпринимателями. К сожалению, у отца имелся один существенный недостаток — со всеми житейскими трудностями он боролся с помощью алкоголя; кончилось все тем, что жена оставила его. Вместе с тремя сыновьями она обосновалась в Лиллехаммере и открыла там антикварный магазин, доходы от которого едва позволяли сводить концы с концами. Ула выучился на техника-лесовода, но времена были тяжелые, и работу ему найти не удалось. Отец в свое время подарил ему три акции Лесопильного сообщества, удочку и охотничье ружье. Акции не имели ценности, но удочку и ружье можно было использовать. Поскольку быть для кого-либо обузой было не в его характере, он взял свои небогатые пожитки и обосновался в Хинне — там, где заканчивался лес и начиналось высокогорье. Летом 1928 года Ула Бьорнеби вошел в жизнь Тура Хейерала.

Сколько Тур себя помнил, мать всегда снимала красный домик в окрестностях Хорншё. Туда она отправлялась каждое лето, взяв с собой Тура и остальных детей. Тур-старший с ними никогда не ездил. После случая с горничной мать и отец никогда не проводили отпуск вместе.

Прежде фру Хейердал ничто не связывало с Лиллехаммером и его окрестностями — она нашла Хорншё по объявлению в газете. Сначала она снимала номер в небольшом здешнем отеле, но затем познакомилась с крестьянином Йоханнесом Нермо из Эйера, владельцем пастбища в Хорншё и небольшого домика, который он был не прочь сдать внаем. Единственным недостатком здешних мест с точки зрения отдыха семьи Хейердал была долгая дорога от Ларвика. Сначала они ехали поездом до Драммена, где пересаживались на Вестфолдскую линию и по ней добирались до столицы. Там семейство ждала новая, очень неудобная пересадка, — приходилось перебираться на другой вокзал на противоположном конце города, чтобы ехать дальше по линии Довре. В Лиллехаммере у перрона их ждала повозка, на которой они проделывали оставшуюся часть пути в горы.

Дорога занимала три дня, но для упрямой Алисон такое неудобство не имело значения. Главное, что ей нравились цветущие пастбища Хорншё — там дышалось легко и свободно, и можно было жить все лето, не думая о необходимости соблюдать условности неудачного брака.

У отца был домик в Устаосете. Иногда мать разрешала Туру съездить туда, и мальчик делал это с удовольствием. Но именно мягкий ландшафт окрестностей Хорншё он считал своим раем. Здесь ему в пять лет впервые разрешили сесть на извозчичью лошадь — мать, конечно же, крепко держала его.

Летние каникулы в Хорншё стали новой и необычной школой в детской жизни Тура. На пастбищах паслись лошади и коровы, по склонам бродили овцы и козы. Тур весь день гулял по окрестностям, потом, набегавшись, окунался в горное озеро — здесь он почему-то не испытывал того страха, что вызывал у него Ларвикфьорд. В Хорншё все было иное — и люди тоже; они жили простой крестьянской жизнью на природе и питались ее плодами, их ничуть не занимали технические новшества, на которых были помешаны горожане. Мысль о том, что прогресс — это шаг назад, становилась здесь для Тура совершенно очевидной — разве не городская суета заставила людей оторваться от своих истоков и своей сущности? Каждый раз, когда человек изобретал что-то новое, это называли развитием. Тур видел, как появился в Норвегии автомобильный транспорт, как распространялось электричество, как вошли в обиход радио и телефон. Жизнь стала благодаря им удобнее — это верно, но Тур задавался вопросом: действительно ли все эти вещи так необходимы человеку? Люди тысячи лет обходились без автомобилей — так неужели и дальше нельзя обходиться без них?

Хорншё. Многие годы мать снимала дачу в Хорншё под Лиллехаммером. Поездки туда оказали большое влияние на Тура в детстве и отрочестве

Однажды в их доме в Хорншё появился Ула Бьорнеби, он просто вошел на кухню с большой форелью в руках.

— Возьмите, пожалуйста, — только и сказал он, положив рыбу на стол.

Мать и сын не знали, что и думать. Лицо Улы загрубело на солнце, он был одет в изношенный охотничий костюм. Тур как-то само собой вспомнил Аскеладдена[9] ^{56} Мать подумала, что Ула голоден, и на всякий случай предложила ему бутерброды.

С тех пор Ула приходил регулярно и помогал им в работе по дому. Алисон платила ему шиллинг за колку дров. Ула был еще молод, недавно ему исполнилось двадцать восемь лет, но Туру он казался человеком пожилым и бывалым — ведь он так лихо размахивал топором и рассказывал такие замечательные истории! Однажды Ула спросил, не хочет ли Тур побывать в овчарне на пастбище в Хинне. У мальчика перехватило дыхание — он давно об этом мечтал! Отправиться с этим «горным» человеком в его владения без мамы — что может быть лучше?! Он не осмеливался даже подумать об этом! Оставалось, однако, главное — получить разрешение у матери. Мальчик набрался мужества: в конце концов худшее, что может случиться, — это то, что она скажет «нет». Но мать разрешила, он не поверил собственным ушам! Она, которая так боялась, что сынок поцарапает коленки, вдруг разрешила ему пойти вместе с этим дикарем! Алисон лишь потребовала, чтобы Тур вернулся домой в тот же день.

Она приготовила на дорогу еду, и они отправились в горный лес. Тур резво прыгал через ручьи и корни, вместе с Улой он отдал себя во власть нового и неизвестного ему мира. Они шли по тропинке на восток до тех пор, пока не оказались в долине, где было расположено пастбище. Эту долину Тур сразу же назвал долиной Улы; настоящее ее название было Остадален. Вскоре они оказались на месте.

В овчарне был земляной пол, в стенах между ольховыми балками зияли щели. Печи не было, но Уле она была не нужна — он готовил на открытом огне, а дым выходил наружу в отверстие в потолке. На некоем подобии полатей он соорудил постель из шкур и шерстяных одеял. Там он спал как летом, так и зимой.

За первым посещением Хинны последовали другие, и со временем мать разрешила Туру там ночевать. Дело кончилось тем, что Тур стал проводить в Остадалене большую часть времени. Он помогал Уле Бьорнеби во всех его делах и, похоже, был хорошим учеником.

Жизнь в Хинне была простой, но трудной, и впервые в жизни Туру довелось потрудиться, чтобы, к примеру, поесть. Здесь никто не подавал завтрак на стол и не приходил посыльный с товарами из магазина, как дома в Ларвике. Здесь не было горничной, которая убирала кровать и стирала одежду. Но в то же время здесь не было строгой матери.

Постепенно у Тура образовались мозоли от работы с топором и пилой; появлению мозолей способствовала и гребля на озере, где они с Улой ловили рыбу. Иногда они уходили в лес так далеко, что не успевали вернуться в овчарню засветло и устраивались на ночлег в кустах, как зайцы; они лежали на мху, уставившись в звездное небо, и разговаривали о самых разных вещах. Позже Тур передал настроение тех времен в школьном сочинении:

«Была середина лета. Мы с товарищем ловили форель в горном озере к северу от Лиллехаммера. Клева не было. Мы ловили на удочку, в качестве наживки использовали мух, от частых забросов у нас болели суставы. <…>»

Озеро Лингшёен находилось в центральной части долины Остадален. В тех краях это было лучшее место для рыбалки, поэтому Уле и Туру имело смысл идти до места почти двенадцать километров. Однако в день, описанный Туром, рыба не клевала. Они свернули снасти и решили продолжить рыбалку после захода солнца.

С сумерками появились злые комары: «<…> Они роились вокруг нас, мы отмахивались, как могли, но это не помогало». Однако вскоре они забыли о комарах — появилась рыба: у берега клевал окунь, форель — подальше.

«Не было ни малейшего дуновения ветра, гладкая и темная вода. <…> Я взял весло и осторожно оттолкнулся от берега. <…>»

Достаточно далеко от берега они закинули удочки. «Рыба тут же начала клевать, даже прежде, чем мы полностью опустили леску. <…> Когда совсем стемнело, появилась луна похожая на большой огненный шар над лесом. <…> Мы ловили рыбу до одиннадцати. <…> Мы срубили несколько сучковатых веток и подвесили форелей на них. Когда мы сосчитали их, у нас получилось около тридцати одинаковых форелей на каждого и, кроме того, несколько окуней».

Шестьдесят рыбин и долгий путь обратно. Ноша была тяжелой, и, когда они наконец пришли домой, Тур так натер спину, что спать пришлось на животе. Захотелось ли ему домой после этого? Нет, ни в коем случае! Ведь ему еще столько предстояло узнать и увидеть — рыбная ловля была только началом прикосновения к природе! Ула рассказывал Туру бесчисленные истории о лосях и зайцах, оленях и лисицах, росомахах, куницах и горностаях. Некоторые из этих животных, случалось, попадались им в лесу. О других многое могли сообщить помет и отпечатки лап. Тур испытывал особое волнение, когда видел клочки меха, висящие на дереве, или когда они наталкивались на следы звериной борьбы не на жизнь, а на смерть, и видели кровь и обглоданные кости, свидетельствующие о том, что здесь слабый уступил сильному. Да, борьба видов за существование то и дело напоминала о себе, и все было так, как рассказывала мать.

Без сомнения, товарищем Тура стал человек, который сумел вернуться обратно к природе; благодаря Бьорнеби мальчик убедился воочию, как проста на самом деле жизнь. Самую большую горечь в то лето он испытал в день, когда закончились каникулы, а с ними и приключения. Туру не хотелось возвращаться в Ларвик, в мир, царивший там, в школу, на улицу — и домой, на Стенгатен, где родители шарахались друг от друга, как от привидений.

Кроме того, в городе его ожидала еще одна проблема. Мальчик достиг возраста конфирмации и по христианскому обычаю должен был читать перед пастором. Однако Тур не хотел этого делать. Хотя вечерами он по-прежнему молился, уже было ясно, что в его душе мировоззрение матери одержало победу над мировоззрением отца. Время в обществе Улы Бьорнеби открыло ему дверь в новый удивительный мир. Он видел, как рождается ягненок и что остается от глухаря после того, как его поймала лиса. Он видел, как животные борются за существование!

В мире Улы не было места для пастора, говорящего о Судном дне и проклятии. Если Тур и чувствовал силу, то это была не сила мести, а сила любви, и если Бог все-таки существовал, то это должен быть бог любви, а не тот бог, который заставил одинокую мать выкинуть своего незаконного мертворожденного ребенка в Церковную бухту — потому что пастор не разрешил похоронить дитя в освященной земле.

Как ему не нравился этот пастор! И церковные обряды, и песнопения, и самого пастора Тур считал чем-то чуждым природе; особое неприятие вызывал у него обряд причастия, в котором потребление вина и хлебцев граничило, по его мнению, с каннибализмом и кровавым жертвоприношением^{57}. Нет, никогда ни один пастор не возложит свою руку на голову Тура, как это происходило с другими мальчиками во время конфирмации. Никогда он не позволит совершить над собой этот обряд ради подарков, как делают многие. Тур решил твердо сказать «нет» и пастору, и конфирмации, и часам, и запонкам, и первой паре настоящих длинных брюк^{58}.

К четырнадцати-пятнадцати годам Тур понемногу начал освобождаться от чрезмерной опеки, в которой растила его мать. Однако он понимал: чтобы оставаться по-настоящему независимым, недостаточно просто висеть на папином турнике — нужно иметь в себе силы претерпеть любые лишения. Пребывание у Улы Бьорнеби научило его не только ловить рыбу и колоть дрова, но и укрепило в нем понимание необходимости быть по-настоящему физически сильным. Разве он не видел, как легко передвигается Ула с тяжелой ношей после рыбной ловли, как проворен он бывает во время охоты! Тур продолжил занятия бегом в лесу за городом и сам не заметил, как стал бегать быстрее сверстников.

Тур стал проводить с Улой каждое лето, а однажды мать на Пасху взяла его в Хорншё, и он получил возможность отправиться со своим другом на лыжах в горы. Во время этого похода Ула научил Тура строить иглу. А в Туре неожиданно проснулась любовь к зимним горам; эту арену позже он изберет для первой серьезной битвы с самим собой, чтобы она показала, может ли он претендовать на звание мужчины.

Ула во многом способствовал физическому развитию Тура, но наибольшее влияние он оказал на его умонастроение. Городской мальчик восхищался способностью этого отшельника жить в полном согласии с дикой природой. Именно подружившись с Бьорнеби, Тур начал всерьез говорить о том, что позже станет главным интересом в его жизни. Он увидел, что возвращение к природе возможно, и захотел сделать это сам. Он решил уйти от современных людей, которые, по его мнению, зарыли в землю собственный опыт и засорили свой мозг тем, что вычитали в газетах и услышали по радио. Тур считал, что зависимость людей от чужого опыта отрицательно сказалась на их способности наблюдать и воспринимать окружающий мир^{59}.

Мальчик видел, как Ула каждый день принимает разнообразные решения, чтобы справиться с возникающими проблемами, — отшельник не мог рассчитывать ни на кого, кроме себя самого. Свои знания Ула черпал не в городской суете, а в горах и в лесу, и Тур резонно рассудил, что именно приобретенный опыт позволяет ему лучше понимать происходящее вокруг. Уникальная, в сущности, жизнь в Хинне давала Уле каждодневную возможность изучать цивилизацию извне — разве не об этом мечтал Тур? Если цивилизация действительно развивается в неправильном направлении, и — чтобы обеспечить людям нормальную жизнь, — вектор ее развития нужно изменить, не возникает ли необходимость пристально взглянуть на происходящее со стороны?

В этом смысле лучшим советчиком для Тура был Арнольд Якоби. Наряду с Улой Бьорнеби, с которым Тур общался все-таки меньшую часть года, Арнольд был его по-настоящему близким другом. В школьные годы они держались вместе и в горе, и в радости, с Арнольдом Тур вел продолжительные дискуссии о том, куда идет цивилизация и как восстановить утраченную связь с природой. Чтобы убедительнее представить свои мысли, Тур обратился к сравнению, которое Арнольд упоминает в своей книге^{60}.

Арнольд Якоби. Лучший друг Тура во время учебы в гимназии. Спустя много лет он стал первым биографом Тура Хейердала

Цивилизацию, по мнению Тура, легче всего сравнить с домом, где живет множество людей, никогда не выходивших за дверь. Поэтому никто из них не знает, как выглядит их дом со стороны. Если им захочется об этом узнать, кому-то придется набраться смелости и выйти наружу, чтобы описать увиденное своим товарищам. Этот «кто-то», безусловно, станет первооткрывателем, и Арнольд понял, что Тур хочет взять эту миссию на себя. После этого он уже больше не был уверен, что Тур посвятит себя исключительно карьере ученого-естествоиспытателя.

Тур рано почувствовал в себе влечение к открытиям и часто развлекал Арнольда рассказами о своих будущих путешествиях.

— Но ведь открывать уже нечего, — возражал Арнольд.

Действительно, белые поселенцы давно уже пересекли внутреннюю часть Австралии, Стэнли встретил Ливингстона в Африке, Фритьоф Нансен пересек на лыжах Гренландию, а Руал Амундсен побывал на Южном полюсе.

Тур смотрел на него с удивлением.

— Открытия бывают не только географические, — объяснил он. — В мире все еще остается немало загадок — например, загадка острова Пасхи^{61}.

Тур жаждал прикладных знаний, поэтому он не читал романов, несмотря на тщетные попытки матери приобщить его к художественной литературе. Возможно, не было ничего удивительного в том, что у молодого человека отсутствовал интерес к выдающимся норвежским писателям того времени — Кнуту Гамсуну и Сигрид Унсет. Однако обоснование неприятия беллетристики было достаточно не ожиданным: Тур «не хотел попадать под влияние чужих выдумок». Он мечтал жить собственным умом — «быть первооткрывателем своей жизни». И происходить это должно было отнюдь не благодаря романам, которые он считал «суррогатами жизни»^{62}.

Поэзию он отнес к той же категории: Тур вообще не читал стихов, предпочитая им музыку. В газеты он также почти не заглядывал, находя их чтение пустой тратой времени.

Все это не означало, что Тур не читал вообще, — наоборот, он рано начал ценить книги. Но они должны были быть «по теме», а для Тура «по теме» означало «о природе». В них должно было рассказываться о других народах и их культурах, о животных и растениях, реках и горах. Они должны были повествовать об океане.

В школе он был первым учеником по естествознанию. Он также делал успехи по географии, математике и отчасти истории. Увлечение одними предметами порой приводило к тому, что он просто игнорировал остальные. В школе основным иностранным языком был немецкий. В сентябре 1929 года преподаватель немецкого языка записал в дневнике Тура: «Тур сегодня получил „неудовлетворительно“ по немецкой грамматике, третий раз за этот месяц. Он не только плохо подготовлен, он совершенно не участвует в уроке. Оставлен сегодня до 5 часов. Явиться с росписью родителей в дневнике».

На занятиях в школе. Тур не отличался успехами в учебе, кроме естественнонаучных дисциплин — там ему не было равных. Здесь он третий слева

В другой раз классный руководитель дал общую характеристику успеваемости Тура: «Все дается с напряжением».

Дома за оценками сына следила, в первую очередь, Алисон. Во всяком случае, когда сын показывал дневник, расписывалась в нем именно она. Наверное, она улыбалась, прочитав, что Тур не проявил себя лучше, чем на «удовлетворительно» при изучении Закона Божьего. Но ей, как англоманке, не так-то приятно, вероятно, было узнать, что сын продемонстрировал слабые знания как устного, так и письменного английского языка.

Весной 1930 года Тур сдал экзамены за базовый курс средней школы. В личном дневнике, который он вел в ту пору, записано: «Экзамен за курс средней школы сдан с такими результатами: „удовлетворительно“ по норвежскому, „удовлетворительно“ по немецкому, „неплохо“ по английскому и „очень хорошо“ по математике».

Эти оценки в доме Хейердалов приняли без восторга. Тем не менее, похоже на то, что гуманитарное развитие сына родителей особенно не беспокоило. Мать была рада, что он делал успехи там, где, по ее мнению, и следовало, — в «дарвинистских» дисциплинах.

В тот год прежде, чем отправиться на каникулы, Тур явился к ректору гимназии и написал заявление с просьбой о приеме. Никто не удивился, что он выбрал естественнонаучное направление. На следующий день в дом на Стенгатен пришла посылка из фирмы «Хаген», известной поставками экспедиционного снаряжения Нансену и Амундсену. В графе «Отправитель» стояло имя покупателя: «управляющий Тур Хейердал». Получателем значился Тур Хейердал.

«Я сразу же распечатал ее и страшно удивился, когда увидел замечательную последнюю модель „Краг-Йоргенсен“ с принадлежностями», — записал Тур в дневнике.

Его радость не поддавалась описанию. Он давно хотел иметь винтовку — не для охоты, а для того, чтобы с собственным оружием ходить в местный стрелковый клуб. Раньше ему приходилось брать винтовку напрокат. Тур тут же написал «папе» благодарственное письмо; владелец пивоварни в это время находился в Осло — он был болен.

Каникулы, как обычно, планировалось провести в Хорншё. Но перед тем, как уехать отдыхать, Алисон и Тур навестили друзей и родственников в Осло и Тронхейме. В Осло они сходили на выставку скульптур Вигеланна, где Тур был восхищен «обилием естественных произведений скульпторского искусства». Затем они отправились на машине в Райскую бухту на Бюгдё. Там яблоку негде было упасть от купальщиков и любителей ходить под парусом. Но Тур не уделил особого внимания ни морю, ни парусам. Пятнадцатилетнего юношу больше интересовали самолеты, исчертившие небо.

Туру довелось вкусить и столичной ресторанной жизни. Алисон брала его с собой в «Конген», «Скансен» и «Театеркафеен». Он мог заказывать все, что угодно, но всегда выбирал одно и то же — блюдо, известное в Ларвике как «лапскаус», но в столичном меню указанное как «мясное ассорти». На десерт — мороженое.

При посадке на поезд, направлявшийся в Тронхейм, мать и сын разделились. Алисон хотела ехать одна в спальном купе и выписала себе билет в первом классе. Туру пришлось отправиться в путь в более демократичных условиях, и он разделил купе с тихим добрым человеком и его маленьким сыном. В Хамаре поезд некоторое время стоял, и большинство пассажиров воспользовались этим для ужина в станционном ресторане. Около 22 часов пришел кондуктор и постелил. Тур улегся последним и уснул как убитый. Он проснулся лишь на следующее утро, когда кондуктор разбудил их за полчаса до прибытия в Тронхейм. На станции он снова встретился с матерью. Они наняли такси и поехали на Калвескиннгатен, 6, где дядя и тетя Тура ждали их к завтраку.

Днем мать и сын отправились на историческую выставку в Королевском научном обществе Норвегии, где разглядывали предметы церковного искусства, резные фигуры, иконы св. Олава, униформу, старинное оружие и другие предметы. Но самое интересное началось, когда Тур отправился на только что открывшуюся ежегодную выставку рыб, — прежде таких аквариумов ему видеть не доводилось. Здесь он пробыл достаточно долго, а затем, с трудом оторвавшись от разглядывания рыб, отправился к огромному кораблю, стоящему на берегу. Это был «Фрам», судно Нансена, Свердрупа и Амундсена, спроектированное Колином Арчером и построенное на хорошо знакомой Туру верфи Толдеродден в Ларвике. Капитаном «Фрама» был Оскар Вистинг, который, как Тур прекрасно знал, побывал на Южном полюсе.

На территории выставки располагались и развлекательные аттракционы — карусель, горки, движущиеся лестницы, огромное колесо с кабинками, игровые павильоны, радиоуправляемые автомобили и качалки, тир и различные силомеры. Везде развевались флаги и транспаранты. Здесь были выстроены башни, стены и мосты — такие же, как в эпоху рыцарей, и Туру все это так понравилось, что он не удержался, сел и начал рисовать то, что он видит. Однако за хорошо украшенным фасадом скрывалась одна серьезная проблема. Чуть ранее, в этом же году, стортинг[10] принял решение, что Тронхейм отныне будет называться Нидаросом. Это вызвало возмущение среди горожан, и люди раз за разом устраивали в знак протеста демонстрации с требованиями вернуть старое название.

Тур быстро писал в дневнике: «По всему Тронхейму были развешаны изображения роз[11] и вымпелы, кое-где на стенах крупными буквами было написано ТРОНХЕЙМ — в знак протеста против названия Нидарос». Возможно, это было первое политическое наблюдение мальчика.

Они пробыли в Тронхейме неделю. Тур радовался, что ему не нужно ходить в школу; каждое утро он лежал в постели до тех пор, пока остальные не заканчивали свой завтрак. Однажды он взял напрокат старенький велосипед, который едва был способен катиться по дороге. Тормоза были слабые, сиденье болталось, шины пропускали воздух. Поскольку насоса не нашлось, ему пришлось ехать на спущенных шинах. Наибольшим недостатком, по мнению Тура, было отсутствие у велосипеда звонка.

Однако, несмотря на интенсивное движение, он все-таки отправился в путь. Везде он натыкался на автобусы, автомобили, трамваи, мотоциклы и пешеходов. Сиденье болталось, и ему на неровной мостовой было трудно держать равновесие, несколько раз он едва не упал. На мосту через реку Нид-Эльв стало еще хуже — там стояли, дирижируя движением, полицейские, но он ничего из их указаний не понимал. Впрочем, когда Тур, мокрый от пота, наконец вернулся обратно на Кальвескиннгатен, он был очень доволен прогулкой.

Вечером был семейный ужин, и после еды все пошли пить кофе в беседку. Туру разрешили остаться в гостиной и завести граммофон; первой же попавшейся ему пластинкой оказался «Второй норвежский танец» Грига, который он не раз слышал по радио. Это произведение было его любимым.

Когда пару дней спустя они с матерью собрались в Лиллехаммер и Хорншё, ему подарили эту пластинку. Тур, чтобы не разбить, хорошо ее завернул и положил в новенький рюкзак фирмы «Берган», который Алисон купила ему за тридцать две кроны и пятьдесят эре. Ему не терпелось скорее прибыть на место. Когда они, наконец, добрались до своего домика, он не мог больше ждать и сразу побежал в ангар чтобы посмотреть на лодку. Пока он стоял там и вдыхал свежий горный воздух полными легкими, ему вдруг пришло в голову, что лодку надо просмолить.

Когда он вернулся в дом, на крыльце стояли два крестьянина, которых прислала горная полиция. Кто-то обвинил Улу Бьорнеби в том, что он продал фру Хейердал дрова, незаконно нарубленные в общих владениях. Они попросили разрешения сделать спилы с поленьев, которые принес Ула, чтобы сравнить их с пеньками. Крестьяне постарались убедить впечатлительную фру Хейердал, что она сама находится вне подозрений.

Уже не первый раз деревенские жаловались на Улу. Тот не соглашался с обвинениями, и Тур, конечно, был на его стороне.

Закончив пилить, крестьяне забрали куски дерева с собой в лес. Обратно они не вернулись, и Тур больше ничего об этом не слышал. «Наверное, все же кто-то другой промышлял в общинных владениях, а не Ула», — с облегчением подумал он.

Новое происшествие случилось позднее. Тур как раз приготовил себе тарелку сметанной каши[12], когда появился Ула. С ним был незнакомый человек. Они собирались ловить рыбу оттертралом. Не хочет ли Тур пойти с ними, спросили они, и он с большим удовольствием откликнулся на приглашение.

Незнакомец сел за весла, вдали от берега Ула спустил в воду два оттер-трала. Рыба ловилась хорошо, но, как назло, оказалось, что на берегу стояли рыбные инспектора и рассматривали их в бинокль. Ловить оттер-тралом разрешалось только местным деревенским жителям, и снова Уле пришлось подвергнуться допросу. Он уверял, что у него есть разрешение властей, но лицензия осталась дома, в Хинне. Инспектор не поверил Уле на слово и проводил его до дома, чтобы выяснить все до конца. Незнакомцу тоже не удалось вызвать сочувствие инспекции, ему грозил штраф в 50 крон.

Тур отделался легким испугом. Люди с биноклем сочли, что он не принимал участия в ловле, а только смотрел, — так они и сказали, хотя, конечно же, видели, с каким радостным оживлением Тур помогал снимать рыбу с крючка. Милосердие в них возобладало над чувством долга: юный Хейердал выглядел совсем еще ребенком. Однако Тур не очень понял, почему так строго обошлись с Улой. Да, он был из Лиллехаммера, и поэтому формально не считался жителем деревни. Но он жил в Хинне, и был таким же деревенским жителем, как и остальные. Почему местные власти преследовали его и не разрешали пользоваться тем малым, что он добывал себе на жизнь в лесу? Неужели было бы лучше, чтобы он стал городским бродягой?

Тур за свою короткую жизнь не так часто сталкивался с несправедливостью. Но это лето заставило его соприкоснуться с богатым на конфликты миром взрослых. Он записал в дневнике: «Какая низость, как подло поступают эти местные крестьяне по отношению к Уле, я еле сдерживался от злости, когда они делали спилы с наших бревен».

Однако ничто не могло помешать Туру вести собственную охоту за приключениями. Практически каждый день он собирал рюкзак и отправлялся в поход — с Улой, с кем-то еще или в одиночку. Он ходил вдоль ручья, бродил по болотам, поднимался на вершины, и все это с одной целью — наблюдать. Дикие утки низко летали над водой, скрывались в камышах, где водились ондатры и мелкая живность. Куропатки звали своих цыплят, что разбрелись кругом, среди деревьев раздавался шум крыльев глухарей. Там и сям Туру попадались лемминги: он не мог удержаться, чтобы не попробовать поймать какое-нибудь из этих маленьких существ. Иногда это удавалось, но обычно он оставался без добычи. Тогда случалось, что, увлекшись дикой игрой, он поднимал ружье и нажимал на курок — выстрел разрывал лемминга в клочья. В пылу ловли Тур забывал, что убивать зверей плохо. Впрочем, куда чаще он стрелял по мишеням, бутылкам, жестянкам, корням, плавающим в воде. Ему так нравилось стрелять, что он достал себе револьвер 32 калибра. С ним он бродил по лесу и целился в деревья или развлекался, простреливая дырки в полу веранды.

Несмотря на то, что Алисон всегда следила за увлечениями сына, в его сумасшедшем увлечении стрельбой она не видела ничего дурного. Возможно, это объяснялось тем, что в юности она сама любила пострелять и даже, будучи в Англии, получила в подарок «маленький симпатичный револьвер»^{63}. Только когда Тур выстрелил в тарелку и она разлетелась на мелкие кусочки, случился скандал. «Если он хочет стрелять, пусть держится подальше от дома», — заявила Алисон.

Таким же привлекательным, как лес и горы, было для Тура и озеро Хорншё с маленьким островом посередине. Там он купался, плавал на лодке, ловил рыбу.

Лив и Тур в Хорншё осенью 1936 г.

Там он построил свой первый плот, использовав, как он записал в дневнике «несколько поленьев и палок». И далее: «Я забрался на плот и поплыл к острову. Плот не был особенно устойчивым, и, когда налетели надоедливые оводы, он несколько раз чуть не перевернулся из-за моих резких движений».

Но плот не перевернулся. Вскоре Тур заплыл так далеко, что до берега стало одинаково далеко в любую сторону, но — хотя он плавать не умел — страха не было.

Он ведь сам построил этот плот.

Тихоокеанский рай. На о. Фату-Хива Маркизского архипелага Тур и Лив хотели найти путь обратно к природе

Назад к природе. Лив и Тур хотели сбежать от цивилизации и жить как можно проще. Эту хижину на Фату-Хиве построил для них последний каннибал

Капитан Винни Брандер был очарован норвежской парой, которая отправилась в столь далекий путь, чтобы укрыться от цивилизованного мира. В некоторой степени он сделал то же самое, когда много лет назад простился с Европой, чтобы обосноваться в тихоокеанской глуши. Но ему хватило Папеэте, «столицы» Таити, хотя и туда в последние годы проникла цивилизация. Там даже появились автомобили. Жить на одном из дальних, совершенно не затронутых цивилизацией островов было для него слишком, и он с трудом мог понять желание молодоженов поселиться на Фату-Хиве. Если говорить откровенно, он совсем не хотел высаживать там норвежцев.

Брандер был капитаном шхуны «Тереора», ходившей между островами Французской Полинезии. По происхождению он был британец, ему довелось плавать по многим морям. С годами он стал куда спокойнее чувствовать себя на суше, нежели в море; впрочем, как только он всходил на корабль, да еще если в досягаемости оказывался стакан виски, кровь моряка начинала бурлить в жилах. В водном пространстве между Таити и Маркизскими островами было полно рифов и невысоких атоллов, но он знал их как свои пять пальцев. Везде, где бы он ни появлялся, островитяне выбегали на берег и приветствовали его. Для них капитан Брандер и его судно были связующим звеном с внешним миром, именно он забирал у них урожай копры и привозил взамен соблазнительные плоды цивилизации.

Поскольку Брандер недолюбливал современный мир, ему не очень нравилась роль своего рода негоцианта. Зачем, спрашивается, жителям дальних островов нужны эти «трехколесные велосипеды, швейные машинки, нижнее белье и консервированный лосось»?^{64} Но поскольку и ему надо было чем-то зарабатывать себе на хлеб, капитан спокойно делал свою работу — в конце концов как человек практичный он хорошо понимал, что всегда найдется некто, кто будет возить все эти товары в здешние края. И он привозил консервированного лосося людям, у которых были полные лагуны рыбы.

В общем-то роптать было нечего — начинавший уже седеть капитан устроил себе подходящую жизнь. В этой части мира никто не думал о расписании, и он отправлялся в плавание, когда ему хотелось. Для людей, которые ждали появления на горизонте его двухмачтовой шхуны, важно был не точное время ее прихода, а тот факт, что она вообще придет. Только спустя месяц после того, как Тур и Лив покинули океанский теплоход в порту Папеэте, капитан Брандер решил, что пора поднять паруса. Трюмы шхуны уже были заполнены под завязку, а его запасы виски изрядно уменьшились. В общем, самое время отправляться в путь.

«Тереора» шла по волнам с особым шиком — бесшумно, на одних парусах. Она была похожа на старого лебедя с немного побитыми перьями, но все еще совершенного в своих движениях.

С капитанского мостика Брандер рассматривал молодоженов, лежащих на носу и наблюдавших за горизонтом. Что знали они о трудной жизни на Фату-Хиве? О туберкулезе, проказе, не говоря уж об элефантиазе — знаменитой слоновой болезни? О влажной и нездоровой погоде, царившей в сезон дождей? О комарах и москитах, бесконечные укусы которых оставляли болезненные раны и доводили людей до сумасшествия?

Он думал и о том, что на острове из белых людей только католический священник, да и тот не живет там постоянно, а лишь время от времени навещает местных жителей, ну и префект-метис. Брандер уважал выбор этих молодых людей, но он чувствовал своим долгом переубедить их. «Два года, может дольше» — вот что молодые люди ответили на его вопрос, надолго ли они собираются остаться на Фату-Хиве. «Они, должно быть, не совсем в своем уме», — подумал капитан^{65}.

Тур и Лив наслаждались приятным путешествием по морю, но они были не одни на борту. Палуба «Тереоры» была заполнена «толстыми матронами и кричащими детьми, корзинами с курами, рыбой и бананами, игривыми женщинами, мужчинами с укулеле[13], рожками и трубами, мешками, ящиками, телятами и свиньями», — рассказывал Тур об этом путешествии в статье для газеты «Тиденс тейн».

Через несколько дней они увидели пальмы, словно вырастающие из моря. К великой и шумной радости пассажиров и встречающих их на берегу, Брандер ловко провел шхуну через пролив к Такароа — одному из атоллов широко разбросанного архипелага Туамоту.

«Лагуна была гладкая как зеркало, внизу в чистой воде рыба всех цветов и фасонов сновала туда-сюда между красно-зелеными и белыми кораллами», — писала Лив в одном из писем в газету «Варден».

Шли дни, а капитан Брандер, похоже, не торопился отправиться дальше. Лив и Тур уже теряли терпение, ведь — как бы ни было хорошо на Такароа — конечным пунктом их плавания все-таки значилась Фату-Хива. Но для погрузки требовалось время — так во всяком случае говорил Брандер, которому как раз доставили на борт партию горячительных напитков. Поскольку пассажиры платили не за расстояние, а за количество дней, проведенных на борту, ему было выгоднее стоять у берега, чем плавать.

Через неделю Тур взорвался. Его раздражало не только пьянство капитана. Основным поводом стало то, что Брандер откровенно не понимал серьезности их с Лив предприятия и относился к ним, как к романтическим дурачкам^{66}. Он сказал Брандеру, что если тот не снимется с якоря, он позаботится о том, чтобы мировой прессе стало известно о безобразиях, творящихся на борту его судна. Тур вынул фотоаппарат и стал угрожать, что начнет фотографировать, если они тотчас же не отправятся в плавание. Блеф сработал, и Брандер отдал команде приказ поднять паруса. «Внезапно он начал уверять, что у него и в мыслях не было брать деньги за то время, что они стояли на приколе», — не без юмора отметила Лив в заметке, опубликованной в газете Скиене.

Спустя две недели они добрались до Фату-Хивы. Зеленый скалистый остров круто поднимался из океана, его вершины уходили в облака. Там и тут тропический лес прорезывали узкие долины, бороздами спускались они между скалами к узкому пляжу. Тур и Лив стояли у поручней, окаменев от вида величественной, обильной, но в то же время мрачной красоты. Наконец-то!

Но где им высаживаться, где разбить лагерь?

Они посмотрели на Брандера.

— Ничего хорошего, — только и сказал он.

Лично он не собирался даже ступать на этот остров, даже на час.

Некоторое время они плыли вдоль берега.

— Здесь, — сказал Тур, показывая пальцем.

Пассажир из островитян покачал головой.

— Аое tevai. Там нет питьевой воды^{67}.

— Тогда здесь!

Лив перегнулась через поручни и стала разглядывать маленькую деревню среди пальмовых крон.

— Нет, — ответил Брандер. — Это Ханававе, там распространена слоновая болезнь.

Слоновая болезнь? В раю?

Но вот перед ними открылась обширная долина. Она спускалась к пляжу, у которого были разбросаны хижины. Лив и Тур посмотрели друг на друга. Здесь, и нигде больше.

Брандер попросил их подумать в последний раз. Еще было не поздно передумать, и он с превеликим удовольствием забрал бы их обратно на Таити.

Когда капитан понял, что они упорствуют, он попытался напугать их одиночеством. Они окажутся отрезаны от мира морем и горами, у них не будет возможности позвать на помощь в случае необходимости. На острове нет почты или телеграфа и, тем более, никакого врача. Он не знает, когда «Тереора» вернется сюда. Возможно, через два-три месяца, а может быть, и через год.

Тур и Лив стояли на своем. Ведь они искали именно уединения.

— Уже поздно возвращаться, — сказал Тур.

Пьянящий запах тропиков распространялся в воздухе. Они уже готовы были перейти от жизни, которой жили до сих пор, в жизнь новую, ожидавшую их, — в сад Эдема.

Брандер спустил якорь. Тур и Лив собрали вещи и покинули борт. Шлюпка оттолкнулась, и в несколько сильных взмахов гребцы преодолели прибой. Вскоре молодожены стояли на пляже.

Прибытие. Шхуна «Тереора» бросила якорь, сильные ребята помогают Туру и Лив выбраться на берег Фату-Хивы

Фату-Хива! Мечта холодных зим.

От радости Лив захлопала в ладоши. Они оба засмеялись, увидев, что из чемодана высунулся край свадебного платья.

Префекта Фату-Хивы звали Вилли Греле. В качестве представителя французского правительства, он пользовался авторитетом, которого не мог добиться на острове даже католический падре. Кроме того, Греле был единственный человеком на острове, имевшим некоторое право называть себя богачом. Он, конечно, получал содержание как префект, но состояние заработал в первую очередь на производстве копры. В подвале дома у него был своеобразный магазин, где он между посещениями капитана Брандера продавал рубашки, муку, рис и сахар.

Поскольку мало кто из островитян имел деньги, Греле более чем охотно брал в уплату копру — высушенную сердцевину кокосовых орехов, которая используется для производства масла; высокая цена копры на мировом рынке делала ее вполне пригодной в качестве заменителя денег в его магазине. В этом, безусловно, была определенная доля справедливости, — ведь чуть ли не все островитяне могли производить копру. Но когда за копрой приходил корабль, оказывалось, что только у Греле ею забит склад. В общем, не было ничего странного в том, что именно он извлекал прибыль из единственного на острове экспортного продукта.

Наверное, неудивительно, что Вилли Греле ощущал превосходство над остальными жителями Фату-Хивы. Но когда он смотрел на островитян свысока, причиной тому было не богатство или должность префекта, а его происхождение. Его отец был выходцем из Швейцарии, и благодаря ему маленький Вилли рано понял преимущество наличия в своих жилах европейской крови. Вскормленный своей полинезийской матерью, он выучил местный язык, но и по-французски говорил весьма бегло. Его самоуверенность подкреплялась еще и тем, что отец был близким другом знаменитого французского художника Поля Гогена, который в 1890-е годы приезжал в Полинезию за вдохновением. Гоген, очарованный полинезийцами и их культурой, обосновался на Хива-Оа, соседнем с Фату-Хивой острове, где он умер в 1903 году и был похоронен.

Несмотря на свое состояние и достаточно молодой возраст, Вилли Греле жил уединенно. Он редко покидал Фату-Хиву и нечасто принимал гостей из внешнего мира, от которых было одно только беспокойство. Так что Греле не испытал большого счастья, когда в один прекрасный день в марте 1937 года, на пляже у деревни высадилась пара молодых европейцев. Шхуна, доставившая их, тут же отправилась обратно на Таити — капитан лишь дождался, пока шлюпка будет поднята на борт.

Префект не вышел на пляж. Другие жители деревни тоже не пошли встречать новых поселенцев — они попрятались за пальмами и тайком подсматривали за тем, что они будут делать. Кто они? Что им тут надо? Обычно белые сходили на берег ненадолго и отбывали вместе с судном, которое их доставило.

Тур и Лив стояли и смотрели вслед «Тереоре». У капитана, конечно, имелись недостатки, но все-таки он был из тех, кто всегда готов помочь. Грустно и в то же время тревожно им было смотреть, как шхуна уходит за горизонт, — ведь с Брандером исчезала последняя связь с внешним миром.

Легкий ветерок тронул вершины пальм. Запели тропические птицы. Явственнее послышался шум волн, ударявшихся о берег.

Но разве здесь нет людей?

Вот она Фату-Хива, о которой они так долго мечтали в унылом Осло! Они нашли этот остров с таким трудом — ведь остров еще нужно было выбрать. В бесконечном Тихом океане их насчитывались тысячи. Не сосчитать, сколько раз они изучали карту. То, что они искали, должно было представляло собой «точку, не замеченную миром, единственный кусочек, свободный от железных объятий цивилизации». Они хотели оторваться от «искусственной жизни» и найти остров, где они могли бы жить «только за счет собственных рук, как наши прародители». Они хотели построить себе дом «из ветвей и листьев» и питаться «фруктами, рыбой и яйцами». Поэтому им нужен был остров с плодородной почвой. Кроме того, желательно, чтобы там отсутствовали люди, по крайней мере, их должно было быть немного и уж, конечно, им не следовало быть белыми. Непростая задача найти такой остров — каждый раз, стоило им подумать, что будущее место жительства в Полинезии определено, тут же возникала проблема. На одном острове имелась такая неприятность, как автомобильная трасса, другой посещали туристы, на третьем не было питьевой воды, а на четвертом не росли фруктовые деревья. Но вот искомый Эдем нашелся — Фату-Хива удовлетворяла всем требованиям, и вообще, если верить добытым сведениям, это был самый богатый остров в Тихом океане. Принадлежащая к Маркизским островам, Фату-Хива находилась всего лишь в нескольких градусах от экватора.

Пока европейцы не заразили полинезийцев своими болезнями, на острове насчитывалось более сотни тысяч жителей. Теперь их осталось не более двух тысяч. Тур, готовясь к путешествию, прочитал, что полинезийская раса находится в ужасающем состоянии и ей грозит полная гибель. Тем не менее, он не испугался и был уверен, что они найдут «участок, свободный от туземных болезней».

Решено: Фату-Хива! Тур и Лив улыбнулись друг на другу и обвели остров жирной линией. Они поедут туда! Зимний туман опускался на норвежскую столицу…

И они уже на месте, стоят на пляже и рассматривают соблазнительное зеленое изобилие. Вернутся ли они когда-нибудь домой? Нет, этого они не сделают, они оставили свое время и убежали «на тысячу лет назад, к… <…> настоящей жизни в ее наиболее простой и полной форме»^{68}.

Они вернулись назад к природе.

Счастливые молодые люди решили повторить жизнь Адама и Евы — что может им помешать? Им нечего бояться — ведь их двое, и они все обдумали и взвесили!

Тур посмотрел на Лив. Он давным-давно понял, какая она смелая^{69}.

Она покинула родителей и беззаботную студенческую жизнь в Осло, чтобы отправиться с ним в неизвестность. Во время длинного морского плавания из Марселя на Таити они путешествовали первым классом — самым роскошным образом, который можно себе представить. Тур и Лив гуляли по палубе, к их услугам был бассейн, они по нескольку раз в день переодевались — и к обеду, и к шампанскому. Но пока их попутчики переживали впечатления, которые им приносило путешествие, молодожены ощущали пустоту. Время, проведенное на борту роскошного лайнера, было их прощанием с прежней жизнью. Танец на усыпанном розами полу салона не мог быть целью для юного Тура Хейердала. И вот теперь вместе с женой и единомышленницей Лив он стоял на берегу тихоокеанского острова.

Они взяли чемоданы и направились к деревне. Тур вдруг подумал, что в любом случае голодать они не будут, — качающиеся пальмы изобиловали кокосами.

И тут они увидели людей, которые спрятались за деревьями.

Одетые в лохмотья, островитяне имели жалкий вид. Неулыбчивые, в отличие от жителей Таити, они лишь пристально смотрели на непрошенных гостей.

Тур и Лив тоже смотрели на них, словно не веря своим глазам. Они прибыли на красивейший в мире остров — неужели людям здесь живется так плохо? Неужели правы встреченные на Таити европейцы, которые убеждали молодоженов не ездить на Маркизские острова? Один из них, рассказывая о тамошней ужасной жизни, предрек, что Тур и Лив сбегут оттуда с первым же судном. По его словам, горы на островах изобильны, но одиночество, которое испытывает белый человек, ужасно, а местные жители мрачны. «Кроме того, — завершил он свою проповедь, — не так давно на островах жили каннибалы»^{70}.

Меж деревьев было много народу, здесь, похоже, собралась вся деревня, но ни один человек не подал приветственного знака. Тур и Лив посмотрели друг на друга. Что ж, их никто не приглашал, — они высадились на остров, который, строго говоря, им не принадлежал.

И в самом деле: остров, по местным обычаям, был закрыт для европейцев. Если белые люди и попадали сюда, то им не разрешалось оставаться более чем на сутки; после этого следовало отправляться восвояси^{71}. Но этим двоим, что стояли на песке с багажом в руках, уплывать было не на чем, — все знали, что «Тереора» не скоро вновь появится в здешних водах.

С формальной точки зрения у Тур и Лив все было в порядке. Французские власти выдали им вид на жительство и известили об их прибытии главу местного самоуправления. Но приветственной церемонии не последовало, несколько секунд и прибывшие европейцы, и местные зрители, казалось, с ужасом ждали, что же произойдет дальше.

Белые и туземцы сталкивались лицом к лицу на пляжах Тихого океана еще со времен Магеллана, и многое в их поведении определялось предрассудками. За что, собственно, было туземцам благодарить белого человека? За болезни? За церковные проповеди? За деньги, которые стали чуть ли не вторым богом после Христа? В свое оправдание Тур Хейердал мог сказать, что преследует совершенно иные цели, нежели его предшественники — мореплаватели, миссионеры и купцы. Он не станет ничему учить полинезийцев. Наоборот, он сошел на их землю, чтобы учиться у них самому.

Первой шаг навстречу им сделала одна старуха. Тур и Лив выучили на Таити несколько полинезийских слов, но когда старуха начала свою речь, понять ничего не смогли. Певучий язык показался им знакомым, но слова звучали для норвежского слуха как поток сплошных гласных. Тур пожал плечами и рассмеялся. Это подействовало. Морщинистое лицо старухи растянулось в улыбке, и вскоре смех передался всем, кто собрался вокруг гостей.

Старуху прежде всего заинтересовала Лив. Белых людей она видела в своей жизни предостаточно, но все белые, прибывавшие на остров, были моряками и посему мужчинами. Но белая женщина? Это, должно быть, переодетая девушка с Таити. Старуха несмело протянула палец и провела по щеке Лив. Белая краска не стерлась — выходит, перед ней стояла настоящая девушка. Смеху не было конца.

Молодую пару с шумом отвели в деревню. С ужасом Тур и Лив обнаружили, что многие из жителей страдают слоновой болезнью или проказой. Их первым желанием было как можно скорее убежать в джунгли, чтобы не заразиться^{72}.

Внезапно Тур обнаружил, что исчез багаж, но он решил не придавать этому значения. В голове роились другие, куда более серьезные мысли; кроме того, большая часть содержимого чемоданов теперь казалась бесполезной. Ценность представляли разве что химические сосуды и растворы, предназначенные для консервации насекомых и мелких пресмыкающихся.

Деревня состояла, если не считать одного деревянного строения, из нескольких хижин, сооруженных из бамбука и веток кокосовых пальм. Между ними бродили куры, высунувшая язык собака тщетно пыталась найти прохладу в тени хлебного дерева.

Посреди деревни стоял крепкий деревянный дом с крышей из гофрированного металла — это был очевидный символ богатства. Перед ним яростно жестикулирующая толпа остановилась.

Из дверей вышел человек и подошел к Туру и Лив. Заговорив по-французски он пригласил их войти. В этом человеке, сообщившем, что его зовут Вилли Греле и он префект острова, было, как показалось Туру, что-то европейское.

Оказалось, что это Греле позаботился о багаже. Чемоданы, незаметно унесенные с пляжа парой его помощников, стояли в доме на полу. Греле пригласил Тура и Лив переночевать у него. Они с удовольствием согласились.

Уже вечерело, и вскоре солнце огненным шаром скатилось в океан. Когда тьма сгустилась, Греле зажег свечи, и они продолжили разговор.

Он хотел знать, почему они здесь оказались, и молодожены рассказали о своих планах. Греле удивился: никогда у него не было таких странных гостей; может быть, поэтому он слушал больше, чем говорил. Впрочем, Тур постепенно понял, что Греле вообще не особенно разговорчив, — похоже, префект очень стеснялся. Это не помешало ему проникнуться интересом к их проекту и предложить свою помощь. В верхней части спускавшейся к их деревне долины, которую местные жители называли Омоа, Тур и Лив должны были, по его уверениям, найти то, что они ищут. Там фрукты растут повсюду, а люди появляются редко. Уже на следующий день он попросит своего зятя показать им дорогу.

Было уже довольно поздно, когда путешественники, наконец, улеглись спать. Правда, сон превратился в мучение, потому что в течение дня солнце так нагрело железную крышу, что дом Греле превратился в печку. Ворочаясь в поту, Тур думал, зачем нужна эта железная крыша? В его размышлениях между кровельным железом и цивилизацией стоял очевидный знак равенства^{73}. Они с Лив построят хижину без досок и кровельного железа, стены и крыша их дома будут дышать.

Зятя Вилли Греле звали Иоане Нахеекуа. С восходом солнца он пришел, чтобы показать чужеземцам путь в верхнюю часть долины. Лив и Туру не хотелось оставаться в деревне — их план предусматривал жить по возможности уединенно. Они прошли по деревне и направились в джунгли. Вскоре на пути попалась маленькая речка, они пошли вдоль нее, поднимаясь все выше и выше, и через некоторое время речка превратилась в ручеек.

Везде сквозь заросли Тур замечал остатки старых жилищ. Когда-то долина была густо населена. Но европейцы принесли с собой болезни, с которыми туземцы не смогли справиться, — например, слоновую болезнь. В деревне было множество людей с ногами, похожими на бревна. Когда Тур и Лив прибыли на Фату-Хиву, здесь оставалось лишь несколько сотен жителей.

Наконец, они добрались до родника, который давал начало ручью.

— Здесь, — сказал Иоане и ткнул пальцем в листву. Тур и Лив разглядели что-то, похожее на террасу. — Здесь вы будете жить. Здесь жил последний король Фату-Хивы.

Последний король? Но какое дело Туру до времени? Их путешествие пришло к той точке, где кончалось будущее и начиналось прошлое.

Иоане происходил из королевского рода. Бабушка его дедушки была королевой при последнем короле, которого низложили французские колонизаторы. Но хотя иностранцы и отняли у них остров, они не конфисковали королевскую собственность. С тех пор она передавалась по наследству и теперь принадлежала Иоане. Тур подумал, что если уж местные короли считали эту террасу пригодной для жизни, то она сгодится и для них с Лив. В этот торжественный момент он не мог не вспомнить библейский миф о сотворении мира; разница была лишь в том, что Адаму и Еве пришлось покинуть райский сад, а он и Лив вошли в него^{74}.

За аренду террасы, однако, следовало назначить плату. И хотя Тур не мог примириться с мыслью, что деньги играют определенную роль и здесь, за тридевять земель от цивилизации, он подумал, что 50 крон в год — сумма незначительная. За эти деньги им разрешили брать материалы для хозяйства, и, кроме того, они могли есть сколько угодно любые фрукты, какие только найдут в округе. А природа здесь была чрезвычайна щедра к человеку. Везде висели кокосы, бананы, апельсины, лимоны, манго, папайя и вдобавок ко всему этому — загадочные плоды хлебного дерева. Здесь были даже заросли кустов кофе. И ванили.

День клонился к вечеру. Иоане попрощался. Тур и Лив разбили маленькую палатку, в которой собирались спать, пока не построят дом. Они разожгли костер и в знак своего превращения в людей каменного века сломали последнюю спичку. Теперь они должны были поддерживать тлеющие угли, а если угли все же погаснут — разжигать новый огонь с помощью двух палочек из гибискуса. Лив испекла на огне плод хлебного дерева. Он оказался на удивление вкусным.

Хлеб насущный. Они жили тем, что могли собрать с деревьев и кустарников. Бананы, плоды хлебного дерева и кокосовые орехи составляли основную часть рациона. У палатки, где они жили первое время

Полные восторга от своего нового места пребывания, они забрались в палатку. Но прошло не так много времени, как нервы молодых супругов подвеглись испытанию. Они только заснули, как их разбудил хруст ломающихся ветвей. Кто-то явно находился снаружи! Хруст послышался снова, и они представили себе «мстительного туземца, который стоит у палатки с копьем или, может быть, с поднятым над головой камнем». Может быть, в ком-то из туземцев все еще давала о себе знать кровь каннибалов?^{75}

Оказалось, что это всего лишь собака, прибредшая из деревни.

Чуть позже их разбудил грохот — будто вдалеке выстрелили из пушки. Затем что-то похожее на взрыв послышалось рядом с палаткой, и они поняли, в чем дело: кокосы, сорванные ветром, падали с большой высоты на землю. Тур испугался, что такой орешек попадет кому-нибудь из них в голову, и они решили передвинуть палатку^{76}.

Но больше всего их мучили появившиеся с наступлением темноты агрессивные комары, которые не знали жалости. Молодожены спугнули собаку и передвинули палатку, но от комаров им убежать не удалось.

Три дня они расчищали заросшую террасу от травы и деревьев, а на четвертый приступили к постройке хижины из веток и листьев. Но тут внезапно появился Иоане. Увидев, что они делают, он стал улыбаться и качать головой. Он, как мог, объяснил им, что из листьев хижину строить нельзя — ее разрушит первый же дождь или затопчут дикие лошади, которые водятся на острове.

Норвежцам понравился Иоане. Его морщинистое лицо постоянно расплывалось в улыбке. Иоане был средних лет, в нем чувствовалась сила, и при необходимости он ловко взбирался на пальмы и хлебные деревья. Вся одежда Иоане состояла из белых шортов и соломенной шляпы. Тем не менее, Туру казалось, что в нем есть что-то аристократическое, указывающее на королевское происхождение. Кроме того, Иоане был большой шутник. Тур и Лив быстро прониклись к нему доверием.

Иоане сказал, что дом следовало строить из бамбука, если они хотят, чтобы стены и крыша защищали и от дождя, и от животных и всяких тварей, которые могут приползти из джунглей. Если они пожелают, он может привести помощников из деревни, и дом будет готов в два счета. Тур понял, что имеет дело с экспертом по части возведения туземных жилищ, и кивнул в знак согласия, хотя, конечно же, он был готов обойтись без посторонней помощи. Иоане пришел в восторг — видно было, что покладистость Тура пришлась ему по душе; на следующий день он привел на террасу двух мужчин и трех женщин, одна из которых была его женой.

Но прежде, чем начать работы, нужно было договориться об оплате, поскольку даже в раю рабочая сила не была дармовой. Тур знал, что дневной заработок на Таити составляет семнадцать с половиной франков, а поскольку Фату-Хива была такой же неотъемлемой частью Французской Полинезии, как и Таити, то, соответственно, на нее распространялись те же условия.

Впрочем, на деньги в деревне покупать было нечего, и Иоане не стал скрывать, что вместо денег они с удовольствием примут подарки. Именно он принес чемоданы Тура и Лив на королевскую террасу и по дороге успел ознакомиться с их содержимым — мужским костюмом, свадебным платьем, нижним бельем, микроскопом, спичками и медицинскими сосудами. Настоящими сокровищами из внешнего мира были для него спички и консервы из говядины и лосося. Не говоря уж о ручных часах, которые Тур положил в один из чемоданов. Иоане, оказывается, все время думал об этом маленьком тикающем чуде.

Постройка маленькой бамбуковой хижины заняла куда больше времени, нежели обещали туземцы, — целых три недели: за это время мужчины нарубили бамбук и поставили каркас, а женщины сплели крышу и стены из листьев кокосовой пальмы. Трудились они с охотой, но с еще большей охотой отдыхали и угощались рыбой и поросятами, которых приносили с собой из деревни; наевшись до отвала, они всякий раз укладывались часок поспать. Они были довольны собой, и, собственно, их можно было понять: жалование текло бесперебойно, а впереди маячила реальная перспектива получить подарки из чемоданов!

Тур вполне мог потерять терпение, и, конечно же, не из-за денег, которые он должен был ежедневно платить. Но он решил не торопить туземцев. С полинезийцами, решил он, нельзя обходиться так, как с «примитивными неграми», где было достаточно ударить кулаком по столу и изобразить Бвану[14],^{77}. Если Тур хотел сохранить дружеские отношения с «коричневыми», как он называл Иоане и его народ, он должен был предоставить им «свободу действий». Тур и Лив хорошо понимали, сколь важно установить хорошие отношения с жителями Фату-Хивы, рядом с которыми они собираются жить.

Может быть поэтому Тур в конце концов и не смог отказать Иоане, когда тот захотел получить в подарок его наручные часы. Это решение далось ему с большим трудом. В тот момент, когда Хейердал отдал часы, он лишил себя возможности символически разбить их о камень.

Ведь Тур считал, что часы воруют время. Ему надоело спешить по их команде. Если он хотел вернуться к природе — в мир, который существовал до появления современных людей, то он должен был разделаться с понятием времени. Он считал, что лучше всего это сделать под звук «бьющегося стекла и рассыпающихся шестеренок»^{78}. С самого первого рассвета древние люди определяли время по положению солнца на небе. Этими же «часами» хотел пользоваться и Тур Хейердал.

Наконец, маленькая бамбуковая хижина площадью два на три метра была готова. Молодожены получили возможность справить новоселье в джунглях, и Тур решил, что настал подходящий момент, чтобы «упразднить» время и разбить часы о камень. Именно сейчас шестеренки должны были разлететься на все четыре стороны, именно сейчас стрелки должны были отделиться от циферблата, чтобы никогда больше не показывать время. Должен был начаться новый отсчет времени, который уже не зависел о того, какое сегодня число, не говоря уж о том, какой сейчас год. Но Иоане выпросил у него часы и, когда он ушел, Тур понял, что упустил неповторимый момент для введения нового порядка. Он думал об этом не только в те дни, но и намного позже. Даже полвека спустя он писал: «Я никогда не мог простить Иоане и себя самого за то, что позволил ему уберечь мои часы от ужасной судьбы; он оставил меня с нереализованным жгучим желанием, которое так никогда и не исполнилось»^{79}.

Иоане, получив часы, превратился в ребенка. Он, конечно же, должен был узнать, как они выглядят внутри, — и в конце концов, не в силах более противостоять соблазну, туземец открыл часы. Увы, заставить их ходить он больше не смог. Поэтому наручные часы не смогли украсть время у Иоане, и это послужило для Тура некоторым утешением.

Первые недели первобытной жизни на королевской террасе прошли в радости. Кукушка будила их на рассвете, и, пока Тур и Лив обнаженные, смеясь, окунались в родник, который они назвали Источником Королевы, в джунглях начинали петь и другие птицы. Завтракали они рано — с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь кроны деревьев; на завтрак у них были бананы и другие фрукты. Потом Тур, подобно первобытному мужчине, отправлялся на поиски пропитания, а Лив оставалась дома и занималась хозяйством. Ее главной задачей было поддерживать огонь в очаге.

Тур хотел отправиться на Фату-Хиву без какого бы то ни было снаряжения. Все необходимое он собирался сделать на месте из подручного материала. Даже лекарства он брать не хотел^{80}. Но на Таити ему настоятельно рекомендовали взять с собой хотя бы мачете и кастрюлю. Нехотя он согласился на это, про себя решив, однако, что они расстанутся с ножом и кастрюлей, как только научатся обходиться без них.

— Обязательно научимся! — сказала весело Лив. — Мы не сдадимся^{81}.

Прожив на острове недолгое время, они поняли, какими наивными они были еще совсем недавно. Обойтись каменными рубилами и деревянным молотком не удалось — нож (как, впрочем, и кастрюля) оказался жизненно важным предметом. Постепенно Лив научилась готовить на углях. Но рацион на основе печеных кокосов, бананов и тропического клубня таро, близкого родственника картофеля, быстро им наскучил, а с помощью кастрюли она могла легко разнообразить блюда. Кроме того, некоторые растения были съедобными только в вареном виде.

Нож словно стал продолжением руки Тура — он чистил растения, вскрывал кокосовые орехи, разделывал все, что можно было употребить в пищу. Купленное на Таити мачете было достаточно большим и тяжелым, и с его помощью Тур мог тесать деревья.

Сахарный тростник. Лив грызет сладости, предоставленные самой природой

Более или менее легкое начало жизни Тура и Лив на Фату-Хиве объяснялось не только и не столько наличием кастрюли и ножа. Главным образом, этому способствовал Терииероо а Терииерооитераи, вождь, у которого они жили на Таити, в ожидании, пока капитан Брандер направит свои паруса к Маркизским островам. У него и его многочисленной семьи они научились отличать съедобное от несъедобного, разжигать огонь без спичек, печь на костре плоды хлебного дерева, ловить рыбу в лагуне и раков в речке, забираться на тонкий ствол пальмы. Именно на Таити Тур и Лив впервые ощутили вкус полинезийской культуры и научились одеваться, как туземцы. Там Тур стал свидетелем спокойного отношения полинезийцев к личной собственности. Задолго до появления христианства полинезийцы жили по законам любви к ближнему (исключение тут, конечно, составляло военное время). Положение человека определялось в их обществе не по размерам его собственности. Тур с удовлетворением узнал, что наивысшего уважения здесь достигает тот, кто делится с другими людьми всем тем, что у него есть^{82}.

Вождь. На Таити Терииероо научил Лив и Тура различать в джунглях съедобное и несъедобное

Издали остров Таити казался корзиной цветов, встающей из моря, но с прибытием в Папеэте начались разочарования. Тур представлял, что рай откроется им сразу же, как только они войдут в гавань, но по мере приближения парохода к пристани, до него все явственнее доносилась какофония звуков цивилизации: гудели автомобили, ворчали жандармы, кричали таможенники, плакали дети. Толпа народу, что собралась на пристани в ожидании редкого события, — а таким событием несомненно становилось каждое прибытие парохода из самой Франции — была, к удивлению Тура, одета совершенно по-европейски. Он увидел соломенные шляпы, галстуки и хорошо отглаженные брюки. Женщин были на каблуках, их лица были нарумянены, губы напомажены, некоторые из них даже курили сигареты. Повсюду здесь был тяжелый и сладковатый запах копры, лежащей в мешках на пристани и ждущей погрузки. И непонятно было: откуда же исходил тот нежный запах цветов, что встретил их в море?

Тур проглотил комок^{83}. Он сошел на берег и узнал, что им, может быть, придется ждать несколько недель, прежде чем «Тереора» отправится на Маркизские острова. О точных сроках отплытия знал только капитан, остальные ведали лишь то, что капитан Брандер не отправится в плавание, пока сам не решит, что пора сниматься с якоря. В общем у супругов Хейердал не оставалось другого выбора, кроме как обосноваться на время на Таити. Они устроились в местном весьма примитивно устроенном отеле. Комнаты здесь разделялись невысокими перегородками, и любопытным соседям достаточно было вытянуть шею, чтобы увидеть, чем занимаются молодые любовники^{84}.

Первый европеец появился на Таити в 1767 году. Это был английский моряк Самуэль Уоллис. На следующий год здесь высадился Луи-Антуан де Бугенвиль, который очень хотел стать первым французом, совершившим кругосветное плавание. А затем, в 1769 году, Таити в первый раз посетил знаменитый Джеймс Кук. Все они возвратились в Европу с рассказами о невероятной красоте острова. Речь, однако, шла не только о природе. Красивые женщины занимали их в гораздо большей степени. Их эротические танцы возбуждали страсть даже у отъявленного моралиста, а уж когда дело дошло до простодушных приглашений заняться любовью!.. Ранние первооткрыватели смотрели на таитянскую жизнь с точки зрения христианских ценностей и соответственно ее описывали, однако это не помешало возникновению в Европе представления, что Уоллис, де Бугенвиль и Кук нашли настоящий рай. Само название Таити, или Отахеити, как называли остров полинезийцы, стало синонимом счастья и беззаботности.

Открытие европейцами Таити совпало с эпохой Просвещения. Европейские философы занимались в это время поисками исконной сущности человека и образа жизни, который предшествовал появлению религии и общественных институтов. Все это делалось с целью осознать ошибки, которые совершило человечество, — чтобы легче было построить более светлое будущее. Центральным элементом этой философии стал термин, предложенный французским философом Жан-Жаком Руссо — «благородный дикарь» (the noble savage). Эти «благородные дикари», по Руссо, изначально жили в состоянии равенства между индивидами, не зная ни добра, ни зла. Как только человек попал в зависимость от другого человека, в мире появилось неравенство и, соответственно, добро и зло. Через это знание о перволюдях современные люди должны были понять, как им в гармонии с природой, — где здравый смысл, а не Бог, должен править миром, — совершенствовать свой образ жизни.

Чтобы воплотить свои идеи, философы стали искать «живые» модели среди известных в мире сообществ, и некоторые из них действительно заслуживали внимания. Таити в этой связи приобрел особый статус — здесь можно было найти основание для оптимистического взгляда на человеческое будущее. И Уоллис, и де Бугенвиль были потрясены природными богатствами острова и приветливыми гостеприимными жителями — сочетание этих ценностей как нельзя лучше подходило для философских построений^{85}.

Тура Хейердала тоже одно время занимала идея Руссо о «благородном дикаре». Когда-то в разговоре с другом Арнольдом он сравнил цивилизацию с домом, полным людей, которые никогда не выходили наружу и, соответственно, не знали, как этот дом выглядит со стороны. Чтобы узнать это, хотя бы один житель дома должен был выйти за дверь, — именно это Тур и сделал. Он переплыл океан, чтобы на практике проверить идеи философов эпохи Просвещения. Вместе с Лив он хотел «попытаться доказать, что современные европейцы могут вести образ жизни первобытных людей в природных условиях», — сказал Тур корреспонденту при отплытии^{86}. Но если он мечтал вернуться к природе, то Руссо считал, что это невозможно. Для него развитие цивилизации возможно было только на основе нового общественного договора^{87}. Для верующего в здравый смысл Руссо не было необходимости отправляться на поиски рая, и тем более — на край света.

В эпоху Просвещения многие европейцы говорили о необходимости сексуальной свободы и поэтому восхищались рассказами о Таити; в то же время христианская Европа не желала допускать распространения полинезийской распущенности. В последующие годы и британцы, и французы отправляли миссионеров на Таити и соседние острова, которые тут же приступали к делу, уничтожая культуру тихоокеанских народов и заменяя ее своей собственной. Миссионеры распространяли учение о первородном грехе, борьбе Бога и дьявола и вечном проклятии для тех, кто не желал спасения души. Как бы то ни было, они добились успеха — полинезийцы охотно позволили обратить себя в христианство.

Тур Хейердал объяснял это тем, что религия всегда занимала центральное место в их жизни. Как и христиане, народы Тихого океана имели храмы, священников и религиозные обряды. Хотя понятия о том, что является приличным, у христиан и островитян были различны, в религии полинезийцев тоже существовали четкие запреты, выражаемые словом «табу». Поскольку «такие важные основополагающие понятия как священство, обряд и место для священных собраний у островитян имелись», «европейским миссионерам оставалось лишь заменить почитание старых невидимых богов на почитание нового невидимого Бога», — пишет Хейердал^{88}.

Как только новообращенные стали собираться для молитвы Господу Иисусу Христу, старые капища были разрушены, их заменили новыми, которые миссионеры стали называть церквами. Распространенный у туземцев обычай татуировки объявили нехристианским и запретили. Миссионеры хотели также запретить эротические танцы и промискуитет[15], но это оказалось им не под силу. Истории о райском Таити не теряли популярности, и остров притягивал, как магнит, жителей Европы и Северной Америки. Понемногу вырос Папеэте, первый тихоокеанский город, и его улицы наполнились джентльменами удачи всякого рода. Вслед за ними появились купцы и чиновники, и новые бесконечные потоки воинственных протестантских пасторов и католических прелатов, ибо нет лучших христиан, чем протестанты и католики, — особенно тогда, когда они ведут неустанную борьбу за полинезийскую душу.

Со временем на острове появились китайцы. В 1860-е годы один британский предприниматель основал хлопковую плантацию и получил разрешение привезти сюда тысячу кули[16]. Когда плантация со временем разорилась, китайцы, которые остались на острове, занялись мелкой торговлей и распространением наркотиков. Широкие возможности привлекли на острова новых китайцев, и в конце концов они составили около десяти процентов населения, составлявшего около 20 000 человек.

Традиционно полинезийцы довольствовались сбором фруктов в джунглях и ловлей рыбы в лагуне, поэтому у них не было опыта торговой деятельности. Китайцы, напротив, были в этом деле мастерами; поскольку торговля стала играть все более серьезную роль с тех пор, как европейцы принесли на остров христианство и деньги, они образовали экономический средний класс. Таким образом, китайцы внесли свой вклад в лишение полинезийцев их культурной самобытности.

Именно китайское влияние потрясло Хейердала — это был элемент неожиданный и потому показавшийся ему наиболее чуждым^{89}. Туру чудилось, что китайские торговцы встречались ему на улицах Папеэте повсюду. Из «своих грязных щитовых домов, доверху наполненных разнообразными изделиями»^{90}, они правили торговлей промышленными и продовольственными товарами. Если они не стояли за прилавком, то навязывали свои товары с ручной тележки, которую они таскали за собой по переулкам. Тур заметил, что на здешних рекламных плакатах с французскими и полинезийскими текстами всегда соседствовали китайские.

Однако, несмотря на влияние извне, Таити сохранил свое магическое обаяние. Некто сказал, что каждый, хоть однажды побывавший на острове, должен написать об этом книгу. Многие такие книги писали, и литература о Таити становилась все обширнее. В зависимости от автора, Таити и Папеэте назывались то тихоокеанской жемчужиной, то тихоокеанской клоакой^{91}. Первым впечатлением Хейердала было то, что он, во всяком случае, прибыл не на жемчужину. Увиденное им на тихоокеанском острове сильно противоречило его ожиданиям^{92}. После нескольких дней пребывания в этом, как им показалось, аду Тур и Лив решили сбежать из Папеэте.

Они пришли на автобусную остановку и стали ждать транспорта. Им сказали, что автобус появится в два часа, но в два он не пришел. Однако они проявили изрядное терпение и остались сидеть на чемоданах «все эти долгие минуты вплоть до трех часов»^{93}. Время, от которого легко раздражавшийся Тур с удовольствием бы избавился, пустило глубокие корни в его душе — в отличие от полинезийцев, не думавших о часах. На Таити Тур понял: важно только то, что происходит, а время само по себе не имеет значения. Островное время — так называли приезжие этот феномен, к которому они со своей привязанностью к часам привыкали с большим трудом.

«Ни одна душа не сочла опоздание автобуса на час чем-то странным. Напротив, все считали, что все в порядке»^{94}, — констатировала Лив, когда они наконец забрались в автобус, который на самом деле был грузовиком с небольшой кабинкой, устроенной в кузове. Похоже, что в этот момент Тур и Лив утратили кое-какие из своих иллюзий по поводу жизни на тихоокеанском острове.

Они оставили чемоданы на тротуаре, и теперь, сидя в кузове, Лив смотрела, как сильные руки туземцев закидывают их на крышу самодельного автобуса к квохчущим курам, кроватям, тюкам с одеждой, стульям и рыбе. Их «собственные персоны втолкнулись внутрь кабинки и уселись на деревянную скамью рядом с сухой китаянкой, что крепко сжала губы — видимо, недовольная такой компанией». Еще с ними ехали «толстобрюхие полинезийские матроны, строившие беззубые гримасы под своими огромными шляпами», и «тихоокеанские красотки с волнистыми, черными как вороново крыло волосами, спускавшимися по спине, одетые по последней европейской моде и воспринимавшие происходящее с невозмутимым спокойствием»^{95}.

Грузовик тронулся с таким сильным толчком, что все полетели друг на друга. Лив, разумеется, подумала, что они направились в пункт назначения, но это было совсем не так. У пассажиров, как оказалось, были какие-то дела в городе, к тому же они то и дело, увидев знакомого, останавливали водителя и выходили для обстоятельной беседы. Шофер послушно исполнял все желания пассажиров, и Лив пришлось со вздохом констатировать, что «полинезийцы не знают, что такое спешка»^{96}.

Наконец у нее и Тура иссякло терпение — им хотелось поскорее попасть к вождю, проживающему в долине Папеноо, к которому, собственно, они и направлялись в надежде увидеть нечто отличное от жизни в Папеэте. Они должны были передать вождю привет из Норвегии. Времени до отплытия у них еще хватало, и пока они могли ездить, куда хотели. По договоренности Брандер должен был прислать кого-нибудь за ними, когда придет время сняться с якоря.

Под концерт пернатых на крыше автобус выехал из города. По пути они проехали бухту Матавай, в которой капитан Вильям Блай провел полгода со своим судном «Баунти» с грузом хлебного дерева для Вест-Индии. В тех краях среди владельцев сахарных плантаций бытовало мнение, что плоды хлебного дерева можно использовать как дешевую пищу для африканских рабов. Но ни «Баунти», ни Блай так никогда и не попали в Вест-Индию. Вскоре после того, как судно покинуло Таити в апреле 1789 года, на «Баунти» случился мятеж, который возглавил штурман Флетчер Кристиан.

Рассказы об этом известном на весь мир мятеже внесли большой вклад в создание мифа о таитянском рае. Беззаботная жизнь, которую вели на цветущем острове среди красивых и доступных женщин члены команды «Баунти», приобрела среди белых мужчин легендарную окраску.

Капитан Блай был весьма невоздержан на язык. Больше всех от его беспардонного поведения страдал штурман Флетчер Кристиан. У него было много причин для возмущения. Тем не менее самым значительным поводом направить оружие против Блая стала тоска штурмана по сладкой жизни и любимой Маитими. Высадив Блая со товарищи в море на двадцатитрехфутовой шлюпке, Кристиан и его соратники направили «Баунти» обратно на Таити. Там он взял на борт свою Маитими и поселился с ней на острове Питкэрн, который с тех пор превратился в «остров мятежников с „Баунти“».

Автобус, подпрыгивая на ухабах, ехал по дороге. Лив вскрикнула от страха, когда несколько диких свиней выскочили прямо под колеса. Тут же один из пассажиров предупредил путешественников из Европы, что им выходить после следующего поворота, — они наконец добрались до деревни, которой управлял вождь, к которому они ехали.

Автобус остановился у дома с железной крышей, частично скрытого кустами цветущего гибискуса. Рослый мужчина показался на веранде; затем в сопровождении женщины он вышел им навстречу. Они оба были одеты в обычную одежду полинезийцев парео — кусок ткани, которым мужчины оборачивались, начиная от талии, а женщины — от подмышек. Тур понял, что это и есть вождь Терииероо а Терииерооитераи с женой Фауфау Таахитуе. Он протянул письмо и сказал, что привез привет от Бьярне.

— От Бьярне. Вы друзья Бьярне?

Тур кивнул.

Терииероо и его жена страшно обрадовались. После объятий они проводили Лив и Тура в дом и пригласили их оставаться в гостях, сколько они пожелают.

«Одна из первых и самых больших удач в моей жизни», — так Тур Хейердал называл свою встречу с Бьярне Крёпелиеном^{97}. Именно с помощью этого человека Тур по-настоящему открыл для себя Полинезию.

Крёпелиен в течение многих лет собирал книги, так или иначе посвященные Полинезии. Когда Тур познакомился с ним почти сразу после поступления в университет, библиотека Бьярне Крёпелиена насчитывала около двух тысяч томов. Она включала как специальную, так и художественную литературу и была в своей области самой обширной в мире. Тур, мысленно уже взявший курс на Южный океан, набросился на эти книги и до своего отъезда успел прочесть большую их часть. Он так хорошо изучил этот предмет, что университет пригласил его читать лекции о Маркизских островах^{98}.

Бьярне Крёпелиен был виноторговцем; благодаря этому он и познакомился с отцом Тура — ведь они, в сущности, трудились в одной отрасли. Именно по рекомендации отца однажды осенью 1933 года Тур пришел к Крёпелиену, который жил в просторной квартире на улице Томле, неподалеку от площади Солли. В этой квартире и находилась знаменитая библиотека.

Сама комната, где хранились книги, была относительно невелика. Но она поражала! Все здесь было выдержано в английском стиле — словно по желанию настоящего аристократа. Книжные полки красного дерева занимали стены от пола до потолка, и Тур с почтением разглядывал кожаные переплеты редких изданий. Он, конечно же, не мог не заметить подборку Крёпелиена о мятеже на «Баунти». Особенно удивился, увидев книгу, которую капитан Блай сам выпустил в 1792 году, — в ней капитан делал попытку опровергнуть обвинения, предъявленные ему после возвращения в Лондон. Был в библиотеке Крёпелиена и настоящий раритет — единственный сохранившийся экземпляр первой книги, напечатанной на Таити. Это были псалмы, изданные миссионерами в 1818 году. Главным же сокровищем коллекции была полная подборка всех номеров рукописной газеты «Ле сурир» («Улыбка»), которую, живя на Таити, иллюстрировал Поль Гоген. У этой газеты было тридцать подписчиков^{99}.

Крёпелиен разрешил юноше приходить в библиотеку, когда ему заблагорассудится, и вскоре Тур стал проводить здесь, за старым письменным столом, времени больше, чем в зоологической лаборатории университета.

Крёпелиен разбогател на винной торговле в Кристиании. Дела у него шли хорошо, доходы росли. Однако под влиянием таких писателей, как шотландец Роберт Луис Стивенсон, француз Пьер Лоти, американец Уоррен Стоддард, он мечтал о большем, нежели богатство и спокойная жизнь. Он зачитывался их произведениями, в которых описывались южные моря; кончилось все тем, что однажды Крёпелиен собрал чемодан и отправился в путь. В 1917 году, через три года после начала Первой мировой войны, он стоял на палубе парохода «Палуна», проходившего под мостом Золотые Ворота. Пароход курсировал между Сан-Франциско и Новой Зеландией — это был один из немногих маршрутов, по которому во время войны можно было попасть на Таити.

Он с удовольствием закурил. Впереди ждали счастливые острова Кука и Бугенвиля, а за кормой — война и ужас^{100}.

Что ему было нужно, знал только сам Крёпелиен. Почти все знакомые отговаривали его от поездки — они были убеждены, что острова на юге Тихого океана населены каннибалами. Но, как говаривал Крёпелиен, кто не рискует — тот не пьет шампанского^{101}.

Проведя некоторое время в Папеэте, который ему показался слишком европейским и шумным, он постарался выбраться из города. И здесь с ним случилась романтическая история: под деревом манго он познакомился с Туиматой, шестнадцатилетней девушкой с грудью цвета меди. Она как раз вступила в возраст, когда, по обычаю таитянских женщин, должна была найти себе мужчину. В общем, Крёпелиен подвернулся весьма кстати. Туимата пригласила его пойти искупаться в небольшой речной заводи — и Бьярне Крёпелиен был околдован. Туимата не могла выговорить «Бьярне» и стала звать его Темехани. Ему тогда пошел двадцать восьмой год.

В Папеэте у Крёпелиена появился друг, ловец жемчуга, которому он рассказал о встрече с Туиматой. Ловец жемчуга внимательно посмотрел на него и сказал, что Бьярне, как и многие другие приехавшие на Таити, скоро утонет в мире туземцев. С каждым днем он будет замечать, что старая жизнь удаляется от него, пока совсем не поддастся влиянию туземцев и не решит остаться на Таити навсегда. Ловец жемчуга попросил друга хорошо подумать, прежде чем сжигать все мосты^{102}.

Крёпелиен ни о чем думать не захотел. Неподалеку от того места, где жила семья Туиматы, на косе, простиравшейся в океан, он снял дом и поселился в нем вместе с девушкой.

Оттуда он время от времени отправлялся в походы по острову и однажды оказался в долине Папеноо, где познакомился с местным вождем — высоким и сильным человеком по имени Терииероо а Терииерооитераи. Терииероо отлично говорил по-французски, он с интересом выслушал новости о войне в Европе. Вождь посчитал само собой разумеющимся, что Крёпелиен останется у него переночевать, и предоставил ему отличное помещение. После обильной трапезы они сидели на веранде и разговаривали — теперь уже, в основном, о жизни на Таити.

Терииероо понравился Крёпелиен. Наутро он посоветовал новому другу оставить дом на мысу, забрать с собой Туимату и перебраться в долину Папеноо. Здесь можно ловить рыбу и охотиться на диких свиней — в общем, жить жизнью обычного островитянина, за чем, собственно, Крёпелиен сюда и приехал. Терииероо пообещал предоставить ему в своей деревне отдельный дом.

Туимата сначала скептически восприняла идею о переезде. Для нее долина Папеноо была слишком далеко — дальше, чем она когда-либо бывала. Она не хотела уезжать из родных мест. Но когда она увидела, как сильно желает Темехани переселиться в Папеноо, согласилась. Чтобы Туимата не так сильно тосковала по своей семье, Бьярне разрешил ей взять с собой младшую сестру.

Жизнь под покровительством вождя Терииероо была для Крёпелиена простой и беззаботной. Постепенно он погружался в мир туземцев, как и предсказал ловец жемчуга, он решил «сложить свои паруса… <…> будучи уверенным, что находится среди лучших людей в мире»^{103}.

В один прекрасный день Бьярне Крёпелиен был усыновлен вождем Терииероо и получил его имя. По этому случаю в деревне состоялся праздник, завершившийся застольем, для которого жители деревни натащили в огромном количестве свиней, птиц, рыбу, кокосы, бананы и другие фрукты.

Вождь выступил с речью.

— Мы собрались здесь, чтобы отдать тебе все, что у нас есть, больше мы ничего не имеем, — начал он. — С этого времени бананы и кокосовые орехи в долине Папеноо станут твоими, как и рыба, и дикие свиньи в долине. Живи у нас со своей женщиной. Теперь ты не будешь белым чужестранцем среди нас, а твои дети станут нашими детьми, как и ты^{104}.

Свежеиспеченный Терииероо ответил словами благодарности. Он и в самом деле хотел навсегда остаться здесь со своей Туиматой. Но счастье длилось недолго. Одно из судов, причаливших в Папеэте, привезло на борту заразную болезнь.

Инфекция быстро распространялась по острову. Болезнь выкашивала целые деревни.

Когда весть об эпидемии достигла Папеноо, Туимата захотела быть рядом с родителями, братьями и сестрами. Бьярне Крёпелиен одолжил у Терииероо лошадь и повозку, и они отправились в путь.

Но едва они добрались до места, заболел отец Туиматы, и Крёпелиен решил ехать дальше — в город. Там вместе со знакомым аптекарем он организовал в бараке примитивный лазарет. Но вскоре аптекарь заразился и умер, и Крёпелиену пришлось бороться с эпидемией в одиночку. Трупы кучами валялись на улицах, хоронить их было негде, и Крёпелиен договорился с несколькими китайцами, которые вывозили их из города и сваливали в море на радость акулам. Местные жители приходили от этого в ужас, но Крёпелиен не знал, как решить эту проблему по-другому.

Однажды заболела и Туимата, помогавшая в лазарете.

— Ты должен обещать мне, Терииероо, — сказала она, назвав Крёпелиена новым именем, — ты должен мне обещать, что, когда я умру, ты не отдашь меня акулам, а похоронишь за домом и поставишь на могиле крест, слышишь, ты должен мне обещать!

Крёпелиен дал ей слово и сдержал его — когда Туимата умерла, он вырыл за домом могилу и поставил крест.

Это была испанка. В течение двух недель в 1918 году вымерла почти треть населения Таити.

После смерти Туиматы Крёпелиен нанялся на канадское судно, направлявшееся в Новую Зеландию. До отъезда он успел съездить в Папеноо, чтобы попрощаться. Вождь Терииероо уговаривал его остаться.

— Это ненадолго, — говорил он, — жизнь скоро станет прежней, и мы вместе пойдем охотиться на диких свиней.

Но Крёпелиен не выносил даже мысли оставаться на Таити без Туиматы.

Судно отправилось в путь. Крёпелиен стоял на корме и смотрел на косу, где он жил с Туиматой, — там он оставил свое сердце^{105}.

Он знал, что никогда больше не вернется на Таити. Но словно в память о таитянской жизни, с тех пор, как он снова ступил на норвежскую землю, Бьярне Крёпелиен начал собирать свою библиотеку. Он доставал книги у антикваров по всему миру и покупал их, не считаясь с ценой.

Его коллекция приобрела международное признание и получила название «Библиотека Крёпелиена»^{106}.

Три года, что Тур Хейердал провел на улице Томле, стали основополагающими для молодого ученого. Сам Хейердал ничуть не сомневался в том, что полученные в библиотеке Крёпелиена знания стали решающими в выборе его жизненного пути^{107}. Они, во всяком случае, способствовали тому, что он отправился на Фату-Хиву.

Терииероо а Терииерооитераи никогда не забывал Бьярне Крёпелиена, хотя с тех пор, как тот уехал, прошло девятнадцать лет. Привет, переданный от приемного сына Туром и Лив, нашел живой отклик в его душе. В честь Бьярне Терииероо назвал своего внука, который — вождь с удовлетворением отмечал это — ловко лазал по кокосовым пальмам. Теперь в его дом пришел другой человек из далекой страны Бьярне. Самое удивительное было в том, что этот человек разделял интересы Бьярне и с таким же усердием учился местным обычаям.

Когда Хейердал встретился с Терииероо, вождю было уже шестьдесят два года. Его род — род вождей — насчитывал несколько поколений, благодаря этому Терииероо пользовался особым уважением в традиционном таитянском обществе. Однако он не был чужд новому времени и поступил на службу французским колониальным властям — сначала стал почтовым служащим, а затем учителем. Позже его взяли на работу в административные органы, и в течение многих лет он возглавлял местную власть района Папеноо. В тот год, когда Хейердал приехал на Таити, Терииероо был назначен членом коллегиального органа, занимавшегося экономическими и финансовыми вопросами колонии.

Таким образом, вождь Терииероо пользовался авторитетом у обеих сторон — как у своих односельчан, так и у колониальной администрации Папеэте. Сам он одобрял далеко не всё, что принесли с собой французы, но смирился с их присутствием с истинно полинезийским спокойствием — что ж поделать, если так случилось? Впрочем, кое-что с появлением на островах французов изменилось к лучшему — например, полинезийцы обнаружили, что проще купить хлеб у булочника, чем добывать плоды хлебного дерева. Бьярне вождь Терииероо возил на повозке, запряженной лошадью, а Тура — по той же самой дороге — на автомобиле. Когда Тур спросил, почему он предпочел жить в душном доме из досок с железной крышей, а не в прохладной и хорошо проветриваемой хижине из пальмовых ветвей, Терииероо с удивлением посмотрел на него: Туру следовало понять, что вождь должен соответствовать цивилизации, поскольку та добралась и до Таити, — соседи считали бы его дикарем, если бы он по-прежнему жил в плетеной хижине^{108}. В общем, взаимодействие с Францией привело к некоторому прогрессу, без которого, несмотря на угрозу собственной культуре, вождь уже не хотел обходиться.

Это был прогресс, который Хейердал любил называть регрессом. При этом он видел, что Терииероо любит культуру своих предков и делает все возможное, чтобы сохранить ее. Планы Тура привели его в восторг. С блеском в глазах он сказал, что если бы был моложе, то отправился бы с ним на Маркизские острова, где много фруктов и никаких китайцев.

Терииероо не сомневался, что у Тура и Лив хватит воли и сил осуществить задуманное. В то же время он понимал, что они еще не готовы к своей миссии. Если они хотят отправиться в джунгли и жить, как первые люди, надо многому научиться. И Терииероо начал обучение.

В Хорншё под Лиллехаммером Тур и Лив пытались подготовить себя к жизни в джунглях. Они, например, ходили босыми, пробовали разжечь огонь с помощью двух палочек, — правда, безуспешно. На Таити под мудрым руководством Терииероо они постепенно поняли, как наивны были тогда. После сближения с ним они уже не жалели о том, что капитан Брандер задержался с отплытием.

Автомобиль и гофрированное железо не мешали единению Терииероо с природой. Навострив уши, Тур слушал его рассказы и учился таким образом практической зоологии и этнографии, узнавая много такого, о чем никогда не услышал бы в университете^{109}.

Терииероо находился под сильным влиянием религиозной философии^{110}. Он был глубоко верующим христианином. В самый первый день он спросил своих гостей, какую религию они исповедуют. Тур, отвергавший церковь и не чувствовавший принадлежности к какой-либо определенной конфессии, ответил уклончиво — дескать, в его стране большинство людей по рождению являются протестантами. Терииероо это очень обрадовало, так как и он сам был протестантом. После этого он не удержался и с плохо скрываемой гордостью рассказал, что большинство верующих на Таити — протестанты^{111}.

Однако, отрекшись от верований своих предков, Терииероо их не забыл. Он знал не только библейские рассказы о сотворении мира, но и таитянские — о боге Таароа, что в начале всего сущего плавал в мировом пространстве, укрывшись в раковину. Из своего тела он создал мир и свою дочь Хину. Однажды, когда она вышла на берег, Таароа оторвал лист от хлебного дерева, коснулся им Хины, и она забеременела. У нее родился сын Оро, и к нему должны были обращаться люди, чтобы говорить с Таароа. С тех пор люди строили каменные алтари везде, где они жили, и у каждого рода был свой алтарь, который они называли марае^{112}.

Именно эти алтари превратились теперь в церкви. Терииероо ходил в церковь со всей своей семьей каждое воскресенье, молясь Иисусу Христу вместо Оро. Тур присоединялся к нему. Он надевал белый костюм с галстуком и вместе с Терииероо возглавлял многочисленное семейство. За ними следовали жены — Фауфау и Лив в широкополых шляпах и викторианских платьях. Тур удивлялся, что полинезийцы не ходят в церковь в своей традиционной одежде. Тут, оказывается, сыграло свою роль мнение священника: парео выставляло напоказ слишком много открытого тела, и посему дети солнца, когда слушали слово Господа, вынуждены были одеваться по европейской моде конца XIX века.

О чем Тур думал во время этих церемоний (такое очень редко случались в его жизни), он никогда не говорил. Но ему нравилось пение псалмов в полинезийском приходе, «это само по себе было наградой за то, что он пришел туда»^{113}.

Хотя Туру не нравилось в церкви, он терпимо относился к тем, кто ходил туда и искал утешения у своего пастыря. Он не переносил священников — это чистая правда, но он никогда не позволял религии становиться между ним и другими людьми. Христианская вера Терииероо не составила для Тура никакой проблемы. Несмотря на разницу в возрасте в сорок лет, между ними возникла дружба.

Они оставались у Терииероо шесть недель, и за это короткое время вождь так же много стал значить для Тура, как в свое время для Бьярне. Он научил его практическим приемам — например, как охотиться на диких свиней или ловить пресноводных раков с помощью копья; кроме того, Терииероо воздействовал на Тура духовно. Французская культура, безусловно, повлияла на вождя. Но он сохранил полинезийскую идентичность, и именно это имело для Тура особое значение. Он видел в Терииероо символ людей всего мира, которые, где бы они ни жили, все были частью одного целого^{114}.

Туру и раньше доводилось общаться с людьми неевропейского происхождения. Но в Папеноо он, пожалуй, впервые испытал на собственном опыте, что между ним и местными жителями куда больше общего, чем различий^{115}. Полинезийцы не были дикарями, какими их представляли мыслители эпохи Просвещения, они отличались радушием, участливостью и терпимостью. То, как его и Лив приняли в семье Терииероо, оставило значительный след в сознании Тура. Книги Крёпелиена пробудили в нем интерес к Полинезии. Но именно вождь из долины Папеноо помог ему полюбить эти места.

Настал день, когда из Папеэте прибыл посыльный с известием, что капитан Брандер готов к отплытию. Новость вызвала суматоху в Папеноо. Дом Терииероо заполонили люди, принесшие свиней и кур, кокосы и плоды хлебного дерева, апельсины, манго и бананы. Балкон вождя украсили цветами.

Тур описал праздничную трапезу, устроенную в их честь:

«Люди пили и ели. Все разрешалось. Пальцы в суп и ноги на стол. Сахар на сало и курица в чае, и если у людей не находилось слов благодарности за угощение, это выражалось каким-нибудь другим образом… Все были сыты»^{116}.

Местные правила приличия не разрешали разговаривать во время еды. Но Терииероо нарушил это правило. Он захотел сказать речь.

С тех пор, как он впервые женился шестнадцатилетним юношей, он пережил много жен — у него уже было 29 детей, своих и приемных. Пристально посмотрев на Лив и Тура, он заявил, что хочет усыновить еще двоих.

Рядом с Туром за столом сидел священник, он был одет в шорты и смокинг. Но дал усыновленным новые имена сам Терииероо.

Лив и Тур были единственными голубоглазыми в Папеноо, и может быть, именно голубой цвет глаз стал определяющим при выборе их имени. «Голубое небо, — так назвал их вождь. — Тераи Матеата».

Тур стал братом Бьярне Крёпелиена, а Лив — его сестрой.

Прежде, чем они отправились на судно капитана Брандера, Терииероо протянул Туру письмо. Оно было адресовано протестантскому пастору на Фату-Хиве, которого звали Пакеекее.

— Передавай от меня привет, — сказал Терииероо, который познакомился с Пакеекее, когда тот учился на Таити. — Он хороший человек. Он поможет вам.

Пассажиры. Лив и Тур на борту шхуны «Тереора», на которой капитан Брандер курсировал между островами Французской Полинезии

Пакеекее не было на Фату-Хиве, когда Тур и Лив прибыли туда. Так, во всяком случае, сказал Иоане, когда они спросили его о пасторе. Но однажды Тур, пытаясь поймать рака в ручье под королевской террасой, увидел человека, кравшегося среди деревьев с копьем в руке. С гривой лохматых, торчащих в разные стороны волос он на первый взгляд был похож на убийцу. Прежде, чем Тур успел что-то сообразить, человек ударил копьем в воду. Когда он с улыбкой поднял его, на острие был надет рак.

Это и был пастор.

Он находился на другом конце острова, когда «Тереора» бросила якорь. А Иоане, не любивший Пакеекее, предпочел честно на вопрос Тура не отвечать.

Тур пригласил Пакеекее в бамбуковую хижину и показал ему письмо от Терииероо, в котором говорилось, что Тур и Лив не только его приемные дети, но и протестанты. Пакеекее раздумывать не стал. Он тут же решил устроить в честь Тура и Лив праздник в собственном доме и отвел себе для подготовки два дня.

Пиршество продолжалось трое суток. Гости ели свинину, кур и прочие местные деликатесы. Но происходило все совсем не так, как в Папеноо, где Терииероо приглашал за стол всю деревню. В доме Пакеекее за столом сидело только четверо.

Кроме пастора, Тура и Лив, приглашение получил местный житель Тиоти. Тур узнал его, худого и высокого, — Тиоти заходил к ним в один из дней, когда они еще только строили свой дом. У него болел зуб, а он слышал, что чемодан Тура полон всяких чудесных вещей, которые могут унять боль. Тур смочил ватный тампон в этиловом эфире и засунул его в рот насмерть испуганному пациенту. После нескольких примочек боль в поврежденном зубе, ко всеобщему удивлению, исчезла. Теперь Тиоти был рад отплатить за добро и вовсю старался, прислуживая за столом.

Движимые любопытством, остальные жители деревни собрались у дома. Что же там такое творится? Почему пастор Пакеекее пригласил эту странную пару к себе в гости?

Среди многих лиц Тур разглядел Иоане. Его поразило, как виновато тот прятал глаза.

Тиоти служил звонарем в протестантском приходе. Тур вспомнил триумфальные нотки в голосе Терииероо, когда тот говорил, что протестанты составляют большинство верующих на Таити. Он поинтересовался у пастора, сколько всего протестантов на Фату-Хиве. Пакеекее ответил без восторга, что их немного.

Постепенно выяснилось, что на самом деле их только двое: пастор и звонарь. Было еще двое, но один умер, а другой уехал на Таити. Поэтому-то застолье у Пакеекее оказалось столь немногочисленным — все прочие островитяне были католиками. В этом, по словам Пакеекее, виноват был католический священник отец Викторин. В борьбе за души туземцев он использовал рис и сахар.

Когда Тур и Лив прибыли на Фату-Хиву, никто не спросил об их религиозной принадлежности. Пригласив европейцев в гости, Пакеекее показал всей деревне, что они протестанты. Тур понял, что пастор поймал его и Лив в свои сети, — так или иначе, сложилась ситуация, которую они не в состоянии были контролировать^{117}.

И если, подружившись с Терииероо, они невольно оказались на стороне наиболее удачливой конфессии, то на Фату-Хиве все случилось наоборот. Еще больше, чем когда-либо, захотелось Туру уединиться в джунглях. Он с трудом дождался, пока пиршество у Пакеекее, наконец, закончилось, и они с Лив вернулись к себе в долину.

А пастор и звонарь направились в протестантскую церковь, представлявшую собой маленький плетеный домик рядом с домом пастора, — наступало время воскресной службы. Колокола в церкви не было, поэтому, зазывая на службу, Тиоти дул в конкули[17]. Звуки разносились по всей деревне, но никто не спешил присоединиться к пастору и звонарю.

Католический приход собирался в стоявшем на берегу белом доме с железной крышей, которую венчал шпиль. В дни, когда Тур и Лив обживались на острове, отец Викторин отсутствовал — он утешал души на соседних островах, и поэтому в церкви Девы Марии было тихо, как в могиле.

Пакеекее. Протестантский пастор, которому так и не удалось обратить в свою веру никого из католиков Фату-Хивы. Он обрадовался, когда вдруг на острове появились Лив и Тур из протестантской Норвегии

Тиоти. Протестантский звонарь, единственный настоящий друг Тура и Лив на Фату-Хиве

Стоило священнику отлучиться, как его прихожане переставали воспринимать христианского Бога всерьез, а заодно и выполнять наказ падре держаться подальше от еретика Пакеекее и его звонаря. Таким образом, их совсем не беспокоило, к какой конфессии принадлежат Тур и Лив. Это немного удивляло Тура, поскольку главным вопросом, к примеру, для Терииероо был именно вопрос веры, — и вообще полинезийцы, в отличие от европейцев, религией интересовались больше, чем политикой^{118}.

Чувство, что Пакеекее перехитрил их, вскоре прошло. Теперь, когда бамбуковая хижина была готова, и они научились добывать себе пищу и поддерживать огонь, Тур всерьез посвятил себя научной работе. Вооружившись сачком и наполнив рюкзак ватой, формалином и прочими предметами, необходимыми для консервации образцов, он отправлялся на охоту за насекомыми и пресмыкающимися.

Под камнями, на листьях, пнях и в воздухе он ловил жуков и пауков, мух и бабочек. Он не мог оторвать глаз от улиток всех цветов радуги, ползавших с домиками на спинах. Он восхищался красотой водившейся здесь маленькой фруктовой крысы, покрытой белым мехом. Из своей хижины он наблюдал, как эти проворные животные снуют по апельсиновым деревьям. Поймать их было очень непросто. Однако Тур сумел соорудить эффективную ловушку с помощью коробки, которую ему дал Греле.

Из теплокровных животных на полинезийских островах изначально были только птицы. Фруктовая крыса появилась здесь вместе с переселенцами, которые привезли ее, в сущности, в качестве домашнего животного, поскольку ценили ее вкусное мясо^{119}. Таким же образом появились на Фату-Хиве свиньи и собаки, что в изобилии бродили по острову, когда первые европейские корабли подошли к берегу^{120}. Но пауки, жуки и мириады различных улиток — откуда взялись они? Как можно вообще объяснить наличие фауны на островах, созданных подводными вулканами, которые поднимались на поверхность раскаленными и стерильными, без всякого намека на семена или личинки? И как вообще здесь, в полной изоляции, могла развиться жизнь? В геологическом отношении острова считались молодыми — они никогда не были частью континента, ближайшая суша находилась за тысячи километров отсюда.

На эти вопросы и хотел ответить Тур Хейердал, идя по стопам Чарльза Дарвина. Он собирался подготовить материал для докторской диссертации.

Докторская диссертация, однако, предполагала одно обязательное обстоятельство, а именно, что однажды он соберет свои материалы и отправится домой, в Норвегию. Но разве таковы были их планы? Разве не решили они с Лив вернуться обратно к природе насовсем? Разве не потому Тур был в таком восторге от Лив тогда в Ставерне, когда она сказала, что, если уж решаться на что-то, то делать это следует всерьез? Они еще совсем мало пробыли на Фату-Хиве, и пока не случилось ничего такого, что заставило бы их изменить планы, — скорее, наоборот, с каждым новым днем они чувствовали себя в этом раю все счастливее. Туру и Лив нравилось их бамбуковое жилище, украшенное черепашьими панцирями и гибискусом. Они купались в Источнике Королевы и «ощущали, как здорово выйти из купальни и встать на шелковый мох и согретые солнцем камни»^{121}. Контакт с природой был абсолютным, они это чувствовали обнаженной кожей — и как здорово было сбросить одежду!

К тому же у этих современных Адама и Евы пока не было никакого запретного плода.

Тур Хейердал верил, что образование может дать ему очень многое, когда осенью 1933 года записался на лекции в зоологическую лабораторию, как в то время назывался зоологический факультет. Когда он поднялся по высокой лестнице Домус Медиа[18] и открыл тяжелую дубовую дверь, то ожидал увидеть чучела животных и заспиртованные органы. К своему удивлению, первое, что он увидел, был человеческий скелет, известный у студентов под именем Ульсен^{122}. С латинскими названиями, надписанными на костях и черепе, Ульсен был призван подчеркнуть, что зоология охватывает и изучение человека, поскольку с биологической точки зрения он находится на высшей ступени развития животного мира и поэтому к животным ближе, чем к ангелам.

Пройдя дальше внутрь, Тур встретился с профессором Кристине Бонневи. С лорнетом, который она то и дело подносила к глазам, Бонневи выглядела старовато, но Тур понадеялся, что «она окажется более приятной на слух, чем на глаз»^{123}.

Профессор спросила, почему он выбрал зоологию. Тур ответил, что животные его интересуют с детства. Он хотел стать путешественником и открывать новые виды^{124}.

Сказано было честно, однако неудивительно, что профессор восприняла такое объяснение с недоверием. Бонневи поприветствовала Тура в качестве студента, но предупредила, что с образованием зоолога трудно будет найти приемлемую работу, если, конечно, он не захочет преподавать в высшей школе^{125}.

Как и мать Тура Хейердала, Кристине Бонневи происходила из известной в Тронхейме семьи. Они были ровесницами, и так вышло, что Алисон довольно давно заинтересовалась работами Бонневи. Это объяснялось не только тем, что Бонневи больше верила Дарвину, чем Библии, но так же и тем, что она отстаивала в обществе права женщин. Когда она в 1906 году защитила докторскую диссертацию, женщины в Норвегии не имели ни избирательного права, ни права на профессию. Поэтому профессорская кафедра для одаренной исследовательницы была закрыта. Однако под давлением возмущенных коллег с ее факультета стортинг в 1912 году принял закон, отменявший запрет на профессию, и Кристине Бонневи получила профессорское звание.

Она посвятила свои исследования изучению морской фауны, написала труды об улитках и оболочниках. Постепенно ее стали интересовать вопросы человеческой наследственности. В 1916 году вместе с тремя другими профессорами она выступила инициатором основания института генетики^{126}. В то время, когда Бонневи стала научным руководителем Тура, она все еще остро интересовалась вопросами наследственности. Это подразумевало, что в основном она изучала жизнь под микроскопом. Но Хейердал мечтал не об этом. Он хотел изучать жизнь невооруженным глазом — так, как это делал Ула Бьорнеби в диких окрестностях Хорншё.

Но избежать работы с микроскопом ему не удалось — изучение строения стенок кишечника и структуры коры головного мозга входили в обязательную программу. Однажды его посадили считать волоски на спинках мух-дрозофил, чтобы подтвердить законы наследственности Менделя, и казалось, этим волоскам не будет конца. Его товарищ по учебе не выдержал, открыл окно и выпустил всех своих дрозофил, объяснив это тем, что законы наследственности Менделя уже известны и они зря теряют время, сидя здесь и пытаясь открыть их снова. В глубине сердца Тур полностью был с ним согласен; если бы у него не было возможности отвести душу в библиотеке Крёпелиена, он бы давно сошел с ума от скуки.

Своему другу Арнольду Якоби он сказал, что изучение зоологии оказалось сплошным разочарованием^{127}. Тур понимал, что резекции и микроскопия необходимы для понимания строения и жизнедеятельности организмов. Но считал, что эти занятия занимают слишком большое место в учебе, а на специализацию времени остается совсем мало. Он осознавал важность изучения отдельных деталей строения животных и насекомых, но у него, например, никак не укладывалось в голове, как можно написать кандидатскую диссертацию по такой странной теме, как «цветовая структура трихофитии у пернатых»^{128}. Ему больше хотелось изучать поведение животных, их образ жизни и ареалы их обитания. Поэтому он считал, что бинокль как инструмент обязательно должен соседствовать с микроскопом^{129}.

Несмотря на недостатки преподавания, Тур тем не менее вгрызался в учебу. Зоология была нужна ему для осуществления своего грандиозного плана.

Во-первых, он не хотел пугать родителей тем, что навсегда уезжает на тихоокеанский остров. Следовательно, ему была нужна уважительная причина, чтобы отправиться в такое путешествие, а что могло быть в таком случае лучше экспедиции для сбора материала для докторской диссертации?

Во-вторых, если попытка вернуться к природе «вопреки всем ожиданиям»^{130} окажется безуспешной, у него будет диссертация, которой он займется по возвращении. А подготовка диссертации, в свою очередь, требовала серьезного подхода к сбору коллекций. Для сбора же коллекций потребовалось научное оборудование, и, таким образом, ему пришлось забыть о своем намерении обойтись без оборудования. Хотя Тур и намеревался покинуть цивилизацию, он в то же время вынужден был прихватить с собой ее кусочек.

Частью этого «кусочка» стали также фотоаппарат, пишущая машинка, копировальная бумага, карандаши и блокноты. Но никаких книг он с собой не взял^{131}.

Со временем, вдобавок к Бонневи, у Тура появился еще один научный руководитель — профессор Ялмар Брок. Он также интересовался морской фауной и был экспертом по коралловым животным. Когда оба профессора поняли серьезность амбиций Хейердала и его желание сочетать в будущем экспедиционную и научную деятельность, они посоветовали ему заняться еще и географией. Тур не заставил себя уговаривать, это был предмет, который — в том, что касается Полинезии, — он с успехом мог изучать благодаря книгам Крёпелиена. Изучение географии Тихого океана помогло ему найти место, где им с Лив предстояло начать новую жизнь.

В программу обучения входила также «математическая география». Тур Хейердал не любил учебники, но нельзя не признать очевидное — именно учебникам он обязан пониманию того, что же все-таки представляет собой Тихий океан, покрывающий почти половину планеты и соединяющий берега Юго-Восточной Азии и Южной Америки, лежащие, если так можно выразиться, на противоположных сторонах земного шара. Все морские маршруты, проложенные по так называемому большому кругу от Филиппин до Перу, почти не отличались по длине, и поэтому путь через Тихий океан вдоль экватора не был короче пути через Аляскинский залив.

Но, признаться, большие круги и морские маршруты занимали Тура во время учебы в университете постольку поскольку. Задолго до Фату-Хивы его заинтересовало совсем другое — как сформировался животный мир Полинезии и кем были полинезийцы, откуда они приплыли на острова и как смогли преодолеть гигантское расстояние по океану? Этими вопросами задавались и в книгах из библиотеки Крёпелиена.

Бонневи считала, что, изучая улиток, можно найти ответ на вопрос, как появилась и развивалась потом жизнь на Маркизских островах. На улиток, по ее мнению, и должен был Хейердал в первую очередь обратить свое внимание. Улитки жили колониями, разделенные друг от друга значительными расстояниями, и следовало выяснить, как эти факторы влияют на происхождение видов и вариаций внутри видов? Имеет ли, к примеру, значение высота над уровнем моря? Отличаются ли улитки, живущие на дне долины, от тех, что живут в горах?

Профессор Бонневи сформулировала Хейердалу нелегкое задание. Острова были мало изучены, что значительно ограничивало возможность использования трудов других ученых. Расстояния и отсутствие средств коммуникации не позволяли держать связь с руководителями из Осло. И хотя Лив последовала за мужем на Фату-Хиву и готова была помогать ему во всем, научные исследования целиком ложились на самого Тура.

В поисках ответов он должен был прибегнуть к сравнительному анализу — научному методу, связанному с приложением больших усилий и значительной тратой времени. Этот метод требовал, чтобы Тур, собирая материалы, то и дело перемещался из долины в долину по непроходимым джунглям и был готов, если ситуация потребует, к поездкам на другие острова архипелага. После этих экспедиций ему предстояла кропотливая работа по сравнению находок, и только потом, после тщательного анализа, можно было делать выводы. Только таким образом его докторская диссертация могла приобрести настоящее научное значение и превратиться для самого Хейердала в сдачу экзамена на владение основополагающими научными методами, а в более глубоком смысле — на понимание им сущности науки.

Но, увы, Тур не любил считать волоски у мух-дрозофил. Многие делали это до него, и результат уже известен, — какой тогда в этом смысл? Любой преподаватель, конечно, скажет, что это необходимая часть обучения научной методике. Но хотя Хейердалу в дальнейшем и могло потребоваться знание методик для более глубокого исследования добытого материала, ему не хватало терпения, необходимого для их кропотливого изучения. Есть ли смысл считать улиток? Пусть даже до него никто этого на Фату-Хиве не делал.

Профессор Брок высказал идею, что, кроме улиток, ему было бы полезно изучать домашних животных, привезённых европейцами. Когда целые деревни вымирали во время эпидемий, лошади, коровы, козы, кошки и собаки разбегались по лесам и превращались в диких животных. Нечасто ученым предоставлялась такая уникальная возможность — узнать, как изменились одомашненные животные, вновь попав в условия, бывшие когда-то их естественной средой обитания.

Хейердал слушал. Возможно, изучать одичавших лошадей интересно. Но что это даст для науки? И потом: он хотел следовать по пути Дарвина. Английский естествоиспытатель, прибыв на Галапагосские острова, изучал черепах и вьюрков. Он определил, что у вьюрков при сохранении общих признаков вида развивались различные формы и размеры клюва, что помогало им легче приспосабливаться к новым видам пищи, и в результате уменьшить внутривидовую конкуренцию. Нечто похожее он обнаружил и у черепах. Чтобы максимально использовать ресурсы растительной пищи на засушливых островах, среди них постепенно появились особи с длинными или короткими шеями в зависимости от того, где они добывали себе пищу — на кустах и нижних ветвях деревьев или на поверхности земли. Перед Хейердалом возник вопрос — сможет ли он найти подобные мутации у улиток на Фату-Хиве, или — как бы сформулировал это Дарвин — была ли борьба за существование среди улиток настолько жестокой, что им пришлось изменяться ради выживания?

Важную роль в жизни Тура Хейердала сыграли Ула Бьорнеби и Бьярне Крёпелиен. Не менее серьезное влияние на него оказала Кристине Бонневи, встреча с которой стала значимым событием в его жизни^{132}. Тур чувствовал себя перед ними в неоплатном долгу. Но он не знал, удастся ли этот долг вернуть: когда они с Лив снежным рождественским днем 1936 года сели на поезд, а Арнольд Якоби стоял на перроне и махал им вслед, сын пивовара сомневался, что ему доведется увидеть их снова.

«Разочарование в изучении зоологии, дискомфорт, ощущаемый им в большом городе, неопределенное будущее для нас, бывших в то время молодыми, укрепили его недоверие к новым временам, — писал Арнольд Якоби. — Затем в мире произошло несколько серьезных потрясений, в том числе гражданская война в Испании. Большинство из нас, кто слышал о Первой мировой войне, считали ее уникальным событием, которое никогда больше не повторится. Тур, напротив, настаивал на том, что мир болен и эта болезнь скоро вновь проявит себя болезненным нарывом, который Должен прорваться новой войной, гораздо более серьезной и опасной, чем войны, когда-либо случавшиеся прежде. <…> Тур не хотел участвовать ни в какой войне. Он хотел убежать»^{133}.

На королевской террасе никто не спрашивал о новостях — ни о гражданской войне в Испании, ни о ситуации в Германии. Борьба между испанскими правительственными войсками и мятежниками Франко к тому моменту, когда молодые супруги покинули Норвегию, длилась уже полгода. Газеты широко освещали ход этой войны, и родители молодоженов всерьез опасались, что в Гибралтаре их судно подвергнется торпедной атаке^{134}. Тур боялся другого: вся Европа говорила об оружии, и рано или поздно должно было случиться непоправимое^{135}. Современные люди, которых он презирал и от которых хотел убежать, ничему не научились в окопной войне и битвах под Верденом и на Сомме; гибель сотен тысяч солдат ничего не изменила в мире. Напротив, эти современные люди изобретали все новые виды вооружений и изощренные способы убийства друг друга. Мир действительно изменился со времен Аристотеля, но сделались ли люди умнее? Ни в коем случае! И когда, например, утверждали, что человек, печатающий на пишущей машинке, имеет более развитый мозг, нежели крестьянин, идущий за примитивным плугом, Хейердал воспринимал это как бесстыдную фальсификацию идей Дарвина. Равно глупо было бы утверждать, что действия солдата с автоматом более этичны, чем действия воина, имевшего в своем распоряжении лишь пращу^{136}.

Сложные процессы, идущие в мире, способствовали политизации общества. Хейердал достиг совершеннолетия в период социального беспокойства и массовой безработицы, слабой власти и экономического хаоса. Последствия краха на Уолл-стрит в 1929 году, когда он учился в гимназии, сказались и на повседневной жизни в Норвегии, а в 1931 году страна пережила острейший период классовой борьбы, символом которого стало восстание в Менстаде. Буржуазные партии тщетно пытались стереть с лица земли растущее и крепнущее с каждым годом рабочее движение — несмотря на большинство в стортинге, их влияние на исполнительную власть становилось все слабее и слабее. Европа тоже переживала изменения. В тот год, когда Тур окончил гимназию, в Германии пришел к власти Адольф Гитлер.

В 1935 году Тур вместе с отцом отправился в Берлин; эта поездка была своеобразным этапом в его обучении. В столице Германии они посетили Этнографический музей, где отдельной экспозицией были представлены предметы полинезийского быта. В адресованной матери открытке Тур описал немецкую столицу как «ужасный большой город, но в отношении музеев и коллекций — рай! Сегодня был в огромной оранжерее, где растут кокосовые и банановые пальмы, тропические цветы и огромные папоротники». Во время поездки он увидел Германию, где уже укрепился нацизм, но с удивлением констатировал: «на одном из больших представлений, что я видел, здешний режим абсолютно открыто высмеивали». Но самое любопытное, связанное с этой поездкой, случилось уже после возвращения в Осло. Тур получил письмо от человека, которого он называл «главным антропологом Гитлера»^{137}, — профессора Ганса Гюнтера. Антрополог интересовался, не мог бы Хейердал привезти ему несколько черепов с Маркизских островов, коль скоро он все равно туда отправляется. Гюнтер предположил, что полинезийцы могут принадлежать к арийской расе, и поэтому хотел более детально изучить строение их черепов^{138}. О черепах полинезийцев Хейердала просил также университет Осло, и Тур решил выполнить эти просьбы, если представится возможность.

Непохоже, что драматические события как в Норвегии, так и во всем мире, сформировали у юного Хейердала интерес к политике. Он, конечно, обсуждал те явления в обществе, которые ему не нравились, и высказывал свое мнение по разным вопросам, но в разгоравшейся политической борьбе он не поддерживал ни одного направления, или лучше сказать, не придерживался какой-либо идеологии. Он не имел представления о том, как следует усовершенствовать общество. Кризисные ситуации как дома, так и за границей он воспринимал не как что-то, с чем нужно бороться, но как признаки болезни, которую все равно не остановить. Люди не хотели ничему учиться; отсутствие этого качества дети Земли, к разочарованию Хейердала, демонстрировали еще с древних времен. Поэтому он видел только один путь к счастью: люди должны вернуться к истокам и начать все сначала. Именно так он сам и собирался поступить.

В один из дней после того, как Тур и Лив уже обустроили свое жилище, на королевской террасе вдруг появился Тиоти. С того длительного обеда у Пакеекее он пытался подружиться с этой странной парочкой, что поселилась на острове, но не в деревне, как это было принято у приезжих, а в уединении, да еще и в джунглях. Тиоти показывал им окрестности и не мог не заметить особого интереса Тура ко всему живому: к улиткам на земле, птицам на деревьях или рыбам в океане. Теперь он появился с известием, что обнаружил кое-что особенное, что, по его мнению, должно было привлечь интерес Хейердала. Двое деревенских сообщили ему, что нашли в джунглях и а те кеа и готовы показать это место Туру за определенное вознаграждение.

Что за и а те кеа? Тур не понял, о чем говорит Тиоти. При самой первой встрече с Вилли Греле Тур попросил префекта помочь ему составить элементарный разговорник с такими словами, как «да», «нет», «ты», «я». С тех пор он тщательно записывал новые слова и выражения в маленькую книжечку. В том, что говорил Тиоти, он узнал слово «рыба» — но что за рыба? Тиоти, пытаясь объяснить, нарисовал рыбу на плоском камне и прижал к этому камню руку Тура. Рыба и камень. Возможно, он имел в виду ископаемое? На острове, образованном из вулканической лавы? Нет, этого Тур не мог себе представить. Но надо было проверить. Они взяли мачете и пошли, пробиваясь сквозь джунгли.

После долгого пути, вымокнув под тропическим дождем, они, наконец, пришли к двум каменным выступам, покрытым кофейными кустами. Туземец указал на один из них, и Тур увидел вырезанную на камне рыбу двухметровой длины.

Рыба на камне. Находка этого наскального рисунка стала одним из важнейших событий в жизни Тура Хейердала

Это было не ископаемое. Это был наскальный рисунок. Рыба, выбитая в камне. Каменная рыба.

Тур был поражен. Насколько он знал, это был первый наскальный рисунок, найденный на Фату-Хиве, да и во всей Полинезии. Тут же возник вопрос: кто? Кто и когда сделал этот рисунок?

Тур принялся размышлять. Этой каменной рыбе, должно быть, несколько сотен лет, прошедших «с тех времен, когда на Маркизах царила неизвестная культура». Культура, созданная людьми, о которых никто ничего не знал: кем они были, откуда пришли — «неразгаданная загадка для науки». Но в любом случае эти люди представляли «одну из ветвей того неизвестного народа, что когда-то воздвиг удивительные каменные головы на острове Пасхи»^{139}. Семьсот лет назад это племя вымерло после того, как другой, более воинственный народ явился с моря и оттеснил его в сухие и малоплодородные горные районы. Этим новым народом и были полинезийцы; их потомки теперь живут на островах, они и показали Туру рыбу, вырезанную на камне. Но вопросы на этом не иссякли, ведь полинезийцы, как и их предшественники, тоже представляли собой неразгаданную загадку. Многие пытались ее разрешить, но Тур констатировал, что никто не знал, «откуда они приплыли в своих лодках по бесконечному океану»^{140}.

Рыба была не одна. Ее окружало множество удивительных рисунков и фигурок, также изящно вырезанных на каменном выступе.

Тур попросил туземцев очистить пространство вокруг камня от кустарников и дерна, и оказалось, что здесь имеется еще один камень, покрытый «примитивными рисунками мужчин и женщин, а также черточками, которых мы не понимали»^{141}.

Туземцы испугались и стали шептать про себя:

— Тики, менуи тики.

Боги, множество богов.

Хотя Тиоти и двое его друзей обратились в христианство, это, однако, не спасло их от страха при виде чужих богов, вдруг появившихся перед ними, — им показалось, что творение рук дьявола.

С деревьев все еще капало после дождя. Тур хорошенько рассмотрел фигурки и увидел, что среди человекоподобных существ там были «черепахи, маски богов и огромные, пристально смотрящие глаза». И еще там был рисунок, который он не мог разобрать: «Что это было — сороконожка, рак или корабль с рядами весел?»^{142}

Возвратившись в бамбуковую хижину, Тур и Лив, усталые прилегли на кровать и стали говорить о том, что увидели — о рыбе на камне и других фигурках, и о «вымершем народе, что когда-то правил островами здесь и к югу, вплоть до острова Пасхи»^{143}. Тур размышлял и о том, кто были те люди, что пришли позже и вытеснили первых поселенцев.

Он полагал, что первые поселенцы были «белокожие, высокого роста, с прямыми волосами» и поэтому имели «почти нордическую внешность». Некоторые представители «этой древней чистой расы были блондинами». В таком случае, размышлял он дальше, они, должно быть, потомки «древних викингов, этих лучших в мире мореплавателей»^{144}. Но откуда же они тогда пришли? Как говорится, голова есть, но где же хвост?

За время своего недолгого пребывания на Фату-Хиве Тур почти каждый день видел следы древних культур: плато, стены, террасы — а теперь вот рыбу и другие наскальные рисунки вокруг нее. Чего тут, наверное, только нет среди деревьев — стоит только поискать?

В этот вечер он дал всему этому такое определение: «Фату-Хива — остров, обойденный наукой»^{145}.

Художник. Тур хорошо рисовал. Здесь — его юмористическая версия наскальных рисунков с Фату-Хивы

После этого Хейердалу совершенно расхотелось думать о проблемах улиток, которыми его озадачила профессор Бонневи. Все его мысли занимала встреча с каменной рыбой. На террасах островитяне строили жилища и разводили фруктовые деревья. А рыбу и другие наскальные рисунки они оставили, чтобы передать свои взгляды на окружающий мир. «Тики, Тики», — шептали Тиоти и его товарищи-полинезийцы при виде рисунков. Были ли скрыты в них религиозные символы?

В последующее время Тур уже не занимался изучением улиток и жуков в пробирках и банках. Вместо этого он принялся искать то, что могло бы рассказать о культурах, когда-то существовавших на острове. Он постоянно находил древние предметы — разные инструменты из ракушек и маленькие каменные фигурки. С помощью «хитрости и богатого вознаграждения» он смог заполучить себе «гротескные изображения богов из черного и кроваво-красного камня», деревянные чаши и «украшения из зубов и человеческих костей»^{146}. К коллекции со временем добавились целые костюмы, сотканные из человеческих волос и волокон кокосовой пальмы, и королевские короны, вырезанные из панциря черепахи^{147}.

Движимый своим новым увлечением и заодно выполняя просьбу университетов из Осло и Берлина, он попытался добыть черепа жителей острова и в конце концов узнал, что их следует искать на месте давным-давно заброшенного капища. Чтобы попасть туда, Туру и Лив нужно было пройти через деревню, где за ними, к большому неудовольствию Тура, увязался один из местных жителей^{148}. Придя на место, они увидели за стеной несколько сотен кораллово-белых черепов. Тур не смог удержаться, чтобы не сравнить открывшуюся картину с инкубатором для страусиных яиц^{149}.

Местный житель, которого, как Тур понял, деревенские послали в качестве шпиона^{150}, следил за каждым их шагом. Когда Тур поднял один из черепов, чтобы внимательнее рассмотреть его, туземец выбежал вперед и, как мог, показал им, что смотреть можно, сколько угодно, но ни в коем случае нельзя брать черепа с собой.

Тур понимал, какую научную ценность представляют эти черепа, и какой восторг они вызовут у ученых. Здесь кости все равно рано или поздно сгниют, и он решил нарушить табу туземцев. Он оставил Лив сидеть на месте, а сам пошел дальше. Шпион побежал за ним, и, пока Тур водил его за нос, Лив наполнила черепами мешок. Создавалось полное впечатление, что в мешке лежат кокосовые орехи, и он не вызвал у туземца никаких подозрений. Так Туру удалось украсть несколько черепов. Он удачно сыграл на предубеждении туземцев против женщин — они были способны лишь готовить еду и отдаваться мужчинам, и кто мог предположить, что они способны еще и красть черепа?

Черепа. Тур пообещал немецкому профессору Гансу Гюнтеру черепа из Полинезии. Вместе с Лив он украл несколько штук со старого кладбища на Фату-Хиве

Учась на зоологическом факультете, Тур получил некоторые навыки распознавания черепов. Те, что удалось добыть Лив, довольно сильно различались по размерам, и это, по мнению Тура, подтверждало теорию, с которой соглашались многие ученые: «До появления европейцев в Полинезии жили люди разных типов»^{151}.

Тур Хейердал собирался писать докторскую диссертацию о том, как в Полинезии появились животные и насекомые. Но со временем, под влиянием новых впечатлений, он пришел к выводу, что «никакой другой вид не интересен так, как человек»^{152}. Первоначальный план докторской, таким образом, был отклонен еще до того, как началась работа по существу. Хейердалу уже не хотелось быть экспертом по тихоокеанской фауне. Он хотел стать экспертом по тихоокеанским народам.

Он больше не хотел быть биологом. Он будет антропологом.

Встречи с Улой Бьорнеби в горном лесу, с Лив на школьном вечере, с Бьярне Крёпелиеном в библиотеке, с Кристине Бонневи в университете и Терииероо в долине Папеноо — все они были решающими в жизни Тура.

Такой стала и его встреча с рыбой на камне.

Обретенный рай. Лив и Тур купаются в Источнике Королевы рядом с бамбуковой хижиной на Королевской террасе

Они жили теперь в красоте, как и мечтали. Зеленые и плодородные джунгли, голубое небо и чистая вода в источнике. Ручей приносил течением кроваво-красные цветы гибискуса, солнечные лучи, попадая на капли росы на ветках папоротника и листьях, превращали их в сверкающие драгоценные камни. Над головой у них при постоянном пассате качались кроны пальм — как охлаждающее опахало.

И еще они жили в уединении. Только Тиоти время от времени приносил им рыбу, а других людей они не видели иногда по нескольку недель.

Тур был счастлив. У него все получилось. Он уехал от всего, что имел, и из ничего создал все. Хочет ли он когда-нибудь вернуться обратно? Нет!

У него, кроме того, была Лив. Они обнаженными бегали вокруг своего жилья, играя в перволюдей из библейской истории сотворения мира, они прыгали, не разжимая жарких объятий в Источник Королевы.

Они были похожи друг на друга — оба рассудительные по характеру, они умели сдерживать себя. Конечно, они могли спорить, конечно, время от времени между ними возникали разногласия, но они никогда не ссорились^{153}. У них ведь было общее дело. Тур и Лив бросили вызов условностям, и это заставляло как можно бережнее относиться друг к другу.

Их выбор требовал мужества, затем на первый план вышли воля и способность преодолевать любые разочарования. Тур излучал такую уверенность, будто был наделен безграничной силой. И он целиком полагался на Лив, которая в ибсеновском духе сказала ему, что, если она поедет с ним, все должно делаться всерьез.

Шел 1936 год. В то время молодежь не ездила по свету, как сейчас. Пик экономического кризиса, правда, уже прошел, но в Норвегии не текли молочные реки с кисельными берегами. Многие с трудом сводили концы с концами, и молодежи, как и остальной части населения, надо было работать, чтобы добиться сносных условий существования. В этом плане Туру повезло. У него был богатый отец. Кроме того, у него была любимая девушка, которая разделила его устремления. Но невероятные идеи невозможно приобрести за деньги, любовь к женщине сама по себе не может породить страсть к познанию. Тур был удивительным человеком — иначе он сидел бы дома.

В то время считалось странным, но вполне допустимым, что молодой человек захотел поселиться на острове в Тихом океане. Сыновья богатых родителей всегда делали все, что им заблагорассудится.

С Лив дело обстояло иначе. Она выросла в буржуазном доме, где четко оговаривалось, что прилично делать девушке. Для ее родителей в самой мысли отправиться на тихоокеанский остров еще до того, как она достигнет совершеннолетия, было нечто потрясающее вековые устои.

Путешествие в далекую Полинезию, разумеется, было достаточно опасным. Но, в отличие от Тура, от Лив потребовалось проявить и мужество совсем иного рода, чтобы присоединиться к мужу в его выборе. У нее, конечно, были сомнения, но она решительно приняла вызов. Она перешагнула не только через мнение своих родителей, но пренебрегла общественными нормами, предписывающими, как должна себя вести женщина.

Понимал ли Тур, чего это стоило?

Он восхищался ее мужеством, когда они стояли на пляже, впервые ступив на Фату-Хиву. Но каким мужеством? Что она осмелилась отправиться на остров или что она осмелилась вырваться из дома?

Тур вырос в такое время, когда местом женщины считался дом. Если мальчики обучались ремеслу или шли в гимназию, то девочки учились в школе для домохозяек. Мужчина должен был обеспечивать жену и детей, поэтому его воля и властвовала в семье. Соответственно за ним закреплялось право на инициативу, а женщине оставалось лишь следовать за ним. Ей надлежало помогать мужчине и поддерживать его во всех начинаниях.

Когда Лив отправилась с Туром на Фату-Хиву, она сделала это добровольно. Она могла бы остаться дома, как однажды, под влиянием отца, уже, казалось бы, твердо решила. Но в идеях Тура было нечто, перед чем невозможно было устоять. В сущности, Лив поняла, что поедет с Туром, прежде, чем он услышал от нее «да».

Она многим пожертвовала — бросила учебу на экономиста и, следовательно, отказалась от образования, доступного немногим женщинам. От Тура никаких жертв не потребовалось, и трудно сказать, понимал ли он, на что ради их союза пошла Лив. Если быть честным, он всегда удивлялся, как она может изучать такой неинтересный и скучный предмет, как экономика. То, что Лив бросила университет, ничего особенного для него не значило — ведь он сам от изучения экономики мог отказаться совершенно безболезненно.

Но Туру отказываться ни от чего не пришлось. В Норвегии его тыл обеспечивали два профессора, и если бы дела в Полинезии не пошли, ему не составило бы труда вернуться к научной карьере.

Фату-Хива была проектом Тура. Он никогда без личной заинтересованности не отправился бы туда и почти наверняка не поехал бы из-за Лив, но при этом ему было ясно, что без женщины у него ничего не получится. Он, подобно Адаму, не мог жить без женщины и потому так упорно искал ту, на которую сможет опереться. Когда Тур получил письмо, в котором Лив отказывала ему, ссылаясь именно на учебу, он в отчаянье бросился навстречу снежной буре. Там, в горах Довре, он, по собственному мнению, почувствовал себя мужчиной. Но там же Тур понял и другое: человек, когда он один, слаб.

При главенствующей тогда морали и в силу своего воспитания для Тура и Лив было немыслимым начать совместную жизнь, не поженившись. Свадьба была одним из условий, без выполнения которых невозможно было получить разрешение на поездку. Когда они отправились в путь, у них не было никакого опыта в трудном искусстве совместной жизни, кроме пребывания в Хорншё под присмотром Алисон. На Фату-Хиве они сразу оказались в почти полной изоляции. Повлияли ли трудные будни на их взаимоотношения? О чем они говорили в своей бамбуковой хижине? Неужели красота так их околдовала, что они точно решили не возвращаться домой? Что думали они по поводу будущего, когда оно уже наступило? И как они собирались поступать, если Лив забеременеет?

Однажды Тур и Лив увидели, как по тропинке к ним поднимается всадник. Это был Тиоти. Они сразу почувствовали: что-то неладно. Тиоти не улыбался, как обычно, — он выглядел бледным и усталым.

Лив и Тур как раз возвращались домой с источника. Они несли корзину с фруктами.

— Дошла ли сюда чума? — спросил Тиоти, подъехав к ним.

Чума? Разве на острове появилась чума?

Да, на остров пришла болезнь столь же страшная, как чума. Многие в деревне заболели, некоторые уже умерли. Болезнь завезла шхуна под названием «Моана», приходившая, чтобы забрать копру.

Тур и Лив почувствовали холодок. Они не забыли, что Бьярне Крёпелиен потерял свою любимую Туимату, когда на Таити обрушилась эпидемия испанки.

У них не было с собой лекарств. Это предусматривалось проектом возвращения к природе. Они должны были справляться с болезнями без всяких дополнительных средств, к которым относились и лекарства.

Тиоти протянул им кусок свинины, завернутый в банановые листья. Это был подарок от Пакеекее.

— Чума уже пришла в долину, — сказал он, стегнул лошадь и поехал прочь.

Лив испекла свинину на углях, но кусок не шел в горло. Они почувствовали, что «все райское настроение улетучилось с острова»^{154}.

Шли дни. Они нервно ждали. Однажды утром оба почувствовали симптомы болезни. У Тура запершило горло, у Лив начался понос. Но этим все ограничилось. Легкая простуда. Они вздохнули с облегчением.

Наконец, опять приехал Тиоти. На этот раз он выглядел хуже. Кожа пожелтела, было видно, что у него жар.

Он попросил, чтобы «месье» взял фотоаппарат и пошел с ним в деревню. Он хотел сфотографировать сына — единственного, который у него остался.

Тур взял фотоаппарат, Лив пошла с ними. В деревне их ожидало ужасное зрелище. Мертвые и умирающие во многих домах. Те, кого болезнь пока пощадила, резали поросят к поминальной трапезе.

У жителей деревни не было ни врача, ни лекарств, ни возможности покинуть остров.

С тех пор, как появились европейцы, болезни, что они привезли с собой, возникали неожиданно и поражали людей безжалостно. Туберкулез, оспа, проказа и слоновая болезнь за пару сотен лет унесли жизни почти девяноста процентов населения. Теперь на немногим оставшимся угрожала эпидемия гриппа.

За местным плотником Иоане посылали каждый раз, как только кто-то оказывался при смерти. Он делал гроб прямо возле кровати, на виду у больного. Островитяне умирали без страха. Из-за отсутствия отца Викторина они лишались возможности предсмертного соборования, однако в их сердцах еще сохранялись остатки старых верований. Спокойно ожидали они встречи со своими предками, считая, что по смерти им предстоит проделать главный путь в жизни.

Тур не успел сделать фотографию. Когда они вошли в дом, последний сын Тиоти уже лежал мертвый, завернутый в белое. Несчастный отец не ответил на их вопрос, сколько всего у него было детей.

Тур и Лив не заболели, так как их организмы могли сопротивляться гриппу. Но не так обстояло дело с туземцами, которые никогда прежде не сталкивались с этой инфекцией. У них не было лекарств, они не знали правил гигиены и не понимали опасности заражения, поэтому оказывались бессильны перед болезнью. «Цивилизация — это медицина», — сказала Лив, когда они оказались на королевской террасе^{155}.

Тур, выполняя свой план возвращения к природе, решил, что не следует брать с собой лекарства — ведь лекарства это часть цивилизации. Но теперь, увидев страдания, к которым привело отсутствие лекарств, он вынужден был признать, что и у цивилизации есть положительные стороны.

Опустилась ночь. Тур и Лив находились под влиянием впечатлений, полученных ими в деревне; впервые после приезда на Фату-Хиву они почувствовали беспокойство — что-то было не так^{156}. И могли ли они быть уверены, что сами не заболеют?

Больше всего они боялись слоновой болезни^{157}.

Спустя некоторое время на якорь у деревни встало новое судно. Это была никем не ожидавшаяся «Тереора». Сообщение о ее прибытии на королевскую террасу привез специально присланный из деревни всадник. Капитан Брандер не хотел отправляться в дальнейшее плавание, пока не поговорит с Туром и Лив. На одном из южных островов кто-то сказал ему, что они оба заболели слоновой болезнью и ждут судно, чтобы отправиться восвояси.

На каяке, выдолбленном из ствола дерева, туземцы доставили Тура и Лив на «Тереору». Старый морской волк с радостью убедился, что слухи об их болезни оказались ложными и они оба живы и здоровы. Однако он беспокоился за их дальнейшую судьбу и по-прежнему настаивал, что им нужно возвращаться на Таити. Но Тур и Лив убедили его, что они никогда не жили так хорошо, как сейчас, и даже в мыслях не собираются возвращаться в тот мир, из которого вышли^{158}.

Супруги лишь попросили капитана взять с собой несколько писем, которые они написали своим родителям. И, наконец, Тур и Лив попросили его передать привет Терииероо.

Капитан Брандер пообещал позаботиться о письмах и передать привет вождю, усыновившему Тура и Лив. Он хорошо угостил их — они сидели за столом до тех пор, пока не пришла пора прощаться. Когда они перелезали через леера, Брандер как и в прошлый раз подумал, что возможно больше никогда не увидит их снова. Он провожал каяк глазами до тех пор, пока они не высадились на пляж. Через минуту Тур и Лив скрылись за деревьями.

Как обычно, в деревне, когда капитан Брандер завернул в бухту и встал на якорь, началась суматоха. Приход судна был редким событием в однообразной жизни и привлекал всеобщее внимание. Первая шлюпка с корабля еще только спускалась на воду, а шумные туземцы уже толпились на берегу, готовые ее встретить. Они сразу же узнали фигуру в тропическом шлеме.

— Отец Викторин…

Отец Викторин. Католический священник, настроивший свою паству против Тура и Лив, развязавший религиозную войну против протестантского пастора

Испытывая одновременно страх и радость, островитяне помогли священнику выбраться на берег, подняв его на своих сильных руках, чтобы не намокла сутана. Его багаж был доставлен к маленькому домику у церкви, где он жил, когда бывал на Фату-Хиве.

Эпидемия отступила, но падре понимал, что жизнь на острове наладится не скоро и поспешил сюда, чтобы туземцы могли посещать церковь и получать здесь необходимое им утешение. Первым делом священник захотел узнать, что происходило на острове за время его отсутствия, и Иоане, облеченный общим доверием, взял на себя обязанность все ему рассказать. То, что Иоане, помимо прочего, происходил из королевского рода и был зятем префекта, придавало его миссии соответствующий вес. Иоане сообщил отцу Викторину главную новость: несколько месяцев назад на острове появились двое белых, которые не отправились дальше с судном, а поселились в верхней части долине Омоа. В деревне их видели только тогда, когда они навещали Пакеекее и его звонаря.

Отец Викторин, потрясенный, уставился на Иоане. Он тридцать три года, находясь на службе у Папы, провел на островах, и точно знал: если белые приезжают сюда и остаются, то это наверняка миссионеры. У него еще были свежи воспоминания о событиях на Такароа. На этом маленьком атолле архипелага Туамоту, расположенном между Маркизскими островами и Таити, жили триста человек, и все они были католиками. Но однажды двое братьев из мормонской Церкви Иисуса Христа Святых последних дней высадились на берег и — раз, два! — все туземцы стали мормонами. Падре ни секунду не сомневался, что мужчина и женщина, поселившиеся на Фату-Хиве, занимаются тем же вредным для Святого Престола делом. Лишнее подтверждение своей гипотезе он увидел в том, что они общались исключительно с отвратительным протестантом Пакеекее.

Отец Викторин, не медля, собрал паству к мессе.

На королевской террасе о том, что отец Викторин начал свои проповеди, узнали от Тиоти. Теперь, когда падре вернулся, религиозные противоречия на острове получили новую жизнь. Звонарь и его жена выжили во время эпидемии, но детей их забрал Господь.

Тиоти принес с собой немного рыбы. Пока Лив пекла ее на углях, Тур с нетерпением ждал рассказа Тиоти о маршруте запланированного ими похода. Вместе с одним деревенским жителем в качестве проводника они собирались отправиться к странным пещерам на противоположной, восточной, стороне острова. Ходили слухи, что там спрятаны различные старинные предметы, украшения и небольшие каменные фигурки богов, а входы в пещеры охраняли большие вырезанные из дерева тики.

Крутые горы не позволяли добраться до пещер по суше. Но и морской путь предстоял достаточно трудный, поскольку на востоке острова дул постоянный пассат, а у берега был сильный прибой. Выдержать путешествие могло только большое каноэ, в деревне таких было три. За немалые деньги Тур нанял одно из них с «экипажем» из четырех гребцов.

Никто из нынешних жителей деревни не бывал в пещерах, которые, согласно местным верованиям, принадлежали предкам и охранялись табу. Проводник, знакомый Тиоти, когда-то побывавший у пещер, так и не осмелился войти внутрь, поскольку боялся тики; он ограничился тем, что заглянул в пещеру снаружи.

Тур с нетерпением ждал, пока Тиоти заговорит.

Тиоти почесал спину и наконец с большой неохотой начал разговор. «Похода к пещерам не будет, — сказал он. — Гребцы не хотят отправляться в путь».

Хейердал подумал, что туземцы просто ленятся и не хотят грести. Но нет, оказывается, причиной всему возвращение на остров отца Викторина. Когда падре узнал, что в джунглях живут двое белых, которые общаются с Пакеекее, он тут же собрал всех католиков в церкви. В проповеди своей он напустился на Тура и Лив, назвав их еретиками. Им нельзя помогать, заявил отец Викторин, зато их можно обманывать. Нет никакого греха в том, чтобы лгать людям, которые не придерживаются правильной веры. И если кто-то все же будет вынужден им что-то продать, нужно не стесняться просить самую высокую цену. Священник без труда уверил свою паству, что каковы бы ни были намерения Тура и Лив, на остров они пришли отнюдь не с благой целью.

Отец Викторин призвал прихожан следить за каждым шагом еретиков. Все прихожане должны были стать его шпионами^{159}. Под конец проповеди, когда туземцы уже покидали церковь, он потребовал от них сделать все, что в их силах, чтобы заставить белых пришельцев покинуть остров^{160}.

Скривив лицо и продемонстрировав на нем глубокие складки, Тиоти сообщил, что жители деревни вовсю обсуждают, как им поскорее исполнить указание падре. Он рассказал о Хаии, старике, страдающем от прогрессирующей слоновой болезни. Хаии был известен в деревне как изготовитель хмельного напитка из забродившего кокосового сока и апельсинов. Однажды он решил угостить своей брагой Пакеекее, но сделал это весьма странным образом, предварительно помочившись в сосуд с напитком. Хаии считал, что слоновость передается через мочу, и надеялся таким образом извести еретика пастора. Тиоти предположил, что тот же метод может быть использован против Тура и Лив.

Он также слышал о том, что кто-то поймал скорпиона и собирается запустить его в бамбуковую хижину Тура и Лив, когда их не будет дома.

Тур так описал свое состояние после того, как он услышал о планируемом против них заговоре: «Мы были поражены, мне очень хотелось отправиться вниз и дать хорошую взбучку этому мерзавцу-черноризцу, который настроил коричневых против нас. Внезапно здесь, в диком месте, у нас появился опасный враг — белый человек, о котором мы никогда не слышали и которого не видели! С нами обошлись чертовски несправедливо. Мы и не думали красть какую-либо из его коричневых душ»^{161}.

Лив вряд ли когда-либо прежде видела своего мужа таким рассерженным. Он высказал все, что думал по поводу происходящего, и она была с ним согласна. Но ситуацию следовало разрешить с умом. Конфликтовать с католическим священником смысла не имело, пользы от этого не могло быть никакой. К тому же они знали, что у них нет возможности покинуть остров. Никто не знал, когда «Тереора» или какая другая шхуна бросит здесь якорь в следующий раз.

Тур взял себя в руки. Они сидели и разговаривали всю ночь. То, что рассказал Тиоти, вызвало у них чувство отвращения. Они приехали на Фату-Хиву изучать жуков и улиток и жили здесь, не обидев и мухи, но вот появился священник — Тур сравнил его с дьяволом^{162} — и обвинил их в том, что они хотят украсть души его паствы.

Вполне могло случиться, что Тиоти несколько преувеличил опасность, но Тур и Лив не могли это проверить. Они решили на время уйти с королевской террасы и перебраться на жительство в горы, подальше от людей и комаров. Тиоти дал им лошадь. Пока они грузили фрукты и кокосовые орехи, жители деревни наблюдали за ними издали. Туземцы теперь не здоровались, как раньше, — только стояли в стороне и шептались. Тиоти проводил их вверх по склону и показал тропинку, ведущую в горы. На высоте примерно в тысячу метров они нашли родник, там и разбили лагерь.

Тур был рад перемене ландшафта и флоры. Целый день они наслаждались свежим воздухом, но ночью сильно замерзли — на высокогорье после захода солнца температура была значительно ниже, чем в долине. Фрукты и кокосовые орехи через несколько дней закончились, а ничего съедобного найти поблизости не удалось. Вскоре голод заставил их спуститься с гор.

И тут начался дождь.

Маркизские острова лежат в тропическом поясе, там нет времен года. Разница температур зимой и летом незначительна, ветра почти всегда дуют с востока и очень редко достигают силы шторма. Продолжительность дня и ночи одинакова. Единственное, что вносит разнообразие, — это дождь. Как бы компенсируя все остальное, здешние дожди весьма переменчивы.

Тур и Лив прибыли на Фату-Хиву в апреле, в прекрасное время. Постоянно светило солнце, на ночном небе сверкали звезды. Иногда с моря приносило тучи, и осадки освежали людей и растения. Но в июле все поменялось. Небо постепенно посерело, тучи чаще стали заслонять солнце и звезды. Потом пошел дождь, сначала умеренный, затем все сильнее и сильнее. Песок и земля превратились в кашу, везде была непролазная грязь. Воздух сделался тяжелым и влажным, одежда прилипала к телу, людей охватила вялость. Только комары чувствовали прилив сил. Они роились у водоемов сильнее, чем когда-либо.

С дождями жизнь на королевской террасе изменилась, но не дожди были тому виной. Война, объявленная отцом Викторином, потрясла Тура и Лив. Они не знали, какую каверзу придумают жители деревни, и не понимали, что им делать. Из-за дождя ходить по джунглям становилось все труднее. В конце концов, они стали покидать свой дом только тогда, когда нужно было что-то найти поесть, но и сидя в четырех стенах не чувствовали себя в безопасности.

Находить пищу было все труднее. Во время дождя ручей вышел из берегов, и вода унесла с собой всех раков; кроме того, закончился сезон плодоношения у хлебного дерева. Стало меньше бананов и апельсинов. Даже кокосовые орехи приходилось искать, и они постоянно задавались вопросом — почему? Однажды случилось так, что им нечего было есть на ужин. Голод пугал их больше всего — это была демонстрация того, что они больше не владеют ситуацией. Добрый Тиоти по-прежнему помогал им, время от времени принося рыбу в подарок.

Однажды рано утром они получили объяснение уменьшению количества фруктов и кокосовых орехов, когда Тур случайно заметил, как гробовщик Иоане с группой женщин и мальчиков пробирается сквозь джунгли. Они были нагружены мешками с кокосовыми орехами и бананами. Оказывается, туземцы собирали урожай на участке, где жили Тур и Лив. Под прикрытием дождя и темноты они совершили много таких походов.

Тур разозлился и побежал за ними. Он заплатил за землю, на которой они живут, в том числе и за растущие здесь орехи и фрукты.

Иоане отверг обвинения. Он сказал, что собирал орехи и фрукты на соседнем участке. Тур ответил ему, что он лжет.

— Мы не можем жить без кокосовых орехов, — в отчаянии крикнул он.

Но поделать он ничего не мог. Он знал, что за этим стоит священник. Следовательно, то обстоятельство, что закон на их стороне, не имеет никакого значения. С горечью ему пришлось признать, что человек, помогавший им строить хижину, сделался их врагом.

Иоане погрузил мешки на стоявших неподалеку лошадей. Прежде чем отправиться вниз, в долину, он высокомерно заметил, что Тур и Лив могут собрать оставшиеся орехи.

«Гоните их с острова!» — говорил в церкви отец Викторин, и Иоане решил, что лучшим способом заставить этих белых уйти будет лишение их пищи. Надо заметить, что гробовщик Иоане был весьма богобоязненным человеком и строгие указания священника воспринимал весьма серьезно.

Расстроенный Тур вернулся в хижину к Лив. Она сидела на кровати и смотрела на свои ноги, покрывшиеся язвами и волдырями. Сначала проявления болезни были незначительными, но дождь и влажность способствовали ухудшению. «Это фе-фе», — сказал Тиоти, когда в очередной раз принес рыбу. Он отправился в лес и набрал там трав, из которых потом сварил кашицу. «Прикладывай ее к волдырям, — сказал он Лив, — и они пройдут через неделю».

Лив все делала, как велел Тиоти, — каждый день она намазывала ноги травяной кашей. Но пользы было мало. Волдыри действительно исчезли, но на их месте остались незаживающие язвы. Тур тоже заболел, но не так сильно, как Лив. У него обошлось без волдырей — сразу появились язвы, и не было болей, как у Лив.

Из-за язв все больше страданий им доставляла другая напасть, на которую они раньше мало обращали внимания, — муравьи и комары. Тур и Лив почти не спали, и однажды ночью, когда Лив стало совсем плохо, они признали, что сражение проиграно. Капитан Брандер был прав: они не смогут жить на острове, им нужно уезжать. Разве не предупреждал старый морской волк о влажном климате, о жалящих насекомых, не говоря уже о слоновой болезни, от которой умирают местные жители? Они ему не поверили, ибо видели, как сияет солнце, дающее жизнь острову, как ветер играет с пальмами. Но это все было раньше; теперь, с началом сезона дождей, они поняли, что капитан не сгущал краски.

С каждым комариным укусом усиливался не только зуд, но и страх — ведь именно через комаров слоновая болезнь передавалась новой жертве. Впрочем, наверняка они знали об этой болезни лишь то, что первым признаком заражения является высокая температура. Заболевшему, по словам Брандера, следовало как можно скорее, пока ноги и руки не начали распухать, сменить климат на более прохладный^{163}.

Они решили все бросить и покинуть Фату-Хиву. Но следующий корабль — когда он придет? Никто не знал. Им оставалось только ждать.

Проходили недели и месяцы. Но горизонт оставался чист.

Дела на королевской террасе становились еще хуже. Тур и Лив все сильнее беспокоили ноги. Язвы множились, становились более глубокими. У Лив уже голое мясо «виднелось… <…> как мраморная салями»^{164}. Когда они иногда выбирались в деревню, то даже туземцы приходили ужас при виде того, что с ними произошло.

Повязки. Лив пришлось перевязать некоторые особенно сильно инфицированные язвы на ногах. На высокогорье стало лишь немногим легче, в конце концов, ей пришлось ехать на соседний остров за медицинской помощью

В деревне ситуация тоже складывалась не лучшим образом. И здесь люди понемногу начали испытывать недостаток в пище. Капитан Брандер доставил в последний раз товаров значительно меньше, чем обычно. Магазин в подвале Вилли Греле опустел, там больше не было муки, риса и сахара — продуктов, без которых запросто обходились первобытные люди, но, увы, уже не могли обойтись жители Фату-Хивы.

Самым большим страдальцем оказался отец Викторин. Под сутаной падре уже много лет скрывал ужасную тайну — во время своей неутомимой деятельности по спасению язычников и обращения их в католическую веру он заразился слоновой болезнью. Его ноги невероятно распухли. В этом мире не стоит ждать благодарности даже от Бога.

Тур и Лив узнали это, когда однажды вечером решились постучаться в его дверь. Они хотели сказать священнику, что ему нечего бояться. Они — не миссионеры, а всего лишь двое молодых людей из Норвегии, которые хотят жить сами по себе.

Отец Викторин принял Тура и Лив, пригласил сесть. Выслушав их рассказ, он сменил тему и начал рассказывать о себе, о Франции, которую покинул более чем тридцать лет назад, о примитивной жизни среди туземцев, об одиночестве и тоске. У него не было друзей (если не считать самого себя), и он не скрыл зависти к тому, что Тур и Лив прибыли на остров вдвоем. Глядя на больного служителя Господа, молодые норвежцы почувствовали к нему жалость. Впрочем, Тур при этом не мог не обратить внимания на его «колючие глаза, так контрастировавшие с улыбкой и всем обличьем этого человека». Хейердал был уверен, что, несмотря на всю свою вежливость, католический священник их ненавидит^{165}.

Как Тур и Лив, падре с нетерпением ждал судна. Наконец, он так отчаялся ждать, что решил, рискуя жизнью, покинуть остров самостоятельно. Он отправился к Вилли Греле, владевшему старой шлюпкой, которая, выброшенная за негодностью, валялась на берегу — сухая и в трещинах, и попросил спустить ее на воду. Префект стал объяснять, что шлюпка давно прохудилась, но пастор был непреклонен. В компании нескольких прихожан он решил отправиться на Хива-Оа — остров примерно в пятидесяти морских милях к северу от Фату-Хивы. Там находилась французская администрация Маркизских островов, и соответственно был оазис цивилизации. Отец Викторин пообещал туземцам помочь запастись на обратном пути мукой и рисом.

Несколько дней шлюпку конопатили. Когда щели были заделаны, падре дал сигнал к отплытию. На море было волнение, и Тур, пораженный мужеством священника, долго смотрел вслед шлюпке — одетая в сутану фигурка, казалось, скакала вверх-вниз по волнам.

Через неделю лодка вернулась. Смертельно уставшая команда выбралась на берег. Священник удачно добрался до Хива-Оа, но на обратном пути лодка стала протекать. Туземцы черпали воду, как сумасшедшие, и сумели спастись, но от муки и риса осталась лишь несъедобная клейкая жижа.

Но почему не пришла шхуна? В течение трех месяцев деревня держала на вершине наблюдателя. Но все это время он видел только море.

Неужели началась война? Тяжкие мысли не давали Туру покоя. Уже шесть месяцев они не получали никаких известий из внешнего мира. Правда, туземцы, вернувшиеся с Хива-Оа, ничего не говорили о войне. Они рассказывали, что шхуна не пришла, потому что сильно упали цены на копру и перевозить ее стало невыгодно. Поэтому капитан Брандер решил выждать — у него, в отличие от Тура и Лив, было море времени.

Терпение Тура и Лив иссякло. Состояние их ног требовало медицинской помощи. Они сделали ошибку, отказавшись из-за своих идеалистических воззрений взять с собой лекарства, и теперь им требовалась медицинская помощь. На Хива-Оа имелся медпункт, и, когда Вилли Греле решил снова сплавать на соседний остров, чтобы все-таки привезти муки для деревни, они решили закрыть глаза на ужасное состояние шлюпки. Если смог отец Викторин, то смогут и они. Их ничего не удерживало: недавний рай превратился в ад. Единственным утешением для Тура и Лив было то, что с отбытием отца Викторина деревенские жители снова подобрели к ним. Даже Иоане начал улыбаться.

Полумертвая Лив лежит на дне лодки. Ноги вздулись, как будто у нее слоновая болезнь. Из ран сочится какая-то жидкость. Тур сидит рядом, ему хочется сказать что-нибудь утешительное. Но Лив его все равно не услышит — от боли и качки она потеряла сознание.

Ветер очень сильный, лодку гоняет между волн. Все чаще вода переплескивается через край. Багаж, бананы и плоды хлебного дерева плавают кругом. Люди усердно черпают воду.

— Ты меня слышишь? — кричит Тур.

Лив не слышит ничего.

Теперь он боится. Боится, что они утонут, погибнут. Боится за Лив.

Все, что у них есть для починки лодки, если вдруг образуется щель и лодка начнет протекать, как это случилось в прошлый раз, — это кусок доски, молоток и ржавые гвозди. Днище прогнило, выдержит ли оно?

Тур стал смотреть вперед. Каждый раз, когда лодка падала вниз с гребня волны, он был уверен, что они тонут. В страхе он вспоминал те далекие моменты, когда отец сидел у его детской кровати и они вместе читали «Отче наш». Он не заметил, как начал молиться. Он молился о «помощи и милосердии», обращаясь к Тому, Кто, как он надеялся, был «невидимой силой, стоящей за чудесами природы»^{166}.

Когда сегодня на заре они — те, кто собрались плыть на Хива-Оа, — встретились на берегу, в кронах деревьев ревел ветер, а по небу ходили темные тучи. Никто не толком знал, каково состояние лодки и можно ли отправляться на ней по океану в такую погоду. Префект взвешивал в уме «за» и «против», попивая апельсиновый напиток.

Пока отец Викторин был в деревне, Греле занимал по отношению к Туру и Лив выжидательную позицию. Он не мучил их, как другие, но и не оказал никакой помощи, когда им пришлось трудно. Но как только священник отбыл с острова, префект стал вести себя так, словно испытывает к к Туру и Лив самые добрые чувства.

Однажды он заговорил о Поле Гогене. Действительно ли этот французский художник так известен, как он слышал?

Тур кивнул и сказал, что именно поэтому оставшееся от Гогена, представляет такую ценность — не только картины, но также письма и другие вещи.

Не мог ли Тур рассказать поподробнее, насколько все это ценно?

О, ценность вещей Гогена колоссальна! Целое состояние! — ответил Хейердал.

Через пару дней после этого Вилли Греле явился с винчестером; насколько Тур мог судить, ружье уже пережило свои лучшие дни — оно было старым, ржавым.

— Вот, — сказал с гордостью Греле, протянув ему винчестер. Тур вопросительно посмотрел на него.

Греле указал на приклад, который был украшен резьбой с изображением человека, сидящего спиной вперед на повозке, запряженной быками.

— Это вырезал сам Поль Гоген. Это было его любимое ружье. Он подарил его моему отцу, — сказал Греле.

Тур с удивлением посмотрел на резьбу и спросил, не хочет ли префект продать ружье?

Греле согласно кивнул.

— Сколько? — спросил Тур.

— Состояние.

Тур прикусил язык. Он сам виноват — это он первый произнес слово «состояние».

Он назвал сумму.

Греле покачал головой.

Тур увеличил сумму в три раза.

Ответ Греле по-прежнему был отрицательным.

— Тогда сто, — сказал Тур.

Греле согласился. Сумма, представлявшая для него состояние, для Тура особого значения не имела. Обе стороны остались довольны переговорами. Тур и Лив были счастливы, что стали обладателями столь ценного предмета искусства^{167}.

Приклад. С Фату-Хивы Тур привез с собой этот приклад, украшенный резьбой всемирно известного французского художника Поля Гогена

Последнюю ночь перед поездкой на Хива-Оа Греле разрешил им провести в его доме. У него не было комаров, и впервые за долгое время Тур и Лив хорошо выспались.

Попивая апельсиновый настой, Греле рассуждал о том, что пассат, судя по всему, не утихнет еще несколько недель. Приближался октябрь — время, когда ветер бушует с особым остервенением. Поэтому не было никакого смысла ждать у моря погоды.

Греле отставил чашку, посмотрел на своих людей и приказал поднимать паруса.

Поднялся страшный галдеж. Паруса хлопали, люди кричали. Громче всех раздавался голос Иоане, который, взявшись за рулевое весло, объявил себя капитаном.

Лодка отчалила, ветер наполнил паруса. Пока плыли вдоль острова, все казалось совсем не страшным. Но Тур думал о том, что будет дальше, когда они выйдут в открытое море? Борт лодки поднимался над водой пугающе низко.

Греле взял с собой восемь лучших гребцов, разместив их парами на банках. Девятый член команды держал черпак, ему же поручили следить за тем, чтобы молоток и гвозди все время были под рукой. Вместе с Греле, Иоане, Лив и Туром на борту оказалось тринадцать человек.

Им предстояло одолеть путь в пятьдесят морских миль, направляясь на северо-северо-восток. Юго-восточный ветер был для них попутным. Чтобы добраться до Хива-Оа до захода солнца, нужно было сохранять скорость в пять-шесть узлов. У них не имелось ни карты, ни компаса, но Иоане крепко держал руль — он правил лодкой так уверенно, будто унаследовал это умение от своих далеких предков, однажды прибывших сюда морем.

Отойдя от острова, они заметили, что волны стали сильнее. Высокие и крутые, они с шипением вставали в шеренги и надвигались на лодку. Но Иоане выдерживал взятый курс, и Тур, хотя и был вне себя от страха, с восхищением смотрел, как он правит лодкой.

Но Иоане не мог ничего поделать с летящими брызгами и с водой, которая начала переливаться через низкий борт, и людям в лодке пришлось изо всех сил работать черпаком. Тур и Лив прижались друг к другу. Банановые листья, которыми они обвязали ноги вместо повязки, смыло водой, на волдыри и язвы попала соленая вода. Впервые в жизни Тур увидел, как Лив плачет^{168}. Затем она закрыла глаза и впала в забытье.

Постепенно Фату-Хива утонула в море, тучи исчезли, и палящее солнце вступило в свои права. Хива-Оа находился где-то впереди, за горизонтом. Тур раньше почти не плавал на шлюпке, и уж точно никогда не заплывал так далеко, чтобы не было видно земли. К нему вдруг словно вернулся старый детский страх перед глубокой водой.

Однако страх не мешал Хейердалу удивляться. Они плыли в лодке, которая изначально служила спасательной шлюпкой на шхуне, но, похоже, была пригодна не столько для спасения жизней, сколько для того, чтобы преспокойно заполниться водой и утонуть. От океана их отделяло лишь несколько тонких досок, которые в штормовом море могли разъехаться когда угодно; разве не безопаснее было бы отправиться в путь на плоту? Тур, правда, знал о плотах не так уж много, но было очевидно, что плот невозможно наполнить водой и утопить^{169}. На Фату-Хиве он слышал рассказы о предках туземцев, строивших плоты из бамбука и плававших на них за сотни морских миль на юг, к атоллам архипелага Туамоту^{170}. Так почему же, хотелось ему спросить, потомки этих мореплавателей отказались от плотов в пользу лодок — таких, как шлюпка, в которой они сейчас плыли, или каноэ, столь любимое полинезийцами?

В том, что каноэ не лучше, Тур убедился однажды, когда Тиоти пригласил его и Лив прокатиться вдоль берега. Заодно они хотели посетить долину, на которую один местный лекарь (надо полагать, не самый умный) наложил табу и где с тех пор, по словам Тиоти, не бывал ни один человек. Каноэ, на котором они отправились в плавание, Тиоти обычно использовал для рыбалки. Выдолбленное из ствола, оно было «вдвое длиннее обычной ванны, но лишь вполовину шире ее»^{171}. Чтобы суденышко не перевернулось, на одном из бортов был установлен аутригер. В каноэ с трудом смогли уместиться три человека со связкой бананов.

На обратном пути разразился шторм. Ветер пришел, как обычно, с востока, и им пришлось ожесточенно грести, чтобы каноэ не унесло в море. В борта били волны, им пришлось вычерпывать воду, чтобы удерживать каноэ достаточно высоко на плаву, и при этом маневрировать. Каноэ не могло утонуть, даже наполнившись водой, но управлять им стало бы невозможно — оно превратилось бы в бесполезное бревно, которым было когда-то.

Когда стемнело и берег исчез из виду, они всерьез испугались. Тиоти забыл про свое протестантство и начал ворчать, что лекарь наказал их за нарушение табу. Тур, в свою очередь, тоже думал о том, что рано или поздно неизбежно приходишь к мысли о существовании где-то «доброй силы», способной помочь, если ей хорошо помолиться. И хотя он не был склонен верить в эту силу, он вдруг обнаружил, что молится вслух в надежде на спасение^{172}.

С удвоенной силой он налег на весло. Тиоти последовал его примеру, и вместе они смогли увеличить скорость. Тур услышал, как Лив сказала: «Господи, если они действительно пришли с востока, то у них должны были быть сильные руки»^{173}.

Они все-таки добрались до мелководья и поплыли на свет далекого костра. Испуганный их долгим отсутствием Пакеекее встретил их на берегу. Когда они выбрались на сушу, звонарь получил от пастора прощение за то, что в минуту опасности больше верил в злой дух лекаря, чем в милость Божью.

Но для Тура все было не так просто — в табу лекаря он, конечно, не верил. Но кто был прав — отец, что молился Богу, или мать, существование Бога отрицавшая? Впрочем, действительно ли она думала, что Бога нет? Не могло ли быть так, что мать на самом деле тоже верила, но основу ее веры в Бога составляло учение Дарвина, а не Священное Писание?

В четырнадцатилетнем возрасте Тур сказал «нет» священнику и конфирмации — церковь тогда была для него худшим местом в мире. Потому что если и существовал Бог, то это был бог любви, а не бог священников.

Плывя в каноэ по бурному океану, он рисковал жизнью не меньше, чем когда провалился под лед на пруду Херрегорд, чуть не утонул в Церковной бухте или заблудился в бурю в горах Довре. И теперь Хейердал опять пошел на смертельный риск, отправившись на Хива-Оа в дырявой лодке с больной Лив. Тур испытывал сильный страх — скоро ему должно было исполниться двадцать три, и если у человека, как у кошки, тоже есть девять жизней, то он уже использовал половину этой квоты. Каждый раз, когда он оказывался в опасности, у него усиливалось убеждение в существовании невидимой силы, к которой можно обратиться с просьбой или за утешением. Это могло означать только одно — что в глубине души Хейердал чувствовал потребность в вере.

Что представляет она собой — эта невидимая неподдающаяся определению сила? Во что ему верить? Чьему последовать примеру — отца или матери?

Много лет спустя, когда в 1974 году Хейердалу исполнилось шестьдесят лет, он вспоминал поход на каноэ с Тиоти: «Мы гребли и черпали воду, и я сказал себе, что я — слепой дурак. В кромешной тьме, в открытом море, скорее всего именно там, я должен был понять, что самая могущественная сила — не человек и не то, что он может видеть в свой микроскоп, но всегда присутствующее нечто, что заставляет хлебное дерево вылезать из сухой почвы, паука — плести свою паутину, а краба-отшельника искать пустую раковину. Разве я, месяцами живя в тесном соприкосновении с природой, не видел везде свидетельства существования сверхчеловеческих сил, не ощущал постоянного подтверждения существования чего-то в высшей степени реального, чему наука еще не придумала название — силы, которая заставляет природу творить, гениальным образом развиваться и автоматически поддерживать баланс?»^{174}

Чему наука еще не придумала названия. Церковь называла эту силу Всемогущим Богом. Пожалуйста. Но Тур Хейердал искал ответа не как верующий человек, а как ученый.

Между тем они увидели очертания Хива-Оа. Иоане твердо и уверенно держал шлюпку по курсу. Тур сказал Лив, что терпеть им осталось немного, но она не слышала его.

На самом деле им еще предстояло несколько часов пути, и впереди оставался наиболее трудный участок. Рядом с Хива-Оа находится еще один остров — Тахуата, в проливе между островами сильное течение, а у берега мощный прибой. При сильном ветре управлять судном в проливе практически невозможно. Но у людей в шлюпке выбор отсутствовал, им нужно было достичь берега, и после короткого размышления Греле велел Иоане идти вперед. Лодку начало бросать из стороны в сторону, полетели брызги, и в эти минуты совершенно невозможно было поверить в гипотезу, вычитанную в книгах Крёпелиена, — что первые полинезийцы приплыли на острова из Азии. Как, каким образом они преодолели тысячи миль вопреки сильному ветру и опасным течениям в своих открытых каноэ, из которых постоянно нужно было вычерпывать воду?

Иоане вцепился в руль. С преодолением каждой волны он выигрывал несколько метров, и через некоторое время они оставили самое опасное место пролива позади. Но им еще предстояла высадка на берег. Деревня Атуона, в которую они направлялись, находилась на юго-востоке острова. В Атуоне имелись и медпункт, и почта, туда довольно часто приходили суда с Таити, но там, увы, не было ни мола, ни пристани — лишь пляж с продолжительным мелководьем. Когда волны доходили до этого мелководья, они заворачивались, как сыр на терке, росли в размерах и прибавляли в силе.

Шлюпка подошла к прибою.

В прибое паруса бесполезны, и Иоане отдал приказ их спустить. Теперь восьмерых гребцов ожидал серьезный экзамен. Люди уже устали бояться за свою жизнь, устали вычерпывать воду, их мучила жажда, они обгорели на солнце, но при столкновении с прибоем у них будто открылось второе дыхание.

Лив пришла в себя и села в лодке. Она вряд ли понимала, что происходит вокруг, и поэтому лишь безучастно смотрела на прибой, положив голову на плечо Тура.

Гребцы из последних сил удерживали лодку на месте и ждали сигнала от капитана.

Иоане следил за волнами и тоже ждал — подходящую волну, которая выбросит их на берег. И как только она появилась, Иоане неистово закричал:

— Гребите! Гребите!!

Весла, словно ножи, ударили в воду. Пока волна настигала шлюпку, они набрали большую скорость, и вот волна подхватила их и понесла на крутом гребне к берегу. Весла работали как гребное колесо, удерживая лодку в правильном положении. Но вдруг один гребец выронил весло, потом другой, и еще один, и еще — лодка завертелась и перестала слушаться руля. В следующий момент она стала добычей волны, но прежде чем она опрокинулась, люди бросились в воду. Тур схватил Лив и, пока лодка вздымалась в последнем, смертельном броске, прежде чем ее затянуло в воронку, перевалился через борт. Вода потащила их вместе с чемоданами и мешками, но они смогли встать на ноги и добрели до берега.

Они на месте, опасность осталась позади.

Путь на Хива-Оа дался им тяжко, но вскоре они получили вознаграждение за свою решительность. Местный фельдшер Тераи, осмотрев раны на их ногах, сразу поставил диагноз «тропический фурункулез». Доставая скальпели, пинцеты и стерильный перевязочный материал, он сказал, что Тур и Лив успели в последний момент. Еще пару недель — и инфекция у Лив перешла бы на кости. Единственным лечением в такой ситуации оставалась бы ампутация, да и то при условии, что Лив удалось бы переправить в больницу на Таити. При нынешнем же течении болезни достаточно будет удалить пораженные мышечные ткани и ногти на ногах. Тераи прочистил Туру и Лив раны и наложил мазь^{175}. Уже через неделю им стало легче. Впрочем, до окончательного выздоровления было еще далеко — по словам Тераи, им следовало приготовиться к тому, что пройдет немало времени, прежде чем раны зарубцуются.

Для Тура их драматичное морское путешествие имело колоссальное значение. Во-первых, он пришел к выводу, что открытые лодки не годятся для плавания по морю, а предки полинезийцев поменяли плот на лодку лишь потому, что лодка развивает большую скорость. Но это стоило им безопасности, и если бы Тур мог выбирать, он, конечно, выбрал бы плот, где ему не пришлось бы черпать воду как ненормальному, чтобы удержать свое средство передвижения на плаву.

Во-вторых, плавание дало новую пищу для размышлений по вопросу, занимавшего Тура с тех пор, как Тиоти показал ему рыбу, изображенную на камне. Откуда они пришли — люди, что сделали эти рисунки? Чуть не утонув сначала на каноэ Тиоти, а затем на шлюпке Греле, он подверг сомнению утверждения о том, что такие маленькие лодки как каноэ могли справиться с ветрами Тихого океана^{176}. Он согласился с Лив, что в таком случае у них должны были быть невероятно сильные руки. Но если отказаться от мысли, что колыбелью полинезийцев была Азия, то откуда же они тогда приплыли?

Попробуй, ответь.

И снова случай пришел к нему на выручку. На Хива-Оа Тур Хейердал познакомился с человеком, который посвятил его в удивительную тайну. После этой встречи мир для него изменился навсегда. И за это Тур — с подачи судьбы! — должен был благодарить смертельно опасные фурункулы Лив и плавание, похожее на страшный сон.

Норвежец в Полинезии. Хенри Ли показал Туру Хейердалу каменные статуи на соседнем с Фату-Хивой острове Хива-Оа. На фотографии: Хенри Ли вместе со своей полинезийской женой и сыном Алетти

О Хенри Ли мы знаем лишь то, что в 1909 году он покинул борт одной парусной шхуны, бросившей якорь у Хива-Оа, и что он был из Тронхейма. Жизнь на шхуне с постоянно пьяными капитаном и штурманом и дерущейся командой постепенно стала невыносимой для молодого юнги. Когда его и несколько других членов команды послали на берег за водой, он воспользовался случаем и дал деру. Юнга спрятался в пещере, и, хотя разъяренный капитан предпринял все меры к поиску, его не нашли. В конце концов, капитан плюнул на все и решил предоставить беглеца самому себе.

Вскоре Хенри Ли получил работу на немецкой шхуне, ходившей между полинезийскими островами. Через несколько лет он женился и обосновался на Хива-Оа. Частично с помощью накопленных денег, частично благодаря наследству жены он купил долину на северной стороне острова. Там он основал кокосовую плантацию, ставшую с годами наиболее производительной во всем Маркизском архипелаге. Кроме того, у него был маленький магазинчик, с помощью которого, как и Вилли Греле на Фату-Хиве, он удовлетворял растущие потребности туземцев в товарах нового времени.

Хенри Ли вел тихую и уединенную жизнь. Он довольствовался обществом жены и сына Алетти и редко покидал долину. Когда жена умерла, он съездил на Таити, где впервые в жизни увидел самолет и услышал радио. Поездка была весьма полезной и по другой причине. На Таити он встретил женщину, которая согласилась отправиться с ним на Хива-Оа и стала его второй женой.

Среди туземцев у Хенри Ли друзей не было. Он видел, что и другие белые в этом не преуспели, — белому человеку вообще редко удавалось сблизиться с полинезийцами. Это, по мнению Хенри Ли, объяснялось тем, что у туземцев не было нужды в общении с белыми, кроме тех случаев, когда они могли получить ту или иную материальную выгоду^{177}.

Однажды вечером, когда он жарил яичницу, в дверь постучали. Кто бы это мог быть? Он никого не ждал, тем более сейчас, когда уже стемнело.

Он открыл дверь. На пороге стояли мужчина и женщина, оба белые.

— Добрый вечер, — сказали они на местном наречии и представились на языке, который Хенри Ли не слышал уже почти тридцать лет.

Раз в месяц фельдшер Тераи посещал другие населенные пункты острова и справлялся о здоровье людей. Тур и Лив в это время скучали в Атуоне, ожидая, пока раны на ногах заживут. Когда Тераи однажды утром оседлал лошадь, чтобы отправиться в долину Пуамау, где, по слухам, жил один норвежец, они попросились с ним. Фельдшер осмотрел ноги Лив и сказал, что ей по-прежнему нужен покой. Но поскольку оба настаивали, Тераи оседлал еще двух лошадей.

До Пуамау было 45 километров. Тропинка шла по непроходимой местности, в крутых горах. На самой высокой точке пути они спешились и полюбовались видом на море. Вдали они увидели Фату-Хиву. И хотя последнее время пребывания там было для Тура и Лив несладким, они почувствовали некоторую грусть, даже, пожалуй, тоску.

— Как здесь красиво! — сказал вдруг Тераи.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Тур. Ему было непривычно слышать, что туземец говорит что-то хорошее о природе, ему казалось, что местным жителям природа безразлична.

— Горы, джунгли, да вообще все.

Тераи был ровесником Тура, но при этом он был очень похож на Терииероо. Такое же сильное тело, те же чувство юмора и доброжелательность. Та же симпатия к природе.

Тераи приехал с Таити и хорошо знал, кто такой Терииероо. Тур сказал, что его таитянское имя — Тераи Матеата. Тераи улыбнулся — выходит, они были тезками.

Спуск был крутым, они шли не спеша. Спускалась тьма. Всадникам пришлось положиться на то, что лошади найдут дорогу.

И тут они увидели свет, который пробивался между деревьев. Они были у дома норвежца. Тур и Лив пошли к дому первыми. Тераи остался немного позади.

Дверь открыл мужчина с внешностью типичного норвежца. Светлые волосы. Голубые глаза. Ему было, должно быть, около пятидесяти.

Хенри Ли поджарил еще яиц. Затем на столе появилась бутылка.

Когда Тур и Лив проснулись на следующий день, Ли уже ушел работать на плантацию. В комнате, где они спали, было много книг и журналов. Тур пробежался глазами по полкам и с удивлением обнаружил множество книг, знакомых ему по библиотеке Бьярне Крёпелиена.

После завтрака Тераи обработал раны Лив и велел ей отдыхать после утомительного вчерашнего путешествия. Затем он сел на лошадь и отправился по делам. Ему нужно было навестить больных в деревне, находившейся на берегу.

Алетти, сын Хенри Ли, пригласил Тура на прогулку в долину. Вскоре они зашли в плотные заросли. Алетти сделал окошко в густой листве. В его движениях было что-то торжественное. Тур сунул голову в окошко и был потрясен увиденным. Это превзошло все его ожидания:

«Они стояли там, дьявольски гротескные. Неподвижные, величаво возвышавшиеся над местностью. С красным телом, с огромными, как тазы, глазами, и пастью, улыбавшейся от уха до уха. Они напоминали неуклюжих троллей. Огромные, круглоголовые, с маленькими корявыми ножками и ручками, сложенными на животе, они стояли на открытом святилище и улыбались. Некоторые повалились на землю. Беспомощные, лежали они, уставив свои дьявольские маски на звезды, совершающие свой ход по небу. Это боги Пуамау»^{178}.

В библиотеке Крёпелиена Тур читал, что на Маркизских островах есть каменные статуи. Теперь он стоял с ними лицом к лицу. Самая большая была три метра в высоту и такая толстая в талии, что один человек не мог ее обхватить. Она была высечена из красного камня и весила несколько тонн. Сама каменоломня, как рассказал Алетти, находилась немного выше в долине. Те, кто сделал эти статуи, надо полагать, умели перетаскивать по непроходимой местности тяжелые и неудобные для транспортировки предметы.

Загадка, которую Тур пытался разрешить с тех пор, как увидел рыбу на камне, вновь встала перед ним во всей красе. Кем были люди, оставившие потомкам наследство, ради создания которого им пришлось приложить столько усилий? В то, что это были полинезийцы, верилось с трудом. На Фату-Хиве и здесь, на Хива-Оа, Хейердал видел, насколько ленивы местные жители, — они предпочитали проводить время, сидя на корточках около своих домов или вытянувшись на соломенных циновках в тени. В отличие от такого человека, как Хенри Ли, «всегда стремящегося расширить свои плантации», у туземцев не было «других желаний, кроме как набивать свой живот или заниматься любовью», считал Тур^{179}.

Вскоре стало понятно, что Хенри Ли занимается не только производством копры. Он живо интересовался каменными статуями в долине и, прежде всего, их происхождением. Недаром у него было столько книг по полинезийской культуре и истории. Когда Ли узнал, что Тур тоже испытывает интерес к статуям, он предоставил копру самой себе и на следующий день лично возглавил поход к идолам.

Потом они сидели и обсуждали увиденное. Тур был восхищен познаниями бывшего моряка. Хенри Ли не соглашался с большинством исследователей, которые считали, что люди на полинезийские острова пришли с запада. Норвежец долго жил среди полинезийцев и знал их устные предания, в которых сообщалось о появлении на островах задолго до европейцев некоего народа.

Центральным элементом полинезийской культуры был культ предков. Но, как считала Лив, если бы гигантские статуи воздвигли предки нынешних жителей островов, то рассказы об их создании передавались бы из поколения в поколение. Но ничего похожего в местном фольклоре не было. Иначе говоря, какой-то другой народ расчистил место под святилище и воздвиг каменные статуи, и этот же народ, вероятно, вырезал на камне рыбу, которую Тур видел на Фату-Хиве.

Постепенно к их разговорам подключился третий человек — француз, живший в долине; это был единственный человек, которого Хенри Ли считал своим другом. Страсть к приключениям однажды заставила его отправиться по миру, и он хвастался, что охотился на медведей в Канаде, мыл золото на Аляске и был пастухом в Новой Зеландии. Затем он нанялся коком на яхту, но быстро разочаровался, как и Ли, в судовой жизни и, прибыв на Хива-Оа, сбежал на берег. Оба они ощущали недостаток образования, но при этом, как ни странно, свело их друг с другом именно интеллектуальное общение.

Однажды вечером, когда Ли, Тур и Лив собрались в достаточно примитивном жилище француза, он извлек книгу, в которой описывалось путешествие по Южной Америке, и обратил внимание присутствующих на опубликованные в ней фотографии.

— Что ты об этом думаешь? — спросил он Тура.

На одной из фотографий была изображена статуя, как две капли воды похожая на самую большую статую в долине Хенри Ли: «Голова составляла почти две трети всей фигуры, оставшаяся треть пришлась поровну на короткое тело и удивительно кривые ноги; руки, скрещенные на толстом животе, притягивающее демоническое лицо с огромными круглыми глазами, плоский широкий нос и очень широкий рот с толстыми губами, улыбающийся от уха до уха»^{180}.

Снимки были сделаны в одном из районов Колумбии, называвшемся Сан-Августин.

— Посмотри на руки!

Француз еле сдерживался. Каждая из статуй на Хива-Оа, сказал он, имеет «такое же особенное положение — согнутые под прямым углом локти и руки, переплетенные на животе».

Выходит, предки полинезийцев прибыли из Южной Америки?

Хотя никто с уверенностью не мог сказать, откуда произошло древнее и нынешнее население Полинезии, Южную Америку все эксперты единодушно исключали. В любом случае, такая постановка вопроса казалась настолько странной, что большинство ученых считали ее не заслуживающей даже статуса гипотезы. Не предприняв ни малейших изысканий для подкрепления своих убеждений, эти ученые утверждали, что южноамериканские аборигены в принципе не могли проделать путь со своего континента на острова Тихого океана. Объяснение было простым, можно даже сказать банальным — у них отсутствовали транспортные средства, способные выдержать столь далекое и опасное морское путешествие. Кроме того, делались заявления, что у южноамериканских аборигенов для этого вряд ли хватило бы мужества. Утверждалось, что никто не мог справиться с этим огромным расстоянием, пока любопытные европейцы не преодолели его на своих каравеллах в XVI веке.

Юный Тур Хейердал разделял эту точку зрения, навязанную книгами, — в них без обиняков говорилось, что острова были населены людьми, прибывшими с запада, а не с востока. Но оказавшись в Полинезии, он увидел, что ветер здесь все время дует с востока. С востока на запад направлялись и морские течения. Во время плавания с Фату-Хивы на Хива-Оа Тур на практике понял, как серьезно влияет все это на мореплавание в здешних водах и как трудно противостоять стихии.

И вот теперь он сидел с норвежцем, которого Тихий океан забросил на Хива-Оа, и с французом — другом этого норвежца. Они считали, что люди впервые пришли сюда по морю откуда-то с американского побережья. Они ничего не могли сказать об их транспортных средствах, но были уверены, что статуи, высеченные из красного камня и стоящие в долине за их домами, не только похожи на статуи из Колумбии, но можно сказать, ничем от них не отличаются.

Вполне возможно, что это случайность. «Но нет ли тут какой-нибудь связи?» — задумался Тур. Поначалу, увидев фотографии, он попросту растерялся. Ученые говорили «нет»: по их мнению, первые люди, нашедшие дорогу в Полинезию, не могли прибыть сюда из Южной Америки — они родом из Азии, утверждали ученые, у южноамериканцев не было подходящих плавсредств. Но владелец плантаций, его новый друг Хенри Ли говорил прямо противоположное, приводя в подтверждение своей гипотезы веский аргумент: статуи лгать не могут.

Когда Тераи побывал во всех близлежащих деревнях и ему пришло время возвращаться в Атуону, Хенри Ли попросил норвежских гостей остаться. Он хорошо знал болезнь фе-фе и мог заняться их лечением. «Никогда не ходите босиком, и сразу же обрабатывайте любую царапину», — сказал он Туру и Лив, а ведь они, в своем стремлении подражать первобытным людям, давно выбросили обувь. Таким образом, они — по крайней мере, отчасти, — сами были виноваты в том, что заболели.

Тур и Лив обрадовались приглашению. Ведь благодаря ему Тур получил возможность основательно изучить святилище и статуи, а Лив смогла продолжить восстановительное лечение в более комфортной обстановке. Но, погостив у Хенри Ли неделю, они почувствовали, что им пора отправляться отсюда. Им не нравилось на Хива-Оа. Надо было на что-то решаться.

Прервать свой эксперимент и возвращаться в Норвегию? Поджать хвост и признаться, что попытка вернуться к природе не удалась? Французское военное судно с губернатором на борту вот-вот должно было прийти в Хива-Оа, и их, конечно же, взяли бы до Таити. Или, несмотря на все пережитые на Фату-Хиве неприятности, дождаться оказии и вернуться туда, чтобы они продолжить начатое дело?^{181}

Лив решительно отказалась просить о помощи. Раны уже зажили, и ей хотелось начать жизнь с начала на Фату-Хиве. Тур не возражал ей, по его мнению «было бы глупо все бросить, не попробовав еще раз»^{182}. Он хотел вернуться на Фату-Хиву и по другой причине. Под кроватью на королевской террасе были спрятаны черепа и коллекция собранных им культурно-исторических экспонатов. Он не мог оставить такое сокровище. Кроме того, хотя наскальные рисунки и особенно статуи на Хива-Оа заставили Хейердала попрощаться с биологией, он обещал профессору Бонневи пробирки с заспиртованными жуками и улитками.

Губернатор не часто наносил визиты на острова. Администрация Хива-Оа собралась на заседание — чтобы подготовиться перед встречей с ним. Был составлен внушительный список просьб и пожеланий — возглавляла его просьба устроить на острове такое же уличное освещение как на Таити. В середине горячей дискуссии кто-то задал вопрос, не пора ли послать фельдшера и на Фату-Хиву? Предложение тут же отвергли. Кто-то сказал: «Фату-Хиву уже не очистить. Лучше пусть они вымрут сами по себе», и собрание целиком и полностью с этим согласилось^{183}.

Тем временем, к берегу пристала шхуна, направлявшаяся на Фату-Хиву, и Тур и Лив поднялись на ее борт. Стоя во время нового путешествия на корме, они наслаждались свежестью морского воздуха. Когда они высадились на Фату-Хиве, на острове шел дождь; оказывается, все шесть недель, что они были на Хива-Оа, он лил, не переставая. От земли шли испарения, комары роились, как никогда, и туземцы не могли припомнить времена, когда насекомые докучали им так сильно.

Последний каннибал. Теи Тетуа хвастался, что ел человечину. Он рассказал о боге Тики, приплывшем с востока по морю. На снимке он играет на носовой флейте

Прибыв обратно на Фату-Хиву, Тур и Лив решили не останавливаться в деревне, а поскорее отправились в верхнюю часть долины Омоа, к своей хижине. Теперь, наученные горьким опытом, чтобы избежать царапин на ногах, они соответствующим образом оделись. Как дети, они радовались возвращению на знакомые тропинки. Но на королевской террасе их ожидала прискорбная картина. Джунгли завладели хижиной, и они не сразу разглядели ее в свежих зарослях, даже бамбуковые палки, служившие хижине каркасом, пустили побеги. Крыша продырявилась, а стены стали хрупкими, как бумага. Везде ползали сороконожки и пауки.

Ночь Тур и Лив провели в лесу на ложе из листьев, накрывшись сеткой от комаров. Прибавилась и еще одна напасть — дождь, и к рассвету они вымокли насквозь. Облако комаров ожидало, когда они встанут и откинут сетку, эти кровопийцы весь следующий день роем преследовали их повсюду.

Стало ясно, что на старом месте жить больше нельзя. Лив особенно боялась рецидива болезни фе-фе. Она считала, что нужно последовать примеру туземцев и переселиться на побережье, где постоянный ветер мешал вольготной комариной жизни.

Тур и Лив отправились к Пакеекее за советом, и тот сразу предложил им пожить у себя. Но ни за что на свете молодые норвежцы не хотели селиться в деревне, где правили бал болезни. Они не для того возвращались к природе, чтобы жить с прокаженными и больными слоновой болезнью!

Как не раз прежде, на помощь пришел Тиоти, который посоветовал Хейердалу перебраться на восток острова, где всегда дул пассат. В тех местах, в деревне под названием Оуиа, одиноко жили два человека — старик и его приемная дочь. Путь через горы был труден, и Тиоти выразил желание проводить их. Пока они разговаривали, Лив заметила, что одна нога у звонаря распухла. Бедняга, слоновая болезнь поразила и его!

Старика звали Теи Тетуа. При появлении гостей он пришел в восторг, тут же была заколота свинья и устроено застолье. Без лишних церемоний Теи Тетуа пригласил Тура и Лив пожить у него. Он пообещал им помочь с постройкой дома. Еды здесь хватало; правда, не было муки и риса, но зато в изобилии имелись свинина, куры и фрукты. Туру и Лив в Оуиа понравилось, и они решили остаться.

Когда-то в деревне Теи Тетуа бурлила жизнь, у него было двенадцать жен, и он правил четырьмя родами. Но после того, как пришли двойные люди, все его подданные умерли один за другим. «Двойные люди» — так Теи Тетуа называл белых, потому что они носили головные уборы: когда двойные люди снимали шляпы, под ними оказывались головы. Двойные люди носили обувь, и когда они ее снимали, выяснялось, что у них есть «вторые» ноги. А когда они снимали одежду, показывалось новое тело. Но у них было не только второе тело внутри тела. К сожалению, они принесли с собой лихорадку. Пока не пришли двойные люди, никто в долине не умирал от болезней, — так, во всяком случае, считал Теи Тетуа.

Он был очень стар, так стар, что жители острова по ту сторону гор уже начали причислять его к предкам. На это у них имелось полное право, поскольку Теи Тетуа был единственным жителем острова, который ел человечину. Он был последним каннибалом Фату-Хивы.

«Люди по вкусу похожи на сладкий картофель», — рассказывал он. Они обычно заворачивали человеческое мясо в банановые листья и запекали между горячих камней — так же, как готовят свинину. «Лучшие кусочки, — рассказывал Теи Тетуа с улыбкой, — это внутренняя часть руки молодых женщин».

Лив содрогнулась.

Как и многие другие местные обычаи, каннибализм исчез после появления на тихоокеанских островах миссионеров. На Фату-Хиве последняя трапеза с блюдами из человечины состоялась где-то в конце XIX века^{184}, когда Теи Тетуа был еще молод. Среди ученых шли споры о том, насколько было распространено людоедство. Однако ясно, что оно не было всеобщим, — традиционно каннибализма придерживались только вожди и воины, и поедали они, в принципе, только врагов. Это помогало утолить жажду мести; еще более важную роль в сохранении людоедства играло представление о том, что поедание мяса врага придает победителям магическую силу и наносит вред вражескому племени. Случалось также, что людоедство происходило по нужде. Перенаселенность маленьких островов — не редкий феномен, к тому же случались неурожаи.

Воины считали, сколько людей они убили и затем съели, делая пометки на своем оружии. С появлением каждой новой метки рос статус воина. Каннибализм также был своеобразным религиозным обрядом, начало которому положили сами боги^{185}. Выполняя ритуал, пленника сначала волокли в святилище и убивали там в качестве жертвы богам, а затем уже он отправлялся в котел.

Во время своих путешествий Джеймс Кук наблюдал каннибализм у маори в Новой Зеландии, полинезийцев в Тихом океане и индейцев на западном побережье Северной Америки^{186}. Однажды он стал свидетелем того, как маори содрали, поджарили и съели мясо с головы пятнадцатилетнего мальчика, и совершенно естественно выразил отвращение по поводу такой бесчеловечной жестокости. Кук писал, что, судя по всему, этот обычай передается по наследству со времени сотворения мира. Пока жизнь маори не основывается на христианских ценностях, считал Кук, отвратить их от этого варварства будет трудно. История показала, что в этой части он оказался прав; кстати, кое-кто из миссионеров тоже попал в кастрюлю, прежде чем христианство победило. В общем, именно католицизм отвратил Теи Тетуа и его друзей от людоедства.

Вскоре Тур и Лив перебрались в новый дом на сваях на берегу. После всех неприятностей они переживали достаточно приятные времена. Здесь хорошо дышалось, и совершенно не было комаров. Часами они могли сидеть в тишине и смотреть на море, наблюдая, как ветер гонит волны к берегу.

— Странно, — сказала однажды Лив, — странно, что такого прибоя никогда не было на той стороне острова.

Вечерами Тетуа часто приглашал их в гости. Обычно ели свинину, которая была неотъемлемой частью здешнего меню. Приемную дочь Теи звали Тахиа-Момо, ей было одиннадцать-двенадцать лет. Она обнимала Лив с такой нежностью, будто узнавала в ней свою мать.

Однажды вечером, пока костер разгорался, Теи Тетуа начал петь. Его длинная песня была об истории сотворения мира, Теи слышал ее от своего отца, а тот — от своего. Тики, бог людей, жил на небесах, он сотворил землю. Он сотворил воду, рыб, птиц и фрукты. Тики создал свиней и, наконец, он сотворил людей.

— Ты веришь в Тики? — спросил Тур.

Теи Тетуа посмотрел на него.

— Я католик. Но я верю в Тики, — ответил он. — Тики и Иегова — одно и то же^{187}.

Когда пришли миссионеры, Теи Тетуа и его народ посчитали, что они, когда рассказывают о своем Боге, говорят именно о Тики. То, что миссионеры называли Тики другим именем, было не более удивительно, чем то, что у них имелись другие слова для камня, который Теи Тетуа называл kaha, или костра, который для него был ahi.

Тур сказал, что у предков Тетуа, наверное, было много богов, а не один только Тики.

— Ну да, — сказал Тетуа, — выдающиеся вожди становились богами, когда умирали. Но Тики был единственным создателем. Это Тики привел его предков через море на острова.

Тур навострил уши.

— Откуда?

— С востока^{188}.

Старик не покидал свой маленький мирок на подветренной стороне Фату-Хивы. Всего два раза в своей жизни он бывал в деревне по ту сторону гор. Там он посетил церковь и видел, что христиане изображают Иегову так же, как его собственные жрецы вырезают Тики из камня. Наряду с Терииероо и Тераи, Теи Тетуа был самым что ни есть настоящим полинезийцем из всех, с кем Туру довелось познакомиться близко. И вот именно он сказал, что его предки пришли из большой страны на востоке — оттуда, где встает солнце. У Теи Тетуа, в отличие от Хенри Ли, не было фотографий каменных статуй по ту сторону океана. Зато он хранил легенду своего народа, облеченную в историю сотворения мира.

Хенри Ли рассказывал Туру о живущих на Хива-Оа стариках, утверждающих, что их корни на востоке. О том же Тур прочитал у Эдварда С. Крэйгхилла Хэнди, американского этнолога, который в 1930-х гг. издал много книг о культуре туземцев Маркизских островов. Хэнди ссылался на одно предание, передававшееся из поколение в поколение. Предание утверждало, что однажды мужчины, женщины и дети, жившие на Хива-Оа, ступили на борт большого судна и отправились на поиск земли предков. Они добрались до цели, и некоторые остались на земле предков, а остальные вернулись. В 1933 году немецкий этнограф Карл фон ден Штайнен опубликовал книгу о мифах Маркизских островов, в которой с удивлением писал о том, что туземцы говорят о земле на востоке^{189}.

«Теперь была моя очередь собирать такие же сведения — на Фату-Хиве, где еще никто не был», — писал Тур Хейердал^{190}.

Рыба на камне, статуи на Хива-Оа, а теперь — легенда, живое предание, услышанное от Теи Тетуа. Есть ли тут связь?

Переполняемый мыслями, Тур упал в кровать. Но прежде чем заснуть, он добавил еще одно звено к этой цепочке загадок. Когда он готовился к путешествию в Норвегии, он тщательно изучил вышедший в свет в 1931–1935 годах трехтомник американского ботаника Фореста Брауна, посвященный полинезийской флоре. В то время его еще не интересовали пути миграции в Тихом океане. Он читал Брауна преимущественно с целью узнать побольше о съедобных растениях в Полинезии, поскольку они с Лив надеялись жить тем, что дает природа. Но сейчас, лежа и слушая постоянный шум прибоя, он вдруг понял, что Браун сделал нечто большее, чем просто описание флоры. Если он сам прибыл на Фату-Хиву, чтобы изучать происхождение местной фауны, то американец задавался тем же вопросом относительно флоры.

Случай заставил Брауна однажды подняться в горы над заброшенной деревней каннибалов. На высоте 900 метров он обнаружил вид ананаса, произрастающий только в Южной Америке; позже Тур и Лив с помощью Теи Тетуа нашли эти ананасы и объедались ими^{191}. Браун был уверен, что ананасы произрастали на островах Маркизского архипелага намного раньше появления здесь первых европейцев. Этот фрукт не способен сохраниться в воде, дрейфуя с морским течением, — следовательно, на острова его могли завезти только люди. То же самое касалось и других растений — сладкого картофеля (батата), папайи и бутылочной тыквы. Их родина Южная Америка, но в доколумбово время они широко распространились и в Полинезии.

Находки Брауна поставили под сомнение главенствующие теории антропологов. Он ничего не понимал в судах и мореплавании и поэтому не мог аргументировано опровергнуть утверждения, что аборигены Южной Америки не имели судов, способных вынести такое плавание. Но в то же время он не мог закрывать глаза на результаты собственных исследований. «Хотя основные миграционные потоки в Полинезию, похоже, шли с запада, в направлении противоположном тому, откуда появилась местная флора, несомненно, существует какая-то связь между туземцами американского континента и Маркизских островов», — пишет он в третьем томе своего ботанического труда^{192}.

Лив засыпала, а Тур все говорил о каменных статуях на Хива-Оа, что похожи на своих собратьев из Южной Америки, о времени, прекратившем существование, о том, как «сейчас» заменило в Полинезии и «завтра», и «вчера», о Тики, чей корабль он своим внутренним зрением видел стоящим в бухте с поднятыми парусами, о мужчинах и женщинах, бредущих по воде, несущих корзины, полные кореньев и фруктов, которые они потом посадят, о…

Лив слышит его, но откуда-то издалека. Неужели Тур опять говорит о Южной Америке? Она засыпает и лишь бурчит что-то в ответ.

Счастливые дни у Теи Тетуа оказались недолгими. Благодаря Тиоти весть о беззаботной жизни у старого каннибала распространились и по другую сторону гор. Там полно свиней и кур, рассказывал звонарь, а кроме того, — и это подчеркивалось особо — они там наслаждаются огромным количеством варенья, которое белая пара привезла с Хива-Оа. Однажды вечером Тур и Лив отдыхали в своей хижине, когда вдруг раздался сильный шум. Через несколько минут в деревню ворвалась толпа мужчин, женщин и детей; за ними следовали лающие собаки. Теи Тетуа запрыгал от радости и тут же кинулся резать свиней. Он пригласил всех оставаться, сколько им угодно, и они остались.

Через две недели из-за гор явилась новая партия гостей. Поскольку передовой отряд запировал у Теи Тетуа и не вернулся обратно, остальные жители деревни на западе сделали вывод, что рассказы Тиоти об изобильной жизни у Теи Тетуа чистая правда. Для Теи Тетуа их приход был только в радость, он постоянно улыбался и резал свою живность, чтобы накормить пришедшую в гости ораву.

Прибывшие со второй партией оказались не такими приятными людьми, как их предшественники. Среди них были худшие жители Омоа, которые, по мнению Тура, не умели в жизни ничего другого, кроме как варить апельсиновую брагу, напиваться допьяна и шуметь почем зря. Казалось, что этот спектакль под предводительством одного типа со странным именем Наполеон будет продолжаться вечно, и бедный Теи Тетуа каждый день будет готовить на них на всех. Однако случилось такое, чего ни Тур, ни Лив не могли себе даже представить. Наполеон ухитрился натравить на них добряка Теи Тетуа. Однажды утром последний каннибал Фату-Хивы явился к ним в состоянии сильного похмелья, с покрасневшими глазами и вдруг потребовал деньги за проживание. Он хотел получить плату за еду, предоставленный участок земли и работу. Подарки, полученные им от Лив и Тура, здесь, понятное дело, не учитывались.

Когда один туземец собрался посетить свою деревню, Тур попросил его за плату передать письмо Пакеекее, но туземец отказался. Стало ясно, что против них составляется заговор. Вскоре несколько пьяных после буйного вечера залезли в их хижину в надежде чем-нибудь поживиться, и норвежцам пришлось признать, что ждать больше нельзя: у них нет другого выхода, кроме как убраться отсюда. Наполеон и его соратники были преисполнены ненависти к ним.

На следующий день, рано утром, пока гости Теи Тетуа еще не проснулись, они, не попрощавшись ни с кем, отправились в путь через горы. Ночью они разбили лагерь в одном из ущелий. «Мы не хотели возвращаться в долину Омоа. Нам надоели эти коричневые»^{193}. Поскольку королевская терраса тоже не могла больше служить им местом жительства, они не знали, как быть и что делать.

Голод, однако, заставил Тура и Лив спуститься в деревню. Здесь Вилли Греле пригласил их на солонину. Потом они пошли за советом к Пакеекее и Тиоти, и еще раз звонарь выручил их. Он предложил проводить их на южную оконечность острова, где есть пещера, в которой можно жить, и пообещал время от времени приносить пищу.

Тур и Лив ничего не оставалось, как согласиться на это предложение.

Хейердал попросил сообщить, когда придет шхуна. Теперь он хотел домой. Проект, на который возлагались такие большие надежды, не увенчался удачей. Оказалось, что вернуться к природе невозможно. Он осознал, что не сможет жить так, как жили люди тысячи лет назад. Он понял, что человеку на современной стадии развития цивилизация необходима и сбежать от нее невозможно. Без котелка, подаренного Терииероо, они бы не смогли приготовить пищу. Без мачете ему не удалось бы заострить кол, которым он вскрывал кокосовые орехи. Без лекарств Тераи Лив осталась бы без ног. Кроме того, с опозданием Тур подумал, что если вдруг многие захотят сменить цивилизацию на примитивный образ жизни, то всем места не достанет. Ему и Лив еды хватало вполне, но случались дни, когда они не знали, удастся ли завтра добыть хоть что-нибудь на обед, — к примеру, когда Иоане воровал фрукты на королевской террасе, они по настоящему голодали. Возможно, полинезийцы собирали эти плоды, за которые Тур, как он считал, заплатил, вовсе не потому, что католики хотели выжить белую пару «протестантов» с острова. Могло быть и так, что они приходили сюда с мешками, потому что им самим нечего было есть. Шхуна не приходила, у них кончились запасы муки и риса; ясно, что вовсе не нарывы Лив, а именно недостаток продовольствия заставил Вилли Греле выйти в море на дырявой шлюпке.

Тур представлял себе первобытный рай как место, где нет права собственности, где царит дух коллективизма, а не эгоизма. Но во время пребывания на Фату-Хиве он постепенно стал ощущать себя гостем, который больше не имеет права питаться с чужого стола, — вся пища здесь принадлежала коренным жителям. Молодой человек, мечтавший вернуться к природе, чтобы питаться ее плодами, вдруг понял, что ест чужой хлеб, что он лишний рот в этом раю. Тур, конечно, не ожидал, что на острове, который он считал самым плодородным на всем Тихом океане, возникнет недостаток пищи, но можно ли было обвинять тех, кто имел тысячелетнее право на этот урожай, в том, что они при наступлении голодного времени в первую очередь позаботились о себе?^{194}

Напугала Тура и санитарно-эпидемическая обстановка на Фату-Хиве. Он думал, что они окажутся на острове, свободном от инфекций^{195}, но в первый же день, едва ступив на эту землю, они увидели людей, гнивших от проказы и опухших от элефантиаза. Даже им с Лив не удалось избежать болезней, и они в любой момент могли снова заболеть фе-фе или слоновой болезнью.

Как второй Робинзон Крузо, сидел Хейердал у пещеры и смотрел в море, в надежде уридеть парус. Продукты, взятые из деревни, закончились. У них оставались пара кокосов, несколько плодов папайи, и, кроме того, было немного моллюсков и крабов, собранных во время отлива. Они не голодали в полном смысле этого слова, но их рацион долгое время оставался однообразным. Особенно хотелось мяса, обоим снился кровавый бифштекс. Неудивительно, что они очень обрадовались, когда появились, наконец, Тиоти и его жена и принесли с собой курицу.

Тур Хейердал всю жизнь смотрел вперед. Он не любил говорить о прошлых событиях, если, конечно, это не касалось научных исследований. Когда люди просили его рассказать о путешествии на «Кон-Тики», он пытался направить разговор в другое русло. Но для Фату-Хивы было сделано исключение: Тур часто вспоминал проведенные там дни. Наверное, это и неудивительно, ведь с Фату-Хивы все и началось — именно там зародились идеи и философия, оказавшая влияние на всю его жизнь.

По рассказам Хейердала о пребывании на Фату-Хиве складывается впечатление, что Лив была единодушна с ним в решении вернуться домой. На деле все выглядело по-другому. Несмотря на все препятствия или «палки в колесах», как говорил Тур^{196}, Лив не хотела прерывать эксперимент, по крайней мере, сейчас. Они собирались, если эксперимент удастся, остаться на Фату-Хиве навсегда, по крайней мере, не меньше, чем на два года. Через год выяснилось, что их план себя не оправдал, и что же? Неужели взять да и сразу бросить все?!

Лив с большой охотой согласилась принять участие в проекте. Она знала, что путешествие потребует от нее изрядного мужества и внутренне была готова к тому, что кое-что может и не получиться. Но ее вера в успех была столь велика, что Лив, преодолев все свои сомнения, твердо сказала «да», полностью отдавшись достижению поставленной цели. И вот теперь Тур хочет домой…

Лив после того, как излечилась на Хива-Оа от болезни, настаивала на возвращении обратно на Фату-Хиву, чтобы Тур, которому было жалко бросить все, не сделав еще одной попытки закрепиться в «раю», понимал: он имеет в ее лице единомышленника. Но удивительное дело: когда на Фату-Хиве у них снова возникли проблемы, сломался Тур, а не Лив.

Тур высоко ценил ее отвагу, она стойко переносила все тяготы и никогда не жаловалась^{197}. Она всегда поддерживала мужа и никогда не винила его в том, что все, что они переживают, следствие его «идиотской выдумки». Она никогда не говорила ему, что хочет домой, наоборот — «Фату-Хива стала ее домом»^{198}.

Именно Тур, желавший «сбежать на тысячу лет назад, к настоящей жизни в ее наиболее простой и полной форме», до истечения двухлетнего срока первым выбросил белый флаг. Фату-Хива не стала местом, где он хотел остаться на всю жизнь. Здесь нельзя было создать семью. Они беспрепятственно занимались любовью под тропическим небом, и, судя по всему, Лив могла забеременеть «когда угодно, этим распоряжалась природа»^{199}.

Впрочем, перспектива забеременеть вовсе не пугала Лив. Поскольку они во всех вопросах положились на природу, она с самого начала учитывала вероятность этого.

«Мать мне говорила, что она не хотела так легко сдаваться, как это сделал отец, — сообщил автору этой книги Тур Хейердал-младший, старший сын Лив. — Она хотела остаться на Фату-Хиве, даже если бы забеременела. Но отец на это никогда бы не согласился. Принять роды в джунглях ему казалось невозможным, при мысли об этом он впадал в панику. Хотя он был биологом, в этом вопросе он плохо разбирался. Мать в целом была более сильной личностью, чем отец, и отличалась более холодным умом. Она доказывала, что если женщины-туземки сотни лет рожали своих детей на острове, то и она это сможет сделать».

Для Лив все проблемы казались решаемыми. Она четко следовала программе пребывания на острове, которую разработал муж, но по ходу дела Тур изменил свои планы, и это Лив не понравилось.

Лив бросила семью, университет и положение в обществе, когда они отправились в путь. Этот разрыв дорогого стоил, но он подкреплял мотивацию — все мосты были сожжены. И Лив, и Тур обладали сильной волей, но вот по части терпения Тур сильно уступал жене. Трудности сваливались на них одна за другой: сначала пришлось бороться с отцом Викторином и Иоане, затем с ливнем, комарами и болезнями и, наконец, с Теи Тетуа и негодяем Наполеоном — и терпение Тура постепенно начало иссякать. Из направляющей силы проекта он превратился в его весло. Незаметно моральное превосходство в их отношениях перешло к Лив.

Кроме всего прочего, была одна вещь, которая, по сравнению с Туром, давала ей преимущество в отношениях с местным населением. В полинезийском обществе важную роль играли танцы и песни, а Лив очень любила и умела петь и танцевать. Тур же в песнях и танцах понимал мало и не особенно ими интересовался. Поэтому Лив было легче найти понимание у туземцев^{200}.

Можно не сомневаться, что письмо Терииероо к Пакеекее, где он просил своего брата по вере помочь Тур и Лив на Фату-Хиве, сыграло свою роль в создании отчуждения между норвежцами и туземцами. С другой стороны, нет никаких сомнений и в том, что Лив и Тур сами способствовали этому. От Терииероо они много узнали о полинезийских традициях и технике выживания. Но одну мудрость они все-таки не постигли. Несмотря на то, что они так тесно вошли в ту общность, что царила в доме Терииероо, и он в конце концов их усыновил, Тур и Лив не поняли, что именно эта общность является основой полинезийской культуры. Движимые нетерпением скорее начать свой проект, они даже не познакомились как следует с жителями Омоа. Они отправились в лес уже на следующий день по прибытии, а в тех краях такое поведение было немыслимым. Неудивительно, что туземцы отнеслись к ним с подозрением. Чем они занимаются там, в джунглях? Почему они не хотят жить с нами, как другие гости? Они нас не любят? Еще до того, как отец Викторин прибыл на остров и начал выдавливать их с Фату-Хивы, в воздухе витала напряженность, которая, возможно, заставила жителей деревне проявить столь необычное усердие, выполняя указания падре.

В представлении Тура о первобытной жизни был еще один парадокс. Покинув свое собственное общество, полное стресса, он почувствовал себя почти обиженным, когда увидел, что полинезийцы (так ему, во всяком случае, показалось) лишь занимаются любовью и ждут, пока кокосовый орех упадет с пальмы. Где же их трудовая мораль, задавался он вопросом, восхищаясь при этом неутомимым владельцем плантаций Хенри Ли и очевидно не думая о том, что ищет именно те настроения, которые, как он сам считал, столь серьезно навредили его собственной культуре. Характеризуя туземцев как лентяев только потому, что они не думали о завтрашнем дне, он проявлял неуважение к ним, таким же свидетельством неуважения стала и кража черепов. В этом смысле он был дитя своего времени, когда примитивные народы считались экзотическими, но бесполезными. Обнаруженное европейцами отсутствие у полинезийцев интереса к тому, что произойдет после следующего восхода солнца, создало почву для предубеждений и критики их образа жизни. В первую очередь в этом повинны миссионеры, которые всеми силами старались пробудить у полинезийцев понимание будущего, чтобы определение «страшный суд» приобрело для них какой-то смысл. В колониальное время не было недостатка и в чисто материальном интересе в отношении туземцев, и поэтому их постоянно критиковали за лень и отсутствие стремления трудиться.

Ждать и догонять труднее всего. Недели в пещере тянулись медленно. Во время прилива вода попадала внутрь, и пол становился скользким и мокрым. Иной раз после отлива между камней оставались извивающиеся мурены с острыми и ядовитыми зубами. Лив понимала, что Тур примирился с окончанием путешествия. Они часто взбирались на ближайшую возвышенность и высматривали судно, но солнце садилось, а горизонт оставался все так же пуст.

Потерянный рай. Последние недели на Фату-Хиве они жили в пещере, ожидая шхуну капитана Брандера

Но однажды это случилось — Лив увидела вдали парус. Радостные, они побежали в деревню. Попрощаться с ними на берег пришли Тиоти, Пакеекее, Вилли и Иоане.

На палубе шхуны их встретил улыбающийся капитан Брандер.

Пока поднимали якорь, Тур и Лив бросили на Фату-Хиву последний взгляд. Они думали о том, что полинезийцы, стоящие на берегу скоро их забудут. Но сами они получили впечатление на всю жизнь.

Двадцать седьмого декабря 1937 года, почти ровно через год после того, как они попрощались с друзьями на железнодорожной станции в Ларвике, Тур и Лив поднялись по трапу своего старого знакомого «Комиссара Рамеля». Капитан взял курс на Панамский канал и дальше — на Марсель.

Тур и Лив устроились в каюте второго класса, им не нужен ни смокинг, ни свадебное платье. Они смотрели на океан и чувствовали себя «счастливейшими людьми в мире»^{201}!

Через девять месяцев, 26 сентября 1938 года, родился маленький Тур. Природа сделала свое дело.

Снова дома. Лив и Тур в доме Свиппопп под Лиллехаммером. Они купили этот дом на деньги, которые Тур заработал на своей первой книге

Таксист не знал, что делать. Он знал Берлин как свои пять пальцев, но не мог понять, каким образом некий Ганс Гюнтер может жить по адресу Саксонская аллея, 16. Под этим номером значился мыловаренный завод.

Он знал, что от пассажиров-иностранцев помощи ждать нечего. Они протянули ему лишь записку с именем и адресом. Все, что таксист понял, — это то, что они не ориентируются в немецкой столице.

Молодая пара на заднем сиденье, в свою очередь, удивлялась, почему так трудно найти профессора Гюнтера, — он ведь был знаменитостью. Днем раньше, 6 февраля 1938 года, в гостинице «Хоспиц ам Жендарменмаркт» на улице Моренштрассе они на всякий случай решили проверить по телефонной книге, правильный ли у них адрес господина Гюнтера. Легко сказать, но трудно сделать. Распространенное сочетание имени и фамилии Ганс Гюнтер занимало в книге целую колонку. Молодые люди тщательно эту колонку изучили, но ни одного профессора не нашли, зато среди Гюнтеров было много пекарей и парикмахеров. Но никто из них не жил на Саксонской аллее.

Тем не менее они решили взять такси и поехать по имевшемуся у них адресу. Когда такси подъехало к мыловаренному заводу, шофер остановился и посмотрел на своих пассажиров. Может быть, предположил он, этот человек живет в доме № 36, а не № 16 — не хотят ли они проехать дальше? Пара почувствовала, что шофер близок к разгадке. Табличка на двери у дома № 36 показала, что адрес оказался правильным.

Они позвонили.

Дверь открыла горничная. Сначала она не хотела впускать незваных гостей, но когда поняла, что они норвежцы, проводила их в гостиную. Там их встретила хозяйка дома.

Хотя прошло уже несколько лет с тех пор, как они виделись последний раз, хозяйка сразу узнала вошедшую в комнату молодую женщину. Прежде чем выйти замуж за Ганса Гюнтера, хозяйка звалась Магдой Блом, или тетей Магген — так ее называла Лив. Тетя Магген выросла в Скиене, она была подругой детства Хенни Кушерон, матери Лив. После объятий Лив представила тете Магген своего мужа — Тура Хейердала из Ларвика.

Тур возлагал большие надежды на встречу с профессором Гюнтером. Это «один из выдающихся людей нового государства, надеюсь, он нам поможет, он просил нас достать черепа, так как это его специальность», — написал он в то утро своей матери Алисон. Впервые Тур встретился с Гюнтером во время посещения берлинского Этнографического музея перед поездкой в Полинезию. В тот раз он обещал профессору привезти череп с Маркизских островов. И вот он стоял в гостиной профессора с черепом в руках.

Но была у четы Хейердалов и другая цель. Проведя год в путешествии, они остались практически без средств к существованию. Лив приехала в зимний Берлин в летнем платье, ей нужна была новая одежда. И хотя Тур, напротив, мог написать матери: «мои костюмы выдерживали здешний климат, так что, выходит, я был лучше экипирован», их расходы неуклонно увеличивались, и они надеялись, что профессор поможет найти выгодное применение их находкам с Фату-Хивы. Особые надежды в плане установления хороших отношений с Гюнтером Тур, судя по всему, возлагал на «вылеченную голову». На Хива-Оа он нашел череп, доказывающий, что древние знахари владели искусством примитивной трепанации. Бедняга полинезиец проломил череп при падении или, что скорее всего, пострадал от удара вражеского молота. Древний лекарь очистил рану от костных осколков, отшлифовал края и поставил заплату из точно подобранного по размеру кусочка скорлупы кокосового ореха. Другим сокровищем, имевшим, как они надеялись, некоторую ценность, была «удивительная пара сережек с миниатюрными фигурками богов, вырезанных из человеческой кости».

Тетя Магген попросила их прийти вечером следующего дня, когда профессор Гюнтер будет дома.

Ганс Гюнтер и Магда Блом познакомились в Дрездене, где она училась музыке. Профессор был женат, но оставил семью, чтобы повести любимую к алтарю. В 1923 году они уехали в Скиене, где прожили пару лет^{202}.

Гюнтер был филологом, но после окончания учебы его заинтересовала расовая теория. В 1922 году он издал книгу «Раса немецкого народа»^{203}, в которой делал вывод, что чистую расу среди людей найти уже невозможно, и тут же противоречил себе и доказывал, что немецкий народ сможет возродить идеальную нордическую расу — если будет избегать кровосмешений, особенно с теми, кого Гюнтер называл вредоносным еврейским элементом. «Раса немецкого народа» продавалась огромными тиражами, она заложила основы национал-социалистической расовой теории^{204}. В последующие годы Гюнтер написал множество книг на эту тему, его считали ведущим расовым антропологом новой Германии^{205}. Он получил должность профессора в Йенском университете, а затем, в 1935 году, перебрался в Берлин, где занял пост директора института расовых исследований и биологии населения. В том же году он получил премию Национал-социалистической партии за научные достижения^{206}.

Тур считал Гюнтера одним из самых выдающихся людей нового немецкого государства. В немецкой научной иерархии профессор занимал довольно высокое положение. Правда, Гюнтер не имел прямого доступа к Гитлеру, но зато был вхож к Альфреду Розенбергу^{207}, идеологу нацистской партии. Однако на повестке дня встречи Гюнтера и Хейердала стояла не политика, а полинезийские черепа и вопрос о том, откуда произошли полинезийцы. Когда они впервые встретились пару лет назад, немецкий антрополог предположил, что этот тихоокеанский народ принадлежит к арийской расе^{208}, и теперь, в разговоре с Туром, он выразил надежду, что привезенный череп поможет получить дополнительные сведения по этой части. В любом случае, «он был очень тронут подарком», — сообщала Лив в письме Алисон.

Встреча с Гюнтером носила научный характер, но в ней нашлось немного места и разговору о Норвегии. Следует отметить, что Хейердал в то время не испытывал неприязни к национал-социалистической Германии, по крайней мере, он ничего не имел против встречи с ведущим представителем нового режима. В течение года он не мог следить за развитием событий в этой стране, где евреев вешали на фонарных столбах, а оппозиционеры все чаще оказывались в концлагерях. Правда, еще до отъезда Хейердала из Норвегии нацистская Германия была у всех на устах — происходящее там вызывало у норвежцев акции протеста, и гимназисты и студенты принимали в них активное участие. Когда Тур вступил на немецкую землю после длительного путешествия на Фату-Хиву, он не мог не заметить, как широко распространилась любовь к униформе и нацистской символике со времени его последнего визита в страну. Все это вызывало у него отвращение, но он воспринимал происходящее на немецкой земле лишь как частные губительные проявления так называемого человеческого прогресса.

Помощь, которую он оказал антропологическим материалом ведущему гитлеровскому расовому идеологу, свидетельствовала скорее не об интересе к расовым теориям Третьего рейха, а о политической наивности, происходящей из-за отсутствия интереса к процессам в современном обществе. Отсутствие у Хейердала неприязни к Гюнтеру и его деятельности можно объяснить еще и тем, что ему очень понравилось, как вели себя простые немцы, с которыми ему довелось столкнуться в феврале 1938 года.

Тур и Лив не нашли рая в южных морях. Прибыв в Марсель после долгого и утомительного путешествия, они испытывали усталость и разочарование. В этом французском порту им пришлось ждать почти двое суток, пока их сложный багаж прошел таможню, а затем их ожидало не менее утомительное путешествие по железной дороге с пересадками и пересечениями границ. Смертельно уставшие, они прибыли в Берлин в одиннадцать вечера, а на следующий день Тур написал матери: «Я никогда не забуду прибытие в Марсель, особенно таможню, это было самое ужасное. Мы оба презираем все французское. Такого лживого, невежливого и некультурного народа не встретишь нигде, если иметь дело с чистой буржуазией. Французский этикет и учтивость можно найти только у представителей самого высшего общества, но не у обычных французов. У нас на всю жизнь сформировалось предубеждение против этой страны. Грязная, невежественная, эгоистическая, аморальная и невежливая во всем, за исключением языка. Все так переменилось, когда мы пересекли немецкую границу, что с трудом поверили, что это возможно. Чистые, любезные, готовые помочь, культурные и вежливые. Ты, наверное, скажешь „фи“, мама, но я действительно так считаю. За время путешествия мы встречались со многими людьми, и существует значительная разница между англичанами, американцами, немцами и скандинавами, с одной стороны, и французами, испанцами и полинезийцами, с другой стороны. Первые отличаются постоянством характера, они честные и искренние, в отличие от тех других, у которых мы не нашли никаких положительных качеств. <…> Нам очень понравились англичане, даже, пожалуй, больше, чем немцы, поскольку у них нет такой страсти к униформе, но ты не представляешь, как чудесно было встретиться с такой отличающейся постоянством расой после того, как мы долго имели дело с Францией. <…>»

Пожив рядом с полинезийцами и французами на тихоокеанских островах, молодой противник цивилизации теперь больше всего жаждал порядка и постоянства. Тур столь сильно восхищался немецким народом, что даже просил прощения у матери, — ведь Алисон восхищалась англичанами, а все немецкое считала отвратительным. У Тура же вызывала беспокойство только страсть немцев к униформе.

Это письмо дает представление о характере Хейердала, чье мнение о чем-то обычно в значительной степени зависело от того, нравится ему это в данный момент или нет. Удивительно, но после пребывания на Фату-Хиве Тур стал испытывать глубокую неприязнь к полинезийцам. Хотя, к примеру, у Терииероо он нашел качества, которые характеризовали туземцев очень хорошо. Но конфликты с местными жителями на Фату-Хиве изменили это представление до такой степени, что по возвращении в Европу Хейердал отнес полинезийцев к тому же роду народов, что и «льстивых некультурных французов».

Вернувшись с Тихого океана, Тур Хейердал приобрел интерес к культурным различиям народов. Но он также приобрел и предубеждения, показывающие, что он не понимал ни причин, ни глубины этих различий. Его разочарование, вызванное неудачей эксперимента по возвращению к первобытной жизни, понять нетрудно. Однако в письме к матери обнаруживается одна деталь: Тур как будто обижен на кого-то, словно в том, что эксперимент не удался, виноваты другие, а не он сам. В то время, как «предательство» полинезийцев, особенно обидевшее Тура, было для него лишь своеобразной расплатой за наивную мечту вернуться назад в каменный век.

Письмо из Берлина к матери — первое свидетельство того, что происходило в душе молодого исследователя по возвращении его к цивилизации. Он не мог уснуть после утомительного железнодорожного путешествия в Берлин и сел за письменный стол в убогой комнатке гостиницы «Хоспиц ам Жендарменмаркт». Как блудный сын после долгого отсутствия, он не медлит с главным сообщением: «Дорогая, любимая мамочка!!! Скоро, скоро мы снова будем дома — с тобой!!!»

Ему не терпится рассказать ей, что они живы и здоровы, что им удалось вырваться из «тихоокеанского ада без болезней и увечий». Он не говорит об утраченных иллюзиях насчет первобытных людей, довольствуясь лишь сообщением, что он, несмотря на все пережитое в этом аду, «никогда уже не испытает таких удивительных приключений». Тур понимает, что мать беспокоится за их материальное положение, и пишет, что он с нетерпением ждет возможности продать некоторые находки с Фату-Хивы. Он нашел несколько утешающих слов и по поводу будущего: «Наши лучшие фотографии лежат в чемодане непроявленные, герметически упакованные, так что мы сможем свести концы с концами, этого мы не боимся!»

Прежде чем бросить все и отправиться в Тихий океан, Тур Хейердал опубликовал множество статей в газетах Вестфолда и Телемарка[19]. Позже о нем узнали и читатели влиятельных общенациональных газет «Тиденс тейн» и «Скифоренингенс орбёкер». Планируя поездку в Полинезию, Тур решил извлечь пользу из имевшегося у него незначительного журналистского опыта. Он предполагал, что будет описывать события, связанные с экспедицией, и на всякий случай заручился аккредитацией — в паспорте он значился и как зоолог, и как журналист. В напечатанных после возвращения статьях, иллюстрированных фотографиями или собственными рисунками, Тур рассказывал о путешествии и впечатлениях от горной природы. Его рисунки отличались остроумием и фантазией — в Хейердале открылся талант карикатуриста, и окружающие говорили, что он мог бы стать хорошим сатириком, если бы предпочел рисование путешествиям за океан^{209}.

Но на этом Тур не остановился. Отправляясь на Фату-Хиву, он вооружился фотоаппаратом и теперь представлял, как будет выступать с лекциями. Письмо к матери из Берлина показывает, что отсутствием самоуверенности он не страдал. Хейердал расценивал те 700 фотографий, что лежали непроявленные в багаже, не иначе, как золотую жилу.

В свете таких приготовлений хочется спросить, насколько серьезным было решение Тура и Лив уехать навсегда. И аккредитация, и фотоаппарат являлись яркими символами цивилизации, от которой они хотели сбежать; так зачем же тогда все это было им нужно, если они стремились к образу жизни первобытных людей? И зачем они взяли с собой по несколько костюмов?

Образ их жизни на Фату-Хиве не был настолько примитивным, чтобы нарушить обязательства, налагаемые как журналистской аккредитацией, так и необходимостью делать фотографии. И Тур, и Лив писали заметки, и, хотя контакты с Европой были довольно редки, им удавалось передавать свои статьи в редакции таких газет, как «Варден» в Скиене, «Эстландпостен» в Ларвике и «Тиденс тейн» в Осло. Они в романтическом духе описали плавание на «Тереоре», постройку хижины и встречу с Хенри Ли.

Результатом работы над написанием статей стало возникшее еще на острове желание написать книгу. Естественно, это должна быть книга с иллюстрациями. Учитывая, что Тур всегда был очень амбициозен и рассчитывал на наилучший результат любого начатого им дела, то он и к фотосъемке стал относиться серьезнее^{210}.

Прибыв в Берлин, Хейердал приложил немалые усилия, чтобы продать собранные на Фату-Хиве этнографические материалы. Он рассчитывал, что их стоимость составит около 20 000 крон^{211}, что по тем временам равнялось нескольким годовым зарплатам. Он относился к сбору материалов не только как ученый, но и как бизнесмен. Если вспомнить, что ему, кроме всего прочего, удалось привезти десять ящиков зоологического материала, то вполне можно предположить, что, готовясь к поездке, он хорошо спланировал не только пребывание на острове, но и возвращение домой.

Тур говорил, что хочет сбежать от цивилизации и вернуться в прошлое. Тем не менее, он позаботился о том, чтобы будущее не убежало от него, пока он будет в отъезде. Хейердал старался представить поездку на Фату-Хиву путешествием в один конец, но мало что говорит о том, что он действительно собирался сжечь все мосты. Чтобы обеспечить себе тыл, он даже купил заранее обратные билеты на «Комиссар Рамель», следующий по маршруту Таити-Марсель.

Международный состав въехал под стеклянную крышу и, дернувшись, остановился.

Среди пассажиров, покинувших поезд на Восточном вокзале Осло, были Тур и Лив Хейердал. После долгого пути из Берлина они чувствовали себя очень разбитыми. Поездка себя не оправдала. Они не нашли покупателей на свои полинезийские сокровища и вынуждены были довольствоваться твердыми полками в третьем классе. Но их души радовало то, что они приехали домой; выйдя из душного здания вокзала, они наконец смогли вдохнуть полной грудью норвежский холодный февральский воздух.

У молодых супругов не было жилья в столице, и они рассчитывали пожить у матери Хейердала, поэтому поспешили в квартиру на улице Камиллы Колет. В письме из Берлина Тур писал, что с нетерпением ждет возможности рассказать матери обо всем, происшедшем с ними, и вот наконец он мог удовлетворить это желание. Вскоре они посетили и отца в Ларвике^{212}.

Лив очень хотелось увидеться со своими родителями, и она отправилась дальше в Бревик. Там ее нашел корреспондент газеты «Порсгрюнн дагблад», одновременно работавший и в «Афтенпостен». Четвертого марта в «Афтенпостен» вышла статья под заголовком: «Ядовитые скорпионы и подозрительный каннибал заставили Тура Хейердала и его жену покинуть южноокеанский остров на год раньше срока».

На год раньше срока? Именно так! «Потому что там, — рассказывала Лив, — было слишком много болезней, да и туземцы не отличались доброжелательностью». Нужно было смотреть в будущее, и они вернулись к собственной культуре.

Тур не жалел ни о чем, вернувшись в Осло. Кроме написания статей и подготовки выступлений, еще два дела не ждали отлагательства — найти издателя для задуманной книги и новый дом для себя и беременной жены.

Случилось так, что кузен Тура (и его товарищ по лыжным походам) Гуннар Ниссен переехал в Осло и устроился на работу в книжный магазин издательства «Каппелен». Пока Тур был на Фату-Хиве, кузен переправлял его статьи в норвежские газеты, в том числе, в «Тиденс тейн». Когда Гуннар понял, что Тур хочет писать книгу, он, естественно, счел, что она должна выйти в издательстве «Каппелен». Идея нашла отклик и у будущего писателя, и в издательстве^{213}.

Вскоре на одной из вечеринок по поводу их возвращения в Норвегию Тур упомянул свой книжный проект. Один из гостей, работавший в издательстве «Гильдендал норск форлаг», услышав, что в качестве издателя рассматривается «Каппелен», будучи настоящим «гильдендальцем», не замедлил заявить: «Если ты надеешься на успех, тебе надо публиковаться в „Гильдендале“!»^{214}

Тур, возможно, ощутил себя выше ростом, когда осознал, что два крупных норвежских издательства заинтересованы в получении его рукописи. «Каппелен» сделал ему предложение первым, но «Гильдендал» привлекал его больше. После недолгих мук совести он направился на Университетскую улицу к знаменитой медной двери «Гильдендаля». Двадцать пятого февраля был заключен предварительный договор на издание. Предполагалось, что первый тираж книги в 200–250 страниц составит 3000 экземпляров. Срок сдачи рукописи установили 1 августа.

Писатель. Летом 1938 г. Тур, не отрываясь, писал книгу о своих приключениях на Фату-Хиве

Договор был подписан, но книга все еще не имела названия. Оговаривалось только, что это будет книга о пребывании автора на южноокеанских островах. Денежный вопрос для Тура был гораздо важнее названия. Издательство выдало ему аванс в 2500 крон, и с этой суммой он начал искать жилье. Так много денег Хейердалу прежде самостоятельно заработать еще не удавалось.

Лив и Тур были единодушны в нежелании жить в Осло. Несмотря на все неприятности, пребывание на Фату-Хиве не отбило у них желания жить уединенно и в близости к природе.

В те две-три недели, когда они сидели у пещеры и ждали судно, в разговорах часто упоминались Хорншё и окрестности Лиллехаммера. Тур представлял себе дом в Рустахогде, откуда открывался вид на долину и окрестности, а рядом был лес и горное плато за ним. Не успев, как следует, погостить у родителей после возвращения в Норвегию, они сели на поезд в Лиллехаммер. Там они нанесли визит юристу, занимавшемуся недвижимостью. Тур рассказал, что они хотели бы поселиться в Рустахогде, и поинтересовался, нет ли там свободных участков, где можно построить дом. Юрист посмотрел на них и сказал, что если их устроит для начала что-нибудь попроще, то он может порекомендовать в Рустахогде выставленный на продажу домик традиционного типа с бревенчатыми стенами и с крышей, покрытой дерном. Домик хороший и теплый, правда там нет электричества и водопровода. Зато есть сарай с небольшой комнатой, помещение для дров и туалет.

Юрист не скрыл, что домик выставлен на продажу уже давно. Именно поэтому собственник соглашался продать его за 3000 крон, практически за бесценок. Это было немногим больше, чем полученный Туром аванс за книгу. Хейердалы тут же отправились на место. Домик, весьма приятный на вид, находился как раз в том месте, которое они представляли в своих мечтах на Фату-Хиве. Договор купли-продажи заключили немедля^{215}. Таким образом, пробыв в Норвегии всего три недели, супруги Хейердал купили себе жилье — пусть довольно примитивное, но как раз по собственному вкусу. Отдаленность от городской суеты была для них важнее, чем электроплита и вода из крана.

Однако жизнь среди елок в Рустахогде занимала отнюдь не первое место в дальнейших планах молодых путешественников. Вернувшись в Норвегию, они с удовольствием отметили, что интерес к их приключениям чрезвычайно велик. Не было отбоя от журналистов, Тур и Лив охотно давали интервью — это была отличая реклама перед планируемым ими турне с лекциями. Они говорили как о радостях, так и о разочарованиях, которые им принесла жизнь в Полинезии. Тот, кто умел читать между строк, понемногу стал понимать, что они, и особенно Тур, вспоминают свои приключения как нечто не очень приятное.

Но как бы то ни было, Хейердал пытался смотреть вперед. Среди всех своих дел в первое самое напряженное после возвращения время, он находил возможность писать письма своему другу Арнольду Якоби, который когда-то был первым, кого Тур посвятил в планы возвращения к природе. Теперь же Хейердал двумя предложениями обозначил свои взгляды и расставил все по местам: «Рай на земле сегодня найти невозможно. Его можно найти только внутри себя»^{216}.

Хейердал с ранних лет мечтал о полноте бытия, но эта мечта разбилась вдребезги, когда он понял, что Фату-Хива — всего лишь иллюзия. Однако это его не остановило. Когда рай убежал от него, он быстро понял, что надо не мечтать о райской жизни, а переделывать самого себя. Это открытие стало для него поворотным пунктом, и он сразу оказался гораздо ближе к реальности. Он решил, что отныне во всем будет опираться не на иллюзорные идеи, а на кропотливый постепенный труд.

Двадцать третьего марта он выступил с первым докладом о путешествии в Полинезию, и не где-нибудь, а в главном зале университета Осло. Анонсы в прессе привели к тому, что зал был полон; присутствующие аплодировали докладчику от души.

На следующий день Хейердал отправился в Ларвик, чтобы прочитать лекцию землякам в кинотеатре «Мункен». В местной газете сообщалось, что молодая жена докладчика тоже присутствовала в зале, но выступить постеснялась.

Газеты обоих городов не скупились на похвалу, особенно они восхищались умением Хейердала вести занимательный рассказ. Чтобы лучше донести свою мысль до публики, он задал тон уже в названии выступления: «Наша дикая жизнь на южноокеанском острове Фату-Хива. Бамбуковая хижина на костях мертвых каннибалов». Лекция продолжалась два часа, за это время Тур показал 150 слайдов.

Приключения в южных морях в 1938 году были для норвежцев диковинкой. Большинство слышало о райской жизни на таких островах, как Таити, но побывали там единицы. Люди хотели рассказов о рае, и Хейердал говорил о шелесте пальм и кокосовых орехах, стараясь избегать страшных историй о каннибалах. Впрочем, он не мог не показать и темную сторону полинезийского рая. Для контраста он рассказал о болезнях и деградации туземной культуры.

В интервью в связи с первой лекцией Хейердалу задали вопрос о том, достаточные ли меры предпринимают французские колониальные власти для улучшения жизни туземцев. Нет, сказал Тур, они этого не делают, и тут же, несмотря на свою антипатию к французам, оправдал их действия: «Французам просто-напросто надоел этот сброд. Чтобы они не делали для полинезийцев, все воспринимается с крайним недоверием и неблагодарностью»^{217}.

С этим словом «сброд» наружу прорвалась не только неприязнь к полинезийцам, но и горечь, которую Хейердал испытывал из-за провала своего проекта. Свою с Лив жизнь среди туземцев он описал следующим образом: «Они сделали нашу дальнейшую жизнь там невозможной, они показали себя злобными отвратительными людьми, и вряд ли можно найти какую-нибудь гадость, которую они не попытались нам сделать. Но не думайте, что они ненавидели только нас, — они и между собой постоянно ссорились»^{218}.

Между делом Хейердал рассказал журналисту, что один туземец хотел поменять свою жену на его Лив; в придачу Тур должен был получить его четырех детей. Полинезийцы были удивлены его отказу, они не могли понять мотива и считали, что он много потерял. Ничуть не задумываясь о культурных различиях, создавших основу для непонимания, Хейердал обобщил в интервью: «То, что мы называем любовью, — совершенно не существующее для них понятие, любая и каждая женщина на острове — проститутка, а когда с очередным кораблем появляются моряки, то женщины практически силой навязываются им».

Несомненно, что полинезийское понятие любви значительно отличалось от того, что подразумевалось под этим словом в Норвегии 1930-х годов. Но назвать беспорядочную половую жизнь полинезийцев проституцией мог только предубежденный человек. Учитывая, что Тур Хейердал долго изучал полинезийскую культуру в библиотеке Крёпелиена, нельзя сказать, что его предубеждение основывалось на отсутствии знаний. Напротив, объяснение следует искать в господствовавших во времена его юности взглядах на сексуальность, которых придерживалась и его добропорядочная мать. Для чопорного Хейердала несоответствие поведения полинезийцев моральным нормам, привитым ему в детстве, было настолько грубым, что он воспринял это почти как оскорбление.

Он отправлялся в Полинезию не только жить в джунглях, он хотел поближе познакомиться с туземцами и их культурой. Живя на Фату-Хиве, он многое узнал и о собственной душе, но путешествие не сформировало у Хейердала стремления к большей терпимости. В том же интервью он возлагал вину за ужасное положение полинезийцев на «так называемых белых людей», но, считая туземцев жертвами жестокого поведения европейцев, он не стеснялся едких характеристик и в их адрес. Насколько у него отсутствовало понимание политических процессов в собственной части мира, настолько же он не разбирался в причинно-следственных связях между действиями колониальных властей и прискорбным положением туземцев.

Турне с лекциями оказалось успешным. Тур выступал в городах и деревнях, перед студентами и на радио — и всякий раз, в зависимости от аудитории, рассказывал по-разному. Его высокий, негромкий голос завораживал публику. Таким образом, Хейердал независимо от своего отношения к полинезийцам, сделал немало для популяризации их культуры.

Между лекциями Тур и Лив переехали в домик над Лиллехаммером. Бывший его владелец, Пелле Хаслев, управляющий гостиницы «Невра Хойфьелльхотель», назвал его «Свиппопп» («Сбежать наверх»), так как любил время от времени сбегать сюда, когда ему требовался отдых от туристов. Ни Туру, ни Лив название их нового жилища не понравилось, но они решили его не менять.

Маленькое помещение в сарае Тур использовал как рабочий кабинет. Скромная обстановка состояла из письменного стола, плетеного стула и книжной полки. Тепло обеспечивала печка, керосиновая лампа — свет. На полке стоял глобус, повернутый Тихим океаном к владельцу кабинета.

Здесь Хейердал работал над рукописью книги и готовил новые лекции. Находил он время и для чтения. Книги лежали штабелями, и все они были посвящены одной теме — американским индейцам.

В библиотеке Крёпелиена он узнал, что колыбель полинезийцев находится в Азии. Но пребывание на Фату-Хиве и Хива-Оа заставило его усомнился в правильности этого утверждения. Не могли ли предки полинезийцев с таким же успехом прийти туда из Америки? Этот вопрос продолжал занимать его и по возвращении домой, и наконец он получил возможность приступить к поискам ответа на него. Но чтобы продвигаться дальше, надо было узнать больше о жизни людей в доколумбово время, о том, как они расселялись вдоль побережий Северной и Южной Америки. В этом крёпелиеновские книги ему помочь не могли, поэтому он стал искать сведения в библиотеке университета Осло^{219}.

Когда Тур бывал в столице, читая лекции или по другим делам, он отбирал нужные книги, но заботы о том, чтобы монографии были заказаны, доставлены в Лиллехаммер, получены и после прочтения отправлены обратно, обычно поручал Лив.

Тур воспринимал как должное, что Лив брала на себя всю практическую работу и по другим делам. Она готовила еду, стирала одежду и убирала дом. Лив готовилась к появлению ребенка и заботилась о том, чтобы, когда он родится, все необходимое было на месте. Без электричества и воды вести хозяйство было нелегко — это создавало дополнительные трудности.

При этом Лив живо интересовалась занятиями Тура, они оживленно обсуждали все, что он находил в книгах. Их, например, поразило удивительное сходство некоторых индейцев на фотографиях с Терииероо и Теи Тетуа, которые, в глазах Тура, представляли собой последних «настоящих» полинезийцев. Они также очень удивились, заметив, что индейцы используют орудия труда практически того же типа, что они видели на Фату-Хиве. Оба народа шили одежду из коры деревьев, а молоты, которыми эту кору обрабатывали, имели явно выраженные сходные признаки. То же самое касалось каменных топоров. Еще они поняли, что как у полинезийцев, так и у индейцев не было керамики, а пищу и те и другие готовили в земляных печах.

Помогая мужу во всех его делах, Лив однако в некотором роде вынуждена была отказаться от собственного интеллектуального развития. Когда они вернулись в Норвегию, сразу стало ясно, что только один из них сможет продолжить учебу. Причин тому было несколько, и самая главная была связана с их финансовым положением. Было принято вполне естественное по тем временам решение — что учиться будет Тур. Лив не жалела, что ей пришлось навсегда распрощаться с экономикой. В конце концов она всегда мечтала о журналистике и решила учиться на экономиста только потому, что журналисту полезно знать экономические законы, по которым развивается общество. Она хотела писать, делать репортажи^{220}.

Лив удалось опубликовать в норвежской прессе несколько статей о приключениях в Тихом океане. У нее было меньше журналистского опыта, нежели у Тура, но по стилю изложения она мужу не уступала. Однако необходимость помогать Туру в его интенсивной работе, беременность и добровольная изоляция на хуторе в горах над Лиллехаммером, не оставили Лив выбора. Журналистику пришлось отложить до лучших времен.

Она превратилась в домохозяйку.

Из-за частых поездок мужа ей все чаще приходилось оставаться одной. Хотя нельзя сказать, что она была в полном одиночестве. Вскоре после того, как они купили Свиппопп, свекровь продала квартиру на улице Камиллы Колет и переехала в дом, находившийся всего в трехстах метрах от них. Алисон ничего не связывало с Лиллехаммером, если не считать дачу, что она когда-то снимала в Хорншё. Но в Осло она чувствовала себя одинокой. Она прекратила общение с владельцем пивзавода из Ларвика, а до семьи в Тронхейме было далековато. В Рустахогде Алисон снова могла каждый день видеть сына; она привыкла быть рядом с Туром с тех пор, как покинула супружескую спальню и переселилась в его комнату Похоже, Алисон больше не хотела отпускать сына от себя — то ли для того, чтобы защищать его от жизненных невзгод, то ли для того, чтобы руководить его поступками, а вероятнее всего, и для того, и для другого.

Из своих многочисленных детей Тура она любила больше всех, она его почти обожествляла и со временем впала в психологическую зависимость от него. Впрочем, что касается переезда Алисон, то в дело вмешались и практические соображения. Хейердалы ждали ребенка, и кто, как не будущая бабушка, мог оказать им наилучшую помощь в устройстве быта.

Лив нравилось общество свекрови. Они не успели толком познакомиться до поездки на Фату-Хиву, но в Свиппоппе сблизились и стали доверять друг другу. Как и Тур, Лив звала Алисон мамой. У свекрови и невестки был одинаковый тип интеллекта, и их взаимная симпатия постепенно переросла в дружбу.

Все лето Тур неустанно трудился над рукописью, прерываясь только на еду, которую Лив подавала на кухне. Он писал от руки. Затем Лив помогала ему перепечатывать рукопись на маленькой портативной печатной машинке^{221}. В августе текст был готов, и Тур снова отправился к знаменитой медной двери «Гильдендаля».

Тем временем Лив пришло рожать.

Тур-младший родился в конце сентября в больнице Лиллехаммера. Никто не сомневался в том, как его назвать, — Туром звали отца, и Туром звали деда.

Дискуссия развернулась по поводу крестин. Хотя атеистка Алисон и разрешила крестить своего сына Тура, она осталась принципиальной противницей крещения детей. И если в остальном они с Лив были единомышленницами, то здесь их мнения разошлись — Лив считала необходимым крестить младенца. Правда, церемония была отложена; лишь восемь месяцев спустя сын Тура и Лив прошел обряд крещения в церкви Ларвика. На церемонии присутствовал дедушка-пивовар. Алисон в церкви не появилась^{222}.

Сдав рукопись, Тур Хейердал с новой силой взялся за решение полинезийского вопроса. Он планировал создать новый, сугубо научный труд, дав ему рабочее название «Полинезия и Америка»^{223}.

Его родители были недовольны, что он забросил зоологию. Ведь Тур покинул университет, где получал научную подготовку, — и как тогда быть с запланированной докторской диссертацией? И хотя Тур теперь «целиком и полностью перешел от биологии к полинезийской антропологии»^{224}, он так и не оформил перевод на обучение с зоологического факультета на этнографический. Главным образом, это случилось потому, что учиться ему до смерти надоело. Но не только подсчет волосков на спинах мух-дрозофил отвратил Хейердала от цитадели знаний. Он никогда не принимал участие в каких-либо объединениях, и, будучи индивидуалистом, чувствовал себя неуютно в университетской среде. Он хотел учиться, но не обучаться. Он хотел все делать сам.

Три поколения. Тур-старший, Тур и Тур-младший

У него не оставалось другого фундамента для своих научных изысканий, кроме сведений, добытых в библиотеке Крёпелиена, и опыта, приобретенного на Фату-Хиве. Изучая труды антропологов, биологов, ботаников, археологов и лингвистов, посвященные островам тихоокеанского бассейна, и рассматривая их результаты во взаимосвязи, Тур надеялся пролить новый свет на старые проблемы. Его метод нарушал правила того времени, когда каждая наука с болезненным усердием охраняла свою территорию и не терпела, когда кто-то извне пытался проникнуть в ее владения. Но Тур Хейердал не признавал никаких такого рода препятствий, он искал знания везде, где их можно было найти, хотя порой за это приходилось дорого платить.

Погружаясь в сухие научные данные, он иногда вспоминал, как Лив удивлялась, почему прибой ударяет только в восточный берег Фату-Хивы, и никогда в западный, и как они боролись со смертью в убогом каноэ Тиоти и дырявой лодке Греле. Он вспоминал красных каменных богов Хенри Ли, рассказы каннибала о Тики и момент, когда к нему впервые пришла дерзкая мысль о том, что полинезийские острова населялись с востока. Теперь же Тур находил новые доказательства своей гипотезе: изучая научную литературу, он убедился, что у полинезийцев и индейцев с западного побережья Канады есть сходные черты.

Но литература содержала массу аргументов, подтверждающих и противоположную точку зрения. Наиболее существенным из них была найденная лингвистами языковая общность полинезийцев и малайцев. Кроме того, ученые утверждали, что тип полинезийского каноэ возник на западе, то же самое касалось привычки держать свиней, кур и собак как домашних животных. При этом малайцы и полинезийцы использовали одни и те же культурные растения — банан, кокосовый орех, хлебное дерево, таро, батат и сахарный тростник^{225}.

В рабочем кабинете в Свиппоппе складывалась, если сказать помягче, весьма странная и беспорядочная картина, и Тур пока был не в состоянии сделать какие-либо выводы. Время от времени он пристально смотрел на глобус, на огромный Тихий океан, покрывавший половину поверхности Земли, где расстояния для тех, кто хочет пересечь этот океан, одинаково велики, если плыть вдоль экватора или в более высоких широтах. Но тем, кто двигается против ветра и течений, плыть гораздо труднее, чем тем, кого попутные ветер и течение подгоняют. Из лекций по математической географий он знал, что северная часть Тихого океана подобна гигантскому водовороту: водные массы направляются к западу в экваториальных широтах, затем склоняются к северу вдоль азиатского побережья к Аляскинскому заливу и снова возвращаются на юг вдоль побережья Северной Америки. И если предположить, что…

Однажды размышления Тура Хейердала прервал стук в дверь.

Это был хозяин расположенного ниже Свиппоппа двора, где они брали молоко. К нему приехал брат, давно эмигрировавший в Канаду. Прошлым вечером они слушали по радио лекцию Тура, в которой он рассказывал о наскальных рисунках и старинных статуях на некоторых островах Полинезии. Продавец молока интересовался, не согласится ли Тур зайти к ним на чашечку кофе. «Мой брат хочет кое-что показать вам», — сказал крестьянин.

Лив совсем недавно вернулась из больницы, и у нее было много дел с ребенком. Но, заинтригованная, она поручила ребенка заботам Алисон и пошла вместе с Туром. Крестьянин провел их на кухню. Там за столом сидел седой человек, лет семидесяти от роду. Перед ним лежало несколько фотографий, он предложил Туру и Лив взглянуть на них.

Они взяли фотографии, взглянули на них и не поверили тому, что увидели.

Седого человека звали Ивер Фогнер. Ему едва исполнилось двадцать лет, когда он в начале 90-х годов XIX века оставил родной дом в окрестностях Лиллехаммера и уехал в Америку. Там он обосновался в Крукстоне, маленьком городке в штате Миннесота. Через год он попробовал получить американское гражданство. Но это стоило один доллар, а у него не было денег, и Фогнер решил оставить все, как есть^{226}.

Ему удалось получить место учителя, но американская мечта оставалась недосягаемой. В Крукстоне жили и другие норвежцы, которым тоже не повезло разбогатеть, и они постоянно говорили о том, чтобы ехать дальше. Один из них, священник, читал о неком месте на западном побережье Канады, которое могло бы им подойти. Место это называлось Белла-Кула, и священник взялся съездить туда на разведку. Он вернулся воодушевленный: канадские власти открыли Белла-Кулу для новых поселенцев, и там было много земли^{227}. Но лучше всего было то, что Белла-Кула лежала среди высоких гор на берегу фьорда, и это было так похоже на Норвегию.

Ивер Фогнер присоединился к группе норвежцев, отправившихся со священником в Белла-Кулу. Он был целиком и полностью уверен, что стоит на пороге лучшей жизни. В Белла-Куле и в прилегающей долине действительно было очень красиво, но священник не разглядел главного: жизнь здесь оказалась весьма тяжела. Фогнер испытал такое разочарование, что поначалу хотел уехать и отсюда. Но куда податься он не знал и решил остаться — как он думал, ненадолго. Но так никуда и не уехал. Он продолжил учительствовать и постепенно сросся со здешней норвежской колонией, кишащей, как муравейник, — народа в Белла-Куле все прибывало и прибывало. В какой-то момент он почувствовал, что уехать отсюда будет все равно, что дезертировать с поля битвы.

Удача все-таки улыбнулась учителю. В долине Белла-Кула жило много индейцев, и властям провинции понадобился человек, который мог бы заняться их делами. Ивер Фогнер давно интересовался культурой индейцев. Он с трудом накопив денег, даже заказал себе через почтовый каталог первый в долине фотоаппарат, чтобы фиксировать памятники декоративного искусства и наскальные рисунки. Поэтому неудивительно, что должность «агента по индейцам» досталась именно ему. Таким образом, Ивер Фогнер не только улучшил свое материальное положение. Хобби стало для него в некотором роде источником хлеба насущного.

Он стал представителем властей провинции в индейском племени, в его задачу входила забота о нуждах индейцев. Но со временем Фогнер не меньше, чем об индейцах, а может быть даже больше, стал заботиться о благосостоянии норвежских переселенцев. Индейцы сочли его несправедливым и невзлюбили его. Они называли его «Кривая Челюсть» — отчасти потому, что у него действительно была искривленная челюсть, но в основном потому, что считали его обманщиком^{228}.

Шли годы, и совесть все сильнее мучила Фогнера, когда он думал о Норвегии. Ему давно следовало бы съездить домой, чтобы вновь взглянуть на места, где он играл ребенком, навестить брата и старую мать. Но мать умерла, а время бежало и бежало вперед, когда он, наконец, на шестьдесят девятом году жизни все же собрался и поехал. Чтобы показать брату, как он живет в Канаде и чем занимается, он взял с собой пачку фотографий. Когда он услышал по радио, как сосед брата рассказывает о полинезийских наскальных рисунках, все показалось ему таким знакомым, что он попросил пригласить этого соседа в гости.

Тур и Лив с удивлением рассматривали фотографии Ивера Фогнера. На них были запечатлены наскальные рисунки из долины Белла-Кула и изображения богов, вырубленные из камня. Тур и Лив видели такие рисунки прежде, но не в Канаде, где они никогда не бывали, а на Фату-Хиве. Сходство потрясающее, и тут же возник вопрос: случайность это или между рисунками действительно есть связь?

Главное сходство наблюдалось в стилизованном изображении лиц богов, состоявших, главным образом, из больших глаз, изображенных с помощью концентрированных кругов, и овального рта. Как правило, нос и уши, волосы и подбородок у богов отсутствовали. Ни на Фату-Хиве, ни в Белла-Куле древние художники не обеспокоились тем, чтобы очертить собственно форму головы. Они вполне довольствовались тем, что добавляли к специфическому выражению лиц изогнутые, сливающиеся брови^{229}.

Тур сходил домой и принес листы, на которые он перенес наскальные рисунки Фату-Хивы. Потом они долго сидели за кухонным столом и сравнивали рисунки и фотографии^{230}.

Несмотря на трения между Ивером Фогнером и индейцами, он все же сумел немало узнать о них. Хенри Ли и его французский друг связывали статуи с Хива-Оа с Колумбией и Южной Америкой, с помощью же Фогнера Хейердал увидел связь наскальных рисунков, найденных на Фату-Хиве, с Белла-Кулой и Северной Америкой. Сходство было столь очевидным, что Хейердал отказывался верить, что это простое совпадение^{231}. В очередной раз случай вторгся в его исследования. Домой они с Лив возвращались в приподнятом настроении.

Как раз в это время вышла из печати его книга «В поисках рая». Двадцатого октября она появилась в книжных магазинах по всей стране. Кто придумал это название — неизвестно, возможно, за этим стоял знаменитый издатель, владелец «Гильдендаля» Харальд Григ. В любом случае, это был не автор. Туру Хейердалу название не понравилось^{232}. Он-то, конечно, искал рай, но, увы, не нашел. Для последующих изданий книги он выбирал более подходящие, как ему казалось, названия. В 1974 году книга вышла под названием «Фату-Хива. Назад, к природе», в 1991 году Хейердал придумал поэтическое название: «Зеленой была Земля в седьмой день».

О книге писали во всех газетах, и он радовался хвалебным отзывам. В «Тиденс тейн» говорилось: «У него есть и чувство юмора, и наблюдательность, книга читается с интересом от начала до конца». В «Опланд арбейдерблад» критик утверждал, что «не помнит, когда прежде читал настолько захватывающую книгу». Ларвикская «Эстландпостен» выразила настоящую любовь к земляку, назвав «В поисках рая» «книгой-праздником». Получила книга отклик и за границей. Литературный критик шведской газеты «Сюдсвенска дагбладет» заявил, что это «один из лучших рассказов о путешествиях, который я когда-либо читал».

Заголовки вроде «Медовый месяц среди дикарей» или «Нельзя купить билет в рай» показывали, на что в первую очередь обращали внимание критики. Одновременно страшась и восторгаясь, они рассказывали читателям о темных и светлых сторонах приключений молодой супружеской пары; некоторые благодарили Хейердала за то, что он развенчал представление о тихоокеанских островах как о рае на Земле. Единственным журналистом, который взглянул на книгу в более широком контексте, был Хеннинг Синдинг-Ларсен из газеты «Афтенпостен». Его в первую очередь заинтересовали главы, рассказывающие о туземцах и их памятниках: «складывается впечатление, что Хейердал там столкнулся с новым материалом, представляющим значительную этнографическую ценность».

Однако в бочке меда обнаружилась и ложка дегтя. С книгой познакомился обозреватель «Дагбладет» Мумле Гусиное яйцо, знаменитый своими язвительными статьями. За этим псевдонимом скрывался писатель Йохан Борген. В своей заметке о книге Борген поинтересовался: «Слыхали ли вы о двух норвежцах, что отправились на тихоокеанский остров Умба-Юмба? Разве нет? <…> Это просто удивительно, ведь газеты время от времени пишут о них. Странно, что кто-то едет на тихоокеанский остров, чтобы учиться. <…> Но теперь мы знаем достаточно о наших друзьях, поехавших на тихоокеанский остров Умба-Юмба — и о чем они думали, отправляясь туда, и как им все это понравилось, когда они прибыли туда, и что они делали, пока были там. Но вот в один прекрасный день они возвращаются домой и начинают рассказывать всем газетам о том, как там было на Умба-Юмбе, практически нетронутом до недавнего времени острове. Затем оказывается, что с настоящим рассказом о своих приключениях на Умба-Юмбе они только еще собираются выступить, и, чтобы мы раньше времени не умерли от нетерпения, они начинают рассказывать в газетах, о чем будет это выступление, — разумеется, о положении дел на Умба-Юмбе. <…> К этому времени нам казалось, что мы уже получили достаточно полное представление о ситуации на Умба-Юмбе, но оказывается это не так, ведь действительно полное представление получить невозможно. В конце концов нам сообщают, что наши друзья собираются издать книгу о Умба-Юмбе и своих приключениях там. <…> И в один прекрасный день, действительно, книга выходит, и вот она лежит у нас на столе, и наши путешественники опять дают интервью всем газетам, рассказывая, о чем эта книга, и что они пережили на Умба-Юмбе. <…>»

Те, кто знали Тура Хейердала, говорили, что у него хорошее чувство юмора. За это его ценила и Лив. Но он не умел смеяться над самим собой. У него отсутствовала самоирония. Камешек, брошенный Йоханом Боргеном, очень его обидел, и он запомнил эту обиду на всю жизнь^{233}.

Но Хейердалу еще предстояло испытать настоящий удар в спину, причем со стороны не кого-нибудь, а своего учителя Бьярне Крёпелиена — человеку, чья библиотека открыла для него мир Полинезии, не понравилась книга «В поисках рая».

Как только книга вышла из типографии, Крёпелиен получил экземпляр с посвящением от автора:

«Господину Бьярне Крёпелиену, в качестве скромной благодарности за помощь в планировании поездки.

Без Вашей любезной помощи мы не нашли бы эти интересные острова, и хотя мы не нашли рая, мы, в любом случае, пережили приключения, наполнившие нашу жизнь смыслом.

За последние годы многое изменилось, но не прекрасная природа и менее всего — вождь Терииероо.

С наилучшими пожеланиями от автора»^{234}.

Прочитав книгу, Крёпелиен написал Туру Хейердалу письмо, которое, к сожалению, не сохранилось. Зато в бумагах, оставшихся после смерти Крёпелиена, которая последовала в 1966 году^{235}, сохранилось ответное письмо Тура. Хейердал начал так:

«Спасибо Вам за письмо. Вы высказали свое мнение по поводу книги, которую я Вам послал, как только она вышла, и, хотя прочитать такое я не ожидал, должен сказать, что ценю то, что Вы честно высказали свое мнение. А с тем, что книга пришлась Вам не по вкусу, мне придется смириться».

Особое неприятие Крёпелиена вызвало то, как Хейердал описал поведение Терииероо за столом. Он считал, что Хейердал вернулся домой с искаженным представлением о полинезийском обществе. Крёпелиену было грустно видеть, как полинезийская культура гибнет под давлением европейской цивилизации, но в то же время он считал, что было бы неправильно пытаться отгородиться от этой цивилизации — да это и невозможно сделать. Полинезийцы, так же как и европейцы, интересовались продуктами технических достижений человечества — к примеру, автомобилями и кровельным железом. Чем критиковать влияние европейцев, считал Крёпелиен, лучше бы поспособствовать тому, чтобы оно было наиболее безболезненно.

Мы не знаем, что именно написал Крёпелиен в письме Хейердалу. Но у него остался племянник Йохан Фредрик Крёпелиен, поддерживавший с дядей очень близкие отношения. Он рассказал, что Крёпелиен придавал серьезное значение роли миссионеров. Не потому, что он сам был христианином, а потому, что считал миссионеров своего рода буфером между туземцами и западным влиянием. При этом, по мнению Крёпелиена, если бы полинезийцы попытались вернуться назад к своей культуре, как того хотел Хейердал, ничего хорошего из этого не получилось бы^{236}.

Хейердал признавал право Крёпелиена на негативное мнение о своей книге. Но слова о том, что ему не следовало писать о Терииероо с такой симпатией, вызвали у него удивление и обиду.

«Терииероо — замечательный человек, — пишет он в ответ Крёпелиену и добавляет: — С ним исчезнет и старый Таити. Он презирает новую культуру».

Далее Хейердал выразился весьма резко:

«Все ненастоящее и искусственное, что заставило меня уехать, я снова нашел там, даже в более выраженной степени и в более пародийном виде. Там одежда имеет значение. И деньги. И выражения. Все чисто по-европейски. Именно это я и хотел показать в книге, а не те немногочисленные исключения, с которыми мы все же встретились, и людей, чью расовую гордость всегда будем помнить и уважать. Это были Терииероо, фельдшер Тераи, священник Пакеекее, Тиоти, Теи Тетуа и некоторые другие. Хотя старый Теи оказался каннибалом, я считаю, что его манеры приличнее, чем ультрасовременная жажда денег у основной массы островитян, а ведь когда-то им было присуще стремление к беззаботному счастью.

Вы мне не поверите. И Вы никогда меня не поймете. В этом смысле письмо мое бесполезно. <…> Но я знаю, что если Вы когда-нибудь снова туда поедете, то, к сожалению, поймете меня».

У Бьярне Крёпелиена не было ни малейшего желания возвращаться на Таити. Он хотел сохранить юношеские воспоминания о месте, где осталось его сердце, и не желал сталкиваться с произошедшими там — в этом он отдавал себе отчет — изменениями^{237}.

Но полностью связь с Таити Крёпелиен не порвал. Будучи сам приемным сыном Терииероо, он усыновил своего тезку — маленького Бьярне, внука вождя. Поскольку полинезийское усыновление — это прежде всего культурный феномен, не имеющий юридических последствий, то и вытекающие из него обязательства также носят в первую очередь моральный характер. Усыновление по-полинезийски создает между людьми чувство общности и налагает на приемного отца обязательство помогать обретенному сыну, а приемный сын, в свою очередь, должен дарить усыновителю подарки или оказывать ему материальную помощь. Именно этими представлениями руководствовался Крёпелиен, когда посылал деньги на обучение маленького Бьярне и даже купил ему участок земли в долине Папеноо^{238}.

Еще до того, как Крёпелиен раскритиковал Хейердала, в их отношениях появилась некоторая прохлада. Тур не упомянул Крёпелиена в книге — это уже потом, в более поздние годы своей жизни, он выразил библиофилу признательность за сведения, которые почерпнул в его библиотеке. А тогда, после возвращения с Фату-Хивы, Хейердал даже не попытался вновь установить с ним связь^{239}. И решив подарить Крёпелиену экземпляр своей книги, Тур подписался не именем, а ограничился более формальным — «от автора».

Это можно истолковать по-разному. Возможно, так проявилась присущая Хейердалу стеснительность, а, может быть, наоборот, его чрезмерная гордыня — ему было приятно именоваться автором. Как бы то ни было, установленная Туром дистанция раскрывает перед нами новую сторону его характера, свойственную еще с юных лет таким людям, как, например, Фритьоф Нансен и Руал Амундсен. Дело в том, что Хейердал почувствовал: он сделал что-то великое. Вместе с молодой женой он, к всеобщему восхищению, провел год среди тех, кого с его слов газеты называли тихоокеанскими дикарями. Кроме того, он дебютировал в качестве писателя и приступил к еще более значительному проекту, пытаясь найти ответ на вопрос, с которым наука мучается уже долгое время. И тут ни Крёпелиен, ни его библиотека помочь не могли — Крёпелиен перестал быть нужен Хейердалу. Он сделал свое дело, и его можно отставить в сторону. Говоря иначе, Тур Хейердал хотел идти дальше и показывал, что, подобно Нансену и Амундсену, ему некогда оглядываться назад — для этого у него совершенно нет времени.

Как и Крёпелиен, Хейердал тоже был усыновлен Терииероо. С моральной точки зрения у него были те же обязательства, что и у «названного брата». Но хотя Тур восхвалял Терииероо в своей книге, он не стал поддерживать связь со старым вождем. Так же, как и Крёпелиен, Терииероо исполнил свою роль в жизни Хейердала, и теперь про таитянского вождя тоже можно было забыть.

Удивительно, но он также забыл и о Лив — не в буквальном смысле, но на страницах своей книги. Они вдвоем приняли решение о поездке, вместе жили на Фату-Хиве, но в тексте везде на первый план постоянно выходит «я» Хейердала. Лив, конечно, подразумевалась в качестве второго лица, когда автор говорит «мы»; кроме того, она была запечатлена на фотографиях, помещенных в книге. Но как самостоятельная личность она появляется в книге лишь изредка и, когда это случается, выступает скорее в роли статиста, а не полноправного участника. Вот она готовит пищу, поддерживает огонь. Вот она заболела, и у нее на ногах появились язвы. Но полноценного портрета жены Тур не создает — несмотря на то, что книга анонсировалась не только как рассказ о приключениях среди дикарей, но и как повествование о необычном свадебном путешествии.

Отзывы были хорошими, о книге говорили много. Тем не менее, к разочарованию Хейердала и издательства, коммерческого успеха книга не принесла. «В поисках рая» вышла только одним тиражом.

Возможно, Мумле Гусиное яйцо был прав. Книга не сообщала читателю ничего нового — все уже было рассказано в интервью, репортажах и выступлениях. Имелась и другая причина: той же осенью «Гильдендал» издал другие путевые заметки, тоже в основном связанные с пребыванием в Тихом океане, тем самым создав конкуренцию книге Хейердала.

Несколькими годами раньше трое жителей Драммена покинули родной город на «Хо-Хо», спасательной шхуне длиной в 39 футов, которая, как и «Фрам», была спроектирована Колином Арчером. Они хотели совершить кругосветное путешествие, но потерпели крушение вблизи острова Норфолк у восточного побережья Австралии. Поначалу путешественники решили, что все кончено, и стали думать, как добраться до дома. Однако с помощью островитян, большей частью потомков мятежников с «Баунти», после десяти месяцев упорного и тяжелого труда им удалось починить шхуну и продолжить путешествие. Вернувшись в Драммен-фьорд холодным декабрьским днем 1937 года, они стали первыми норвежскими путешественниками, осуществившими кругосветное плавание. Свое путешествие и испытанные во время него трудности моряки совместно описали в пикантной книге под названием «Вокруг света на „Хо-хо“». Эта книга быстро стала культовой среди норвежских любителей ходить под парусом.

Дебютировав в качестве писателя, Тур Хейердал, возможно, слишком завысил планку своих ожиданий. Несмотря на интерес к его приключениям, после выхода книги «В поисках рая» у него появилось ощущение, что он потерпел поражения. Было неприятно предстать посмешищем на страницах «Дагбладет», а когда его намерения подверг сомнению Крёпелиен, у Тура будто земля ушла из-под ног. Плохо было и то, что непостоянство интереса публики повлияло на его материальное положение. Попытка издательства перевести книгу на английский язык и издать ее в США закончилась неудачей^{240}. Таким образом, весь гонорар с книги ограничился авансом, который уже был потрачен на покупку дома. При этом Тур как был, так и остался безработным. Кроме заработков, которые давали лекции и статьи, у маленькой семьи не было никаких источников доходов и, что значительно хуже, никаких перспектив на этот счет.

Это, однако, не мешало их интеллектуальным занятиям. После встречи с Ивером Фогнером за завтраком в соседском доме полинезийским вопросом вслед за Туром загорелась и Лив. Они не знали, где взять денег, но, долго не раздумывая, решили отправиться в Канаду, чтобы на месте исследовать наскальные рисунки Белла-Кулы. Кроме того, Тур хотел поглубже познакомиться с древней историей индейцев, создавших эти рисунки. Лив же хотелось новых приключений — и Канада казалась ей для этого местом вполне подходящим. Как видно, пережитые на Фату-Хиве испытания отнюдь не сделали ее трусихой.

В ближайшее время, однако, на повестке дня стояли другие, самые прозаические задачи. Тур все больше углублялся в изучение литературы из фондов университетской библиотеки, Лив занималась домом и ребенком. Из своего скудного бюджета они при каждой возможности пытались отложить несколько крон на предстоящую экспедицию.

Жизнь в Свиппоппе становилась все труднее, и постепенно из нее стала исчезать гармония. Тур начал замыкаться в себе, то и дело ворчал и все чаще запирался в своем кабинете. В доме ощущалось напряжение, и Лив уже подумывала, не стоит ли ей набраться мужества и поговорить обо всем с Алисон. Но она все же не осмелилась сделать это^{241}.

Несмотря на все сложности жизни, поездку решили не откладывать. С большими усилиями Хейердалам удалось накопить денег для полугодового пребывания в Белла-Куле^{242}. Но у них не было ни кроны на дорогу, и они не знали, как и когда смогут отравиться в путь.

Самый простой путь на западное побережье Канады лежал через Панамский канал. Тур испытал некоторое возбуждение, когда узнал, что регулярные рейсы из Осло в Ванкувер по этому маршруту осуществляет компания «Фред Ульсен». Однажды, когда Тур еще был ребенком, один из самых влиятельных норвежских судовладельцев Фред Ульсен собственной персоной снизошел до визита в их дом на Стенгатен в Ларвике. Он и его супруга интересовались антиквариатом, и до них дошло, что у Алисон есть премиленькая коллекция.

Тур наблюдал, как они рассматривали мебель, и, если хорошенько вспомнить, то он был уверен, что мать предложила им выпить. Это было довольно весело^{243}. И теперь Алисон, вспомнив о том давнем знакомстве, предложила Туру сходить в пароходство и узнать, нельзя ли получить скидку на билеты.

Когда старый Фред Ульсен умер в 1933 году, его дело перешло к сыновьям Рудольфу и Томасу. Хейердалу удалось добиться аудиенции у Томаса Ульсена. Он ожидал, что судовладелец будет спрашивать о целях поездки, и хорошо подготовился. Когда Тур вошел в помещение пароходства в Осло, у него под мышкой была зажата объемная папка^{244}. Там лежали рисунки, показывающие сходство наскальных изображений и других памятников в Полинезии и на западном побережье Канады. Там была также карта ветров и течений в северной части Тихого океана. И, кроме того — в папке была карта, нарисованная самим Туром, которая показывала, как он спустя год после возвращения с Фату-Хивы представляет себе миграцию предков полинезийцев в Тихом океане. Многие идеи он позаимствовал у других исследователей; впрочем, как мы знаем, эти идеи уже были отвергнуты сплоченным научным большинством. После встречи с Ивером Фогнером и зимних часов, проведенных за изучением культуры индейцев, Хейердал пришел к выводу, что в истории миграции полинезийцев существует незамеченное учеными связующее звено. Однажды у него возникла мысль, которую он долго не осмеливался произнести вслух: все дело в Японском течении! Водные массы, направляются от Филиппин мимо Японии в залив Аляска и затем далее — к западному побережью Канады, где находится Белла-Кула…

Судовладелец с интересом склонился над картой.

Хейердал обозначил стрелочками маршруты, которыми, как он считал, следовали полинезийцы. Выводы он представил в письменном виде:

«Из центра своего возникновения и сосредоточения на полуострове Индостан индо-американская раса распространялась в следующих двух направлениях:

1. По всему Малайскому архипелагу. <…>

2. Продвигаясь вдоль побережья на северо-восток… <…> представители этой расы попали в сегодняшнюю Америку и беспрепятственно распространились по всему континенту.

Одна из ветвей северо-восточных индейцев-рыбаков в более позднее время, похоже, переселилась на Гавайи, а затем с попутным северо-западным пассатом^{245} достигла острова Савайи в архипелаге Самоа. Оттуда индейцы распространились на весь необитаемый полинезийский архипелаг и Новую Зеландию. Только на крайнем востоке — на островах Пасхи и Маркизского архипелага — им пришлось потеснить других, только что прибывших поселенцев, скорее всего, представителей индо-американской культуры из Перу. На западе индо-американская раса наткнулась на культурную стену австро-меланезийской расы, путем смешения здесь образовалось микронезийское островное население»^{246}.

Лекция Хейердала в конторе Томаса Ульсена имела успех. Заразившись энтузиазмом молодого человека, а также заинтересовавшись поставленными им вопросами, он удовлетворил его просьбу о дешевых билетах: Тур-старший, Лив и Тур-младший поплывут на его судне в Ванкувер всего за пять крон в сутки^{247}.

Томас Ульсен стал первым, после Лив, человеком, кому Хейердал показал карту^{248}. Можно сказать, что этим Тур оказал ему честь, — ведь, как выяснилось в дальнейшем, эта карта стала основанием всей последующей жизни и исследовательской деятельности Тура Хейердала.

Карта. Тур Хейердал рано выступил с теорией, которая заложила основы его жизни как ученого. На этом рисунке, созданном им после возвращения с Фату-Хивы, он стрелками указал, как, по его мнению, была населена Полинезия

Арнольд Якоби, похоже, стал единственным, с кем Тур возобновил связь по возвращении с Фату-Хивы. Историю создания знаменитой карты, которую можно назвать краеугольным камнем теории Хейердала, он передал в анекдотической форме. Арнольд рассказывал, что в то время у него был глобус, и этот глобус очень нравился Туру, так как внутри у него была встроена лампочка. Однажды вечером они сидели и смотрели на глобус, воображая, будто они — люди каменного века из Азии. Вместе с другими представителями своего народа они отправились в дрейф с Японским течением к побережью Северо-Восточной Америки, где поселились в одном из фьордов и стали жить рыболовством. Затем, тысячу лет назад, они снова решили отправиться в море в больших двойных каноэ — возможно, их вынудили пуститься в путь враждебные, племена. Ветер и течения отнесли их к Полинезии, где они встретились с бородатыми народом из Перу, приплывшим туда на плотах пятьюстами годами ранее^{249}. Именно этот народ, по мнению Хейердала, и вытеснили новые поселенцы.

Первого сентября 1939 года Адольф Гитлер отдал немецким войскам приказ о наступлении на Польшу. Через два дня Великобритания и Франция объявили Германии войну. Тур и Лив родились во время Первой мировой войны. Они едва успели повзрослеть, как началась Вторая.

Пароходство не назначило Туру и Лив окончательной даты отъезда, но они твердо решили, что начало войны не помешает их планам. Тур сетовал по поводу «негодяя» Гитлера и нацистской пропаганды, которая уже была заметна и в Норвегии^{250}, но они с Лив очень надеялась, что Гитлер не успел придумать чего-нибудь такого, что помешало бы их путешествию^{251}. В конце месяца из пароходства, наконец, сообщили, что они могут отправляться в путь, и вскоре супруги Хейердал вступили на борт корабля «Авраам Линкольн», который взял курс на Ванкувер.

В путешествии. Сын Тур, или Тур-младший, как они его называли, плыл осенью 1939 года вместе с родителями в Ванкувер. По пути судно приняло на борт груз бананов

Последним норвежским портом в их плавании был Ставангер; оттуда Тур с Лив послали письмо Алисон. Тур с гордостью описал, как они обедали за капитанским столом и как вообще они очень уютно устроились в каюте, поставив манеж маленького Тура между койками. Среди попутчиков они встретили настоящего норвежского золотоискателя, направлявшегося в Колумбию, трех американцев, направлявшихся в Панаму, и супругов-англичан, плывших в Калифорнию.

В конце письма несколько строк добавила Лив. Она написала:

«Дорогая наша, любимая мамочка!

Наконец, мы отправились в путь. Я так этому рада. Я боюсь, что Тур не выдержал бы еще одну зиму в Рустахогде. <…> Самое худшее, что ему там нечего было делать. Никто не может быть счастлив, когда все застопорилось. И я — я также люблю приключения, как и Тур. Ты это сама понимаешь, хотя и говоришь, что Рустахогде — лучшее место в мире. Мама, я так надеюсь, что тебе будет хорошо там этой зимой.

И еще одно я хочу тебе сказать — это очень трудно было сказать тогда, когда мы вместе занимались повседневными заботами. Ты так много значишь для меня — бесконечно больше, чем ты думаешь. Это касается не только помощи по дому и возни с маленьким Туром. Ты много раз помогала в самые трудные моменты, когда мне было плохо, ты никогда не давила на меня, и я могла развиваться свободно, — вряд ли кто-нибудь другой создал бы мне такие условия. Я хочу, чтобы ты поняла меня правильно; я вовсе не говорю, что я несчастна в браке, напротив, я счастлива. Последний год был таким трудным. Но теперь мы вырвались из всего этого, впереди у нас новые впечатления, и новые приключения заставят нас забыть все старые неприятности. Ты знаешь о них — они связаны с книгой, да и кое-что другое. Дорогая мама, я так рада, что нас ожидает что-то новое и Тур снова сможет почувствовать себя молодым и счастливым. Через два часа мы будем в Ставангере. Маленький Тур постоянно спит — морской воздух разморил его.

С самым сердечным приветом! Лив».

Письмо датировано 26 сентября 1939 года. В этот день маленькому Туру как раз исполнился годик.

Эвакуация. Когда 9 ноября 1940 года война пришла в Норвегию, семья Хейердала находилась в Канаде. Тур записался добровольцем в норвежский военный лагерь «Малая Норвегия». Лив с детьми осталась в США до конца войны

Вход в узкий залив Белла-Кула очень похож на вход в один из фьордов в Вестланде. Внезапно возникают крутые горы с вершинами, одетыми в снег и лед. Общая длина фьорда составляет девяносто километров.

На берегу залива и в прилегающей долине индейцы жили тысячи лет — с тех пор, как их боги сотворили мир. Первый раз они увидели белых людей в 1793 году. Тогда в залив зашла лодка под парусами, которым энергично помогали гребцы. В лодке сидели члены команды корабля Джорджа Ванкувера «Дискавери», ставшего в отдалении на якоре. Боясь, что испанцы захватят и эту часть Америки, британское адмиралтейство отправило «Дискавери» с целью картографической съемки побережья от Калифорнии до Аляски.

В XIX веке в Белла-Кулу прибыли охотники за пушниной, золотоискатели и миссионеры. С ними пришли болезни, и в 1862 году эпидемия оспы покончила с большей частью индейского населения. В конце века здесь появились норвежские поселенцы, которые поделили землю между собой. Они построили церковь и управляли долиной, как деревней в Норвегии. Будучи убежденными протестантами и придерживаясь весьма строгих правил, они ввели полный запрет на алкоголь. Любой норвежец мог быть изгнан из долины, если он начинал пить. Индейцам, научившимся от охотников готовить брагу, разрешили остаться, но им приходилось платить большие штрафы «Кривой Челюсти». Алкоголь довершил дело, которое начали завезенные белыми болезни. Когда-то в округе жили несколько тысяч индейцев, но, когда Тур Хейердал прибыл в Белла-Кулу с женой и ребенком, индейцев здесь оставалось лишь несколько сотен.

Маленькая семья прибыла местным пароходиком из Ванкувера промозглой ночью накануне Рождества 1939 года. Шел мокрый снег, и Лив была разочарована тем, что они не могут насладиться видом залива и гор. Все, что она увидела, стоя у поручней, — лишь несколько огоньков на пристани^{252}.

Но сколько тут было людей! Встречающие, как только спустили трап, тут же, чтобы поскорее увидеть своих родственников и друзей, устремились на борт рождественского судна и набились в теплый салон. Капитан обещал Туру и Лив помочь, но он исчез в толпе и, лишь когда они уже отчаялись ждать, возник вновь вместе с человеком, который представился на северо-норвежском диалекте Улафом Фосбаком. У него на пристани была машина, старый «Форд». Хейердалы погрузили багаж, и Фосбак отвез их к своей сестре Марит Кристенсен, хозяйке единственной в Белла-Куле настоящей гостиницы, называвшейся «Макензи». Лучшие времена гостиницы явно были уже позади.

Туру и Лив досталась небольшая комната, и, когда им нужно было заняться ребенком, места уже не хватало. Мебель состояла из кровати, стола, трех стульев и печки. Стены рассохлись, и когда дул северный ветер, комната продувалась насквозь.

Путешествие из Норвегии в целом прошло благополучно. Многие отговаривали Лив от такой дальней поездки с годовалым ребенком. Но маленький Тур отлично перенес путешествие, и Лив ни разу не пожалела, что они взяли сына с собой. Она никогда не отпустила бы мужа одного, да и ребенка не оставила бы с бабушкой, хотя они собирались отсутствовать всего полгода.

Лив радовалась величественной природе и новым людям. По соседству с гостиницей жил Клифф Копас с женой Мае, у них был сын Лесли, ровесник маленького Тура. Пока матери ухаживали за детьми, отцы вели беседу об индейцах. Клифф Копас вырос в канадской провинции Альберта, а здесь поселился всего несколько лет назад, перебравшись верхом через горы. Он зарабатывал себе на жизнь литературным трудом и фотографией. Копас хорошо знал историю индейцев и, таким образом, оказался очень полезным для Тура человеком.

Туру также помог Ивер Фогнер, к тому времени уже вернувшийся из Норвегии. Тур быстро понял, что старик считается среди колонистов выдающимся человеком. В благодарность за его заслуги перед норвежской колонией, люди назвали в его честь гору. Маунт-Фогнер величественно возвышалась над деревней.

Фогнер уже сложил с себя полномочия «индейского агента». Он больше не мучил индейцев штрафами за незаконное производство алкоголя. После этого его отношения с коренным населением, должно быть, улучшились, — во всяком случае, индейцы принимали Фогнера, когда он представлял им Тура, с большим удовольствием. В свою очередь Хейердал завоевал их доверие интересными рассказами о возможных связях между северо-западными индейцами (такими же, как и они) и народом с дальних островов в Южном океане.

При этом он никак не хотел смириться с тем, что они носили европейскую одежду, а их собственные культурные особенности казались почти стертыми^{253}. То же самое он наблюдал среди туземцев на Фату-Хиве. Но, хотя Хейердал и обвинял вездесущих европейцев в преступлениях против культуры коренных народов, он с разочарованием отмечал, что местное население не особенно старается сохранить свои традиции и обычаи. Впрочем, на этот раз его интересовали наскальные рисунки, а не люди, живущие первобытным образом.

В один прекрасный день Тур и его добровольные помощники отправились по берегу реки, протекающей по долине Белла-Кула. Через некоторое время они вышли на тропинку, которая уходила направо и дальше в лес. Огромные деревья росли здесь очень густо, почву покрывал мох. Тропинка забирала вверх, подъем становился все круче. Когда он завершился, они уперлись в ручей и продолжили путь вдоль него.

Вдруг человек, шедший впереди, резко остановился и палкой начал разгребать мох. Другие окружили его, Тур был весь в нетерпении. Постепенно стала проявляться фигура, у нее были загадочные концентрические глаза. Лицо, вырубленное в камне, — маска бога.

Тур уже видел такое лицо. На Фату-Хиве, за тысячи километров отсюда.

Позже он увидел здесь множество таких лиц. Одно из них было изображено с закрытым глазом — совсем как лицо с наскальных рисунков, которые ему показал Хенри Ли в долине Пуамау на Хива-Оа. Тур подумал, что художник хотел изобразить божество, слепое на один глаз^{254}.

Фигуры с фотографий Ивера Фогнера, казалось, оживали, а Тур испытывал потрясающие ощущения. Его гипотеза подтверждалась — какие тут могут быть сомнения?

То, что рисунки были покрыты мхом, доказывало, что они уже не имели никакого значения в жизни индейцев Белла-Кулы. Когда Тур поинтересовался мнением индейцев, они ничего не смогли объяснить, — они не знали, что обозначали эти фигуры и кто их сделал. Для их религиозных обрядов были необходимы тотемы и маски, используемые для ритуальных танцев, превращавших танцующего в кита, ворона или медведя, не говоря уж о страшной «громовой птице», которая посылала на индейцев грозу из своего логова в горах.

Но если не индейцы Белла-Кулы сделали эти изображения — то кто тогда?

Когда Тур Хейердал и его семья после морского путешествия длиною почти в шесть недель попрощались с капитаном «Авраама Линкольна», они не сразу отправились в Белла-Кулу. Тур для начала хотел побольше узнать о северно-западных индейцах, и поэтому они провели некоторое время в Ванкувере, где он посетил этнографическую экспозицию местного университета. Кроме того, он съездил в Сиэтл, где побывал в местном университете, а затем семья Хейердалов направилась в столицу Британской Колумбии Викторию, расположенную на острове Ванкувер. В этом «самом английском» из всех городов Канады они поселились в мансарде с видом на Тихий океан. Пока Лив и маленький Тур развлекались игрой на берегу рядом с домом, Тур-старший проводил время в местном музее.

В подвале этого музея стояли ящики с археологическими и этнографическими находками из индейских поселений северо-западного побережья. По той или иной причине они не были распакованы, но директор дал Туру ключ от подвала и разрешил рыться в этих ящиках.

Ученые единодушно считали, что первые поселенцы Америки произошли из Азии, — они попали сюда, преодолев Берингов пролив, а затем распространились по континенту. Но если некоторые считали, что это случилось восемь-девять тысяч лет назад или чуть позже, вскоре после окончания последнего ледникового периода, то другие пришли к выводу, что миграция произошла всего за несколько сотен лет до нашей эры. Большинство все же разделяло мнение, что миграция из Азии проходила в течение более длительного времени и разными путями.

Тур Хейердал придерживался именно этой точки зрения. Археологические раскопки указывали на то, что побережье было заселено позднее внутренних районов и те, кто там поселился, могли прибыть туда как морем, так и через горы. Когда первые европейцы достигли побережья к северу от Ванкувера, встретившиеся им племена еще не знали железа. Хейердал посчитал это признаком того, что их предки покинули Восточную Азию еще до конца каменного века или, во всяком случае, не позже, чем за две-три тысячи лет до нашей эры^{255}.

Между узкими заливами и высокими горами со временем образовались различные племена индейцев. Племя, которое жило в плодородной долине Белла-Кула и вдоль богатых рыбой прибрежных районов, называлось квакиутль. И если племена на севере и юге подвергались давлению со стороны народов, приходивших на побережье из материковых областей, то недоступность местности в районе Белла-Кулы способствовала тому, что индейцы квакиутли какое-то время жили более или менее спокойно. Этим, по мнению отдельных ученых, и объясняется то, что они сумели восстановить и развить свою морскую культуру. Они были хорошими мореплавателями и в этом значительно превосходили своих соседей^{256}.

Когда Тур покинул Норвегию, он твердо решил не «говорить ни слова о том, что они собираются изучать в Канаде»^{257}. Поэтому в интервью студенческой газете в Ванкувере, почти сразу по прибытии, он сказал лишь то, что хочет узнать больше о северо-западных индейцах, поскольку их наскальные рисунки удивительно похожи на те, что ему довелось видеть у полинезийцев^{258}. Несколько дней спустя Хейердал сообщил журналистам «Ванкувер сан», что это сходство указывает на связь, которая, должно быть, существует между этими двумя районами^{259}, но не стал останавливаться на том, в чем, собственно, эта связь заключается.

Впрочем, Тур понимал: для получения доступа к нужному материалу, сказать что-то конкретное о цели своих исследований ему все-таки придется. Но вместе того, чтобы говорить о том, что Полинезия, судя по всему, заселялась индейцами из Британской Колумбии, он из тактических соображений перевернул проблему с ног на голову и предпочел поддерживать всеобщее убеждение в том, что «полинезийцы во время своих многочисленных плаваний посещали эти районы». Дескать, он проделал длинный путь из Норвегии, чтобы исследовать возможные следы этих событий^{260}.

Директор Музея провинции Британская Колумбия считал, что один ключ к пониманию прошлого народов, в разное время живших на побережье провинции, все-таки есть, и это — загадочные наскальные рисунки, оставленные ими в Белла-Куле и в других местах по побережью. Но, добавлял он, до сих пор еще никому не удавалось сдернуть завесу тайны с этих рисунков, и, скорее всего, они так и останутся неразрешимой загадкой^{261}.

Директор не только предоставил Хейердалу доступ к сокровищам в подвале. Норвежский исследователь получил возможность работать в конторе директора, где ему никто не мешал изучать литературу о северо-западных индейцах, которую невозможно было достать в Норвегии.

В музее Тур Хейердал обратил внимание на то, что еще Джеймс Кук и Джордж Ванкувер удивлялись сходству образа жизни и культуры полинезийцев и индейцев северо-западного побережья Северной Америки^{262}. Два британских путешественника и первооткрывателя вместе и по отдельности вдоль и поперек избороздили Тихий океан и в своих записях делали смелый вывод, что между собой эти народы находятся в родственных отношениях^{263}. На Гавайях Кук видел топляк, который, должно быть, дрейфовал на юг с северо-американского побережья; бревна были такими большими, что туземцы выдалбливали из них каноэ — точь-в-точь такие же, как и коренные жители Северной Америки.

Наибольшее значение для Тура Хейердала в то время имела встреча со знаменитым канадским антропологом и лингвистом Чарльзом Хилл-Тоутом. Англичанин по происхождению, выпускник Оксфорда, Хилл-Тоут обосновался в Ванкувере, где у него возник интерес к северо-западным индейцам. В одном из своих больших трудов он показал, что большинство языков, на которых говорят эти индейцы, имеют явные сходные черты с полинезийским и малайским языками, и это сходство столь велико, что случайностью его считать нельзя^{264}. Поэтому не может быть сомнений, считал Хилл-Тоут, что между Северной Америкой и Полинезией существовали контакты через океан. Как и другие эксперты, с которыми встречался Тур, — были ли они антропологами, лингвистами или археологами, — Хилл-Тоут считал, что эти контакты нельзя объяснить иначе, как тем, что полинезийцы приплывали в Америку со своих тихоокеанских островов.

Завершив научные изыскания в Ванкувере и Виктории, Тур Хейердал констатировал, что он был единственным, кто считал, что все обстояло наоборот. Удивительно, но никто из ученых всерьез не рассматривал гипотезу о том, что не полинезийцы, а именно северо-западные индейцы установили эту связь.

Правда, он забеспокоился, услышав, что известный канадский антрополог Мариус Барбо начал работу над книгой о сходстве между северо-американскими индейцами и полинезийцами. «Я испугался, что кто-то опередит меня», — писал он своему свекру^{265}. Но судя по более поздним письмам, беспокойство это вскоре рассеялось, ибо «многие упоминали о таком сходстве», но никто не мог представить достаточно обоснованную гипотезу о том, откуда оно пошло. Хейердал предположил, что багаж сведений Барбо едва ли больше, чем у других исследователей; впрочем, если даже Барбо действительно располагал какими-то новыми данными, он был настолько «медленно работающим ученым», что вряд ли мог опередить Тура^{266}.

Набравшись знаний и укрепившись в намерениях, Хейердал вместе с Лив и маленьким Туром поднялся на борт рейсового пароходика, чтобы преодолеть последний отрезок пути до Белла-Кулы. Итак, директор музея считал, что ключ к разгадке скрывается в наскальных рисунках. Но если директор был в первую очередь заинтересован в том, чтобы открыть дверь в прошлое северо-западных индейцев, то Тур надеялся, что рисунки помогут проложить путь к новым, более далеким горизонтам в научных исследованиях.

В гостинице «Макензи» жизнь постепенно наладилась. Эта гостиница — трехэтажное деревянное здание, продуваемое сквозняками, — заставила Тура почувствовать, что он находится в настоящей ковбойской стране^{267}. В обществе грубых лесорубов и других не менее колоритных личностей, по случаю заезжавших в Белла-Кулу, семья Хейердалов завтракала, обедала и ужинала в столовой, где их обслуживал несколько странный официант. Среди постоянных посетителей была одна полная надоедливая дама, оказавшаяся школьной учительницей.

Канадское западное побережье. Семья Хейердал прибыла на местном пароходике из Ванкувера в Белла-Кулу, где Тур собирался искать древние наскальные рисунки индейцев

Семейное пристанище находилось на третьем этаже, под чердаком. Однажды Улаф Фосбак помог им сломать стену в соседнюю пустующую комнату, и у них стало больше места. Им поставили дополнительную печку и они стали самостоятельно готовить пищу. Улаф был родом из городка Барду в провинции Тромс и принадлежал к первой группе норвежцев, прибывших в Белла-Кулу. Он был дорожным рабочим и умело управлялся с лошадьми. Жил Улаф один, без жены. Дорожный рабочий был намного старше Тура, но, если не считать Клиффа Копаса, он стал единственным, с кем у Тура сложились более или менее дружеские отношения. Они проводили вместе немало времени, и Улаф часто возил Тура на своем «Форде». Остальные поселенцы, поскольку Тур, против местных обычаев, редко ходил в гости, были разочарованы его необщительностью^{268}. Впрочем, это не мешало им относиться к нему с симпатией.

Лив, как правило, сопровождала мужа в путешествиях по окрестностям, и, пока они пробирались по лесу, маленький Тур сидел в корзине за спиной у Тура-старшего. По дороге им попадались выдры, олени и горные козы, а в вышине парили орлы. Кудахтали куропатки, стучали дятлы, вдали пролетали дикие гуси. В лесу водились медведи, а, стоило Хейердалам сесть в лодку и выйти в залив, как вокруг них начинали выпрыгивать из воды синеперые каранксы — рыбки из отряда лососевых, а чуть поодаль лениво ворочались тюлени.

Со временем Тур так сдружился с индейцами, что племя его усыновило^{269}. Индейцы открывали ему свои тайны, и он все больше убеждался в том, что его теория верна. Как только спускалась тьма, он садился среди сушившихся пеленок и работал с книгами и заметками. В другом конце комнаты Лив укладывала малыша; однажды она поняла, что снова беременна.

Тур Хейердал удивлялся, что индейцы, с которыми он познакомился, никак не могут объяснить происхождение рисунков. Тем не менее, ответ был прост. Индейцы, что жили в самой долине Белла-Кула, уже не принадлежали к племени квакиутлей, — они входили в племя салишей, чьи земли лежали гораздо южнее. Много лет назад племя салишей расширило свои владения и вытеснило квакиутлей с их территории.

Вырубка изображений из гранита с помощью каменных инструментов требовала достаточно много времени и сил. На суровом побережье, где у людей весь день уходил на добычу пропитания, не было места для такого «хобби». В долине Белла-Кула все обстояло иначе. Залив и река изобиловали рыбой, леса были полны дичи. Кроме того, в долине росли большие кедры, которые индейцы без труда валили даже с помощью примитивных орудий каменного века, — дерево шло на постройку домов и лодок. Поскольку долина естественным образом защищалась горами, неудивительно, что люди чувствовали себя здесь уверенно и спокойно.

Годы спустя Клифф Копас написал историю Белла-Кулы, в которой содержится не один панегирик Туру Хейердалу. Копас упомянул о пребывании норвежца в долине и о значении этого периода для работы Хейердала по изучению миграционных путей полинезийцев. Копас пишет:

«История учит нас, что лень и недостаточные меры безопасности приводят к проблемам, и Белла-Кула не составила исключения. Внезапно враги обрушились на живущих здесь. <…> Как развивалась борьба, можно только догадываться, но те, кто создал эти наскальные рисунки, были изгнаны из долины. Они, должно быть, сбежали к родственникам и соседям в глубине залива, но Хейердал нашел для них более драматичный сценарий. Он позволил выжившим сбежать в своих каноэ. <…> Должно быть, случайно они ушли так далеко в море, что их подхватило сильное южное течение и понесло дальше к островам в южной части Тихого океана. Конечно, не всех, но их было достаточно для того, чтобы основать новую расу»^{270}.

В походе. Два Тура отдыхают в долине Белла-Кула, где природа во многом напоминает Норвегию. Норвежцы поселились в долине в 90-е годы XIX века

Тур Хейердал внес бы в это описание одно изменение: не случайность заставила беженцев из племени квакиутлей отправиться в море. Они сделали это добровольно.

Когда враждебные индейцы из племени салишей оказались близки к победе, у квакиутлей было два возможных пути отступления. Они могли уйти в высокогорные районы через проход в глубине долины, но там им пришлось бы встретиться с другими враждебными племенами. Или же они могли, как писал Копас, сесть в каноэ и бежать морем. Надо полагать, что для народа, сохранившего свою морскую культуру и способности к мореплаванию, именно морской путь представлялся естественной альтернативой.

Племя беженцев, рассуждал Хейердал, должно было взять с собой жен и детей, чтобы не оставлять их в рабство враждебному племени. Индейцы квакиутли хорошо знали богатые рыбой и устрицами банки[20] у своих берегов и на некоторое время нашли убежище на островах в проливе, который они называли Хакаи. Этот пролив был последними воротами в океан^{271}. Но острова в проливе Хакаи не годились для постоянного места жительства, и рано или поздно индейцам пришлось отправляться дальше. У них оставался только один путь — в океан.

Для этого требовались достаточно большие, способные выдержать плавание в океане транспортные средства — были ли они у индейцев?

Чтобы ловить рыбу и передвигаться вдоль побережья, индейцы всегда пользовались каноэ. Они совершенствовали это средство передвижения и создали такие его виды, которые выдерживали океанское плавание в акватории, близкой к побережью, и могли взять на борт несколько человек. Некоторые исследователи считают, что выдолбленные каноэ северо-западных индейцев — одно из лучших достижений коренных народов, и если их связать по два, то можно плыть, куда угодно^{272}.

Каноэ было основным элементом культуры северо-западных индейцев, или, как говорили исследователи: «каноэ для северо-западных индейцев — то же самое, что лошадь для арабов»^{273}.

По мнению Хейердала, только беженцы, не имевшие возможности вернуться, могли осмелиться взять с собой женщин и отправиться в бесконечный неизвестный океан в надежде найти новый дом на другой его стороне. Это, несмотря на все трудности и непредсказуемость результата, воспринималось как меньшее зло по сравнению с воинственными индейцами племени сэлиш, которые пришли не только для того, чтобы завоевать землю квакиутлей, но и чтобы снять с них скальпы^{274}.

Во время пребывания в Ванкувере Хейердал услышал удивительную историю капитана Джона Восса. В 1901 году капитан купил у каких-то индейцев на самом севере острова Ванкувер, недалеко от пролива Хакаи, каноэ, выдолбленное из ствола дерева более пятидесяти лет назад. Вдохновленный примером американца Джошуа Слокума, который несколькими годами раньше стал первым мореплавателем, совершившим кругосветное путешествие в одиночку, Восс захотел повторить этот подвиг — правда, вместе с другом.

Длина каноэ составляла 38 футов, перед плаванием оно подверглось небольшой реконструкции. Его оснастили килем, рулем, парусом и балластом, но сам корпус остался нетронутым. Лодка получила имя «Тиликум», что на языке индейцев означает «друг».

Они начали плавание в Ванкувере, проплыли мимо Гавайских островов, а затем достигли Новой Зеландии. В конце концов, в 1904 году, «Тиликум» прибыл в Лондон, преодолев в общей сложности 40 000 морских миль. Каноэ Восса было выставлено на всеобщее обозрение в Эрлз-Корте[21].

Эта история произвела большое впечатление на Тура Хейердала. Он увидел в ней подтверждение тому, что на выдолбленных бревнах вполне возможно совершить плавание через океан. Индейцы квакиутли наверняка не знали ни киля, ни руля, но они владели техникой связки каноэ по два, знакомой и полинезийцам, и маори — коренным жителям Новой Зеландии.

Поскольку Полинезия не была заселена людьми почти до середины нашей эры, то исход квакиутлей из долины Белла-Кула, по расчетам Хейердала, вероятнее всего, состоялся около 1000 года. Это произошло примерно через 4000 лет после того, как они прибыли на территорию современной Канады, дрейфуя от побережья Восточной Азии вместе с Японским течением. Квакиутли нашли новый дом на Гавайях — по мнению Хейердала, своим названием острова обязаны проливу Хакаи, откуда квакиутли отправились в путь^{275}. Таким образом, полинезийское кольцо, похоже, замкнулось.

После нового года параллельно с исследованиями наскальных рисунков в долине Белла-Кула Хейердал продолжил работать над этнографическим трудом, которому по возвращении с Фату-Хивы дал название «Полинезия и Америка».

«Тур сейчас работает в полную силу и его труд растет так, что мне вскоре придется сесть за печатную машинку», — пишет Лив в начале января 1940 года^{276}.

Через три недели: «Тур сидит и пишет с половины десятого-десяти каждого утра и вплоть до восьми часов вечера с коротким перерывом на обед. Кроме того, всю ночь он лежит и думает о том, что напишет на следующий день. Я вижу, что он работает слишком много, но он не успокоится, пока все не будет готово»^{277}.

Еще через неделю: «Тур начал четвертую главу своего труда, и это гораздо интереснее любого романа. Я хорошо помню, как заинтересовала меня загадка острова Пасхи, когда я впервые прочитала об этом в журнале „Аллерс“ много-много лет назад. Мне было тогда не больше 11–12 лет, и теперь Тур разгадал эту загадку. Это очень, очень здорово!»^{278}

Хейердал прервал работу над докторской диссертацией по зоологии. Это, однако, не означало, что он отказался от мысли о степени доктора. Пока он сидел среди гор в Белла-Куле и писал, ему пришло в голову представить на защиту работу о миграции полинезийцев. Тур полагал, что защита такой докторской диссертации, кроме всего прочего, поможет ему пристроить этнографическую коллекцию с Маркизских островов, которую он безуспешно пытался продать в Берлине^{279}.

В свое время Туру Хейердалу не нравилось в университете — он чувствовал себя так, будто его посадили в клетку. Однако ему хотелось стать своим в академическом мире. Это не отменяло желания идти собственным путем — невзирая на то, что именно академическая наука думает о вопросах, над решением которых он работает. Белла-Кула, или индейская резервация, как он ее называл^{280}, стала для Хейердала лабораторией. Как эта долина была, по его мнению, перевалочным пунктом для полинезийцев во время их тысячелетней одиссеи из Азии на острова в Тихом океане, так для него она сделалась опорной точкой в его изысканиях по истории полинезийской миграции.

После Фату-Хивы у этой гипотеза была только одна нога. В Белла-Куле появилась вторая. Теперь, считал Хейердал, его идеи обрели твердую опору.

Однажды весной к Туру зашел Клифф Копас и пригласил его на медвежью охоту, в которой должен был принять участие индеец по имени Клейтон Мак — известный в здешних краях охотник на медведей.

У Клейтона была небольшая моторная лодка, и они загрузили в нее припасов на неделю. Их путь лежал в залив Кватна — узкую, зажатую берегами полоску воды, расположенную в сорока морских милях от Белла-Кулы. В лесах, окаймлявших залив, было полно медведей.

На месте они обосновались в охотничьей хижине. Тур смотрел на залив, лес и горы, покрытые льдом и снегом, и ему казалось, будто он находится в затерянном мире.

На следующий день на них внезапно вышел гризли. Клейтон вскинул ружье, и тут Тур почувствовал, что ему не хочется, чтобы индеец выстрелил. Это была бы победа цивилизации над мирной природой^{281}. Однако выстрел раздался, и медведь упал. И, несмотря на всю нелюбовь к цивилизации, гордый Тур Хейердал помогал тащить убитого медведя к хижине.

Охота на медведя. Тур и Клэйтон Мак везут добычу в каноэ домой

Когда они, довольные, через несколько дней вернулись в Белла-Кулу, на пристани стоял человек и кричал:

— Норвегия сдалась.

Сдалась?

— Кому? — закричал Тур в ответ^{282}.

Сильно обеспокоенный, он выбрался на берег.

— Гитлеру.

Тур чуть не потерял сознание. Его первая мысль была о матери, которая «на пятьсот процентов была против Гитлера и его нацистов»^{283}. Что с ней будет? С отцом? С остальной семьей?

Он побежал в гостиницу и разыскал Лив. Она еще ничего не знала^{284}, да это было и не удивительно. Новости распространялись вдоль побережья не очень быстро — здесь не было ни дорожного, ни авиационного постоянного сообщения. Почта приходила нерегулярно, а радиосигналы не всегда находили себе дорогу между горами.

На войне после того, как Германия оккупировала Польшу, ничего особенного не происходило. Гитлер не предпринимал новых действий, он производил перегруппировку войск. Французы спокойно сидели за линией Мажино, так же тихо сидели на своих островах британцы. На фронтах стояло затишье, и после суровой зимы люди заговорили о «странной войне», то есть о войне, которая, по сути, не была войной.

Канада входила в состав Британского Содружества, главой своего государства канадцы признавали британского монарха. Начало Первой мировой войны в 1914 году подразумевало, что канадцы обязаны принять участие в войне на стороне Великобритании. После произведенных в 1931 году изменений в конституции, повлекших за собой расширение канадского самоуправления, страна сама могла решать вопрос об участии в войне. Однако когда Великобритания объявила Германии войну, канадское правительство сомневалось недолго, и 10 сентября Канада присоединилась к британцам и французам. Чтобы подсластить пилюлю для канадского населения, премьер-министр объявил, что в Европу будут посылать только добровольцев.

Первые канадские войска высадились в Великобритании тремя месяцами позже. Но, за этим исключением, война никак не сказалась на канадцах. К тому же не было в стране места более глухого, чем отдаленная Белла-Кула, — если кому-то хотелось спрятаться от событий, то делать это следовало именно здесь. Когда поступили первые сообщения о том, что немецкая военная машина вновь пришла в движение, у Тура не было возможности реально оценить происходящее. Он не мог понять, зачем кому-то завоевывать Норвегию — страну, которая едва ли участвовала в каких-либо военных действиях со времен викингов^{285}.

Он пытался представить себе оккупированную страну.

— Смотри, что стало с гнилой цивилизацией, — сказал он жене.

Лив с ним согласилась. Цивилизация стала загнивать, потому что у нее нет опоры.

Именно несовершенства цивилизации заставили их бежать на Фату-Хиву. Но там их постигло разочарование — они поняли, что от цивилизации убежать невозможно. И вот теперь безжалостная рука цивилизации вновь добралась до них.

— Разве я не говорил о том, что будет война.

Тур не смог сдержаться. Кроме горечи, его точило противное чувство того, что он оказался прав. Бесполезно плакать о том, что цивилизация, которую они презирали, снова лежит на смертном одре. Но в Норвегии их семьи оказались в оккупации. Нужно было что-то предпринять — но что?

Теперь они постоянно слушали новости по трескучему радио в гостинице — картина складывалась безрадостная. Наконец, они решили поехать в Ванкувер. Там Хейердал собирался пойти в норвежское консульство и записаться в добровольцы, чтобы помочь Родине. Это было нелегкое решение, Туру пришлось выдержать серьезную борьбу с самим собой. Он никогда не служил в армии, никогда не учился воевать. К тому же он был убежденным пацифистом^{286}.

Основой тому было его отношение к войне как к разрушителю любой цивилизации. Еще он боялся авторитетов. Он даже не хотел и думать о том, что ему придется выполнять команды других, не говоря уже о марше строем^{287}.

То, что к началу войны Тур Хейердал, как и многие другие норвежцы, не имел никакой военной подготовки, связано с законом, принятым стортингом в 1926 году. В Норвегии был большой дефицит бюджета, и законодатели, чтобы сэкономить, решили сократить призыв. Кого освободить от призыва, решали с помощью лотереи.

Хейердал после окончания гимназии в 1933 году стал военнообязанным. В то время около 70 процентов выпускников избегали призыва на военную службу. Досталось ли Хейердалу освобождение по жребию, выяснить не удалось. Но, скорее всего, именно так оно и было — ведь у него не было освобождения от службы в армии по медицинским показателям.

Пока они собирали чемоданы, по Белла-Куле прошел слух, что Норвегия не просто сдалась, но и встала на сторону Гитлера. Слухи множились — к примеру, утверждалось, что немцы заставляют норвежцев есть хлеб из коры и сухих листьев^{288}.

Учительница, с которой Хейердалы познакомились в столовой, однажды вечером пришла к ним в гости и выражая участие, сказала, что лучше бы их родители умерли до оккупации, тогда, мол, они избежали бы страданий. Тур едва сдержался. Его вдруг стала раздражать ее непомерная полнота^{289}.

В мае погрузились на рейсовый пароходик, идущий в Ванкувер. Горы, прощаясь, отражались в воде залива. Маленькому Туру еще не исполнилось и двух лет, а Лив снова ждала ребенка, который должен был родиться ближе к осени. Они направлялись домой — туда, где шла война.

Во второй раз они проиграли битву за рай.

Прогулка с коляской. Лив нянчила двух друзей — Тура-младшего и Лесли Копаса

Шестого мая 1940 года знаменитый иллюстрированный американский журнал «Лайф» выпустил репортаж под названием: «Как несколько тысяч нацистов захватили Норвегию. Рассказ очевидца о том, как удался самый крупный блеф в современной истории».

Очевидца звали Лиланд Стоуи. Он рассказывал, что Гитлеру удалось быстро и легко завоевать Норвегию благодаря предателям, а эти предатели смогли захватить власть, потому что в свободный норвежский народ внедрились шпионы.

Стоуи был известным американским журналистом. В 1930 году он получил Пулитцеровскую премию за свои репортажи о так называемом плане Янга, преследовавшем цель реструктурировать огромный военный долг Германии после Первой мировой войны.

Переговоры по этому плану велись в Париже, где Стоуи в течение многих лет возглавлял штаб-квартиру «Геральд трибюн». В 1939 году он удостоился новых журналистских наград за свои репортажи с финской войны, в этот раз в качестве корреспондента «Чикаго дейли ньюс» и двадцати четырех других изданий.

В конце марта — начале апреля Стоуи находился в Стокгольме. Он собирался отправиться в Кируну и Нарвик, чтобы написать об экспорте руды в Германию. Но кто-то подсказал ему, что главные события вскоре развернутся в Осло. В норвежскую столицу он прибыл 4 апреля, а 9 апреля немецкие войска уже маршировали по улице Карла Юхана.

Стоуи писал от первого лица, его эмоциональный репортаж, сопровождавшийся рядом фотографий, занял едва ли не дюжину страниц в журнале «Лайф». Под одним из снимков, запечатлевшим немецких солдат на улице Карла Юхана, стояла подпись: «Передовые отряды войск захватчика беспрепятственно маршировали по главной улице Осло мимо 30 000 апатичных жителей. <…> В городе не раздалось ни единого выстрела». На другой фотографии немецкий духовой оркестр из двенадцати человек играл на следующий день на площади перед стортингом, чтобы «усыпить чувства норвежцев». Вокруг стояла молодежь «и с восхищением глазела на крепких сильных немцев». Много поездивший по миру Стоуи не мог себе представить, что в какой-либо стране ему придется стать свидетелем такой, как он говорил, покорности своей судьбе.

Информация из репортажа быстро распространилась по североамериканскому континенту, ее на все лады перепевали газеты в США и Канаде. Впечатления Стоуи от немецкого вторжения потрясли многих, они в течение долгого времени определяли американское и канадское отношение к Норвегии. Именно этот репортаж породил слухи, которые дошли до Тура и Лив в Белла-Куле и с которыми еще в большей степени им пришлось столкнуться в Ванкувере. То, что Стоуи отметил «неизвестного офицера-артиллериста» из Оскарборга, потопившего тяжелый крейсер «Блюхер», не изменило сложившегося впечатления о том, что норвежцы приняли немцев с распростертыми объятьями.

Едва прибыв в Ванкувер, Тур сразу же отправился в норвежское консульство. Человек, представившийся фон Штальшмидтом, открыл дверь. Он говорил по-английски с весьма заметным немецким акцентом, и Тур удивился, что в такое время норвежским консулом является выходец из Германии. Тем не менее, без обиняков изложил суть дела: он хотел записаться добровольцем, чтобы воевать с оккупантами.

Тур заметил, что консул воспринял это с раздражением, — он явно был на стороне немцев. Довольно грубо фон Шталынмидт посоветовал Хейердалу заняться освобождением индейцев вместо того, чтобы создавать проблемы работе консульства. Норвегия, заявил он, больше не участвует в войне — страна сдалась^{290}.

На этом разговор закончился. Без лишних церемоний консул выставил несостоявшегося добровольца за дверь.

От ванкуверского агента Томаса Ульсена Хейердалы узнали, что их обратные билеты в Норвегию уже не действительны, да и вообще пассажирское сообщение с Европой практически прекратилось. Таким образом, они лишены были возможности вернуться домой. У них подходили к концу деньги, а разрешения на работу в Канаде Хейердал не имел. Тур и Лив писали в Норвегию письма, но те не доходили до адресатов, они не имели представления о том, что происходит дома, и, конечно же, у них не было возможности получить деньги переводом. Поскольку Канада находилась в состоянии войны, США ужесточили пограничный контроль, и без визы Тур не мог попытать счастья и там. А получить визу тоже не было никакой возможности, поскольку единственным документом, оправдывающим его нахождение в Канаде, было разрешение на учебу. С точки зрения добычи средств, чтобы содержать семью, толку от него было немного.

Туру и Лив пришлось съехать из гостиницы. Они чувствовали себя подавленно. Единственное, что они смогли себе позволить — простая комнатка у моря. Она находилась над угольным складом, грязь там была неимоверная. Хозяйка не отличалась легким характером, а когда она узнала, что они — норвежцы, то стала относиться к ним с откровенной враждебностью^{291}. Но как бы то ни было, пока у них, по крайней мере, была крыша над головой.

В Ванкувере Хейердала ждал еще один малоприятный сюрприз. Критики из научного мира добрались до его теории.

Однажды прошлой зимой, когда они еще находились в Белла-Куле, Тура посетил заехавший в поселок молодой канадец. Застав Тура склонившимся над изображением, перенесенным с наскального рисунка, он проявил большой интерес к его занятиям. Приезжий показался Туру весьма назойливым, и тем не менее, будучи уверен в состоятельности своей теории, он поддался соблазну нарушить данный самому себе обет молчания и посвятил юношу в некоторые из своих идей.

Седьмого февраля агентство новостей «Юнайтед пресс» выпустило сообщение, появившееся, в том числе, и в «Ванкувер сан»: «Норвежский ученый разгадал загадку острова Пасхи»^{292}. Тур не знал, что и думать. Неужели человек, которому он открылся, — журналист?

«Заголовок в „Ванкувер сан“ нас прилично напугал. Работа Тура должна ведь была как можно дольше оставаться в тайне, пока она не выйдет в печати», — писала Лив родителям^{293}.

Из статьи следовало, что Тур Хейердал считает, что между маори в Новой Зеландии и индейцами на канадском побережье существует связь. Сообщалось также, что ученый пока не хочет более подробно говорить о своих находках, но он поведает миру обо всем месяца через два-три.

Через несколько дней после выхода в свет сообщения о теориях Хейердала в «Макензи» прибежал обеспокоенный писатель и фотограф Клифф Копас. По соглашению с агентством новостей «Канадиан пресс» он должен был сообщать обо всех событиях в районе Белла-Кулы, и вот теперь он получил письмо, в котором агентство пеняло ему на то, что конкурент «Юнайтед пресс» первым получил важную новость. Неужели Копас не следит за событиями?

Копас следил. Более того — он много раз просил Тура о том, чтобы сделать репортаж о его занятиях, но Тур все время отказывался. Поэтому Копас был «вне себя из-за этого выговора»^{294}.

Чтобы смягчить удар, Тур пообещал написать статью о наскальных рисунках, но в то же время взял с Копаса обещание, что тот ни слова не скажет о содержании самой теории. За это он будет первым, кому Тур передаст всю информацию, когда придет время сделать эту теорию достоянием гласности.

Ждать пришлось недолго. Газеты Британской Колумбии, ссылаясь на источник в «Канадиан пресс», уже 2 апреля сообщили, что норвежский ученый Тур Хейердал, «похоже, сделал величайшее антропологическое открытие нового времени». Хейердал позволил процитировать себя: он «установил, что следы полинезийской расы, живущей на Гавайях и южных островах в Тихом океане, ведут в долину Белла-Кула в Британской Колумбии». Работа над этой темой была похожа на складывание мозаичной картинки, но когда он нашел ключ, все кусочки сами собой встали на место. Ключ находился в наскальных рисунках Белла-Кулы.

Утверждение о том, что полинезийцы когда-то жили на северо-западном побережье Америки, вызвало интерес, и новость быстро распространилась по канадским и американским редакциям.

Тем не менее, этот интерес оказался недолгим. Он тут же пропал после того, как один журналист из «Канадиан пресс» попросил известного американского антрополога Маргарет Мид прокомментировать находки Хейердала. Она сообщила, что эта теория возникала и раньше, и если Хейердал не нашел новых достоверных археологических подтверждений, у нее нет оснований принимать его всерьез. Тот факт, что Хейердал нашел на северо-западном побережье объекты, напоминающие соответствующие объекты в Полинезии, она объяснила тем, что, должно быть, Джеймс Кук и его моряки привезли их туда с Гавайских островов^{295}.

В 1928 году Маргарет Мид выпустила книгу «Достижение совершеннолетия на Самоа», где исследовала воспитание детей в полинезийской культуре. Проведя девять месяцев на Самоа и ведя там наблюдения, Мид, среди прочего, узнала, что тамошняя молодежь откладывает на много лет вступление в брак, чтобы насладиться сексуальными утехами. Это, по ее мнению, объясняло тот факт, что у жителей Самоа переход от подросткового состояния к взрослому происходил совершенно безболезненно — в отличие от США, где молодежи приходилось переживать соответствующий возраст, испытывая страх и разочарование.

В США, где господствовала христианская этика, такие заявления показались неоднозначными, и книга Маргарет Мид вызвала бурю возмущений. Но она стала бестселлером и сделала автора одним из ведущих американских антропологов. Позднее Мид подтвердила свою репутацию эксперта по тихоокеанской культуре, осуществив новые исследования на островах Меланезии. Учитывая ее авторитет, неудивительно, что интерес к теории Хейердала был уничтожен на корню.

Никто уже не вспоминал о ней, когда спустя почти два месяца после этого Тур прибыл в Ванкувер. После того, как Мид расправилась с его идеями, у газет и агентств нашлись другие темы, и их уже не интересовало, откуда произошли полинезийцы. Всё это сильно огорчало Хейердала, он злился, что находился далеко от редакций и не смог защитить себя. Неужели Мид считает, что наскальные рисунки в Белла-Куле сделал Джеймс Кук?

Впрочем, у Хейердала нашлись и защитники. Его полностью поддержал профессор-лингвист Чарльз Хилл-Тоут. Высказывания Маргарет Мид ничуть не тронули профессора, который ссылался на свои исследования и указывал, что сами полинезийцы находят сходство между своим языком и языком северо-западных индейцев. Особенно заметно, утверждал Хилл-Тоут, языковое родство индейцев с маори, живущими в Новой Зеландии. Заявление Мид по поводу Джеймса Кука он счел совершенно необоснованным. «Принимая во внимания языковое сходство, такую постановку вопроса можно отбросить с абсолютной уверенностью», — сказал он^{296}.

Хотя Маргарет Мид и отправила его работу в мусорное ведро, это подобие научных дебатов между исследователями подстегнуло Хейердала к продолжению исследований. «Когда я представлю свой труд, дискуссия среди ученых будет еще более острой», — написал он в одном из писем матери. Но тут же обреченно добавил: «Там, где мы сейчас находимся, научная работа приказала долго жить по причине обстоятельств».

Тур Хейердал привык контролировать свою жизнь. Он рано начал планировать свою работу и всегда строго следовал по намеченному расписанию. Но теперь возникли «обстоятельства», и безжалостная правда жизни заставила его признать, что в условиях разгорающейся войны, ему придется остаться в Банкувере на неопределенное время. Обстоятельства складывались так, что их дальнейшее развитие невозможно было представить; подобное случилось с ними на Фату-Хиве. Но с острова в Тихом океане они все же смогли уехать, а теперь такой возможности не было.

У Тура в голове вертелась только одна мысль. Ему нужно было найти работу, чтобы прокормить своего маленького сына и беременную жену.

Но в Канаде свирепствовала безработица, и работу ему найти не удавалось. В борьбе за те рабочие места, что предлагались, он проигрывал, так как у него не было профессии, он не умел плотничать или класть кирпич. Когда после многочасовых очередей на бирже труда он все же добирался до окошка и его спрашивали о профессии и навыках, Тур отвечал, что он зоолог. Он был готов делать все, что угодно, но никому не нужен был зоолог с аристократическими руками без мозолей или других видимых признаков того, что он сможет выдержать тяжелую работу. В таком беспросветном состоянии проходили недели. Часами Тур шагал взад-вперед по комнатке над угольным складом, он стал раздражительным, а со временем совсем отчаялся^{297}. Очередная попытка продать коллекцию этнографических находок с Фату-Хивы успеха не принесла^{298}.

Хейердал не получал никаких известий из Норвегии, и это его мучило. Уже начался июль, прошло три месяца с тех пор, как немцы захватили Норвегию, а он все еще не знал, что с родителями и остальными членами семьи. Он пишет письма сам, надеясь, что их все-таки доставят по назначению. «Дорогая, любимая мамочка! Посылаю лишь краткую весточку в надежде, что она дойдет, и ты увидишь, что у нас троих все хорошо. Как бы мы хотели то же самое услышать о вас».

Боясь напугать мать, он сильно приукрасил действительность: «Могу тебя успокоить, с деньгами у нас все в порядке. Мы живем у прекрасного пляжа за городом, у нас две большие меблированные комнаты + большая кухня, ванна и туалет. <…> Можешь себе представить, как здесь сейчас красиво, все цветет, ничего подобного я еще не видел. И так много фруктов!»

Поскольку с началом войны письма, отправленные в Норвегию из Канады, как правило, возвращались обратно, ему удалось наладить отправку писем через США, где консульство в Сиэтле обещало помочь с их дальнейшей отправкой. Поэтому он указывал адрес консульства как адрес отправителя.

Лив в это время почти не выходила из их комнатки над угольным складом. На самом деле там не было ни ванны, ни больших комнат, и, конечно, никакого пляжа. Когда Тур однажды вернулся домой после очередного безнадежного дня на бирже труда, она позволила ему выплеснуть эмоции, но сама сдержалась^{299}. Она, конечно, мечтала о другом, но никто не был виноват в том, что они оказались в таком положении, и жаловаться было бесполезно. Чтобы выдержать эти испытания, им нужно было держаться вместе, как это было на Фату-Хиве, когда начались болезни и голод. Там в течение нескольких дней, когда Иоане и его друзья собрали весь урожай с деревьев вокруг королевской террасы, их пищу составляли несколько кокосовых орехов да немного раков-отшельников. В Ванкувере вскоре им придется сидеть на одном хлебе, но может случиться и так, что не будет и этого.

Лив вообще-то привыкла, что трудности делали супруга раздражительным. Она пережила это, когда они сидели в пещере на Фату-Хиве и ждали корабля. То же самое ей пришлось испытать в Свиппоппе перед поездкой в Канаду. «Дорогая мама, я так рада, что нас ожидает что-то новое и Тур снова сможет почувствовать себя молодым и счастливым», — так она писала Алисон перед тем, как их судно покинуло Ставангер.

Она была права: Тур обрел второе дыхание в Белла-Куле, и их любовь расцвела с новой силой. Там он вновь напал на след затерянного прошлого полинезийцев. Лив восхищалась его постоянной любознательностью, она любила слушать его рассказы, и порой ему удавалось ее рассмешить! Он, со своей стороны, не переставал восхищаться ее волей и мужеством, ее терпеливостью. Лив не теряла присутствия духа даже в ситуации, когда сидела в грязной, запачканной углем мрачной комнате и считала последние шиллинги, а живот рос, и нужно было готовиться к родам.

Для Тура ожидание и постоянные разочарования на бирже труда стали не только источниками страдания, но и уроком. Теперь он стал одним из них, бедных и ничего не значащих неудачников, находящихся на самой нижней ступени общества. Будучи выходцем из состоятельных кругов Ларвика, он не знал, что такое бедность, и почти не сталкивался в жизни с несправедливостью. Но теперь он вкусил это в полной мере, каждый день видя апатичные лица людей, которые уже сдались, но по привычке приходят на биржу труда, потому что это единственная дверь, открытая для них. Очередь создавала чувство некоторой социальной общности, там они могли выпустить пар и даже посмеяться над своей судьбой. Годы бедности, тем не менее, заставили их осознавать, что им никогда не попасть в мир богатых, и они, бессильные что-либо изменить, смирились с этим.

Эта общность, однако, надежно охраняла свои ряды и чужаков, подобных Туру, не принимала. Он был ненастоящим. «Редко случалось, чтобы кто-то заговаривал со мной, и если я пытался о чем-то спросить, то получал лишь короткий ответ, — рассказывал он своему биографу Арнольду Якоби. — Одежда, лицо и руки выдавали меня»^{300}.

Его положение усугублялось тем, что он был иностранцем. Это были их рабочие места. Кроме того, многие из них считали, что Норвегия — это гнездо шпионов, сотрудничающих с ненавистными немцами.

Ниже Тура стояли только безработные иммигранты, не знавшие английского языка. Они приехали в Канаду в надежде на лучшую жизнь, но встретили здесь холодный отпор.

Наука пошла Хейердалу впрок. В автобиографической книге «По следам Адама» он писал: «Когда я остался с последними шиллингами в кармане, которых не хватало на следующий взнос за жилье, и смотрел на чудесные продукты в витринах магазинов, но не имел возможности прийти домой с чем-нибудь вкусненьким для Лив и маленького Тура, тогда несправедливость современного культурного общества предстала предо мной в ужасающем виде»^{301}.

Казалось, он видел зло везде, где появлялось цивилизованное общество. Раньше он боялся того клина, который современные технологии вбивали между человеком и природой. В Ванкувере к этому добавилась ощущение несправедливости и голода, в которых виновато современное общество. Еды на земле было достаточно для всех, но, тем не менее, некоторым приходилось голодать.

Пришел день, когда семья Хейердал осталась без хлеба. Лив обшарила все карманы и заявила, что у них осталось всего 30 центов. На следующий день надо было вносить плату за жилье, и они рисковали остаться без крыши над головой. Хозяйка не испытывала никакого сочувствия к тем, кто не мог платить.

Они испытующе посмотрели друг на друга. Тур ощутил страх: их жизнь находилась под угрозой^{302}. Где они будут спать? Что они будут есть?

Маленький Тур бегал вокруг родителей по комнате. Он ничего не знал. Пока он мог ложился спать сытым. А что до Тура и Лив, то они, чтобы сэкономить, часто обходились без ужина.

Тогда Лив собрала монетки, пошла в магазин и вернулась с пакетом булочек. «Пойдем, — сказала она, — на улицу, там солнце. Давайте пойдем в парк!»

Хейердалы покинули свое жилище, окруженное кучами угля. Улицы по мере того, как они отдалялись от своего дома, становились все шире и светлее, пока, наконец, не привели их в расположенный на берегу залива парк Стэнли. «Смотри, — сказала Лив и она открыла пакет; ее платье развевалось на легком осеннем ветру. — Сейчас мы наедимся досыта!»

Они поели в обществе установленных в парке высоких фигур тотемов. Руководство парка привезло их из мест обитания индейских племен, чтобы посетители всегда помнили о культуре, что существовала здесь тысячи лет до прихода европейцев.

Булочки не улучшили настроение Тура. «К черту теорию»^{303}, — сказал он и посмотрел на один из тотемов. На нем были изображены фигурки людей и животных, боровшихся за восхождение к вершине, — вечная борьба за выживание. А он должен был думать о собственном выживании, о выживании Лив, маленького Тура — и младенца, который готовился появиться на свет.

Тур сам не заметил, как склонил голову и сложил руки. Он молился тем богам, которых знал, — «создателям неба и земли»; не знал он точно только одно: где эти боги находятся — среди звезд или внутри него самого.

В это время показался человек в униформе — он был очень далеко, и Хейердалы не разглядели сразу, полицейский это или просто парковый охранник. Но человек быстро направился прямиком к ним, и они увидели, что это полицейский. Тур и Лив содрогнулись, когда он остановился около них и попросил предъявить документы.

Тур подал ему паспорт, куда были вписаны жена и ребенок. Констебль листал страницы, пока не дошел до отметки о въезде на канадской границе. 4 ноября 1939 года. Два месяца. Разрешено. Не иммигрант. Пониже: 4 января 1940 года. Продлено на четыре месяца. В самом низу: 29 мая. Продлено до августа 1940 года. На самом верху следующей страницы: 28 июня 1940 года. Продлено до 31 декабря 1940 года.

— Вам следует пройти со мной в полицейский участок, — сказал он, закончив изучать отметки.

Неужели что-то не так с видом на жительство? Вряд ли. До сего дня к ним не было никаких претензий, а до конца декабря оставалось еще много времени.

— Не беспокойтесь, — сказал полицейский. — Ничего серьезного^{304}.

В участке их ждало письмо для Тура Хейердала — от ванкуверского агента судовладельца Томаса Ульсена. Агент писал, что хочет встретиться с господином Хейердалом в своей конторе — и как можно скорее. Он просил прощения, что пришлось обратиться в полицию, попросив ее разыскать молодую норвежскую пару с маленьким сыном. Этот свой шаг он объяснял тем, что не имел адреса Хейердала и не знал, где его искать.

Было воскресенье, и Туру пришлось ждать следующего дня, чтобы узнать, что хочет от него агент судовладельца. Он не осмеливался думать о причинах неожиданного интереса, но в глубине души надеялся, что речь идет о работе.

Оставив Лив дома с маленьким сыном, Тур-старший в понедельник утром отправился к агенту. Он был немало тронут, узнав в чем дело. Когда началась война, Томас Ульсен обеспокоился тем, как идут в Канаде дела у супругов Хейердал и на что они там живут. В Норвегии о них ничего не было известно.

У самого Томаса Ульсена хлопот хватало. Он был англоманом и не захотел оставаться в Норвегии — из оккупированной страны он совершил побег с драматическими подробностями и оказался в Великобритании, а затем через Галифакс перебрался в Нью-Йорк. Он попытался спасти свое имущество от немцев, и ему удалось увести у них из-под носа большую часть флота, который влился в пароходство «Нортрашип». Но среди этих забот он пустил стрелу в темную ночь, надеясь, что она все-таки попадет в цель, — Ульсен послал телеграмму своему агенту в Ванкувере с указанием найти Тура Хейердала и выдать ему средства, необходимые для поддержания жизни его семьи.

Тур стоял в конторе агента судовладельца и не знал, что сказать. То чудо, о котором он молился перед тотемами в парке Стэнли, случилось. Да, это было настоящее чудо — теперь он сам мог решать, сколько денег им нужно для проживания. Конечно, это ссуда, которую он потом обязан будет возвратить, — но все же!

Хейердал подумал и назвал сумму: пятьдесят долларов. Пятьдесят долларов в месяц. Это были очень скромные деньги, абсолютный минимум, но их должно было хватить. Они привыкли жить скромно и вполне могли провести еще некоторое время рядом с угольными кучами. Кроме того, он будет по-прежнему искать работу — и не может же ему все время не везти?!

Младший сын. Бьорн Хейердал, в просторечии называемый Бамсе, родился в Канаде

Деньги Томаса Ульсена поступили как раз вовремя еще по одной причине. Пятнадцатого сентября Лив родила в ванкуверской больнице второго сына. «Я проснулась в 2 часа ночи, прибыла в больницу в 3 и без десяти 4 появился ребенок»^{305}. Его назвали Бьорном в честь медвежонка, которого они видели в лесах Белла-Кулы. Но пока он не стал ходить, его называли Бамсе[22].

Тур был очень рад, что у маленького Тура появился брат, однако написал: «больше детей нам не надо»^{306}.

В это время Тур тоже испытывал нечто похожее на родовые схватки. Несмотря на жалкое существование на угольном складе, ему удалось написать довольно большую статью о пребывании на Фату-Хиве. В сопровождении фотографий, большинство из которых были представлены оригинальными негативами, он отправил ее не кому-нибудь, а самому Гилберту Гросвенору, главному редактору журнала «Нэшнл джиографик мэгэзин». Несколько недель прошли в ожидании окончательного ответа, будет ли престижный журнал печатать этот материал.

Работать над статьей Туру помогала журналистка «Ванкувер сан» Дорис Миллиган. С нее, собственно, все и началось. Двадцать четвертого июня она написала письмо Гросвенору. «Здесь, в Ванкувере живет молодой норвежский ученый… <…> в 1936 году попытавшийся сбежать от цивилизации. <…> Эту историю еще никогда не рассказывали на английском. Если журналу будет интересно, он хочет, чтобы я помогла ему с языком»^{307}.

Журнал заинтересовался. Из редакции ответили, что с удовольствием посмотрят его статью, но, как мистеру Туру Хейердалу должно быть понятно, не могут что-либо обещать. В конце августа пришло новое письмо. Редакция получила рукопись и собирается внимательно изучить ее. Автор будет извещен, как только они примут решение.

Редакторам материал понравился. Внутренняя редакционная записка гласила: «В наше военное время история побега на тихоокеанские острова особенно понравится читателям. Кроме того, это весьма поучительная история». В другой записке говорилось: «Это лучшая история бегства от цивилизации, которую мне доводилось когда-либо читать»^{308}.

Двадцать четвертого сентября Тур получил ответ. Статью приняли! Он впервые будет напечатан на английском языке! Статья должна была выйти в январском номере под названием «Повернуть время вспять в южных морях». Этот заголовок придумала Дорис Миллиган.

К письму прилагался чек на головокружительную сумму — 200 долларов! Деньги, в основном, ушли на оплату пребывания Лив в больнице, покупку необходимых вещей для младенца и празднование дня рождения маленького Тура, которому через два дня исполнилось два года. Все это, конечно, было важно. Но для Тура Хейердала не менее важной была возможность напечататься. Он бы с удовольствием отказался от гонорара, если бы это стало условием появления его имени в журнале^{309}.

Почти перед самой публикацией редакция вырезала несколько абзацев, где Хейердал разъяснял свою точку зрения на происхождение полинезийцев. Как ему сообщили в пояснительном письме, это было сделано, «так как Ваша теория значительно отличается от общепринятой среди этнографов» и потому, что место, отведенное для статьи, не позволяло развернуть дискуссию для разъяснения основ этой теории.

Туру это не понравилось, но он предпочел не афишировать свое недовольство, заметив лишь, что принимает объяснения журнала. В общем-то, у него не было оснований жаловаться. Статья, представлявшая собой сжатое содержание книги «В поисках рая», сопровождалась анонсом на обложке, текст с 33 фотографиями и двумя картами занял 27 с лишним страниц. Написана статья была в форме рассказа путешественника.

Хотя война препятствовала продолжению его научных изысканий, Хейердал не хотел откладывать развитие своей теории. Он попытался заинтересовать ею научные учреждения США, но поскольку Маргарет Мид уже выразила свое негативное мнение, его обращения не встретили откликов. Но теперь у него возник шанс получить помощь от «Нэшнл джиографик мэгэзин», с которым у него сложились хорошие отношения.

В письме в редакцию Хейердал спросил, не будет ли им интересно прочитать научный труд, который он завершил до отъезда из Белла-Кулы. Труд объемом в 60 000 слов получил новое название: «Американские индейцы тихоокеанских островов». Возможное прочтение не предполагало «каких-либо обязательств для обеих сторон». Тур надеялся, что редакция поможет ему с контактами в научной среде, чтобы он смог представить доказательства, на которых базируется его теория. Он достаточно дерзко заявил, что сделанные им открытия представляют «особый интерес для древней истории Америки»^{310}.

Ответ пришел положительный, и он отправил рукопись в журнал.

Через несколько недель рукопись вернулась назад. В сопроводительном письме значилось: «Мы прочитали Вашу работу с большим интересом. Но, к сожалению, она не подходит для нашего журнала. Поэтому мы не можем просить Вас переработать материал для печати у нас»^{311}.

Его, должно быть, не поняли — ведь он посылал рукопись не для печати. Хейердал снова обратился в редакцию, и ответ пришел довольно быстро. Да, один из сотрудников редакции, к сожалению, неправильно его понял. Теорию Хейердала журнал планировал обсудить с мистером Мэттью В. Стирлингом, руководителем отдела американской этнологии Смитсонианского института в Вашингтоне. Но Стирлинг еще несколько месяцев будет находиться в Мексике, где занят археологическими раскопками, в которых принимает участие и Национальное географическое общество. Если Хейердал пожелает, то он может обратиться в журнал еще раз, когда Стирлинг вернется.

Это уже было кое-что. Доктор Мэттью В. Стирлинг был археологом и экспертом по культуре ольмеков, процветавшей в период между 1300 и 400 годами до нашей эры на части территории современной Мексики, многие считали ее родоначальницей культуры майя. То, что Стирлинг работал в Смитсонианском институте, выглядело в глазах норвежского ученого большим плюсом. Смитсонианский институт являлся уникальным учебным и архивным центром, где, кроме прочего, значительное место отводилось американской истории.

Хейердал поблагодарил за такую возможность и сказал, что отправит рукопись Стирлингу. В это же время Хейердалу поступило неожиданное предложение.

Группа еврейских ученых, сбежавших из присоединенной к Германии Австрии и обосновавшихся в Нью-Йорке, собралась издавать научный журнал под названием «Интернэшнл сайнс» («Международная наука»). Предполагалось, что журнал будет выходить раз в два месяца и заниматься вопросами взаимовлияния различных культур. Среди инициаторов этого проекта был австрийский этнолог Роберт фон Гейне-Гелдерн, который испытывал особый интерес к Юго-Восточной Азии и культурной экспансии оттуда в Америку. Вниманием к себе Хейердал был обязан дискуссии, которая развернулась после того, как «Ванкувер сан» пересказала некоторые аспекты его теории.

Не попав под влияние критики Маргарет Мид, редакция журнала поинтересовалась у Хейердала, не согласится ли он написать статью для первого номера. Средств на выплату гонорара у журнала не было, но Хейердал, польщенный вниманием, набросился на работу. Впервые он сам представит свою теорию — в серьезном научном журнале! Эту статью, напечатанную в мае 1941 года, он назвал «Происходила ли полинезийская культура из Америки?».

Тур начал с риторического вопроса: «Кто такие полинезийцы?» и констатировал, что ответов на него существует множество, а работ на эту тему еще больше. После этого он прямо приступил к собственному ответу. Хейердал рассказал читателям «Интернэшнл сайнс», что он попробовал взглянуть на этот вопрос со всех возможных точек зрения, но всегда приходил к одному результату. Его выводы оставались в целом такими же, какими он представил их Томасу Ульсену, когда просил о дешевых билетах до Ванкувера. Но отточенные заключительные формулировки показали, что пребывание в Белла-Куле способствовало еще большей уверенности в своих взглядах: «Кроме незначительного меланезийского влияния, все, что мы знаем о Полинезии, можно приписать американскому происхождению. Азиатские народы никогда не добирались до восточных тихоокеанских островов. Это сделали американские индейцы».

Как и «Нэшнл джиографик мэгэзин», «Интернэшнл сайнс» с трудом приняла то, что написал Хейердал. Но вместо купюр редакция сопроводила статью послесловием, в которой выразила несогласие с некоторыми выводами. Среди тех, кто отвергал американское происхождение полинезийцев — северное или южное — был Гейне-Гелдерн. Но, несмотря на замечания, и он, и его коллеги нашли статью побуждающей к размышлению — по их мнению, она «в высшей степени» заслуживала того, чтобы быть напечатанной.

Оценка была, конечно, довольно лестной. Но средств у издателей было мало, и журнал вышел очень небольшим тиражом. Он не стал достоянием широкой научной общественности, и Хейердалу, таким образом, не удалось, как он надеялся, достучаться до антропологических кругов. Если кто-то и захотел подискутировать с Хейердалом на страницах журнала, ему никогда не представилось такой возможности. Первый номер «Интернэшнл сайнс» стал единственным.

Этим общественный интерес к его трудам ограничился. Тур еще некоторое время надеялся на то, что его книгу «В поисках рая» удастся издать в США, — одно из крупнейших здешних издательств «Дублдэй Доран» предприняло даже попытку ее пробного перевода. «Но перевод оказался некачественным», — писал разочарованный Тур матери, и ему пришлось смириться с тем, что и на этот раз ничего сделать не удалось.

Вообще-то Хейердал предпринял поездку через Атлантику не для того, чтобы продавать книги, хотя американское издание прибавило бы чести. Он приехал на Американский континент, чтобы развивать свою теорию, и он нашел, что искал. Наскальные рисунки в Белла-Куле укрепили его аргументацию в такой степени, что он начал говорить об открытиях и доказательствах, будто теперь обладал истиной в последней инстанции, а не гипотезой, как раньше. «Я знаю, что смогу подтвердить свои утверждения», — писал он в «Нэшнл джиографик мэгэзин»^{312}.

Говоря иначе, с уверенностью в себе у молодого исследователя было все в порядке. За решительностью также дело не стало. Но впереди его ждала смена декораций, которая должна была стать важным испытанием для его характера. Жизнь в комнатке над угольным складом была нелегкой. Но то, что ожидало новоиспеченного заводского рабочего Тура Хейердала, выглядело намного хуже.

Плавильный завод в Трейле. Война вынудила Тура Хейердала остаться в Канаде на неопределенное время. Чтобы содержать семью, он устроился на работу на этот завод

Когда-то город окружали зеленые лесистые холмы. Парки изобиловали цветами. Чистая и прозрачная река несла свои воды. Ночью на небе можно было видеть звезды.

Но вот металлургический завод начал испускать яд. Лес умер, цветы завяли, речка помутнела, а промышленный смог закрыл звезды. Сменяющие друг друга управляющие объясняли, что во всем виноват прогресс. Технологическое развитие нельзя остановить.

Ядовитых отходов было много. Хуже всего на природу воздействовали пары серной кислоты. Из-за них в радиусе нескольких десятков километров от завода болели деревья и другие растения. Со временем болезни начали проявляться и у рабочих.

В дыму было много и других ядовитых веществ. Завод производил кадмий, магний, свинец, цинк, ртуть, медь, фосфат и мышьяк — весьма опасные вещества. Однако руководство завода совсем не волновал вред, который их производство приносило природе и людям. Соображения выгоды были для них на первом месте.

Завод, называвшийся «Объединенная горнодобывающая и металлургическая компания Канады», находился в Трейле, маленьком городке на берегу реки Колорадо в пяти-шести сотнях километров к востоку от Ванкувера, к северу, если идти от американской границы. Его основали на рубеже веков после открытия месторождения минералов, и со временем он стал одним из крупнейших в отрасли.

Жители Трейла не имели другой возможности заработать себе на жизнь и зависели от этого предприятия, поэтому они молча смотрели на загрязнение окружающей среды. Но американцы по ту сторону границы думали иначе. Когда вредные выбросы завода дошли и до них, они потребовали принятия мер. Руководство завода пропустило их заявления мимо ушей, и американцы обратились в суд. Они выиграли, и завод получил предписание остановить выбросы или прекратить деятельность.

Такая постановка вопроса представляла прямую угрозу интересам предприятия, и заводские инженеры получили задание что-нибудь придумать. Одного из них звали Робертом Лепсё, он был выходцем из Норвегии. Лепсё внедрил некоторые технические усовершенствования, и дым, исходивший из высоченной трубы, стал менее ядовитым. В 1938 году Лепсё за свои заслуги получил ежегодную премию лучшего работника металлургической индустрии.

У него был сын, изучавший медицину в Ванкуверском университете; таким образом, встреча Лепсё-младшего и Тура была практически неизбежна. Тур рассказал новому знакомому о тяготах безработицы. Лепсё-младший, которого, как и отца, звали Робертом, сразу вспомнил об отцовском заводе в Трейле. Он ничего не обещал, но сказал, что попытается что-то сделать.

Оказалось, что у инженера Лепсё есть нужные связи, и ему удалось, хотя и не без труда, получить для Тура разрешение на работу. В результате Тур смог получить место на металлургическом заводе в Трейле. Сообщение об этом пришло в один из октябрьских дней 1940 года, и Хейердалы сразу же начали собирать вещи. Вскоре они уже были в пути.

Тяжелейший запах металлургического производства ударил им в нос, как только они вышли на перрон в Трейле. Сквозь желтоватый туман они могли видеть очертания завода. Как неприступная крепость, лежал он на холме над городом.

Тур с презрением относился к современной цивилизации и ее разрушительному влиянию на окружающую среду. В Трейле, как ему показалось, он очутился в самом эпицентре разрушительных сил. Куда ни брось взгляд, везде он видел вредоносные следы заводских выбросов. Даже лица людей и те носили страшный отпечаток. Теперь ему также предстояло стать жертвой ядовитой силы.

Лепсё устроил его на работу, и за это Тур был благодарен инженеру. Но работа была такова, что вскоре он ее возненавидел. Тура смущала не грязь под ногтями, хотя впервые ему пришлось зарабатывать деньги физическим трудом; прежде всего ему не давала покоя мысль о ядовитых веществах, действию которых он постоянно подвергался. Донимало его и унизительное обращение мастера, причину которого он видел в возобладавшем на заводе мнении, что Норвегия сражается на стороне немцев.

Как не имеющий специальной подготовки, Тур был назначен разнорабочим. Учтя предшествующий опыт издевательств в очередях на бирже труда в Ванкувере, он попробовал выглядеть так, как и большинство новичков-рабочих. Он пришел в зеленых рабочих штанах, запачканных известью и краской, рукавицах и грязной шапочке; с собой принес мятую коробочку с едой. Чтобы больше походить на обычного трудягу, перед выходом на работу Тур три дня не брился.

Мастер посмотрел на него и засмеялся:

— Пошли со мной, Мак.

Мак?

— Я не Мак.

— Мне наплевать. Для меня ты Мак.

Костюм Тура не произвел на него впечатления. Мастер сразу понял, что ему прислали вовсе не рабочего — и какого дьявола ему тут надо? Он вручил Туру тачку и поставил его в бригаду, таскавшую цемент к бетономешалке. Люди шли по кругу, по очереди нагружали тачки, гуськом друг за другом везли и сгружали. Чтобы добраться до бетономешалки, предстояло взобраться наверх по наклонной доске. Тур оценил ситуацию и заранее набрал скорость, но не смог преодолеть препятствия. Ему пришлось вернуться и попробовать еще раз; рабочие позади него начали ругаться — он сбивал их с ритма. Цемент был тяжелым, и после нескольких кругов Тур устал до головокружения. Наконец он не смог правильно въехать на доску, промахнулся мимо нее, и тачка перевернулась. Мастер разразился руганью, а рабочие засмеялись.

Унижений было много. Как и на бирже труда в Ванкувере, Тура здесь считали отбросом общества. Как только находилась какая-то грязная работа, мастер назначал на нее Тура. После нескольких дней работы с тачкой он научился с ней управляться, у него налились мускулы. Он радовался, что работает на улице, а не в ядовитых цехах фабрики. Но вот мастер отправил Тура на дно огромного резервуара. Его снабдили лопатой и резиновыми сапогами, доходившими до бедер. Пока он спускался вниз, ему сказали, что дно покрыто серной кислотой и его задача состоит в том, чтобы выгнать эту кислоту через отверстие. Усмехаясь, мастер попросил его держаться на ногах. Если он упадет, то едкая кислота прожжет и одежду, и кожу, и мясо.

Как-то Тур, намереваясь создать карикатуру на всеобъемлющую мечту человечества о прогрессе, нарисовал картинку, где основное место занимали пыль и шум. На заводе в Трейле ему пришлось увидеть этот рисунок воочию. Когда он выгнал всю кислоту до последней капли, ему дали пневматический бор, маску для рта и носа и фонарик. Ему следовало забраться в одну из плавильных печей и убрать грязь со стенок. Он сам рассказал, каково это было:

«Пневматический бор работал так, что казалось, будто в ушах без конца раздается пушечная стрельба, и все это вместе с пылью, недостатком вентиляции в маленькой плавильной печи, с потом, струившимся от тяжелой работы, почти сводило меня с ума. Я практически не слышал собственного голоса, я помню, что с каждым ударом я кричал одно и то же: „Ненавижу!“»^{313}.

В такие моменты он думал о том, почему же все-таки тысячи людей покидают поля и отправляются на работу в шахты или фабричные цеха. Ему казалось, он нашел ответ: «Они хотели принять участие в танце вокруг машин, как народ Моисея танцевал вокруг золотого тельца»^{314}. Это, однако, был такой танец, которому не позавидуешь. Этот телец был сделан не из золота, а из грязи. Тур понимал, что он не будет рабочим до конца жизни. Он надеялся, как только ситуация позволит, вернуться к своим научным занятиям. Но парни в Трейле знали точно — они будут брести по ядовитой долине, пока их путь не подойдет к концу… Когда-то Тур думал, что зло цивилизации можно ликвидировать, вернувшись обратно к природе. Эту мысль опровергла Фату-Хива, и теперь он не видел никакого выхода для третируемых парней из «Объединенной горнодобывающей и металлургической компания Канады».

Трейл находился на высоте 1400 метров над уровнем моря на западной стороне Скалистых гор. Огромный завод возвышался над горожанами; при взгляде с холма, где он располагался, люди казались карликами. Некоторые постройки вздымались подобно башням, другие вытягивались в длину на сотни метров. Посреди завода в небо устремлялась гигантская труба, испускавшая желтый дым.

Рабочие завода не имели ничего против того, чтобы жить внизу, в городе, где, будто пойманный в котел, постоянно лежал туман. Жилье там стоило дешевле, чем на лесистых холмах, где жили функционеры. Но Тур возражал, чтобы Лив и дети дышали грязным воздухом. Поэтому он снял маленькую квартирку, состоящую из комнаты и кухни, в соседнем городке под названием Россленд. Он писал матери:

«Огромное спасибо за доброе письмо с добавлением, которое показывает, что до тебя дошла новость о присоединении Бамсе к нашей семье и что ты тоже в восторге от этого! Он уже большой и сильный карапуз, который преданно отдается в восторженное, но грубоватое обращение Тура-младшего. Горный воздух, похоже, чудесным образом действует на них обоих, они краснощекие и светятся здоровьем. <…> Здесь мы живем в сельской идиллии, хотя я работаю в соседнем городе. Таким образом, я еду на машине 11 километров каждое утро, чтобы добраться до работы»^{315}.

Фабричный рабочий. Возвращение после длинного тяжелого и опасного для здоровья рабочего дня

Хейердал не упоминает о том, что он — индустриальный рабочий, с которым плохо обращаются, и потому ли, чтобы оградить мать, он умалчивает о своих неприятностях? Скорее, его молчание можно расценить как выражение стыда, ибо он никак не мог примириться с тем, что он живет среди отбросов общества. Дома в Ларвике он всегда держался на достаточном расстоянии от рабочего класса, он и разговаривал-то с рабочими лишь по необходимости.

Пришла зима, холодный ветер со Скалистых гор дул над заводом. Тур получил назначение в бригаду кровельщиков, работающую на крыше нового восьмиэтажного здания. Он замерзал и боялся высоты. Но это все равно было лучше, чем серная кислота и пневматический бор.

Однажды в январе, когда кровельщики заканчивали ланч, появился человек в галстуке, который сказал, что будет инспектировать их работу. Но понаблюдав немного, инспектор спросил рабочего по фамилии Хейердал. Один из парней показал на Тура.

Инспектор подошел к нему и спросил, не он ли был в Тихом океане и написал статью об этом в «Нэшнл джиографик мэгэзин». Тур ответил утвердительно.

— Не согласились бы вы выступить с докладом в здешней торговой палате? — спросил он громко — так, что это слышали другие рабочие.

Да, он сделает это с удовольствием.

— Хорошо, так и договоримся. В четверг, шестнадцатого числа. Вечером. Темный костюм.

Работяги вытаращили глаза. В торговой палате? Перед «белыми воротничками»?

День настал. Тур не успевал заехать домой и прихватил костюм с собой в чемоданчике. Ему разрешили закончить работу на полчаса раньше, чем обычно, и он успел принять душ и переодеться.

Предполагалось, что после доклада будет специальный ужин, и там будут приезжие. Среди присутствующих был и инженер Лепсё^{316}.

Тур рассказывал о Фату-Хиве и показывал слайды. Ко всеобщему удивлению он упомянул, что был в Белла-Куле и нашел там доказательства того, что полинезийцы состоят в близком родстве с индейцами с побережья Британской Колумбии.

На следующий день местная газета опубликовала подробный репортаж о докладе. В нем Тур Хейердал упоминался как норвежский студент, временно проживающий в городе и вынужденный из-за войны и сложностей с получением материальной поддержки из дома работать на заводе. Газета ничего не написала о том, кем работает Хейердал, но утверждала, что доклад получился захватывающий^{317}.

Читать доклад перед членами торговой палаты почиталось за большую честь, поэтому гонорар не полагался. Но Туру возможность публично говорить о том, что его занимает, казалась важнее денег, хотя он и был весьма озабочен тем, чтобы поскорее выплатить долг ванкуверскому агенту Томаса Ульсена.

Если его выступление нашло отклик у местной элиты, то реакция пролетариата с «холма» была совсем другого характера. Рабочие посчитали, что Хейердал подлизывается к начальству, а этого на заводе не прощали. Товарищи по работе, чье отношение к нему едва начало изменяться к лучшему, теперь вовсе отвернулись от Тура. Хейердал ничего не мог понять, у него не было опыта классовой борьбы и социального чутья, которые не были бы в создавшейся ситуации лишними.

Но если отношения с товарищами по работе были плохими, то с самой работой все обстояло еще хуже. Цех по выплавке свинца и производству мышьяка считались на заводе самыми опасными местами, и именно туда, в свинцовые пары и мышьяковую пыль, мастер отправил Тура на работу. С каждой сменой он все больше слабел и уставал, пока не понял, что просто-напросто отравлен. Однажды ему стало так плохо, что он решил: пора заканчивать. После этого он начал откровенно саботировать работу и получил то, на что, в сущности, набивался, — его уволили.

Материальное положение семьи было очень тяжелым, но он не хотел ставить на карту свое здоровье. Вскоре, правда, Тур снова — опять по протекции Лепсё — оказался на заводе. Норвежский инженер открыл специальный цех, где должны были проводиться эксперименты с новой плавильной печью для свинца. Тура взяли туда разнорабочим, но затем доверили считывать показания с приборов. Он вел записи, и Лепсё и другие инженеры по достоинству оценили его точность и аккуратность. Когда открылась вакансия инспектора в цеху по производству магниевого порошка, выбор пал на Тура. Он стал зарабатывать больше и вскоре выплатил последнюю часть долга агенту Томаса Ульсена.

Рука помощи. Норвежский инженер Роберт Лепсё устроил Тура на работу на фабрику. Семья Лепсё стала надежной опорой в трудные времена

Когда пришла весна, Лепсё предложил Туру поселиться с Лив и детьми в его домике в местечке Эрроу-Лэйк, у озера Эрроу, куда не доставал ядовитый дым завода. Тур с признательностью согласился, хотя теперь ему приходилось преодолевать до работы не одиннадцать, а пятьдесят километров. До завода он добирался сначала на велосипеде, потом на пароме и автобусе. Чтобы успеть к началу работы, он вставал в полпятого утра, а возвращался не раньше восьми-девяти часов вечера. Домик Лепсё устроен был очень просто — и этим напоминал домик в Хорншё, но дети чувствовали себя там замечательно, а Лив ко всему прочему получила возможность общаться со столь любимой ею дикой природой.

На лучшую работу, чем должность инспектора в магниевом цеху, Тур вряд ли мог рассчитывать. Но эта работа едва не стоила ему жизни. Однажды утром, выйдя из автобуса, он увидел, что все здание исчезло. Произошел взрыв, и все, кто работал в ночную смену, погибли. Тур понял, что взрыв легко мог случиться и в его смену, и вернулся тем вечером в Эрроу-Лэйк подавленный. Все, с него хватит! Он сказал Лив, что хочет уехать отсюда.

И тут весьма неожиданно принесла плоды статья в «Интернэшнл сайнс». Хейердал получил письмо из этнографического и археологического музея при Ванкуверском университете. Директор предлагал ему постоянную должность куратора!

«Предложение казалось очень заманчивым, так как коллекции музея состояли большей частью из экспонатов, поступивших с тихоокеанских островов и от северо-западных индейцев; кроме того, я в свободное время мог бы помогать препарировать животных, — написал он Алисон. — Но мы уже получили документы на въезд в США, а мысль о продолжении пребывания в Британской Колумбии была так невыносима, что я отказался от него».

Невыносимость жизни в Британской Колумбии, конечно же, была связана с работой в «Объединенной горнодобывающей и металлургической компании Канады», и позже Тур пояснил в одном из писем матери, что он воспринимал поездку в США как «освежающий отпускной тур после десяти месяцев утомительной работы на заводе в Британской Колумбии, где я работал семь дней в неделю всю осень, зиму и весну. Одно время я работал около ста дней без единого выходного при десятичасовом рабочем дне. Рабочий день был с семи утра до половины шестого вечера лишь с получасовой передышкой на принесенный с собой ланч. <…> Но я хочу сказать, что это было настоящее приключение, и я могу рассказать тысячу вещей о той зиме, когда я был кровельщиком и зарабатывал свои первые большие деньги голыми руками».

Но не только тяжелая жизнь в Трейле повлияла на решение Тура и Лив. «Несмотря на все удивительные приключения и впечатления, испытанные нами в долине Белла-Кула и на озере Эрроу, мы никогда не чувствовали себя действительно свободными — быть иностранцами в Британской Колумбии вовсе не весело. Тем не менее, мы многое извлекли из нашего пребывания здесь и из нашей поездки на Тихий океан как в научном отношении, так и в развлекательном! Только то, что мы чувствовали себя нежелательными гостями, заставило нас отправиться восвояси»^{318}.

Впечатление о норвежцах, созданное Лиландом Стоуи и его статьей в журнале «Лайф», не изменилось у канадцев даже год спустя после немецкого вторжения в Норвегию.

Тур Хейердал долгое время поддерживал контакт с норвежским посольством в Вашингтоне, и это принесло свои плоды. Посольство содействовало им в получении виз и разрешения на работу, оно же помогло Туру найти работу в Балтиморе, куда он стремился. Там находился Университет Джона Хопкинса — весьма подходящее, по мнению Хейердала, место для завершения труда об индейцах в Тихом океане, труда, который он планировал представить к защите как докторскую диссертацию.

Была и другая, более насущная причина, по которой он хотел попасть в США как можно быстрее. Вернувшись домой с медвежьей охоты на берегу залива Кватна и услышав о немецкой оккупации, Тур сказал Лив, что хочет записаться добровольцем. Это желание по-прежнему оставалось в силе, и он надеялся, что посольство в Вашингтоне поможет ему и в этом. Попытка отправиться на войну из Канады потерпела неудачу из-за немца — норвежского консула в Ванкувере. С тех пор Хейердал все силы положил на то, чтобы обеспечить средства к существованию себе и своей семье.

Две цели, конечно же, противоречили друг другу. Хейердал не мог одновременно участвовать в войне и защищать докторскую диссертацию в американском университете. Но это, судя по всему, его не очень беспокоило. В дальнейшем с каждым шагом, удалявшим его от Трейла, Тур испытывал облегчение — хотя бы потому, что больше не будет страдать от той неприязни, которую канадцы испытывали к норвежцам. Все становилось на свои места. Правда, пока Хейердал уехал из Канады без семьи. Он решил пересечь Соединенные Штаты на автобусе.

Летним утром 1941 года вчерашний рабочий Тур Хейердал сел в Трейле в автобус, который — для начала — должен был довезти его до американской границы. Накануне вечером Лепсё подвез его на машине до города. Прощание с Лив и детьми было трогательным, но без слез. Они собирались приехать к нему в Балтимор, как только представится возможность. Но чтобы они смогли получить разрешение на въезд, Тур, по требованию иммиграционной службы, обязан был устроиться на работу, которая будет приносить ему постоянный доход.

Тур выбрал автобус, а не поезд, не только потому, что так было дешевле. Путешествуя на автобусе, он сам мог составить себе маршрут, а после изнурительного труда на металлургическом заводе он не торопился поскорее добраться до цели. Если не считать короткого пребывания в университете Сиэтла, он был в США впервые, и неутомимое любопытство, которое он испытывал всегда, когда сталкивался с чем-то новым, побуждало его не спешить.

Вообще-то одно срочное дело у него имелось; поэтому он сразу же направился в Спокан, ближайший крупный город США. Перед Рождеством 1940 года отец послал ему 200 долларов, но из-за войны деньги застряли в одном из американских банков. Теперь Хейердал смог их получить, и его обуревало чувство, будто он выиграл в лотерею. Из Спокана он продолжил свой путь по Монтане и оказался в Солт-Лейк-Сити, столице штата мормонов Юты. Там он посетил знаменитый молельный дом и с удовольствием послушал органиста, игравшего Бетховена, Баха и Моцарта; в программе значился даже «Танец Анитры» Грига.

В Солт-Лейк-Сити Тур познакомился с одним мормоном, который пригласил его с собой на Соленое озеро; там он чуть не умер от смеха, глядя на тучных супругов, плавающих на поверхности воды, как два воздушных шарика. Это озеро одно из самых соленых в мире, и когда он «сам отправился купаться, то постоянно всплывал на поверхность, и не мог опустить вниз в воду ноги, не подняв одновременно вверх туловище и руки!»^{319}.

В тот же вечер он продолжил свой путь в дикие горы Колорадо. Пока автобус взбирался по одной из дорог посреди красивейшего американского ландшафта, Хейердал познакомился, как он пишет, «с одним пианистом, совершавшим мировое турне, и когда он услышал, что мы с женой жили одно время на острове в южной части Тихого океана, он сказал, что может рассказать историю, прочитанную им в „Нэшнл джиографик мэгэзин“ о людях с похожим опытом. Когда я рассказал, что эту историю я не только слышал, но и написал, мы стали лучшими друзьями»^{320}.

Пианист предложил Туру путешествовать вместе, и тот не стал отказываться. Пианист приглашал его в дорогие рестораны, брал с собой на экскурсии. Все это, конечно, находилось за пределами материальных возможностей Тура. Правда, у него в кармане лежали отцовские деньги, но он берег их как зеницу ока на случай, если наступят трудные времена.

Когда они прибыли в Дуранго в юго-западной части Колорадо, Тур Хейердал смог благодаря пианисту увидеть национальный парк Меса Верде. Природа и уникальная история этого места лишили его дара речи.

«Первое, что я увидел в Меса Верде, была огромная зеленая равнина, или плато… <…> с отвесными обрывами со всех сторон. Солнце стояло у горизонта и придавало Меса Верде („Зеленому столу“) какой-то волшебный оттенок. Невольно на ум приходила мысль, что там, наверху, наверняка все еще бродят динозавры и другие доисторические животные. <…> Там, этажом выше нашего убогого мира, казалось, находится затерянный мир. <…> И ни одного города, никаких следов цивилизации не видно! <…> Мы с пианистом решили, что это лучшее из всего, что нам доводилось видеть»^{321}.

Дорога уперлась в бревенчатый туристический отель. И тут Хейердала посетила идея, и он распрощался со своим состоятельным другом-пианистом. Ему пришло в голову пройти пешком через Меса Верде и поискать следы индейцев, когда-то там живших. Неподалеку от отеля раскинулся палаточный городок — там он и обосновался на ночь, взяв за один доллар палатку; тем же вечером у костра ему довелось выслушать рассказ об ушедшей культуре этого народа.

Археологи установили, что народ пуэбло жил здесь в период с 600 по 1300 год. Изначально индейцы пуэбло был кочевниками, но на плато нашлось достаточно средств для поддержания жизни, и народ перешел к оседлости. У них появилось земледелие, и, хотя все свои силы они тратили на производство продуктов питания, а в неурожайные годы им приходилось бороться с голодом, постепенно у пуэбло появилась архитектура, от которой у современных людей перехватило дыхание, когда они в конце XIX века открыли Меса Верде. В 1906 году район был провозглашен национальным парком — в первую очередь для того, чтобы сохранить удивительные города, которые люди каменного века создали в скалах глубоких каньонов, так называемые скальные пещеры.

Пик развития культуры пуэбло пришелся на XIII век, но затем в течение пары поколений народ исчез. Ученым так и не удалось ответить на вопрос, почему это произошло; некоторые предполагают, что виной всему истощившийся за сотни лет тонкий слой почвы, который больше не мог использоваться для земледелия.

Ночь в Меса Верде оказалась холодная. Тур распаковал чемодан, постелил на землю пальто вместо матраса и укрылся халатом вместо одеяла, но все равно никак не мог согреться. Рассвет он встретил на ногах, однако, чтобы отправиться к пещерам, пришлось подождать. В национальном парке жестко соблюдали правило — никто не мог посещать пещеры пуэбло без сопровождающего. Но Тур сумел найти выход из положения: пока в палаточном городке шли сборы, он познакомился с директором парка, который мало того, что оказался этнографом, так еще и был знаком с теорией Хейердала о миграции индейцев Белла-Кулы в южную часть Тихого океана — он читал статью в «Нэшнл джиографик мэгэзин». «Директор снабдил меня специальным письменным разрешением проводить исследования по собственному усмотрению, а когда он понял, что я опытный турист, он разрешил мне следовать собственными маршрутами»^{322}

Тур предполагал уйти в одиночный поход на пару-тройку дней. Прежде чем отпустить его, директор решил убедиться, что у норвежца есть необходимое снаряжение. Особенно важно было взять с собой достаточный запас воды, поскольку источников с питьевой водой в Меса Верде было немного, да и они не внушали доверия.

Покидая Трейл, Тур не предполагал, что отправится в пеший поход, и в чемодане у него имелся самый обычный набор вещей. «У меня было все, что угодно, начиная смокингом и заканчивая пижамой, халатом, пишущей машинкой и тапочками; но ничего похожего на походное снаряжение — разве что только нож для открывания консервов и рюкзак»^{323}. Поэтому у Тура не оставалось иного выхода, кроме как соврать. Он уверил директора, что у него для похода есть все необходимое, в том числе вода. Но если честно, поскольку у него не было термоса или другой подходящей емкости, единственным запасом жидкости стала бутылочка лимонада. Перед дорогой он выпил полраковины воды и рассчитывал на то, что справится с любой ситуацией, — ведь «пребывание на тихоокеанском острове показало, что все так или иначе устраивается».

Директор дал ему нарисованную вручную схему плато и двух каньонов, где должны находиться скальные пещеры, еще не обследованные археологами. Крестиком он обозначил место, называемое Спринг-Руинс, где находился источник.

— Берегитесь горных львов и гремучих змей, — предупредил напоследок директор.

Этот поход был, конечно, предприятием безумным. Тур не успел выйти в дорогу, как его начала мучить жажда. Еды у него тоже не было, только немного печенья. Но он продолжал путь, наблюдая встречавшихся доселе ему неизвестных животных и рассматривая жилые постройки, уже сотни лет висевшие на желтых скалах подобно гнездам ласточек.

Внизу, в первом каньоне, он встретил трех индейцев, которые принялись отговаривать его идти дальше. Поняв, что Хейердал твердо стоит на своем, индейцы предупредили, чтобы он не вздумал пить воду в Спринг-Руинс, если, конечно, не хочет заболеть.

Тур поблагодарил за советы, но все равно продолжил путь. Мысль о том, чтобы проникнуть в неизвестные места, где бывали лишь немногие, «так как американцы забыли, что они могут ходить пешком, а не только ездить на машине» прибавляла ему энтузиазма.

Переночевав на земле, вечером следующего дня Тур добрался до Спринг-Руинс. Бутылки лимонада хватило ненадолго. Солнце пекло нещадно, жара была неописуемой, — сгорая от жажды, он начал искать источник, пить из которого индейцы ему запретили. Тура больше не интересовали древние памятники культуры, ради которых он сюда пришел, он как в бреду ходил между скал с единственной мыслью в голове: вода. В поисках источника он набрел на большую пещеру, где сохранились постройки, но не нашел даже и следов влаги.

Солнце склонялось к горизонту, и, пока не стемнело, надо было найти место для ночлега. Индейцы рассказывали, что ночью, когда температура воздуха заметно понижается, гремучие змеи сползаются на тепло человеческого тела, и он искал место, куда бы они не могли добраться.

«Я нашел маленькое отверстие в стене красивого четырехэтажного дома и забрался в него. Я оказался в маленькой четырехугольной комнатке, где пахло древностью. Высоко в стене было маленькое оконце, и, когда глаза привыкли к темноте, я смог разглядеть очень низкую дверь в другой стене, в которую я едва протиснулся. Теперь я попал в большую комнату, или в зал, с двумя солидными колоннами, идущими прямо к потолку, который, собственно, и был крышей дома. Чисто инстинктивно я заметил, что здесь внутри с воздухом творится что-то странное, и обнаружил каменную лесенку, которая привела меня к маленькому темному колодцу! Никогда ледяная вода не казалась мне такой вкусной, и, хотя с тех пор, как жители пещер пили из этого колодца, прошло 800 лет, я понял, что вода не отравлена, потому что к ней вразвалку подошла большая толстая ласточка и стала пить. Меня не беспокоило, что вода кишела комариными личинками».

Он отправился в горную пустыню на несколько дней и взял с собой только бутылочку лимонада. Как можно было продержаться на этом? Неужели он не понимал, что если бы он не нашел воду, ему пришлось бы плохо? Впрочем, он нашел воду: «пребывание на тихоокеанском острове показало, что все так или иначе устраивается».

Неужели ему не было страшно? Да, вероятно, он испытывал страх. Но этот страх не был настолько сильным, чтобы возобладать над любопытством, или решимостью, как в тот раз, когда он получил письмо от Лив, в котором она писала, что не сможет отправиться с ним на Тихий океан, и он вместе с Казаном бросился навстречу снежному шторму в горах Довре. Тур будто бы выполнял особую миссию и не хотел думать о том, что дело может пойти плохо. Он все время желал совершить что-то из ряда вон выходящее, и это желание отправило его в свое время на Фату-Хиву, а затем — в Белла-Кулу. Конечно, ему случалось испытывать трудности — например, когда отец Викторин развязал против них с Лив религиозную войну или когда безработица заставила его отправиться к плавильным печам в Трейле. Эти обстоятельства, конечно, доставляли неприятности и портили настроение, но всякий раз они постепенно превращались в мелочи, которые не могли смазать общую картину.

Что бы не происходило в его жизни, в целом он всегда чувствовал себя спокойно. У него был крепкий тыл, ему очень повезло — он сам не осознавал, насколько — в том, что у него была Лив, сохранявшая присутствие духа даже в самые черные дни, когда только и остается, что превратить в булочки последние тридцать центов. Она многим пожертвовала ради того, чтобы быть рядом с Туром в его богатой на впечатления жизни. Она поехала вместе с ним на Тихий океан и в Северную Америку, родила ему двух сыновей. Теперь она занималась детьми, беззаботно играющими на берегу озера Эрроу, и не имела ни малейшего представления о том, как рисковал Тур в Меса Верде.

Утолив жажду, он забрался на верхний этаж доисторического дома и нашел балкон, где и решил провести ночь. В песке он решил сделать углубление, некое подобие ложа, и несказанно удивился, когда пальцы наткнулись на горшок и высохшие початки кукурузы — должно быть, такие же древние, как и жилища.

Тур лег и вытянулся во весь рост, довольный тем, что находился на месте «гораздо более мистическом и величественном, чем пирамиды».

Солнце село и взошла луна.

Он слышал, как бродили звери, время от времени раздавался резкий вопль, когда чья-либо пасть хватала свою добычу.

«Вероятно, я пережил самую волшебную ночь в жизни, вдали от суеты мира, один в руинах доисторического города, при свете полной луны. <…>»^{324}

Дальнейший путь проходил через Денвер, Канзас-Сити, Сент-Луис, Вашингтон, и, наконец, Тур добрался до Балтимора. Здесь выяснилось, что работа, которую ему нашло посольство, оплачивается столь плохо, что заниматься ею нет никакого смысла. Но поскольку разрешение на работу у него имелось, он довольно быстро устроился грузчиком в Рейд-Эвери, на крупный металлургический завод, где зарплата была вдвое выше.

В начале сентября он написал матери — рассказал о своей поездке и о том, как счастлив он был, наконец, оказаться в США. В это время Лив и дети уже покинули Трейл и через пару дней должны были приехать к нему.

Работа на заводе в основном состояла в укладке запакованных картонных коробок, весивших по двадцать пять килограммов каждая. Но матери, писал Тур, не следует беспокоиться — его начальники строго приказали ему делать передышки, если он устанет. Они прочли статью в «Нэшнл джиографик мэгэзин» и предпочитали приглашать Тура к себе домой и слушать его рассказы о Тихом океане, а не выматывать его на работе. В общем и в целом, «американцы безгранично любезные и гостеприимные», — писал Тур.

Это практически единственное упоминание об американцах в письме матери — длинном и подробном. Хейердал с большим удовольствием рассказывал о природе, животных, старинной культуре индейцев, но не написал ни слова о том, чем живет американское общество, и это несмотря на то, что Алисон всегда интересовалась общественно-политическими вопросами. Тур же испытывал живой интерес к процессам в доисторическом обществе, а жизнь собственной эпохи казалось ему слишком скучной.

Историк нашел бы такую постановку вопроса не совсем понятной, поскольку мы обращаемся в прошлое, чтобы лучше понять настоящее, — знание о прошлом имеет смысл, если его можно применить ко времени, в котором живет исследователь. Этим подразумевается, что и настоящее время следует изучать так же пристально, как и другие времена, а вот с этим принципом Хейердал не желал мириться. Вместо того чтобы постараться понять настоящее, он его осуждал и пытался сбежать от него. Поэтому сам факт начала войны он воспринял как подтверждение своей правоты.

Он воспринимал войну как выражение дисгармонии между людьми. Это в немалой степени касалось политики, и особенно, по его мнению, партийной политики. Хейердал очень не любил политические споры, он считал политику в большей степени причиной проблем, чем средством их решения. Он утверждал, например, что нет смысла обращаться к политике, если нужно решить проблемы, подобные тем, с которыми ему пришлось столкнуться на заводе в Трейле^{325}.

Как бы то ни было, Тур едва опомнился после поездки, как ему уже не терпелось начать работу по доведению добытых им «обширных материалов до сведения общественности». Как только у него выдавалась свободная минутка, он шел в Университет Джона Хопкинса, — продолжалась шлифовка его труда о связях индейцев и полинезийцев. Однажды его пригласили выступить перед выходцами из Норвегии на подворье норвежской церкви в Балтиморе. Когда Хейердал под бурные аплодисменты закончил свой доклад, к нему подошел высокий крепкий человек и предложил место клерка на городской судоверфи. Тур немедля согласился. С этого дня он стал получать зарплату, соответствующую 1000 норвежских крон в месяц. Но самым большим преимуществом этой должности было то, что теперь у него появился собственный кабинет, и со временем, освоившись со своими обязанностями, он смог использовать часть рабочего времени для занятий.

В Балтиморе супруги Хейердал впервые за много лет получили возможность пожить нормальной жизнью. Вместе с парой, приехавшей из Бергена, они жили в доме на две семьи в хорошем пригородном районе. У них появились друзья, которые стали приглашать их в выходные на автомобильные прогулки. Они завели собаку и постепенно стали превращаться в рядовых жителей американского предместья.

В этой идиллии война, казалось, отошла на второй план. Общественное мнение в отношении норвежцев понемногу менялось, до американцев с опозданием дошли сведения, что население Норвегии не поддерживает Видкуна Квислинга и что, напротив, его имя стало в норвежском народе синонимом предателя.

Восемнадцатого октября Тур написал своим родителям: «Дорогие и любимые мама и отец! Мы с нетерпением ждем весточки от вас, уже давно вы ничего нам не писали. <…> Война для нас стала чем-то далеким и невообразимым, лишь рассказом, который мы слушаем по радио, и мы очень счастливы, что были эти два последних года в Америке, а не в Европе». Желание записаться добровольцем и отправиться на войну тоже угасло. «Работа занимает большую часть моего времени, и так, наверное, будет, пока не пройдет зима и мы не накопим достаточно денег, чтобы строить новые планы. Конечно, мы останемся в Америке, пока идет война, но как только в Европе снова установится мир, мы обязательно вернемся домой».

Документы иммигрантов позволяли семье Хейердал остаться в США навсегда, «но мы не станем жить нигде, кроме как в нашем домике в Гудбрандсдалене! Надеемся, что ждать придется недолго, когда мы все снова будем вместе!»

Каждое утро сосед подвозил Тура на работу. Лив занималась домом и радовалась, что маленький Тур вырос из подгузников, а у Бамсе появились первые зубы.

Но находились поводы и для беспокойства.

В тот же день, когда Тур отправил письмо домой, Лив написала письмо своим родителям в Бревик. Воскресное утро, восемь часов, а дети уже два часа как на ногах.

«Они действительно самые беспокойные и дикие дети на свете, — вздыхает она и добавляет: — Но я и не могла ожидать чего-либо лучшего».

Возможно, в этих словах проявилось чувство юмора Лив, но, тем не менее, в них чувствуется и боль. Она смотрит на спальню, где Тур все еще спит, и пишет: «а мои дети встают в шесть часов утра».

Ну да, у него выходной, и он имеет право выспаться. Однако очевидно, что ответственность за детей все больше и больше ложится на Лив. Она ощущает это как тяжкое бремя, ведь у нее, как и у Тура, есть тяга к самовыражению, она хочет продолжить образование. К тому же она, в отличие от Тура, не очень довольна кругом их общения: «Мы общаемся здесь почти исключительно с норвежцами». Связанная обязанностями хозяйки дома и тесными рамками местного общества, она может лишь мечтать: «То, что больше всего меня привлекает в Балтиморе — это обширная университетская библиотека, и сейчас я углубляюсь в историю инков, ацтеков и майя. Хотелось бы иметь возможность изучать археологию, но после того, как я прибавила к населению мира двух мальчишек, мне, пожалуй, следует вместо этого попытаться воспитать их как следует, хотя мое собственное воспитание не имеет пока какого-либо видимого влияния. Самые наилучшие пожелания вам обоим. <…>»

Археология! Инки и майя!

Жизнь с Хейердалом, конечно, определенным образом влияла на Лив.

Но если не могла Лив, то Тур, при любом раскладе, должен был учиться. «Я надеюсь, что Тур сможет продолжить свои занятия», — смиренно пишет она.

Лив рассказывает, что Тур познакомился с профессором Университета Джона Хопкинса, который «всегда интересовался теорией Тура и уже давно обещал ему рабочее место в университете, где он мог бы самостоятельно заниматься». Но Тур медлил с принятием этого предложения. Он не мог одновременно учиться и зарабатывать деньги. Как и раньше, они возлагали главные надежды на единственную имевшуюся у них ценность — этнографическую коллекцию с Фату-Хивы. «Теперь, надеемся, мы сможем продать коллекцию и таким образом обеспечить себе наличные, чтобы Тур смог продолжить свои исследования».

Но им опять не повезло, и Туру пришлось продолжить работу на судоверфи.

Пока они были в Канаде, жизненные трудности заставляли постоянно откладывать крещение Бамсе. Когда священник в Балтиморе 7 декабря, наконец, осуществил это таинство, мальчику уже было больше года. В этот же день японцы атаковали Пёрл-Харбор. Американцы были в шоке. Они не могли больше оставаться сторонними зрителями и объявили войну Японии. Через несколько дней пришло известие, что войну Соединенным Штатам объявили Гитлер и Муссолини. Война перестала быть европейской, она стала мировой.

Могла ли новая ситуация утвердить Тура в решении остаться в США до конца войны? Вероятно, да. Мысль о том, чтобы отправиться на войну добровольцем, как он собирался сделать, когда узнал о нападении немцев на Норвегию, посещала его все реже. С тех пор, как Хейердал перешел на новую работу, у него появилось время для налаживания контактов с Университетом Джона Хопкинса. Так что если у него и возникли вновь мысли о военной службе, то был и хороший повод повременить с переменой своего положения. Как раз в это время в его исследовательской работе появилась новая цель. Он по-прежнему хотел «разгадать нерешенные загадки Тихого океана», но теперь поставленная им перед собой задача стала значительно шире — Тур пришел к необходимости произвести революцию в научных методах, разрушив то, что он называл склонностью ученых к догматическому мышлению. Двадцать восьмого января 1942 года он достает чистый листок бумаги и пишет:

«Науке требуется новая кровь, новые организаторы. Она как народ без вождя, как армия без офицеров. У нас есть тысячи людей, которые копают и копают. Они достают тысячи фрагментов, но где те, кто составит их в единое целое? Где те, кто направит свою работу вширь вместо глубины, те, кто свяжет все воедино и получит результат? Таких людей у нас и нет. Потому что сейчас нужно быть членом священного клана, идти своей дорогой, быть специалистом. Моя цель — в первую очередь подорвать веру в клан. Нам нужна новая форма науки, нужны ученые, идущие поперек, строящие и связующие воедино. Нам нужны университеты для таких людей. <…>»^{326}

Идущие вширь и связующие воедино. Это так называемый холистический (комплексный) метод. Ученые должны сотрудничать, видеть целое, а не сидеть каждый в своем огороде. Этот принцип стал основополагающим в научной философии Тура Хейердала, которой он придерживался всю жизнь.

Профессора, который предлагал Хейердалу рабочее место в университете, звали Исайя Боуан; он был географ. Профессор Боуан не только руководил университетом, но и в течение двадцати лет возглавлял Географическое общество США. Тур давно, еще со времен Белла-Кулы, поддерживал с ним переписку — он был горд, что такой выдающийся исследователь проявил интерес к его занятиям. Тем с большим огорчением он, приняв во внимание материальные соображения, был вынужден отказаться от лестного предложения, которое в перспективе могло способствовать достижению степени доктора.

Тем не менее, знакомство с Боуаном все равно оказалось для Тура чрезвычайно полезным. Дело в том, что географ был одним из ведущих членов нью-йоркского международного Клуба исследователей; новые члены принимались в клуб очень редко, и Хейердалу очень хотелось стать одним из них.

Международный Клуб исследователей объединял путешественников-первооткрывателей, то есть для того, чтобы вступить в него, недостаточно было совершить путешествие в более или менее неизвестное место. Оно должно было иметь научную составляющую и, в конечном счете, способствовать расширению географических знаний о мире. Таким образом, игольное ушко, через которое предстояло протиснуться потенциальным членам клуба, было весьма узким, а кандидату, чтобы быть признанным достойным членства, нужно было сначала получить рекомендацию от члена клуба, а затем пройти через специальную отборочную комиссию.

Весной 1942 года Тура Хейердала представили президенту клуба — доктору Герберту Спиндену, который был антропологом и специалистом по культуре майя. Кроме Мексики, за свою научную карьеру он предпринял множество поездок в страны Южной Америки, прежде всего в Колумбию, Эквадор и Перу. С 1929 года он возглавлял отделение этнографических коллекций в Бруклинском музее в Нью-Йорке. Эти коллекции в первую очередь состояли из предметов культуры индейцев Северной и Южной Америки, но там нашлось место и для экспонатов из Африки и с островов Тихого океана.

Спинден внимательно выслушал рассказ Хейердала о поездке на Маркизские острова и в Британскую Колумбию, а также изложение тех идей, которые возникли у него в отношении происхождения полинезийцев. Американский этнограф не принял точку зрения Хейердала, но нашел этот вопрос весьма интересным с научной точки зрения и посоветовал норвежцу продолжить свои исследования. У Спиндена не было никаких сомнений в том, что благодаря своему путешествию Хейердал — достойный кандидат в члены международного Клуба исследователей, и он с удовольствием взял на себя обязанность предложить его кандидатуру.

Заявление на вступление в члены нужно было составить письменно на особом бланке. Там было мало места, и Тур, любивший размахнуться, когда писал на любимую тему, вынужден был ужать себя до телеграфного стиля. Это заявление хранится в архивах международного Клуба исследователей; при прочтении, несмотря на свою краткость, оно открывает ряд сюрпризов.

Первое, что хотела знать отборочная комиссия, был характер экспедиций, предпринятых заявителем. О поездке на Фату-Хиву Хейердал писал: «Одиночная экспедиция в 1937–1938 гг. на Маркизский архипелаг в юго-восточной Полинезии в сотрудничестве с Зоологическим музеем университета Осло».

От заявителя также требовалось представить сведения об образовании. Тур указал, что он прервал «непосредственную учебу в университете после трех с половиной лет», и с тех пор, согласно университетским правилам, выполняет необходимые условия для получения докторской степени, которую получит, если «посредством независимых научных исследований сможет представить доказательства необходимой для этой степени квалификации». Исследования зашли уже так далеко, что у него уже «идет работа над рукописью».

Первое, что бросается в глаза, — это то, что он назвал поездку на Фату-Хиву одиночной экспедицией. Говоря иначе, он обесценил участие в экспедиции своей жены — но почему он это сделал? Было ли это потому, что он хотел выступить один перед отборочной комиссией? Или же он просто хотел принизить роль в путешествии Лив, тенденции к чему прослеживались уже сразу после возвращения с Фату-Хивы, что и заставило Лив пожаловаться Алисон? Может быть, Хейердал хотел дополнительно подчеркнуть первооткрывательский характер своей экспедиции, создав впечатление, что отправился в далекие края в одиночку? Все это в любом случае выглядит неожиданным и признаться, не очень честным по отношению к Лив — ведь само осуществление экспедиции зависело от ее участия. Она не только поддерживала мужа морально, в чем он очень нуждался, но и была его первым помощником во всем, начиная с приготовления пищи и заканчивая сбором научного материала. Когда Хейердал, вступая в «Международный клуб путешественников», не признал жену участником тихоокеанской экспедиции, он принизил ее до уровня некоего бессловесного создания.

Галантным поступком это не назовешь, особенно если принять во внимания те жертвы, на которые Лив постоянно шла, чтобы карьера мужа не пострадала. Но если посмотреть на ситуацию с точки зрения того времени, когда все это происходило, то она предстанет несколько в ином свете — и уж точно вовсе не такой драматичной. В 40-е годы XX века женщина в западном мире все еще имела подчиненное положение по сравнению с мужчиной. Это правило было по умолчанию принято и у супругов Хейердал.

Интересно также, как Хейердал описал свое образование. Он откровенно пренебрег официальными формулировками, поскольку за исключением вступительных экзаменов в университет Осло не мог предъявить никаких других сданных экзаменов. Говоря строгим академическим языком, у него было незаконченное высшее образование — неважная характеристика для человека, который желает, чтобы его принимали за серьезного ученого.

Ему ничего не мешало защитить докторскую диссертацию в Осло, следуя по пути, описанному им в заявлении, то есть без изучения дополнительных предметов и кандидатской. Правда, такое случалось редко, можно сказать — никогда, так как те, кто всерьез думал о докторской, начинали обычно с академической подготовки, которая заключалась в написании кандидатской. Но, как мы уже видели, Туру Хейердалу не нравилось работать в коллективе. А после того внимания, которое, несмотря ни на что, его теория привлекла в Канаде и США, он уверился в том, что самостоятельно сможет обеспечить себе необходимую академическую подготовку.

Тур написал заявление с просьбой о приеме в «Международный клуб путешественников» 17 мая 1942 года. Его кандидатуру представил к рассмотрению Герберт Спинден и поддержал другой влиятельный человек — канадский полярный исследователь Вильялмур Стефансон. Через несколько месяцев Тур Хейердал получил сообщение об избрании членом клуба^{327}. Для него это имело очень большое значение, ведь он смотрел на членство в этом престижном клубе как на новый — и очень важный — шаг к признанию^{328}.

Участник войны. В 1942 г. Тур Хейердал был призван в армию и обучался в тренировочном лагере «Малая Норвегия» к северу от Торонто. Эта фотография использовалась для пропаганды

Как-то в октябре 1944 года в надежде немного развлечься Тур пошел в театр в маленьком английском городке, однако ему никак не удавалось сосредоточиться на сценическом действии. Дело в том, что через три дня ему предстояло совершить первый прыжок с парашютом, и он снова и снова перебирал в мыслях все то, что следовало помнить образцовому солдату. Соблюдая секретность, он не мог написать Лив о том, где именно в Англии находится и чем занимается; поэтому он сообщил жене, что некоторое время «учился на очень интересных курсах».

В то утро, когда им предстояло прыгать, завтрак показался совершенно безвкусным. Их двенадцать человек. Все вместе они садятся в автобус, и он везет их на аэродром. Курсанты пытаются выглядеть бодро.

На аэродроме шум и суета, люди бегают туда-сюда, садятся и взлетают самолеты. Тур надевает парашют, и инспектор проверяет, все ли в порядке. Их командир напоминает, что прыжки — дело добровольное и у тех, кто не чувствует должной уверенности в себе, еще есть время отказаться. Один из парней, повредивший колено во время тренировки, в последний момент так и делает. Его место занял другой. Всегда находится кто-то другой.

Курс начался с наземной тренировки и продолжался несколько недель. «Мы кувыркались на матах, как нам показывали, и по мере приближения настоящих прыжков тренировки становились все еще труднее… <…> С веревкой вокруг пояса мы прыгали в дыры на полу веранды третьего этажа»^{329}.

Они садились в самолет в том порядке, в каком должны были прыгать. Летчики завели мотор, от шума заложило уши. Когда боль в ушах утихла, курсанты, сидящие позади Тура, попробовали запеть веселую песенку. Тур молчал. Во время набора высоты он вдруг почувствовал, что у него от страха сводит живот. Но вот, наконец, раздалась команда, к которой они успели привыкнуть во время тренировок:

— Приготовиться!

Значит, вот-вот прыжок. Они будут прыгать парами. Тур — во второй паре.

Готовится первая пара. Один из курсантов — американский майор. Тур заметил, что у него на лбу выступили капельки пота, и понял: майор боится.

Американец безучастно смотрел на него, словно собирался с силами, чтобы что-то сказать. Но в этот момент раздалась команда: «Пошел!» — и американец вместе с товарищем исчез в люке.

Самолет делает круг — скоро настанет очередь Тура.

— Приготовиться!

Тур занимает исходную позицию и смотрит в потолок, как его учили. Оказавшись непосредственно лицом к лицу с испытанием, он чувствует, что страх немного ослабил хватку; впрочем, позже в письме Лив он напишет: «Никто не сможет убедить меня в том, что кому-то нравится этот момент, когда в следующее мгновение с помощью собственных сил и воли ты оттолкнешься, потеряв всякий контакт с твердой субстанцией, и бросишься в ничто, испытывая магнетическое притяжение земли, которая далеко-далеко внизу… <…> Иначе говоря, мне было страшно, но я владел собой»^{330}.

— Пошел!

Он прыгнул.

«Теперь дело было сделано, и прямо с этого момента я начал получать настоящие впечатления!»

Воздух бил по ушам, очень хотелось раскинуть руки и ноги, чтобы притормозть. Но надо было сохранять определенную позу, вытянувшись, как струна, — иначе тело могут закрутить воздушные вихри, и стропы запутаются. Но что если парашют не раскроется?

«Именно в этот момент, когда начинаешь думать: а вдруг парашют не раскроется, — ты внезапно чувствуешь резкий, но дружеский рывок в районе плеч, будто могучая спасающая рука смилостивилась и ухватила тебя за загривок».

Парашютист. Во время войны Тур Хейердал в первую очередь получил подготовку радиста, но на его униформе красовался и значок парашютиста

После курса наземной тренировки «парашютный валик» был сложен, как надо. Он опустился удачно, хотя приземление оказалось довольно жестким. Воодушевленный Тур Хейердал так подвел итоги своего первого прыжка: «Если кто-то сомневается в теории относительности Эйнштейна, ему нужно прыгнуть с парашютом и оценить продолжительность этих всепоглощающих, вытянутых по вертикали секунд»^{331}.

В последующие дни он совершил много прыжков. Уже во время второго прыжка дело могло закончиться плохо, так как парашют раскрылся не полностью. Но через мегафон инструктор с земли дал указания, за какие лямки нужно потянуть, он потянул, и парашют в последнюю секунду успел расправиться.

Последний прыжок тренировочной программы они совершали ночью. Близорукий Тур плохо видел в темноте, из-за этого он не был уверен в себе и снова чувствовал, что сводит живот. Полностью справиться с ситуацией ему не удалось. Он не увидел тусклые огни, обозначающие место приземления, промахнулся мимо указанного квадрата и угодил в кусты. Но он отделался легким испугом, а вот двум его товарищам повезло меньше. Они не смогли в темноте разглядеть, куда опускаются, и при приземлении поломали ноги.

Впервые в своей солдатской жизни Туру Хейердалу довелось учиться тому, в чем он видел смысл, — тому, что в дальнейшем могло пригодиться. Когда же он вспоминал два года, прошедшие с тех пор, как он вошел в двери призывного пункта в Нью-Йорке, чтобы записаться добровольцем на военную службу, то, казалось, они были наполнены исключительно суетой и праздностью.

Об этих годах Тур писал Лив, что был одной из овец большого стада, а это «всегда сковывало меня»^{332}.

С военной точки зрения новый курсант, поступивший летом 1942 года в норвежский учебный отряд, организованный в городке Люненбург в канадской Новой Шотландии, был в буквальном смысле новичком. Тур Хейердал едва различал право и лево, он прежде никогда не маршировал, разве что в физкультурном зале гимназии. Теперь, облаченный в военную форму, он обязан был научиться не только ходить строем, стоять по стойке «смирно» и делать упражнения с оружием, — ему предстояло решить задачу потруднее: научиться исполнять чужие команды. Отныне он должен был смириться с системой взаимоотношений, которая признавала только коллектив, а не отдельных индивидов, — как раз с тем, что он всегда презирал. А ведь даже в университете, где процветала академическая свобода и студенты в большинстве случаев могли сами выбирать себе форму работы, молодой человек не выдерживал давления коллектива.

Первый сюрприз не заставил себя ждать. Когда командование поинтересовалось, какими навыками он владеет, Хейердал ответил, что занимался вопросами зоологии и антропологии. По его собственным словам, он описал себя как «совершенного идиота во всем, что имеет отношение к технике, не умеющего даже водить машину или поменять батарейку в радиоприемнике»^{333}. Но он хорошо умел управляться с собаками, и если бы у него был выбор, то предпочел бы передвигаться в тылу врага на собачьих упряжках. Тур особо подчеркивал свои навыки и умения, приобретенные в походах по норвежским горам и лесам, и свою способность быстро принимать решения, когда ситуация того требовала.

Но выбирать ему не пришлось. Армия не нуждалась ни в антропологах, ни в каюрах. Ей были нужны радиотелеграфисты.

Тур не знал, что и думать. Когда они с Лив готовились отвергнуть цивилизацию, он считал и радио, и автомобили свидетельствами бедственного положения человеческого рода, создавшего пропасть между собой и природой. А теперь ему предстояло осваиваться с трубками, лампами и проводами, не говоря уже о телеграфном ключе и азбуке Морзе.

Один из новых товарищей, заметивший его реакцию, рассказывал, что Хейердал воспринял приказ «с каменной физиономией и странным взглядом»^{334}.

Первое время его военной службы Лив с детьми провела у семьи Лепсё в Трейле. Чтобы они могли снова соединиться, Тур нашел дешевое жилье в портовом районе Люненбурга. В очередной раз его семейство село в поезд, чтобы пересечь североамериканский континент. С пересадками в Торонто и Монреале путешествие заняло четыре дня. Наученная опытом последних путешествий, Лив купила место в спальном вагоне. Тур встретил их на перроне в Люненбурге. После радостных объятий он сообщил им неожиданную новость. В это утро он получил приказ собирать вещи — его перебрасывали из Люненбурга в другое место. Лив и дети едва успели расположиться в снятой Туром маленькой квартирке, как им снова пришлось идти на вокзал, чтобы попрощаться с мужем и отцом.

Тура направили в лагерь под Торонто, называвшийся «Малая Норвегия».

Еще в первое лето войны газета «Торонто стар» сообщила, что Норвегия будет обучать в Канаде своих военных летчиков. Экспертам приглянулся аэродром в окрестностях Торонто, и в сентябре при участии исполняющего обязанности командующего морской авиацией, капитана 2 ранга Ялмара Риисер-Ларсена было заключено соглашение с канадскими властями о постройке учебного лагеря. Финансирование проекта должно было осуществляться из доходов норвежского торгового флота через только что созданное пароходство «Нортрашип». Лагерь официально открыли 10 ноября 1940 года — приблизительно в то время, когда Тур поступил на работу на завод в Трейле. Тогда ему дали претенциозное название «Малая Норвегия»^{335}.

Сюда со всех концов прибывали норвежцы, желавшие сражаться за Родину. Большинство из них находилось за границей, когда началась война. Здесь были и моряки торгового флота, и китобои, застрявшие на американском побережье по пути с промысла в южной части Ледовитого океана, и студенты, и ремесленники, и предприниматели, и просто искатели приключений, накануне войны покинувшие родину, чтобы посмотреть мир. Газеты в Торонто сообщали о норвежских гражданах, направившихся сюда из таких отдаленных мест, как Кения, Цейлон, Индия, Австралия, несколько человек приехали в лагерь даже с китобойной базы на острове Южная Джорджия в Антарктике.

В униформе. Вместе с коллегами по «Малой Норвегии», где Тур Хейердал провел год, прежде чем отправиться в Норвежскую бригаду в Великобританию

Но многие прибыли и из Норвегии, покинув страну после июня 1940 года, когда закончились активные военные действия против немцев. Некоторые бежали, сумев пересечь опасное Северное море, в Англию и уже оттуда отправились дальше. Другие оказались в Швеции и продолжили свой путь через Сибирь во Владивосток, откуда на судах приплыли через Тихий океан. Уже к концу 1940 года в «Малой Норвегии» сосредоточилось около пятисот человек, и с каждым днем прибывали все новые рекруты. Вскоре первые подразделения норвежцев были готовы отправиться в бой^{336}.

Тур прибыл в «Малую Норвегию» в составе группы из 10 человек. Их направили в авиацию, и поэтому они должны были носить голубую форму. Один из них, художник Бьорн Стенерсен, являл собой типичный пример того, как пополнялся личный состав «Малой Норвегии». Он сражался с немецкими захватчиками, а когда страна была окончательно оккупирована, добрался до Канады через Северное море, Англию и Аргентину. Но в глазах офицеров он стал также примером того, как не должен себя вести солдат. Рядом с бойцом в этом человеке уживался представитель богемы, который любил провоцировать своих командиров, приверженных воинской дисциплине. Легкий характер Стенерсена нашел отклик у чувствующего себя не в своей тарелке курсанта радиошколы из Ларвика. Тур восхищался остроумием Стенерсена, и они стали друзьями.

Как-то во время утреннего построения Стенерсен получил нагоняй от сержанта за то, что, стоя по команде «смирно», не развел, как положено, ступни под углом 60 градусов. Туру не оставалось ничего другого, как посмеяться про себя, когда Стенерсен ответил, что ничего подобного — он развел ноги под правильным углом, но, к сожалению, это трудно заметить, потому что сапоги ему велики. Сержант отправил его на гауптвахту^{337}.

Но когда Стенерсен однажды утром явился на занятия по радиоделу с красным полотенцем на шее вместо галстука, у командира закончилось терпение. Возмутителя спокойствия выгнали из школы, и Тур, к своему большому огорчению, потерял друга.

Тура восхищала в Бьорне Стенерсене прежде всего его внутренняя свобода. Противопоставляя себя офицерам и уставу, художник делал, в принципе, то, на что Тур, по собственному разумению, тоже был способен при определенных условиях — если бы его вывели из себя условности, часто рука об руку идущие с требованием беспрекословного подчинения. Впрочем, Тур, решению которого стать солдатом предшествовали долгие размышления, считал, что раз уж он связался с армией, то должен выдерживать все тяготы военного быта.

Группа из десяти человек, или группа «Р», как ее называли в лагере, сократилась до восьми, когда Стенерсена выгнали, а еще один курсант отказался продолжать обучение. Тура Хейердала выбрали старостой. Буква «Р» не означала чего-либо особого — по крайней мере, члены группы не знали, что она означает, и подозревали, что это может быть указанием на их причастность к разведке[23]. Из-за режима секретности, вызванного военным положением, они понятия не имели, какие задачи будут на них возложены. Единственное, чем они довольствовались, — это слухи, что их, возможно, отправят в Норвегию, когда война вступит в свою завершающую фазу.

Туру не разрешили поселить жену и детей в непосредственной близости от «Малой Норвегии», поэтому он нашел жилье в Торонто. Бесполезное путешествие в Люненбург в немалой степени поспособствовало тому, что деньги, вырученные от продажи коллекции с Маркизских островов, почти закончились. Солдатского жалования Тура ни на что не хватало, а назначение пособия на содержание семьи из-за бюрократических проволочек задерживалось, и для Лив снова начались трудные дни, очень похожие на те, когда они жили на угольном складе в Ванкувере.

Тур ел досыта в лагерной столовой. Но поскольку его близкие доступа к ней не имели, он, чтобы обеспечить Лив и детей едой, не нашел другого выхода, кроме воровства продуктов. Он прятал сыр, сосиски и хлеб под рубашкой и выносил их из лагеря. Это, конечно, запрещалось, но когда Тур с украденными продуктами проходил мимо караульных, он мучился не от стыда, а от обиды^{338}.

Предполагалось, что после окончания курса радиодела члены группы «Р» получат звание сержанта и соответствующее жалование. Но этого не произошло. Когда Хейердал и его товарищи сдали экзамены, причем многие с очень хорошими результатами, выяснилось, что формально они приписаны к сухопутным войскам, а не к авиации, и командование ВВС не может присвоить звания солдатам, находящимся в чужом подчинении. Поэтому члены группы продвижения по службе не получили и, что для Хейердала имело куда больше значение, по-прежнему должны были довольствоваться скудным солдатским жалованием.

Высшее начальство, которому подчинялась группа «Р», находилось в Лондоне, и вскоре оттуда пришел приказ, что их обучение радиоделу следует продолжить на более высоком уровне с углубленной специализацией.

Новый курс обучения предполагал особую секретность, и с наступлением 1943 года группе «Р» пришлось переехать в окруженное лесами незаметное местечко, получившее название «Малый Скаугум», у озера Оксбоу, в 270 километрах к северу от Торонто. Здесь стояло всего несколько бревенчатых домиков, меньше всего похожих на военные объекты, в них время от времени отдыхали летчики из «Малой Норвегии». Обстановка в «Малом Скаугуме» была не такой строгой, как в большом лагере, и спустя некоторое время к Туру смогли приехать жена и дети. Они поселились в небольшом домике на берегу озера. Тур в зависимости от ситуации жил то с ними, то вместе с товарищами по группе.

Это время оказалось весьма приятным для Хейердалов. Снова Лив попала в среду, где ей нравилось больше всего, — дикая природа была в непосредственной близости от их жилья. До этого восемь месяцев она прожила с детьми в Торонто. «Но этот большой и шумный город ничего не значил для нас. Мы ходили в большой зоопарк каждое воскресенье и смотрели на диких зверей за решеткой, чувствуя себя почти такими же узниками, как и они. Нам хотелось вернуться к свободной жизни в лесу и в поле»^{339}.

Когда Лив с детьми приехала в «Малый Скаугум», здесь еще лежал снег. Мальчики обнаружили следы белки, зайца и лисицы. В первый же вечер в своем домике они услышали вой, доносящийся с лесистого холма.

— Это волк, — определил Тур-младший и сел на кровати. Бамсе вытаращил глаза. Им не раз еще пришлось услышать этот вой^{340}.

Снег растаял, весна перешла в лето, комары и мошки жалили и больших, и маленьких до тех пор, пока не исчезли так же внезапно, как и появились. На берегу у домика лежало каноэ, и Тур-старший сделал приспособление, которое видел на Фату-Хиве, — он изготовил аутриггер, чтобы дети могли плавать на нем самостоятельно, не боясь перевернуться. В то время как у родителей появилось время друг для друга, Тур-младший и Бамсе стали обладателями собственного мира в этой сказочной стране, и однажды — они с трудом поверили собственным глазам — перед ними появился настоящий черный медвежонок. Малыш принадлежал одному солдату, убившему его мать, и солдат с удовольствием обменял его на бутылку виски. Медвежонок был назван Пейком.

Где-то в середине лета к братьям в дом пришел нежданный гость — мальчик примерно их возраста. Его звали Харальд, и он был норвежским наследным принцем. Харальд гостил в «Малом Скаугуме» вместе с родителями — кронпринцессой Мэртой и кронпринцем Улавом и двумя своими сестрами — Астрид и Рагнхильд. Но для братьев Хейердалов королевское достоинство гостя не имело никакого значения. Вместе с новым приятелем они с азартом играли с Пейком, бегали в лесу и купались. Они давно мечтали о товарище по играм.

Необычный товарищ по играм. Тур-младший и Бамсе забавлялись с медвежонком Пейком

Королевский визит. Принцесса Астрид, кронпринц Харальд и кронпринцесса Марта играют с Пейком во время пребывания в «Малой Норвегии»

Заядлые рыболовы. Королевские дети и братья Хейердалы соревнуются, кто поймает самую большую рыбу

Дневной улов. Принц Харальд рыбачил в «Малой Норвегии» вместе с Бамсе

На рыбалку надо отправляться рано. Принц Харальд на Оксбоу Лэйк в «Малой Норвегии»

Но не только мальчики скучали по ровесникам-компаньонам. Лив всегда была человеком общительным, она любила, когда к ним заходят гости, и со временем их дом превратился в сборный пункт для солдат «Малого Скаугума». Он получил название «Малый Блум» в честь любимого ресторанчика Лив на улице Карла Юхана в Осло.

Идиллия на озере Оксбоу длилась недолго. В конце августа неожиданно пришел приказ: группа «Р» должна немедленно отправиться в Великобританию. Там вдруг решили, что пора их пустить в дело. К этому времени у Тура Хейердала и его товарищей по группе сложилось впечатление, что после курса в «Малом Скаугуме» они знают об электронике больше, «чем кто-либо в норвежской армии». Они не знали только одного — где эти знания придется применять^{341}.

Совершенно естественно, что на этот раз Туру и Лив предстояло более серьезное расставание. Пока они переезжали с места на место в Канаде и США, то, несмотря на расстояния, почти всегда находились в пределах досягаемости друг для друга. Теперь же, когда Тур отправлялся в Европу, они не знали, когда им доведется увидеться вновь. Если уж на то пошло, у них вообще не было уверенности, что они когда-либо смогут снова встретиться. Шла война, Тур был солдатом, и всякое могло случиться.

Наконец, на фронт? Тур Хейердал машет на прощание Лив и детям. Он отправляется в Великобританию, а вся семья остается до конца войны в Северной Америке

Ничто не указывало на то, что сам Тур испытывал страх такого рода. Он несколько раз бывал на волосок от смерти в детстве и позже, когда вел битвы с самим собой, доказывая, что стал настоящим мужчиной; все это закалило его. Если даже ситуация и складывалась таким образом, что ему приходилось испытывать страх, как в тот раз, когда он и Лив попали в шторм на каноэ Тиоти, он был уверен, что «добрые силы» помогут ему спастись. Иного исхода Тур себе не представлял — он появился на земле, чтобы жить, а не для того, чтобы умирать; поэтому в своих многочисленных письмах к Лив из армии он никогда не писал о страхе иначе, как о назойливом беспокойстве, подобном тому, что он испытал перед первым прыжком с парашютом. Он боялся лишь за нее и детей, но не за себя.

Где Лив и дети будут жить после отъезда Тура, они не знали. Правда, у них было приглашение погостить у судовладельца Томаса Ульсена и его семьи, живших в маленьком городке Оссининг на реке Гудзон к северу от Нью-Йорка.

Двадцать седьмого августа Тур сошел с поезда в Галифаксе. Там он вместе с другими членами группы «Р» погрузился на лайнер «Куин Мэри» — самое большое судно в мире, вмещающее 2140 пассажиров. Но британцы, приспособившие судно для перевозки войск, сумели втиснуть в роскошные каюты и салоны намного больше людей, и в этот рейс Тур был одним из 15 116 пассажиров.

«Я не могу много рассказывать тебе о плавании, но оно оказалось удачным и недолгим. Мы жили, как сельди в бочке. Такое, во всяком случае, сложилось у меня впечатление от поездки на транспорте, о котором в газетах сообщается, как о самом крупном из всех, когда-либо заходивших в здешний порт», — пишет он Лив после плавания^{342}.

«Куин Мэри» была обладателем «Голубой ленты»[24], ей хватило всего четырех дней, чтобы пересечь Атлантический океан. Разгружались в маленьком шотландском городке Гурок под Глазго. Оттуда группа «Р» сразу же направилась в Лондон, и 1 сентября ее староста Тур Хейердал уже доложил командованию, что они готовы к выполнению заданий.

Тур никогда прежде не бывал в Лондоне. При первом взгляде на английскую столицу он счел ее достойной внимания, хотя и не заметил «ничего такого, что поразило бы человека, прежде бывавшего в больших городах Америки». Он сделал вывод, что многочисленные исторические постройки заключают в себе определенный «пафос, по которому будешь потом долго скучать»^{343}.

Спустя несколько дней группу «Р» вернули в Шотландию и разместили в замке, расположенном в городе Калландер. В письме Лив от 26 сентября Тур не имел права назвать место, где они находятся. От командования он получил адрес в Лондоне для переписки с родственниками: 5268 Хейердал, а/я 251, Лондон ЕС1. Вместе с товарищами по группе «Р» он с нетерпением ждал дальнейших приказов — ведь не зря же они пересекли Атлантику. Но дни шли, и вскоре он написал Лив: «что будет дальше — пока никто не знает, поскольку первоначальный план отменили».

Он попросил отпуск и, к своему удивлению, получил девять свободных дней и билет, действительный для поездок по всей Великобритании. Отпуск дали и другим членам группы. Его товарищи поехали в Лондон, навстречу столичным соблазнам, а Тур взял рюкзак и спальный мешок и отправился пешком в шотландские горы. Когда по окончании отпуска он вернулся в лагерь, его отправили помогать местному крестьянину — разбрасывать навоз на полях.

В письме от 26 сентября Тур далее пишет: «Дорогая Лив! Теперь я с нетерпением жду писем и думаю о том, получила ли ты мой адрес. <…> Напиши как можно скорее, получила ли ты семейное пособие и все ли в порядке, не нужно ли мне принять меры. <…> Надеюсь вскоре получить известие, что ты добралась до Томаса Ульсена. Куда ты собираешься ехать потом?»

Второго октября: «Дорогая Лив! У меня новостей нет, мы почти все время пребываем в состоянии ожидания. Пока мы не видим никакой специальной работы, зато по горло сыты стрельбами, и в позавчерашнем соревновании я был одним из лучших. Я очень беспокоюсь по поводу семейного пособия… <…> Я спрашивал здесь, но никто ничего не знает. Ты должна прислать мне свою хорошую фотографию, Лив. Свяжи мне, пожалуйста, парочку теплых носков!»

Двадцать шестого октября: «Дорогая, любимая Лив! Теперь я действительно соскучился и жду вестей от тебя. <…> Я не могу много писать о нашей жизни здесь, ты услышишь все от меня, когда мы снова встретимся. Но я не особо жажду пребывать в должности помощника повара на офицерской кухне. Да, такова жизнь, я выношу пепельницы и чищу картошку. <…> Каковы планы насчет нас, по-прежнему неясно, потому что никто не знает, кто вызвал нас сюда. <…> Я даже не могу себе представить, каково это снова быть хозяином своей жизни и начать научную работу… <…> Передавай большой привет Томасу Ульсену и его жене».

Первоначальный план использования группы «Р», как бы то ни было, не осуществился. В Канаде Тур Хейердал с большой неохотой занялся изучением радиодела. Но он стиснул зубы и добился таких успехов, что его направили на спецкурс для дальнейшего обучения. Тем с большим недоумением он обнаружил, что командование норвежских сил в Лондоне вовсе не интересуют его знания. Ни ему, ни другим членам группы «Р» больше не приходилось сидеть за телеграфным ключом. Рука утрачивала приобретенные навыки, а азбука Морзе начала забываться.

В «Малой Норвегии» большое внимание уделялось физической подготовке. Командир лагеря Уле Рейстад был известным спортсменом — во время зимней Олимпиады 1928 года он привел свою команду к золотым медалям в военном многоборье[25]; Рейстад знал, как держать будущих бойцов в хорошей форме. Но в Шотландии, к разочарованию Тура, физические упражнения исчезли из программы. Спустя некоторое время он стал воспринимать жизнь группы здесь как «химически свободную от какого-либо содержания»^{344}.

Они чистили картошку в офицерской столовой, а остальное время уходило на доведение до блеска сапог, заправку кроватей и тихое сидение в казарме. Чтобы не сойти с ума со скуки, Тур начал совершать ежедневные пробежки к деревне, находящейся в нескольких километрах от их замка.

В деревне имелся ресторан, где Тур вдоволь напивался «божественного молока»^{345}. Он вообще-то не мог сказать ничего плохого насчет кормежки в замке, кроме одного — им здесь никогда не давали молока.

Ощущение бессмысленности своего присутствия в Шотландии и бесконечное ожидание писем от Лив способствовали тому, что осень 1943 года стала тяжелым временем для Тура. Для них, разделенных океаном и войной, письма оставались единственными способами выражения любви, тоски и беспокойства о делах друг друга. Как правило, письма доходили, но шли они порой очень долго — в немалой степени из-за военной цензуры. Иногда почта шла неделями, а то и месяцами^{346}.

Тур слал письма часто, иногда несколько раз в неделю. Лив писала редко. Он понимал: причина в том, что она поглощена заботами о детях, но все равно, разочарованный бесплодным ожиданием писем, не мог удержаться от упреков.

Двадцать второго ноября: «Дорогая Лив! На самом деле ты не заслуживаешь письма, но это единственный способ, с помощью которого я могу поговорить с тобой здесь, в своем одиночестве, так что я, пожалуй, буду продолжать неустанно писать и надеяться, что однажды твое письмо доберется через долины и до моей койки. Кроме того письма, что ты написала спустя пару дней после моего отъезда три месяца назад, я получил только одно письмо, где ты рассказываешь, что промежуточные письма были в чемодане, который пропал. Почему ты не отправила эти письма из Канады, когда получила мой адрес? Почтовое сообщение ужасно, но ребята все равно получают письма, и тебе не обязательно писать очень много. Я с таким нетерпением жду известий о том, как идут дела у тебя и детей после моего отъезда, и если я ничего от вас не услышу, начну беспокоиться. Как вас принял Томас Ульсен? Наверное, вы уже оттуда уехали и находитесь в Аризоне или еще где-то далеко».

Впрочем, Тур берет себя в руки и не дает власти раздражению. Вместо этого он вспоминает о прошлом: «Мы вместе пережили настоящие приключения, но ведь не существует ничего такого, что может помешать прийти новым приключениям, когда война закончится и снова в мировой истории наступит весна. Мы многому научились в наших поездках и в наших занятиях, Лив, и это не должно умереть с нами. В нас все еще живут силы молодости, и если мы будем верить в себя, мы достигнем цели. Давай не будем разочаровываться, Лив. Это немыслимое преступление — растрачивать жизнь попусту», — пишет он с оптимизмом. Люди могут совершать самые отвратительные преступления, но они могут и творить. Он уверен, что когда война закончится, люди будут основывать свою жизнь не на «сомнительной глине жажды собственности, фальшивых массовых иллюзиях, модных идеалах и извращенных представлениях», а на «твердыне истинных ценностей». Возможно, его оптимизм был связан с появлением признаков того, что война вступила в новую, более обнадеживающую фазу. Тур был очень рад, что Красная Армия заставила отступить гитлеровские войска после кровавой, но победоносной битвы под Сталинградом, что англо-американские войска изгнали немцев из Северной Африки. Заняв Сицилию, союзники получили контроль над Средиземным морем и вывели Муссолини из игры. Но Гитлер по-прежнему оккупировал Европу, и война все еще была далека от завершения. Открытие фронта союзников в Европе, чего ждали и на что надеялись многие, в 1943 году не состоялось.

Ждали и солдаты группы «Р» — ведь не зря же их так долго готовили? Предполагалось разное: например, отправка на фронт или возвращение в «Малую Норвегию» и возобновление занятий в радиошколе. В ноябре пришел приказ о передислокации — их перевели на побережье и опять разместили в замке поблизости от шотландского университетского городка Сент-Эндрю. Неужели наступали перемены в их судьбе? Надежды на это питались немалые.

Однако ничего нового не происходило — они по-прежнему чистили картошку в столовой и разглаживали простыни на солдатских одеялах. Хотя нет: теперь им еще приходилось мыть полы — в этом замке было множество залов, лестниц и коридоров, и группе «Р» приходилось перемещаться от ведер с картофельными очистками к ведрам со шваброй и обратно; впрочем, большую часть дня они бездельничали.

Офицеров в замке было больше, чем солдат, и, как положено, офицеры питались в отдельной столовой. Однажды прошел слух, что готовится приказ, согласно которому члены группы «Р» будут по очереди обслуживать офицеров в столовой, поскольку официант собирается в отпуск.

Это уже переходило все границы, терпению членов группы пришел конец. Они устроила собрание. Решили, что первый, кто получит приказ надеть на себя белый пиджак официанта, кто бы это ни был, должен отказаться. Другие встанут за него горой и разделят все вытекающие из этого поступка последствия. Один за всех, все за одного.

Командиром группы «Р» к этому времени был назначен капитан Петтерсен. Его выбор пал на солдата Эрика Бейер-Арнесена. Солдат отказался выполнить приказ «на том основании, что это, должно быть, ошибка. Он приехал сюда не для того, чтобы быть официантом, но чтобы быть радистом»^{347}.

Капитан Петтерсен покачал головой и сказал, что Бейер-Арнесен должен почитать за честь прислуживать в офицерской столовой. Но рядовой вежливо, но твердо стоял на своем. Тогда капитан вызвал полицию и приказал арестовать ослушника^{348}.

Как староста группы Тур явился в кабинет капитана, чтобы получить разъяснения. Там он услышал, что отказ исполнить приказ — худшее преступление, которое может совершить солдат, независимо от причин, побудивших его сделать это, и поэтому Бейер-Арнесен предстанет перед военным судом.

Капитан уверял Хейердала, что если бы такое произошло в Германии, то Бейер-Арнесена поставили бы к стенке и расстреляли. Хейердал, стараясь сохранять спокойствие, спросил, не хочет ли капитан таким сравнением представить Германию в качестве идеала. Война есть война, проворчал Петтерсен в ответ, и сказал, что, по его мнению, Бейер-Арнесен получит как минимум шесть месяцев английской тюрьмы.

Тогда Хейердал объяснил капитану, что вся группа «Р» поддерживает Бейер-Арнесена и что другие члены группы тоже отказались бы исполнить такой приказ. Поэтому он попросил капитана составить соответствующий рапорт — чтобы их наказали вместе с Бейер-Арнесеном.

Но капитана не интересовало, что сделали бы другие, — у него был солдат, получивший приказ и отказавшийся его исполнять, и этот солдат должен был понести наказание.

— Вы можете приказывать нам по очереди, — сказал Хейердал вызывающе. — И мы по очереди откажемся.

Капитан, во избежание бунта, торопиться с этим приказом не стал^{349}. Но он не оставил Хейердалу никаких сомнений по поводу того, что будет делать всё, чтобы противодействовать повышению по службе членов группы^{350}.

Хейердал понял, что необходимо предпринять что-то кардинальное. Ранее он в качестве старосты группы пытался обращаться в инстанции в надежде, что командование поручит им что-либо более серьезное, нежели работа в столовой. Но все заканчивалось на капитане, бросавшем письма в мусорную корзину^{351}. Теперь Тур решил миновать промежуточные звенья и непосредственно обратиться к высшему начальству; для этого у него был соответствующий план. Но сначала он хотел переговорить с заключенным Бейер-Арнесеном.

Тур пришел на гауптвахту, где содержался Бейер-Арнесен, но охрана его не пустила. Тем не менее, он нашел способ проникнуть внутрь. По совпадению группе поручили протащить на гауптвахту телефонный кабель. Тур взял катушку с проводом и, таким образом, прошел охрану, а затем сумел проникнуть в камеру Бейер-Арнесена.

«Бедный мальчик! — через несколько недель написал он Лив, которая хорошо знала Бейер-Арнесена по „Малому Скаугуму“. — Он сидит на железных нарах, в камере такое грязное окно, что сквозь него едва ли можно что-то увидеть. Деньги, сигареты и все остальное у него отняли, ему даже не разрешают, как другим заключенным, выходить из камеры на обед»^{352}.

Приближалось Рождество, и Тур попросился в отпуск. Ему дали девять дней, и он направился в Лондон, где 12 декабря встретился с одним молодым лейтенантом и рассказал ему о деле своего друга. Лейтенант обещал помочь.

Четырнадцатого декабря Тур сидел в гостиничном номере. Время приближалось к полуночи. Он достал бумагу и начал писать письмо Лив. Еще раз он пожаловался на «некую норвежскую контору» в английской столице, которая вредит их переписке. «Здесь происходят вещи, сколь банальные, столь и отвратительные. Я не боюсь писать об этом тебе, потому что в это письмо, надеюсь, любопытные чиновники не сунут свой нос. <…> Вообще-то тут нечем хвалиться, но я считаю, что ты должна знать, что делает твой муж. Несмотря ни на что, ты мне ближе, чем мое так называемое военное начальство».

Тут у Тура кончились чернила, но он нашел огрызок карандаша и продолжил письмо. Уверенный в том, что ему удастся отправить письмо, минуя военную цензуру, он рассказал о перевозке навоза, мытье лестниц и жизни в казарме, которая заключалась в том, чтобы «лежать на спине и дышать пылью одеяла». С тех пор, как они три с половиной месяца назад прибыли в Великобританию, у них было всего «три часа занятий, т. е. 1 час азбуки Морзе, 1 час устава и 1 час радиодела».

Но подробнее всего он описал историю с капитаном, приказавшим им служить официантами в офицерской столовой, и как группа общим решением отказалась от исполнения этого приказа. «Я наплевал на бумажную волокиту, звезды и генералов, — пишет он Лив, — и направился прямо в высшую инстанцию, к самому министру обороны!»

Вообще-то рядовой солдат, к тому же замешанный в деле об отказе от исполнения приказа в военное время, вряд ли смог бы попасть на прием к министру обороны. Но благодаря усилиям молодого лейтенанта рядовой Хейердал, личный номер 5268, все же оказался в кабинете министра. Причина всесилия юного офицера заключалась в том, что он был ни кем иным, как сыном министра обороны Оскара Торпа; кроме того, Торп-младший был хорошим другом Эрика Бейер-Арнесена.

Тур хотел как можно более подробно представить ситуацию, в которой оказалась группа «Р». С тех пор, как их разместили в Шотландии, он взял в привычку писать дневник. Этот дневник он сам описывал как «мягко говоря, идиотский»^{353}. Тем не менее он попросил разрешения министра зачитать выдержки из дневника^{354}.

Министр кивнул.

Тур начал читать:

«3/11. В первой половине дня ездил на мотоцикле 30 минут, остальное время сидели в казарме, выходили только чтобы посмотреть кино. <…>

4/11. Всю первую половину дня валялись в казарме, продолжали валяться там и после обеда.

5/11. Полчаса ездил на мотоцикле, оставшееся время в первой половине дня валялся в казарме. Во второй половине дня немного занимались стрельбой.

6/11. Лежали в казарме всю первую половину дня, продолжили после обеда.

7/11. Воскресенье. Взошел на Бен-Невис^{355}.

8/11. Валялся в казарме всю первую половину дня, то же во второй половине дня.

9/11. Валялся в казарме всю первую половину дня, во второй половине дня валялся в казарме.

11/11. Получили приказ убирать листья вокруг замка, но когда мы не нашли ни одних граблей, несмотря на помощь офицеров в поисках, остались в казарме на всю первую половину дня, и вторую тоже… <…>»

Читая, Тур поглядывал на министра. Вот как он описал Лив реакцию Торпа: «Большие уши министра торчали, как локаторы. Он созвал других влиятельных персон. Подполковник и майор в спешке прибыли сюда прямо из Шотландии, и в ближайшие дни наверняка произойдет нечто грандиозное. Военный суд, тюрьма или наша победа — дело должно как-то разрешиться, я уже не в состоянии ходить как пешка и закрывать на это глаза. Мы вряд ли приносим какую-то пользу своей Родине, закрывая глаза на такое безобразие».

Он подытожил свои размышления выводом, что все эти безобразия и беспорядок вызваны офицерским тщеславием.

«Там много толковых ребят, но их держат на расстоянии, они занимают рядовые должности, а кое-кого понижают в должности. Только абсолютные нули, совершенно бездарные, получают продвижение. <…> Все в целом — хаотичная борьба за то, чтобы набить собственный карман, и все это называется любовью к отечеству. <…> Здесь мы — лишь пешки в стремлении капитана получить в подчинение как можно больше рядовых, чтобы его произвели в майоры. <…> Теперь я понимаю, что у меня нет будущего в армии, и я этим горжусь».

Министр Торп решил лично заняться их делом, а с Тура Хейердала было взято обещание, что группа «Р» больше не будет творить никаких фокусов. Через несколько дней Тур получил письмо от Бейер-Арнесена, который сообщал, что его освободили по приказу вышестоящего начальства. Но угроза военного суда все еще витала над его головой^{356}.

Тур неплохо провел время в Лондоне. Его приезд в английскую столицу совпал с появлением здесь Томаса Ульсена, который пригласил его на ужин. И судовладелец, и его гости качали головами, слушая рассказы о солдатской жизни. Но для Тура куда важнее было самому услышать рассказ Ульсена о том, что у Лив и детей все в порядке. К тому времени уже было решено, что до окончания войны они останутся жить в семейном владении Ульсенов в Оссининге под Нью-Йорком под крылом супруги Томаса Ульсена — Генриетте.

Тур считал Томаса Ульсена «необычайно приятным и умным» человеком; ему польстило, что судовладелец после ужина предложил перейти на «ты»^{357}.

Увольнение закончилось, и за несколько дней до Рождества Тур вернулся в Сент-Эндрю. Он едва поставил на место чемодан, как военная полиция забрала его на допрос. Приказ группе «Р» прислуживать в офицерской столовой все же был отдан, и теперь уже не только Бейер-Арнесен, но и все остальные рисковали оказаться перед военным судом. Членам группы грозило обвинение в мятеже.

Тур не знал, смеяться ему или плакать. Все понимали, что дело принимает серьезный оборот. Но у них была чистая совесть и пока еще чистый послужной список, а кроме того, безупречные результаты экзаменов в Канаде. Естественно, что никто не собирался предавать Бейер-Арнесена. Тур «воспринял все с невозмутимым спокойствием»^{358}.

Во время аудиенции у министра обороны Хейердал лишний раз услышал, какая важная задача стоит перед группой «Р», ему сказали что, вероятно, произошла ошибка, коль начатая в Канаде подготовка по радиоделу не продолжается. Но пришло и прошло Рождество, а никаких признаков того, что ситуация изменится, видно не было. После наступления нового года члены группы «Р» все также продолжали мыть полы и грязные тарелки. Но они вели себя сдержанно и никак не показывали своего разочарования, выполняя обещание, которое Хейердал дал министру обороны.

На Рождество Тур получил сразу несколько писем от Лив. Она писала, что дети растут неуправляемыми, рассказывала про их выходки, направленные против поварихи. Лив прислала ему также коврижку, шоколад и теплые носки.

Тур воспринял сообщение о шалостях детей с некоторым беспокойством, и в ответном письме попросил жену следить, чтобы дети не причиняли неприятностей фру Ульсен^{359}.

Еще больше его расстроили слова Лив, что она считает ужасным принимать так много помощи от семьи Ульсен. В этом он был с ней полностью согласен; порой его самого охватывало чувство неловкости из-за того, что он не в состоянии помочь собственной семье. Но при этом он делал все, чтобы быть хорошим солдатом, и считал, что армия обманула его, не позаботившись о Лив и детях, на что, признаться, он всерьез рассчитывал^{360}.

После встречи с Томасом Ульсеном в Лондоне Тур написал Лив, что судовладелец очень рад тому, что она находится вместе с Генриетте. Томас Ульсен резонно рассудил, что их четырнадцатилетнему сыну Фреду вовсе не повредит небольшая ответственность, связанная с тем, что рядом находятся малыши Тур и Бамсе.

Большое сердце. Когда Тура отправили в Великобританию, судовладелец Томас Ульсен и его жена Генриетте пригласили Лив с детьми пожить в их доме под Нью-Йорком

После пребывания в «Малом Скаугуме» Лив прежде чем переехать к Ульсенам, короткое время проработала в детском доме в Торонто. Теперь она задумывалась, а не отправиться ли ей туда снова. Тур понимал сомнения Лив и не хотел на нее давить, но все же просил ее не спешить с решением. «Вспомни, как я за тебя беспокоюсь, и какие неприятности могут у вас возникнуть, если ты и дети окажетесь там одни. Я знаю людей и знаю ситуацию. Такие, как Генриетте, встречаются нечасто».

Мысль о том, что Лив вернется назад в Торонто, «в старую атмосферу», ему определенно не нравилась. Вероятно, подумав, к такому же выводу пришла и Лив — как бы то ни было она осталась в Оссининге. Все всякого сомнения, и Генриетте, и Лив очень ценили общество друг друга.

Однако Хейердалы все же нашли способ отблагодарить семью Ульсенов. В одном из писем Лив предложила подарить Генриетте Ульсен ружейный приклад, украшенный резьбой Поля Гогена, — тот самый, что они купили у Вилли Греле на Фату-Хиве. Тур ответил, что это отличная идея, — «тогда ты не будешь чувствовать себя зависимой в финансовом отношении. В этом ты можешь быть уверена»^{361}.

Тур не знал, что как раз в этот время к одному из руководителей «Малой Норвегии» обратилось американское министерство обороны с просьбой командировать его для выполнения особых научных задач в Тихом океане^{362}. Безусловно, эта работа могла бы финансово обеспечить его семью. Впоследствии Хейердал узнал: не отпустили его на том основании, что он входил в специально подготовленную группу радистов. Позднее он комментировал этот эпизод в том духе, что солдат «не волен искать более оплачиваемое место где бы то ни было».

Хотя что скрывать — Хейердал сильно расстроился, узнав, что ему не разрешили перейти на службу в американский тихоокеанский флот. Объяснялось это не только тем, что он упустил хороший доход и интересную работу. Разочарование во многом было связано с утратой иллюзий, которые он питал и которых лишился во время пребывания в норвежской армии. Он нашел способ обойти цензуру и 18 января написал Лив:

«Когда я только поступил на службу в армию, я относился к ней хотя и достаточно скептически — не сказать, чтобы с большим восхищением, — но все же с некоторыми надеждами, что эта хорошо организованная структура, пусть и не в моем вкусе, является неизбежным злом, вполне пригодным для изгнания нацистских насильников с нашей земли. Что эта безотказная машина, придя в движение, отплатит нацистам той же монетой. Я думал, что, служа в армии, смогу помочь не с помощью холодной стали, но своим здоровым телом и здравым умом, чтобы спасти наших невинных людей от угнетения. Но я, судя по всему, ошибся».

В конце письма говорится:

«Но мое главное впечатление заключается сейчас в том, что здесь стало настолько плохо, что становится интересно. Я чувствую себя свободнее, потому что я отказался от чувства воинского долга и начал приобретать воинственное настроение, потому что понял, за что и против чего нужно бороться в этом мире. Мы все должны бороться против принципов нацизма — по крайней мере, все, у кого есть здравый смысл. Но сегодня нам нет нужды отправляться в Германию, чтобы найти эти нацистские настроения! Все, из чего складывается нацизм, признак за признаком, я нашел в нашей собственной замкнутой военной среде. Только название „нацизм“ отсутствует… <…> Таким образом, я борюсь рука об руку с тем, против чего я, собственно, воюю».

Но если Тур и разочаровался в норвежской армии, он все-таки верил, что союзники смогут справиться с поставленной задачей. В новогоднем письме к Лив он выразил большую веру в то, что семья уже к лету сможет вернуться на норвежскую землю. Союзники выложили такие сильные карты, считал он, что немцы «как крысы, приговоренные к смерти, носятся по клетке, безуспешно пытаясь найти выход»^{363}.

Обвинение в мятеже все еще грозило группе «Р». Первого февраля группа получила приказ отправиться обратно в Калландер, в тот самый замок, с которого началось ее пребывание в Великобритании. По прибытии членов группы собрали в большом изысканном зале с камином, в котором полыхал огонь. Собрание почтил своим присутствием командующий штабом сухопутных войск генерал-майор Йохан Бейхман, специально приехавший из Лондона. Рядом с ним за столом из красного дерева уселись другие высокопоставленные офицеры.

В свете пламени генерал «исключительно доброжелательным тоном» сказал, что он получил от непосредственного командования группы подробные сведения о ее деятельности и что все «исключительно хвалебно» отзываются о ее профессиональной подготовке. Имея в запасе такие сведения, генерал встретился с военным прокурором. На этой встрече было решено: если солдаты признают, что нарушили военное право, и принесут извинения, то Эрик Бейер-Арнесен избежит назначенного шестидесятидневного заключения. В противном случае все члены группы предстанут перед военным судом со всеми вытекающими отсюда серьезными последствиями; поскольку они поддерживали Бейер-Арнесена, то им будет грозить такое же наказание — шестьдесят дней заключения.

С согласия других членов группы Хейердал и Бейер-Арнесен высказали готовность принести извинения. Они не видели смысла в продолжении неповиновения, ведь они получили то, к чему стремились, — добились внимания высшего командования. Когда собрание закончилось, генерал-майор отозвал Тура в сторону. Как пишет Хейердал, Йохан Бейхман сказал «шепотом, что мы можем покинуть зал с поднятой головой и уверенно смотреть в светлое будущее и что с его стороны все будет забыто»^{364}.

Тур был доволен благополучным исходом дела, что не помешало ему счесть поведение генерала за признак слабохарактерности, царившей в офицерской среде. Слушая генерала, он вдруг понял: «высокие господа испугались нашей сплоченности и того, что все безобразия выйдут на свет, если дело дойдет до суда. Вместо разгромной речи мы услышали льстивые слова о том, какие мы прекрасные ребята. Нас дипломатично попросили принять формальное наказание, чтобы закрыть это дело, поскольку судебное разбирательство вряд ли удовлетворит какую-либо из сторон, но будет иметь неприятные последствия для всей нашей страны!»^{365}

На следующий день Хейердала и его товарищей, к большой их радости, направили в горный батальон, в программу подготовки которого входили марш-броски по пересеченной местности, и Тур, наконец, смог удовлетворить свою тоску по физическим упражнениям.

Спустя несколько недель майор, командир батальона, пришел на утреннее построение с весьма озабоченным выражением лица. Скомандовали «смирно», и он зачитал приказ, поступивший из Генерального штаба сухопутных войск в Лондоне, которым на рядового Хейердала (личный номер 5268) и его товарищей за отказ прислуживать в офицерской столовой налагалось наказание в виде шестидесяти дней условного ареста с испытательным сроком один год.

Смеющиеся солдаты не могли держать строй. Туру показалось, что и майор едва сдерживает улыбку. Но офицер быстро взял себя в руки и скомандовал «вольно»^{366}.

Несмотря на примирительную речь генерала Бейхмана, Генеральный штаб сухопутных войск отнесся к происшествию с группой «Р» весьма серьезно, и приказ был зачитан во всех норвежских воинских частях, дислоцированных в Соединенном Королевстве^{367}. Таким образом, ни у кого не должно было остаться никаких сомнений, что солдаты обязаны строго подчиняться дисциплине, какими бессмысленными не казались бы им приказы вышестоящих лиц.

В то же время всем было ясно, что Тур Хейердал и его товарищи одержали победу. Больше никому из них не приказывали прислуживать в офицерской столовой.

В это трудное для себя время Тур постоянно искал поддержки у Лив. Среди товарищей он слыл храбрецом, считалось, что он ничего не боится и может отстаивать интересы солдат на любом уровне, — поэтому его выбрали и старостой группы, и старшим по казарме. Но в глубине души он был одинок — так уж вышло, что за время армейской службы он ни с кем не смог завязать крепкой дружбы. Исключение составил Бьорн Стенерсен, но это было очень давно — еще в «Малой Норвегии».

В то время как другие отправлялись в бар, он шел в горы, пока другие сидели в казарме и курили, он отправлялся на вечернюю прогулку в деревню, чтобы выпить молока. Товарищи, возможно, считали его странным человеком, чрезмерным моралистом, их раздражал педантизм Тура. Но все это мало волновало его, он был убежден, что живет правильно, четко следуя стилю поведения, который был выработан в совместной жизни с Лив. Он не испытывал абсолютно никакого интереса к своим товарищам по оружию и скрашивал свои бессодержательные воинские будни, обращаясь исключительно к своему внутреннему миру. Тур обладал счастливой способностью не унывать в одиночестве. Если же ему не хватало собственной внутренней силы, он обращался за помощью к Лив.

Среди неприятностей, связанных с генеральным штабом и военной прокуратурой, он садился за письменный стол: «Милая, дорогая Лив! Мне так необходимо написать тебе сегодня вечером, Лив. <…> Я часто думаю о тебе, чаще, чем каждый день. Ты лучшая для меня компания. Несколько дней назад исполнилось восемь лет, восемь удивительных лет, с тех пор, как мы сидели в „Театеркафеен“ и мечтали о будущем. Каким бы оно не стало, в любом случае, оно не было пустым… <…> Для меня очень много значит, Лив, что ты у меня есть, даже мысль о тебе помогает мне и поддерживает меня, из-за этого есть смысл идти вперед… <…> Ты знаешь, что у нас случались и депрессия, и различия во взглядах, но все это было проявлением трудностей нашего времени. И ты знаешь, что все хорошее, что было у нас, и наша любовь — чистая правда. Ты это знаешь. И я знаю. Поэтому так хорошо, что ты стоишь у меня за спиной, хорошо думать о тебе, не унывать ради тебя»^{368}.

Группу «Р» включили в состав так называемой Норвежской бригады в Шотландии, которую официально сформировали в марте 1941 года. Расквартирована она была в Дамфрисе, там же располагался ее штаб. В основном бригада состояла из добровольцев, использовать ее предполагалось на завершающем этапе войны. В 1944 году в нее входило несколько подразделений, в которых насчитывалось около 2500 военнослужащих. Основу бригады составляли три горных батальона, которые не вылезали из тяжелых учений, — они готовились к боям за освобождение Норвегии. Группу «Р» причислили к подразделению связи. Тур Хейердал в качестве связиста попал служить в один из горных батальонов^{369}.

Но пребывание среди горных стрелков, к разочарованию Хейердала, оказалось недолгим. Уже через четыре недели, против собственной воли и наперекор желанию командира батальона, его перевели в основной лагерь в Дамфрис. За месяц службы Тур отличился не только своей физической подготовкой, но и показал себя хорошим стрелком, и командир батальона очень хотел удержать его у себя. Но в просьбе ему отказали, Туру же предстоял новый курс по радиоделу. К его удивлению, главный инспектор службы связи Рольф Палмстрём решил, что группа «Р» армии все-таки нужна. Первого марта радисты из «Малой Норвегии» снова отправились за парту, и опять их разместили в старом замке.

Чтобы подчеркнуть важность нового этапа подготовки, полковник Палмстрём лично открыл курсы. Он вежливо извинился за все неприятности, которые пришлось пережить группе «Р», в том числе и за то, что ее ошибочно в спешке перебросили из Канады. Теперь же «первоначальные планы пересмотрели, и мы, — записал Хейердал, — в первую очередь должны были готовиться к тому, чтобы стать мобильным резервом для ремонта гражданских сетей»^{370}.

Тур не знал, что и думать. Он пишет, что не далее, как в канун Рождества «сам министр обороны стоял и расписывал мне, какую важную роль предстоит сыграть нам в освобождении Норвегии, и сказал, что мы пойдем вместе с ним и будем его правой рукой!» А теперь его отправляли в школу, чтобы учиться на своего рода «разъездного электрика?»^{371}

В Великобритании Тур только и делал что жаловался на отсутствие занятий по радиоделу. Но оказавшись перед перспективой стать «электриком» — и это после пребывания в горном батальоне! — он не мог отделаться от ощущения, что его низвели в статус гражданского человека, и уже не видел смысла снова садиться за телеграфный ключ. Амбиции быть хорошим учеником куда-то исчезли. Он держался за счет знаний, полученных еще в Канаде, а в остальном пустил учебу на самотек. Теперь он ценил только физическую подготовку. «Этот мой протест, обращенный среди прочих и к министру обороны, привел к тому, что физподготовку нам включили в учебный план»^{372}.

Единственным, что поддерживало его интерес к школе, стали, как ни странно, отношения с ее начальником капитаном Бьорном Рёрхольтом. Капитан был на шесть лет моложе Тура, но, несмотря на разницу в возрасте и в положении, между ними возникла дружба.

Учитель. Туру не нравилась служба в Великобритании, пока он не встретил капитана Бьорна Рёрхольта, который, среди прочего, показал ему, что такое лидерство

Тур, который вообще-то давно уже не ожидал ничего хорошего от офицерских кадров, позволил себе восхититься этим парнем. В письме Лив он описал Рёрхольта похожим на задорного мальчишку. По его словам, капитан развивался совершенно не так, как «те другие», кого Тур привык видеть в качестве своих командиров^{373}.

Бьорн Рёрхольт быстро сделал военную карьеру. Этому в немалой степени способствовали его заслуги в тылу немцев в Норвегии. В начале 1942 года британский премьер-министр Уинстон Черчилль выступил с меморандумом, в котором подчеркнул, что уничтожение немецкого линкора «Тирпиц» «сейчас стало бы наивысшим достижением морской войны»^{374}. «Тирпиц» стоял в Тронхейм-фьорде, замаскированный под остров, и командованию британских ВМС нужен был доброволец, который смог бы отслеживать передвижения судна и передавать сведения по радио. Рёрхольт предложил на эту роль себя, и, признаться, лучшей кандидатуры было не найти — ему исполнилось всего двадцать два года, но он уже успел зарекомендовать себя опытным связистом. С риском для жизни Рёрхольт сумел наладить работу радиостанции. Британцы наградили его орденом «За боевые заслуги» — высшей военной наградой для иностранцев. Позднее, в том же году, его назначили начальником службы подготовки норвежских радистов в Великобритании.

Впрочем, Рёрхольт тоже не был лишен недостатков, и поначалу у Тура сложилось о нем далеко не лестное впечатление. Капитан потребовал от рядовых курсантов, чтобы они выступали в качестве «бэтменов» — говоря попросту, стали денщиками офицеров школы. Это означало, что «мы должны были заправлять кровать своему офицеру, складывать его пижаму, чистить ему каждое утро ботинки, следить за его нижним бельем и формой и будить его по утрам, поднося чашку чая в постель», — рассказывал Тур жене^{375}.

Имея условное наказание в виде шестидесятидневного ареста, Тур понимал, что загремит в тюрьму, если снова откажется исполнять офицерский приказ. Но одна только мысль о том, чтобы прислуживать Рёрхольту или другим офицерам, поднося им чашку чая в постель или возиться с их нижним бельем, заставляла его «вскипать». Нет, он никогда не «унизит» себя «настолько, чтобы стать горничной у каких-то жеманных мальчишек в этом безумном мире»^{376}.

Вместе с двумя своими товарищами из группы «Р» Тур вызвал капитана Рёрхольта на разговор и сообщил, что они лучше отсидят в камере шестьдесят суток, чем согласятся превратиться в «бэтменов». Рёрхольт настаивать на своем требовании не стал, и жизнь в школе пошла своим чередом.

В мае Тура Хейердала произвели в сержанты. Сам он отнесся к повышению без энтузиазма, но для Лив и детей это означало увеличение денежного довольствия на несколько долларов. Примерно в это же время стало известно, что учеба в Дамфрисе с 1 июня прекратится. Это отчасти было вызвано тем, что американское передающее оборудование, на котором обучалась группа «Р», вдруг признали устаревшим и непригодным для использования в боевых условиях. Таким образом, подготовка, полученная Хейердалом и его товарищами под началом капитана Рёрхольта, который приложил немало усилий, чтобы все было на высшем уровне, оказалась практически бесполезной.

Тур Хейердал едва сдерживал гнев по поводу «этого безобразия» и высказал свое мнение «в присутствии всех». Он говорил о саботаже, о бездарной организации дела, а в письме Лив договорился до того, что следует «повесить наиболее вредных представителей с нашей стороны, это принесло бы, по меньшей мере, такую же пользу, как борьба с врагом, которого нам еще даже не довелось увидеть в глаза»^{377}.

Враг, которого им еще даже не довелось увидеть! После многих лет, проведенных в учебном лагере, у многих в Норвежской бригаде появилось предчувствие, что им так и не доведется повоевать. Тура Хейердала разочарование постигло в полной мере. Подавленное настроение, усугубленное бесконечными разногласиями с начальством, вкупе с его всегдашним неприятием авторитетов следует принять во внимание, чтобы лучше разобраться, почему Хейердал столь критично относился к организации деятельности подразделений связи. Его переписка с Лив наглядно показывает, что ничто так разлагающе не влияет на моральный облик воинов, как нереализованное желание участвовать в боях.

В течение всего 1944 года пребывающему в Лондоне норвежскому правительству в изгнании пришлось испытывать на себе растущее недовольство рвущихся в бой солдат. Особенно это недовольство стало заметно после 6 июня — так называемого «дня Д», когда союзные войска высадились в Нормандии. Но премьер-министр Юхан Нюгордсволд твердо стоял на своем — бригаду следует держать в резерве до самого последнего момента, чтобы использовать на завершающем этапе освободительной операции.

Тур прекрасно понимал, что в бездействии группы «Р» виновато не только устаревшее американское оборудование. У генерального штаба сухопутных войск не было ни средств для организации «мощного радиоподразделения»^{378}, ни четкого плана действий, и когда занятия в школе прекратились, про группу просто забыли — ее использование исчезло из списка первоочередных задач. Подготовленные бойцы оказались в распоряжении англичан, в начале июня их отправили в казарму в городке Тэйм, расположенном между Лондоном и Оксфордом. Там они должны были помогать женщинам-телеграфисткам передавать шифрованные сообщения.

Тур ощущал бессмысленность своей службы и очень беспокоился о семье. Большую часть весны Лив прокашляла, и врачи сначала решили, что это бронхит, а потом нашли причину в том, что в крови у нее слишком много белка. У Тура возникла другая догадка. Он поинтересовался, не начала ли жена курить. «Я надеюсь, что у тебя достаточно твердости, чтобы придерживаться собственных принципов», — пишет он^{379}. Но подозрение, тем не менее, имело место: «Я надеюсь, ты не начала снова курить или что-нибудь вроде этого! Ты мне не отвечаешь, когда я спрашиваю об этом»^{380}.

Врачи, наконец, пришли к выводу, что у Лив малярия, и назначили ей интенсивный трехмесячный курс лечения. Тур в своих письмах не задавал вопрос, где она могла подхватить эту болезнь. В любом случае, не во Французской Полинезии — там случаи малярии не отмечались. Может быть, ее укусил комар на пути в Ванкувер, когда они плыли по Панамскому каналу?

Однако, каково бы ни было состояние здоровья Лив, Тур чувствовал, что на нее влияет еще что-то. Сообщив жене, что их в очередной раз переводят в другое место, он добавил: «Интересно, как же все-таки идут у тебя дела? Ты никогда не открываешься в своих письмах»^{381}.

Тур был явно обижен. Не стала ли эта обида следствием того, что к беспокойству за здоровье жены прибавилась еще и ревность?

В начале июня Лив приехала в «Малый Скаугум», где собиралась провести лето в домике на берегу озера Оксбоу. Тур пишет ей: «Мне не нравится, что ты, возможно, поселишься слишком близко от этих ненормальных летчиков. Хоть я тебя и знаю, но я знаю и их, понимаешь? Я слишком хорошо знаю, о чем думают эти парни… <…> И не будет ничего хорошего в том, если ты снова устроишь у себя „маленький Блум“ или к тебе часто станут наведываться гости. Ты, может быть, по-прежнему наивно думаешь, какой я же дурак, раз пишу об этом… <…> Но я сам уже далеко не так наивен».

Чтобы оправдать свои, возможно, беспочвенные опасения по поводу поведения Лив, Тур пишет, что хорошо знает нравы солдат и вообще нравы военного времени. Ни один из сотни, пишет он, мужчина это или женщина, уже не придерживается строгой морали. Война сделала так, что добродетели уже таковыми не являются, и если оступиться один раз, то так трудно удержаться от соблазна в дальнейшем! Для Тура мораль — цельное понятие, которое нельзя разделить на части, и если утратить хотя бы ее частичку, то пропадет и все остальное. Поэтому свободные нравы войны — не что иное, как обусловленный временем моральный суррогат, который рано или поздно потерпит крах. Он наблюдал эти нравы в окружавшей его солдатской среде и писал Лив, что «то же самое относится и к тем, кто находится вокруг тебя»^{382}.

Несколько дней спустя в следующем письме Тур пишет, что, возможно, сказанное в той же степени касается и его самого: «Люди могут ставить перед собой высокие идеалы, смотреть в правильном направлении и поэтому считать, что все в порядке, в то же время разрешая себе идти совершенно другим путем»^{383}.

Однажды в воскресный летний день случилось нечто примечательное. Была хорошая погода, и Тур отправился в поле. Крестьяне только что скосили урожай, колосья стояли, связанные в снопы. Он лениво развалился под одним из снопов, вытянулся во весь рост, положив руки за голову, и углубился в свои мысли. Вдруг перед ним возник незнакомый норвежский офицер, который поинтересовался, почему это сержант лежит посреди поля и о чем думает.

Тур вскочил, отдал честь, а затем сказал:

— Если эти бородатые старики не послушают меня, я построю плот и отправлюсь в плавание через Тихий океан^{384}.

Офицер удивленно уставился на него. На плоту через Тихий океан? Странные мысли приходят в сержантские головы. Тем не менее он присел и выслушал рассказ Хейердала.

После возвращения с Фату-Хивы Тур Хейердал считал, что первые поселенцы добрались в Полинезию на плотах из Перу. Так во всяком случае в 1938 году он говорил Томасу Ульсену, когда просил помочь с отправкой на одном из его судов в Ванкувер, и так в 1941 году он написал в статье для «Интернэшнл сайнс». Это предположение высказывалось и ранее, но многие ученые относились к его объяснению скептически — прежде всего потому, что считали: перуанским индейцам не на чем было совершить такое плавание. В 1932 году американский антрополог Самуэль Киркланд Лотроп своими аргументами, казалось, начисто разбил все гипотезы о подобных путешествиях на плотах.

В своем исследовании доколумбовых плаваний вдоль западного побережья Южной Америки он, по мнению Хейердала, отлично описал местные бальзовые плоты^{385}. Лотроп безоговорочно утверждал: бальзовый плот так быстро пропитывается водой, что уже через две недели теряет плавучесть. Поэтому через определенные промежутки времени его надо вытаскивать на берег и просушивать. Лотроп считал это доказательством того, что подобное транспортное средство не годится для плаваний через океан, и тем более уж для таких расстояний, как до полинезийских островов. Иначе говоря, бальзовый плот не годился для мореплавания, и это утверждение немедленно закрепилось в научных кругах как аксиома.

Хейердал считал «аксиому» Лотропа одной из причин того, что его статья в «Интернэшнл сайнс» не вызвала откликов. Поэтому единственно возможным способом решения этого вопроса оставалось сделать как можно более точную копию традиционного бальзового плота и — в качестве проверки собственной теории — предпринять путешествие самому^{386}.

Когда эта мысль возникла у Хейердала в первый раз, определенно сказать нельзя, — судя по всему, она созревала со временем. Тоскуя от безделья в своем замке, где он чувствовал себя так, будто над ним ужасно издевались, Тур самовольно покидал расположение группы «Р», отправлялся в городскую библиотеку Сент-Эндрю и читал книги по антропологии. Делалось это, если верить дневнику, в качестве протеста против мытья лестниц — Хейердал «снова начал изучать антропологию, поскольку считал, что их задачи тут саботируются»^{387}. Судя по всему, именно в 1944 году он всерьез начал задумываться о путешествии на плоту — по крайней мере, он хотел заставить Лотропа и других ученых, «старых бородачей», прислушаться к себе. И так вышло, что впервые он поведал об идее отправиться в путешествие на плоту через Тихий океан совершенно незнакомому офицеру, стоя у высокого снопа посреди скошенного поля.

Несколькими неделями спустя он написал Лив, что однажды они «смогут вместе отправиться в новое большое приключение. Разве мог я подумать когда-нибудь — отправиться вместе с тобой на плоту через Тихий океан!»^{388}. Правда, в этом письме Тур обошелся без подробностей.

Осенью Тур познакомил со своими идеями Бьерна Рёрхольта^{389}. Будучи хорошим экспертом по радиоделу, тот сразу же понял, что для путешествия на плоту понадобится усовершенствованный коротковолновый передатчик^{390}. Но сам Хейердал особого интереса к передатчику не проявил, поскольку решил: если он когда-либо и отправится в плавание на плоту, то не возьмет с собой никакого современного оборудования.

На следующий день после встречи у снопа Тур написал Лив: «Вчера у меня был разговор с норвежским майором, который хочет перевести меня в свое подразделение и использовать для спецзадания. Поэтому я сейчас живу надеждой выбраться из группы „Р“, где я провел два года, которые ни к чему полезному не привели».

Тур, должно быть, ошибся в знаках различия. Офицер, с которым он разговаривал, был не майором, а фенриком[26]. Его звали Кнут Хаугланд.

Под кодовым именем «Примус» Хаугланд работал на законспирированных радиостанциях в Норвегии. Вместе с норвежскими подпольщиками из «группы Линге» зимой 1942–1943 годов он в качестве радиста принял участие в операции «Тяжелая вода» в Веморке и Рьюкане[27]. Позже он стал инструктором в «Милорге»[28], а затем радистом этой организации в Осло. В Англию Хаугланд прибыл, чтобы получить оборудование для радиостанций и изучить новые системы кодов. В задачу его также входил поиск надежных людей для нелегальной работы в Норвегии. Хороший радист Хейердал вполне годился для этой роли. Так что встреча у снопа была вовсе не случайной^{391}.

Хаугланд был моложе Хейердала на три года. Рассказ Тура о путешествии на плоту и полинезийцах, так захватил его, что он не сразу изложил свое собственное дело. Уже когда они, наконец, направились к казарме Тура, Хаугланд сказал:

— У нас в Норвегии не хватает радистов. Я понял, тебе не нравится, что ты так и не приступил к настоящей службе, не хотел бы ты отправиться со мной?^{392}

Тур не смог скрыть радости и тут же дал согласие. По словам Хаугланда, им предстояло прыгнуть с парашютом за линией фронта, где-то в Нордмарке в окрестностях Осло и далее выполнять приказы так называемого Центрального штаба «Милорга». Но сначала Хейердалу следовало получить соответствующее назначение. Это Хаугланд обещал уладить сам.

Но Тур недолго тешил себя надеждой — запрос Хаугланда не удовлетворили. Две недели спустя Хейердал узнал, что его отказались отпустить, потому что он якобы получил другое задание и должен оставаться в Англии. Вероятно, буква «Р» все-таки не означала причастность к разведке. Хаугланд взял с собой двух других радистов. Позже они попали в плен к немцам^{393}.

В сентябре многострадальную группу «Р» расформировали. Несмотря на похвалы и обещания министра обороны и генерального инспектора службы связи, ей так и не нашли достойного места в норвежской армии. Тур принял это решение с безразличием, «поскольку такую группу все равно некуда было девать», как он писал Лив^{394}.

Он так и не узнал, для чего его предназначали. Как бы то ни было, теперь у него появилась возможность выбора между службой связи норвежской армии и английской военной школой, где прыжки с парашютом и другая серьезная подготовка могли сделать его настоящим солдатом. Движимый страстью к настоящему делу, он выбрал последнее. Он снова попал в замок, где обучение проходило под контролем Отдела по подготовке спецопераций. Этот отдел был создан в 1940 году для подготовки подрывных акций против врага, в его рядах состояло немало норвежских агентов, в том числе Мартин Линге. Тур попал туда одновременно с солдатами из других оккупированных стран, все они хотели отправиться домой, чтобы бороться с оккупантами.

В конце октября в школе состоялся выпуск. Тур Хейердал окончил школу как лучший курсант, британцы назвали его образцом для подражания — «а model»^{395}.

Прыжки с парашютом в школе стали для него особой приманкой. Он также узнал многое о шифровании, дешифровке и других секретных процедурах. Его обучили искусству рукопашного боя, и теперь он мог убить, если бы возникла такая необходимость.

В конце концов его старания оценили. У Бьорна Рёрхольта была квартира в Лондоне, и во второй половине ноября у них с Туром выдалась возможность провести несколько дней в британской столице. Оттуда 22 ноября Тур написал Лив: «Еще у меня есть парочка новостей, думаю, что обе они тебя обрадуют. Во-первых, мне сегодня по собственному распоряжению министра обороны присвоили звание фенрика. Я получил звездочку на лацкан и, чем я горжусь гораздо больше, — нашивку парашютиста на рукав».

Прошел почти год со времени встречи Тура Хейердала с министром обороны Оскаром Торпом. Тогда министр сказал, что тот, кто пойдет с ним, станет его правой рукой. Нельзя сказать, что эти слова сбывались, но звездочка на лацкане определенно позволяла Туру обрести достойное место в армии. На этот раз он воспринял повышение без иронии, поскольку видел в нём смысл. Вторая новость, которую он поведал Лив, заключалась в том, что он и Бьорн Рёрхольт получили «вместе очень важное задание».

Как обычно, он не мог рассказать больше. Поэтому написал только то, что почтовое сообщение между ними «станет в будущем немного непостоянным, но это с нами случалось и раньше. Я найду способ, чтобы сообщить о себе».

Из Лондона Хейердал отправился в место своего прежнего пребывания — в замок под Сент-Эндрю. Он привык презрительно относиться к офицерскому сословию, и ему было не по себе от того, что отныне он тоже принадлежит к нему. «Было странно, даже немного неприятно пройти мимо места, где не так давно я драил лестницы как рядовой, и видеть, как караульные вытягиваются в струнку и отдают честь, когда я прохожу. Или встретить своих старых сержантов, поднимающих руку к пилотке. Вот так, как говорится, из грязи в князи»^{396}.

Впрочем, в конце месяца он уже находится на большой военно-морской базе Скапа-Флоу на Оркнейских островах. Там они вместе с Бьорном Рёрхольтом сели на борт авианосца «Найрана» — одного из кораблей конвоя, состоящего из почти восьмидесяти судов, который взял курс на север, где дни коротки, а ночи — длинны.

Седьмого декабря он пишет Лив новое письмо: «Лишь маленькая весточка, чтобы сообщить тебе, что все у меня отлично, и я очень доволен нынешним положением, хотя очень скучаю по тебе и детям. Я тут немного поездил, но не могу описать тебе ни места, ни сообщить какие-либо другие подробностей, скажу лишь, что у нас была замечательная поездка… <…> Это совершенно удивительно — преодолеть ту ступень, где ты лишь ходишь строем, моешь лестницы и ждешь; вдруг тебя начинают замечать и относиться к тебе по-человечески».

Он написал также, что находится в той части света, «где говорят на совершенно незнакомом языке, и поскольку я думаю, что мне придется иметь дело с этими людьми, то я с большой энергией и энтузиазмом занялся изучением еще одного языка». Затем Тур еще раз повторил, что письма будут приходить редко и нерегулярно, «по крайней мере, сначала». Но он уверил жену, что ей «нечего бояться».

На письме стоял штамп: «Проверено цензурой». Оно шло больше месяца и попало к Лив 10 января 1945 года.

Она поняла, что Тур где-то на фронте, но не может сказать, где именно.

Наверное, в тот вечер она теснее прижала к себе своих сыновей — одному уже исполнилось четыре года, другому — шесть.

Осенью 1944 года в восточной части Финнмарка и Северной Финляндии находились 200 тысяч немецких солдат. Первоначально их главная задача состояла в том, чтобы занять Мурманск и перерезать ведущую к городу железную дорогу стратегического значения. Однако благодаря суровому арктическому климату, а также характеру местности — бесконечным болотам, лесам и озерам, — советским войскам удалось остановить продвижение частей вермахта. Когда немцы поняли, что им не удастся взять город и, таким образом, положить конец жизненно важным путям сообщения между Советским Союзом и западными державами, они решили сосредоточить свои усилия на том, чтобы блокировать Мурманск с моря. С этой целью немецкие войска устраивали воздушные налеты на конвои союзников с баз, расположенных на побережье Финнмарка, результатами которых были большие потери.

Потерпев в марте 1940 года поражение в зимней войне против Советского Союза, финны начали сотрудничать с немцами. Но в сентябре 1944 года они развернулись на 180 градусов и, чтобы вырваться из цепких лап немцев, подписали с русскими соглашение о перемирии, которое предусматривало, что немецкие войска не должны находиться на территории Финляндии. В октябре 1944 года началось советско-финское наступление, и немцы, несмотря на увеличение численности своих войск, не выдержали удара. Через несколько недель их оттеснили за норвежскую границу, затем русские заняли Киркенес и полуостров Варангер вплоть до реки Тана.

Тогда немецкое командование приняло решение отвести свои войска на полуостров Люнген в губернии Трумс. Чтобы помешать дальнейшему продвижению русских, они применили тактику выжженной земли. По ходу своего отступления они принудительно эвакуировали гражданское население и сжигали все дотла, причиняя людям неимоверные страдания.

Что касается русских, то они выполнили свою военную задачу и не предприняли попытки дальнейшего продвижения. В результате между победоносными солдатами Сталина и отступающими частями гитлеровской армии образовалась ничейная земля, выжженная и разрушенная, но все же освобожденная. Для норвежского правительства в Лондоне, собиравшегося ввести в действие норвежские войска, было очень важно получить информацию из первых рук о том, что там происходит.

В это время Норвежская бригада продолжала проводить учения в Великобритании — причем британцы поставили условия, что она вступит в дело только с согласия англичан. Когда норвежское правительство в Лондоне такое разрешение получило, командование решило послать в Финнмарк одну из горнострелковых рот, размещенных в Шотландии. Первой и важнейшей задачей роты было установить надежную связь между освобожденными районами и правительством в Лондоне.

Первого ноября норвежская горно-стрелковая рота покинула Шотландию и через несколько недель вступила на норвежскую землю. Вначале рота, состоящая примерно из 200 солдат, была расквартирована в бараках, недалеко от сожженного Киркенеса; до получения дальнейших распоряжений она находились под советским командованием. Сама кампания проходила под символическим названием «Крофтер», что представляет собой английский аналог норвежского слова «хюсман» — мелкий арендатор.

По разным причинам роте не удалось установить эффективную радиосвязь с Лондоном. На передачу сообщений порой уходила неделя, и это, конечно, никуда не годилось. А правительство хотело получать оперативную информацию не только о военных действиях, но и о положении гражданского населения, на долю которого пришлись тяжкие испытания. Люди на освобожденной территории голодали, и в это же время на причале в Шотландии из-за отсутствия правильной координации действий уже который день дожидались отправки в Норвегию четыре тысячи тонн продовольствия.

Ситуация становилась критической, надо было что-то немедленно предпринимать.

Для наведения порядка в Финнмарк направили офицера связи капитана Бьорна Рёрхольта, который сам отобрал для выполнения задания еще двух офицеров — Рольфа Стабелла и фенрика Тура Хейердала, который «блестяще выполняет все, за что берется»^{397}. Втроем офицеры составили так называемый «отряд куропаток»^{398}. В конце ноября они сели на борт судна, державшего курс на Мурманск. С собой они везли тринадцать ящиков с оборудованием связи и продовольствием.

Возможно, Тур помнил слова обращения короля Хокона к норвежским солдатам, отправлявшимся в Финнмарк: «В этот значительный момент для нашей страны и для наших военных сил в Великобритании я хотел бы высказать благодарность норвежским офицерам и солдатам, направляющимся сейчас в Норвегию, чтобы вместе с нашими российскими союзниками принять участие в освобождении нашей страны. В течение четырех долгих лет вы работали и готовились в ожидании того момента, когда вы непосредственно примете участие в сражениях… <…> Вам пришлось ждать долго, и я знаю, что вам не терпелось… <…>»

Король напомнил также о страданиях, перенесенных норвежским населением за четыре года войны, и борьбе, в которой участвовали все норвежцы — каждый по-своему^{399}.

За мужество! Король Хокон VII пожелал удачи норвежским солдатам, отправляющимся в Финнмарк

Наконец-то на фронте. Фенрик Тур Хейердал принял участие в освобождении Финнмарка

Мурманские конвои. Тур Хейердал прибыл в Финнмарк с одним из многочисленных конвоев из Великобритании в Мурманск

Конвой не подвергся серьезным атакам, и 7 декабря военный корабль флота Его королевского величества «Найрана» вошел в порт Полярный.

Норвежцам пришлось в течение нескольких дней ждать, пока русские разрешат им причалить к берегу. Была полярная ночь — темно и холодно, и только в полдень Тур смог различить покрытые снегом холмы, окружавшие залив. Все казалось вымершим, о присутствии людей свидетельствовали лишь несколько похожих на ящики домов у причала.

Радиооборудование было перегружено на небольшой норвежский корабль «Тансберг Касл», который следовал за конвоем от Скапа-Флоу, для немедленной отправки в Киркенес. Рёрхольт собирался поручить сопровождение драгоценного груза Хейердалу. Это означало, что Тур упустит возможность увидеть хотя бы маленький кусочек России. А ему этого очень хотелось, и он каким-то образом устроил так, что вместо него отправился Стабелл.

На следующий день Тур, наконец, смог сойти на берег. У причала его встретила группа мальчишек, которые размахивали денежными купюрами в надежде купить сигареты и шоколад. Пройдя небольшое расстояние, он оказался в небольшом поселке с новыми, но весьма уродливыми домами, похожими на ящики. Здесь он почувствовал запах, который у него впоследствии ассоциировался с русскими, — своего рода «смесь лука, пота, овчины и своеобразного русского бензина. Так пахло от солдат, домов и всего вокруг»^{400}.

Несмотря на то, что немецкие войска не дошли до Мурманска, его поразило, как сильно истощила война здешнее население. Женщины и дети выглядели «убогими и подавленными». Солдаты были здоровыми и сильными, но были «грязны, неопрятны и необразованны». В поселке был только один магазин, где Тур обнаружил консервные банки, несколько тухлых селедок на дне бочки и пару буханок черного хлеба. «Вошла целая толпа оборванных, толстых женщин, похожих на цыганок. Некоторые из них держали на руках завернутых в одеяла маленьких детей. Они покупали хлеб, но платили не деньгами, а талонами. Очевидно, их мужья работали и получали вместо заработной платы продовольствие»^{401}.

На следующий день Рёрхольт и Хейердал вместе с еще несколькими норвежскими военными взошли на борт русского торпедного катера, который доставил их в Лиинхамари, порт бывшего финского города Петсамо^{402}. Здесь их встретил полковник Арне Дал, командующий норвежскими вооруженными силами. Он приветствовал их так: «Господа, я хочу прежде всего сказать, что ни я, и ни кто-либо другой не знали о вашем прибытии, поэтому каждый из вас для нас большая проблема. Вы прибыли в выжженную страну, народ которой крайне нуждается, люди здесь многое пережили в последнее время»^{403}.

Затем подъехало несколько русских грузовиков. Норвежцы забрались в них, и колонна двинулась по направлению к норвежской границе. Туру досталось место на переднем сиденье, и он ехал, глядя на дорогу через пробитое пулями лобовое стекло. По дороге они обгоняли вереницы саней с замерзшими солдатами, тут и там вдоль дороги виднелись деревянные домики со слабым светом в окнах. Через равные промежутки времени они останавливались у шлагбаума или постовой будки, и люди в форме придирчиво осматривали их машины, после чего, обнаружив, что все в порядке, давали колонне знак следовать дальше.

Во время плавания из залива Скапа-Флоу Тур выучил около семидесяти русских слов и мог строить простые предложения. По дороге он пытался беседовать с одетым в тулуп водителем.

— Друг, — сказал он, улыбаясь и показывая на русского. — Враг, — продолжил он, показывая, что имеет в виду немцев.

Русский утвердительно кивнул:

— Россия, Англия, Америка — друзья. Германия — враг.

Оба рассмеялись. На небо засияло северное сияние. Исчерпав запас слов, оба запели «Волга, Волга»^{404}.

К десяти часам вечера они подъехали к длинному, недавно построенному понтонному мосту. Вдруг водитель показал пальцем на дом по другую сторону переправы: «Норвежский дом, норвежский дом». Тур увидел деревянный дом «красного цвета, каких не бывает ни в одной другой стране». Они переехали через реку Пасвик и оказались в Норвегии.

Наступил долгожданный момент. «Я тщательно рассматривал в темноте каждую березу, каждый камень, каждый сугроб, — написал он Лив. — Это было странное чувство. Я ощущал стук собственного сердца. Если бы на другом берегу стояла ты с детьми, или наши родители, или хотя бы я мог увидеть знакомую вершину Рондане — тогда, к примеру, чувства меня, конечно, переполнили бы, и я, наверное, ощутил бы себя дома. А в тот момент я понимал, что нахожусь в Норвегии, но все же видел в ночи только холодные сугробы и камни»^{405}.

Проехав еще немного, они увидели сожженные немцами дома.

Выжженная земля. Разрушенный Финнмарк и те условия, в которых жило мирное население, произвели неизгладимое впечатление на Тура Хейердала

В Киркенесе капитан Бьорн Рёрхольт и фенрик Тур Хейердал присоединились к норвежской роте, носящей название норвежской военной миссии. Им не терпелось начать монтаж радиооборудования, но «Тансберг Касл» по непонятным причинам задерживался в пути. Вскоре пришло сообщение, что он затонул, подорвавшись на немецкой мине. Вместе с ним погибли пятеро матросов и пошли ко дну тринадцать ящиков с радиооборудованием.

В Мурманске русские предупреждали норвежцев о том, что морским путем перевозить оборудование опасно. Но они настояли на своем, и результат оказался плачевен^{406}. Фенрику Рольфу Стабеллу, поехавшему вместо Хейердала, повезло — его подобрало российское судно, и он спасся.

Гибель «Тансберг Касл» означала крах экспедиции «отряда куропаток». Рёрхольт, Хейердал и Стабелл остались ни с чем. Без оборудования они не могли выполнить задание, и Рёрхольту оставалось лишь докладывать в Лондон о «жутком состоянии линий связей в Финнмарке». Перед ними встала задача как можно скорее раздобыть новое оборудование^{407}.

Празднуя Рождество 1944 года, большинство людей думало, что война скоро кончится. Союзники продвигались по всем фронтам, и хотя немцы сумели продемонстрировать свою силу при контрнаступлении в Арденнах, пожалуй, никто уже, кроме самого Гитлера, не сомневался в том, что дни фашистского государства сочтены.

Уверенно было в этом и норвежское правительство в Лондоне, обратившееся с призывом к королю Хокону воодушевить норвежских солдат, которые участвуют «в освобождении нашей земли». Тур Хейердал, как и все норвежские военнослужащие, находившиеся в Финнмарке, был уверен в том, что останется здесь до полной победы. Но, как уже нередко бывало в его жизни, судьба распорядилась иначе. За несколько дней до Рождества от российского командования поступила телеграмма, в которой говорилось, что в полученном им от норвежского военного атташе в Москве списке норвежских офицеров Тур Хейердал не значится. Поэтому ему надлежало с первым же конвоем вернуться в Лондон^{408}.

Полковник Арне Дал был крайне поражен таким решением русского командования. Он объяснял, что произошло недоразумение, и просил русских отнестись к ситуации с пониманием, но они остались непоколебимы^{409}.

Дал не собирался сдаваться: в этой ситуации ему очень были нужны офицеры. Чтобы выиграть время, он позволил Хейердалу в должности заместителя командира войти в состав норвежской оперативной группы, получившей приказ «нападения по собственной инициативе»^{410}.

В один вечеров накануне наступления нового года, как раз в те дни, когда шла вся эта бюрократическая возня, группа в семь человек перебралась через горы и вышла на берег Смал-фьорда — рукава Тана-фьорда. По другую сторону фьорда у маяка стояли три немецких эскадренных миноносца. Устроившись в окопах, оставленных немцами, семеро норвежцев стали думать, как выполнить полученное задание, — им предстояло переплыть в плоскодонке через фьорд, захватить врасплох немецких караульных и взорвать маяк. Тур, бывший одним из этих семерых, очень волновался: он не то чтобы никогда не участвовал в ближнем бою — ему не приходилось даже оказываться так близко к врагу.

Но тот момент, когда они уже собрались переправляться через фьорд, зазвонил полевой телефон. Полковник Дал сообщил, что русские твердо стоят на своем и, следовательно, фенрик Хейердал должен немедленно прибыть в штаб-квартиру в Киркенесе.

Часть пути Тур проделал в повозке местного крестьянина, затем пересел на грузовик. Мела сильная метель. Форсируя замерзший фьорд, грузовик около Нессеби заехал в полынью и стал медленно погружаться в воду. Тур вспомнил, как в детстве боялся утонуть. В этот момент откуда не возьмись появились двое саамов на санях и предложили свою помощь. Лошадь была выпряжена из саней и запряжена в автомобиль. Однако не успели они оглянуться, как лошадь также провалилась под лед.

Подошло еще несколько саамов, и вскоре вокруг места происшествия стояла целая толпа. Вызволив лошадь и немного посовещавшись, саамы сказали, что придется ждать отлива, и пригласили Тура с водителем на хутор, уцелевший во время оккупации. Пока сушилась промокшая одежда, саамы угостили их молоком и рождественским печеньем. В два часа утра, когда вода отошла, все спустились на лед, снова запрягли лошадь в автомобиль и через несколько часов усилий все-таки вытащили автомобиль из полыньи^{411}.

Тур с водителем продолжили путь до Вадсё. Там они нашли пустой дом и мертвые от усталости заснули на полу на кухне.

Утром Тур решил пройтись по разрушенному городу и на улице познакомился с бородатым мужчиной по имени Торстейн Петтерсен. Когда немцы отходили, Петтерсен спрятался в небольшой пещере. По странному совпадению в прежние времена он тоже служил в войсках связи и тоже в звании фенрика; во время оккупации Петтерсен прятал у себя радиостанцию. Тур быстро нашел общий язык с этим лохматым человеком, говорящем на северонорвежском диалекте. Он был не прочь поговорить с ним еще, но пора было снова отправляться в путь. По другую сторону фьорда, в Киркенесе, его ждал русский комендант, нетерпеливо барабанящий пальцами по столу.

В то самое время, когда Тур с такими сложностями добирался до полковника Дала, маленькая группа из семерых «коммандос» переправлялась на плоскодонке через Смал-фьорд. Когда лодка оказалась вблизи маяка, немцы обнаружили ее и открыли огонь. Трое товарищей Хейердала погибли, остальные попали в немецкий плен^{412}.

Одиннадцатого января 1945 года фенрик Тур Хейердал стоял на палубе «Замбези», эскадренного миноносца класса Z, водоизмещением две тысячи тонн. Корабль развивал скорость до 36 узлов, его экипаж состоял из почти 200 человек. Они вышли из Полярного накануне, капитан держал курс на заданную точку в Баренцевом море. Над их головами нависали свинцово-зеленые тучи, начинался шторм. Волны окатывали палубу и стоявшие на ней пушки, а брызги пены достигали капитанского мостика, трубы и антенн. Капитан вел корабль уверенно. Бушующая стихия — ничто по сравнению с опасностью, исходящей из глубины, — от вражеских подводных лодок.

Вскоре капитан сменил курс с запада на восток и отдал приказ идти зигзагом. Затем они повернулись носом на север, прочь от побережья Финнмарка, у которого рыскали стаи гитлеровских стальных акул.

Шторм продолжался несколько дней, волны достигли такой величины, что некоторые из судов конвоя были вынуждены прекратить движение, чтобы переждать непогоду. В кают-компании летали чашки и тарелки, многие стали жертвами морской болезни. В самые худшие дни к приему пищи выходило только трое, в том числе Тур, не страдавший от морской болезни. Посреди этой сумасшедшей бури Тур сидел в кают-компании и писал самое длинное в своей жизни письмо. Он по обыкновению нумеровал страницы римскими цифрами, но когда дошел до пятидесятой страницы, то не смог вспомнить, что римляне обозначали эту цифру буквой L, и написал ХХХХХ. Затем он понял, что ошибся, и продолжил уже просто 51, 52, 53 и 54. Здесь он остановился, так как затекла рука и закончились мысли. Письмо было адресовано Лив и датировано: «Полярное море, 13 января 1945 года».

В письме Тур делился своими размышлениями. В течение последнего месяца он много встречался с русскими и норвежскими солдатами, видел, как живет сломленное, брошенное на произвол судьбы гражданское население. И все это время ему приходилось страдать от неразберихи и бюрократии военных властей. Он начинает письмо следующими словами:

«Моя дорогая Лив! Ну вот, я опять в пути, и на этот раз из-за самого смешного и абсурдного случая в моей военной карьере! Я нахожусь на пути с фронта в Норвегии в лондонские конторы, чтобы оформить разрешение на въезд в Норвегию, которое они забыли оформить перед моей поездкой!»

Но большая часть письма посвящена населению — людям, которые жили в пещерах и не имели даже хлеба, и не могли ловить рыбу, потому что немцы отобрали у них или просто разломали все лодки. Он пишет о взрослых и детях, заболевших цингой из-за отсутствия витаминов, пишет о запасах продовольствия, обещанных норвежским правительством, но так и не поступивших.

Но сильнее всего Тура потрясло и усилило в нем чувство безысходности то холодное отношение, с которым население встречало норвежские войска. Все время, проведенное в Восточном Финнмарке, Тур разъезжал по городкам и селам и «встретился с большим числом людей, чем кто-либо другой». И что же он увидел? Он пишет, что «все как один норвежские офицеры и солдаты глубоко разочарованы оказанным им приемом — никто не бросал им цветов, не носил на руках и не кричал „ура“. А заслужили ли они цветы?»

Через несколько недель после того, как немецкие войска сожгли дома, оставив без жилья тысячи женщин и мужчин — молодых и старых, а вслед за этим русские войска прогнали немцев, «на арене вдруг появляется первая маленькая группка норвежских солдат». Они не оказывают никакой помощи населению, даже не пытаются накормить его, но «ждут, что их будут чествовать как освободителей».

Он ни в чем не винит солдат в происходящем — «мы же не виноваты». Но все же «горько смотреть на явную пропасть между населением Финнмарка и нами, которых они называют „лондонцами“. А норвежскую военную миссию за глаза вскоре стали называть „миссией бедняков“».

Тур переворачивает страницу и пишет на следующей: «Мне не следовало бы писать то, что я пишу, но я чувствую потребность сказать правду об этой войне, и я устал от пропаганды».

Тур понимает, почему народ так разочарован. Ведь «все норвежцы почти наизусть знали обещания „лондонской пропаганды“, утверждавшей, что еда и одежда погружены на норвежские суда в Англии и прибудут в тот же день, когда освободится первый клочок норвежской земли!»

А случилось совсем наоборот. «Вместо того чтобы привезти обещанные запасы, мы пришли к ним беспомощные и с пустыми руками, и кончилось тем, что нам пришлось ходить среди разграбленного населения и „реквизировать“ необходимые нам вещи „именем закона“». Тур рассказывает о том, как «лондонцы» занимали под офисы частные дома, потому что у них не хватало палаток. А если бездомные люди пытались соорудить себе какое-то убежище из обломков досок, то у них отбирали и эти доски. Реквизировали лампы, провода, мотоциклы, бензин и все остальное.

Чем же питались люди на освобожденной территории? Последнюю картошку они видели прошлым летом. У нас есть только воздух и вода, говорили они, как будто им было чего скрывать. Но когда он расспросил их подробнее, выяснилось, что при немцах еды хватило даже на то, чтобы создать некоторые запасы. А кроме того, имелся черный рынок, где можно было найти «самые невероятные вещи».

В первое время после приезда Тура в Норвегию голода здесь не было. Но когда он уезжал, уже творилось что-то страшное — люди отдавали поисками пропитания все силы. И у него даже возникло горькое до боли впечатление, что они скучают по немецкой оккупации. Тогда у них, по крайней мере, были дома и еда.

— Немцы были добрее вас, они давали мне груши и апельсины, — сказала Туру одна маленькая девочка.

Он слышал, как возмущенные рабочие говорили о том, что «мы хуже немцев», слышал жалобы на то, что более унылого Рождества они не помнят с начала войны. Даже по дорогам уже нельзя было ездить — после ухода немецких частей перестали чистить снег.

«Мы все чувствовали себя как чужая оккупационная власть, которую широкие круги населения встречают с упорной неприязнью. Никто не здоровался с нами, и никто нам не улыбался».

У Тура не было ни малейших сомнений относительно причин такого отношения. Виноваты были, по его словам, «наши собственные явные промахи и длительное немецкое воздействие».

А почему норвежские вооруженные силы не могли поделиться своими запасами продовольствия с населением? Сделать это они не могли просто-напросто потому, что у них его не было. Они получали «свой, мягко выражаясь, спартанский паёк от русских!.»

Не хватало не только еды. Верховное командование послало свои войска для ведения войны в зимних условиях, снабдив их такими тонкими стегаными ватными спальными мешками, что через них «просвечивал лунный свет. Наша одежда состояла из трусов, тонких носков и сапог, сделанных очевидно из промокательной бумаги, потому что они сразу же промокали насквозь, <…> а при самом слабом морозе промерзали и превращались в ледышки». Лыжные палки были слишком большие, а рюкзаки сшиты из такой тонкой ткани, что сразу рвались. Вместо теплых варежек норвежским солдатам выдали тонкие перчатки.

Вид у «лондонцев» был, видимо, довольно растерянный, потому что русские в открытую смеялись над их жалким обмундированием, а местные жители только качали головами.

Уж что-то, а смеяться русские умели! И если сначала они показались Туру жалкими и убогими, грязными и дурно пахнущими, то сейчас он с завистью смотрел на их толстые солдатские тулупы и меховые спальные мешки. Как просто они приспосабливались к условиям зимней войны за Полярным кругом! Однако Тур сделал и другие наблюдения. Он отметил, что культурные, национальные и, в особенности, языковые различия создали пропасть между русскими и западными европейцами, и что многое могло бы быть по-другому, если бы они могли общаться друг с другом. Он обнаружил, что русские — народ гордый и обладающий национальным самосознанием, но подозрительный ко всему иностранному и во всем и везде видящий шпионов. Они вели себя вежливо и дипломатично, много обещали, но выполняли только то, что было выгодно им самим. Форма правления в Советском Союзе напоминала «некоторые другие диктатуры».

Однако в целом «русские как люди внушали ему симпатию». Тур считал, что перед этим народом — большое будущее. Они стоят обеими ногами на земле и нетронуты, по его выражению, «современным абсурдным и безответственным менталитетом джаза и комиксов»^{413}.

Туру довелось встречаться не только с жителями Финнмарка и русскими. Случилось так, что он оказался лицом к лицу с норвежскими нацистами. Самые ярые квислинговцы сбежали вместе с немцами при отступлении. Некоторые были арестованы, но многие оставались на свободе. Будучи в Вадсё, он вместе с начальником тюрьмы и фотографом побывал в месте на окраине города, где в большом бревенчатом доме содержались нацисты. Когда в помещение вошел младший лейтенант Хейердал в форме королевской армии и при оружии, тридцать два члена «Нашунал Самлинг» вскочили на ноги.

«Я не смог удержаться от того, чтобы использовать эту ситуацию. Сохраняя на лице неподвижную маску, наподобие гестаповской, я обошел их всех по кругу, медленно, не произнося ни слова. Остановился перед каждым и смерил его с головы до ног, и ни один мускул не дрогнул на моем лице. Некоторые из них, напуганные до смерти, стояли по стойке „смирно“, причем не только физически, но и духовно, уставившись куда-то мимо меня в воздух. Другие неуверенно отводили взгляд в сторону, третьи смотрели с плохо скрываемой смертельной ненавистью. Передо мной были мужчины от восемнадцати лет до шестидесяти с небольшим, причем некоторые были типы до того отвратительные, что непроизвольно возникали ассоциации с преисподней и самим чертом, а некоторые выглядели как самые обычные люди. Закончив обход по кругу, я направился к выходу и попросил типа, который выглядел самым коварным, идти за мной. Он неуверенно последовал, а остальные стояли и не двигались. В соседней комнате я задал ему несколько нелицеприятных вопросов, а потом поставил его к стене и попросил фотографа снять его с магниевой вспышкой. Этот тип, невысокого роста, с карими, мигающими глазами, в которых затаилась ненависть, и огромным ртом, на котором сияла заискивающая улыбка, оказался нацистским мэром Киркенеса».

На некотором расстоянии от дома стоял небольшой дощатый домик, где были заперты женщины-нацистки. Они ужинали и в страхе вскочили из-за стола, когда дверь открылась и вошел фенрик в норвежской военной форме. У одной из них на голове был тюрбан. Тур понял, что она, видимо, была наголо побрита за «особые отношения» с немецкими солдатами. Еще одна выглядела «типичной активисткой „Нашунал Самлинг“».

«Я спокойно и хладнокровно допросил каждую из них. Это были молодые уличные девчонки, которые с одинаковым рвением бросились бы в объятия русских, английских или немецких людей в военной форме. Соображали они плохо и с политической точки зрения опасности не представляли».

Женщину в тюрбане попросили снять головной убор и встать перед фотографом. Она замешкалась, отвернулась и начала что-то перебирать. Тогда охранник подошел к ней и сорвал тюрбан. «На голове торчком стояли коротенькие черные щетинки. Видимо, ей стало стыдно, и она заплакала».

Выдержать эту сцену было нелегко. «Я чувствовал себя подлецом, Гиммлером в квадрате», — признается Тур.

И почему вообще их держали взаперти? Да просто потому, что они по глупости вступили в «Нашунал Самлинг». «Если бы я был начальником тюрьмы, я бы их немедленно отпустил», — пишет Тур.

Постриженная наголо девушка рассказала ему, что таких, как она, стригли «лондонцы». Туру это не понравилось, «поскольку за все время до его отъезда у самих немцев и волоска на голове не тронули». Она рассказала также, что ей все это было очень обидно, потому что солдаты и пальцем не тронули девушек из богатых семей, за которыми водились и большие грешки.

Встреча с норвежскими нацистами потрясла Тура до глубины души. Он был возмущен их предательством, тем, что они пошли в услужение врагу. Он все время видел перед собой их лица. В памяти запечатлелось лицо мэра Киркенеса, этого убежденного нациста. Для Тура он стал символом всего самого злого на земле.

Эти встречи заставили его о многом задуматься. В дощатом домике перед ним предстали судьбы женщин, совершенно очевидно попавших в ловушку. Тот позор, которому их подвергли, не соответствовал их деяниям, которые объяснялись не желанием творить зло, а потребностью этих несчастных в человеческом тепле, в более хорошей жизни. Образ женщины с тюрбаном на голове как символ случайного, неосознанного пособника нацистов не шел у него из головы. Когда охранник сорвал с нее головной убор, Хейердал почувствовал себя палачом.

Тур, конечно же, был полон презрения к женщинам, жившим в дощатом домике, такого же презрения, какое он испытывал ко всему неуправляемому и безудержному в западной культуре, — на этот раз оно предстало в образе распущенных уличных девчонок. Однако, занимаясь проституцией, они вовсе не стремились стать нацистами. С политической точки зрения они были чистым листом, и поэтому он считал, что их нужно отпустить.

«Человек за бортом!» — раздался громкий крик на миноносце «Замбези». На море жуткий шторм, и дюжина глубинных бомб сорвалась с привязи, одна их них взорвалась и пробила дыру в палубе, остальные катаются вокруг и тоже могут в любой момент взорваться. В попытках как-то обезвредить бомбы, в сутолоке один из матросов упал за борт. Его товарищи видят, как он барахтается в морской пене, кричит и зовет на помощь, но спасательные шлюпки висят на шлюпбалках разбитые штормом, и нет никакой возможности спустить их на воду. Капитан не решился развернуть свое стройное и гибкое судно, в опасении, что оно может перевернуться на следующей большой волне. Сделать, к сожалению, ничего нельзя, и они видят, как матрос исчезает во мраке.

Тур пишет: «Это было ужасающее зрелище!»^{414} Но он не задумывается о сиюминутно грозящей ему самому опасности, во всяком случае, не пишет об этом Лив. Несколько раз его чуть не постигла судьба этого матроса — например, когда «Тансберг Касл» налетел на мину, а его по случайности не было на борту, или когда полковник Дал спешно отозвал его с выполнения задания в Смалфьорде, которое оказалось для его товарищей смертельным. А во время шторма все они могли исчезнуть в пучине вслед за этим матросом, если бы взорвались остальные глубинные бомбы.

Может быть, у него действительно девять жизней? Только не надо верить в это самому…

Вскоре после того, как Тур Хейердал покинул Финнмарк, Бьорн Рёрхольт получил приказ вернуться в Лондон для получения новой радиоаппаратуры^{415}. Он прилетел в Лондон через Стокгольм и попал в британскую столицу почти одновременно с Туром. Здесь они оказались в центре внимания, ибо были первыми очевидцами, которые могли доложить военным и гражданским властям о ситуации в освобожденной части Финнмарка.

В ночь на 26 января Тур написал довольно горький и язвительный рапорт, и хотя он был всего лишь фенриком, рапорт в тот же день попал на стол верховного главнокомандующего^{416}. Бьорн Рёрхольт был допущен с рассказом о своих впечатлениях к самому королю^{417}. Интерес к ситуации в Финнмарке проявили не только норвежские власти. Би-би-си также заинтересовалась сообщениями о происходящем в Норвегии.

Презрение фру Алисон Хейердал к немцам стало еще сильнее, когда они оккупировали Норвегию. Она жила по-прежнему в Рустахогде недалеко от Лиллехаммера, где с самого начала включилась в нелегальную деятельность. Ее дом, называвшийся Гранли, находился в стороне от дороги и годился в качестве укрытия для диверсантов и борцов Сопротивления. Со временем Гранли стал местом явки для людей, засылаемых из Англии для связи с местным отделением «Милорга»^{418}. Какое-то время подпольщики печатали в доме Алисон свою нелегальную газету «Йеммефронтен»^{419}. Иногда нелегальная деятельность принимала такой активный характер, что Алисон приходилось переселяться в Свиппопп, пустовавший с тех пор, как Тур и Лив уехали в Канаду.

Как-то вечером, в конце января 1945 года она услышала, что кто-то топчется на крыльце. Алисон подошла к двери.

— Не видели ли вы здесь человека с левой рукой на перевязи? — спросили снаружи.

— Видела, а в правой руке он держал корзину.

Это был пароль. Она открыла дверь, на пороге стоял «Пер». Он бывал у Алисон и раньше, и она хорошо его знала, хотя понятия не имела о том, как его звали в действительности и кем он был на самом деле. Она знала только, что он родом из Олесунна.

Будучи борцом Сопротивления, Пер постоянно перемещался, но на этот раз он остался в Гранли целых четырнадцать дней. У него был небольшой радиоприемник, с помощью которого он мог ловить «радио Лондона», как называли они передачи Би-би-си. Как-то вечером, когда Пер и Алисон сидели в наушниках перед приемником, они услышали объявление о том, что завтра «фенрик Тур Хейердал расскажет о ситуации в Финнмарке»^{420}.

Тур? По радио?

Алисон не видела своего сына уже четыре с половиной года. Пока он находился в Северной Америке, они переписывались. Но потом письма прекратились, и с тех пор она не знала, где он и что делает.

Пер собирался на следующее утро уезжать, но решил остаться еще на один день. Ведь не мог же он уехать и забрать приемник, не дав Алисон услышать сына!^{421}.

Ей было семьдесят два года, но она еще была бодра душой и телом. И все же ее руки слегка дрожали, когда следующим вечером она всовывала в ухо наушник. В последний раз она слышала голос Тура в сентябре 1939 года, когда он пришел попрощаться перед отъездом. А сегодня на календаре было 6 февраля 1945 года.

На часах 19.30, на улице перед домом Алисон совсем темно. Приемник слегка хрипит, но она слышит каждое слово. После новостей слово дали Туру Хейердалу. Его представляют как первого норвежского военного, ставшего очевидцем ситуации в опустошенном войной Финнмарке^{422}.

Алисон навострила уши. Ну конечно, это он. Тот же самый голос, не низкий и не высокий, — нет, пожалуй, все-таки слегка высокий.

«Я только что вернулся с севера. <…> Как вы знаете, сегодня наши войска взяли на себя инициативу в Финнмарке. За нами стоят русские — солидные ребята в овчинных тулупах, которые похожи скорее на мирных охотников, нежели на внушающих страх вояк… <…>»^{423}

Он говорил недолго, всего несколько минут. Но Алисон услышала его голос — он побывал в Финнмарке, а потом вернулся в Лондон! Она не поняла причины его возвращения, но это и не имело значения. Самое главное, что он жив, находится в полном порядке и участвует в борьбе! Теперь надо только, чтобы скорей окончилась война, и она снова будет вместе со всеми ними — Туром, Лив, маленьким Туром и Бамсе, которого она еще не видела.

Но грозные тучи войны над страной пока еще не развеялись, и Алисон с тяжелым сердцем выслушала рассказ Тура о бесчинствах немцев на Севере, о тактике выжженной земли, о своих соотечественниках, страдающих от голода и болезней, нехватке врачей и лекарств, нарушенном телефонном сообщении, машинах, которые не могли ездить, и лошадях, которые не могли везти поклажу, и о немецких солдатах, которые жгли овец из огнеметов.

Но даже этот рассказ был лишен некоторых деталей. Все передачи Би-би-си, будь-то для англичан или народов других стран, проходили строжайшую цензуру. В эфир не допускались сообщения, которые могли нанести урон ходу войны или ослабить боевой дух солдат, критические замечания в адрес своих вообще исключались, и Тур со своими строгими критериями истины должен был уступить. Война есть война, в том числе, для идеалистов.

Все, что он говорил, было правдой. Неправда заключалась в том, о чем умалчивалось. Поэтому Алисон не услышала ни слова о плохом обмундировании, в котором ее сын переживал зимнюю стужу. Она не узнала о холодном, полном презрения приеме, ожидавшем норвежских солдат на родине, и их разочаровании в том, что их не встречали как освободителей.

За несколько дней, проведенных в Лондоне, Тур выступил по радио девять раз — с сообщениями или интервью. Он приходил с заранее написанным текстом, а если передача имела форму интервью, то вопросы и ответы также были записаны заранее. В передачах на Францию, Германию, Великобританию и США он жонглировал иностранными словами на французском, немецком и английском языках. И хотя Тур стал частью «лондонской» пропагандистской машины, которая ему быстро осточертела, он все же испытывал удовольствие от ажиотажа и внимания к собственной персоне. Так, он с энтузиазмом пишет Лив, что «его имя неоднократно повторяется, упоминаются его книги, путешествия на острова в Тихом океане, членство в „Международном клубе путешественников“» и многое другое. Би-би-си даже отважилась упомянуть, что «немало слушателей уже меня знают»^{424}. Конечно, обстоятельства были специфические, но все же имя Тура Хейердала впервые прозвучало в мировом масштабе.

Радиосигналы Би-би-си были сильными, и при нормальных условиях голос Тура вполне могли услышать — при условии, что у них были радиоприемники, — и Лив, находящаяся недалеко от Нью-Йорка, и Алисон в Лиллехаммере. Но на это он мог только надеяться. Это было, в общем, не так уж и важно, поскольку он все равно узнать этого не мог, а если и узнал бы, то не скоро. Почта работала нерегулярно, последнее письмо от Лив он получил в октябре. Он надеялся, что в Лондоне его ждет куча писем, но надежда не оправдалась. Эти письма переслали ему в Финнмарк, так что он разминулся с ними по дороге.

Пребывание в Финнмарке дало Хейердалу много пищи для размышлений. Он многое пережил и многое успел сделать. Несмотря на нехватку радиооборудования, плохие спальные мешки и промерзшие сапоги, он почувствовал впервые с тех пор, как надел униформу, что занимается чем-то полезным, что теория превращается в практику. Но в Лондоне все вернулось на круги своя. Интерес Би-би-си к нему постепенно угас, и Туру вновь пришлось обивать пороги военных учреждений. Правда, теперь к нему прислушиваются и реагируют на его слова с пониманием; тем не менее, он нуждается в поддержке. Проведя несколько недель в английской столице, он вновь пишет Лив о своей преданности:

«Я не знаю, осознаешь ли ты, как мне важно знать, что у меня есть ты, что ты моя и что мы вместе. Ты и дети поддерживаете меня всегда и повсюду, иначе жизнь стала бы бессмысленной, и я наверняка попал бы в ловушку, как случается со многими в одиночестве»^{425}.

Он со страхом спрашивает, что может сделать с ними долгая разлука. Узнают ли они друг друга? Иногда он чувствует угрызения совести: «Мне кажется, что со мной будет легче иметь дело, чем в последние годы, когда я был в подавленном состоянии».

Он идет дальше и глубже и пытается объяснить: «После нашего возвращения с островов Тихого океана, мне часто казалось, что я хожу в оковах и ничего не могу добиться».

Лив написала Алисон перед тем, как они с Туром собирались отплыть из Норвегии в Ванкувер на пароходе «Авраам Линкольн»: «Я хочу, чтобы ты поняла меня правильно; я вовсе не говорю, что я несчастна в браке, напротив, я счастлива. Но последний год был таким трудным. Дорогая мама, я так рада, что нас ожидает что-то новое и Тур снова сможет почувствовать себя молодым и счастливым».

Неужели поражение Тура на Фату-Хиве было сильнее, чем он думал?

Он отправился на острова в Тихом океане, чтобы стать свободным, однако озабоченность Лив и его собственные слова об оковах свидетельствуют о том, что по возвращении домой он чувствовал себя как птица в клетке. Но это было давно, а сейчас многое изменилось:

«Я почему-то чувствую, что стал опять гораздо свободнее. Может быть, потому, что очень большая часть нашего мира сидит в оковах, не знаю. Но я чувствую гораздо большую уверенность в своих силах и решимость, я больше не стыжусь того, что ничего толкового не сделал».

Когда Тур отправился на Фату-Хиву, он едва ли понимал, что его там ждет. Он вырос в защищенной и избалованной атмосфере и всегда видел перед собой только открытый путь без преград. На Фату-Хиве он обнаружил, что действительность не соответствует его представлениям о ней, и вернулся домой несколько обескураженным. Затем последовало время тяжких испытаний — поиски работы в Ванкувере, труд в тяжелых условия на заводе в Трейле, не говоря уже о безнадежной борьбе с военными ветряными мельницами в британских средневековых замках.

Тур вступил в жизнь, полный романтической отваги и решимости. Когда у него ничего не получилось, он никак не мог понять, в чем дело, ибо воспринимал препятствия как проявление несправедливости. Лив вспоминала, что он стал неуправляемым, а порой таким капризным, что с ним невозможно было находиться под одной крышей. Он пришел в уныние, пал духом и пребывал в таком состоянии и в Свиппоппе, и в Трейле, и в Балтиморе, пока «чаша не переполнилась» и он после долгих раздумий не отправился на войну. Затем трудности, по-видимому, закалили его, ибо он научился добиваться своего, шаг за шагом преодолевая сопротивление, постепенно сбрасывая связывающие его оковы, а не бросаясь на полном скаку в атаку. Он, наконец, решился признаться себе самому в том, что он не верил в собственные силы. Теперь же вера в себя вернулась к нему, и он смог пообещать Лив, что сделает все возможное, чтобы с ним было легче общаться.

Именно благодаря этой вновь обретенной вере в собственные силы Тур смог избавиться еще от одной важной проблемы. «Терзания вокруг написания докторской диссертации, которой ждет от меня вся семья, рассеялись как пыль», — пишет он Лив спустя несколько недель^{426}.

Если верить Туру на слово, то ему удалось выйти из ситуации постоянного ожидания, которую он на протяжении нескольких лет создавал вокруг своей все откладываемой докторской диссертацией, которая должна была стать прорывом в будущее. Он работал над рукописью диссертации днем и ночью с тех пор, как вернулся с Фату-Хивы, и до отъезда в Балтимор. Война вынудила его отказаться от этой затеи, и поэтому военные будни, в которые он постепенно втягивался, ощущались особенно бессмысленными. Но диссертация потеряла для него первостепенное значение. И сейчас, когда ему, наконец, удалось преодолеть состояние фрустрации, он почувствовал, что ему будет легче выполнить обещание, данное Лив. Она жаловалась на то, что Тур слишком мало внимания уделяет семье и детям, а это объяснялось тем, что он все время сидел и писал.

Но если он избавился от терзаний, то нет оснований полагать, что ему также удалось избавиться от амбиций. Правда, в письме он признается, что «мои домашние знают, что я, во всяком случае, в жизни не пропаду». В конце войны Тур с нетерпением ждет не только встречи с Лив и детьми, но и возобновления научной работы. Гипотеза о происхождении полинезийцев не дает ему покоя.

В марте, после пятимесячного перерыва, он наконец получает письмо от Лив. Гитлера загнали в угол, и мирная жизнь вот-вот наступит. Тур чувствует себя на коне и в ответном письме просит Лив подождать еще немного — мечты о докторской степени, оказывается, не забыты: «Я часто думаю о том, что это длительное безутешное ожидание может повлиять на тебя. Не поддавайся и не падай духом. Изучай все, что только можно про индейцев и про жителей Океании, а также все, что, возможно, пригодится нам в работе, за которую мы примемся, когда вновь будем вместе»^{427}.

Теперь он больше всего интересуется детьми. В письмо Лив вложила фотографии маленького Тура и Бамсе, и это вдохновили Хейердала на лекцию о воспитании детей. «Мне совсем не нравятся фотографии, на которых Тур и Бамсе лежат за ящиками и стреляют из ружья. Я думаю, что совсем необязательно сеять подобные семена в детских душах. Они не должны привыкать к тому, что война — это героический подвиг, что это весело или здорово. В таком духе воспитывают своих детей немцы, и хотя дети пока еще ничего не понимают, в их душе тлеют эти идеи. <…> Окажи мне любезность, Лив, и держи детей подальше от этого, как в жизни, так и в игре».

Тур считает, что вместо этого дети должны узнавать как можно больше о животных, жизни на свежем воздухе и замечательных явлениях природы. На простых примерах они должны узнать, как возник мир, и вместе с примитивными народами «верить в то, что Бог — удивительно добрый старый человек», ибо эта мысль ближе к истине, чем «запутанный бред больного воображения, сочиняемый нами, взрослыми».

Во время пребывания в Лондоне Бьорн Рёрхольт повторно получил задание восстановить с Финнмарком устойчивую связь. Тур Хейердал был назначен его заместителем. На этот раз они отправлялись не с конвоем, а самолетом через Стокгольм, где следовало провести большую подготовительную работу. В то время как Рёрхольт отвечал за техническое обеспечение, Хейердалу было поручено найти и обучить персонал.

В одной из казарм в Аксвалле, неподалеку от шведской столицы, он получил под командование группу из сорока человек, составлявших силы норвежской полиции в Швеции. В армии группа была известна под номером 550; среди прочих в нее входили телеграфисты и дешифровщики, что несколько облегчало решение задачи, поставленной перед Хейердалом. Он должен был обучить своих подчиненных радиотехнике и подтянуть их физическую подготовку, а затем отобрать из них наиболее подходящих для отправки в Финнмарк.

Ситуация была новой для Тура. До этого он всегда был в подчиненном положении. Сейчас, впервые в жизни ему предстояло стать руководителем.

Как-то утром, во время построения, фенрик Хейердал зачитал имена шестнадцати человек. Одного из них звали Йенс Вессель Берг. Он был из Драммена и до войны работал радистом у одного инженера. Во время оккупации Берг принимал участие в нелегальной работе, и на его след напало гестапо. Но ему удалось бежать, и он очутился в Швеции. Здесь он некоторое время зарабатывал себе на жизнь, работая лесорубом и батраком, а затем попал в отряд полиции.

«Тур Хейердал стоял перед нами в английской офицерской форме и, как я помню, выглядел весьма таинственно, — рассказывал Вессель Берг автору этой книги. — Он спросил нас, умеем ли мы ходить на лыжах, ночевать под открытым небом и существовать в примитивных условиях. Я ответил утвердительно. Он сообщил, что речь идет о выполнении задания в Норвегии, но не сказал, где конкретно. Дело было добровольное, нам никто не приказывал. Я вызвался добровольцем, и меня сразу же обязали хранить служебную тайну».

Отобранных шестнадцать человек изолировали от остальных и поместили в отдельный барак^{428}. Все они прошли пятимесячный курс обучения радиосвязи. Правда, Тур начал с того, что заставил радистов делать пробежки.

«Он также принялся учить нас работать с рациями, — вспоминает Вессель Берг. — Но оказалось, что мы разбираемся в этом лучше него. Когда мы увидели, каким образом он радирует, мы поняли, что в Канаде этому обучают хуже, чем у нас. Нас же обучали норвежские инструктора морского училища».

На одной из книжных полок маленькой библиотеки в их казарме Вессель Берг нашел книжку «В поисках рая». Он снял ее с полки и показал Хейердалу, который в ответ рассмеялся и заметил, что «даже здесь ему нет покоя». Тур рассказал Бергу о путешествии к островам в Тихом океане, и после этого отношения между ними стали более тесными.

В один из мартовских дней они получили приказ взять с собой все личные вещи и отправиться в Стокгольм. Там каждому выдали форму норвежской полиции, они заняли места в специальном железнодорожном вагоне и поехали на север, по-прежнему не зная, куда держат путь. По прибытии их расквартировали в лагере недалеко от Лулео на берегу Ботнического залива. В ожидании продолжения путешествия Хейердал проводил с ними теоретические занятия по парашютной подготовке. Кроме того, поскольку наученный горьким опытом Тур помнил, что в Финнмарке не хватает ни жилья, ни даже палаток, он учил своих подчиненных искусству, которому сам научился у своего друга Ула Бьорнеби, — строить из льда иглу.

Тур нес полную ответственность за свое подразделение. Он был руководителем и организатором всей работы. Ему пришлось даже заняться делом, которое он, еще будучи в Шотландии, считал самым отвратительным, а именно: цензурой исходящих писем своих подопечных.

Снежные хижины. Тур научился строить иглу у Улы Бьорнеби и часто их использовал во время ночлега в горах. Теперь он учит этому солдат в Финнмарке

Он полон уверенности в собственных силах: «Мне не у кого просить совета, но и потребности в этом нет»^{429}. Однако ему требуется помощник, правая рука, и он производит Весселя Берга в сержанты.

В том же письме Тур хвастается своим взводом, который в основном состоит из «приятных норвежских парней»^{430}. Одновременно он дает характеристику себе как руководителю: «Все они чертовски славные ребята, и отношения у меня с ними отличные; все это замечают. <…> Ребята демонстрируют такую отличную дисциплину, что дух захватывает даже у меня, старого солдата, перемывшего столько лестниц. Когда я приезжаю на машине, то шесть-восемь человек подбегают, открывают дверь и несут всё, что я привез, а народ на улице стоит, раскрыв рот, удивляясь такой расторопности. <…> А если мне нужно поручить кому-либо грязную работу, например, мытье туалета или ночное дежурство в собачий холод, то никто не корчит недовольных рож».

Он приводит еще одно объяснение хорошему отношению солдат: «Я тоже делаю все возможное, чтобы помочь ребятам, ведь у меня за плечами долгое время службы рядовым, и ребята это понимают»^{431}.

Он использует также и другое средство — предоставляет своим солдатам множество увольнительных и бесплатный транспорт в Лулео, «где они, очевидно, здорово резвятся по вечерам»^{432}. И Тур, возможно, прекрасно знает, как именно они там веселятся. «Он был очень симпатичным парнем, — говорит Вессель Берг. — Я помню, что девчонки с ума по нему сходили».

Еще один человек, помнящий Тура в то время — Алекс Добровен. Родом из России, Добровен в конце 20-х годов оказался беженцем в Норвегии. В Лулео он служил переводчиком и не входил в подразделение Хейердала. Но он целый месяц жил по соседству с Туром. Хейердал произвел на него впечатление очень немногословного человека, почти скучного. И поэтому было непонятно, как ему удавалось очаровать столько дам^{433}.

Но вот, наконец, приехал капитан Бьорн Рёрхольт с новым оборудованием. Он тут же вошел в роль начальника, и взвод связи стал готовиться к отправке. Однако с приездом Рёрхольта среди солдат, по словам Весселя Берга, возникло беспокойство. Рёрхольт хорошо знал свое дело, но уж очень любил покрасоваться. Как руководитель, он являл собой полную противоположность скромному Туру Хейердалу. Они оба были целеустремленными и знали, чего хотели. Однако, по мнению Весселя, успех имел именно стиль руководства Хейердала^{434}. Тем не менее, Бьорн и Тур по-прежнему хорошо сотрудничали и надолго сохранили дружбу, связавшую их во времена Норвежской бригады.

Единственное, в чем можно было упрекнуть Хейердала, по мнению Весселя, так это в упрямстве. Как-то раз, когда Тур поехал в город за новым оборудованием, он взял с собой в качестве консультанта своего новоиспеченного сержанта. В магазине Вессель Берг предложил купить лыжную мазь. Хейердал не соглашался. Сержант настаивал на покупке хотя бы одной баночки мази для мокрого снега. Но Тур не счел нужным этого сделать, в чем впоследствии раскаялся^{435}. Когда они в начале апреля оказались в Финнмарке, снег как раз начал подтаивать, и ходить на лыжах было сущим мучением.

Взвод был доставлен на самолете в Киркенес, где солдаты получили различные задания и направились в места своего назначения вглубь страны или вдоль побережья^{436}. Тура Хейердала разместили в разрушенном Вадсё, где он в краткие сроки должен был обучить местных добровольцев солдатскому ремеслу^{437}.

Апрель закончился, начался май. Тур учился и сам учил военному делу уже три года, но так и не побывал на фронте. Он не раз просил полковника Дала направить его поближе к фронту, и тот наконец согласился^{438}. Тур получил приказ отправиться в Скуганварре, раположенный между Лаксеельвом и Карашоком, где норвежцы устроили главную в Финнмарке радиостанцию, которой командовал младший лейтенант Бейер-Андерсен^{439}, тот самый солдат, что когда-то попал в тюрьму из-за отказа группы «Р» прислуживать в офицерской столовой. На этой радиостанции находились Вессель Берг и еще три человека из группы Хейердала.

В долине Финнмарксвидда. Со временем Туру поручили ответственное дело — прокладку каналов связи в Финнмарке и сообщение с норвежским правительством в Лондоне

На плоскогорье таял снег, и немцы везде расставили мины. Поэтому в западном направлении лучше всего было двигаться морским путем, хотя это тоже было небезопасно. Немецкие военно-морские суда сторожили море вдоль побережья и, несмотря на общее наступление союзников, по-прежнему представляли собой серьезную угрозу.

Туру и его отряду в двадцать человек предоставили небольшую шхуну. Среди членов отряда оказался фенрик Торстейн Петтерсен — тот самый человек, с которым он в прошлый приезд в Финнмарк познакомился в Вадсё, но так и не успел как следует поговорить. Теперь они могли разговаривать сколько угодно. Торстейн оказался весьма крутым парнем; родом он был из Двергаберга на острове Андёйя. Он обладал редкостным талантом рассказчика и своими удивительными историями мог часами держать в напряжении слушателей. Однако самую интересную историю — о своем собственном вкладе в ход войны — он рассказывать пока права не имел.

Шхуна обогнула полуостров Варангер. В Ботсфьюре к ним присоединилась еще одна шхуна, на борту которой находился младший лейтенант Рольф Стабелл, старый товарищ Тура, переживший взрыв на «Тансберг Касл». Они договорились поддерживать регулярный контакт по радио, и обе шхуны взяли курс на Хопсейд на западном берегу Тана-фьорда.

Пока они плыли по фьорду, у Тура вдруг возникло чувство, что они попали в ловушку. Он решил повернуть назад и дал указание по радио Стабеллу, чтобы его группа обогнула мыс Нордкин и вошла в Порсангер-фьорд.

Той же ночью, с 5 на 6 мая, немецкие подводные лодки вошли в Тана-фьорд и причалили к берегу возле Хопсейда. Морские пехотинцы сошли на берег и начали разрушать и поджигать все подряд. Они взяли в плен шестерых мирных жителей и хладнокровно расстреляли их. В это время шхуна Тура спокойно следовала вдоль восточного побережья Порсангер-фьорда.

Каким образом Тур Хейердал почуял опасность, он и сам не знает. Но позднее ему пришла в голову мысль, что, возможно, он сам был виноват в появлении немецких подлодок. С немецких наблюдательных пунктов, вероятно, увидели шхуны и доложили о них прежде, чем шхуны сменили курс и поплыли дальше на запад^{440}.

Однако немецкий капитан-лейтенант, руководящий этой операцией, охотился вовсе не за двумя рыбацкими шхунами. Он получил из Германии задание высадиться в Хопсейде, разрушить все, что представляло ценность для ведения боевых действий, а в случае сопротивления безжалостно его подавить. Но расстрел шестерых пленных был простым убийством, тяжким военным преступлением. После войны норвежские власти выдвинули обвинение против капитан-лейтенанта, однако ни он, ни кто-либо другой не были осуждены^{441}.

Поздним вечером 7 мая группа Тура сошла на берег в Хамнбукте, небольшом поселке в глубине Порсангер-фьорда. В этих местах уже наступил полярный день, и было светло круглые сутки.

Они расположились лагерем у саамов, у которых в этот вечер был праздник и на столах стояли крепкие напитки. Оказывается, до них дошла весть о капитуляции немцев в Дании. Тур сел за радиоприемник и установил связь с Бьорном Рёрхольтом, который к этому времени уже вернулся в Швецию. Тот подтвердил, что саамы не ошиблись.

Тем не менее, Тур призвал своих людей проявлять бдительность. Еще не было известно, что немцы намереваются предпринять в Норвегии — продолжать борьбу или тоже сдаваться. Однако на следующий день горнист протрубил прекращение огня — немцы прекратили сопротивление и в Норвегии. Таким образом, Тур Хейердал попал на фронт в день окончания войны.

Они раздобыли лошадь и отправились по долине к Скуганварре. Однако если в это время в Осло на улице Карла Юхана раздавались победные кличи и люди плясали от радости, то Туру с товарищами было не до веселья — им приходилось все время смотреть под ноги. Немецкие минные ловушки продолжали свою страшную службу, и впоследствии дня не проходило, чтобы кого-то не убивало или калечило.

Тринадцатого мая 1945 года Тур написал: «Милая Лив! Прежде всего, поздравляю с окончанием войны и освобождением Норвегии! Я сейчас сидел и слушал по радио торжественное вступление кронпринца в Осло. Все что там происходит, кажется совершенно невероятным нам — тем, кто находится сейчас в этих диких местах. Гитлер, Муссолини и Геббельс мертвы, Геринг, Гиммлер и Квислинг арестованы, парашютно-десантные войска проходят торжественным маршем через Осло, а кронпринц вернулся во дворец!»^{442}

Тур написал также своей матери в Лиллехаммер и поздравил ее с «победой над гитлеровским господством». Он пишет, что восхищается ее «героическим поведением во время войны»: «Я конечно и не ожидал от тебя ничего другого, я ведь знаю, как ты ненавидишь немцев»^{443}.

Пока еще Тур не может вернуться домой в свой «маленький дворец» Свиппопп. Он по-прежнему на военной службе, и перед связистами стоят важные задачи. Но все же какой-то праздник они могут себе позволить, и ему приходит в голову сумасшедшая идея. Через пару дней наступит 17 мая[29] — а что, если сделать сюрприз и предложить своим товарищам нечто иное, чем изрядно надоевший всем гороховый суп и жестяные тарелки с русским хлебом?

Он попросил своего начальника откомандировать его в Швецию и с нетерпением готовился к поездке. Когда он подходил к самолету, два человека подорвались на мине в ста метрах от места, где он находился. Тур, еще один офицер и санитары во весь опор побежали через поле с носилками. У одного раненого осколки попали в глаза, другой был в таком жутком виде, что на нем пришлось разрезать одежду. Они соблазнились бутылкой, стоявшей на куче мусора, и не заметили провод, который шел к пороховому заряду, спрятанному внутри неё. Положив раненых на носилки, они осторожно вернулись по собственным следам. Тур сел в самолет, не успев даже отмыть руки от крови. В тот же вечер он сидел в Лулео за столом, ломящимся от яств, и смотрел, как официант разливает шампанское.

Времени было в обрез, следующий день был уже 17 мая. Тур встал рано и сразу же приступил к действию. С помощью «всемирно известного летчика»^{444} он достал всё, что хотел. Вечером того же дня он приземлился в Скуганварре, и под бурные аплодисменты из самолета были выгружены 500 бутылок пива, 350 свежих яиц и несколько тысяч плиток шоколада, а вдобавок ко всему этому богатству — пирожные с настоящим кремом^{445}.

Для Тура настоящим праздником была бы, конечно, возможность поехать в Осло и встретить там Лив с детьми. Но из письма Лив он понял, что придется еще подождать, прежде чем она с детьми сможет вернуться в Норвегию. Тур подал в Главное командование сухопутных войск прошение о демобилизации, мотивируя свою просьбу тем, что не успел закончить учебу. Однако он сразу же получил отказ, поскольку было признано, что фенрик Хейердал совершенно незаменим в Финнмарке^{446}. Таким образом, ему пришлось примириться с тем, что придется подождать, прежде чем он снова сможет увидеть семью и вернуться к вопросу о происхождении полинезийцев.

Во время пребывания в Финнмарке Тур много общался с здешним коренным народом — саамами. Вессель Берг, который очень хотел изучать этнографию, спросил его как-то, интересуется ли он как антрополог, саамами. Ответ был отрицательным. В научном смысле саамы не интересовали Хейердала^{447}.

К концу лета военная жизнь всерьез стала действовать Туру на нервы. Война закончилась, и он уже не видел смысла в том, что ему приходится делать. Когда ему отказали в демобилизации, он добился четырнадцатидневного отпуска и через Стокгольм прилетел в Осло. К этому времени он уже получил звание лейтенанта, и с двумя звездочками на лацкане предстал перед главным командованием. Прямо здесь он написал новое прошение о демобилизации, которое попало на стол к лейтенанту Кнуту Хаугланду, назначенному после войны адъютантом генерального инспектора войск связи Рольфа Палмстрёма. Хаугланд дал рекомендацию удовлетворить просьбу. Палмстрём последовал его совету, и приказ о демобилизации был подписан^{448}.

Тур Хейердал щелкнул каблуками, в последний раз отдавая честь вышестоящему начальнику, — и для него началась мирная жизнь. Однако его радость была омрачена тем, что Лив и мальчики по-прежнему оставались в США. Они ожидали, пока появится возможность сесть на борт одного из пароходов Томаса Ульсена, чтобы отправиться домой. Но если в Европе Гитлер уже потерпел поражение, то на тихоокеанском фронте войска японского императора Хирохито еще удерживали позиции. Только 14 августа на первых страницах американских газет появилось сообщение о том, что война окончена и для американцев. Вскоре после этого Лив с сыновьями отправилась в Филадельфию, где они сели на теплоход «Лауриц Свенсон». Наконец, в начале сентября, незадолго до дней рождения мальчиков, вся семья снова была в сборе в домике неподалеку от Лиллехаммера.

Начался новый период жизни.

У дедушки. В гостях у отца Тура в Ларвике

Листва сияла всеми цветами осени. Вскоре лужи и озерца затянуло ледяной корочкой, и пошел снег. Дети играли возле дома, а Тур сидел в сарае и писал. Лив в доме наводила порядок, расставляла по местам книги, стирала белье и угощала Алисон, когда та приходила в гости. Все как будто было по-старому, в точности как шесть лет назад, когда они собирались отправиться в Канаду.

И рукопись Тура была та же, разве что стала толще. Но чем больше он писал, тем сильнее становилась его уверенность в том, что люди когда-то плавали на бальзовых плотах из Южной Америки в Полинезию. Он все больше убеждался в том, что полинезийцы, проделав длительное путешествие с юго-восточной окраины Азии, пробыли долгое время на северо-американском континенте, прежде чем нашли дорогу к своим островам. На Фату-Хиве он нашел решение задачи с Колумбовым яйцом^{449}, и оставалось только представить его специалистам с надлежащим обоснованием.

Тур был разочарован тем, что не сумел убедить ученых из международного Клуба исследователей, например, Герберта Спиндена. А то, что Маргарет Мид сказала решительное «нет» его теории о северо-западных индейцах — это просто очередное невезение. Он утешал себя тем, что они не знают всех его аргументов. Стоит ему только приехать в США со своей рукописью, которая, как ему казалось, переполнена доказательствами, они не только прислушаются к тому, что он говорит, но и поймут, что его материалы произведут революцию в социальной антропологии^{450}. И тогда состоится его карьера ученого — он получит и научное признание, и средства для достойной жизни.

В конце весны 1946 года рукопись была готова. Тур связался с судоходной компанией «Фред Ульсен», чтобы заказать каюту на теплоходе, который поплывут через Атлантический океан.

Для Лив его решение отправиться в США не стало неожиданностью — Нью-Йорк был центром исследований цивилизаций Тихого океана, и Тур, конечно же, хотел продемонстрировать там результат многолетнего труда, иначе вся его работа могла оказаться напрасной. Лив поддерживала мужа, но уже не так рьяно, как раньше. Ей вовсе не хотелось после долгой разлуки снова остаться одной с детьми. К тому же Тур время от времени заводил разговоры о путешествии на плоту, и хотя они казались Лив далекими от реальности, становилось ясно, что проекту не видно конца. Война и долгая разлука привели к тому, что между супругами возникла какая-то неопределенность. Все было не так, как прежде, и когда Тур собрался в путь, отношения между ними не улучшились.

Когда война окончилась, и они снова оказались вместе, Лив исполнилось двадцать девять лет, а Туру скоро должен был исполниться тридцать один. Они были молоды, и их по-прежнему объединяли взаимная любовь и жажда новой, насыщенной событиями жизни. Все это нашло отражение в переписке. Однако вскоре после долгожданной встречи они поняли, что совместная жизнь не ладится.

Пока шла война, они не просто жили врозь, но находились в различной среде и в разных условиях. Если Тур подчинялся строгой солдатской дисциплине, то Лив жила как гостья в роскошном особняке. Если Тур терпел лишения и унижения и страдал от бесцельности существования, то Лив пользовалась уважением и вела жизнь, насыщенную событиями.

Раньше Тур все время подчеркивал, как они с Лив похожи, как одинаково они думают, чувствуют, смотрят на жизнь и ощущают ее смысл. Именно благодаря схожести характеров они смогли вместе отправиться на Фату-Хиву. Когда же Лив вернулась из США, Тур с ужасом заметил, как сильно она изменилась. Сам Тур изменился мало, но теперь многие его качества, которые Лив раньше нравились, начали ее раздражать.

Первая перемена заключалась в том, что она начала курить. Тур не мог и не хотел с этим мириться. Против курения восставала его природолюбивая душа: курить вредно для здоровья и поэтому глупо. Кроме того, он считал, что курение — признак современного упадка морали и связано со слабостью характера^{451}. В письмах из Шотландии Тур спрашивал жену, не начала ли она курить, но Лив делала вид, что не замечает вопроса, — она знала, как он будет реагировать. А когда он наконец получил ответ, то воспринял это как предательство.

Еще хуже было то, что у них появились разногласия во взглядах на войну, и это отражало зарождающиеся различия в мировоззрении. Для Тура солдат по-прежнему был антигероем, символом отвергаемого им мира. Для Лив после войны солдат стал героем, символом чего-то очень важного^{452}.

Тур видел войну вблизи. Западные державы выиграли ее, и он гордился тем, что внес в это свою лепту. Однако он был уверен в том, что союзники победили не благодаря умелому ведению боевых действий, а потому что немцы воевали еще хуже^{453}. С точки зрения Тура, победа не решила главную проблему: общество как было, так и осталось больным, — убийство многих миллионов человек не сделало его здоровее.

Лив не сталкивалась с ужасами войны, она жила в стране, где солдата превратили в идола, а оружие — в часть национальной души. По мнению Тура, она идеализировала солдат именно потому, что никогда не видела настоящей войны^{454}.

И если война сделала Тура еще большим антимилитаристом, чем раньше, то Лив двигалась в противоположную сторону. Поэтому война для них превратилась, к обоюдному изумлению, в трудную тему для разговора.

Вновь возникал вопрос — на что они будут жить? Мать двоих детей, Лив больше чем когда-либо ранее хотела быть уверенной в завтрашнем дне — ей надоело жить в постоянном напряжении. Во время войны вышли новое издание книги Тура о Фату-Хиве и ее перевод на датский язык. Таким образом, по возвращении домой их ждали кое-какие деньги. Кроме того, Тур получил от отца из Ларвика ценные бумаги в счет будущего наследства. А что дальше?

После возвращения домой в Норвегию семья отпраздновала дни рождения маленького Тура и малыша Бамсе — им исполнилось семь и пять лет. Они и раньше были озорниками, а сейчас требовали усиленного внимания. Но поскольку рукопись стояла как стена между Туром и мальчишками, все родительские обязанности легли на Лив. В силу необходимости она больше занималась сыновьями, чем Туром, и уже не успевала перепечатывать на машинке то, что он писал от руки^{455}. У Тура же возникло впечатление, что Лив уже не разделяет его идей. Противоречия накапливались, и понемногу чувства, которые они испытывали друг к другу, начали осла бевать. К весне Тур почувствовал, что Лив охладела к нему^{456}. Новый медовый месяц, которого он так ждал, не наступил.

Братья. Тур-младший и Бамсе отметили по прибытию в Норвегию седьмой и пятый дни рождения

Однако вместо того, чтобы заметить «бревно» в собственном глазу, он стал сваливать вину на свою мать.

«Она имела на Лив огромное влияние, <…> и Лив испытывала к ней огромное уважение. <…> Так что когда мы с Лив расходились во мнениях насчет воспитания детей, она всегда слушалась мою мать. А я чувствовал себя униженным. <…> Под влиянием матери они объединялись… <…> и относились ко мне как к мальчишке, а не как к отцу сыновей»^{457}.

Ему вспомнились детские обиды. Как отец тайком прокрадывался к его кровати и они вместе читали «Отче наш», а мать приходила и разрушала их идиллию, недовольно спрашивая отца, чему это он учит ребенка. Тур помнил теплоту и радость, возникавшую во время этой молитвы, и с некоторых пор стал приходить перед сном к маленькому Туру и Бамсе, чтобы прочитать молитву^{458} в надежде на то, что они почувствуют такое же тепло. Лив это не нравилось. Она считала, что вопрос веры мальчики должны решить для себя сами^{459}.

Тур не был ревностным христианином, но все же он был шокирован, когда в один прекрасный день выяснилось, что Лив во время пребывания в США стала атеисткой^{460}. Он не верил в церковь, но признавал существование во вселенной некоей духовной силы, причем силы доброжелательной. Лив решила быть последовательной и официально вышла из государственной церкви[30] ^{461}. Туру подобное в голову не приходило, хотя в конфликт со священниками и церковью он вступил очень давно — еще когда подростком готовился к конфирмации.

Причины изменения взглядов Лив, возможно, следует искать в атмосфере, царившей в доме судовладельца Ульсена. Супруги Генриетте и Томас Ульсен придерживались христианских заповедей, но особой религиозностью не отличались. По воскресеньям их не видели в церкви, а если в доме заходил разговор о христианстве, то только потому что судовладелец ненавидел иезуитов и любил порассуждать о зле, которое они натворили на протяжении истории^{462}. А, может быть, на Лив оказал влияние американский материализм: ведь она всегда была рационально мыслящим человеком.

В марте 1946 года, когда они вместе пробыли дома уже полгода, к ним приехал в гости Арнольд Якоби, друг детства Тура. Он пробыл в Рустахогде целую неделю, и вечерами они с Туром сидели у камина и разговаривали; в эти дни Тур как раз заканчивал работу над рукописью. В своей книге о Туре Хейердале Якоби описал свои впечатления от этих встреч:

«Война наложила свой отпечаток на всех нас — Лив это коснулось меньше, но все же ощутимо. Годы испытаний забрали у нее часть кипучей, бьющей через край энергии и взамен дали ей зрелость и самостоятельность. Тур все еще оставался культурным дикарем, сохранившим юношеское обаяние, но утратившим последние остатки неуверенности. Какая-то особая динамичность, которая раньше проявлялась лишь изредка, стала его основной чертой»^{463}.

С появившимся у Лив стремлением к самостоятельности ее супруг никак не мог примириться. На Фату-Хиве и в Белла-Куле Тур считал себя образцовым главой семейства^{464}. Сейчас он уже не мог играть эту роль. Лив больше не хотела уступать ему просто так, и это раздражало его.

То, что Лив находилась под влиянием своей сильной по характеру свекрови, не подлежит сомнению. Однако утверждать, что она стала жертвой стремления Алисон к господству над окружающими, по меньшей мере странно.

В последние три года войны Лив в отсутствие Тура вынуждена была сама принимать решения, касающиеся ее самой и жизни ее детей. Кое-что из того, что она делала, шло наперекор ценностям, которых придерживался Тур. Когда Лив возвратилась домой, она продолжала действовать в том же духе, оставив за собой право иметь собственное мнение по вопросам политики и религии.

Лив была доброжелательным, общительным человеком; эти качества особенно проявились в гостеприимной атмосфере американского дома Ульсенов. Однако она много болела и порой ее тяготила зависимость от своих благодетелей. Она предпочитала справляться с трудностями сама и действовала по возможности самостоятельно. Трудности закалили Лив, и по возвращении в Норвегию она была уже совсем другим человеком — мужественным и независимым в суждениях. Когда-то она стремилась угождать Туру, чтобы сделать его счастливым. Желание видеть мужа счастливым не исчезло, но угождать ему она больше не хотела.

«Отец чувствовал новую роль матери. А ему была нужна женщина, над которой он мог бы главенствовать. Ему было трудно признать, что во время войны мать справилась с трудностями без него, — сказал Тур Хейердал-младший в беседе с автором этих строк. — Отцу был нужен молниеотвод, и он частенько обвинял ее в вещах, в которых она совсем не была виновата. Мать не могла с этим примириться. Она охладела к нему — после всей его ругани она уже не могла быть нежной и заботливой».

И если Тура раздражало стремление Лив к самостоятельности, то ей не нравилась его неугомонность, подмеченная Арнольдом Якоби и ставшая основной чертой его характера. Она по-прежнему восхищалась его энергией и силой воли. Но если раньше она позволяла ему тратить все силы на себя самого, то сейчас считала, что пора подумать и о других. Он не видел детей со времени «Малой Норвегии», но в Лиллехаммере он тоже почти не общался с ними — разве что во время вечерней молитвы или по воскресеньям, когда отдыхал от работы.

Как только на березках в Рустахогде появилась первая листва, Тур сунул готовую рукопись в чемодан и попрощался с Алисон, Лив и сыновьями. Через десять месяцев после воссоединения, в мае 1946 года, нетерпение погнало его за порог дома. По словам Лив, Тур воспринял войну как «личное оскорбление, как задержку в работе»^{465}, не говоря уже о том, что он называл ее абсолютной глупостью. Потерянное время надо было восполнить, и единственную возможность для этого он видел в том, чтобы вернуться в США и начать с того места, где остановился. Он считал, что годы, проведенные в военной форме, пропали зря.

Назад, к природе. После шести лет в США и Канаде было приятно вернуться домой в Рустахогде под Лиллехаммером

Однако попасть в США оказалось не так-то просто. Американские иммиграционные власти ввели правило, согласно которому от иностранцев, приезжающих в страну, требовалась справка о том, что они добропорядочные граждане. Когда Тур связался с генерал-инспектором войск связи, выяснилось, что получение справки требует времени. Тем не менее лейтенант Кнут Хаугланд и его начальник Рольф Палмстрём приложили старания, чтобы справка была готова в срок. В «должностной характеристике», датированной 9 мая 1946 года, указывалось, что все отзывы о Туре Хейердале «отличные». В свидетельстве о военной службе генерал-инспектор особо подчеркнул его административные и организаторские способности. Ни в одном из документов не упоминалось об осуждении на шестьдесят дней условного тюремного заключения за отказ выполнить приказ.

Туру не составило труда упросить Томаса Ульсена предоставить место на одном из теплоходов компании. Ульсен по-прежнему восторгался его работой. Во время совместного горного похода осенью 1945 года они много говорили о теории Хейердала. Тур даже завел разговор о возможной экспедиции на плоту. Возможно, он надеялся на то, что судовладелец пообещает ему поддержку. Однако ничего конкретного из этой беседы не вышло. Тур заметил, однако, что мысль об экспедиции на плоту вызвала у Ульсена интерес^{466}.

Тур отправился в Соединенные Штаты на теплоходе «Лауриц Свенсон» — том самом, на котором Лив и дети прибыли в Норвегию. По дороге курс судна был изменен, и оно направилось в город Сантьяго-де-Куба, находящийся в юго-восточной части острова Куба. По пути Тур так «загорел, что, — как написал он Хаугланду, — когда выполз на берег на Кубе, был похож на объевшегося индейца»^{467}.

На Кубе судно оказалось неожиданно, и у Тура не было визы. Поэтому он очень волновался, разрешат ли ему сойти на берег. Однако судовладельческая компания связалась со своим агентом в Гаване, и когда Тур спускался по трапу, его приветствовали как «барона». Кубинские власти, которые вообще-то очень ревностно относились ко всяческим штампам, даже не заглянули в его паспорт; более того — Хейердала заверили, что он может оставаться на Кубе сколько пожелает. Тур даже получил в свое распоряжение машину с водителем, и «блюстители закона» сопровождали его по ресторанам и ночным клубам^{468}.

Такой же прием ожидал его в Гаване, куда он попал, проехав за сутки на поезде через весь остров. Там его встретил агент компании, по совместительству — норвежский консул, который, оказывается, был на Кубе известным человеком. Тура разместили в «Национале», самом роскошном отеле Гаваны. Гостиницу построили в 1930-е годы, здесь останавливалась международная знать.

Однако сразу за стенами гостиницы путешественника подстерегал контраст — страшная бедность и нищета. Во время своих путешествий Тур повидал много нищеты, но такого как в Гаване, он не видел нигде. Нищета прокралась даже в вестибюль отеля в виде толпы мальчишек-рассыльных, заманивающих клиентов фотографиями красивых женщин и предлагавших друг дружку на продажу. А тем, кому это предложение казалось недостаточно соблазнительным, они обещали раздобыть девочек семи-восьми лет^{469}. Тур Хейердал не смог забыть эти гаванские сцены, и, видимо, поэтому много лет спустя принял приглашение Фиделя Кастро. Он «надеялся увидеть другую Кубу». И увидел^{470}.

Перед отъездом агент дал ему рекомендательное письмо в отель класса люкс, расположенный в Майами. Пробыв там некоторое время, Тур сел на поезд, идущий в Нью-Йорк, и 15 июня прибыл на Пенсильванский вокзал. На перроне его встречал капитан Вильхельм Эйтрем с женой Амбьёрг. Эйтрем когда-то плавал на судах Фреда Ульсена, а сейчас работал в офисе судовладельческой компании Ульсенов в Нью-Йорке.

Первое время Тур жил у четы Эйтрем в Бруклине. Каждое утро Эйтрем подвозил его на машине до Манхэттена. Хейердал выходил на углу 42-й улицы и 5-й авеню и исчезал в великолепном здании Нью-Йоркской публичной библиотеки^{471}. Библиотека содержала богатейшие собрания книг по всем гуманитарным наукам, и в течение душного лета Тур изучил всю имеющуюся литературу о царстве инков и плотах из бальзового дерева.

Пробыв в Нью-Йорке некоторое время, он разослал нескольким ученым свою рукопись под названием «Полинезия и Америка. Исследование доисторических связей». Спустя несколько месяцев, не получив ни от одного из них ответа и сгорая от нетерпения, он пишет Кнуту Хаугланду: «Я начал нападение на самую тяжелую материю в мире — на старых бородатых профессоров. <…> По-видимому, это гораздо более трудная задача, чем я предполагал, отчасти потому, что лето было настолько жарким, что те немногие, кто не уехал из города, лежали в ванных и пили виски с содовой, и расшевелить их оказалось невозможно»^{472}.

Ему удалось все же привлечь на свою сторону «несколько отдельных специалистов», как он выразился, «но ни одного из старых, запылившихся авторитетов, которые просто взбесятся, если будет признано, что я прав»^{473}.

В конце письма Тур выражает надежду на то, что Кнут уехал в отпуск и не корпит над бумагами в Осло. «А если еще нет, то представь, как я брожу по Нью-Йорку, может быть, это тебя утешит. О если бы я сидел на своем легком плоту»^{474}.

Полковник Рольф Палмстрём иногда посылал своего адъютанта Кнута Хаугланда с заданиями в Йорстадмуен, находящийся недалеко от Лиллехаммера. В таких случаях Хаугланд всегда заезжал в Рустахогде, чтобы навестить Тура и Лив. Когда приходили гости, разговор часто заходил о работе Тура, и Хаугланд слушал так же внимательно, как когда-то во время их первого разговора у стога сена. И когда Тур начинал говорить о том, что ему, видимо, придется построить плот, Кнут обратил внимание на то, что Лив не выражает энтузиазма по этому поводу. Ее куда больше беспокоило то, что у ее супруга не было постоянной работы.

Однажды Тур как бы невзначай спросил Хаугланда, не хочет ли тот, если путешествие состоится, совершить его вместе с ним. Кнут довольно решительно ответил, что сделает это с удовольствием^{475}. Правда, Хаугланд сомневался в том, что Тур осуществит свою задумку с плотом. У Тура не было твердого плана, и он толком не знал, где надо строить такой плот и как его оснащать. Покидая Норвегию, он не провел никакой подготовки^{476}, поскольку, полагаясь на доказательную силу своей рукописи, не видел в этом необходимости.

Отсутствие четкого плана действий объяснялось некоторыми опасениями. Ведь было совершенно ясно, что такой проект — дело рискованное. Хотя Тур преодолел детскую водобоязнь, но это не означало, что он избавился от страха перед океаном. В нем еще были живы воспоминания о поездке на шлюпке к острову Хива-Оа.

Тур переживал в Нью-Йорке одно разочарование за другим. Время шло, а ему никак не удавалось заинтересовать своей теорией научные круги. Тем не менее он все чаще думал о плоте из бальзового дерева. И внезапная тоска по «своему легкому плоту», нашедшая выражение в письме к Хаугланду, указывала на то, что зарождается какой-то план.

Среди ученых, которым он послал свою рукопись, был его старый знакомый из международного Клуба исследователей и Бруклинского музея, доктор Герберт Спинден. Однако Спинден не отвечал, и устав ждать, Тур решил постучать в дверь его офиса. Седовласый ученый принял его хорошо, но Тур потерял дар речи, когда увидел свою рукопись у него на столе нераспечатанной.

Не успел Спинден открыть рот, как Тур понял, что старый антрополог непоколебим в своих взглядах. Никто не мог доплыть из Южной Америки в Полинезию во времена инков. У них не было для этого кораблей. Бальза впитывает воду, и плот потонет через две недели, как установил его коллега Самуэль Киркланд Лотроп. В 1945 году это утверждение поддержал самый известный в то время исследователь тихоокеанских цивилизаций сэр Питер Бак. Он был родом из Новой Зеландии и по происхождению наполовину маори. Бак много лет изучал культуру полинезийцев и не сомневался в том, что этот народ, к которому он сам принадлежал, был родом из Азии. В своей книге «Введение в антропологию полинезийцев» он отверг всякую возможность того, что южноамериканские индейцы могли заселить острова Полинезии. Ведь у них не было ни кораблей, ни необходимых познаний в мореплавании, чтобы переплыть океан^{477}.

Тур уставился на свою отложенную в сторону рукопись. «Этот старик даже кусочка бальзового дерева никогда в жизни не видел», — подумал он^{478}.

Спинден заговорил почти отеческим тоном. Он сказал, что любит Тура и ценит его рвение, и принялся всячески расхваливать коллекцию предметов с Маркизских островов, которую Хейердал во время войны продал музею. «Великолепное качество» — так охарактеризовал коллекцию музей в письме к Службе информации Норвегии в Нью-Йорке^{479}. Затем Спинден перешел к главной теме:

— У них не было кораблей.

Тур знал это. «Аксиома» Лотропа.

— Да, но у них были плоты, — нерешительно возразил Тур. — Вы же знаете, из бальзового дерева.

Спинден снисходительно улыбнулся и сказал свое последнее слово, положившее конец дискуссии:

— Что ж, попытайтесь сами совершить путешествие из Перу к островам Тихого океана на плоту из бальзовой древесины^{480}.

Тур настолько смутился, что не нашел, что ответить. Почти восемь лет — не больше и не меньше — он трудился над своей рукописью, создавая по кирпичикам свою теорию, а Спинден даже не взглянул на его труд. Тур был просто в отчаянии^{481}.

Чтобы как-то разрядить атмосферу, Спинден предложил Туру пожить в его квартире на 46-й улице, рядом с библиотекой. Совсем бесплатно, да еще и домработница будет ему помогать. Сам же доктор Спинден как раз собрался в Мексику.

Тур поблагодарил. Это было очень любезно. Он поднялся, и Спинден проводил его до двери. На прощание он посоветовал Туру специализироваться либо на Полинезии, либо на Америке, и не смешивать две различные части света. Это ни к чему хорошему не приведет.

— И не забудьте это, — он протянул рукопись^{482}.

Тур взял коричневую папку и двинулся вниз по Истерн Паркуэй. Итак Спинден поддразнил его: если ты уверен в своей теории, то садись на плот и плыви.

Тур прожил несколько недель в квартире Спиндена. В библиотеке он находил все новые материалы в поддержку своей теории. Он сделал восемьдесят добавлений к рукописи, причем некоторые заняли многие страницы^{483}. Свободное время он коротал в беседах с домработницей-негритянкой.

Денег у Тура было немного, и жил он по-спартански, все вечера проводя в библиотеке Спиндена. Он не мог не обратить внимания на то, что труды Лотропа занимают очень много места на полках. Иногда он сидел и рисовал. Он хотел создать альбом с рисунками á lа Сторм Петерсен[31], который будет называться «Современный человек и другие дикари». И если альбом не придется по вкусу американцам, то уж в Норвегии наверняка будет иметь успех^{484}.

Работая всю неделю между небоскребами на Манхэттене, Тур с нетерпением ждал выходных. Вильхельм Эйтрем с женой переехали в дом Ульсена в Оссининге, и там он всегда был желанным гостем. В воскресенье 15 сентября они как всегда сидели у бассейна. Тур вдруг заговорил о своих планах совершить путешествие на плоту от перуанского берега к островам Тихого океана. Он достал принесенную с собой карту и попросил Эйтрема, используя свой капитанский опыт, рассчитать, сколько времени займет такое морское путешествие.

Капитан страшно изумился и стал отговаривать его даже думать об этом. Эйтрем не сомневался в мореходных качествах бальзового плота, но спрашивал, что Тур будет делать в экстренном случае, если понадобится помощь. Ведь плот почти невозможно отыскать в океане. А если кого-то смоет в море во время шторма, то он наверняка утонет^{485}.

Аргументы Эйтрема не подействовали на Тура. «Уж если Тур вбил себе что-нибудь в голову, то его не переубедишь»^{486}.

К следующему воскресенью Эйтрем раздобыл судоходную карту Тихого океана, где были показаны направления и сила ветров и морских течений. Тур набросал маршрут от морского порта Кальяо в Перу до ближайшего атолла во Французской Полинезии. Расстояние составило около четырех тысяч морских миль или почти восемь тысяч километров. Эйтрем рассчитал, что с учетом существующих условий — силы течений и ветров — в начале года плот сможет плыть со скоростью около полутора узлов или 40 морских миль в сутки. Путешествие займет, таким образом, примерно сто или точнее, девяносто семь дней. Расчет основывался, однако, на том, что все пойдет по плану. Но путешественникам на всякий случай, нужно было взять с собой все необходимое по крайней мере дней на сто двадцать.

Девяносто семь дней или около того. Это была чрезвычайно важная цифра для путешествия на плоту, ибо фактор времени играет главную роль в любой экспедиции.

В один из дней пришел наконец ответ от доктора Фей-Купера Коула, руководителя антропологического института при Чикагском университете и эксперта по так называемому Малайскому архипелагу — Филиппинским островам и Индонезии. Он прочитал рукопись и нашел, что автор хорошо аргументирует возможную связь между американским континентом и Полинезией. Однако, по его мнению, Хейердал приступил к работе, уже будучи сторонником «определенных идей о происхождении полинезийцев». Коул покритиковал Тура за игнорирование сходства, которое имелось также между Полинезией и Азией, но, тем не менее, отметил, что диссертация может быть стимулом для интересной дискуссии, и пожелал Туру успеха в дальнейшей работе.

Для Тура такая условная поддержка была совершенно недостаточной, и в письме тестю и теще он со всей силой обрушивается на Коула: «Он принадлежит к тому типу ученых, которые до смерти боятся всего нового, еще не признанного авторитетами, и критикует меня, хотя не имеет никаких контраргументов и не может опровергнуть приводимые мной факты»^{487}.

Тур не видел трудностей в том, чтобы защитить свою позицию. Связи полинезийцев с Азией были детально исследованы и без него, ибо все, кто занимался проблемой, без исключения, были убеждены в том, что именно Азия — родина полинезийцев. Никто из них не счел нужным изучить возможную общность полинезийцев и жителей американского континента. Тем не менее он отнесся к словам Коула серьезно и, дабы защитить себя от подобной критики в будущем, решил изложить свои соображения во вступительной части к рукописи.

Поскольку на американском научном фронте дела шли неважно, Тур решил попытать счастья в Канаде, тем более что однажды он уже получил поддержку от канадского профессора Чарльза Хилл-Тоута. Теперь он обратился к изучавшему связи между полинезийцами и северо-западными американцами доктору Мариусу Барбо, в котором когда-то видел своего конкурента. В конце сентября он приехал к Барбо в Оттаву и оставил ему свою рукопись. Барбо обещал дать ответ к 1 ноября.

К этому времени Тур надеялся также получить ответ от антрополога Рут Бенедикт из Колумбийского университета в Нью-Йорке. Когда-то она училась вместе с Маргарет Мид, и американские индейцы входили в круг ее научных интересов. Тур уже встречался с ней в Университете Джонса Хопкинса в Балтиморе, где она поделилась с ним одним любопытным наблюдением: корни полинезийцев, вероятно, следует искать в культуре с иерархическим общественным строем, где народом правил своего рода обожествленный король-священник; аналогичный общественный строй был у индейцев, живших на территориях современных Мексики и Перу^{488}. Поэтому Хейердал надеялся, что Рут Бенедикт поддержит его.

Однако положа руку на сердце, он уже начал терять веру в то, что чего-нибудь добьется. В Свиппоппе он был уверен, что сумеет убедить ученых в своей правоте. Однако единственное, чего он до сих пор добился, — это дружеское похлопывание по плечу, которым его удостоили антропологи Спинден и Коул.

Семнадцатого октября он отправил письмо одному из своих друзей в Норвегии Эрлингу Шервену, фотографу, работавшему в фирме «Кодак». «Я хотел бы, чтобы ты пока никому не рассказывал то, о чем я сейчас тебе пишу, пока задуманное не обретет более ясную форму. Ты знаешь, что я приехал сюда, чтобы отстаивать мой тезис о том, что население тихоокеанских островов — это просто-напросто американские индейцы, добравшиеся сюда на своих примитивных суденышках в доисторические времена… <…>»

Тур пишет далее Шервену, что если ему не удастся получить признания своей теории, он построит плот, который будет точной копией плотов инков, существовавших ко времени появления в Америке конквистадоров и точно описанных испанскими летописцами. А после бесед с Эйтремом около бассейна он решает, что плот отправится в путь с «экипажем из 12 гребцов».

Интересен повод, побудивший Тура написать это письмо. Во время такого путешествия появится возможность сделать множество отличных снимков, и он просит Шервена написать рекомендательное письмо к нужному лицу в главном офисе фирмы «Кодак» в США. «Ведь такая экспедиция будет дорого стоить, и я хочу попытаться получить поддержку повсюду, где это возможно».

Наступает 1 ноября. Ответа нет ни от Бенедикт, ни от Барбо. Научный путь закончился неудачей. Остается попробовать вариант с плотом.

На следующий день Тур пишет письмо в Норвегию: «Я принял окончательное решение. Я больше не могу сидеть в Нью-Йорке, ждать и обивать пороги заспанных ученых с устоявшимися взглядами»^{489}.

Деревянный плот, о котором было так много споров, будет построен. Из письма следует, что в какой-то момент Хейердал решил плыть через океан в одиночку. Но это были, конечно, фантазии; во всяком случае в письме к Шервену он отдает предпочтение реалистическому взгляду на вещи. Правда, через две недели он приходит к выводу, что двенадцать — это слишком много и сокращает число членов экспедиции до шести.

Тур рассчитал, что экспедиция обойдется в сумму от десяти до пятнадцати тысяч долларов, которую, как он полагал, раздобыть будет нетрудно. Понятно, что его надежды в значительной степени были связаны с Томасом Ульсеном. Лив писала ему, что судовладелец по-прежнему с интересом относится к путешествию на плоту, если таковое состоится.

Тур принял твердое решение плыть после того, как вконец отчаялся пробить стену непонимания. Чтобы не попасть в период штормов, он должен покинуть Перу не позже февраля-марта 1947 года, то есть через пять-шесть месяцев. Фактор времени и все ухудшающееся финансовое положение не оставляли ему выбора. Он больше не мог позволить себе бесконечное ожидание приговора ученых. Семейные ресурсы еще не совсем истощились, но валютные ограничения, введенные Норвежским банком после войны, поставили преграды на пути денежных переводов в США; впрочем, дело шло к тому, что и Лив в скором времени пришлось бы экономить на всем.

Тур провел в США уже много времени и сделал следующий вывод: «Если я осуществлю эту экспедицию, то заставлю их слушать себя и открыть глаза на вещи. Здесь в Америке главный пароль — деньги или имя, а остальное не имеет значения, что бы ты ни сделал. <…> И я думаю также, что такое путешествие принесет мне средства, чтобы довести борьбу до конца. А отказаться от труда, в который так много вложено, от теории, в правоте которой я абсолютно уверен, — для меня невозможно».

Эти мысли напоминают нам рассуждения Руала Амундсена, покорителя Южного полюса. Фритьоф Нансен разрешил ему воспользоваться полярным судном «Фрам», чтобы достичь Северного полюса. Однако пока Амундсен готовился к экспедиции, пришло сообщение о том, что Северный полюс уже покорен американцем, и Амундсен, не афишируя это, обратил взгляд на юг. Его истинный замысел стал известен лишь по прибытии в Мадейру, и, когда он в письме исповедуется перед Нансеном, то находит себе извинение в том, что лишь не открытый до сих пор Южный полюс может «вызвать интерес широких масс населения» и, таким образом, предоставить ему средства — от издателей, редакторов и других спонсоров. Теперь Тур Хейердал собирался использовать бальзовый плот в тех же целях, ибо лишь совершив нечто новое и сенсационное, он мог добиться внимания и получить необходимые средства для достижения своей главной цели. Только так он сможет заткнуть рот Лотропу и его сторонникам.

Эта стратегия предполагает также один тщеславный мотив чисто личного характера — желание стать знаменитым. Тур уже почувствовал первое опьянение славой после возвращения с Фату-Хивы, когда он издал книгу, выступил с множеством докладов и снискал внимание прессы. В Канаде и США статья в «Нэшнл джиографик мэгэзин» вмиг обеспечила ему широкий доступ к простым людям, ее читали в автобусах и поездах, его приглашали выступать с докладами. В Лондоне, когда он носился от одной радиостанции к другой, его представляли как исследователя тихоокеанских цивилизаций и писателя — человека, о котором многие уже слышали ранее.

Лив нисколько не сомневалась в том, что Тур всерьез занимается наукой. Однако она знала, что им движет не только жажда познания, но и желание добиться известности^{490}.

Кто же будут эти шестеро?

Единственный, кто значился в списке Тура в начале ноября, когда он принял окончательное решение о путешествии на плоту, был Эрик Хессельберг, друг детских и юношеских лет^{491}. Они были одного возраста, Эрик вырос в такой же, как и Тур, буржуазной семье, правда несколько обедневшей. Они вместе ходили в среднюю школу, но позже, когда Тур поступил в гимназию, Эрик нанялся матросом и ушел в море. Когда спустя несколько лет он вернулся и поступил в морское училище на берегу Санде-фьорда, они с Туром часто ходили вместе в походы в горы с палаткой и спальными мешками, используя Казана в качестве тяглого животного. Они исходили Рондане, Довре и Ютунхеймен, посещали Улу в Хинне на берегу озера Хорншё. Однажды недалеко от вершины Глиттертинд они чуть не погибли, когда вдруг начался буран и стало так темно, что они не видели даже собственных рук, не то что опасного обрыва. Однако гренландская собака нашла дорогу и привела их вниз.

Эрик много лет провел в море, но затем в нем проснулись иные, доселе дремавшие способности, и, когда Тур отправился на Фату-Хиву, он поехал в Гамбург изучать историю искусства. Он получил диплом в самом начале Второй мировой войны, вернуться в Норвегию не смог и устроился декоратором в одном маленьком немецком городе. Там он встретил девушку по имени Лисе Лотте Гюльднер и женился на ней. Однажды он получил заказ сделать иллюстрации к праздничному адресу для директора сталелитейного завода. Эрику этого очень не хотелось, поскольку директор был видным нацистом. Впрочем, благодаря этому заказу он сделал зарисовки сталелитейного завода, которые впоследствии очень пригодились союзникам, когда они бомбили военные цели в Германии.

Когда Эрик получил письмо от Тура, он жил с женой в Осгорстранне, и у них только что родилась дочка. Так что решиться на путешествие Эрику было нелегко. Как покинуть жену и ребенка и отправиться на плоту в Тихий океан? Бывший моряк ни на секунду не задумался над тем, что замысел Тура может быть опасным^{492}. Как всего год спустя после войны оставить немку одну в маленьком норвежском городе?

Жена Эрика Лисе не препятствовала ему, наоборот — убеждала, что все будет в порядке, ведь она хорошо говорит по-норвежски. А возможно у нее не было выбора, если она хотела сохранить мужа. Ведь Лисе знала, что он не откажет Туру. В январе 1947 года Эрик приготовился к отъезду.

Пожив в квартире Герберта Спиндена, Тур Хейердал переехал в норвежский Дом моряка на Хэнсон-плейс в Бруклине. Там были низкие цены, кормили норвежской едой, и была возможность пообщаться с моряками. Они ничего не знали про плоты, но зато могли многое порассказать о волнах. Вдоль побережья волны зачастую были гораздо выше и своенравнее, нежели в открытом океане. Если судно может плыть вдоль берега, то оно поплывет и в открытом море. А размеры судна особой роли не играют, меньшие по размеру суда порой легче скачут по волнам, чем большие. Они рассказывали множество историй о моряках, спасшихся на спасательных шлюпках, после того как их корабли разметало на части.

Как-то раз во время завтрака за его столик сел хорошо одетый человек атлетического сложения. Туру показалось, что его сосед вовсе не похож на моряка. Поэтому он не удивился, когда узнал, что перед ним инженер, выпускник тронхеймской Высшей технической школы, который приехал в Нью-Йорк изучать производство холодильников. Он жил неподалеку от Дома моряка и заходил сюда, чтобы поговорить на родном языке и съесть кусочек козьего сыра.

Должно быть, этот человек произвел на Тура хорошее впечатление, ибо за разговором он изложил ему свою теорию, рассказал о закоснелых ученых-консерваторах и путешествии на плоту, в которое собирается отправиться, чтобы доказать свою правоту. Неважно, что Тур совсем не знал своего собеседника, ему просто надо было выговориться.

Через несколько дней новый знакомый снова оказался с Туром за одним столиком и поинтересовался, как идут дела. Он сказал, что его зовут Герман Ватцингер и предложил себя в члены экипажа. Будучи инженером, он разбирается в технике, а на плоту сможет отвечать за гидрографические и метеорологические исследования.

Тур с радостью принял это предложение^{493}. Герман ответил на оказанное ему доверие широким жестом и уволился со своей очень доходной должности.

Ватцингер был моложе Тура на два года. У него был ребенок, но он развелся со своей женой перед отъездом в США, где жил с февраля 1946 года. Во время войны Герман служил в армии и в 1940 году принимал участие в боях против немцев у Рёруса.

Чтобы обеспечить научную достоверность путешествия, Тур задумал построить свой плот как точную копию плота инков. Он решил связать бревна между собой, а не прибивать их одно к другому гвоздями, хижину хотел построить из бамбука, а не из досок, — словом, вообще забыть про гвозди и проволоку. Вся утварь на борту также должна была быть доисторической. Поэтому Тур собирался обойтись без радиопередатчика.

Эта идея сильно обеспокоила Германа. Радио никак не могло повлиять на само путешествие, однако было необходимо для передачи метеорологических наблюдений и сообщений о местонахождении плота. И хотя нельзя было рассчитывать, что сигнал SOS поможет им спастись в океане, где почти нет кораблей, все же радиоприемник и передатчик будут создавать ощущение некоторой уверенности и безопасности.

Тур дал себя уговорить. После войны он не касался радиопередатчиков, но готов был признать, что больше нельзя руководствоваться своей старой неприязнью ко всяким кнопкам и крутящимся ручкам. Однако несмотря на то, что он несколько лет проходил курс обучения в США и Канаде, он не собирался выполнять роль радиста экспедиции. Эту задачу он хотел возложить на кого-нибудь другого, и здесь кандидатов было достаточно.

Первым шел Кнут Хаугланд, который еще до отъезда Тура из Норвегии проявил интерес к путешествию на плоту, затем — Торстейн Петтерсен, или Торстейн Роби (Петтерсен была его подпольная кличка), с которым он был вместе в Финнмарке, а кроме того, — Бьорн Рёрхольт. В этих людях Тура привлекали далеко не только их познания в радиоделе. Он познакомился с ними в трудные времена, а это он ценил больше, чем знание азбуки Морзе.

В конце ноября Тур написал Кнуту Хаугданду, что плавание на плоту состоится и что для него забронировано свободное место; единственное, что просил он, так это дать быстрый ответ. Кнут очень хотел отправиться с Туром, но вот ответить сразу не смог, поскольку не знал наверняка, дадут ли ему отпуск в военном ведомстве.

В 1937 году Кнут, сдав в гимназии экзамен на аттестат зрелости, поступил в военное училище. Во время войны он участвовал в знаменитой операции по уничтожению запасов тяжелой воды в Рьюкане, а также прославился благодаря эпизоду в родильном доме Осло. Он передавал шифровку, спрятавшись в вентиляционной трубе здания больницы. Гестаповцы запеленговали его радиопередачик, и здание было окружено немецкими солдатами. Но Кнут, отстреливаясь из револьвера, пробился из оцепления и сбежал под градом пуль, убив в перестрелке немецкого солдата. Кнут Хаугланд был героем войны и кавалером многих орденов, в том числе Военного креста с мечом, а также британского ордена «За безупречную службу».

Через несколько дней после письма Кнуту Тур пишет загадочное письмо Торстейну Роби: «Дорогой старый бандит. Я пишу тебе вовсе не для того, чтобы уговорить тебя что-то сделать, я хочу всего лишь изложить суть дела и услышать твое мнение». Но заканчивал Тур следующим образом: «Единственное, что я могу обещать тебе — это бесплатный проезд до Америки и Перу, занятия спортом на свежем воздухе, множество интересных впечатлений, веселье на Таити и некоторых других островах в Тихом океане и в завершение веселое возвращение в Америку»^{494}.

Ответная телеграмма Торстейна была по-военному лаконична: «Еду. Торстейн».

Однако у него была та же проблема, что и у Кнута. Торстейн Роби учился в военном училище и для участия в плавании должен был получить отпуск.

Торстейн родился в 1919 году и, таким образом, был на пять лет младше Тура. Он окончил гимназию, выучившись свободно говорить по-французски, по-английски и по-немецки, и получил в 1937 году в Руане аттестат зрелости. После этого он проучился два года в Высшей технической школе в Тронхейме. Во время войны Торстейн был на нелегальном положении, работал с подпольным радиопередатчиком, пока в 1943 году не был вынужден бежать в Швецию. Оттуда он перебрался в Англию и стал агентом Секретной разведывательной службы.

Когда Торстейн встретился с Туром в Финнмарке, он по соображениям конспирации не мог рассказать Туру, чем на самом деле занимается. И конечно же, он не сказал ни слова о той роли, которую сыграл, помогая британцам в 1943 году вывести из строя немецкий линкор «Тирпиц».

Немцы переместили линкор с базы в Тронхейм-фьорде в Кофьорд около Алты, откуда корабль постоянно угрожал союзным конвоям, направлявшимся в Мурманск. Поэтому «Тирпиц» считался важнейшей целью. Торстейн был направлен в Альту с радиопередатчиком, и благодаря его донесениям английские карликовые подводные лодки смогли подобраться к «Тирпицу» и прикрепить взрывчатку к корпусу судна. Бьорн Рёрхольт, который годом раньше принимал участие в наблюдениях за передвижениями корабля в Тронхейм-фьорде, позднее охарактеризовал донесения Торстейна как «самый замечательный вклад разведки во время войны»^{495}.

Так же как Рёрхольт и Хаугланд, Торстейн Роби был награжден британским орденом «За безупречную службу». Этот знак отличия высоко ценился и в США, и если бы Туру удалось привлечь к путешествию на плоту еще и Бьорна Рёрхольта, то три героя войны могли бы сделать экспедиции должную рекламу, что не помешало бы для привлечения спонсорской поддержки.

Осенью Бьорн Рёрхольт приехал в Вашингтон для изучения новейшей радиотехники в Университете Джорджа Вашингтона. Он не скрывал своих амбиций и собирался в течение года усердно готовиться, чтобы поступить в престижный Гарвардский университет или в Массачусетский технологический институт. В Вашингтоне он числился в посольстве «помощником военного атташе». Эту должность Рёрхольт считал своего рода прикрытием; впрочем, он полагал, что она как-нибудь может пригодиться ему по прямому назначению^{496}.

Когда Тур спросил Рёрхольта, не хочет ли он войти в экипаж, тот сразу же отказался, причем для этого у него было несколько причин. Во-первых, его нисколько не интересовала сама цель путешествия, а во-вторых, это путешествие никак не сочеталось с планами дальнейшей учебы^{497}. Кроме того, Рёрхольт, как и многие, испытывал сильные сомнения относительно безопасности экспедиции. Он «после войны счел разумным придерживаться точки зрения, что надо держать ноги на земле и не заниматься слишком много ветрами и течениями»^{498}.

Однако если Рёрхольт и не впал в восторг, когда Тур изложил ему свою теорию, он тем не менее очень заинтересовался экспедицией в той части, которая касалась передачи сообщений на плот и с плота на материк. Поэтому он вызвался помочь Туру раздобыть необходимое радиооборудование и обещал по мере сил содействовать подготовке к плаванию. Доверительные отношения, сложившиеся у него с Туром во время войны, сохранились, и Тур в качестве ответного жеста возложил на Рёрхольта ответственность за все, что касалось радиосвязи. Таким образом, получилось так, что Бьорн Рёрхольт считался членом экспедиции, хотя и не собирался принимать в ней участие.

Бьорн оправдал доверие. Он бросился выполнять обещанное со свойственной ему энергичностью, и здесь очень помогло то, что он был помощником военного атташе. Вскоре Рёрхольт стал для Тура, который находился в Нью-Йорке, своего рода офицером связи с норвежскими властями в Вашингтоне.

Норвежский военный атташе полковник Отто Мунте-Кос был искренне уверен в том, что экспедиция вызовет интерес, причем не только в научных кругах. Он считал, что она будет способствовать «привлечению внимания к Норвегии в Америке»^{499}. С его помощью Тур приобрел ценные контакты в американском министерстве обороны, и вскоре как военно-морское, так и военное ведомство пообещали ему помочь с оснащением плота. Затем интерес к экспедиции начала проявлять и британская военная миссия в Вашингтоне.

Двенадцатого декабря в самый разгар подготовительной работы в министерстве обороны США состоялся прием, о котором полковник Мунте-Кос сообщил норвежскому послу памятной запиской. На нем Мунте-Кос представил Тура и Германа, специально приехавших из Нью-Йорка, американским военным чиновникам; присутствовал на приеме и Рёрхольт. Все прошло удачно, и были назначены новые встречи для обсуждения деталей. Была также достигнута договоренность о том, что Хейердал и Ватцингер будут представлены внешнеполитическому ведомству.

В своей записке военный атташе не преминул упомянуть о том, что двое из участников экспедиции Хейердала получили за военные заслуги британский орден «За безупречную службу».

По возвращении в Нью-Йорк Тур получил телеграмму от Рёрхольта. Посол Моргенштерн любезно приглашал господ Хейердала и Ватцингера на рождественский праздник. Форма одежды — смокинг.

Пока что Туру везло с набором команды для экспедиции. При условии, что и Кнут, и Торстейн получат отпуска, их уже было четверо. Тур предложил еще одного человека, но по желанию посольства от его кандидатуры пришлось отказаться. Еще несколько человек, выразивших желание принять участие в плавании, впоследствии отпали — либо потому, что их сочли недостаточно крепкими физически для такого путешествия, либо потому, что они испугались грядущих трудностей сами. Тур решил до поры до времени отложить вопрос пополнения команды — он был уверен в том, что в конце концов все решится само собой.

Ему повезло также в отношениях с американским военным ведомством. Генералы поверили в проект и заключили соглашение о поставке всего оснащения — начиная с водонепроницаемых спальных мешков, резиновых лодок и спасательных поясов и кончая фото- и кинопленками, запасами продовольствия и лекарств. Экипаж «Кон-Тики» получил даже порошок против акул, который, будучи высыпан в море, должен был, по задумке военных, отпугивать морских хищников.

Поскольку на Таити не было аэродрома, велись переговоры о том, чтобы за экипажем после путешествия прислали военный самолет. Тур очень хотел — при условии, что удастся договориться насчет самолета, — чтобы на Таити по прибытию его встречала Лив. Во всяком случае, он собирался написать ей и узнать, хочет ли она этого^{500}.

Взамен члены экспедиции должны были составить отчеты о том, как проявило себя в плавании предоставленное американцами оснащение. Кроме того, американцы хотели получать сообщения о погодных условиях, ветрах и течениях — в районах, по которым пролегал маршрут плота, из-за неразвитости судоходства метеорологические наблюдения практически не велись.

Туру нужны были, однако, не только команда и оснащение, но и деньги. И в этом отношении ему сильно повезло еще раз.

В качестве члена международного Клуба исследователей Тур иногда посещал помещение клуба на 72-й авеню. Здесь не был слышен шум нью-йоркских улиц, и он словно «погружался в атмосферу львиной охоты, восхождений на горные вершины и полярной жизни, смешанную с ощущением пребывания в салоне комфортабельной яхты, совершающей кругосветное плавание». Он бродил по залам, изучая трофеи — чучела бегемотов и оленей, смотрел на барабаны, копья и одеяла индейцев, слышал, как в красивой гостиной члены клуба рассказывали о своих впечатлениях о далеких странах^{501}. Затем, сидя в кресле, он предавался размышлениям и мечтам или же шел в бар и завязывал с кем-нибудь разговор за кружкой пива.

Международый Клуб исследователей в Нью-Йорке. Тур Хейердал обсуждает планы экспедиции «Кон-Тики» с одним из участников проекта Германом Ватцингером и известным датским путешественником Петером Фрейхеном

В международный Клуб исследователей можно было приводить друзей, и Тур как-то привел туда Германа Ватцингера. В этот же день в клуб заглянул исследователь Гренландии Петер Фрейхен. Во время санного похода вместе со своим знаменитым соотечественником Кнудом Расмуссеном в 1926 году он так сильно обморозил ногу, что ее пришлось ампутировать. Позже Фрейхен переехал в США, где добился успеха в качестве писателя и кинопродюсера.

Тур набрался мужества и рассказал знаменитому датчанину, что собирается переплыть Тихий океан на плоту из бальзового дерева. Фрейхен пришел от этой идеи в восторг, он топнул своей деревянной ногой по полу и попросил пива. Какой замечательный план! Как бы я хотел отправиться с вами!^{502}

Петер Фрейхен жил среди инуитов в Гренландии, путешествовал по Аляске и Сибири и видел, как полярные народы передвигаются на каяках вдоль побережья или на каноэ и плотах по рекам. Он не был ученым и ничего не знал о бальзовых плотах, но он знал одно — люди, которые живут у воды, наверняка умеют строить лодки. Он решил помочь Туру и уже на следующий день пустил в ход все свои контакты в прессе^{503}.

Перво-наперво он встретился с корреспондентом Норвежского телеграфного агентства Эгилем Тресселтом, которого нашел в здании ООН. Тресселт «чрезвычайно заинтересовался делом». За короткое время Фрейхену удалось договориться с несколькими влиятельными американскими журналистами, которые создали комитет, взявшийся за заключение контрактов с газетами, новостными агентствами, издателями и кинопродюсерами. Дело понеслось как снежный ком.

Кроме того, Тур сам предпринял все возможное, чтобы раздобыть денег. Он не забыл, что в прошлый раз издательство «Гильдендал» предоставило ему аванс на написание книги, и отважился написать директору издательства письмо: «Уважаемый господин Григ, я обращаюсь к Вам вновь спустя столько лет, потому что собираюсь совершить новое путешествие в Тихий океан». Если издательство заинтересовано в «норвежском издании книги», то он готов предоставить ему такое право взамен на «соответствующий аванс в размере минимального гонорара».

Харальд Григ ответил очень быстро. «Ваш авантюрный план чрезвычайно меня заинтересовал, и я очень хочу издать книгу, которую Вы собираетесь написать о путешествии». Он предложил аванс в четыре тысячи крон, но не смог удержаться от лаконичного комментария: «Эта сумма останется в силе, даже если путешествие окажется настолько рискованным, что книга не будет написана».

Тур очень не хотел вновь обращаться к Томасу Ульсену, но все же незадолго до случайной встречи с Фрейхеном написал ему письмо, в котором сообщил о своем решении отправиться в плавание. «Поэтому я хочу спросить тебя, проявляешь ли ты по-прежнему интерес к путешествию на плоту, как ты об этом говорил в прошлом году в горах. <…> Я надеюсь, что ты напишешь мне пару слов и честно изложишь свою точку зрения по этому вопросу»^{504}.

Тур возлагал также довольно большие надежды на Национальное географическое общество. В письме к его руководству он напомнил о статье, написанной им о Фату-Хиве в 1941 году, затем с помощью Посольства ему удалось встретиться с директором общества — доктором Гилбертом Гросвенором. Директор пришел в такой восторг от проекта, что сразу же пообещал поддержку. Он сказал, что Хейердал может сразу приступать к делу, не дожидаясь завершения формальностей^{505}.

Это было в середине декабря. Ситуация, казалось, улучшается. Однако к Рождеству Тур обнаружил, что радоваться особенно нечему. Комитет, созданный журналистами, оказался воздушным замком — двое американских журналистов на словах наобещали многое, но ничего не сделали. Они взяли на себя обязательство раздобыть 25 тысяч долларов, однако когда подошло время подписывать контракт, принесли лишь свои извинения. Тур напрасно надел смокинг и пришел на решающую встречу вместе с послом — ему не дали ни цента.

В Национальном географическом обществе также, должно быть, что-то случилось, ибо формальности так и не были завершены, а без документов нельзя было оплачивать счета. Что касается Томаса Ульсена, то и здесь Тура поджидало разочарование — судовладелец, похоже, раздумал поддерживать проект.

Тур пытался, насколько это возможно, скрывать от газет всё, что связано с экспедицией. Однако сведения все же просочились в прессу; внимание со стороны газет и журналов значительно усилилось, когда начали ходить слухи о том, что в деле участвуют американские военные власти. В конце концов 26 декабря военное ведомство решило провести пресс-конференцию. В 15.00 Тур Хейердал лично явился в Пентагон, чтобы дать интервью.

Он рассказал об экспедиции и всей ее предыстории. Газета «Нью-Йорк таймс» сообщила, что «г-н Хейердал» процитировал слова своей жены о том, что она приняла бы участие в плавании, «если бы не двое детей». На этой пресс-конференции ему пришлось нелегко. Он говорил о проекте, в осуществлении которого уже не был совершенно уверен.

В Вашингтоне Тур жил в гостинице «Уордмарк». Вернувшись в свой гостиничный номер, он взял несколько листов бумаги и начал писать.

«Пусть это будет один-единственный листочек дневника. И пусть на нем стоит дата 26 декабря 1946 года, ибо я никогда еще в своей жизни не сталкивался с такими контрастами в один и тот же день. Успех и унижения непрерывно сменяли друг друга уже много лет. Сегодня они настигли меня вместе, поднявшись до рекордной отметки. Уже несколько месяцев я хожу в одиночестве по большому городу с рукописью, которую никто не хочет читать. День за днем тают деньги. Когда время начало поджимать, я принял решение о путешествии на плоту. Я поставил на карту всю свою жизнь и не оставил себе путей отступления, чтобы сосредоточиться на пути вперед. Я твердо стоял на своем, как никогда прежде в своей жизни, я верил и хотел. Жребий брошен.

Большинство людей выразили желание вложить в наш проект свое имя. Некоторые согласились предоставить нам частичку государственного изобилия. Но никто не хочет давать собственные средства. Мы достигли такого положения, когда имеется избыток интереса, самое необходимое оборудование и ни гроша денег, чтобы начать экспедицию. Снежный ком катился слишком быстро, и мы не могли его остановить, так как тогда экспедиция лопнула бы как мыльный пузырь. Все, что сделано до сих пор, было совершенно необходимо, чтобы раздобыть денег, а также, чтобы запустить механизм подготовки к путешествию.

Сегодня эта сторона вопроса достигла кульминационного пункта — когда был опубликован пресс-релиз военного ведомства и состоялась пресс-конференция, на которой присутствовала вся американская пресса. После всех этих мероприятий каждый пошел своей дорогой — американцы, норвежский военный атташе, норвежский пресс-атташе, Рёрхольт и Ватцингер. Я вернулся в гостиницу и сделал следующие подсчеты:

Мое общее состояние составляет 35 долларов и 35 центов. Это остаток от тех 200 долларов, которые я одолжил у Рёрхольта, когда приехал в Вашингтон; у меня совсем кончились деньги. Завтра вечером я возвращаюсь в Нью-Йорк. Моих 35 долларов и 35 центов не хватит даже на оплату счетов в гостинице и за цветы, которые мы вручили госпоже Моргенштерн в рождественский вечер. <…> От Томаса Ульсена нет никаких известий с тех пор, как он прислал телеграмму, где высказал предположение о том, что, возможно, компания „Америкэн бизнес“ захочет профинансировать экспедицию. Кроме этого, у нас нет ни одного финансового предложения, и в настоящий момент я не вижу никакой возможности в скором будущем раздобыть деньги.

Сегодня второй день Рождества 1946 года. Я съел сегодня на ланч бутерброд с сыром, а сейчас ложусь спать без ужина. Вчера я шел по улице и позволил себе купить плохонькое жаркое из индейки в китайском ресторане, да и оно было слишком дорогим для меня. Сегодня знаменательный день. Ровно десять лет назад в этот же день рядом со мной была Лив, верная и твердая, как скала. За годы борьбы она потеряла веру в меня. Сегодня я иду один. Передо мной только один путь — путь вперед, пути назад нет. Я верю в то, что всё получится, я хочу, чтобы всё получилось. Но я хочу запомнить этот день, эту борьбу и этот опыт, вплоть до того дня, когда я смогу спустить плот на воду»^{506}.

Перо остановилось. Он складывает листы бумаги и засовывает в конверт. На конверте он пишет: «НЕ ОТКРЫВАТЬ пока. Т.Х.». Потом откладывает конверт в сторону.

Спустя восемнадцать лет Тур попросил своего друга и биографа Арнольда Якоби открыть конверт. Якоби передал содержание этих записей в своей книге о Хейердале. Но он опустил строчки о Лив.

За годы борьбы она потеряла веру в меня.

Это суровые слова. Как будто он ее обвиняет.

В этот момент Тур был столь же подавлен, как и в тот день, когда вышел из офиса Герберта Спиндена. Тогда исчезла надежда на признание его гипотезы, а сейчас нависла угроза краха экспедиции — еще до того, как срублено первое бальзовое дерево. Восемь лет работы впустую, если больше ничего не произойдет. Ведь только совершив плавание на плоту, можно опровергнуть «аксиому» Лотропа.

После пресс-конференции многие газеты и журналы проявили интерес к будущим материалам путешествия. Но никто не хотел платить аванс за приобретение прав на них, за исключением газет Уильяма Рандольфа Херста. А с ними Хейердал общаться не хотел, полагая, что их склонность к погоням за сенсациями может повредить экспедиции. Он отклонил также все предложения, связанные с рекламой, потому что опасался, что рекламные цели отодвинут в сторону научное содержание экспедиции.

Тур понял, чем объяснялась внезапная экономическая засуха, когда через некоторое время получил ответ из Национального географического общества. Руководство общества дало обратный ход, после того как научный комитет общества отклонил предложение поддержать его экспедицию. На словах Хейердалу сообщили, что подобное плавание на плоту равносильно самоубийству, а поскольку Национальное географическое общество самоубийств не одобряет, оно не будет помогать Хейердалу^{507}. Во-первых, это просто аморально, а, во-вторых, приведет к тому, что деньги будут просто выброшены на ветер. Вероятно, и все остальные, кто знакомился с проектом, также приходили к такому же мнению.

Тур Хейердал оказался в неплохой компании, когда Национальное географическое общество назвало его кандидатом в самоубийцы. Когда Фритьоф Нансен в 1888 году готовился пересечь на лыжах Гренландию, он работал в музее Бергена. Его коллеги по музею также полагали, что «не подобает серьезному ученому пускаться в такое глупое и самоубийственное предприятие»^{508}.

В письменном обосновании своего отказа Национальное географическое общество использовало более мягкие и уклончивые выражения. Общество сочло неразумным поддержать экспедицию, имеющую такую спорную цель. Ведь если Хейердал получит деньги, кому-то может прийти в голову, что общество действительно полагает, что население Полинезии родом из Америки, а не из Юго-Восточной Азии^{509}. Такой аргумент не был для Тура новостью. Журнал «Нэшнл джиографик мэгэзин» уже использовал его, когда редакция в 1941 году вырезала из статьи Хейердала неподходящие пассажи.

Чтобы сгладить противоречие, возникшее между доктором Гросвенором и научным комитетом, было объявлено, что у директора не было времени подумать. И поэтому он не успел как следует вникнуть в рассматриваемый вопрос^{510}.

Впрочем, Национальное географическое общество проявило к экспедиции некоторый интерес. Если экспедиция окажется удачной и будет сделано много хороших фотографий, то редакционный совет общества с удовольствием примет статьи Хейердала к рассмотрению. Однако Тур теперь и думать не хотел о сотрудничестве с обществом. Он чувствовал себя обманутым и не хотел иметь с ним ничего общего.

В конце концов Туру Хейердалу удалось заключить контракт с северо-американским газетным концерном «Норт Америкэн ньюспейпер альянс», в который входила газета «Нью-Йорк таймс». И хотя контракт был заключен на сумму две тысячи долларов, толку от него было мало, поскольку деньгами нельзя было воспользоваться, пока плот не будет спущен на воду Тур заключил также соглашение с Норвежским телеграфным агентством о том, что пятьдесят процентов доходов агентства за написанные им статьи о путешествии на плоту, должны пойти на счет экспедиции. Однако эти деньги также принадлежали будущему.

Новый год был на носу. Бальзовые бревна дожидались в Эквадоре. А у Тура не было денег даже на авиабилет.

Единственной радостью было письмо от Мариуса Барбо из Оттавского университета, который прочитал рукопись и имел некоторые возражения. Это, однако, не помешало ему незамедлительно провозгласить Тура Хейердала ведущим мировым ученым в вопросах доисторических связей между Америкой и Полинезией^{511}.

Ведущий мировой ученый. Тур с наслаждением смаковал эти слова. Он не смог удержаться и написал об этом Томасу Ульсену. Эти слова были также вставлены в «проспект», изданный для представления экспедиции.

Пришел также ответ от госпожи Рут Бенедикт. Она пока не сделала никаких выводов, но с интересом прочитала рукопись.

Эти сообщения ободряли Хейердала, но, в сущности, они уже не имели решающего значения. В мыслях он находился уже на бальзовом плоту, и его не остановили бы теперь ни Лотроп, ни Спинден. Не хватало только денег.

Возможно, подействовало рождественское настроение, а, может быть, и что-нибудь еще. Но вдруг совершенно независимо друг от друга на помощь Хейердалу начали собираться добрые силы. На этот раз уже не американские, а норвежские. Если американцы, проявившие поначалу интерес к экспедиции, так или иначе поддались на миф о завуалированном самоубийстве, то норвежские спонсоры остались невозмутимы. Если американцы просто согласились с мнением, что плот потонет, то норвежцы положились на Хейердала, говорившего, что плот поплывет. Первым, кто начал действовать, был норвежский военный атташе полковник Отто Мунте-Кос. Он вложил в это дело столько своих усилий и к тому же, подключив посла Моргенштерна, поставил на карту престиж посольства, что не мог потерпеть, чтобы затея с экспедицией на плоту провалилась. Он предоставил Туру Хейердалу личный заем в две тысячи долларов «на покрытие стартовых расходов», как значилось в долговом обязательстве. Деньги подлежали возвращению через год с пятипроцентной рентой^{512}.

На четвертый день Рождества Бьорн Рёрхольт пришел в гости к крупному бизнесмену Георгу Унгеру Ветлесену, который родился в Норвегии, но большую часть жизни прожил в США, где занимался судостроением. Во время войны он много помогал норвежцам, в том числе внес значительный вклад в создание военно-воздушных сил в «Малой Норвегии». Когда Бьорн уже собирался уходить, Ветлесен задержал его и сказал: «Если придется трудно, приходи ко мне, и я дам вам несколько тысяч, но только с возвратом»^{513}.

В тот же день капитан Вильхельм Эйтрем, работающий в пароходной компании «Фред Ульсен», получил от Томаса Ульсена телеграмму следующего содержания: «Тур Хейердал просит (хочет?) денег. 3 grand if important to him might be interested»[32] ^{514}

Три тысячи долларов от Томаса! Туру пришлось смириться с выговором, сопровождающим эти деньги. Эйтрем ругал его за то, что он ходил вокруг да около вместо того, чтобы прямо сказать, что ему надо и сколько. Именно в этом была причина того, что судовладелец так медлил с ответом^{515}.

Еще один повод к радости дали две тысячи долларов, предоставленные фабрикой «Мустад» из Йовика.

Однако решающую роль в спасении экспедиции сыграл самый старший Хейердал. В начале Нового года он сообщил, что основательно порылся в своих карманах — как и в прошлый раз перед путешествием Тура и Лив на Фату-Хиву. На этот раз он предоставил сыну двадцать одну тысячу крон. Кроме того, он согласился выплачивать женам членов экспедиции ежемесячно по 500 крон в течение полугода, пока их супруги будут отсутствовать^{516}.

Тур Хейердал-отец редко видел сына с тех пор как тот в 1933 году переехал в Осло, и в архивах нет сведений о том, что они часто переписывались. Отец узнавал о делах сына в основном из писем, которые Тур посылал Алисон и которые она по просьбе Тура ему зачитывала. Однако нерегулярность контактов нисколько не мешала ему восхищаться достижениями сына. Осенью 1941 года, когда Тур и Лив находились в Балтиморе, он получил письмо от невестки, которое затем переслал матери Лив в Бревик. К письму Хейердал-отец приложил небольшую записку следующего содержания: «У меня нет слов, чтобы описать радость, которую доставляет мне Тур. Как я уже написал Алисон, это дает нам, его родителям, основания забыть те качества, которые он не унаследовал, потому что ему несомненно достались наши лучшие качества»^{517}. Пивовар нисколько не сомневался в том, что в конце тихоокеанского путешествия сына ждет новая победа.

Таким образом, на пути Тура больше не было препятствий, если не считать двух проблем деликатного свойства. Дело в том, что ни Торстейн Роби, ни Кнут Хаугланд не получили отпуска. А кроме того, Тур не мог воспользоваться деньгами Томаса Ульсена и своего отца, пока сохранялись валютные ограничения на перевод денег в США.

Большие начальники в Вашингтоне забеспокоились. В организации экспедиции участвовало американское военное ведомство, в военной карьере членов команды мелькали такие названия, как Веморк и «Тирпиц». К тому же благодаря активности норвежского посольства у американской военной элиты сложилось впечатление, что экспедиция получила благословение от норвежского правительства. Так почему же тогда Тур Хейердал не может получить деньги, предназначенные для экспедиции?^{518}

Рано или поздно все, вероятно, удалось бы утрясти, но Тур спешил и поэтому вместо того, чтобы идти по инстанциям, решил обратиться прямо в высшие сферы. Вопрос с отпусками был решен путем неформального контакта с министром обороны Йенсом Кр. Хауге^{519}. А с помощью Лив, выступившей координатором для Томаса Ульсена и Тура Хейердала-старшего, Арвиду Монсену, директору «Андресенс-банка», удалось в виде исключения получить разрешение от Норвежского банка на перевод средств^{520}. Лив не случайно обратилась именно к Арвиду Монсену — ведь он был женат на Ингерид, сводной сестре Тура.

После отъезда мужа Лив жила в Лиллехаммере. Однако, когда в начале 1947 года дело приняло плохой оборот, исполнительный директор экспедиции в Вашингтоне Бьорн Рёрхольт попросил ее приехать в Осло, чтобы попытаться помочь экспедиции с норвежской стороны. Бьорн и Лив были хорошо знакомы. После войны он налаживал линии радиосвязи в Рустахогде недалеко от Свиппоппа, и заходил к Хейердалам в гости. Тур обычно рано ложился спать, а Бьорн нередко засиживался с Лив до поздней ночи^{521}.

О том, что Тур все-таки принял решение отправиться в плавание на плоту, Рёрхольт узнал из его письма. Он сразу же понял, что стоит перед выбором — либо начать отговаривать друга от этой безумной затеи, либо наоборот, «помогать ему по мере сил?» Бьорн переписывался с Лив, и под воздействием ее позитивного отношения к экспедиции решил оказывать Туру посильную помощь^{522}.

То же самое, в сущности, делала Лив.

Десятого января Тур сел вместе с Германом Ватцингером в поезд, идущий из Вашингтона в Майами. Они решили не рисковать и не лететь самолетом, поскольку из-за плохой погоды самолет мог задержаться. Во Флориде стояла солнечная погода, и 12 января они полетели дальше, в портовый город Гуаякиль в Эквадоре.

Они прибыли сюда, чтобы купить бревна для постройки плота. Но пока они решали проблемы экспедиции в первобытном лесу, в Вашингтоне грянул гром. До этого все несчастья сыпались на экспедицию извне. Сейчас удар был нанесен изнутри.

Кнут Хаугланд и Торстейн Роби прилетели в Нью-Йорк 18 января. В аэропорту их встретил Бьорн Рёрхольт. Они должны были привезти каждый по тысяче долларов из норвежских средств, но не смогли этого сделать, поскольку не были до конца утрясены проблемы, связанные с валютными ограничениями. Таким образом, они прибыли без гроша в кармане. Рёрхольт сообщил им, что финансовое положение экспедиции не лучше. На данный момент касса пуста.

Бьорн повел Кнута и Торстейна к Георгу Унгеру Ветлесену, который жил в фешенебельном доме номер один на Бекман-плейс в центре Манхэттена. Ветлесен ранее дал понять Рёрхольту, что поможет экспедиции деньгами. Однако состоявшийся разговор дал неожиданный результат. Как пишет Ветлесен, когда Рёрхольт «рассказал о господине Хейердале и его денежных делах, я очень удивился и теперь не хотел нести никакой ответственности за экспедицию на „Кон-Тики“ и вообще, чтобы мое имя упоминали в этой связи. Это мое личное мнение, и я надеюсь, что я ошибаюсь. Рёрхольт ведь очень увлекающийся человек, и возможно он слишком увлечен и поэтому не может трезво смотреть на вещи»^{523}.

Два члена экспедиции без гроша в кармане, внезапно оказавшиеся в гостиной у Ветлесена, свалились на него «как снег на голову». Вместо того чтобы дать деньги на экспедицию, он выдал Хаугланду и Роби по тысяче долларов каждому — чтобы спасти их от унизительного положения. Это был своего рода знак признательности их военных заслуг^{524}. Хаугланд и Роби приняли подношение Ветлесена, однако, будучи людьми чести, рассматривали его не иначе как заем^{525}.

Правая рука. Герман Ватцингер первым согласился принять участие в путешествии на плоту и оказался незаменимым в трудных ситуациях

После посещения Унгера Ветлесена Бьорн стал настаивать на том, чтобы Кнут и Торстейн положили полученные деньги в кассу экспедиции. Они отказались по двум причинам: во-первых, потому, что это будет противоречить желанию Ветлесена, и, во-вторых, потому что, к своему удивлению, обнаружили — учет средств экспедиции не ведется. Тем не менее, они выразили готовность выделить часть денег, полученных от Ветлесена, на общие нужды, однако с условием, что все крупные выплаты будут производиться с их согласия. Их первым действием в качестве кассиров-самозванцев была выдача Туру, находящемуся в Эквадоре, 500 долларов, о которых он попросил Рёрхольта.

Через несколько дней Рёрхольт направил в Гуаякиль письмо следующего содержания: «Дорогой Тур, я пытаюсь изо всех сил таскать для тебя каштаны из огня. <…> Ветлесен считает, что ты обманул его насчет финансов и что с моей стороны было неправильно покрывать тебя в этом. Он сначала выписал чек на две тысячи долларов на твое имя, но затем передумал и выписал два чека по тысяче долларов Хаугланду и Роби».

Это письмо Тур прочитал, когда они с Германом Ватцингером вернулись в Гуаякиль, девять дней провозившись в джунглях с бревнами. Поначалу он надеялся, что они смогут раздобыть бревна в городе, однако оказалось, что во время войны западные державы скупили в доступных местах всю бальзовую древесину, которую использовали в авиапромышленности, чтобы сделать военные самолеты более легкими. Поэтому им пришлось взять у американского военного атташе в Киото джип с водителем и отправиться на заготовку самим — несмотря на многочисленные предупреждения о том, что дороги стали непроходимы по причине наступившего сезона дождей. По илу и грязи Тур и Герман пробились к небольшому поселку в джунглях под названием Кеведо, где владелец плантации дон Фредерико позволил им срубить нужные деревья. Затем они связали бревна и сплавили их по реке к побережью.

Бальзовые бревна. Туру пришлось отправиться в джунгли Эквадора, чтобы найти подходящее дерево для постройки плота. Он сплавлял бревна по реке к побережью океана

Эта поездка затянулась. Проведя пять дней на импровизированном плоту, Тур «очень устал»^{526}. Он открыл письмо от Рёрхольта и не поверил своим глазам. Обвинения Ветлесена в нечестности он воспринял как настоящее оскорбление. Неприятен показался ему и тон письма Бьорна, особенно в конце: «Если ты хочешь, чтобы я по-прежнему на тебя работал, то я не имею ничего против, но только при условии доверенности. Я говорю начистоту. Не забывай, что мои условия в связи с этим делом еще не рассматривались, и только моя дружба к тебе и твоей семье побуждают меня действовать. Но не забывай, что нельзя этим слишком злоупотреблять. С наилучшими пожеланиями, Бьорн».

Оставив Германа Ватцингера в Гуаякиле охранять бальзовые бревна и заботиться об их дальнейшей отправке в порт Кальяо в Перу, где должен был быть построен плот, Тур сел в самолет и полетел в Лиму для завершения формальностей. Он останавливается в гостинице «Боливар» и здесь пишет ответное письмо Рёрхольту.

Он констатирует, что Бьорн Рёрхольт за последнее время оказал ему неоценимые услуги, но в то же время написал «письма полные таких чудовищных обвинений, что у меня внутри все обрывается, когда я читаю их. <…> Я лучше чем кто-нибудь другой понимаю, что тебе пришлось пережить чертовски трудные времена. При таком большом объеме работ, отсутствии персонала и времени совершенно естественно, что все не могло пройти гладко. Я благодарен тебе за то, что ты сделал, поверь мне, но и у меня есть чувство чести. Утверждения некоторых о том, что я был нечестен в описании финансового положения, есть обвинение настолько чудовищное и несправедливое, что я хотел бы поподробнее узнать об этом, когда приеду».

Тур пишет также, что не совсем понимает, что имеет в виду Рёрхольт, когда сообщает, что нельзя так злоупотреблять его дружескими чувствами. И все же, какую-то вину Тур за собой чувствует, ибо затем он добавляет: «Если там и был беспорядок, то отвечаю за это я».

В своем письме Рёрхольт сообщил также, что направил копию письма Мунте-Косу, и непонятно, зачем он это сделал. Впрочем, он проинформировал не только военного атташе. Рёрхольт изложил свою версию происшедшего также и Лив, после чего она написала очень сердитое письмо Туру, который, в свою очередь, с горечью пишет Рёрхольту: «Если тебя это интересует, то я могу сообщить, что Лив глубоко потрясена тем хаосом, который я оставил, уезжая в Перу, и совсем не хочет ехать на Таити»^{527}.

Тур, признаться, сильно разозлился на Лив за то, что она думала, будто он развлекается в Эквадоре. В длинном письме матери он рассказывает, в каком он был отчаянии, когда вышел из джунглей с «обетованными» бревнами: «Если Лив думает, что я здесь прохлаждался как турист, то я могу вас заверить, что если бы я не установил нужные контакты и не организовал джип и поездку в джунгли, то нам пришлось бы строить плот из досок и столбиков»^{528}.

Когда Тур вернулся из джунглей, его ждало также письмо от Кнута Хаугланда, который был настолько потрясен положением дел, что умолял Тура вернуться в Вашингтон и «заняться всем самому или ограничить полномочия Бьорна, ибо тот делает совершенно безумные вещи»^{529}.

Бьорн Рёрхольт был начальником Тура во время войны, когда они служили в условиях строго подчинения. Звездочки на воротнике определяли их место в системе. Теперь роли переменились, и Тур стал начальником Бьорна. Однако роли были очерчены не очень четко, сотрудничество было добровольным, и они больше не имели звездочек. Тур был искренне рад, когда Бьорн предложил свои услуги, и хвалил его за то, что он придал экспедиции больший размах, нежели предполагал Хейердал^{530}.

Но, кроме обаяния, удивительной энергии и таланта решать трудные проблемы, Бьорн обладал еще и редкостным самомнением. Когда к Рождеству создалось нагромождение трудностей, и Тур проявил нерешительность, возник некоторый вакуум власти, которым Рёрхольт сразу же воспользовался. Он организовал работу так, как привык действовать, будучи командиром в норвежской армии, и за очень короткое время экспедиция нашла доступ в высшие сферы в Вашингтоне. Именно Тур разработал чрезвычайно смелый план экспедиции и привлек к участию в ней увешанных медалями героев войны, а Бьорн Рёрхольт всего лишь проявил себя отличным организатором, но стоило Рёрхольту оказаться в центре внимания, он начал высказываться таким образом, что у всех создалось впечатление, будто он и есть настоящий руководитель проекта. Это впечатление подтверждалось тем, что он вел переписку о подготовке к экспедиции^{531}. В одном из писем Лив Рёрхольт зашел настолько далеко, что пригласил ее в Вашингтон, чтобы она была его правой рукой, пока Тур плавает на плоту. Об этой идее Тур ничего не знал, пока ему не сообщила сама Лив. Ему было приятно узнать, что она сразу же отклонила это предложение^{532}.

Тур сделал вывод, что «Бьорн… <…> написал целый ряд писем, свидетельствующих о том, что он хочет выдать себя за центральную фигуру экспедиции, а меня представить как рассеянного ученого, которому принадлежит только сама идея путешествия»^{533}.

Чувство радости от дружеской помощи сменилось сожалением о том, что он позволил Рёрхольту зайти так далеко. Тур решил вернуться в Вашингтон и оставить Ватцингера одного для решения практических проблем, связанных со строительством плота.

«Я надеюсь, что ты получила кое-какое представление обо всем и что Лив поймет, что я занимался делами, а не устраивал беспорядок. Не забывай — я начал с пустыми руками», — заканчивает он длинное письмо матери.

Вернувшись в Вашингтон, Тур узнал, что норвежское министерство обороны направило в посольство письмо, в котором говорилось, что «Бьорн Рёрхольт никогда не получал назначения на должность помощника военного атташе»^{534}. Называть себя так разрешил ему полковник Мунте-Кос. Дело в том, что он был не только начальником Рёрхольта, но и его дядей; впрочем, когда полковник испросил официального согласия министерства на назначение племянника, ответ пришел отрицательный^{535}.

Но гораздо серьезнее с точки зрения Тура было то, что Рёрхольт настолько разругался с Хаугландом и Роби, что они отказывались даже разговаривать с ним. Тур поручил ему раздобыть радиоаппаратуру для плота, однако он не стал обсуждать свои планы с теми, кто должен был использовать это оборудование, и не выполнил поручения. Когда Тур начал допрашивать Рёрхольта с пристрастием, выяснилось, что он не приобрел «ни одного винтика или кусочка антенны. Наши два радиста были потрясены до глубины души»^{536}.

Дальнейшее расследование показало, что Рёрхольт необходимую радиоаппаратуру все-таки приобрел, но, как пишет Хейердал «сознательно ввел нас в заблуждение, в надежде оказать на нас давление». А когда Тур сообщил ему, что им удалось раздобыть такое же оборудование самостоятельно, Рёрхольт признался, что «это был бизнес. Он прямо сказал, что хотел получить деньги за то, что сделал»^{537}.

Этот момент Тур пережил очень тяжело. Рёрхольт был его наставником во время войны, его единственным настоящим товарищем. Во многом благодаря Рёрхольту он попал в Финнмарк, и именно Рёрхольт научил его руководить людьми. Но теперь уважение к Рёрхольту исчезло, и, чтобы спасти экспедицию, надо было с ним распрощаться. О том, чтобы в подготовке одновременно участвовали и Рёрхольт, и Хаугланд с Роби нечего было и думать. Однако Тур был стольким обязан своему старому другу, что попытался все же избавиться от него «без скандала»^{538}.

В эти же дни Тур занимался поисками человека, который мог бы держать в руках все нити, пока он находится в океане, — отвечать на вопросы журналистов, следить за средствами экспедиции и выполнять роль связующего звена между плотом и землей; этому человеку предназначалась непростая роль поддерживать трудные и весьма деликатные контакты с родственниками членов команды в Норвегии.

Такой человек нашелся. Ее звали Герд Волд, и она работала в посольстве. С молчаливого согласия посла Герд получила разрешение выполнять роль секретаря экспедиции.

Во время войны Герд Волд работала в шифровальном отделе норвежского Верховного командования, и сыграла серьезную роль в обеспечении деятельности группы Линге. После войны она очень хотела поехать в США, и долго не раздумывала, когда ей предложили должность в посольстве в Вашингтоне. С Туром она познакомилась через Бьорна Рёрхольта — человека, которого ей предстояло заменить. Она сообщила Туру, что сотрудничать с Рёрхольтом было трудно, — тот смотрел на Герд свысока, потому что она была женщиной. Поэтому, с энтузиазмом согласившись вести дела, пока Тур будет в отъезде, Герд Волд выставила условие, что именно она, а не Рёрхольт, получит полномочия представлять интересы экспедиции^{539}.

«Герд Волд — очень приятная женщина и всем нравится, она — очень порядочная и толковая девчонка. Она почти как парень, и пользуется всеобщим доверием», — написал довольный Тур в письме к матери в Рустахогду^{540}.

Кнут Хаугланд и Торстейн Роби полностью поддержали назначение Герд Волд. Они видели, как она работает, и не могли нахвалиться на нее^{541}.

Приближалось время отъезда в Перу. Тур вспоминает о Ватцингере, находящемся в одиночестве в Кальяо, и пишет ему: «Здесь пришлось разгрести столько дерьма, сколько не снилось ни одному ассенизатору, но сейчас все налаживается». Самое важное, о чем сообщает Тур, — «письма Лив говорят о том, что она начинает что-то понимать»^{542}.

Тур думает также о полковнике Мунте-Кос, который как он опасается, пришел в растерянность, узнав об отстранении от дел экспедиции своего племянника Бьорна Рёрхольта. Тур пишет полковнику о своем сожалении, что «разногласия и открытый конфликт, случившиеся внутри тесного круга друзей в Нью-Йорке и Вашингтоне, <…>…сосредоточились вокруг Рёрхольта». При этом Тур благодарит полковника за решающий вклад в удачное начало экспедиции, который тот сделал как военный атташе и как частное лицо^{543}.

В то время как Хаугланд, Роби и Тур собирались лететь в Лиму, Хессельберг пересекал Атлантику, держа курс на Панаму, на борту теплохода «Лауриц Свенсон», принадлежащего Томасу Ульсену.

В экспедиции по-прежнему не хватало шестого участника.

Южная Америка. Тур Хейердал рубил бальзу в Эквадоре и строил плот в Перу

Когда-то давным-давно у озера Титикака жил бог, который был сыном солнца, и звали его Кон-Тики Виракоча. У него были белая кожа и длинная борода, и носил он одежду до пят. Никто не знал, откуда он пришел, — одни полагали, что Кон-Тики приплыл с севера, высадился на побережье и оттуда добрался до высокогорного озера Титикака, другие утверждали, что он явился с одного из островов в этом озере.

На берегу озера Кон-Тики повелел выстроить город из больших белых каменных глыб, и из этого города, названного Тиахуанако, он посылал своих людей во все концы Перу. Его посланцы, люди с белой кожей и длинными бородами, проповедовали индейцам, что солнце сотворило Кон-Тики, а Кон-Тики создал людей. Белые наставники учили людей поклоняться солнцу и строить пирамиды, возделывать землю и организовывать общество.

Согласно легенде, Кон-Тики не поладил с людьми — собственными детьми. В их отношении к нему любовь постепенно уступила место ненависти. Люди начали угрожать Кон-Тики, и когда один из местных вождей убил нескольких его соратников, белокожий бог решил покинуть Тиахуанако.

Вместе со своими людьми Кон-Тики добрался до тихоокеанского побережья, там они построили из бальзового дерева плоты и, гонимые ветром, поплыли на запад; позднее так же поступили индейцы квакиутли, покинувшие свои жилища в районе Белла-Кулы.

На основе общества, созданного Кон-Тики, впоследствии построили свое царство инки. Они сохранили легенду о Кон-Тики и белых богах, и именно инки назвали Кон-Тики «Виракоча», что на их языке означает «морская пена». Когда-нибудь, говорили они, Виракоча обязательно вернется.

От инков европейцы узнали о бальзовых плотах и Кон-Тики. Такие плоты были в ходу у инков, когда в начале XVI века конквистадоры испанца Франсиско Писарро, одержимые золотой лихорадкой, но с Библией в руках растоптали царство инков. Писарро почти не встретил сопротивления. У него были белая кожа и борода, и инки подумали, что, как и предсказывала легенда, вернулся Виракоча. К счастью, посреди кровопролития конквистадоры нашли место и для мирных занятий. Испанские завоеватели привезли с собой летописцев, и именно благодаря их описаниям Тур Хейердал смог построить плот, очень близкий к оригиналу Кон-Тики. И если невозможно доказать, что почти полторы тысячи лет тому назад на таком плоту покинул берега Перу сын солнца, то, во всяком случае, точно известно, что существовал народ, который верил в это, считал его богом и сохранил о нем память. Этим народом были инки. Но предки Теи Тетуа, каннибала с Фату-Хивы, тоже сохранили память о божественном Тики, творце всех вещей.

— Откуда он пришел? — спросил Тур старика.

— С востока, — ответил Теи Тетуа.

Возможно, Тур и вспоминал этого каннибала, когда вместе с другими членами своей команды завершал строительство плота на верфи в Кальяо. Он, во всяком случае, не сомневался в том, что Кон-Тики, белый вождь и бог с озера Титикака «был идентичен белому вождю и богу Тики, сыну солнца», о котором рассказывал Теи Тетуа и которого все «обитатели восточных тихоокеанских островов почитали как своего прародителя»^{544}.

И вот теперь, когда они собирались повторить на плоту путешествие бога солнца, как же еще можно было назвать плот, как не «Кон-Тики»? Тур принес кокосовый орех, молоком которого решили «окрестить» плот, и попросил сделать это Герд Волд. Двадцать седьмого апреля в 11.30 утра в порту Кальяо у Яхт-клуба собралось довольно много людей. Они внимательно следили, как Герд на высоких каблуках с трудом удерживала равновесие на круглых и скользких бальзовых бревнах. Вот она подняла кокос и с такой силой ударила им о нос плота, что молоко брызнуло вокруг. В газетах ее назвали la madrina de la balsa[33].

Крещение. Секретарь экспедиции Герд Волд крестит плот соком кокосового ореха. «Кон-Тики» — имя солнечного божества, которое, согласно легенде, взяло с собой свой народ с озера Титикака и отправилось по морю на запад

Большое количество народу, прежде всего чиновников и журналистов, свидетельствовало о том, что плот стал знаменитым, еще не успев отправиться в путь. На причале стояли послы трех великих держав — США, Великобритании и Франции, — и даже китайский посол прибыл из своей резиденции в Лиме. Были представлены и перуанские власти, явились также посланники Норвегии, Швеции и Бельгии.

Тур произнес речь, и все захлопали — даже американский посол, который делал это с явной неохотой. Он предпринял колоссальные усилия, чтобы отговорить Тура от путешествия на плоту, — отчасти потому, что если что-нибудь случится и придется посылать спасательную экспедицию, то расплачиваться будут американские налогоплательщики, а отчасти потому, что поверил в басню о запланированном самоубийстве столь экзотическим способом.

— Ваши родители будут огорчены известием о вашей смерти, — предупреждал он Хейердала^{545}.

Однако Тур был непоколебим. Теперь, когда плот был готов и покачивался у причала порта Кальяо, он еще больше верил в свою теорию и искусство инков строить плоты.

Ничего не боялся и шведский этнолог Бенгт Даниельссон, который после недолгих переговоров стал шестым участником экспедиции. Тур познакомился с ним в феврале в Лиме, когда приехал туда, после того как были срублены бальзовые бревна. Он сидел в гостинице, когда вдруг раздался стук в дверь. «Вошел высокий загорелый парень с окладистой бородой и в тропическом костюме». Вряд ли Тур когда-либо видел человека, так похожего на путешественника-первооткрывателя^{546}.

Посетитель сказал, что его зовут Бенгт Даниельссон, ему двадцать пять лет, он — этнолог из Упсалы и пишет докторскую диссертацию в университете Сиэтла. Он только что прибыл из джунглей Амазонки, где участвовал в шведско-финской научной экспедиции, измерял черепа и изучал жизнь южноамериканских индейцев.

Вместе с одним геологом он собирался продолжать свои исследования вокруг Тиахуанако около озера Титикака. Тур слегка вздрогнул, когда услышал об этом: «я почувствовал себя так, как будто кто-то наступает мне на пятки», — ведь он сам собирался когда-нибудь, когда будет время, вместе с Эриком Хессельбергом отправиться в Тиахуанако — город Кон-Тики. Однако в Лиме Даниельссон услышал про экспедицию на «Кон-Тики» и отважился постучаться в дверь к Хейердалу, чтобы узнать, в чем заключается его теория.

Несмотря на «отдавленные пятки», Тур рассказывал долго и подробно. Возможно, этому не следует удивляться: он вовсе не был избалован вниманием со стороны ученых — они не проявляли особого интереса к его работе. Красноречию Хейердала способствовало и то, что Бенгт принадлежал к людям, умевшим слушать. «Вначале он был настроен скептически, но, в конце концов, пришел в восторг и загорелся моей идеей. Он сказал, что теория логична, а экспедиция — просто фантастика». Разговор закончился тем, что Даниельссон попросился в члены экспедиции^{547}.

Тур не мог дать ответ сразу, поскольку должен был посоветоваться с остальными участниками, а также — не в последнюю очередь — с норвежским военным атташе в США полковником Мунте-Косом, который был весьма озабочен, как экспедиция отразится на имидже Норвегии в Америке. Именно поэтому с самого начала было решено, что в экспедиции примут участие только норвежцы. И вот Тур пишет полковнику в Вашингтон о своем желании включить в члены экипажа «Кон-Тики» Даниельссона, сообщая, что «единственное „но“ состоит в том, что он не норвежец, а швед».

Но еще до отправки письма он для себя уже принял решение. Даниельссон произвел на него очень приятное впечатление, а, кроме того, ему не нужно было покупать билет для перелета через Атлантику или из США — он «был готов к употреблению» на месте отправления плота. Даниельссон был ученым, и Хейердал заявил, что он будет полезен экспедиции: швед не только повысит научный уровень исследований, но и «станет добровольным и полезным сторонником моего нового „учения“»^{548}. К тому же Тур считал, что швед как член экипажа, окажет честь норвежской экспедиции.

Серьезных возражений ни у кого не возникло, но, поскольку экспедиция уже наделала много шуму, потребовалось некоторое время для официального одобрения кандидатуры Даниельссона в качестве члена экспедиции. Как бы то ни было, за несколько недель до отплытия Тур собрал команду из шести человек, — число шесть подходило для организации четырехчасовых вахт у руля в течение суток, а, кроме того, для хорошей компании на борту.

Какое-то время Тур, впрочем, подумывал о том, чтобы в качестве шестого участника взять на борт женщину. Ведь летописцы Писарро писали о том, что инки часто брали с собой женщин в морские путешествия. Но затем он отказался от этой мысли; и не только потому, что боялся, что атмосфера на борту будет испорчена из-за ревности. Скорее он опасался, что такой выбор вызовет чрезмерный шум, который нанесет вред экспедиции^{549}.

Отплытие было назначено на 28 апреля, на следующий день после церемонии крещения плота. Они запаздывали по сравнению с планом, хотя постройка плота заняла всего два месяца. Тур принял окончательно решение об экспедиции в начале ноября предыдущего года, и на все сборы ушло около шести месяцев. Должно быть, это рекордный срок для экспедиции такого масштаба. Полковник Рольф Палмстрём, вероятно, не ошибся, когда в характеристике, данной Хейердалу, подчеркнул его административные и организаторские способности.

Предполагалось, что путешествие на плоту будет проходить точно как у древних индейцев и, значит, без современных вспомогательных средств. Это означало, что первые несколько недель им придется усиленно грести, чтобы выйти в открытое море^{550}. Но затем Тур решил, что для экономии времени все-таки стоит воспользоваться помощью для выхода из порта и из бухты. Надо было пойти на уступку обстоятельствам и попросить буксир.

Кон-Тики. Плот имел размеры: 15 метров в длину и 6 метров в ширину. Он был точной копией бальзовых плотов, на которых плавали индейцы, когда испанцы прибыли в Перу в 30-е годы XVI века

Буксир «Гуардиан Риос» появился к концу дня, а когда совсем стемнело, огни города виднелись уже далеко-далеко. «Гуардиан» должен был буксировать их до утра, так как они опасались, что ночной ветер или местные течения пригонят плот обратно к берегу. Буксир оставил плот, когда они находились на расстоянии пятидесяти морских миль от берега.

С буксиром Тур отправил последнее письмо, адресованное «всем вместе» дома в Норвегии. «Наше отличное судно сейчас уже в океане — начался второй этап в авантюре Кон-Тики». Далее он сообщил о том, что один американский полковник перед самым отплытием подарил им зеленого попугая. Попугая назвали Лорита, и он стал талисманом плота. Лорита обожала сидеть в бороде Бенгта Даниельссона и вскоре обучилась нескольким шведским словам в дополнение к испанским, которые она знала раньше.

В этом письме Тур предупреждал домашних, чтобы они не верили «падким на сенсации журналистам, которые пишут всякую чушь».

Буксир исчез за горизонтом, и они остались в одиночестве. Подул легкий юго-восточный бриз, пора было поднимать парус. Нельзя сказать, что неуклюжий плот помчался вперед, но он определенно сдвинулся с места.

Ветер усилился, и волны начали биться о плот. Путешественники попытались пустить в ход рулевое весло, но к своему ужасу обнаружили, что плот почти неуправляем. Вдруг порыв ветра ударил в парус со стороны кормы и вывернул его наизнанку. Парус наклонился, стал бить по мачте, людям и бамбуковой хижине, плот развернуло. Тур и его товарищи, разинув рот, смотрели, как он поплыл кормой вперед. Наконец они опомнились, и кто-то бросился к рулевому веслу, чтобы развернуть плот обратно, а остальные схватились с парусом, и образовалась куча-мала. После тяжелой борьбы им все же удалось повернуть «Кон-Тики» обратно, и он двинулся правильным курсом.

Они проплыли еще недостаточное расстояние, чтобы выйти из-под влияния ветров с Анд и течения Гумбольдта. Это сильное морское течение идет на север вдоль побережья Южной Америки, а примерно на широте Перу поворачивает на запад и устремляется в открытое море. Хейердал рассчитывал, что именно это течение будет относить «Кон-Тики» от материка по направлению к Полинезии. Ночью ветер усилился, громадные океанские волны одна за другой вздымались из пучины и, ревя и пенясь, накатывали на плот. И как ни старались люди на этом доисторическом суденышке справиться с парусом и рулевым веслом, им не удавалось удерживать равновесие. Постепенно волны развернули плот, парус опять вывернулся наизнанку, и плот во второй уже раз поплыл задом наперед.

Члены экипажа с трудом продержались ночь, следующий день и еще одну ночь, но потом окончательно выбились из сил. И когда на третьи сутки около четырех часов утра громадный вал снова развернул плот, они отказались от борьбы и свернули парус. Тур отменил ночную вахту, все члены команды заползли в спальные мешки и заснули как убитые. Отданный на власть стихии, с голой мачтой неуправляемый плот свободно поплыл по океану — и вскоре оказалось, что это наилучший способ борьбы с непогодой. «„Кон-Тики“ отлично справляется со стихией, прыгая по волнам, как пробка», — записал Тур в судовом журнале, с восхищением взирая на то, с какой грациозностью их маленькая посудина ускользает от высоких волн. А если и случалось, что какая-нибудь волна ударяла в борт и захлестывала палубу, то вода быстро исчезала в просветах между бальзовыми бревнами. Черпак на «Кон-Тики» не понадобился.

Проснувшись, Эрик определил с помощью секстанта местоположение плота; оказалось, что ветер отнес их на северо-запад и они находятся на расстоянии ста морских миль от суши. Ветер не утихал. Они поставили парус и боролись со стихией до вечера, а на ночь опять парус убрали. В следующие дни море немного успокоилось, и расстояние между идущими на плот валами стало увеличиваться. Шторм стихал. Ветер дул с юго-востока, и по мере удаления плота от суши становился все слабее. Они поняли: если им удастся развернуть плот так, чтобы ветер дул с левого борта, то будет легче управлять и сохранять правильный курс. «Кон-Тики» держал курс на запад-северо-запад и шел на хорошей скорости. За первые десять суток они прошли пятьсот морских миль. А это, согласно расчетам капитана Вильхельма Эйтрема, было совсем неплохо.

Они вошли в царство пассата — мечту старого морского волка. Пути назад уже не было. «Кон-Тики» не мог плыть против ветра, и если бы они вдруг пожалели, что отправились в путешествие, и решили вернуться, то сделать этого не смогли бы при всем желании. Тур Хейердал и его команда были обречены оставаться на плоту, пока он не уткнется в землю на западе. Они оказались одинокими пленниками океана, хотя и поддерживали радиосвязь с материком. И теперь от них самих и взаимоотношений между ними зависело, распространится ли это одиночество на их души или нет.

Материальная часть их мира была ограничена крошечным плотом в огромном океане. Плот был построен из девяти стволов бальзового дерева и имел размеры пятнадцать на шесть метров. Бревна были заострены по краям и связаны пеньковой веревкой. Поверх них в поперечном направлении укрепили девять более тонких бальзовых бревен для скрепления конструкции; они же стали основанием для палубы, на которой установили хижину. Ее построили из бамбука и переплетенных бамбуковых побегов, а крышу сделали из бамбуковых циновок. Путешественники спали на соломенных матрасах, и если в непогоду они собирались в хижине все вместе, то вынуждены были лежать, как сардины в консервной банке. В углу хижины размещалась радиостанция, и стояли коробки с личными вещами членов экипажа. Провиант и воду хранили на палубе и в щелях между палубой и девятью основными бревнами.

В нескольких местах между бревнами были просунуты пять толстых досок, так называемые гуарас, которые уходили в воду на полтора метра вниз под прямым углом к плоту. Они служили в качестве выдвижных килей — швертов. Как было известно Туру, такого рода кили использовались инками для управления плотами — они должны были предотвращать снос ветром и течением.

На палубе перед хижиной были установлены две мачты, сделанные из очень твердой древесины. Они стояли наклонно друг к другу, а их верхушки были связаны крест-накрест. На рее укрепили большой тяжелый парус, на котором красовался нарисованный Эриком портрет бородатого Кон-Тики.

На корме имелось рулевое весло, настоящая ахиллесова пята всей посудины. Сделанное из той же древесины, что и мачта, оно было тяжелым, как свинец; длина его достигала шести метров. Стоило на море случиться небольшому волнению, не менее чем двум членам экипажа приходилось удерживать весло, пускавшееся в дикий танец в уключинах.

У руля. Тур и команда испытали значительные трудности в управлении плотом

Команда. Слева направо: Кнут Хаугланд, Бенгт Даниельссон, Тур Хейердал, Эрик Хессельберг, Торстейн Роби и Герман Ватцингер

Но что же заставило людей отчалить на плоту от чужого берега и пуститься в далекий путь без малейшей возможности повернуть назад?

Большинство экспедиций заботятся о том, чтобы создать промежуточную базу, какое-то надежное место, где можно было бы найти пристанище в случае неудачи. Так обычно поступали британские полярники, которых из поколения в поколение учили: первое, что они должны сделать, прежде чем начать двигаться по льду, это обеспечить базу — лагерь на суше или корабль на якоре, а потом все время следить за тем, чтобы база оставалась в пределах досягаемости. Может быть, именно поэтому британские полярники очень редко достигали поставленных целей — риск, который они себе позволяли, не шел ни в какое сравнение с той жертвенностью, на которые часто были готовы пойти люди, пересекающие ледяные пустыни.

Чтобы сломать британский стереотип поведения, понадобился полярник с совершенно иным менталитетом. Когда Фритьоф Нансен презрел дружеские предостережения британцев и отправился на полярном судне «Фрам» в дрейф по Северному Ледовитому океану, он сознательно сжег за собой все мосты и отрезал все пути к отступлению. Его база — корабль «Фрам» — дрейфовала вместе с ним, и таким образом Нансен получил то, чего всегда не хватало британцам, — безграничный радиус действия.

Для достижения успеха предприятия Нансен должен был набрать себе команду, которая бы верила в него и соглашалась на то, что многие считали безумной затеей. Кроме того, имелись еще два необходимых условия. Во-первых, гипотеза Нансена о том, что в Северном Ледовитом океане существует течение, должна была оказаться верной, и, во-вторых, ему необходим был корабль особой конструкции, способный выдержать давление паковых льдов. Норвежскому исследователю повезло, и он обставил британцев.

Хейердал во многом следовал Нансену. Отпустив конец буксирного каната, он сжег последний из остававшихся мостов. Теперь им оставалось либо идти вперед, либо умереть. У него также была своя теория, а вместо корабля — плот. Однако требовались особые смелость и настойчивость, чтобы принять то решение, которое он принял, и ни секунды не сомневаться в успехе эксперимента. Когда Колин Арчер построил «Фрам», Нансен был абсолютно уверен в том, что это именно такой корабль, какой ему нужен. Тур Хейердал точно так же не сомневался, что плот «Кон-Тики» — именно то плавательное средство, на котором он сможет пересечь океан. И все же, невзирая на то, что инки и их предки спокойно плавали на бальзовых плотах, а Хейердал был твердо убежден в том, что они доплывали на этих плотах до Полинезии, их экспедиция была чистым экспериментом. А любой эксперимент сопряжен с риском и может закончиться неудачей — причем вовсе не обязательно потому, что могла оказаться неверной гипотеза или мог не выдержать плот. В то время как южноамериканские индейцы столетиями накапливали опыт плавания на бальзовых плотах, у Хейердала в момент отплытия такой опыт отсутствовал, и, возможно, именно здесь и таилась наибольшая опасность. Ни Тур и его товарищи, ни помогавшие им перуанские рабочие не владели искусством строительства плотов, и поэтому шансы на то, что они в спешке могут допустить какую-нибудь роковую ошибку в конструкции, были достаточно велики.

За исключением Эрика Хессельберга, все они были настоящими сухопутными крысами, а Эрик хотя и плавал через океан, но на более крупных судах. Кое-чему они должны были обучиться перед отплытием, например, управлению плотом. Однако в Перу уже никто толком не умел управляться с гуарас, а кроме того, они уже и так потеряли много времени и не хотели задерживаться ради обучения. Тур сгорал от нетерпения, ему хотелось поскорее отправиться в путь. Они, правда, успели совершить небольшое пробное плавание, которое, впрочем, показало лишь то, что плот может плыть и что рулевое весло, по-видимому, действует исправно.

Поистине кажется загадкой, как это взрослые, бывалые мужчины могли пуститься в борьбу с неизвестной им стихией, да еще под руководством человека, который вырос, страдая водобоязнью, и был среди них самым молодым.

Хейердал пользовался безграничным доверием своей команды. Он говорил, что если южноамериканские индейцы, недалеко ушедшие от людей каменного века, сумели переплыть на плоту океан, то уж они-то, отправившись по стопам индейцев, наверняка смогут сделать то же самое. Его товарищи и не думали в этом сомневаться. При этом, кроме желания помочь Туру одержать победу в его споре с наукой, каждый из членов команды имел свои личные мотивы для участия в путешествии.

Кнут Хаугланд многое пережил во время войны — в отличие от Хейердала ему довелось побывать в ближнем бою; теперь он хотел немного пожить совершенно иной жизнью. Прослышав о возможности совершить плавание из Южной Америки в Полинезию, он загорелся этой идеей — Хаугланду казалось, что это путешествие поможет ему восстановить душевное равновесие.

У Германа Ватцингера произошел разрыв с женой, после чего, желая оказаться как можно дальше от дома, он отправился на стажировку в США. Когда ему представилась возможность отправиться в еще более дальние края, он, не раздумывая, согласился.

Бенгт Даниельссон хотел отдохнуть от тяжелой работы в джунглях Амазонки и надеялся, что спокойная жизнь на плоту позволит ему поразмыслить над докторской диссертацией. Чтобы стимулировать свои размышления, он прихватил с собой семьдесят книг по специальности. Но основную роль в том, что он оказался на «Кон-Тики», сыграл, конечно, его интерес к занятиям Тура и постоянная потребность в приобретении новых знаний.

Что касается Эрика Хессельберга и Торстейна Роби, то их притягивали не столько научные идеи Хейердала, сколько сама возможность путешествия. Оба они были парни веселые, и в этом плавании их привлекал, прежде всего, его авантюризм.

Итак, группа состояла из людей довольно разных, но все они были яркими личностями. У них имелась одна общая черта — по мнению Тура, все они были отличными парнями.

Когда «Кон-Тики» покидал Перу, Тур был связующим звеном между членами команды, так как только он один знал каждого из них. Таким образом, от его способности разбираться в людях зависела, какая на плоту будет атмосфера. Если бы он ошибся в выборе, то группа могла бы расколоться с вытекающими отсюда последствиями для общего психологического состояния и тем самым поставить под угрозу безопасность экспедиции.

Германа Тур называл джентльменом с хорошо развитым чувством юмора. Ватцингер был представителем аристократического сословия, человеком, сильным духовно и физически, готовым на все ради спасения друга^{551}.

Торстейн, как и Кнут, во время войны не раз смотрел в глаза смерти. Но это не мешало ему постоянно радоваться жизни и во всем видеть светлые стороны. И если имелся на борту человек, который почти ничего и никогда не боялся, то это был Торстейн. Оборотной стороной этого бесстрашия было то, что он не верил ни в каких богов^{552}.

Кнут, правильный во всем, добросовестный, самый рассудительный из всего экипажа, был образцом морали и любви к родине. Он скорее откусил бы себе язык, чем сказал бы неправду; поражала его постоянная готовность к самопожертвованию^{553}.

Эрик, бесшабашный малый, самый крупный физически, эдакий огромный мишка, любил играть на гитаре и петь песни Эверта Таубе. Ему было наплевать на теорию Тура и миссию экспедиции, он просто радовался тому, что Тур захотел взять его с собой и у него появилась возможность пуститься в авантюрное плавание^{554}.

Бенгт — книжный червь, проглатывавший одну книгу за другой; тем самым он несколько изолировал себя от остальных членов экспедиции. Но он был прирожденным комедиантом и своими представлениями способствовал повышению духа команды^{555}. Он также отлично готовил, а это совсем немаловажное качество во время долгого и опасного путешествия.

Неутомимый читатель. Шведский этнолог Бенгт Даниельссон взял с собой 70 книг

Тур был неоспоримым лидером группы. Он управлял по принципу: наилучшее решение — это такое решение, которое пользуется всеобщей поддержкой. Он нередко выполнял роль наблюдателя, который самым дипломатическим образом вмешивается в назревающую ссору между членами команды. И если ему не удавалось предотвратить конфликт, то он предпочитал не делать резких выводов в надежде, что время само все расставит по местам. Однако повседневный быт на плоту не требовал великих решений. Быстро установился рутинный порядок, и каждый знал свои обязанности.

Еще до того, как все собрались, Тур решил назначить Германа своим заместителем. Но, когда Тур перед отплытием из Кальяо подписывал контракты с членами экипажа, возникли сомнения в необходимости официального закрепления этой роли. Все должны были быть равны перед Туром, и в случае его «отсутствия или неявки», как значилось в проекте контракта^{556}, должно было вступить в силу правило «один за всех и все за одного». Один из членов экипажа счел этот принцип настолько важным, что отказывался подписать контракт, и вместо того, чтобы вступать в спор, Тур отложил контракт в сторону^{557}. И все же не было сомнения в том, что команда приняла Германа как заместителя командующего^{558}. Он стоял у истоков предприятия, и именно он отвечал за постройку плота.

На основе вышесказанного может сложиться впечатление, что на борту «Кон-Тики» царила идиллия. Но это было совсем не так, хотя, надо признать, на протяжении большей части пути им удавалось избегать ссор, способных испортить отношения между членами экипажа, что представляло гораздо большую опасность, нежели любой шторм. Идиллию в основном нарушали опасения, возникающие в непредвиденных случаях, как, например, когда обнаружилось, что «Кон-Тики» поддается лишь небольшому отклонению от курса, определенного ветром и течением. Иными словами, плот не поддавался управлению. Это означало, что они мало что смогут сделать, чтобы избежать возможной опасности, или, что еще хуже, плот будет трудно направить к определенной цели, скажем, острову, если они в один прекрасный день увидят пальмы на горизонте.

Правда, в первые дни путешествия плохая управляемость плота мало влияла на жизнь экипажа. Гораздо хуже было то, что плот всего через неделю начал впитывать воду.

Печальнее всего обстояло дело с кормовым поперечным бревном. Тур «засунул кончик пальца в размокшую как губка древесину, и в ней захлюпала вода»^{559}. Ничего не говоря спутникам, он отломил кусок намокшего дерева и выбросил за борт. Деревяшка пошла ко дну. Позже Тур наблюдал, как некоторые из его товарищей проделывали то же самое, тоже тайком. Он вспомнил Самуэля Лотропа и его утверждения о том, что бальзовый плот потонет через четырнадцать дней. Неужели американский антрополог окажется прав?

Путешественники провели эксперимент: вонзили в бревно нож и увидели, что он проник внутрь на целый дюйм, прежде чем уперся в твердое дерево. Значит, если вода будет проникать в бревна неизменным темпом, то к тому времени, когда, по расчетам Эйтрема, на горизонте должна будет показаться земля, плот уже не сможет держаться на поверхности океана^{560}.

Когда Тур и Герман покупали лес в Эквадоре, они отбирали стволы, наполненные древесным соком. Бревна должны были быть «средней крепости, недавно срубленными и сырыми»^{561}. Древесный сок, как им сообщили, действовал подобно укрепляющему древесину составу, и сейчас, когда Тур стоял, держась за нож, наполовину вошедший в промокшее бревно, ему ничего не оставалось, как надеяться на то, что эти сведения верны. На протяжении следующих дней и недель они время от времени пронзали бальзовое дерево и смотрели, далеко ли проникла вода.

Веревки, связывающие бревна плота, также вызывали опасения. Бревна находились в непрерывном движении, и, когда свободные от вахты члены команды залезали в хижину и ложились спать, они «слышали, как бревна скрипели, стонали, терлись одно о другое и шуршали». А что если веревки перетрутся?

Когда они в Кальяо готовились к отплытию, в порт зашло норвежское торговое судно. Капитан и несколько опытных матросов внимательно осмотрели плот и вынесли приговор: эта куча досок никогда не поплывет, а если ее понесет течением, то путешествие через океан займет годы. Но пусть Хейердал не беспокоится — плот развалится гораздо раньше. Через четырнадцать дней бревна перетрут веревки. Если не скрепить бревна железными болтами, «Кон-Тики» не имеет ни малейшего шанса^{562}.

Таковы были ясные аргументы людей, которые, должно быть, знали, о чем они говорят. Тур честно признался в том, что он не моряк, и поэтому не может привести никаких контраргументов. Он действовал как ученый и в этом качестве отдавал отчет в своих действиях. В конечном итоге он решил положиться на солнечного бога и своих спутников, а не на матросов, привыкших к стальной палубе под ногами.

И все же это предостережение не могло не вызывать опасений. Озабоченные душераздирающими звуками, которые издавали бревна, они ежедневно осматривали веревки. Однако веревки держались, и мало-помалу стало ясно почему. Бальзовая древесина была так мягка, что веревки постепенно врезались в дерево, и бревна предохраняли их, вместо того, чтобы перетирать.

Постепенно проникновение воды в бревна прекратилось. Древесный сок выполнил свою функцию.

Тур Хейердал мог поздравить себя. Ни одно из страшных пророчеств пока не сбылось. А у него на руках оставались все козыри.

Жизнь на борту вошла в более спокойное русло. Плот скользил по воде, попав под власть устойчивого пассата. Мореплаватели жили среди сардин, тунцов и дельфинов, иногда к ним наведывались киты и акулы. Каждое утро они подбирали летучих рыб, упавших ночью на палубу. Зажаренные на сковородке, они по вкусу походили на скумбрию.

Эрик бренчал на гитаре. Кнут, искусный плотник, мастерил модель «Кон-Тики». Торстейн рассказывал небылицы. Бенгт устраивал театральные представления. Герман ходил с приборами и измерял давление и силу ветра.

Проблемы. Кнут Хаугланд и Торстейн Роби были на «Кон-Тики» телеграфистами. Им часто приходилось трудиться, чтобы поддерживать оборудование в исправности

Любительское радио. Позывными «Кон-Тики» был сигнал «Lima India 2 Bravo». Команда поддерживала связь с радиолюбителями, особенно из Норвегии и США

Тур вел дневник путешествия. Как обычно, он внимательно следил за всеми проявлениями природы. Он описывал пылающее ярко-красное солнце, которое в течение нескольких минут каждый вечер медленно проплывало вдоль горизонта и точнее любого компаса показывало путь на запад. Описывал луну, которая как тяжелый и круглый шар поднималась на востоке и показывала, откуда они пришли. Описывал рыб и птиц, а также моллюсков, начинавших прирастать к плоту. Описывал жизнь на борту, заносил в дневник координаты и курс, а также расстояние до ближайшей суши.

Общались они на плоту по-норвежски, но он писал по-английски, водоустойчивыми чернилами — вдруг что-то случится с плотом и людьми или пропадет судовой журнал; английский язык в любом случае давал лишние шансы на то, что дневник будет прочитан. Кроме того, Тур готовился к будущей книге о путешествии. Ведь он рассчитывал на широкий круг читателей из разных стран, и почему бы ему, человеку, который привык мыслить системно, не начать подготовку издания на английском языке прямо сейчас?^{563}

Один день на плоту «Кон-Тики» мог иметь несколько кульминационных моментов. Вот, к примеру, Эрик в двенадцать часов замеряет высоту солнца и наносит на карту новую отметку — смотрите: еще один рекорд! Со вчерашнего дня плот прошел шестьдесят морских миль! А Бенгт вдруг обнаруживает номер гётеборгской газеты трехмесячной давности, который он захватил с собой в шведской миссии в Лиме. Не говоря уже о тех минутах, когда удается установить связь по радио и узнать о том, что с родными и близкими по другую сторону земного шара все в порядке.

Самые знаменательные события были, однако, впереди. Семнадцатое мая, День Конституции, норвежский национальный праздник, отмечен свежим ветром и легким волнением на море. «Кон-Тики» неспешно плывет вперед, и Тур хвалит его изо всех сил. «Отличное мореходное судно, гораздо лучше, чем мы представляли себе в наших самых смелых мечтах», — отмечает он в судовом журнале. Они устанавливают связь с радиостанцией в Кальяо и посылают статью в американский информационный синдикат и в «Нью-Йорк таймс». Статья появляется через несколько дней и повествует среди прочего об акулах, представляющих большую опасность для экипажа «Кон-Тики». Герд Волд, давно вернувшаяся в Вашингтон, упоминает об этой статье в одном из писем, которые она еженедельно шлет семьям мореплавателей, и добавляет: «Будем надеяться, что наши ребята настолько научились уважать акул, что держатся на плоту, а не под ним»^{564}.

Семнадцатое мая решено отпраздновать как следует — в этом отношении маленький кусочек Норвегии, плывущий в Тихом океане, не должен быть исключением. Тем более что на борту достаточно виски и акевита[34]. Звенят стаканы, звучат песни и снова звенят стаканы. Все за исключением Кнута, напиваются^{565}.

Посреди пиршества на корму накатывает большая волна и смывает небольшой деревянный ящик, на котором лежит компас. К счастью оказывается, что Тур несколько дней тому назад привязал ящик веревкой, и драгоценный прибор удается спасти^{566}.

Однако это происшествие пугает Тура, и он объявляет сухой закон до конца путешествия^{567}.

Суббота, 24 мая, полдень. Стоит тихая погода, море спокойно. Кнут несет вахту у рулевого весла. Солнце в зените, и ему становится жарко. Он наклоняется над бортом, чтобы смочить лицо и руки водой. И в этот момент слышит какой-то шум в воде, который доносится непонятно откуда. Он поднимает глаза, и от удивления теряет дар речи. «Всего в каких-то трех метрах от меня возникла акула гигантских размеров. Ее голова была настолько широкой, что я вряд ли смог бы обхватить ее. Тело… <…> вздымалось над поверхностью воды как плавучая скала. Рядом… <…> плыла целая стая рыб-лоцманов., <…> тут и там к ее туловищу присосались длинные прилипалы. Это было ужасающее зрелище», — записал Кнут в своем дневнике^{568}.

Тур как раз окунулся в воду, когда услышал громкий вопль Кнута, переходящий в фальцет: «Акула-а-а!»^{569}

Вся команда бросилась к Кнуту и замерла при виде огромной уродливой морды, какой ни один из них никогда не видел. «Тигровая акула», — пробормотал Тур, вспомнив, что он зоолог. Ему ни разу не приходилось ни читать, ни слышать об акуле таких размеров^{570}.

Чудовище ничего особенного не предпринимало, а просто тихо плавало вокруг, с любопытством обнюхивая плот и время от времени ныряя под него. Голова и хвост акулы высовывались с разных сторон плота — они оценили ее длину примерно в восемь метров. Одна только жабья пасть достигала, казалось, целого метра в ширину^{571}.

И хотя акула вела себя спокойно, на борту началось волнение. Тур достал фотоаппарат и пленку, а Торстейн залез на рулевое весло, которое тут же вдруг оказалось на спине чудовища. Кто-то нацепил наживку на огромный крючок и швырнул под нос акуле, однако она не соблазнилась на приманку.

Наконец Эрик встал во весь рост, держа гарпун, который казался маленькой зубочисткой по сравнению с морским чудовищем. Кнут записал в своем дневнике: «Он сказал, что было бы безумием покушаться на такое чудовище, но мы подстрекали его, и он запустил в акулу гарпун. Тот со свистом вошел ей в спину. Акула на секунду замерла, а потом подскочила, ударила своим гигантским хвостом и нырнула вниз. Веревка гарпуна пролетела над бортом и зацепилась за край плота. Когда я попытался отцепить ее, она больно хлестнула меня по ноге, оставив кровавую рану и царапину на бедре. Веревка представляла собой полудюймовый пеньковый канат со стальным креплением».

Веревка натянулась и лопнула как кусок шпагата. Оторвавшееся древко гарпуна показалось на поверхности воды недалеко от плота. Акула продолжила свой путь в глубину с гарпуном в спине или без него, и больше они ее не видели^{572}.

Мужчины были в напряжении в течение получаса, пока продолжался визит этой огромной рыбы, одного удара хвоста которой хватило бы, чтобы сломать плот. Рыба не проявила агрессивности, но они все равно напали на нее. Зачем? Она им не угрожала, и использовать ее мясо они тоже не могли. Для забавы? Из отвращения?

Тур Хейердал впоследствии осудил этот поступок. Он говорил, что дал Эрику ясный приказ не трогать животное^{573}, а тот просто потерял голову^{574}.

Однако ни из описания Хаугланда, ни из записей Хейердала не следует, что Тур пытался остановить бойню. Наоборот, Хейердал пишет, что стоял на крыше хижины и снимал происходившее на кинокамеру и что чуть не свалился вниз, когда веревка гарпуна начала хлестать по плоту.

Вообще довольно странно видеть, что у членов экипажа постепенно начинает появляться кровожадность, и встреча с тигровой акулой, по-видимому, усиливает это чувство. Больше они не встречали таких морских чудовищ, но обычных акул по пути попадается предостаточно. И хотя те им вообще-то совсем не нужны, они не могут удержаться от соблазна их уничтожения.

Как-то утром в начале июля, проснувшись, мореплаватели обнаружили, что вокруг плота кипит жизнь. Океан буквально кишел тунцами, дельфинами и акулами. Они словно взбесились и все участвовали в грандиозной схватке. Хейердал и его товарищи решили воспользоваться этим для рыбной ловли. В ход пустили удочку, состоящую из стального троса, флаг-фала и крючка с тунцом в качестве наживки. Дневник Тура запечатлел происходящее, не скупясь на подробности:

«Первой попалась на крючок и была вытащена на плот шестифутовая акула. Как только крючок был освобожден, его проглотила восьмифутовая акула, которую мы также вытащили на борт. Когда удочку снова забросили в воду, на него попалась еще одна шестифутовая акула, мы подтянули ее на край плота, но тут она высвободилась и нырнула. Крючок был сразу же снова заброшен, его схватила восьмифутовая акула, и после короткой борьбы мы вытащили ее голову на бревна, но вдруг все четыре стальных троса оборвались и акула скрылась в глубине. Заброшен новый крючок, и мы вытянули еще одну семифутовую акулу. Теперь стало опасно стоять на скользких бревнах кормы с камерой в руках, поскольку первые две акулы продолжали бешеное сопротивление и хватали бамбук и все что им попадалось. <…> Мы снова забросили крючок, океан все еще кишел беснующимися рыбами. <…> Затем мы поймали и благополучно вытащили шестифутовую акулу, за ней пяти-с-половиной-футовую. Потом мы поймали еще одну шестифутовую акулу. Когда крючок был снова заброшен, мы вытащили еще одну семифутовую акулу. <…> Мы так устали от рыбалки, от вытягивания тяжелых лес, что через пять часов прекратили ловлю. <…> На борту становилось небезопасно, так как каждые 45 минут одна из акул оживала и начинала хватать все вокруг»^{575}.

Кровавая баня. Команда «Кон-Тики» забавлялась охотой на акул. Им не нужна была рыба, но время от времени требовались развлечения

Совершенно изнуренные, они наконец упали на соломенные матрасы и заснули.

На следующий день Бенгту исполнилось двадцать пять лет, и они подняли шведский флаг, после чего вновь схватили удочку и опять начали вытаскивать акул на палубу, которая стала такой грязной от крови, что пришлось выбросить несколько бамбуковых циновок.

Когда в тот вечер они легли спать, только что пережитая оргия не давала им покоя. Перед глазами вставали «хищные раскрытые пасти акул и пятна крови. А запах акульего мяса преследовал нас»^{576}.

Команда «Кон-Тики» начала охоту на акул не потому, что акулы напали на плот. С акулами все, наверное, обстоит так же, как с волками. И те, и другие считаются воплощением жестокости, и одна только мысль о них возбуждает в человеке страсть к убийству. Тур и его товарищи могли забавы ради ловить и других крупных рыб, но именно акула, а не тунец, пробуждала в них примитивные инстинкты. И даже Тур, который всегда восхищался природой во всем ее непостижимом многообразии, не отказался от участия в этой бойне. А может быть, им двигали корыстные мотивы — ведь он так старательно снимал эту кровавую резню на кинокамеру.

Шла десятая неделя их плавания в океане, когда однажды вечером Тур уловил первые признаки, предвещающие перемену настроения на борту. Кнут сказал, что было бы неплохо ступить ногой на землю какого-нибудь острова. Ему, дескать, надоела теснота на плоту, и он не скрывал, что его тошнит от запаха акульей крови. В этот момент Тур подумал о том, что речь идет о своего рода кульминационном пункте путешествия, хотя никаких признаков ослабления мотивации у экипажа заметно не было^{577}. Ясно, что Кнут «был бы рад увидеть что-нибудь другое вместо холодных рыб и бурного океана»^{578}.

Однако через неделю Кнут пришел в норму. Он сказал Туру, что после войны ни разу не чувствовал себя лучше, чем сейчас, и что это путешествие заставило его полюбить море; впрочем, Кнут добавил, что по-прежнему мечтает оказаться на суше^{579}. Кровь с палубы смыли. Однако, возможно, мимолетные приступы дурного расположения духа у Хаугланда объяснялись не только акульей бойней. Было нечто, о чем ему не хотелось говорить. «После войны у меня регулярно случаются приступы ужасной головной боли. Они продолжаются минимум один день и ввергают меня в такую хандру, что мне ничего не хочется делать», — пишет он в своем дневнике.

Весельчак Торстейн тоже мечтал поскорее увидеть землю, но при этом утверждал, что никогда в жизни ему не было так весело, как на плоту. Герман хотел, чтобы путешествие продлилось подольше, и говорил, что ему жаль, что через пару недель они достигнут островов. Эрик думал об опасностях высадки на берег в конце путешествия и считал, что торопиться незачем. Бенгт не успел прочитать все свои книги и потому охотно задержался бы в океане еще на месяц-другой^{580}. Тур был несколько раздражен тем, что Бенгт со своими книгами изолируется от коллектива, но ничего ему не говорил^{581}.

Сам Тур не переставал радоваться каждой минуте пути, каждый день после отплытия из Кальяо приносил ему что-то новое. Его мысли, как и мысли Бенгта, были поглощены книгами, но он думал не о книгах, написанных другими, а о книге, которую собирался написать сам. «Мне предстоит еще многое написать, и я боюсь, что мы достигнем суши, прежде чем я успею записать главное»^{582}. Кроме того, много времени у Тура занимало сочинение статей для американской и скандинавской прессы; они передавались во время сеансов радиосвязи.

Плавание превосходило все его ожидания: «Кон-Тики» описывал дугу от Перу до островов Туамоту. Десятого июня плот достиг самой северной точки под 6°18’ южной широты, а 14 июня пересек меридиан под 110° западной долготы. В этот момент они находились на полпути к островам Туамоту и на той же долготе, что и остров Пасхи, но несколько севернее. Таким образом, они вошли в воды Полинезии.

На скорость также не приходилось жаловаться. «Кон-Тики» шел со средней скоростью 1,5–2 узла, как они и предполагали еще до начала путешествия.

С погодой им тоже поначалу везло, но затем, перед кровавой резней акул, «Кон-Тики» вошел в зону тропических дождей. Черные тучи поднимались над горизонтом, и на плот обрушивались шквалы сильного ветра с ливнем, а волны выбивались из монотонного ритма, к которому члены экипажа привыкли за время длительного пассата. Стало трудно держать правильный курс. Парус выворачивало, и команда тратила много сил, чтобы вернуть его в прежнее положение.

Однажды вечером, когда Тур находился на вахте у руля, он почувствовал недомогание, но перед лицом грозящей опасности заставил себя собраться. Ветер все время менял силу и направление, волны перехлестывали через плот, и порой вода доходила ему до пояса^{583}.

Затем, однако, произошло то, что часто случается на море, — после шторма наступил штиль. «Кон-Тики» остановился в мертвой зыби, не продвигаясь вперед, — Тихий океан оправдывал свое название.

Когда парусник ложится в дрейф, терпение экипажа подвергается худшему из испытаний. И хотя никто никуда не опаздывает, все равно — если приборы показывают те же координаты, что и накануне, у людей возникает ощущение, что время уходит даром. В такие минуты ими овладевает беспокойство — злейший враг мореплавателей.

«Кон-Тики» в этом отношении не был исключением. Десятого июля Кнут пишет в своем дневнике: «Вчера и сегодня мы почти не продвинулись. Почти полное отсутствие ветра и постоянный дождь сделали атмосферу совсем безрадостной, и, похоже, что кое-кто из нас совсем упал духом».

Больше всех переживал Тур. У него были «усталые глаза и лицо. Обычно очень вежливый, обходительный и добрый, он в последние дни стал ворчливым и брюзгливым. Наверное, плохо высыпается», — продолжает Кнут.

Тура тревожило не только состояние погоды. Долгое время он был уверен, что «Кон-Тики» идет курсом, близким к идеальному, но постепенно курс ему разонравился. Ведь Тур вышел в море не в поисках приключений, а чтобы доказать правильность своей теории. Теория получит наиболее веское обоснование, если плот опишет, повинуясь течению, естественную кривую линию, а им приходилось все время самим поворачивать на запад. Однако после затишья ветер переменил направление с востока-юга-востока на северо-восток. Держать западный курс стало еще труднее, и навигатор Эрик Хессельберг двинулся в юго-восточном направлении.

Тур не был доволен этим решением и считал, что надо было, по крайней мере, пытаться плыть на юго-запад. Какое-то время они держали курс на ближайший остров Пукапука, который надеялись вскоре увидеть. Но когда ветер переменился, возникли опасения, что их отнесет на юг и они проплывут мимо острова, и тогда нарушится изящество кривой линии, намеченной Туром. Правда, Эрик утверждал, что опасения Тура напрасны и что взятый им курс в данный момент наилучший.

Эти разногласия раскололи команду. Герман поддерживал Тура, в то время как Торстейн полагал, что прав Эрик. Кнут считал, что Тур зря паникует, но помалкивал. Бенгт читал свои книги и тоже не вмешивался в дискуссию.

Перед Туром встала дилемма. Как руководитель экспедиции он мог приказать Эрику. Но так как его поддерживал только Герман, он предпочел сдаться. Ведь в конце концов Эрик больше остальных понимал в навигации^{584}.

Справедливости ради надо сказать, что «Кон-Тики» шел на небольшой скорости, и пока что выбор курса не имел особого практического значения. До острова Пукапука было еще довольно далеко, и, учитывая большие расстояния в Тихом океане, требовалось еще немало времени, чтобы отклонение от курса отразилось на кривой, намеченной Хейердалом. Однако с психологической точки зрения конфликт грозил взрывом; не в последнюю очередь это объяснялось тем, что команда после более чем двух месяцев пребывания на плоту обнаружила первые признаки усталости. Спор о выборе курса в море может закончиться плохо, поскольку из-за постоянно меняющейся погоды невозможно понять, что правильно, а что нет. В этом случае отстаивание своей точки зрения часто превращается в обыкновенное упрямство, а если от успеха в споре зависит личный престиж, то разногласия рискуют превратиться в позиционную войну. Тур вовремя понял, что проблема слишком незначительна, чтобы позволить ей отрицательно сказаться на сплоченности команды, и прекратил спор. Но это решение далось ему непросто — ведь он был очень честолюбивым человеком. Кнут, видевший его насквозь, отмечал: «спокойствие и самоуверенность Эрика, очевидно, сильно раздражают Тура, ибо я еще никогда в жизни не видел его в таком удрученном состоянии».

Но вот ветер опять прекращается, и конфликт постепенно сходит на нет. Юг или запад — это уже не имеет значения, когда плот стоит без движения. Тур, должно быть, умело разыграл свои карты, потому что на следующий день Эрик по собственной инициативе заявил, что во всем полагается на руководителя экспедиции. И Туру не осталось ничего, как констатировать, что тучи, нависшие над «Кон-Тики», рассеиваются и хорошее настроение возвращается^{585}. Кнут поддержал его в этом мнении и заодно дал ему такую характеристику: «Он упорно трудится и никогда не обмолвится и словом о том, что выполняет столь важную для всех нас задачу».

На носу «Кон-Тики» было оборудовано место для надувной резиновой лодки. В хорошую погоду мореплаватели отправлялись в ней на прогулку. Когда они впервые увидели, как выглядит плот со стороны, то смеялись до упаду, ибо такого судна никому еще не приходилось видеть. Как выразился Тур, плот напоминал старый добрый норвежский сеновал.

Людям, которые еще совсем недавно были типичными сухопутными крысами, нелегко даются мореходные навыки. Однажды лодочная прогулка Тура с одним из членов команды едва не закончилась несчастьем. Ветер и течение понесли «Кон-Тики» быстрее, чем они думали, и, хотя Тур изо всех сил налегал на весла, лодка, не привязанная к плоту веревкой, стала сильно отставать. Если бы их товарищи на плоту не проявили бдительность и не спустили парус, неизвестно, удалось бы лодке догнать плот. С этого дня было решено отплывать в резиновой лодке, обязательно привязав ее длинной веревкой к плоту.

Для этой цели был приготовлен канат, который, однако, постоянно «запутывался, так что когда надо было его натянуть, это никак не получалось»^{586}. Тогда плотник Кнут изготовил для каната барабан. Результат превзошел ожидания. «Теперь канат резиновой лодки можно подтянуть и красиво намотать на барабан, чтобы он не запутался. Зато требуется гораздо больше сноровки в обращении с резиновой лодкой — в кризисной ситуации не получается действовать быстро»^{587}.

А в том, что кризисная ситуация вполне вероятна, они всерьез убедились, когда однажды волной смыло за борт попугая Лориту. Поскольку «Кон-Тики» нельзя было ни повернуть, ни остановить, спасти птицу не удалось, и утрата талисмана не могла не вызвать уныния. При этом все осознали, что упади кто-нибудь из них за борт, его судьба будет решена. Один раз за бортом — навсегда за бортом, — такой урок был извлечен из печальной кончины Лориты.

Тур еще больше ужесточил правила безопасности. Они даже провели учения, во время которых Кнут и Герман решили поплавать наперегонки с плотом. Кнут надел вокруг талии пояс с веревкой и прыгнул в воду, Герман веревку держал, а Тур снимал все это на кинопленку. В тот день на море было волнение, но очень соленая вода помогала держаться на плаву. «Мне только несколько минут удалось плыть наравне с плотом, его несло слишком быстро. Мы изготовили спасательный жилет с длинной веревкой на случай, если кто-нибудь свалится за борт», — записано в дневнике Кнута.

Спасательный жилет бросили за борт, метров на двадцать пять от плота. Кнут прыгнул в воду, чтобы проверить, как далеко он может отплыть от плота и схватиться за канат. Оказалось, что не дальше, чем на пятнадцать-двадцать метров. Если он отплывал дальше, то и плот и жилет, оказывались недостижимы.

В дневнике появилась следующая запись: «Я полагаю, что надо больше тренироваться в плавании и спасании, потому что в один прекрасный день кто-нибудь упадет за борт, и тогда надо будет действовать быстро. А далеко не все на борту умеют хорошо плавать»^{588}.

Здесь Кнут имеет в виду Хейердала. Да, Тур не умел плавать, когда пустился в путешествие на «Кон-Тики».

«Мы купались вместе в Перу, так что я это знаю точно. Он только ходил по воде, Тур не умел плавать», — сказал как-то Кнут Хаугланд в беседе с автором этой книги.

На «Кон-Тики» Кнут обратил внимание на то, что Тур, купаясь, всегда держится за плот. Хаугланд приводит один эпизод: «Как-то, когда было совсем спокойно, один из нас сидел на мачте и высматривал акул, а Торстейн, Герман и я плыли рядом с плотом. Тур также был в воде, но держался за веревку».

В юности Тур Хейердал очень стыдился того, что не умеет плавать^{589}. Однако позже он стал утверждать, что научился плавать в реке, пока жил у вождя Терииероо на Таити. Дело, по рассказу Хейердала, было так. Он брел вдоль берега в поисках раков и вдруг наступил на что-то острое, потерял равновесие и упал в реку. Река оказалась достаточно бурной, он сразу запаниковал и решил, что тонет^{590}. Но затем взял себя в руки и «начал плыть длинными ровными движениями; я знал, как это делается, но никогда не пробовал. Удивительно легко я выбрался из течения и вышел на берег»^{591}.

В беседе с автором этой книги Кнут Хаугланд, улыбаясь, покачал головой: «Ну, Тур мог иногда и прихвастнуть».

Двадцать первое июля, понедельник. Раннее утро. Направление ветра: восточное. Сила ветра: сильный ветер. Волнение на море: бурное море. Погода: пасмурно.

Кнут, Эрик и Бенгт сидят в хижине, и каждый занимается своим делом. Вдруг они слышат шум на палубе и крик Германа. Они реагируют не сразу, думая, что он увидел акулу или еще что-нибудь необычное, ведь в этих случаях обычно кричат. И Кнут продолжает вырезать ножом модель «Кон-Тики».

И тут раздается еще один крик, хриплый и душераздирающий. Предчувствуя беду, Кнут выбегает на палубу и видит голову Германа в волнах на расстоянии пятнадцати-двадцати метров позади плота.

Герман — хороший пловец. Он изо всех сил плывет кролем, чтобы догнать плот. Но «Кон-Тики» мчится на полной скорости, и он отстает.

Тур, когда раздается крик, стоит на носу и наливает масло в лампы. Он кидается на корму и видит Германа в воде, кричащего о помощи. Торстейн, несущий вахту у рулевого весла, и Эрик пытаются бросить Герману спасательный пояс. Но веревку заедает, и когда им, наконец, удается бросить пояс, ветер швыряет его обратно на плот. Тур несется к носу, чтобы спустить на воду резиновую лодку. Но она привязана так крепко, что он никак не может отвязать ее.

Кнут бросает Герману жилет, ему помогает Бенгт, но жилет, как и пояс, сносит в сторону ветром. Кнут видит товарища на гребне волны, теперь уже довольно далеко и понимает, что нельзя терять ни секунды. Он принимает решение мгновенно: находчивость — его характерная черта со времен войны. Он хватает веревку со спасательным поясом и прыгает в воду.

Он не успевает надеть пояс. Держа пояс в одной руке, он гребет другой. Это не легко, но Кнут весит немного и словно порхает по волнам.

Силы Германа на исходе, он скорее барахтается в воде, нежели плывет. Но вот Кнут подплывает к нему, и они хватаются друг за друга. Кнут отдает товарищу спасательный пояс, а сам держится за веревку.

Остальные четверо бегают взад и вперед по плоту. Парус согнулся дугой и подгоняет плот вперед. Какого черта они его не спустили? Ведь это первая заповедь — спустить парус, если произойдет самое страшное и один из них упадет за борт. «Они в панике!» — думает Кнут.

Тур, Эрик и Торстейн хватают веревку и начинают лихорадочно, изо всех сил тянуть ее к себе. Веревка натягивается как тетива, она тонкая и непрочная, и Кнут боится, что она лопнет. Он думает — оба или никто — и не бросает своего измотанного товарища, он не может вернуться на плот без него.

Метр за метром тянут их сквозь бурлящий кильватерный след. И Кнут молится про себя о том, чтобы те, кто на плоту, взяли себя в руки и действовали осторожнее.

Веревка выдерживает. Сильные руки вытаскивают Германа и Кнута на борт.

— Тур, а как же парус? — говорит Кнут.

Тур бормочет что-то насчет того, что они пытались, но не смогли развязать узел на сигнальном фале.

Кнут Хаугланд. Его хладнокровие помогло спасти Германа Ватцингера от верной смерти, когда он по неосторожности упал за борт

Больше не раздается ни звука. Кнут заползает в хижину и падает на матрас.

Сигнальный фал — канат, который держит парус. Один удар мачете, или его собственным острым ножом, который всегда лежит на виду — ведь он работает над моделью «Кон-Тики», и парус был бы спущен.

Их парализовало от страха, вот в чем было дело. Впервые Кнут стал свидетелем того, как Тур оказался не на высоте^{592}.

Проходит несколько секунд, и в хижину вползает Герман. Они одни. Он берет Кнута за руку и с силой сжимает ее.

— Спасибо, Кнут.

В то утро Торстейн положил свой спальный мешок на крышу хижины, чтобы проветрить. Видимо, он плохо привязал мешок, потому что его сдуло за борт. Герман хотел поймать мешок на лету, но по неосторожности потерял равновесие и свалился в воду.

Экипаж «Кон-Тики» часто обсуждал возможную ситуацию — человек за бортом. Они договорились, что будут действовать по следующему плану:

1) опустить парус,

2) спустить на воду лодку^{593}.

Когда Герман оступился и упал за борт, никто не побежал к мачте.

Руководитель экспедиции, забыв отдать команду «спустить парус», пытался вместо этого выполнить пункт два — спустить резиновую лодку. Но ее слишком крепко привязали — чтобы отвязать бензеля требовалось время, которого у них не было. Бенгт прибежал на помощь Туру, и, пока они возились с найтовом, он надеялся, как записано в судовом журнале, что парус спустит кто-то другой. Но все остальные схватились за спасательный пояс — в отсутствии ясного приказа они тоже забыли про парус. А когда Тур и Бенгт подбежали к корме с лодкой, то увидели в волнах уже не одну, а две головы.

Тур больше ничего не пишет в судовом журнале о парусе. Но когда Кнут спросил, почему не был спущен парус, Тур ответил, что на фале был узел.

С таким объяснением Кнут никак не мог согласиться. Он понял: когда Тур увидел Германа в воде, его парализовало от страха.

Для мореплавателей ситуация «человек за бортом» — самое страшное, что может случиться. Успех спасательной операции зависит от правильности и быстроты решения. «Кон-Тики» невозможно было управлять, когда он плыл, гонимый ветром, да и снизить скорость можно было единственным способом — спустив парус. Но Тур не имел достаточного опыта плавания под парусом, чтобы действовать по рефлексу, и парус остался на месте. Сам он плавать не умел, и это также влияло на его восприятие происходящего. Когда наступил кризис, именно эти обстоятельства стали главной причиной того, что он потерял контроль над ситуацией.

Постепенно экипаж «Кон-Тики» успокоился. Тур созвал собрание. Он выразил общую радость по поводу того, что Герман по-прежнему с ними, и все сказали множество приятных слов Кнуту^{594}. Затем они еще раз обсудили, как повысить безопасность на плоту, и, в сущности, ничего нового не придумали. Тур призвал свою команду к осторожности и заметил, что Герман проявил беспечность и поэтому отчасти сам виноват в случившемся. «В наказание за то, что он свалился в воду, ему вменили в обязанность следить за тем, чтобы спасательный пояс и канат всегда были в порядке», — отмечает Кнут в своем дневнике. На этот раз Кнут безоговорочно поддержал Тура.

В этом деле есть один тонкий момент. «Герман Ватцингер не падал в воду. Это мы придумали потом, чтобы его выгородить. Не подумав как следует, он прыгнул за спальным мешком, который свалился за борт», — признался Кнут автору этих строк.

К вечеру ветер усилился, и в течение пяти дней тропическая непогода держала экипаж в напряжении. На темном небе сверкали молнии, ветер выл и пытался растерзать плот на части, обрушивая на него потоки воды. Рулевое весло сломалось, парус разорвался. Бальзовые бревна погрузились еще глубже, и бензели ослабли. Сомнения не было — плот понемногу начинал разваливаться.

Однако плыть им оставалось уже недолго. Двадцать восьмого июля Эрик сказал, что судя по его расчетам, до острова Пукапука всего шестьдесят морских миль — полтора дня пути. На следующий день они каждые четверть часа по очереди залезали на мачту. Первому, кто увидит землю, была обещана шоколадка.

Кнут пишет в своем дневнике: «Хоть бы только увидеть первую верхушку пальмы — и пусть все делят шоколадку между собой»^{595}.

Птиц вокруг плота становилось все больше — верный признак того, что недалеко суша. Однако острова в этой части Тихого океана невысокие, их наивысшие точки, как правило, расположены на уровне верхушки самой высокой пальмы. И если они пройдут мимо Пукапуки на расстоянии больше десяти-двенадцати морских миль, то не увидят острова.

На следующий день Эрик по высоте солнца определил, что они находятся довольно далеко от того места, где должны были быть по его расчетам. От радиолюбителя с островов Кука они узнали, что координаты Пукапуки зафиксированы не очень точно, и поэтому положение острова на разных картах отличается. Так, найдут ли они остров?

Наступила ночь, а земли так и не видно. В небесах — полнолуние.

На рассвете 30 июля Герман выигрывает шоколадку. В 6 часов 10 минут утра он замечает остров Пукапука в виде бледной полоски на горизонте в юго-восточном направлении.

Экипаж быстро вскочил на ноги и все по очереди начали рассматривать остров в бинокль. Над вершинами пальм стоял густой столб дыма, и ветер доносил до них запах гари. Давненько они не ощущали ничего подобного! У Тура вид Пукапуки пробудил воспоминания об острове Фату-Хива.

Наконец-то земля! Капитан Вильхельм Эйтрем утверждал, что при самых благоприятных обстоятельствах им потребуется 97 дней, чтобы дойти до первого острова. Шел 93-й день плавания.

Земля! Тур Хейердал обещал премию в виде плитки шоколада тому, кто первый увидит землю

Однако мореплаватели не потеряли голову от счастья. Они, конечно, радовались, что достигли Полинезии, но были огорчены тем, что не могут причалить к берегу. До пальм на горизонте было около десяти морских миль, а течение и ветер относили их в сторону от острова.

Но Пукапука — это только первый из многих островов. У них еще остаются шансы.

Они обсуждали этот вопрос неоднократно, но когда увидели землю, вопрос стал ребром: «Как закончится путешествие? Что произойдет, когда кончится океан и начнется земля?» — пишет Тур в судовом журнале.

Острова архипелага Туамоту — атоллы. Вход в лагуну атолла обычно закрывает коралловый риф. Часто из океана в лагуну ведет только один проход, и этот проход обычно бывает с подветренной стороны рифа. В таких проходах, как правило, сильное течение, и в них бывает трудно управлять даже хорошо оснащенным парусным судном. А плотом «Кон-Тики» — они знали это — управлять будет просто невозможно. Плот нельзя ни остановить, ни повернуть, а, чтобы идти на веслах, их слишком мало на борту.

Альтернативный вариант состоял в том, чтобы обогнуть остров, подплыть к нему с подветренной стороны и надеяться на то, что удастся бросить якорь.

Другая более опасная альтернатива — пустить «Кон-Тики» прямо на рифы. Но тогда под угрозой окажется и сам плот, и жизни людей. Поэтому Тур решил отказаться от этого варианта. Команда начала собирать старые батарейки и другой хлам для устройства якоря.

Третье августа — норвежский праздник, 75-летие короля Хокона VII. С плота была направлена телеграмма с поздравлением и получен ответ. Король пожелал им удачи.

В тот же день на горизонте показался атолл Ангатау. На этот раз остров возник на западе, и шансы пристать к нему выглядели неплохо. Когда они подошли ближе, то увидели белую кипящую массу разбивающихся о рифы волн. Они направили плот вдоль острова к юго-западу. До пальм оставалось не больше нескольких сотен метров.

Вдруг они увидели людей на острове и пирогу с двумя полинезийцами, плывущую по направлению к ним. Тур вспомнил несколько слов, выученных им на острове Фату-Хива, и дал понять, что они хотят пристать к берегу. Полинезийцы стали размахивать руками в сторону мыса, на котором стояли два человека с французским флагом, показывая, где начинается проход между рифами. Под слабым восточным бризом Эрику удалось повернуть «Кон-Тики» на несколько градусов вправо. Экипаж уже предвкушал радость сельского праздника.

В этот момент над островом показалась небольшая туча. Ветер сменился на северо-западный, и Эрику не удалось удержать заданный курс. Члены экипажа «Кон-Тики» и полинезийцы, перебравшиеся на плот, схватились за весла, но ветер крепчал, и они совсем не приближались к земле. Солнце клонилось к закату, вот-вот должно было стемнеть. Полинезийцы прыгнули в свою пирогу и дали им понять, что хотят вернуться на остров за помощью. В парусе нужды не было, и поэтому его сняли. Через некоторое время около плота появились четыре пироги с девятью островитянами.

На «Кон-Тики» закрепили канаты, протянутые к корме каждой из пирог, и гребцы налегли на весла, пытаясь отбуксировать плот к берегу. Мужчины на плоту также гребли изо всех сил, но встречный ветер дул так сильно, что они оставались на месте. Кнут предложил взять резиновую лодку и привезти еще островитян на помощь. Тур сказал «нет», но Кнут не понял его и прыгнул в лодку. Опустилась кромешная тьма, и Тур пытался передать Кнуту азбукой Морзе, чтобы тот немедленно вернулся.

На берегу стояла толпа; люди помогли Кнуту вытащить его резиновую лодку. Кнут разглядел сигналы азбуки Морзе и понял, что его товарищи отказались от мысли завести плот в лагуну. Тем временем полинезийцы чуть ли не силой потащили его в деревню. С помощью жестов Кнуту удалось объяснить им, что он должен вернуться на плот. Ему дали в сопровождение одну пирогу, и он погреб обратно.

Кнут отсутствовал довольно долго, и на плоту росло беспокойство. «Кон-Тики» относило все дальше от берега, и они поняли, что Кнуту возвращаться опасно. Торстейн изменил сигналы и передавал теперь: «Оставайся там, где ты есть, не возвращайся».

Но Кнут не послушался и греб изо всех сил. Он ни за что на свете не хотел оставаться один на Ангатау. «В конце концов я добрался до плота и бесшумно залез на корму, так что никто не заметил. Они сидели и говорили обо мне, и размышляли, что им делать, когда я вдруг свалился на них, и все закричали „ура“»^{596}.

Радость по поводу возвращения Кнута, конечно, не знала предела. Но при этом никто не скрывал разочарования оттого, что они были так близки к цели и не смогли ее достичь.

Они решили парус не поднимать и залезли в хижину. Тур даже не назначил на эту ночь вахтенного. Все заснули как убитые. «Кон-Тики» дрейфовал дальше на запад.

Прошло еще несколько дней. Если верить измерениям, они приближались к еще одному атоллу — Рароиа.

Была ночь с 6 на 7 августа. Туром овладело странное беспокойство. Он не мог спокойно спать, то и дело выбегал на палубу и смотрел на компас. «Кон-Тики» шел неизменным курсом. Ветер сохранял направление. Волны накатывали как обычно, но плот качался как-то по-особому — изменился ритм.

Когда рассвело, Тур увидел неотвратимое. Цепь маленьких островов простиралась дугой вдоль всего горизонта. Чтобы не угодить прямо на рифы, надо было срочно уходить к югу. Но если ветер не изменит направления, они ничего не смогут сделать и попадут прямёхонько в волны прибоя.

Ветер не менялся, и мореплаватели поняли: надо готовиться к окончанию путешествия.

Герман и Бенгт занялись спасательным оборудованием. Кнут и Торстейн — проверкой радиостанции. Эрик встал у весла. На долю Тура выпало общее руководство. Но в запасе у него сегодня, в сущности, имелась одна-единственная команда — держаться, во что бы то ни стало, крепко держаться, когда они налетят на риф.

Скоро 10 часов. До рифа всего сто метров. Если бы имелся выбор, они предпочли бы избежать столкновения. Но выбора уже не было.

Они бросили якорь. «Кон-Тики» описал полукруг и повернулся кормой к бурунам.

И тут они увидели гигантскую волну, грозящую перевернуть стоящий на якоре плот. В последний момент успели обрезать якорный канат, и их как лилипутов понесло в пучину.

Наступил сто первый день пути.

Кто-то закричал: «Кто верит, тот должен молиться, это последний шанс!»

Тур посмотрел на своих ребят: даже если только один из них погибнет, ему этого не пережить. И он стал тихо молиться про себя.

Накатилась еще одна волна и обрушила на плот целое море воды. Затрещала мачта, окунулся в воду парус, поплыли ящики. Люди вцепились в оснастку изо всех сил, и вдруг, к своему ужасу, Кнут увидел, что Тура и Торстейна сносит за борт. Торстейну удалось залезть обратно, но где же Тур? В этот момент перед глазами Кнута стеной встал риф, а затем волна откатилась назад и забросила Тура обратно на плот^{597}.

Прибой. Они смотрели на приближающуюся волну. Пена убеляла ее вершину, и вся она была полна гнева…

Крушение. После 101 дня плавания «Кон-Тики» попал на риф Рароиа, атолла Французской Полинезии

Тур, ошалевший от удара, едва понял, что с ним произошло. Он видел лишь, как Бенгта ударила по голове падающая мачта и что Герман висит над хижиной.

Море ревело и грохотало. Накатила следующая волна — зеленая как бутылочное стекло и больше предыдущей. Она ударилась о плот, и кто-то закричал:

— Держитесь!

И они держались. Из последних сил.

Вдруг раздался страшный треск: волна приподняла «Кон-Тики», насадила сверху на риф и, сделав свое дело, ушла. Они почувствовали, как плот дрожит под ногами.

Кнут схватил канат, разбежался и прыгнул. За ним последовал Торстейн. Тем временем новые волны толкали «Кон-Тики» все ближе к берегу.

Тур вернулся на плот и отыскал кокосовый орех, привезенный ими из Перу через океан. Он и его товарищи прошли несколько метров вброд к маленькому, поросшему пальмами островку — и вот, наконец, под их ногами теплый и сухой песок.

Это самый чудесный момент в жизни Тура Хейердала. Они живы, и они достигли цели^{598}. Ему удалось доказать, что солнечный бог мог пересечь океан на плоту.

Они выкопали небольшую ямку и посадили перуанский кокосовый орех.

Остров Кон-Тики. На рифе, где они высадились, был маленький необитаемый остров. Там Тур Хейердал посадил кокосовый орех из Перу