Аксель Сандр А теперь любите меня

Часть первая

Правда чем-то похожа на Бога: она существует, потому что люди в нее верят.

1

— Эту сволочь когда-нибудь убьют! — сказал он мне.

Нам было по десять лет.

«Он» — это Том. А «сволочь» — господин Франк М.

Господин Франк М. был воспитателем в Приюте. Он пристраивал нас в Приемные семьи, а затем нас изводил.

Тома он раздражал. А мне было все равно. Когда господин Франк М. находился рядом, меня там не было — в моем воображении, конечно. Как будто бы кто-то занимал мое место, а я терял сознание. Как будто бы я сам себя не осознавал.

Я поделился этой уловкой с Томом.

— Достаточно просто закрыть глаза и уйти, — сказал я.

Но у него не получилось. Он попытался, но ничего не вышло.

Неудача его взбесила.

— Это невозможно! — заорал он. — Хватит придуриваться!

Том сжал кулаки.

— Признай, что все это — вранье! — кричал он. — Признай, или я выбью тебе все зубы!

— Извини, — ответил я.

Он сжал зубы.

— Это вранье, — солгал я.

Но не потому, что боялся, что он меня поколотит, — я бы этого ему не позволил, просто Том мне нравился и я не хотел с ним ругаться, особенно из-за господина Франка М.

2

Есть три категории Приемных семей: те, что желают вам лучшего, те, что желают бабла, и те, что желают вам зла.

Первая категория встречается не реже, чем две прочие, в мире полно людей, желающих приютить сироток и помочь им; ну то есть они и правда существуют — по-настоящему добрые люди. Я знаю наверняка, я их встречал.

Вторая категория — семьи, у которых нет денег и которые хотят получать их без лишних хлопот. Они берут к себе детей, кормят их только лапшой и картошкой, а затем обналичивают чеки. Семьи из второй категории не злые. Зло — удел третьей категории.

К третьей категории принадлежат люди, которым некуда девать деньги. У них есть собственные дети и есть извращения, вот только измываться они предпочитают над чужими детьми, до которых остальному миру нет дела. Действительно плохие люди, они и правда существуют. Я знаю это, я встречал и их тоже.

Господин Франк М. мог поселить нас в семье любой категории. Таким образом, господин Франк М. держал нас за яйца — в прямом и переносном смысле.

* * *

Я предпочитал жить в семьях категории 2: ты не рискуешь привязаться, как в семьях категории 1, и с тобой обращаются лучше, чем в семьях категории 3.

В Приемной семье категории 2 мы расслаблялись. К тому же обычно ничего чрезвычайного не происходило — ну, за исключением одного случая.

Один раз я провел несколько месяцев в Приемной семье категории 2, и, как и все в этой категории, семья принимала детей с энтузиазмом. Нас было четверо: я, Жамаль, Симон и Тео.

Жамаль был темнокожим африканцем, его родители вернулись в Африку из-за отсутствия документов. Но так как он родился во Франции, у него было право здесь жить, и родители решили оставить его, а не везти с собой. Узнав его историю, я подумал, что, наверное, в этих африканских странах действительно ужасно, раз мать и отец променяли свою заботу на заботу Социальных служб.

Симон и Тео были настоящими ублюдками. Не в том смысле, что они были мерзавцами, просто их матери торговали своим телом. В Приюте над детьми вроде Симона и Тео насмехались всякие идиоты. Их дразнили, несмотря на то что «торговки» забирали парней на воскресенье, и те классно проводили время, и многие из этих идиотов сами мечтали быть такими ублюдками.

Помимо торговли телом и отсутствия документов есть и другие причины обращения к Службам: нехватка денег в семье, плохое обращение с ребенком, его умственная отсталость, алкоголизм родителей и др. Я знал парня, которому действительно не повезло, поскольку у него были все эти причины, вместе взятые.

В той семье категории 2, в которой я жил вместе с Жамалем, Симоном и Тео, был еще и собственный ребенок, девочка по имени Лола. Лола нас не очень любила, не позволяла нам трогать ее игрушки, игнорировала нас и разговаривала только со своей дворняжкой Кокки.

За ужином Лола ела не то же, что мы: на ее тарелке всегда лежала рубленая котлета. Ее отец объяснял нам, что Лола должна есть мясо из-за какой-то болезни крови.

Жамаль, Симон, Тео и я спали в гараже, переделанном под небольшую спальню. Жамаль чаще остальных плакал по ночам, ведь он единственный из нас познал Семейное счастье.

Как-то вечером, когда все уже спали, мы услышали крики, которые никак не прекращались. Мы высыпали из гаража и увидели, как Лолин отец выходит из дома с Кокки на руках. Вся морда собачки была измазана блевотиной, Лола рыдала.

Мы остались ждать на кухне. Мы сидели за столом, Лолина мать дала нам теплого молока. У меня мерзли ноги, касавшиеся кафельного пола, и я вспомнил о приютской примете: если ты сидишь на стуле и твои ноги достают до пола, ты уже слишком большой, чтобы тебя усыновили.

Лолина мать попросила нас помолиться за Кокки, и Лола сложила ладони. Она молилась, зажмурясь, на ее щеках виднелись следы высохших слез. Мы четверо по опыту знали, что часто молитва бесполезна, но все-таки выполнили просьбу.

Отец Лолы вернулся и взглянул на мать. Он ничего не произнес, но взгляд его сообщал плохие новости. Лицо Лолы уже не было грустным, но оно стало взрослее — мы вырастаем в одно мгновение, когда перестаем верить во всемогущество Бога.

Мы вернулись в гараж, а затем к нам пришел Лолин отец.

— Кто это сделал? — спросил он тоном, которого мы не ожидали. Обычно в его голосе звучало безразличие, а сейчас слышалась угроза.

Мы не ответили. Он открыл шкаф с инструментами и вытащил большую полотняную сумку.

— Кто подсыпал яд в миску Кокки? Я вам говорил, что он от крыс и что трогать его запрещено!

Молчание длилось вечность.

Я смотрел на Жамаля, Симона и Тео. Лицо Тео привлекало к себе внимание: мы все боялись, но наш страх смешивался с удивлением, а Тео просто боялся.

Я недоумевал, почему остальные не видели того, что видел я. Даже отец Лолы, который многозначительно поднял указательный палец.

— Или вы скажете, кто это сделал, или я вызываю полицию, — произнес он. — И полиция отправит вас в тюрьму.

Жамаль расплакался.

— Это я, — прошептал Тео.

Во взгляде отца Лолы читалось что-то вроде «вот ублюдок!».

— Почему ты это сделал?!

— Я видел, как Лола под столом отдает котлеты Кокки, — сказал Тео, — много раз, и это неправда, что у нее болезнь крови и что поэтому нам не дают мяса.

Снова повисла пауза.

— Ложитесь, — сказал наконец отец Лолы, его тон уже не был грозным.

И он ушел.

Мы погасили свет, легли в постели, и Тео разрыдался, как рыдают люди, которые сожалеют о содеянном, но уже слишком поздно.

3

Нам было по одиннадцать лет, когда мы с Томом впервые сбежали.

Вместе с другими воспитанниками Приюта мы пошли в музей естественных наук в сопровождении госпожи Марианны Г. — воспитательницы, ходившей все время с каким-то ошеломленным видом. У госпожи Марианны Г. были толстенные щиколотки, кожа на них была так натянута, что казалось, будто ее не хватает на весь этот жир.

Госпожа Марианна Г. была в общем-то милая. Она смотрела на витрину с засушенными белыми и черными бабочками и рассказывала нам, что после индустриальной революции и начала использования угля стволы деревьев, на которых жили эти бабочки, потемнели из-за дыма и птицы не видели черных бабочек и ели белых; благодаря этому камуфляжу черные бабочки находились в более выгодном положении и в итоге чаще выживали, ведь они лучше приспособились к окружающей среде. Это и есть Естественный отбор.

— Давай свалим отсюда! — сказал Том.

И мы направились к выходу.

* * *

— Куда ты хочешь пойти? — спросил он.

— Просто прогуляться, — ответил я.

Обретя свободу, мы долго бродили пешком. А потом проголодались.

Мы вошли в супермаркет. План был прост: съесть что-нибудь внутри и уйти.

Мы обсудили меню: он предложил чипсы с сыром, я — печенье с шоколадной начинкой.

Больше всего мне нравилось разделять два печенья и слизывать шоколадную начинку. Вкуснятина.

— Сначала чипсы, — сказал Том.

Мы открыли большую пачку. Он набил в рот столько чипсов, сколько смог запихнуть, и начал жевать. И так несколько раз. Он уже стряхивал с подбородка крошки, когда увидел, как к нам направляется какой-то парень.

Охранник ткнул в открытый пакет огромным указательным пальцем. Он знал ответ, но все равно спросил, собираемся ли мы за это платить. Мы знали, что нас поймают, но все равно как дураки бросились бежать.

Из супермаркета нас забрала госпожа Марианна Г., и в тот момент ее ошеломленный вид был вполне уместен.

Наш первый с Томом побег не продлился и двух часов.

4

Когда нам было по двенадцать, господин Франк М. о нас позабыл. И что странно, мы о нем тоже. Как будто времени, проведенного с ним, не существовало. И даже когда мы встречали бегущего по коридорам Приюта плачущего мальчишку, мысль о том, что он вышел из кабинета господина Франка М., не приходила нам в голову.

Наша память поместила папку Франк М. в архив, который более не был нам доступен.

* * *

Мы с Томом вернулись из нашего четвертого побега, самого длинного. «Еще одна такая выходка, и вы отправитесь в исправительную колонию», — предупредила госпожа Марианна Г.

И последовавшая выходка была эффектной…

В Приюте жил один парень, исключительная сволочь. Его звали Фред, он был на год нас старше и считал себя лучше нас всех, вместе взятых.

А был он первосортным подонком. Мы знали друг друга давно, еще с другого Приюта. Еще там он сделал мне одну гадость.

Мне было восемь, наступило Рождество.

Под Рождество многие люди вдруг вспоминают о нашем существовании и присылают нам подарки. Некоторые занимаются благотворительностью, потому что им причинили боль, а некоторые — потому что у них совесть нечиста. От этих двух типов «благодетелей» обычно и приходят самые хорошие подарки.

Часто получалось, что подарков больше, чем воспитанников, но каждый мог получить только один подарок, остальные же прятались до дней рождений. Никто никогда не знал, что именно в каждой коробке, и шансы, что там окажется суперская игрушка или какая-нибудь фигня, были одинаковыми.

В то Рождество кому-то причинили очень сильную боль или кто-то сделал что-то совершенно ужасное, потому что мне достался восхитительный подарок — новехонькая фигурка Супермена. С шестью шарнирами, ярко-красным и очень мягким плащом, а еще к нему прилагался серый костюм, чтобы переодевать Супермена в Кларка Кента. Это был, без сомнения, самый прекрасный подарок на свете, и все мальчишки собрались вокруг меня, чтобы его рассмотреть.

— Ты не заслужил такого подарка, — сказал Фред, уже в то время подонок.

Все посмотрели на нас, я прижал фигурку к груди.

— Ты его не заслуживаешь, — повторил он.

— Почему? — спросил я, еще сильнее прижимая фигурку.

— Потому что ты еврей! — заявил Фред.

— Это неправда! — запротестовал я. — Я не еврей!

— Конечно, правда! Только посмотри на себя!

Все вокруг молчали.

— Рождество, — сказал Фред, — это день рождения Иисуса, и поэтому МЫ, христиане, дарим подарки. А ВЫ, евреи, убили Иисуса. И с чего это ты должен получать подарок на день рождения парня, которого вы убили?

Что я мог ответить?

— Отдай его мне! — сказал Фред, глядя на моего Супермена.

Я помотал головой.

— Отдай, или я возьму сам, — пригрозил он.

Я с самого начала знал, что битва проиграна, но опять помотал головой. Тогда он на меня набросился.

Я держал Супермена так крепко, как только мог, но в конце концов выпустил его из рук, чтобы защищаться. Драка длилась довольно долго — пока нас не разняли. И когда все закончилось, Супермен лишился своего плаща и одной ноги.

Этот Фред был настоящим первосортным подонком.

Когда мы вернулись из нашего четвертого побега, все восхищались Томом и мной. Все просили рассказать о побеге, который длился почти два дня.

И мы рассказывали.

Однажды вечером в столовой один малый девяти лет, по имени Артур, подсел к нам с Томом. «Как там, на Лазурном Берегу?» — спросил он, и в его глазах сверкало синее море. Мы немного приукрасили нашу ночевку на холодной парковке, и она превратилась в стремительную поездку на машине и приключения на юге.

Глаза мальчишки становились все больше по мере того, как росла наша ложь. Да-да, мы гнали машину всю ночь напролет и не останавливались, пока не добрались до пляжа. В тот день я понял: чтобы кого-то осчастливить, нет ничего лучше хорошей небылицы. Во всяком случае, сладкая ложь лучше горькой правды.

Остальные тоже пришли послушать, и даже Фред ошивался поблизости. Мальчишки упивались нашими рассказами. Эти байки были вкуснее, чем столовская еда.

Они заговорили все сразу:

— А какая была машина?

— А за вами гнались полицейские?

— А какие рыбы плавали в море?

Конечно, автомобиль был красным гоночным болидом с откидным верхом! Погоня? Да, она длилась довольно долго, но в конце концов мы оторвались от преследователей. Что касается рыб, море ими кишело, и мы даже видели дельфина!

Каждый имел право на свою маленькую историю, и он смаковал ее, словно какое-то лакомство.

Мы рассказывали о желтом песке и прозрачной воде, когда вмешался Фред.

— Это всё враки! — заявил он. — Лазурный Берег слишком далеко!

— Заткнись! — крикнул Том.

— А если не заткнусь? — спросил Фред и показал правый кулак.

И тут началась свалка. Невероятная драка, в результате которой перед ошеломленным взором госпожи Марианны Г. предстали лежавшие на полу клочья выдранных волос и кусочек откушенного уха. Все это принадлежало Фреду.

Наконец мой Супермен был отмщен.

5

— Ты знаешь, что такое коэффициент интеллекта? — спросила меня дама с черным шиньоном и прямоугольными очками.

В тот день я приехал в Исправительное учреждение, встретился с врачом, который меня осмотрел, а затем с этой дамой с черным шиньоном и прямоугольными очками, которая задавала мне вопросы и заставила пройти письменный тест.

— Коэффициент интеллекта, — повторила дама, — или ай-кью, — это тест, который особым образом измеряет уровень умственного развития.

И она взглянула на меня исподлобья, будто проверяла, понял ли я ее слова. Я ничего не ответил.

— Для большинства людей, — продолжила она, — коэффициент интеллекта составляет около 100 баллов, а для остальных это число больше или меньше. При уровне выше 130 можно говорить об исключительном умственном развитии.

Она еще раз взглянула на меня, исподлобья. Я ничего не ответил.

— У тебя ай-кью — 142, — объявила она, глядя на меня поверх очков. — Ты понимаешь, что это значит?

Если это означает умственное развитие более высокое, чем у большинства, почему тогда она разговаривала со мной так, будто у меня задержка в развитии?

6

Следующие пять лет я провел в Пансионате. В классе, который они называли классом для Одаренных детей. В нем учились дети более одаренные, чем я, но я добивался лучших результатов, потому что обладал преимуществом: у меня не было семьи, которую я бы навещал на выходные, не было летнего домика, где я мог бы проводить каникулы, а было только одно занятие — учиться.

А Том? Папка под названием Том хранилась теперь в моей памяти в том месте, до которого я уже не мог добраться.

* * *

Первый год в Пансионате я раз в неделю ходил к психологу, специализирующемуся на таких детях, как я.

Психолог был человеком скучным, но милым. И он в точности соответствовал тому образу, который мы представляем, думая о психологе. Стал ли он психологом, потому что был похож на этот образ, или стал похож на образ, потому что работал психологом? Загадка.

Между ним и мной часто случались недопонимания, так как он (не знаю даже почему) видел повсюду зло и стремился все усложнить.

Однажды он меня спросил, что бы я хотел делать, если бы мог делать все что вздумается.

— Летать, — ответил я.

— А-а, — произнес он, делая запись в своем блокнотике. — А почему именно летать?

— Ну, только не слетать с катушек, — пояснил я. — Летать в небе. Как Супермен, например.

— А-а, — снова произнес он, — так значит, ты хотел бы летать и спасать людей…

— Нет, — ответил я, — я бы хотел просто летать.

— А-а…

С сочувствующим видом он сообщил мне, что некоторые мечты не могут исполниться, и принялся рассказывать о силе тяжести и яблоке Ньютона. Я собирался ему сказать, что я в курсе, что у людей нет способа самостоятельно взлетать, но он вещал очень увлеченно, и я позволил ему выговориться.

На самом деле я уже давно знал, что «Питер Пэн» и «Все возможно, стоит только захотеть» — полная ерунда. Если мальчишка выпрыгнет с десятого этажа — даже если будет верить так сильно, как только возможно, — велики шансы, что все окончится лепешкой на асфальте.

Раньше, когда я жил в Приюте, я летал по-настоящему, в мыслях (правда, психолог этого не узнал, я тогда об этом и не помнил). Стоило лишь закрыть глаза, и я мог оказаться над морем, только там не было пляжа и скал, только море. И я парил в синеве неба, а синева моря была подо мной, вокруг меня со всех сторон виден был только горизонт. Потому что мое море было таким же, как небо: без границ.

Это было волшебно.

Тест Роршаха обращается к чувственному и бессознательному посредством свободной интерпретации пятен. Всего он содержит десять табличек.

Карточка I вскрывает отношение субъекта к своему телу, а также к материнскому образу.

Карточка II построена вокруг лакуны, которая придает значение средней точке. Лакуна отсылает к страху кастрации, а средняя точка интерпретируется как фаллический символ.

Карточка III, или бисексуальная карточка, делает акцент на сексуальной идентификации.

Карточка IV, или отеческая карточка. Фаллический символизм.

Карточка V, или карточка психической идентификации. Полное отсутствие ответов на эту карточку выявляет проблему идентификации субъекта, возможно даже психоз.

Карточка VI: сексуальный символ с фаллической доминантой.

Карточка VII, или материнская карточка. Полное отсутствие ответов на эту карточку свидетельствует, что субъект использует какие-либо формы подавления, вроде запрета на тревогу.

Карточка VIII отсылает к отношениям с внешним миром. Полное отсутствие ответов на эту карточку свидетельствует о некоторых проблемах субъекта, возможно даже психозе.

Карточка IX, или маточная карточка. Она выделяет особо ценные материнские ассоциации и отсылает к тревоге субъекта, связанной со смертью.

Карточка X отсылает к беспокойству субъекта по поводу перемен, одиночества.

Помню, что когда прочел это, то подумал, что Роршах был странным типом.

* * *

Мой учитель биологии тоже был странным типом, но только внешне: он напоминал канадского дровосека, но говорил тонким писклявым голосом. Он меня или любил, или жалел, или же он совершил нечто ужасное в молодости — он все время давал мне что-то почитать.

На летние каникулы Социальные службы организовывали летние лагеря, но я всегда отказывался в них ехать. Я оставался в Пансионате, читая книги биолога, а затем те, что сам находил в библиотеке. Я предпочитал естественные науки, особенно биологию, анатомию и зоологию. Кроме того, мне нравились книги по истории и географии.

Кроме чтения, у меня было еще одно занятие во время каникул: я разгуливал по пустым коридорам Пансионата и, поскольку двери не запирались, мог входить в чужие комнаты. Они пустовали, ученики увозили все свои вещи, когда уезжали. Оставались только фотографии родных, приклеенные к стенам: зачем их брать, если родных увидишь вживую.

Я рассматривал матерей, отцов, сестер, братьев, бабушек и дедушек, дядь и теть, а также двоюродных братьев-сестер, собак, новогодние праздники и дни рождения, фотографии, где кто-то кривляется, кто-то позирует… Я перестал разглядывать их тем летом, когда мне исполнилось пятнадцать: во-первых, я уже знал все наизусть, а во-вторых, у меня появилось новое занятие.

В книге о ночных животных я прочитал о волосатом броненосце. Крошечном млекопитающем, в котором нет ничего привлекательного, кроме того факта, что он будет посильнее Джеймса Бонда: под его шкурой находится панцирь из костяных пластин. Защищаясь, волосатый броненосец способен закопаться в землю за несколько секунд — благодаря своим мощным когтям. У него короткие лапы, но бегает он очень быстро, отлично плавает и даже может ходить под водой, а когда ему надо плыть на поверхности воды, он использует кишечник как спасательный жилет, наполняя его воздухом!

Я показал книгу учителю биологии, а тот сказал, что видел это существо вживую в зоопарке и что я должен туда отправиться и заодно немного развеяться.

На следующий день я сел в автобус и поехал в зоопарк.

Посетителей почти не было — возможно, из-за летних каникул, и я разгуливал, будто парк принадлежал исключительно мне. Я увидел грифов, тигров, бабуинов, жирафов, гиппопотамов и слонов, а еще редкие виды вроде белого носорога, гигантской панды и трехпалого ленивца. Потрясающе.

Я оставил волосатого броненосца на конец, но меня постигла неудача: он спал.

Я приходил к нему еще несколько дней подряд. В результате я застал броненосца бодрствующим и провел несколько часов, наблюдая за ним, но он так и не продемонстрировал своих суперспособностей.

Как-то вечером, возвращаясь в Пансионат из зоопарка, я нашел для себя то самое другое занятие, благодаря которому я прекратил бродить по комнатам и рассматривать фотографии.

Я сидел в автобусе, и тут вошла дама, ей было уже далеко за шестьдесят, и села прямо напротив меня. Она мне улыбнулась, пожаловалась на жару, которая ей так досаждает, и принялась вспоминать особенный бриз в Греции, откуда она родом.

Тогда я ей сказал, что у меня тоже греческие корни. Знали бы вы, как она обрадовалась. Ее глаза невозможно заблестели, казалось, она вот-вот расплачется от счастья. Затем она ущипнула меня за щеку и принялась говорить по-гречески. Я и забыл, как просто сделать человека счастливым.

Кроме того, я не совсем соврал: не было никаких доказательств того, что я грек, но я же вообще не знал, откуда я появился, и поэтому доказательств того, что я не грек, тоже не было. Я сделал Агностическое предположение.

Назавтра я повторил свой опыт: в автобусе я подсел к женщине, которая просила общения всем своим видом. Одиноких людей, которым хочется с кем-то поговорить, заметно сразу.

В следующие дни я продолжил. Я пересаживался из одного автобуса в другой.

Если кто-то был откуда-то родом, я происходил оттуда же. Благодаря прочтенным учебникам по географии я мог говорить о многих городах так, будто там вырос, и даже мог вспомнить названия улиц. А если я выглядел неподходяще для того, например, чтобы прикинуться китайцем, я мог заявить, что провел два года в Китае, когда был маленьким.

Я был греком, итальянцем, португальцем. Я жил в Мали, Китае, Камеруне. Я был евреем, арабом, цыганом.

Я был одновременно всеми и никем.

Двумя годами позже, в день объявления результатов экзамена на бакалавра[1], я сделал новое открытие, из-за которого забросил свое «хобби».

В тот день, поскольку я сдал экзамен лучше всех и находился под крылом государства, на небольшую церемонию, организованную Пансионатом, прибыл сам Префект.

Он гордился мной, как родители гордятся своими детьми, и даже родители других учеников радовались за меня. Меня дружески хлопали по плечу, искренне говорили «браво», лучезарно улыбались. И я подумал, что теперь знаю, как заслужить любовь: добиться успеха.

Господин Префект произнес небольшую речь. «Вы являетесь доказательством того, что можно свернуть горы благодаря силе воли и труду», — сказал он.

Однако, старик, ты не прав: это не сила воли и не труд, а кое-что гораздо более сильное: это называется Отчаяние.

7

Государство, мой любящий родитель, любезно выделило мне стипендию для продолжения образования. Я выбрал медицину.

Прежде чем переселиться в общежитие в университетском городке, я провел свое последнее лето в Пансионате. Учитель биологии дал мне программы первого курса.

— Отбор очень жесткий, — сказал он. — Сейчас тебе нужно работать гораздо усерднее, чем раньше.

И к началу учебного года я знал уже большую часть программы.

Я не был сынком главы администрации или выдающегося специалиста, я не обладал сногсшибательной внешностью, я не окончил лицей, в котором учатся крутые парни, у меня не было красивой машины, которую я бы парковал у входа, и поэтому на медицинском факультете я не вызывал у остальных студентов никакого интереса.

В тот день, когда я пришел на медфак, я превратился в невидимку.

И даже во время занятий, когда отстающие обычно мешали студентам успевающим, меня будто не существовало. Остальным падали на голову сырые яйца, их поливали из водяного пистолета и затем посыпали мукой, а меня просто не замечали.

То же и в студгородке, где все только и делали, что устраивали вечеринки. Меня не приглашали. Таким образом, мне было совсем не сложно посвятить себя учебе, следуя совету канадского дровосека с писклявым голосом. «Не позволяй себе отвлекаться, — сказал он. — Ты должен сосредоточиться, если хочешь добиться успеха».

А я только этого и хотел.

8

Каким бы невидимым я ни был, кое-кто все-таки меня заметил.

Ее звали Юлия, она принадлежала к крутой тусовке отстающих, и как-то я застал ее врасплох, когда она меня разглядывала; а один раз она мне даже улыбнулась.

Однажды я встретился с Юлией возле кофейного автомата в холле факультета. Она была одна — редчайший случай; возможно, именно поэтому она со мной и заговорила.

— Еще два часа физио сегодня, — с улыбкой вздохнула она, — а этот препод меня усыпляет.

Чтобы описать Юлию, довольно одного слова: утонченная. Ее шея, затылок, подбородок, лоб — все было утонченным.

— Ты из какого лицея? — спросила она. — Мне кажется, я тебя уже где-то видела.

— Я учился в Пансионате, — ответил я.

Она хотела что-то сказать.

— Мне пора идти, — соврал я.

И ушел. Юлия хотела задать мне еще какой-то вопрос, но я не мог сказать ей правду; лучше сдохнуть, чем вызвать жалость. Я мог бы придумать для нее какую-нибудь историю, но тогда я не был к этому готов.

Юлия ошибалась, она никогда меня прежде не видела. И все же узнала она меня неспроста.

Юлия из тех девушек, которые в детстве приносят домой бродячих щенков и раненых птиц. Такие люди всегда четко определяют людей в беде и по неизвестной причине хотят им помочь, хотят их спасти. Возможно, она этого не осознавала, но именно по этой причине она захотела стать врачом; и такие люди, как она, становятся замечательными докторами.

Да, Юлия ошибалась. Это не меня она уже видела однажды, а отчаяние, похожее на мое.

9

В начале июня, в день, когда объявили результаты отбора на второй год, в одно мгновение я перешел из невидимок в полубоги: меня назвали лучшим на курсе.

А теперь любите меня.

Это было эффектно. Лица всех студентов обратились ко мне. Их взгляды согревали меня, заставляя светиться изнутри.

В тот миг мы иллюстрировали один из законов квантовой механики: наблюдатель влияет на наблюдаемую физическую систему.

Под их взглядами я преображался.

В зоологии гусеницу, которая готовится превратиться в бабочку, называют Хризалидой.

Декан, который также возглавлял известную больницу, принял меня в своем кабинете, при встрече он дружески похлопал меня по спине.

— Мои поздравления, — сказал он.

И гостеприимным жестом пригласил меня сесть.

Он уселся сам, еще раз меня поздравил, а затем поставил локти на огромный письменный стол, который нас разделял.

— Я хотел бы поговорить с вами кое о чем, — Он подался вперед. — Каждый год лучшему первокурснику я предлагаю трехмесячную стажировку… Стажировку в моем отделе.

Он говорил так торжественно, словно предлагал мне все Средиземное море. Он взволнованно всматривался в мое лицо и пытался понять, как я отвечу, и я сделал вид, будто только что узнал, что все Средиземное море теперь принадлежит мне. Ему это понравилось.

— Мы сейчас работаем над несколькими проектами; я полагаю, вы еще не слышали об ИСС?

— Нет, — ответил я.

— Искусственная силиконовая сетчатка! — выкрикнул он. — Электронный чип, состоящий из фоторецепторов. Его помещают в глубине глаза, между слоем нейронов сетчатки и ее мембраной. Свет, попадающий на фоторецепторы, трансформируется в электрический ток, ток идет к нейронам сетчатки, а затем передается в мозг через оптический нерв!

Думаю, я не ошибся бы, если бы сказал, что в этот момент у Декана случилась эрекция.

— Вы понимаете, что это значит? — спросил он.

— Возвращение зрения слепым, — ответил я.

Он удовлетворенно усмехнулся.

— Ну, мы пока еще этого не добились, но, поверьте мне, ИСС однажды перевернет жизнь незрячих!

И пока он упивался потрясением, которое я для него изобразил, я думал об Иисусе, который тоже возвращал зрение слепым, но которому для этого нужна была только грязь.

10

У меня был месяц каникул, целый месяц. Декан дал мне свою визитку и сказал позвонить в начале июля. «Отдохните, пока ждете, — произнес он, — вы это заслужили».

Когда я вышел из его кабинета, я вернулся в холл факультета — туда, где объявлялись результаты. Студенты все еще стояли там группками, и поскольку было известно, откуда я вернулся, я тут же стал знаменитостью.

Юлия радовалась за меня, а так как и сама прошла по конкурсу, она была рада и за себя тоже. Она улыбнулась и заговорила со мной, и никому не показалось странным то, что мы с ней общаемся.

Один из крутых друзей Юлии подошел к нам. «Пойдем! — сказал он, глядя на нее и на меня. — Идем, пропустим по стаканчику!»

В кафе всем, как по волшебству, вдруг понадобилось знать, из какого я лицея, где я жил, чем я хочу заниматься в будущем. Само собой, в этот раз я подготовился.

У меня греческие корни, я вырос в Пансионате и я избрал для себя путь хирурга.

Что касается моих корней, я выбрал Грецию в память о моем первом Агностическом предположении, а еще эта страна мне просто нравилась. Я не мог сказать им правду ни под каким предлогом. Если вы оказываетесь рядом с человеком, у которого нет руки или ноги, о чем бы тот ни говорил, вы все время будете поглядывать на его культю, даже не специально. Когда люди знают, что ты рос в Приюте и Приемных семьях, они видят только это, даже не давая себе отчета. Преимущество культей в том, что их можно спрятать.

О Пансионате я не солгал. О планах на будущее надо было хоть что-то сказать; я же не собирался признаваться в том, что выбрал медицину, потому что это сложно, или в своем открытии: чем больше мы преуспеваем в чем-то сложном, тем больше нас любят.

11

Меня приглашали на обеды и ужины, бранчи, барбекю и пикники. Я сделал вывод, что люди, которые тебя любят, ценят твою компанию во время еды.

Я также заметил, что люди, которые тебя любят, часто тебя фотографируют во время еды. Большая часть таких фотографий — групповые фото, где все буквально налезают друг на друга. Я знал, что на фотографиях нужно принимать очень счастливый вид, и я улыбался изо всех сил, думая, что, возможно, эту фотографию однажды повесят на стену.

В действительности людям, выросшим в семье, не приходит в голову, что у тебя может не быть фотографий. Как будто детские фотографии — доказательство того, что человек существовал.

В первый день стажировки Декан познакомил меня со своей командой. Они так же, как он, приходили в восторг от слов вроде «гемикорпорэктомия».

Во время учебного года я прочел в учебнике, что гемикорпорэктомия — ампутация нижней половины тела, и мне это определение показалось глупым. Зачем уточнять, что речь идет именно о нижней половине?

Один из профессоров команды Декана, женщина лет пятидесяти, подошла ко мне. У нее был серый пушок над губой. Над верхней губой, само собой.

— Сегодня после обеда я собираюсь делать гемикорпорэктомию, — сказала она. — Не хотите ли ассистировать?

Она говорила так, будто предлагала пойти с ней в парк аттракционов, и я понял, что нужно с энтузиазмом согласиться, а затем поблагодарить.

* * *

— Идемте обедать! — сказал Декан в 13 часов.

За столом все ели говяжью вырезку и говорили об ампутации. Я смотрел, как госпожа профессор режет мясо. «Вы увидите, — заговорщицки шепнула она мне, — это одна из самых впечатляющих операций!»

Как можно восхищаться идеей ампутировать кому-то половину тела? В тот день я понял, что эта женщина — повернутая, психопатка на воле, за которой никто никогда не погонится, чтобы поймать и изолировать от других людей.

Я смотрел, как они едят и говорят.

Притворяться, что я такой же, как они, не составляло мне труда. Во-первых, я решил, что игра стоит свеч, а потом, это было несложно: нужно было лишь наблюдать за ними и имитировать их поведение. Что касается реакций, которые я должен был демонстрировать, достаточно было посмотреть им в глаза, чтобы понять, какой реакции они ждут.

Например, когда во время десерта Декан сообщил мне, что моя стажировка будет оплачиваться, я обрадовался, но он сказал об этом так, будто речь шла о том, что ему нравится зеленая фасоль, и я сделал вид, что деньги мне абсолютно не важны.

В биологии адаптация живого организма к новым условиям в целях выживания называется Акклиматизация.

12

Я официально стал частью крутой тусовки, к которой принадлежала Юлия.

Иногда они заезжали за мной в больницу, чтобы вместе пойти выпить или поесть. Они просили рассказать, что я делал днем, и мне даже не надо было лгать, чтобы их поразить. В больнице всегда хватало историй.

Однажды я пошел выпить кофе с Самюэлем, молодым хирургом, который рассказал мне, как два года назад делал ректосигмоидоскопию. Это разновидность колоноскопии, производимая без анестезии при помощи гибкой трубки, которая позволяет обследовать прямую кишку и конец ободочной кишки. Обычно к ней прибегают, когда пациенты «случайно» запихивают какой-нибудь предмет себе в зад. А так как больница была недешевой, пациент, о котором шла речь оказался известным актером, а предмет — шариком для гольфа.

Самюэль назвал имя актера.

— Не может быть!

В своем ответе я подражал интонации, с которой он произнес имя актера; сам я понятия не имел, кто это такой. Но Юлия и остальные его знали, и все рассмеялись, когда я пересказал этот случай.

13

В нашем отделе работал техник по имени Ксавье. Как-то я разговаривал в коридоре с одним из профессоров команды Декана, и Ксавье проходил мимо. Он поздоровался с нами, глядя только на профессора. Внешне его «здравствуйте» предназначалось нам обоим, но на меня он даже не взглянул. Тогда меня его обращение покоробило, но потом я об этом не вспоминал.

В последний день стажировки я получил чек. Все эти деньги принадлежали мне, я их заработал.

Вечером в отделе для меня организовали небольшие проводы, и Декан вручил мне небольшую коробочку. «От всех нас!» — торжественно сказал он. Я открыл: внутри лежал новенький стетоскоп.

И снова похлопывания по спине и доброжелательные улыбки. Мне говорили: «Успехов», «Продолжайте в том же духе», «Было приятно с вами работать». Мне хотелось приложить металлическую головку стетоскопа к своей груди и послушать, как быстро и сильно бьется мое сердце.

Вскоре я заметил Ксавье. Он с кем-то болтал. Он единственный ничего мне не сказал. Ни слова. Ксавье сознательно меня игнорировал, теперь я не сомневался, но не понимал почему.

— Позвони при случае, — бросил мне Самюэль, хлопая меня по плечу.

— Ты хорошо знаешь Ксавье? — спросил я.

— Техника?

— Да. Мне кажется, что он меня недолюбливает.

— Это просто ревность, — ответил он. — Люди, которые не любят меня из-за того, что я здесь, не поместились бы в этой комнате!

Он улыбнулся.

— Ты должен это понимать. Чем больших успехов ты добиваешься, тем больше врагов приобретаешь!

Голоса вокруг меня вдруг зазвучали громче.

— Что с тобой? — спросил Самюэль, потому что я весь покрылся испариной.

«Это землетрясение? — подумал я. — Нет, у меня просто трясутся ноги».

К горлу подступила тошнота.

Затем маленькие блестящие точки перед глазами, а потом темнота.

Обморок случается, когда мозг получает недостаточно кислорода. Артериальное давление резко падает, а сердечный ритм и кровеносные сосуды не успевают быстро перестроиться и донести достаточно крови до вашего мозга.

Обморок случается, когда ваш мир рушится, когда вы внезапно понимаете, что то, во что вы верите, — сплошная глупость.

14

Когда ты теряешь сознание в компании врачей, никто не паникует. Тебе расстегивают одежду, обмахивают, поднимают ноги на 45 градусов, чтобы усилить поступление кислорода к мозгу. Поскольку все провели день, копаясь трубкой в чьем-то заду или разрезая тело электрической пилой, ни у кого не вызывает отвращения случайная отрыжка, стекающая по твоему подбородку.

Когда ты приходишь в сознание, тебя спрашивают, часто ли с тобой такое случается, есть ли в семье случаи диабета, бывают ли у тебя боли в области грудной клетки или сильные головные боли.

* * *

Через некоторое время я почувствовал себя лучше физически. Я сказал, что мне нужно в туалет, и сбежал.

По улице я несся как сумасшедший, а затем зашел в кафе.

— Где тут туалет? — спросил я.

Во взгляде официанта читался вопрос; у него был красный галстук и круглые очки. Он заметил желтые капельки рвоты на моей рубашке.

— Туалет предназначен только для посетителей, — ответил он.

— Кофе! — отрезал я. — Где туалет?

Я наклонился над унитазом, и мой желудок начал исторгать все, что мог. Каждый раз, когда я думал, что все кончилось, новый спазм схватывал живот и новая волна поднималась к горлу. Мне было трудно дышать, рвота шла даже через нос. Меня выворачивало так сильно, что казалось, из меня вот-вот выйдут кишки.

Наконец это закончилось. Я сидел там, с лицом в рвоте, а затем вдруг расплакался. Спазмы сменились рыданиями, и теперь не желудок, а лицо искажалось, исторгая слезы из моих глаз.

Как давно я этого не ощущал? Тепло соленых капель, которые стекают по щекам и приносят облегчение?

Кто-то постучал в дверь.

— Я вас предупреждаю: если вы принимаете наркотики, я вызову полицию!

Это был официант.

Когда я открыл дверь и предстал перед ним, с лицом в слезах и рвоте, он скрестил руки на груди, стараясь выглядеть грозно, но на самом деле ему самому было страшно.

— Я прошу вас уйти, — сказал он.

— Я могу умыться? — спросил я.

— Да, только быстро.

На улице я уже не бежал, просто шел. А эта мысль все крутилась в голове.

«Как я мог так ошибиться? Как это возможно? Если люди тебя ненавидят, ПОТОМУ ЧТО ты добиваешься успеха, что мне тогда остается? Неужели нужно потерпеть неудачу, чтобы тебя любили? Нет, люди не любят неудачников. Тогда что?»

Я уже ничего не понимал.

Я только продолжал спрашивать себя, как я мог так ошибиться.

Как?

15

Пока я шел, я почувствовал необходимость оказаться среди людей, таких же, как я: Отчаявшихся. Это похоже на острое желание человека, находящегося в чужой стране, оказаться среди своих.

Поэтому я покинул квартал больницы, его широкие улицы, тщеславные лица и чистые кафе.

Уже почти стемнело, когда я оказался в так называемом Народном квартале, я выбрал самый народный из всех.

Я увидел их за окном бара без вывески. Их было много. Я подошел поближе, чтобы лучше их рассмотреть. Они разговаривали, смеялись, ели, курили, танцевали, пили, пели. Это были они. Отчаявшиеся.

Я вошел, чтобы примкнуть к ним.

* * *

Фенотипом называют совокупность видимых характеристик живого существа. Цвет кожи, глаз или волос. В рамках одного вида, например у людей, может наблюдаться большое разнообразие фенотипов.

Так как Отчаявшиеся — люди, у них может быть любой цвет кожи, глаз и волос.

Вид подразделяется на Подвиды. Подвид объединяет особей, обладающих одной или несколькими специфическими морфологическими характеристиками, которые отличают их от других особей того же вида.

Отчаявшиеся — это подвид человека. Специфическая морфологическая характеристика — отчаяние.

Я смешался с ними: с их телами, запахами, голосами. Я пробивался к стойке, сжимаемый их бюстами, окутанный их дыханием; мое отчаяние растворилось в их отчаянии.

У дамы за стойкой были мощные грудь и плечи.

— Что пьешь? — крикнула она мне.

— Пиво! — крикнул я в ответ.

Я ни разу в жизни не употреблял алкоголя. Никогда. Хотя с июня возможностей у меня хватало со всеми этими приглашениями на ужины, обеды и так далее. Но я всегда вежливо отказывался от предложений выпить, оправдываясь непереносимостью алкоголя, что было Агностическим предположением. Я собирался проверить на опыте, насколько это предположение правдиво.

Я точно не помнил, но у меня была и настоящая причина, по которой алкоголь меня не привлекал. Эта причина хранилась в подпапке Приемные семьи категории 3, находящейся в папке Приемные семьи, которая лежала в том уголке моей памяти, который более был мне не доступен.

Так почему же в тот вечер я заказал пиво?

Потому что мне захотелось. А потом я обнаружил, что благодаря ему я снова могу летать в мыслях.

Кажется, к концу третьей кружки я расплакался. Но не так, как в туалете кафе. Эти слезы просто текли, их не подталкивали разрывающие рыдания. Было хорошо.

Кто-то сказал мне: «Что с тобой происходит, малыш?» А кто-то сказал: «Что за великая скорбь, дружок?» Я не отвечал. Я наслаждался успокаивающим потоком. Кто-то сказал: «Пойдем, я угощаю». И мне протянули стакан.

Мне стало лучше, гораздо лучше. А затем снова стакан, и еще стакан, а потом мне сказали: «Пойдем потанцуем». Чьи-то руки схватили меня и потянули в потный круговорот, перед глазами все плыло, по телу разлилось тепло, но не такое, как от солнца или огня, жар поднимался изнутри. И там оставался.

16

Я проснулся в какой-то комнатушке. Я был один, лежал одетым на заправленной кровати. Кроме кровати в комнате был маленький стол с маленьким стулом и маленькое окошко.

Мне казалось, что вместо языка у меня кусок вяленого мяса, а вместо глаз — пустые глазницы.

Я спрашивал себя, где могу находиться, но попытки вспомнить конец вечера ни к чему не привели. Мои воспоминания обрывались на таком моменте: я в баре, со всех сторон меня сжимают танцующие люди, и мне жарко.

Я поднялся; спину и ноги ломило, я умирал от жажды.

Дверь вела в коридор с облупившейся плиткой. По обе стороны коридора шли двери, сверху на каждой значился номер, написанный от руки. Я посмотрел на свой: десять или шестнадцать. Закорючка, похожая на круг, не позволяла понять, хотел человек изобразить «шесть» или «ноль».

Я взглянул на дверь справа: двадцать пять. Слева: шестьдесят три. Я не видел никакой логики в числах, так что не было никакой возможности понять, написано на моей двери десять или шестнадцать.

В глубине коридора находилась небольшая ванная. Несмотря на то что накануне меня вывернуло наизнанку в туалете кафе, меня снова тошнило, но больше всего хотелось пить, и я нагнулся к крану и пил, пока у меня не затекла шея.

Я спустился по лестнице в маленький холл, где какой-то мужчина сидел за столом и читал журнал.

— Доброе утро, — сказал я.

— Не такое уж и утро! — проворчал он, поднимая на меня глаза.

У него было длинное лицо и щеки, покрытые короткими серыми и черными волосками.

— Где мы? — спросил я.

Он слегка покачал головой — я и мой вопрос казались ему жалкими.

— Мы в моей гостинице! — объявил он.

А затем опередил мой следующий, по-настоящему жалкий вопрос:

— Вчера вечером тебя привели сюда Хозяйка и Луи, пьяного как свинью, и просили пустить тебя переночевать.

— Хозяйка и Луи?

— Хозяйка, — произнес он, словно это какая-то очевидность, — владелица бара по соседству.

Я ничего не сказал.

— А Луи, — добавил он с упреком, — тот человек, что нес тебя на спине, так ты надрался!

Я попытался вспомнить. Ничего.

— Я надеюсь, у тебя есть чем заплатить за комнату? — Он поднял бровь.

В моем портфеле не было ни монетки. Только чек, чек, который я заработал.

— У меня с собой ничего нет, — ответил я. — Но у меня есть деньги, нужно только обналичить чек. Я могу вернуться и заплатить вам позднее?

— Хорошо, возвращайся, — пробурчал он, слегка кивая; было понятно, что он не верит ни единому моему слову.

* * *

На улице я узнал вчерашний бар. Он был закрыт. Кто-то мог бы решить, что он заброшен.

Я шел, думая о том, кем стать теперь. Теперь, когда я знал, что все, что я сделал, — это пыль. Пыль.

В какой-то момент я сел на скамейку. И после тщательного обдумывания всего, что произошло, я пришел к заключению: я запутался. Это было единственное, в чем я не сомневался.

Мне нужно понять. Я ошибся, и мне нужно понять почему. Проанализировать все произошедшее, разложить перед собой все факты с самого начала и определить, где совершил ошибки.

Мне нужно было время, чтобы над всем этим поразмыслить.

Я вернулся в гостиницу. Хозяин так и сидел на своем стуле. Я сунул ему под нос чек.

— Сколько времени я смогу здесь оставаться? — спросил я.

Он поднял бровь.

Гостиница «Уголек» была тем, что называют Гостиницей эконом-класса, то есть Гостиницей без звезд. Гостиница предлагала фиксированную цену за неделю и за месяц; позднее я узнал, что некоторые постояльцы жили там уже несколько лет.

— Четыре месяца, — сказал он. — Но с предоплатой, и чтоб без выкрутасов.

— Я вернусь, — ответил я. — Пойду обналичу чек и заберу свои вещи.

В студенческом общежитии я запихнул в сумку одежду, взял любимые книги.

Я забрал деньги, которые сэкономил с моего Пособия на питание, — немного, но на них я мог довольно долго протянуть, довольствуясь только макаронами и картошкой. Меня это не беспокоило.

Хватит медицины. Я оставляю им Христову манию возвращать зрение слепым, оставляю удовольствие ампутировать части тела и копаться в задах знаменитых актеров.

Часть вторая

Наблюдаемый в своей естественной среде, каждый организм способен создать стратегии, которые позволят ему использовать ресурсы его окружения.

17

Вот уже месяц я ночью и утром сидел в гостинице, а после обеда и вечером — в баре.

Я тщательно все проанализировал и пришел к заключению, что ошибался с самого начала, потому что перепутал чувства. Я принял за любовь то, что ею не являлось.

Взять, к примеру, родителей других учеников в день церемонии в Пансионате. Они испытывали не любовь, а что-то вроде жалости, разбавленной утешением. Это чувство можно назвать Утешающая жалость. Ее чувствуешь, когда перед тобой находится кто-то ниже тебя и жизнь его ущербна, и вдруг он получает то, что все хотели. Или возьмем человека, которому госпожа профессор отрезала половину тела, — представьте, что он участвовал в лотерее и выиграл главный приз, вот тогда остальные участники скажут: «Даже лучше, что бедняге тут повезло, у меня-то хотя бы обе ноги на месте». Им будет его жалко, но они найдут утешение в том, что не лишены половины тела. Такова Утешающая жалость.

В день церемонии в Пансионате, хотя я и набрал больше всех баллов, обставив их дорогих отпрысков, родители говорили себе: «Даже лучше, что отличился этот бедный мальчик, у моего сына хотя бы есть оба родителя».

Возьмем студентов факультета. Прежде всего меня окружали те, кто хотел, чтобы их заметили в моей компании или чтобы они могли сказать, что знают меня, — ведь я стал знаменитостью. Многие знаменитости ошибаются, полагая, что люди любят их, а люди всего лишь хотят засветиться в их компании или как-нибудь похвастаться, что знакомы с ними. Люди думают, что если их увидят с какой-то значимой персоной, они сами тоже станут «значимыми», такое желание можно было бы назвать Стремлением к значимости.

Другие студенты просто восхищались мной, кто-то восхищался и завидовал одновременно — это чувство можно было бы назвать Завистливое восхищение.

Существует бессчетное количество комбинаций чувств.

Господин Префект испытывал Удовлетворенное довольство. Он был доволен, потому что я находился под опекой Государства, а он представлял это Государство и был удовлетворен, потому что я не окажусь в тюрьме или на улице, как остальные.

Господин Декан чувствовал ко мне Нарциссическую привязанность: он любил меня исключительно потому, что любил себя и думал, что я похож на него.

Что касается моего учителя по биологии, я не мог с точностью сказать, любил он меня или жалел — возможно, и то и другое одновременно.

А Юлия?

Юлия заметила меня и улыбнулась мне до того, как я добился успеха. Но она обладает способностью выделять людей в беде. Любила ли она меня за это? На самом деле существовал простой способ это проверить: достаточно будет привести ее в бар.

В баре мое отчаяние не бросалось в глаза, оно смешивалось с отчаянием других. Так черноту бабочки не видно на почерневших от угля стволах деревьев. Что-то вроде маскировки. Я называю это Отчаяние бабочки.

Если Юлия переступит через порог бара, она не сможет больше видеть мое отчаяние и ее настоящие чувства ко мне раскроются.

Но я решил этого не делать. Не приводить Юлию в бар.

Во-первых, Юлия слишком утонченная для такого места. Ну а потом, что бы я делал, если бы понял, что она меня любит? Я больше не хотел быть врачом, у меня не было ни малейшего представления о том, чем я хочу заниматься в жизни, у меня не было ничего, и ко всему прочему я открыл в себе настоящую страсть к пиву.

Я привязался к Юлии, но недостаточно для того, чтобы причинить ей боль.

18

Когда я вернулся в гостиницу, чтобы в ней поселиться, я спросил у хозяина, в каком номере я спал, десятом или шестнадцатом. Мне просто надо было знать, но он так на меня зыркнул, будто подозревал за моим вопросом макиавеллевский заговор.

— Номер написан на двери, — сказал он, не спуская с меня глаз и силясь понять, что я скрываю.

— Я знаю, — ответил я, — но у меня не получилось разобрать, десять это или шестнадцать.

Он продолжал пристально смотреть на меня, словно пытаясь раскусить мои намерения.

— Шестнадцать, — изрек он наконец.

Я подумал о числах на дверях справа и слева от моей, они не подчинялись никакой математической логике.

— Почему числа не идут последовательно? — спросил я.

Он скрестил руки и приподнял бровь, показывая мне, что, каким бы ни был мой коварный план, я не смогу его воплотить.

— А для чего бы им быть последовательными? — произнес он так, словно это была фраза века, которая заткнет мне рот навсегда.

— Чтобы клиентам было проще отыскивать номера, — предположил я.

Он улыбнулся, слегка кивая головой, — будто понял, куда я гнул. Я спрашивал себя, что же он мог понять. Возможно, он просто блефовал.

— Если клиент хочет отыскать что-то в моей гостинице, ему просто нужно взглянуть сюда, — заявил он, ткнув указательным пальцем в бумажку, прилепленную скотчем к его столу.

Я взглянул на листок: это был нарисованный от руки план. Прямые линии означали коридоры этажей, и на каждой линии располагались маленькие прямоугольнички с вписанными цифрами. Я изучил последовательности чисел, ни одна не являлась логической.

Управляющий положил руку на план.

«Теперь он решит, что я зануда?»

Когда я поднимался по лестнице в свою комнату, то услышал его голос у себя за спиной:

— Я слежу за тобой, малыш.

19

Бар был настоящим маленьким городком внутри большого. Завсегдатаи бара были его жителями, захаживали и туристы. Этот город походил на все остальные: с честными горожанами и проходимцами, кодексами и законами; а главой города была Хозяйка.

Большинство жителей города отзывались на прозвища. Некоторым прозвища давались из-за особенностей внешности: вроде Хромого, который хромал, или Косого, который косил. Иногда клички несли обратный смысл: например, Толстяком называли человека, худого как спичка. У некоторых были ласковые прозвища, вроде Дурачка или Момо, братьев Дюкон: Дюкона с «Т» и Дюкона с «Д», а некоторые носили прозвища по своей профессии, вроде Почтальона, который служил почтальоном, или по профессии, связанной с их занятием, например, Пожарник на самом деле был огнеглотателем. Те, кого окрестить было не так просто, обладали сложными прозвищами, вроде Дрянного Поэта или Дерьмового Писателя. И наконец, «уважаемые» жители имели право на собственное имя, как Шарль или Мириам.

Даже сам бар, у которого не было названия, получил прозвище: Бар Никчемностей. Как-то Дрянной Поэт написал на двери туалета:

В Бар Никчемностей зайди, Обопрись о стойку, Рюмочку «Рикара» закажи. В Никчемностей Баре Встретишь зэка старого, Новичка в пьяном угаре И дурака закоренелого. В Никчемностей Баре Есть и болтуны-поэты, И полуночники в кошмаре, И мастера без трафаретов. В Никчемностей Баре Девицы с взглядом блуждающим Рядом посадят, как в будуаре, И руку протянут желающим. В Никчемностей Баре Литры историй, два аршина Споров, как на базаре, И надежда на дне кувшина. Так в Бар Никчемностей зайди, Обопрись о стойку, И кто-нибудь тебя «Рикаром» угостит.

Под стихотворением стояла подпись «Карл Дезенски», а сразу под ним другим почерком было написано: «Если бы у меня было такое же дурацкое имя, я бы писал такие же дурацкие стихи!»

* * *

По вечерам бар ломился от народа. Приходилось протискиваться, и ты обязательно кого-нибудь толкал. После обеда было спокойнее.

Жители города проводили дни в ожидании, то есть ничего не делая, но каждый убивал время по-своему. Кто-то потягивал напиток, читая газету, кто-то играл в карты или шахматы, а кто-то просто сидел, обсуждая с приятелями всё и вся.

Я ждал вместе с Марко, двадцатипятилетним жителем города с напомаженными волосами, всегда идеально уложенными. (Не выбивалась ни одна прядка. Никогда.)

У нас с Марко был свой столик — это значит, что днем мы всегда сидели на одном и том же месте. На самом деле сначала это был его столик, но однажды он предложил мне присесть, и столик стал нашим.

Настоящее имя Марко было Марк. Он сказал, что «Марко» больше нравится женщинам.

— Так они думают, что я итальянец, — сказал он, — а девушки итальянцев обожают.

Иногда Марко настолько влезал в шкуру своего персонажа, что, когда его спрашивали, почему его не было в баре накануне вечером, он отвечал:

— Я был у Мамы! — и соединял большой и указательный пальцы.

— Ах, спагетти моей Мамы! — добавлял он, звонко целуя соединенные пальцы.

Это означало, что накануне Марко ел кислую капусту у своей мамы, потому что как-то он признался, что его семья — из Эльзаса.

Я часто проводил время и с Луи, еще одним «жителем». Это он нес меня на спине в первый вечер.

Когда я его поблагодарил, он сказал «не за что» и принялся играть бицепсами:

— Вот, потрогай-ка.

Я потрогал — жира у него было явно больше, чем мышц.

Луи был толстым, но считал себя крепким. Многие мужчины путают лишний вес и силу. Он также был лысым, и его голова походила на полную луну — этакий белый гладкий идеальный шар.

Луи у всех все время спрашивал, знают ли они высшую степень чего-то там.

— Что такое высшая степень невинности? — в первый раз спросил он у меня с усмешкой в глазах.

— Не знаю, — ответил я.

— Высшая степень, — ответил он торжественно, — это монашка, которая работает на заводе, выпускающем презервативы, и думает, что это спальные мешки для мышек!

* * *

Марко снимал квартирку на углу. Луи жил в другом квартале, но приходил в Бар Никчемностей каждый день. Он торчал там от открытия до закрытия. В конце концов я понял, что он влюблен в Хозяйку.

Марко и Луи оба были безработными, они жили за счет Помощи государства. Они были теми, кого люди называют Паразитами общества.

То же касалось Дерьмового Писателя.

У Дерьмового Писателя было особенное выражение лица: такое бывает у людей, которые тащат тяжеленный чемодан. Вот только его чемодан видел только он сам.

Это он научил меня играть в шахматы, мне они сразу понравились.

Моей любимой фигурой был конь.

Конь — единственная фигура, которая не блокируется остальными, потому что перемещается буквой «Г»: две клетки в одном направлении, затем одну в другом. Следовательно, конь очень полезен в закрытых позициях, и он позволяет создать «вилку», то есть угрожать сразу двум фигурам.

Однажды днем я сделал открытие — то, что называется Задачей о ходе коня.

Это логическая задача, у которой нет автора и единственного решения.

Конь путешествует по шахматной доске, посещая все шестьдесят четыре клетки по одному разу, а затем возвращается на изначальную позицию. Придумано тридцать тысяч решений и столько же возможных маршрутов. Что удивительно, некоторые из этих решений представляют собой симметричные квадраты, сумма из линий и колонок дает одно и то же число: 260.

Это называется Полу магический квадрат. Чтобы он стал «магическим», нужно сделать так, чтобы сумма диагоналей также была равна 260, но ни один математик пока не нашел путь коня, который создал бы Магический квадрат, его существование пока еще не доказано.

Автор неизвестен, решение не найдено. Стремление к совершенной форме, существование которой не доказано… «Если Бог — это порождение человека, — подумал я, — то я не удивлюсь, если его создал тот же тип, что придумал Задачу о ходе коня».

Когда я был в Пансионате, я прочел книгу о зороастризме, первой монотеистической религии, проповедуемой Заратустрой — полагают, что он появился за тысячу лет до Рождества Христова. И я отправился к Дерьмовому Писателю и попросил рассказать о происхождении шахмат. Я хотел понять, появились они раньше зороастризма или позже.

Дерьмовый Писатель сидел за столом с Братьями Дюкон, и Дюкон с «Т» сказал, что шахматы, без сомнения, изобрели лесбиянки-феминистки.

— Потому что, — объяснил он, — это подозрительно, что Королева защищает Короля, а еще более подозрительно то, что она может пойти куда захочет, а он может сделать только один шаг!

Дюкон с «Д», казалось, соглашался со своим братом и сидел с идиотской улыбкой, конечно же, вызванной словом «лесбиянки».

— Что за глупцы… — Дерьмовый Писатель схватился за голову.

Он объяснил мне, что происхождение шахмат так же таинственно, как происхождение человека, и рассказал легенду о Сиссе бен Дахире.

Это самая древняя легенда о шахматах. Она повествует о том, как индийский мудрец по имени Сисса изобрел шахматы. Он придумал эту игру для короля, который хотел обмануть своего врага. Король пожелал отблагодарить мудреца и предложил ему самому выбрать вознаграждение. Мудрец ответил, что он хочет пшеницы: зернышко на первую клетку шахматной доски, две на вторую, четыре на третью, и так до конца, удваивая количество зерен на каждой клетке. Король счел это желание вполне скромным, посмеялся над Сиссой и согласился. И так разорил свое королевство, потому что на последнюю клетку надо было положить более девяти квинтиллионов зерен, всего же получалось ровно восемнадцать квинтильонов зерен — этой пшеницей можно засыпать всю территорию Франции слоем в один метр.

— Когда возникла эта легенда? — спросил я Дерьмового Писателя.

— Она появилась за две тысячи лет до пригвожденного бородача… — сказал он.

— Заратустра основал зороастризм спустя тысячу лет! — воскликнул я. — На территории современного Туркменистана. Недалеко от Индии! Возможно, Заратустра играл в шахматы! И он придумал Бога благодаря Задаче о ходе коня!

Дерьмовый Писатель снова схватился за голову, а затем поднялся:

— Пойду возьму маленькое светлое. Мне надо немного забыться…

Так говорил Дерьмовый Писатель.

Я остался с братьями Дюкон.

— Может, индийский мудрец был педиком-феминистом, — предложил Дюкон с «Т».

«Сегодня Задачу Бога я не решу», — подумал я.

20

Настоящее имя Хозяйки было Доминика. Но все звали ее просто Хозяйка.

Она была очень мила со мной, позволяла мне оставаться с ней на кухне бара, пока готовила, и часто кормила меня бесплатно.

С ней я мог говорить о чем угодно, и она рассказывала удивительные вещи. Например, в тот день, когда я сказал, что бросил учебу, потому что обнаружил, что есть люди, которые ненавидят тебя из-за твоего успеха, она мне объяснила: что бы ты ни делал, всегда найдутся люди, которые будут тебя ненавидеть. Она сказала, что невозможно сделать так, чтобы тебя любили все.

— Ведь были же люди, которые терпеть не могли мать Терезу! — заключила она.

Благодаря Хозяйке я понял следующее: нужно принять тот факт, что некоторые люди тебя не любят.

Хозяйка жалела, что я бросил медицину.

— Уверена, ты был бы хорошим врачом, — сказала она.

Я и не сомневался — я имею в виду, технически. Из-за истории с высоким уровнем интеллекта я чуть было не наделал глупостей, благо что для этих глупостей нужно время на учебу. Но пока я просто решил не быть успешным ни в чем.

21

В баре ошивались не только безработные. Приходили еще и Люди искусства. В особенности музыканты и художники.

Сабрина была молодой художницей. Она все время таскала с собой огроменную сумку для рисунков и коробку красок. В волосах, на шее и на запястьях она носила платки всех цветов.

Сабрина вворачивала слова «зад» и «задница» в каждую фразу.

Когда что-либо впечатляло Сабрину, она говорила: «У меня сейчас еще одна дыра в заду появится!» А когда что-то впечатляло ее сильнее, она говорила: «Две дыры!» Затем счет шел на «три дыры» и так далее.

Максимальное количество «дыр», которое я помню, было объявлено, когда Луи сказал, что высшая степень высшей степени — это немой, который говорил глухому, что за ними шпионит слепой.

— Восемнадцать дыр! — не сдержалась Сабрина.

Сабрина часто меня спрашивала: «И когда же мы сунем свои задницы в постель?»

По причинам, спрятанным в недоступных папках, секс меня не привлекал. Меня это ничуть не беспокоило, я говорил себе, что однажды его захочу — так же, как когда-то захотел выпить пива. И даже, возможно, полюблю его больше, чем пиво.

А пока я вежливо отказывался от приглашений. Незлопамятная Сабрина пожимала плечами и заговаривала о своем творчестве. В ее огромной сумке лежали десятки набросков, все на одну и ту же тему: с лицами спящих людей. Сабрина писала только спящих людей.

Между двумя «задницами» она объяснила мне, что люди «возвращаются к невинности», когда спят. Она находила это очень милым. «Даже такая задница, как Гитлер, наверное, был милым, когда дрых», — заявила она.

Сабрина хотела написать и меня. Она собиралась прийти ко мне и дождаться, пока я усну.

Но я не понимал, как можно уснуть в таких условиях.

— Я ни за что не усну, зная, что надо, чтобы я уснул, — объяснил я.

— Тогда пойдем ко мне, — предложила она с плотоядным видом. — Я займусь твоей маленькой задницей, а утром встану пораньше, чтобы тебя написать.

— Я подумаю, — ответил я.

В конце концов однажды вечером я выпил столько пива, что уснул, сидя на табурете и положив голову на стойку, и Сабрина-таки меня нарисовала.

22

Если конечная цель живых организмов — дать потомство и продолжить род, то наиболее удачный вид называется Hylesia Urticans, или пепельная бабочка. Ее жизнь длится три дня — и все это время она не питается, а только размножается. Она рождается, производит потомство, а затем умирает.

Люди тоже производят потомство, и очень успешно: ежегодно рождаются сто двадцать восемь миллионов представителей вида. Вот только если цель некоторых видов состоит исключительно в том, чтобы дать потомство, человек должен еще и питаться; этим, конечно, он не отличается от других животных, но ему также приходится работать, платить налоги, менять масло в автомобиле, ходить на ужин к родителям мужа или жены и заполнять формуляры.

Если конечная цель всех видов — дать потомство и продолжить род, человек — наименее удачный вид.

Я поделился своей теорией с Марко.

— Что?! — воскликнул он. — Они рождаются, все три дня только и делают, что заводят шашни, а потом подыхают?! Какая прекрасная жизнь!

Была бы их воля, некоторые мужчины предпочли бы родиться пепельными бабочками; и я не уверен, что обратное утверждение верно.

23

В гостинице «Уголек», в комнате ровно под моей, жил господин Анри, старик, обитавший там как минимум с XVIII века.

В день моего переезда господин Анри забарабанил в мою дверь, но не для того, чтобы сказать мне «добро пожаловать» и угостить шоколадным тортом.

Его тело казалось телом ребенка — маленькое и худое, а его череп испещряли кровеносные сосуды. На нем был домашний халат подозрительного голубого цвета — нечто среднее между небесно-голубым и грязно-голубым.

Он посмотрел на меня своими крошечными глазками старого серого цвета и открыл ввалившийся беззубый рот.

— Возможно, я стар, но не глух! — заявил он.

Я не нашелся что ответить.

— Вы, молодые, — добавил он так, будто молодые — это что-то отвратительное, — вы любите слушать радио на всю громкость, а мне нужен покой!

— У меня нет радио, — сказал я.

Он явно не ожидал такого ответа и с удивлением поглядел на меня.

— Очень хорошо, — удовлетворенно заключил он.

И ушел.

Господин Анри завел привычку приходить и барабанить в мою дверь по меньшей мере раз в неделю, чтобы попросить приглушить радио.

— У меня нет радио, — говорил я.

— А я слышал! Не приснилось же мне! Пусть я и старый, но с головой-то у меня все в порядке!

Он хотел самолично проверить мою комнату, и я впускал его. Якобы инспектируя мое жилище, он очень быстро осматривал все углы — он знал, что у меня нет радио, но делал вид, что ищет.

— Очень хорошо, — наконец произносил он. — Возможно, звук доносился из другой комнаты.

Затем он просил разрешения остаться ненадолго, ему казалось, что у меня было уютнее, чем у него. Он усаживался на стул и начинал ворчать:

— Ваша комната очень мрачная!

Я не знал что ответить.

— Если бы я не боялся, что вы вор, — добавлял он, — я бы пригласил вас к себе, чтобы вы полюбовались моей красивой комнатой.

— Я не вор, — отвечал я.

— Все так говорят!

* * *

Кого вы никогда не встретите в гостинице «Уголек», так это тех, кого называют Секс-работницами.

— Здесь не проходной двор, — с самого начала предупредил меня хозяин. — Если захочешь снять шлюху, не смей приводить ее сюда!

Он говорил, что это одно из внутренних правил гостиницы.

Если Органы правопорядка заметят Секс-работниц в твоей гостинице, ты должен будешь заплатить штраф, а если Органы правопорядка заметят, что ты еще и берешь комиссию с Работниц, они могут закрыть твою гостиницу. Закон называет это Пассивным сутенерством. А сутенером быть хозяин не хотел. Он лично следил за тем, чтобы ни одна Секс-работница не проникла в его гостиницу. Он всегда спрашивал у мужчины, когда он видел, что входит пара:

— Это шлюха?

Единственной Секс-работницей, которую терпел хозяин гостиницы, была Госпожа Катрин, потому что она была на пенсии. Госпожа Катрин занимала комнату на первом этаже, и иногда, проходя мимо ее комнаты, можно было услышать ее плач. Потому что неправда, что время все лечит.

Кого никогда не было слышно, хотя они и составляли большую часть постояльцев, так это Бедных трудяг, то есть не просто бедняков, но еще и работающих. Бездельники в баре тоже не имели ни гроша за душой, но они по крайней мере позволяли себе роскошь не работать.

Я выходил из комнаты к полудню, возвращался после закрытия бара в 2 часа ночи и никогда не встречался с Бедными трудягами, которые вставали ни свет ни заря и ложились вечером.

Бедные трудяги занимаются Неблагодарным делом, то есть той работой, которую никто не хочет выполнять и никто не ценит: например, они встают на рассвете и меняют рулоны туалетной бумаги или отклеивают жвачки из-под столиков в кафе.

В больницах именно Бедные трудяги вытирают кровь, брызнувшую из перерезанной артерии. В Новый год сотни людей блюют, и именно Бедные трудяги убирают рвоту. Если женщина не сходила перед родами в туалет, она испражнится на родильный стол, выталкивая из себя ребенка; и первый запах, который чувствуют многие малыши в этом мире, — запах говна, которое затем уберут Бедные трудяги.

Бедные трудяги знают, что у них нет никакой надежды на лучшую жизнь. Они работают только для того, чтобы выжить. Да, это Инстинкт выживания: бороться за жизнь даже тогда, когда вся надежда потеряна.

24

Бар только что открылся.

В нем были только Хозяйка, Луи и я, мы ели приготовленные Хозяйкой сэндвичи. Ее сэндвичи с жареной курицей были лучшими в мире сэндвичами с жареной курицей, потому что, прежде чем положить курицу на хлеб, она немного поливала мякиш соком, оставшимся от жарки.

— Объедение! — сказал я.

Луи был согласен.

Когда мы поели, Хозяйка налила кофе.

Ее кофе был лучшим в мире, потому что она капала в него немного флердоранжа.

— Это лучший кофе в мире, — сказал я.

Луи снова согласился.

— Ну что же, — сказала Хозяйка, глядя мне в глаза, — ты очень мил, малыш, но когда ты все-таки возьмешься за ум и вернешься в школу?

— Я туда не вернусь, — ответил я, — я не создан для того, чтобы быть врачом.

Так как я уже смирился с тем, что не могу нравиться всем сразу, Хозяйка считала, что настала пора мне вернуться к учебе. Хотя у меня еще оставались вопросы, в одном я точно был уверен: медицина — это призвание, и не мое. Я не принадлежал к психопатам вроде госпожи профессора, которые становились медиками, чтобы на законных основаниях разрезать тела электрической пилой. Меня это не интересовало.

— Пф-ф-ф… — фыркнула Хозяйка. — А ты подумал обо всех тех людях, которых мог бы спасти?

— Конечно, — ответил я. — У меня нет призвания спасать людей. Я не стремлюсь стать Иисусом.

— Кто говорит о том, чтобы становиться Иисусом?!

— Я знаю одного медика, который хочет возвращать зрение слепым.

— А что плохого в заботе об этих беднягах?!

— Ничего, но это не мое призвание, вот и все.

— И каково же ваше призвание, сэр? — не отставала она, уперев руки в бока и качая головой.

— Пока не знаю, — ответил я.

— Кстати, о слепых, — сказал, усмехнувшись, Луи, — вы знаете, какая высшая степень слепоты?

— Пф-ф-ф, — фыркнула Хозяйка, покачивая головой и глядя на меня и Луи чуть ли не с жалостью.

— Высшая степень слепоты, — продолжил Луи, — это поход слепого в немое кино.

И пока он смеялся, тряся щеками, я думал о том, что это одновременно очень точно и бессмысленно, как и все его «высшие степени». Высшей степенью глупости для меня было поверить в то, что я создан для медицины, под предлогом того, что я мог бы стать хорошим врачом.

25

Существует теория, по которой люди нам нравятся не сами по себе (я говорю о людях, с которыми мы бы хотели переспать) — нас притягивает к ним Возможный ребенок, которого мы могли бы с ними иметь.

Это не означает, что мы хотели бы заводить детей со всеми людьми, к которым нас влечет, речь идет о бессознательном желании продолжить род. И так как эта теория не затрагивает сознательное желание иметь ребенка, она относится и к мужчинам, которым нравятся мужчины, и к женщинам, которым нравятся женщины.

Возможный ребенок — это абстрактное понятие, он не существует в действительности. Получается, люди занимаются любовью с целью продолжить род, но производят потомство два или три раза в жизни, а телесное удовольствие получают тысячи раз. На самом деле это телесное удовольствие — хитрость эволюции, созданная для того, чтобы особи совокуплялись и вид не исчезал.

Теория Возможного ребенка объяснила бы, почему популярнее всего красивые, сильные, талантливые, умные, очаровательные, харизматичные люди.

И на самом деле, почему мы хотим, чтобы наш ребенок был красивым, сильным, талантливым, умным, очаровательным или харизматичным? По причине Естественного отбора: мы же знаем, что красивые, сильные, талантливые, умные, очаровательные и харизматичные выживают лучше всех; они лучше всех приспосабливаются к окружающей среде. А привлекательность богатых людей объясняется только хорошими условиями для выживания, которые они могут дать своему Возможному ребенку.

Но тогда чем станут уродливые, тощие, бедные, тупые, бесталанные, не обладающие шармом и харизмой?

По счастливому стечению обстоятельств, возможны комбинации. Например, человек, лишенный таланта, но богатый, обязательно кому-то понравится, потому что этот кто-то увидит хорошие условия для выживания, которые этот человек может дать Возможному ребенку.

Существуют также тупые красавцы, уродливые умники, харизматичные слабаки, талантливые бедняки и так далее. Могут существовать различные комбинации трех и более характеристик: например, люди уродливые, богатые и умные будут иметь больший успех, чем люди просто уродливые и умные.

Количество комбинаций бесконечно.

По еще более счастливому стечению обстоятельств, нам даны возможности эволюции. Например, талантливый бедняк может благодаря своему таланту стать талантливым богачом. А если он еще и красив, очарователен или харизматичен, он станет тем, кого называют Звездой; а преимущество Звезды в том, что многие хотят с ней переспать — благодаря всему тому, что она может передать Возможному ребенку.

Оптимальная комбинация, само собой, состоит в обладании красотой, силой, талантом, умом, богатством, шармом и харизмой; такой человек покорит весь мир. А наихудшая — уродливый, слабый, тупой, бесталанный, лишенный шарма и харизмы бедняк; то есть Идеальный отчаявшийся.

* * *

Что касается меня, привлекательность моего Возможного ребенка, должно быть, потрясающе возросла в тот день, когда меня объявили лучшим студентом года, а затем напрочь исчезла, потому что я бросил медицину без видимых причин.

На самом деле вопрос, который я задавал себе, заключался в следующем: а чувство влюбленности тоже объясняется теорией Возможного ребенка?

Мы влюбляемся, потому что мы видим Возможного ребенка, которого хотели бы иметь, ребенка с его достоинствами и недостатками, его смехом и его взглядом, со всеми его маленькими несовершенствами?

Когда мы говорим кому-то: «Я тебя люблю», означает ли это: «Я люблю нашего Возможного ребенка»?

Я поговорил об этом с Марко, Сабриной и Луи.

— А может, перестать наконец забивать себе голову, а забить наконец мне в задницу? — спросила Сабрина.

— Это все чушь, — сказал Марко. — Я не хочу отпрысков. Если девчонка залетит, я ее сразу брошу!

— Наивысшая глупость для игрока в регби, — сказал Луи, покатываясь со смеху, — бросить женщину, когда мяч у нее!

Я очень продвинулся.

26

Когда я учился в Пансионате, в учебнике биологии я прочел удивительную историю: цикл жизни печеночного сосальщика.

Печеночный сосальщик, муравей и печень

Печеночный сосальщик — червь, который паразитирует в печени, например, барана, питаясь ее кровью и ее клетками. В конце своего развития сосальщик откладывает яйца, оплодотворяя себя сам, потому что он обладает мужскими и женскими половыми органами. Но личинки не могут вылупиться из яиц в печени барана. Им нужно ее покинуть естественным путем, то есть с калом.

Снаружи, после периода созревания, из яиц вылупляются крошечные личинки.

Маленькую личинку затем съедает улитка, и та начинает делиться внутри нового хозяина. Затем улитка выделит ее через слизь, которую производит. Эту влагу обожают муравьи, и так личинка печеночного сосальщика оказывается внутри муравья. Конечная цель этой личинки — вырасти и дать потомство, но для этого она должна попасть в печень барана. А что едят бараны? Траву, но не муравьев. Так как же личинка попадет в печень барана? А-а-а, она проникает в мозг муравья и меняет его поведение. Иначе говоря, управляет им.

Вечером, пока другие муравьи спят, муравей-зомби проснется и начнет движение, будто лунатик. Он поднимется на верхушку травинки — но не любой, а той, что любят бараны. И там будет неподвижно ждать, пока его не съедят.

Таким образом печеночный сосальщик попадает внутрь барана, и вот он уже может внедриться в печень, чтобы продолжить свой жизненный цикл.

Можно было бы сказать, что печеночный сосальщик — самое хитрое существо, когда-либо созданное Вселенной, но это принизило бы человечество…

Однажды днем мы с Марко сидели за нашим столиком, и тут появилась Сабрина — со своими платками, сумкой для рисунков и коробкой с красками. Вместе с ней вошла девушка.

— Мамма миа, — прошептал Марко уголком рта. — Ты только посмотри.

Девушка была довольно высокая, с идеальными формами, джинсы сидели на ней словно вторая кожа. Светлые длинные волосы — их цвет вряд ли был натуральным, — кроваво-красный рот, чуть вылезающие из орбит голубые глаза. Голубизна ее глаз тоже вряд ли была натуральной.

Девушки направились к нам, и Марко поднялся, выпячивая грудь.

— Привет, засранцы! — бросила Сабрина.

Мы тоже с ней поздоровались, и она познакомила нас со своей подругой. Ее звали Стелла.

Сабрина представила нас как Эльзасского итальянца и Девственника-дегенерата, и Стелла прижалась ртом сначала к щекам Марко, затем к моим.

— Упс! Я вас всех измазала помадой!

И она смочила слюной палец и принялась оттирать наши щеки. В глазах Марко будто летали сотни бабочек.

Сабрина объяснила нам, что Стелла — комедиантка и что они вдвоем собираются устроить художественный перформанс: Стелла должна будет войти в состояние спящего человека, она доведет свою игру до того, что станет таким человеком, то есть уснет по-настоящему. А затем Сабрина сможет написать ее «возвращение к невинности».

— Ну как? — спросила Сабрина, сияя от гордости. — Вам рвет задницу, правда же?

Ассоциации вроде «Стелла — спать, спать — кровать, Стелла — кровать» захватили Марко, и он облизывал губы.

— Это будет сенсация! — произнес он.

Я отнесся к их задумке более скептично. Как можно вызвать у самого себя сон? Это психологически невозможно, это как пытаться остановить свое сердце.

— Мы можем заняться этим у тебя, маленький засранец? — спросила Сабрина у Марко. — Я обожаю свет в твоей хате.

Кровь прихлынула к щекам и ушам Марко, его глаза округлились.

— В моей кровати? — сказал он.

— Ну конечно, не в твоей же заднице! — ответила Сабрина.

Марко сглотнул и быстро начал кивать, будто отбойный молоток:

— О’кей, о’кей, без проблем. Без проблем, о’кей.

— Мы можем пойти туда прямо сейчас? — спросила Сабрина. — Сегодня отличная погода, надо этим воспользоваться!

— Прямо сейчас, о’кей, без проблем, о’кей.

— Хотите пойти с нами? — спросила Стелла, глядя на нас — на меня и Марко. — Когда у меня есть публика, я играю лучше.

Она не успела и фразы закончить, а Марко уже вскочил, вытащив ключи от своей хаты.

Я тоже хотел пойти, чтобы поглядеть, как эта девушка сможет заставить себя уснуть.

* * *

Квартира Марко состояла из одной комнаты с узким диваном, низким столиком и толстым матрасом на двоих, брошенным прямо на паркет и занимающим половину комнаты. На одной из стен висел небольшой флаг Италии; туалет был на кухне, которая находилась в ванной.

Единственное, что было хорошего в квартире Марко, — свет, то есть последний этаж и большое окно. Агентства недвижимости называют такие квартиры «солнечными», в них светло даже тогда, когда нет солнца.

Мы подвинули диванчик так, чтобы он находился ровно напротив матраса, Сабрина села на низкий столик, достала из папки большой лист бумаги и открыла коробку с красками, откуда извлекла баночки и множество кисточек. Она положила картонную папку на колени и прикрепила к ней лист скрепками.

Все это время Стелла сидела на матрасе. Она сказала, что должна немного сконцентрироваться перед началом, и она концентрировалась так, будто это была главная роль в ее жизни. Мы с Марко сели на диванчик, открыли по пиву и ждали, пока Стелла закончит концентрироваться.

— Я готова, — объявила она наконец.

Она растянулась на матрасе, лежа на спине, и начала глубоко дышать, уставившись в потолок. Ее грудь мерно поднималась и опускалась. Марко не спускал с нее глаз.

Затем она сменила положение, повернувшись на бок, закрыла глаза, и — это случилось. Она спала.

Марко повернулся ко мне и посмотрел на меня, будто говоря: «Вау, ты это видел?!» А затем занял исходное положение.

Сабрина начала рисовать, ее глаза быстро перескакивали со Стеллы на лист и с листа на Стеллу.

Я не верил ни секунды. Я не сомневался, что эта девушка просто притворяется, что спит.

Должен признать, притворялась она очень хорошо, ее рот был слегка приоткрыт. Вот только если бы она по-настоящему спала, ее рот не открылся бы сразу же, поскольку это движение обусловлено расслаблением мышц тела, а расслабление наступает только на третьей фазе сна, а не в самом начале. Именно на этом этапе мы полностью оторваны от мира, наши мускулы расслабляются, наше дыхание становится регулярным и медленным, температура тела снижается.

Следующим этапом является Парадоксальный сон, он — настоящий парадокс: мускулы кажутся полностью расслабленными, как на третьей фазе, в то время как деятельность мозга очень активна. Именно на этой фазе нам беспрерывно снятся сны, глаза совершают быстрые движения под веками, у мужчин наступает полная или частичная эрекция, клитор женщин увеличивается в объеме.

Поскольку Стелла очень хорошо играла мускульное расслабление и медленное и регулярное дыхание, единственным способом доказать, что она притворяется, было измерить ее температуру или проверить, увеличился ли в объеме ее клитор. Иначе говоря, кроме меня никто не поймет, что Стелла — обманщица.

Зачем она это делала?

Возможно, ради удовольствия от игры, так же, как некоторые любят лгать.

* * *

У меня закончилось пиво.

Я слегка толкнул Марко локтем, чтобы сказать ему об этом. Он повернулся, взглянул на меня и приложил палец к губам.

Я показал ему пустую бутылку, чтобы он понял, что я хочу еще. Он отрицательно помотал головой и указал на Стеллу, которая лежала на матрасе и все еще делала вид, что спит.

Мне пришлось не только терпеть этот спектакль, но и оставаться трезвым.

Это длилось целую вечность. В какой-то момент я чуть не заснул по-настоящему. Потом Стелла пошевелила ногой, и Марко подскочил, как будто должно было произойти что-то важное.

Я смотрел на Сабрину, которая не переставала двигать кисточкой. Можно сказать, что она верила, что рисует невинность…

«Ну когда же ты остановишься? — подумал я. — И почему я не спросил тебя, сколько времени займет этот художественный перформанс?»

Я задержал дыхание, когда увидел, что Сабрина держит кисточку вертикально. Я смог наконец выдохнуть; когда она взглянула на меня и Марко, ее лицо выражало удовлетворение.

Ткнув в сторону Стеллы указательным пальцем, Марко вопросительно поднял брови, а затем беззвучно произнес: «Разбудить?» Сабрина утвердительно кивнула.

Это молчание уже сводило меня с ума.

Если бы существовала номинация «Оскар» за лучшее пробуждение, Стелла бы совершенно точно получила статуэтку.

После того как Марко присел рядом с ней и с бесконечной нежностью ее потряс, она медленно подняла веки. Она изобразила, что не понимает, где находится и что происходит, — это длилось одну или две секунды, но было очень правдоподобно.

Ее взгляд остановился на Марко, она якобы узнала его, ее лицо расслабилось, она ему улыбнулась.

Гвоздем спектакля было потрясающее кошачье потягивание, сопровождаемое легким зевком и слегка нахмуренными бровями; затем Стелла закончила свой номер, глядя на нас и как бы спрашивая: «Ну и как это было?»

Марко показал большой палец, отвечая: «Супер!», Сабрина кивнула, чтобы дать понять, что все прошло хорошо.

— Так может, начнем говорить? — сказал я.

Все трое зыркнули на меня так, будто я только что разрушил священную гармонию или нечто подобное.

Марко покачал головой, сетуя, что я ничегошеньки не понимаю, а Сабрина бросила на меня взгляд, который ясно говорил: «Может, тебе надо время от времени драть задницу?»

С гордостью и смущением Сабрина подняла лист и показала нам картину.

Она скорее удалась: на ней была изображена Стелла, которая делает вид, что спит.

* * *

Спустя два дня после этой истории я стоял у стойки с Хозяйкой, Луи и кем-то из жителей бара, и тут вошел Марко, с выпяченной грудью и светящимся лицом.

Он бодро поздоровался с нами и облокотился на стойку.

— Моя очередь! — заявил он.

Казалось, он хочет поделиться с нами своим счастьем.

— Чего хорошего ты приготовила сегодня? — спросил он у Хозяйки. — Я голоден как волк!

— Сэндвич с жареной курицей, — ответила Хозяйка.

— Э-э! — возмутился он. — И почему тут никогда не подают пасту! Человеку необходима паста!

Мы все знали, чему обязано странное настроение Марко, — накануне вечером никто не пропустил спектакль с Марко и Стеллой в главных ролях: они пожирали лица друг друга, прижавшись к стенке, и все видели, что они ушли вместе.

Марко похлопал меня по спине.

— Хорошо быть мужчиной! — заявил он.

В его глазах порхали уже не сотни, а тысячи бабочек.

— Пф-ф-ф, — фыркнула Хозяйка. — Вы только и умеете, что одуревать, когда смогли стрельнуть…

— Ничего подобного! — вспыхнул Марко. — Между мной и Стеллой все не просто так. Она даже отправилась за вещами, она собирается жить у меня!

Эта новость вызвала легкий одобрительный гул среди жителей города.

— А вы не слишком спешите? — заметила Хозяйка, приподняв бровь.

— Стеллу выставят из квартиры через несколько дней, — сообщил Марко. — Это все ускорило, но мы бы в любом случае в конце концов стали жить вместе!

Была осень. Если у арендодателя случается съемщик-Неплательщик — и если он хочет его выгнать, он должен это сделать до конца осени, иначе выселить Неплательщика можно будет уже только в первый день весны. Это Закон. И это причина, по которой популяция так называемых Бездомных значительно увеличивается накануне зимы — и эта популяция увеличится еще тремя месяцами позже, во время Весенних изгнаний.

Вот так Стелла начала жить с Марко.

* * *

С начала совместной жизни молодой пары прошло несколько дней. Было утро, я лежал на кровати в своей комнате, когда кто-то постучал в мою дверь.

Марко держал в руке чемодан, и казалось, что он в очень хорошем настроении.

— Угадай, кто теперь будет с тобой жить? — спросил он.

Очевидно, речь шла о нем.

— Тебя выгнали из квартиры?

— Нет, — ответил он с улыбкой, — Стелла готовится к новому художественному перформансу на тему одиночества, ей нужен покой.

И он добавил с многозначительным взглядом:

— А когда я с ней, все не очень спокойно.

Вот так Марко, которого общество считало паразитом, сам стал жертвой паразита.

Он стал героем потрясающей истории о печеночном сосальщике, муравье и печени.

27

Драка между двумя Отчаявшимися — событие, заслуживающее внимания. Потому что двум Отчаявшимся нечего терять.

В общем, драку можно было бы сравнить с химической реакцией: взаимодействие между двумя веществами, в результате которого оба изменяются.

В химии Катализатором называется вещество, которое увеличивает скорость реакции, не участвуя в ней непосредственно.

Вещество № 1: Люк.

В баре Люка воспринимали как туриста, потому что у него была работа. Люк был художником, но не как Сабрина: он создавал здания. Люк не снимал квартиру, он выплачивал за нее кредит; это означало, что однажды, лет через двадцать, он станет Счастливым домовладельцем. Кроме бычьей походки и маленького нервного рта, у Люка не было никаких особых примет.

Катализатор: Консьержка.

Консьержка был жителем бара. Его называли Консьержкой потому, что он часто начинал свою речь так: «Я знаю, что меня это не касается», — а потом говорил о чем-то, что его не касалось. Помимо любопытного взгляда, у Консьержки не было никаких особых примет.

Задача катализатора: позаботиться, чтобы вещество № 1 встретилось с веществом № 2…

День близился к вечеру, бар еще не наполнился, в нем торчали только жители и несколько туристов.

Я сидел с Марко за нашим столиком. Тот рассказывал мне, как какой-то старик из гостиницы пришел к нему и попросил уменьшить звук радио. Но радио в комнате вообще не было. Старик не захотел этому верить и решил проверить сам, он вошел в комнату, все осмотрел, и когда увидел, что радио действительно нет, спросил у Марко, не может ли он ненадолго остаться, поскольку у него слишком жарко. Старик уселся, а затем бросил Марко: «Ваша прическа нелепа!»

Марко ощупывал череп, будто проверял, всё ли на месте, когда к нам подсел Консьержка.

— Я знаю, меня это не касается, — произнес он, глядя на Марко, — но говорят, что твоя большая блондинка собирается свалить с Люком. Кажется даже, они встречаются в квартире, которую ты ей оставил.

Очевидно, Консьержка специально рассказал это именно тогда, когда Люк был в баре.

— Откуда ты знаешь? — нахмурился Марко.

— Люди говорят, — ответил Консьержка. — Ты же знаешь, врать не стану.

Марко бросил взгляд на Люка, тот сидел на табурете у стойки. Марко шмыгнул носом, поднялся и направился к нему.

Он уселся рядом с Люком и постучал двумя пальцами по его плечу. Люк даже не утрудил себя повернуть голову, он так и глядел в стакан.

— Чего надо? — проворчал Люк.

— Похоже, ты путаешься с моей женщиной!

— Твоей женщиной… — усмехнулся Люк.

— Да! С моей женщиной! — начал кипятиться Марко.

— Ты с ней уже даже не спишь, — сказал Люк, не шелохнувшись. — Это я сплю со Стеллой, и она собирается переехать ко мне.

Это заявление вызвало бурную реакцию.

Гул пронесся по городу. Те, кто еще читали газету, сложили ее и убрали; те, кто находился рядом с Люком и Марко, отошли подальше со своими стаканами и уселись по возможности лучше, чтобы ничего не упустить.

Хозяйка произнесла: «Пф-ф-ф!» — и ушла на кухню.

Челюсти Марко сжались, заходили желваки, ноздри раздулись, кровь окрасила уши, кулаки сжались и мышцы правой руки напряглись.

Обычно, когда два мужчины собираются драться, их пытаются отговорить; хотя бы пытаются это сделать, разводят подальше друг от друга. Но никогда не стоит лезть к Отчаявшимся — это может быть очень опасно. Кроме того, такая идея никогда бы не пришла в головы прочих Отчаявшихся: зачастую драка была единственным спектаклем, на котором они могли присутствовать, ведь на нее не надо покупать билеты.

— Посмотри мне в глаза и скажи мне это в лицо! — сказал Марко.

Люк оторвался от своего стакана и уставился на Марко:

— Это-я-сплю-со-Стеллой-и-она-собирается-переехать-ко-мне.

В этот момент и был нанесен первый удар.

Потрясающий правый удар Марко — сухой и точный — ровно в центр маленького нервного рта Люка.

Люк и его табурет оказались на полу. Марко принялся подпрыгивать на месте, все еще с раздутыми ноздрями, горящими ушами и сжатыми кулаками.

— Поднимайся, если ты мужик, — произнес он голосом, изменившимся от ярости. — Поднимайся!

Бить лежачего означает признать свою трусость, а смелость — единственное, что остается у многих Отчаявшихся.

Изо рта Люка потекла кровь. Она стекла по подбородку, а затем капнула на пол. Этот момент высоко оценили зрители.

Люк провел двумя пальцами по верхней губе и взглянул на свою кровь. А затем поднялся.

Техника Люка отличалась от манеры Марко, ее можно было бы назвать Техникой толчка. У Марко даже не было времени поднять кулак: как только Люк оказался на ногах, он, словно бык, бросился на противника, тот потерял равновесие — и оба упали, Люк поверх Марко. Глухой стук, с которым голова Марко ударилась о пол, исказил не одно лицо.

Люк поднялся; Марко, похоже, хорошо звезданулся. Тогда Люк показал высший класс: зажег сигарету, ожидая, пока соперник поднимется. Некоторые покивали головами: «Да, это высший класс».

И тогда Люк совершил то, что превосходит высший класс: он схватил свой стакан, который все еще стоял на стойке, и выпил его залпом. Зрители переглянулись: «Мы согласны. Да, это выше высшего класса».

Пока Люк с окровавленным ртом затягивался сигаретой так, будто ничего не произошло, Марко приходил в сознание.

Он открыл глаза, но что-то ему мешало: прядь волос упала на лоб. Тогда он разъярился так же, как Люк, увидевший свою кровь. Он поднялся и тоже применил Технику толчка, заставив сигарету Люка вылететь, а самого Люка — потерять равновесие. Вот только когда Марко очутился на Люке, который лежал на полу, он не стал вставать и дожидаться, пока тот поднимется, а прижал его руки коленями к полу. Смелость иногда обязана только пряди волос.

Теперь лицо Люка было открыто Марко. Он занес руку и так на миг замер, как бы говоря: «Посмотри, что тебя ждет». И удар последовал — прямиком в глаз.

Звук удара вызвал у зрителей новые гримасы. Марко снова поднял руку, но в этот раз не успел ударить, потому что в этот момент случилось удивительное. Сюрприз, от которого перехватило дыхание у всех зрителей: объект ссоры, Стелла собственной персоной, вошла в бар…

За ней стоял Консьержка; он сбежал из бара, чтобы рассказать ей — хотя его это не касается, — что Марко и Люк дерутся. Стоит отметить, что перед тем, как объявить Марко, что его блондинка спит с другим, Консьержка, похоже, удостоверился в том, что Стелла в тот вечер находилась в квартире Марко.

— Отпусти его! — рявкнула Стелла, ее глаза вылезли из орбит еще больше, чем обычно. Их цвет был карим, а не голубым; наверное, у нее не хватило времени, чтобы надеть цветные линзы.

Когда Марко услышал ее голос и понял, что она защищает Люка, он опустил руку и повернулся к Стелле.

— Значит, это правда, — медленно произнес он; казалось, он все еще не терял надежды, что это не так.

Стелла скрестила руки со страшным видом, который я за ней еще не наблюдал. Возможно, она просто перестала ломать комедию.

— Да, правда! — с вызовом сказала она. — Я собиралась сказать тебе в ближайшие дни. Я тебя бросаю, я ухожу к Люку.

Зрители затаили дыхание.

Марко поднялся, пришибленный.

— Что ты в нем нашла? — сказал он, и его глаза внезапно потемнели.

— У НЕГО хотя бы есть работа! — крикнула Стелла.

Марко не шелохнулся.

— И в его квартире, — добавила она, — срут и готовят в разных комнатах!

Она только что нанесла ему последний удар, который был хуже всех кулачных ударов в мире.

Марко стоял неподвижно. Стелла подошла, чтобы помочь Люку, державшемуся за глаз, подняться, и они покинули бар.

Через несколько секунд медленно вышел и Марко.

В баре, после короткого молчания, все снова расселись по своим местам, а Хозяйка вернулась с кухни, держа в руках ведро с водой.

На улице Марко уселся на тротуар. Он закрыл лицо руками.

— Путана, — рыдал он, — путана…

Я сел рядом, и я тоже страдал.

Это было особенное страдание, но не совсем новое, я уже испытывал его раньше. В тот момент я об этом не помнил, но я чувствовал абсолютно то же самое, когда узнал, что Том был с господином Франком М.

28

Уже прошла неделя, как Стелла бросила Марко, и уже неделю Хозяйка готовила на обед пасту.

В тот день она подавала равиоли с сыром.

— Я хочу уехать, — сказал Марко. — Я, наверное, вернусь на родину.

— В Италию? — спросил я.

— Нет, в Эльзас.

— Я чувствую себя виноватой, — встряла Сабрина. — Это же я тебя познакомила с голозадой курицей.

— Пф-ф-ф… — фыркнула Хозяйка, глядя на Марко. — Виноватый у него между ног!

Луи собирался что-то добавить, но вдруг в бар вошел владелец гостиницы. С ним был Исса, Бедный ночной трудяга.

— Быстро! — крикнул управляющий. — Там господин Анри!

Пока все мы неслись к гостинице, Исса объяснил, что господин Анри постучал в его дверь, чтобы попросить приглушить радио, и что он держался за грудь, а потом рухнул на пол.

* * *

Господин Анри лежал на полу. И я понял, что делать.

— Позвоните в скорую! — сказал я.

Я присел рядом.

— Господин Анри, — четко произнес я, легко его встряхивая, — вы меня слышите?

Он не шевельнулся. Я попытался измерить ему пульс, но его не было. Я осторожно откинул его голову назад, приблизил свое лицо к его, чтобы почувствовать его дыхание на своей щеке: его тоже не было, и его живот и грудь совсем не двигались.

Господин Анри, очевидно, стал жертвой сердечного приступа.

А мое собственное сердце, почему оно бьется так быстро?

Сердечный приступ: мозг больше не получает кислорода, жертва рискует умереть. Нужно провести СЛР, сердечно-легочную реанимацию.

А мои руки? Почему мои руки трясутся?

Сначала искусственная вентиляция, затем нажатие на грудную клетку. Я вдохнул воздух ртом, открыл рот господина Анри и выдохнул.

Давление воздуха наполнило легкие, произошли обмены газами, жертва пассивно выдохнула: легкие сдувались под весом грудной клетки и внутренностей.

Вдыхаемый им воздух беден кислородом, но он его еще содержит. Кровь на уровне легких, набравшись кислорода, должна теперь двигаться по телу при помощи сжатия грудины: надо надавить на центр грудной клетки.

Я поставил руки в нужную позицию.

Для взрослого: тридцать нажатий без остановки, чтобы кровь начала двигаться по всему телу. Цикл нажатие/расслабление должен длиться шестую часть секунды.

Считать вслух, чтобы поддерживать ритм и быть уверенным в том, что делаешь верное количество нажатий.

— Один-и-два-и-три…

Мой голос, почему он срывается?

Сделать два вдоха после тридцати нажатий, затем начать заново. Таким образом, один цикл длится около двадцати четырех секунд.

Контролировать дыхание жертвы каждую минуту. Если она начнет самостоятельно дышать, перевернуть ее в Боковую страховочную позицию, оптимальную для освобождения воздушных путей, рот направлен вниз, руки и ноги служат опорой и стабилизируют тело.

Мое сердце уже практически перестало биться, когда, под конец шестого цикла, я почувствовал дыхание господина Анри у своей щеки.

— Он дышит! — закричал я. — Он дышит!

Но не перевернул его в Боковую страховочную позицию. Я предпочел для подстраховки продолжить массаж.

И почему я плачу?

Я продолжал, пока не услышал со спины мужской голос: «Отойдите, мы уже здесь!»

Я упал на пол.

Я задыхался, обливался потом, в горле у меня так стучало, что казалось, мое сердце сейчас выскочит.

Я не знал, что ощущение того, что ты жив, может причинять боль.

Я поднял голову, у всех в глазах стояли слезы: у Хозяйки, Луи, Марко, Сабрины, Иссы и даже у управляющего.

* * *

Несколькими днями позже, в гостинице, я услышал короткие отрывистые удары в свою дверь.

Это был господин Анри, а в руках у него было радио.

— Это мое радио, — сказал он, — оно, возможно, старое, но еще работает!

— Здравствуйте, господин Анри! — сказал я ему с улыбкой. — Как вы себя чувствуете?

— Очень хорошо. А вы?

— У меня все нормально.

— Послушайте, — продолжил он, — я не очень часто им пользуюсь, поэтому подумал, что мог бы вам его оставить на некоторое время.

— Но вы не обязаны…

— Я знаю, — отрезал он.

Он сунул радио мне в руки.

— Но я вас предупреждаю, — добавил он, — только потому, что вы спасли мне жизнь, вы не можете слушать его слишком громко!

— Согласен, — ответил я. — Спасибо, господин Анри.

— Не за что.

— Не хотите ли зайти и послушать радио вместе со мной? — спросил я.

— Отлично. Но только станцию выбираю я.

29

Я всегда любил тот короткий момент после пробуждения, когда ты находишься в каком-то забытьи. И мне кажется, что в пиве я больше всего люблю — помимо его способности быть одновременно прохладительным напитком и согревать — то, что, если выпить его много, короткий момент амнезии после пробуждения длится дольше.

Но когда пробуждение происходит в постели, которую ты не узнаешь, ощущение забытья переходит из приятного в ужасающее.

Я узнал Сабрину, которая спала рядом, и сообразил, что я лежал без рубашки, мне захотелось провалиться сквозь землю.

Я закрыл глаза. Я постарался вспомнить. Ничего.

Я почувствовал тепло под веками. Они увлажнились. Я схватил руку зубами и укусил ее. Лучший способ плакать беззвучно.

Я взглянул на Сабрину. В моей груди раздувалась какая-то сила. Что-то жестокое, что хотело разорвать девушку на куски. Я укусил руку еще сильнее. Чтобы не причинить Сабрине вред.

Появилась кровь. Металлический вкус вызвал тошноту. Я поднялся. Огляделся вокруг. Я никак не мог найти свою рубашку. Я должен был уйти. Я поднял с пола футболку и ушел.

Я почти бежал. С кем-то столкнулся. Лил дождь. Я несся на желтый и красный. Я шел все прямо и прямо.

Я поздоровался с хозяином. Не взглянув на него. Он что-то сказал. Задал какой-то вопрос, содержавший слово «педик».

Я закрылся в своей комнате. Я стянул футболку. Упал в кровать.

А затем завыл, все так же кусая руку — не из-за шума, а чтобы было не так больно.

* * *

Я так и лежал, не двигаясь, пока не услышал стук в дверь и голос Марко.

— Это я, — сказал он.

— Проваливай! — крикнул я. — Оставь меня в покое!

— Хе, успокойся, товарищ. Открой, я только что говорил с Сабриной, ничего не произошло.

— Заткнись! Я не хочу тебя больше видеть! Никого больше не хочу видеть!

Я орал, наплевав на все гостиничные правила.

— Дружище… Да не злись ты из-за этого… Это все бухло. Со мной тоже было, что девка привела меня к себе и я отрубился прямо в ее гнездышке! Это из-за бухла, но это не значит, что ты не мужик!

Я поднялся.

— Как ты говоришь? — спросил я через дверь.

— Ну, я не знаю… Как-то так. Когда сильно напиваешься, хочется спать, а не целоваться…

Он начал смеяться:

— Некоторые даже блюют, лежа сверху!

Тут он рассмеялся еще сильнее:

— Со мной тоже такое было, и я блевал сверху. Вот это подстава!

Я открыл ему. Он улыбнулся и начал объяснять, что Сабрина меня не хотела, а затем остановился, увидев мою руку.

Я тоже взглянул: выглядело не очень красиво. И так как внутренняя боль уже начала проходить, я почувствовал боль в руке, адскую боль.

— Сейчас вернусь! — сказал он. — У меня есть то, что нужно!

Я ждал, застыв на месте. Он вернулся с ватой, пластырем, дезинфицирующим средством и двумя упаковками пива.

Он был весь мокрый.

— Говорю тебе, это настоящий потоп! — выдохнул он. — Взгляни на мою шевелюру!

И он провел руками по волосам, чтобы привести их в порядок.

— У тебя нет геля? — спросил он.

— Нет, — ответил я.

— Э-э! — воскликнул он. — Гель — это самое важное!

Марко смочил ватку дезинфицирующим средством и смазал мою руку. Он приклеил пластырь и открыл мне пиво.

— Я как настоящая медсестра, а? Мне только сисек не хватает!

Он чокнулся со мной.

— За груди медсестер! — пошутил он.

Мы сидели и пили. Марко крутил сигареты, говоря, что надо экономить деньги, чтобы отправиться следующим летом в Италию. Он хотел поехать в Милан, в Мировую столицу класса, но я предпочитал Неаполь, там море. В конце концов мы сошлись на Риме. Мы еще не знали, на чем собираемся экономить, но пока это было неважно.

Он показал мне, как надо ходить в Италии, чтобы привлекать женщин и вызывать уважение мужчин. Он выпячивал грудь и крутил плечами.

— Достаточно, чтобы люди поверили, что мир принадлежит тебе, и — хоп! — он тебе принадлежит!

Он попросил меня пройтись так же, и я попробовал, но он сказал, что у меня пока не очень получается, но еще есть время потренироваться.

* * *

Марко посмотрел в окно, все еще шел дождь.

Когда льет вот так, — сказал он, — мой патер говорит, что это ангелы пьют ведрами!

Он поднял пиво, как бы чокаясь с ангелами.

Иногда мне хочется иметь отца, — сказал я. А мне иногда хочется, чтобы у меня его не было!

Я разрыдался, просто так. Я знал, что это не очень по-мужски, но я же не смог даже пройтись по-итальянски, и это уже было не страшно. Марко сел со мной рядом.

Что с тобой происходит, дружище? Я уверен, что Сабрина уже забыла. Не бойся, она рассказала только мне! Давай, выпей глоток!

Он улыбнулся.

— Ты знаешь, почему бутылка пива лучше девчонки?! Потому что ее не надо тащить в ресторан — там уже есть! К тому же ты можешь ее взять публично, сидя за столиком!

Он рассмеялся, я тоже; а затем я снова разрыдался.

— У меня нет отца, — вырвалось у меня, — у меня вообще нет семьи!

Марко обнял меня одной рукой.

— Скажи себе, что ты сын божий! Когда я был маленьким, нам говорили, что мы все дети божьи! Это означает, что и я тоже. А значит, мы с тобой братья, а брат — это уже семья!

Он поднял пиво, я чокнулся с ним. А затем он посмотрел наверх и поднял бутылку к небу, и мы чокнулись с ангелами.

Часть третья

Я был слеп, а теперь прозрел.

30

Уже прошло более двух месяцев, как я появился в баре и поселился в гостинице, когда случилась необыкновенная вещь.

День клонился к вечеру. Я играл в шахматы с Дерьмовым Писателем, и тут в бар, задыхаясь, ворвался Момо, завсегдатай.

— Поглядите-ка, что я нашел! — произнес он, размахивая каким-то листком бумаги.

Все посмотрели на листок, и когда я увидел, что на нем было, во рту у меня мгновенно пересохло: там был я.

Я подошел, вгляделся. На нем было изображено мое лицо, мое собственное улыбающееся лицо. Это была увеличенная фотография, взятая с группового снимка. Над моим лицом было написано: «Разыскивается». А под ним был номер, по которому надо было позвонить. А под номером стояло имя: Юлия.

Я чувствовал, как кровь отхлынула от моих щек, и слышал голоса вокруг меня, будто идущие откуда-то издалека:

— Может, это преступник, и никто не знает…

— Не болтай! Да он и мухи не обидит!

— Но часто именно те, кто совсем не выглядит…

Я не мог оторвать глаз от объявления.

«Разыскивается». Там написано «разыскивается».

Юлия меня разыскивает. Кто-то разыскивает меня. Меня разыскивают.

— Что это за Юлия? — спросил кто-то.

Я не ответил. Марко повторил вопрос, хлопнув меня по спине. Это вернуло меня к действительности.

— Девушка, которая училась со мной на одном факультете…

— Почему она тебя ищет?

— Не знаю…

— А она симпатичная?

Я вспомнил ее шею, ее затылок, ее подбородок, ее лоб.

— Утонченная, — прошептал я. — Ее шея, подбородок… Все в ней деликатное.

— А мне, — сказал Луи, — один лекарь как-то сказал, что у меня желудок деликатный.

— Пф-ф-ф… — фыркнула Хозяйка.

Она поставила барный телефон на стойку.

— Если будет какое-то вознаграждение, — продолжил Момо, — скажи, что это я тебя нашел, окей?

Я взглянул на телефон.

— Не знаю, что делать… — сказал я.

— Когда не знают, что делать, пьют пиво! — посоветовал голос, сопровождаемый одобрительным гулом.

Поскольку я действительно не знал, что делать, я решил последовать совету.

* * *

Я не знаю, разгоняет ли алкоголь трусость или кристаллизует смелость, но к концу третьего стакана я поднял трубку и набрал номер Юлии.

— Да? — сказала она.

Я и забыл, что звук голоса может быть таким нежным. Когда я сказал, что это я, на том конце трубки повисло короткое молчание, а затем:

Ты где?!

Ты в порядке?!

Что с тобой случилось?!

Почему ты вот так вот уехал?!

Я не знал ни что ей сказать, ни с чего начать. Я понимал только, что она беспокоилась и что она беспокоилась из-за меня, и мне захотелось ее утешить.

— У меня все в порядке, — сказал я.

— Но где ты?!

— Я…

Пока я подбирал слова, я заметил, что в баре царит необычное молчание. Я огляделся: все жители города прислушивались, особенно Консьержка, который притворялся, что читает газету, сидя прямиком за мной.

— Я бы поговорил с тобой не по телефону, — сказал я. — мы можем увидеться?

Мы договорились встретиться на следующий день в парке, где раньше собирались на пикники с крутыми друзьями.

Когда я повесил трубку, жители вернулись к своим обычным занятиям, а Марко снова похлопал меня по спине.

— Отличная игра! Свиданка в парке, когда на улице дубак, — нет средства лучше, чтобы сблизиться!

— Она за меня беспокоилась, — прошептал я, будто говорил сам с собой. — За меня…

— Я тебя угощаю, Казанова! — ответил он, подмигнув.

Юлия беспокоилась, она беспокоилась — за меня.

* * *

Зима была не за горами, и парк выглядел пустынным. Я уселся на лавочке и стал ждать.

Когда я увидел, как она вошла в парк, ища меня взглядом, я не двинулся, я даже не подал знака. Я просто забылся в созерцании Юлии, которая меня искала.

И вот она меня заметила и быстро направилась ко мне.

— Так куда ты пропал?! — крикнула она еще до того, как ко мне подойти.

Она остановилась передо мной, слегка задыхаясь. Я смотрел на пар ее дыхания. Я знал, что должен что-то сказать, но не знал что. Накануне я решил не готовиться к встрече, я сказал себе, что слова придут сами, но этого не произошло.

Она села рядом.

— В конце концов я поверю, что ты действительно странный, — произнесла она.

Она вопросительно посмотрела на меня, но я не мог ничего ответить. Мы молча сидели так, пока она не сказала:

— Я очень-очень беспокоилась…

Я опустил глаза.

— Ты мог бы послать весточку, — добавила она. — В твоей общаге мне сказали только, что ты уехал. Мне пришлось изводить секретариат факультета, чтобы мне дали номер твоего старого пансионата, я даже пошла в комиссариат, но совершеннолетние имеют право исчезать…

Я поднял взгляд.

— Ты звонила в Пансионат?!

Она смотрела прямо мне в глаза.

— Да.

Ее взгляд говорил: «Я знаю».

Я искал в ее лице признаки жалости, и мне пришлось нелегко: ни одного…

Я уткнулся взглядом в колени. Снова воцарилось молчание.

— Я говорила с твоим учителем биологии, — продолжила она, — он очень тебя ценит. Он тоже очень беспокоился…

Я слушал, ничего не отвечая.

— Какой он? — спросила она с улыбкой. — У него такой странный голос…

— Похож на канадского дровосека, — ответил я.

Она рассмеялась. Я посмотрел на нее и заметил, что у нее синие губы.

«Был бы я Дрянным Поэтом, — подумал я, — тогда бы я написал поэму об этом мгновении и назвал бы ее „Сапфировый смех“».

А затем я тоже рассмеялся, потому что сказал себе, что два месяца назад я не мог и подумать об этом. Раньше я думал бы так:

«Синие губы. Этот феномен основывается на распознавании холода организмом. Он замедляет циркуляцию крови, чтобы сохранить тепло в теле. Капилляры наполнены бедной кислородом кровью голубого цвета. Поскольку кожа на губах очень тонкая, под ней видны капилляры, и губы выглядят синими. Этот феномен сопровождается резким обесцвечиванием пальцев, болезненным ощущением в конечностях, мурашками по телу, речь может идти о том, что называется синдромом Рейно».

Когда я кончил смеяться, я заметил, что Юлия уже не смеется и смотрит на мой рот.

— Ты думаешь о синдроме Рейно? — спросил я ее.

Вот так все случилось: ее губы на моих, ее рука на моей щеке, ее язык в моем рту.

* * *

Я никогда не пробовал ничего подобного, я понял, почему целующиеся люди закрывают глаза: это как когда ты наслаждаешься каким-то лакомством — так лучше чувствуется вкус.

В мире столько же вкусов, сколько поцелуев, и если этот поцелуй можно было бы сравнить с чем-то вкусным, это было бы пиво: во рту он был прохладным, но согревал тело, а когда он закончился, было ощущение небольшого опьянения.

Я уткнулся лицом в шею Юлии. Она ласкала мой затылок кончиками пальцев. Мы так и сидели.

* * *

Наступил вечер. Юлия сказала, что хочет горячего кофе, а я ответил, что знаю место, где делают лучший кофе в мире.

Когда мы пришли в бар, он только начинал наполняться, но наш приход не остался незамеченным. Все взгляды обратились к Юлии. Мой взгляд встретился с ее: он не изменился. Юлия больше не видела моего отчаяния, но ее взгляд не изменился.

Мы подошли к стойке.

Когда какое-то экзотическое существо оказывается в моновидовом сообществе, случается, что это сообщество агрессивно относится к вторжению экзотического вида.

Но для Отчаявшихся Неотчаявшийся не является экзотическим видом, потому что они таких уже видели. Даже в среде с большой концентрацией Отчаявшихся, как, например, в так называемом Исправительном учреждении, всегда найдется хоть один представитель Неотчаявшихся: в тюрьме это может быть посетитель или тот, кто работает в тюрьме. Стресс, связанный с лишением свободы, делает из заключенных очень хорошие кандидатуры в Отчаявшиеся, и один из пяти заключенных уже был таким до своего заключения, то есть пятая часть тюремного населения происходит из среды с высокой концентрацией Отчаявшихся: из Приютов и Приемных семей.

Я представил всем Юлию. Не знаю, был ли у меня настолько довольный вид, но все мне улыбались, подмигивали или слегка кивали, чтобы меня поздравить.

— Что тебе подать, голубчик? — спросила Хозяйка.

Пока мы пили кофе, в бар приходили все новые люди, музыка становилась громче, и вокруг нас начали танцевать.

А затем мне принесли пиво, Юлии — белое вино, а наши руки соприкасались.

Прямо у моего уха раздался голос Марко: «Ха, не беспокойся! Я у тебя ее не уведу! Я люблю пофигуристее!»

А затем голос Сабрины: «Я в заднице! Если вы когда-нибудь захотите сделать это втроем, вспомните обо мне!»

А затем голос Луи: «Как лекарь смог понять, что у меня деликатный желудок, когда он у меня в животе?»

* * *

«Это шлюха?» — спросил меня хозяин гостиницы, когда мы с Юлией вошли. Мы хором рассмеялись — я ее предупредил о его вопросах.

В моей кровати рот Юлии вновь соединился с моим, но более глубоко, чем в парке. И я почувствовал новое тепло.

Когда Юлия разделась и ее правая рука повела мою, я прикоснулся к ее телу. Никогда ранее моя рука не встречала ничего более нежного.

Я мог чувствовать, как бьется ее сердце в любом уголке ее тела, и мне казалось, будто у меня тоже сотни маленьких сердец бьются под кожей.

Вот так наступил этот миг. Будто все маленькие сердечки сжались в одно время:

Маленькая смерть. Выражение, приписываемое Амбру-азу Паре, французскому хирургу XVI века, известному тем, что он лечил королей Франции и изучал анатомию и на трупах, и на живых людях. Он считается отцом современной хирургии. Маленькая смерть означает короткий обморок, который как бы «отключает» церебральную систему.

Впервые ощутив Нервное содрогание, мой мозг словно перезарядился. И наступил Метаморфоз.

И потекли слезы.

Юлия меня обняла. Она прижималась губами к моим щекам и говорила: «Все хорошо, родной», она говорила: «Не грусти, малыш».

Но это были не совсем слезы грусти и не слезы радости. Если меланхолия — это радость быть грустным, тогда это были Слезы меланхолии. Слезы, пролитые о Метаморфозе, который только что произошел: когда я вернулся из своей Маленькой смерти, мои папки очутились тут же, разложенные передо мной.

Моя голова легла на грудь Юлии, ее руки нежно гладили мои волосы. Я прикрыл веки и уснул так мирно, будто был мертв.

* * *

Меня разбудили губы Юлии, которые нежно целовали мой лоб и виски. Я прижался к ее телу, к ее утреннему теплу.

— Я должна идти, — прошептала она мне на ухо. — Но мы же отоспимся на выходных, правда?

Я поцеловал ее шею и волосы, чтобы сказать «да».

Когда она ушла, я приступил к пересмотру своих папок.

Сначала мне казалось странным, что они не причиняют мне боли, а затем я пришел к выводу, что, наверное, они стали доступными именно поэтому.

* * *

В тот день в баре, поскольку накануне все видели, как я ушел с Юлией, меня ждали полуулыбки, пристальные взгляды, похлопывания по спине и угощение пивом.

После обеда я спросил Луи, почему он не скажет Хозяйке, что любит ее.

Он выпучил глаза.

— Кто тебе рассказал?! Этот чертов Консьержка?!

— Нет, просто это видно.

— Она знает, — прошептал он, потупившись. — Но она сказала, что хочет, чтобы мы были друзьями, и я согласился. Возможно, когда-нибудь она передумает.

— Почему ты так ее любишь? — спросил я.

Он поднял взгляд.

— Ты не заметил, какая она красивая?!

— Заметил. Но я имел в виду, она что-нибудь сделала, чтобы заслужить любовь?

— Нет. Я просто ее люблю.

Благодаря Луи я понял что-то решительно новое: настоящая любовь не заслуживается, она отдается и получается. Как подарок. Разница между этим подарком и остальными в том, что его часто дарят, даже не замечая. Это называется влюбиться.

Когда кто-то влюбляется в тебя и делает тебе этот подарок, ты можешь дать ему такой же подарок, но это не обязательно.

31

У меня есть ощущение, что я понял все, что хотел понять.

Самое главное, что я понял, — нужно принять то, что я не могу понять всё; некоторые вещи не подчиняются логике, и наука не может их объяснить; эти вещи всегда будут покрыты тайной. Как нумерация дверей в гостинице «Уголек».

Я также понял, что я был заложником своего желания быть любимым. И что когда мы преодолеваем желание быть любимыми, мы становимся свободными. Конечно, мы нуждаемся в любви других, но часто именно тогда, когда мы перестаем чего-то хотеть, оно сваливается на нас; есть чье-то очень точное высказывание:

Любовь как бабочка — чем больше ты стремишься поймать ее, тем проворней она ускользает от тебя. Но стоит только замереть в неподвижности, как она сама сядет тебе на плечо.

Что касается моих корней, я должен был признать, что я, возможно, никогда их не найду, и продолжать жить. В конце концов, у Человека это очень хорошо получается. Потому что если у меня и было Желание любви, на котором я должен был поставить крест, чтобы стать свободным, то это было Желание любви предков.

И, возможно, для Человека свобода наступает, когда он отказывается от желания быть любимым Богом.

Существует ли он? Я не знаю. Бог — это самое великое Агностическое предположение, сделанное людьми.

Бог — это Идеальное агностическое предположение: то, что невозможно доказать.

Бог существует так же, как он не существует.

Но, возможно, многие люди просто не хотят этой свободы, потому что не знают, что с ней делать. Возьмите, к примеру, Луи: что ему останется, если он откажется от своего желания быть любимым Хозяйкой? Что он сделает со своей вновь обретенной свободой?

Ну вот. Я чувствовал себя свободным.

Что я собирался делать в жизни? У меня еще оставалось время подумать.

* * *

На кухне я спросил Хозяйку, почему у бара нет названия.

— Я еще не нашла подходящего, — ответила она.

— «Отчаяние бабочки», — предложил я.

— Пф-ф-ф… — фыркнула она. — Ты действительно ненормальный, голубчик.

Я объяснил ей, что такое «Отчаяние бабочки», и сказал, что именно благодаря ему — тому, что мое отчаяние растворилось в отчаянии других, — я смог найти ответы на многие свои вопросы. И эти ответы дали мне они: Хозяйка, Луи, Марко, Сабрина, господин Анри и остальные.

И частично благодаря этим ответам мои папки не причиняли мне больше боли и я смог снова в них заглянуть.

Я рассказал Хозяйке о своих папках. Она меня выслушала.

* * *

Хозяйка сказала мне, что перед тем, как я стану полностью свободным, мне необходимо как следует проститься со старым другом. Потому что я ему должен.

После обеда Луи и Марко посадили Сабрину на плечи, и своей самой большой кисточкой она написала над входом в бар: «Отчаяние бабочки».

32

Хозяйка дала мне денег, чтобы я купил билет на поезд. Она знала, что для меня важно попрощаться именно там, на Лазурном Берегу.

Проведя ночь в поезде, я приехал на рассвете. Безоблачное небо обещало прекрасный холодный декабрьский день.

На пляже не было ни души. Я сел на прохладный песок, открыл сумку, вынул пакет чипсов с сыром и пачку шоколадного печенья.

Я набил в рот столько чипсов, сколько в него влезло, и стал их жевать. Затем я взял печенье и разделил две половинки, чтобы слизать шоколад.

Это была наша прощальная трапеза — для Тома и для меня.

Я разделся и направился к морю. Я зашел по щиколотку в воду, прохлада поднялась по моему телу, и я двинулся дальше.

Я не умел плавать и остановился там, где вода поднималась выше пояса, присел и окунулся с головой.

И там я дал всему выйти — в самом громком крике, на который был способен. Папка Франка М., папка Приемных семей, затем папка Тома, маленького мальчика, которого я выдумал, чтобы не трусить, и который получал тычки вместо меня.

Я оттолкнулся ступнями ото дна, и мое тело родилось из воды; я вдохнул свежий воздух и наполнил им легкие.

Я вышел из моря, оставив все свои папки позади. Средиземное море унесет их очень далеко.