Приходит ко мне с некоторых пор маленький и толстенький король, Декабрь Второй. Маленький! — не больше моего мизинца, а уж толстый такой, что крохотную королевскую мантию из алого бархата, отороченную пышным белым горностаем, никак не удаётся ему на животе запахнуть. Декабрь Второй любит мармеладных медвежат. Обхватит медвежонка обеими руками и ест. Да и это королю трудно, медвежонка он едва поднимает: сам-то маленький, росточком, пожалуй, как два таких вот мишки. А как ест? Откусит, полный рот набьёт и жуёт долго-долго. Жуёт и между делом просит меня каждый раз об одном и том же:

— Расскажи-ка мне что-нибудь о своей стране.

В самый первый раз я вот что ему рассказал:

— Люди у нас рождаются на свет маленькими, потом они растут и вырастают большие, бывает, даже очень-очень большие, как баскетболисты. Живут, живут, потом, под конец, опять становятся чуточку поменьше ростом. Тут приходит смерть. И нет тебя.

— Не вижу в этом никакого смысла, — сказал на это король Декабрь и принялся за мармеладную мишкину лапу. — Почему бы вам не появляться на свет большими? Потом делались бы всё меньше и меньше, а под конец и вовсе исчезали. Становились бы совсем крошечными — такими, что и не увидать, вот и исчезали бы.

— Мне кажется, наша государственная служба похоронных услуг этого не допустила бы, — сказал я.

— А вот у нас всё в точности так, как я говорю. Мой отец, король Декабрь Первый, в один прекрасный день стал таким малюсеньким, что слуга его не нашёл в кровати: приходит утром, смотрит — а короля-то и нет. В тот день меня короновали, и я стал королём.

— Погоди! Разве можно родиться на свет большим? — недоумевал я. — Ведь до того, как кто-то рождается, он сидит в животе у мамы, а мама не может быть меньше, чем её малыш!

— В животе? — удивился Декабрь. — Хо-хо-хо! Да ну! Я вот проснулся однажды утром в своей кровати, встал да и пошёл себе на службу в Офис Юных Принцев, очень даже просто. В животе сидеть? Глупости! Проснулся — и вперёд, за дело!

— Да откуда же ты в кровати-то взялся?

— Сейчас, минуточку… — королёк замялся. — Кажется… Э-э… Король с королевой… Да как же это? Как всё это у них вышло? Забыл! Я ведь уже такой маленький. Понимаешь? Запамятовал, да-а… Помню только, что это было что-то очень хорошее. — Он тихонько рассмеялся и опять принялся за мармеладного медвежонка.

Я решил растолковать получше:

— У нас, когда ребёнок рождается на свет, он ещё ничего не знает.

И поначалу только и делает, что учится: есть учится, ходить, потом учится читать и писать. Даже нос ему другие люди вытирают. Ещё он играет в игру «Приятель, не сердись!» и приучается ни на кого не злиться. И всегда рядом с ним чьи-нибудь руки, большие руки, — они направляют ребёнка туда, куда надо идти, и голову ему поворачивают в нужную сторону или приподнимают за подбородок…

Король громко икнул и вдруг затрясся от смеха. Пока я что-то там объяснял, он успел отъесть медвежонку голову.

Но вот он посмотрел на меня и спросил, не переставая жевать:

— А потом что?

— Потом растёшь, становишься большим.

— Это больно?

— Хм… Растёшь ведь постепенно, очень постепенно, — сказал я. — Хотя нет, некоторые дети, бывает, за одну ночь вырастают на целых два сантиметра. Или вот, знаешь? Прижмёшься ухом к локтю или коленке и слышишь — что-то там тихонечко поскрипывает.

— Ну, у нас тоже что-то вроде этого, только наоборот всё происходит, — сказал Декабрь. — А сам очень редко замечаешь, что стал меньше. Вот как я недавно это заметил. Вечером сам поставил свою чайную чашечку на столик, а утром гляжу — надо на стул забираться, иначе не достать её со стола. Скажи-ка, по-твоему, это хорошо — расти, расти и вырасти большим?

— Никогда в жизни не слыхал, что бывает по-другому.

— Зато теперь услыхал.

— Расскажи ещё что-нибудь, — попросил я. — Вот вы, когда рождаетесь на свет, что вы уже можете, что умеете? И чему учитесь со временем?

— Да почти всё можем, — сказал маленький толстенький королёк. — Проснёшься, лежишь себе, потом встаёшь. А что умеем… Писать умеем, таблицу умножения знаем, компьютерные программы писать умеем, ходить на работу, обедать в офисе офисной едой. Ничего сложного. А со временем понемногу разучиваешься и забываешь всё это. Чем меньше мы делаемся, тем больше забываем. Вдруг видишь, кто-то разучился обедать в офисе офисной едой, ну, значит, ему и на работу уже не надо ходить — нечем там заниматься. Можно сидеть дома и забывать всё подряд. Забываешь — значит, в голове место освобождается, пустота в голове. А там, глядишь, уже и обед должен тебе кто-то другой готовить. Поел — и, пожалуйста, можно отправиться в гости к друзьям. Или в сад пойдёшь, будешь смотреть на тени и воображать, что это не тени, а привидения. А то ещё придумывать имена облакам на небе. Или ссориться со своим плюшевым мишкой, или…

— Да, если только большие не запретят тебе всем этим заниматься! — не выдержал я.

— А большим у нас положено помалкивать, — сказал Декабрь Второй. — Чем ты меньше, тем больше решений ты принимаешь сам, потому что… потому что у тебя жизненный опыт богаче, вот почему! Хе-хе… А большие обязаны отвечать на любые твои вопросы: зачем домам углы? Почему на грани игрального кубика не бывает больше шести крапинок? Почему идёт дождь? Ответят — и ладно, сразу можно забыть ответ. А так как всем заправляют маленькие, а не большие, то у нас и эскалаторы с низенькими ступеньками, и сиденья на горшках малюсенькие, чтобы не провалиться. Большим, пока они большие, приходится со всем этим мириться, а куда они денутся?

Король вдруг встал и горделиво вскинул голову, потом положил недоеденного медвежонка на пол и стал запахивать на животе свою маленькую алую мантию. Но ничего не получилось — он же такой толстопузый! Вздохнул и опять сел.

— Так, значит, у вас, — я сунул ему в руки недоеденного медвежонка, — у вас детство не в начале, а в конце жизни?

— А ты пораскинь мозгами! Разве плохо? У нас впереди что-то хорошее, радостное…

Сказав это, он долго-долго смотрел на меня и молчал. Наконец заговорил снова:

— Знаешь, что я думаю?

— Не знаю.

— Я думаю, неправда это — что вы становитесь большими. Я думаю, это только так кажется.

— С чего ты взял?

— Я думаю, вы тоже начинаете жизнь как самые настоящие большие люди. Если всё у вас так, как ты тут мне рассказываешь… По-моему, вот как оно у вас. Поначалу у каждого из вас великое множество разных возможностей, но каждый день какие-то возможности исчезают. Пока вы маленькие, у вас фантазия ого-го какая большущая, а знания очень даже скромные. Мало знаний — потому вы и фантазируете. Например, о том, откуда в лампочке берётся свет и откуда в телевизоре картинки. Или воображаете, как живут в лесу под землёй гномы, воображаете, что можно видеть и чувствовать, если, например, стоять у великана на ладони… А потом вырастаете вы большими, и те, кто уже совсем-совсем большие, объясняют вам, как устроена лампочка да как работает телевизор. Узнаёте вы и о том, что никаких гномов и великанов на самом деле не бывает. Фантазий всё меньше, знаний всё больше. Разве это правильно?

— Точно, — прошептал я. И чуть слышно возразил: — Но ведь это совсем неплохо — расти, учиться, узнавать мир и…

— Вы становитесь старше, — сказал королёк. — В начале жизни каждый из вас мечтает стать пожарным или медсестрой, или кем-то совсем другим, и в один прекрасный день вы и вправду становитесь пожарным или медсестрой. Но, выходит, кем-то совсем другим вам уже не стать — потому что тем временем убежало время. Но это ведь означает, что в жизни чего-то убавилось, а?

— Верно, верно… — Я вздохнул.

— Н-да, ничего хорошего. То ли дело наша жизнь. — Маленький толстенький король напоследок откусил ещё кусочек от мармеладного медвежонка. — Жаль мне тебя, да чего уж там — всех вас жаль. — Он прошествовал к книжному стеллажу и протиснулся со своим толстым животом в щель между стеллажом и стеной. Он скрылся, по обыкновению не попрощавшись. Я заметил, что, пока мы с ним говорили, он стал чуть меньше.

В моей жизни было время, когда я часто грустил. Да так грустил, что вечерами, как стемнеет, ходил-бродил по городу один-одинёшенек да ещё и радовался, если капал дождик. Всё вокруг тёмное, мокрое, и моя печаль отражается в лужах. Это отражение утешало меня, ведь, глядя на него, я чувствовал себя не совсем одиноким.

Набродившись по улицам, я поднимался по деревянной лестнице на свой этаж, а дома садился на стул и сидел, сидел… И вот однажды, когда опять я вот так сидел, из щёлки между стеной и книжным стеллажом выбрался королёк Декабрь.

— Где был? — спросил он.

— Ах, да я…

— А как дела?

— А-а-ах… да…

— А что будешь делать сейчас?

— Спать лягу.

— Давай зайдём ко мне, ненадолго? — предложил королёк Декабрь.

— Как же я к тебе зайду? — удивился я. — Ты живёшь за стеллажом, пробираешься туда через узенькую щёлочку, она же малюсенькая, а я такой большой, даже сейчас вечером. — И подумал: «Вечером я меньше ростом, чем утром, на целых пять сантиметров. К утру я во сне вытягиваюсь, становлюсь большой и важный. А за день жизнь, бывает, навалится и так придавит, что к вечеру я съёживаюсь. Но всё-таки не настолько, чтобы протиснуться в крохотную щёлку. Не смогу я погостить у королька Декабря».

— Да ты ни разу даже не пробовал, — сказал он. — Ложись-ка на живот поближе ко входу в мою квартиру, а там видно будет.

Я лёг на пол. Паркет подо мной заскрипел. Королёк шмыгнул в щель и скрылся.

— Просунь в щёлку указательные пальцы, — раздался его голос, — уцепись и понемножку подтягивайся, ползи сюда, ко мне!

Так я и сделал: уцепился ногтями за стену и за стеллаж, начал подтягиваться. На сей раз не паркет — стеллаж заскрипел. Тут я прямо перед носом у себя увидел комок пыли, причём немаленький, — подумал ещё, что давно пора прибраться в комнате, ведь комья пыли выросли чуть не с мою голову величиной. Но в эту минуту моя голова протиснулась в щель, а за головой и весь я.

Я лежал на животе в квартире королька.

— Ух ты, здорово! Никогда бы не подумал, что у меня получится! — Я поднялся на ноги.

И сразу заметил, что теперь король чуточку выше меня. Но квартира у него оказалась такая маленькая, что даже для совсем крошечного малыша она была явно маловата. Одна комната — вот тебе и вся квартира. Пять шагов король сделает и всю её обойдёт.

— И это всё? — удивился я. — Нет, я хочу спросить, это что же, такая маленькая у тебя квартира?

— К сожалению, да. — Король вздохнул. — Дому-то уже лет сто, долгую жизнь прожил, сильно притомился и теперь год от году съёживается. Дома, они ведь тоже съёживаются, когда им тяжко, но об этом мало кто знает. Пятьдесят лет тому назад эта комната была в восемь раз больше, чем теперь. — Он помолчал, снова вздохнул и сказал: — К сожалению, и я тоже…

Я огляделся. Слева от входа стояла маленькая узенькая кроватка с пунцовыми шёлковыми подушечками. На столике у кроватки горела свечечка, поэтому яркий шёлк красиво поблёскивал. Никакой другой мебели в комнате не было, даже простого стула. Зато по всем стенам сверху донизу тянулись тёмные деревянные полки, а на полках стояли коробочки, много-много маленьких коробочек, вроде тех, в какие ювелиры кладут кольца, — и тебе положат, если ты захочешь кому-нибудь подарить кольцо. Коробочки были разноцветные, каждая разрисована пёстрыми, яркими узорами. Были там цветочные узоры и узоры из змеек, из домиков, машинок, из поездов железной дороги, из человечков, и драконов, и фей с остроконечными колпачками на головках.

— Что у тебя в этих коробках? — спросил я.

— Там мои сны, — ответил король.

— Сны?! — Я так и ахнул.

— Все мои сны. В каждой коробке — один сон.

— Но разве можно видеть сны, если они лежат в коробочках? — удивился я.

— Вечером, ложась спать, я снимаю с полки какую-нибудь коробку, ставлю ее на полу возле кровати, открыв крышку, — охотно пояснил королёк. — Засыпаю и вижу сон. А утром, проснувшись, я не спешу вставать — лежу и вспоминаю, что ночью приснилось. Потом кладу сон обратно в коробку и ставлю на место. А тебе прошлой ночью какой сон приснился? — спросил он.

— А, да я и не помню толком, — сказал я. — Сидел… Сидел я в лодке, грёб вёслами, плыл по тихому чёрному озеру. Вёслами взмахивал, да только никуда не приплывал. И вот плыл я, плыл, а сам смотрел в окно — оно всё время было прямо передо мной… Странно-то как: лодка, а в ней окно! Но мне это ничуть не показалось странным, не до того было. Я очень расстроился, потому что почти не продвигался вперёд. А в окне — опять тёмное озеро и лодка, и я в лодке, и в той лодке опять я сидел и смотрел в окно и видел в окне озеро и лодку, и себя в лодке, и там я тоже смотрел в окно, и так далее, и так далее.

— А дальше что было? — спросил маленький толстенький королёк. Всё это время он, сидя на краешке своей кроватки, тихонько покряхтывал и смотрел на меня, не отводя глаз.

— Ничего не было, — ответил я. — Я грёб и смотрел в окно, и видел себя самого, и видел, что плыву в бесконечность.

— Уй-юй-юй-юй! — завопил королёк. — Это же сон для большущей-пребольшущей коробищи!

— А откуда вообще у тебя эти коробки? — Меня разбирало любопытство. — И во всех — твои сны? И ты уже все сны посмотрел, которые в них лежат?

— Какое там все! — Он махнул рукой. — Коробки достались мне в наследство от дедушки, короля Января Третьего. Он жил в такой же комнате, как эта. Мы все живём в таких комнатах. Так вот, его комната находилась в старом доме, дедушка с каждым днём всё старел, всё съёживался, и дом тоже всё уменьшался, и комната. А коробки никогда не делаются меньше — видишь ли, сны всегда остаются большими, какие они есть, стало быть, они и место занимают немаленькое. Ну вот, жил мой дедушка в своей комнате и старел, а комната уменьшалась, коробки сдвигались тесней и тесней, ближе и ближе, и каждый сон был таким близким дедушке. Потом комната стала совсем маленькой, и коробки со снами всю её заполнили. Где-то там, среди сновидений, остался и дедушка, совсем малюсенький, такой, что и не увидишь. Отыскать его не удалось. Совсем крохотный дедушка, а вокруг — великие сновидения. Затерялся он среди сновидений и грёз. Тогда я перенёс коробки в комнату побольше, в эту вот. И сны эти теперь мои. Может быть, и мой дедушка где-нибудь тут, кто знает?

Король по-прежнему сидел на кровати, болтая ногами, и глядел на пламя свечки.

— Чем ты старше, тем большую власть над тобой имеют твои сны, — сказал я задумчиво. — И настаёт день, когда ты живёшь уже только в своих сновидениях, перебираясь от одной коробки к другой, блуждая среди своих гигантских фантазий… Вот, значит, как оно у вас…

— Да, вот так оно у нас, — кивнул королёк Декабрь.

— У вас. — Я вздохнул. А потом спросил: — Скажи, а ты знаешь, в какой коробке какой сон?

— Это же не видеотека! — Король Декабрь заговорил громким голосом: — Пойми, нельзя увидеть сон по своему собственному выбору — сегодня о принцессах, завтра о ковбоях и так далее. Понятия не имею, в какой коробке какой сон. Всякий сон для меня сюрприз. Иначе и не должно быть.

Он снял с плеч свою крохотную мантийку алого бархата и повесил её на золотой крючок, укреплённый на одной из полок. Потом сбросил золотые туфли и поставил их под кроватью. Улёгся, но корону не снял с головы, да впрочем, он и не угомонился: вскоре король слез с кровати и принялся расхаживать по комнате, босиком, в коротенькой белой рубашонке.

— Расскажи ещё какой-нибудь сон, — потребовал он.

— Ну что ж… Вот недавно во сне был я пилотом реактивного истребителя, — рассказывал я. — Но я не летел на истребителе. Я на нём катался. Сначала по автостраде ехал, потом по шоссе, наконец приехал в город и поставил истребитель на автостоянку, сразу за городской стеной. Поставил, получил в платёжном автомате чек и пошёл в гости к лучшему моему другу. Мы с ним выпили кофе, потом друг спросил, где же мой реактивный истребитель, и я ответил, что он на парковке. Друг разволновался: нельзя, говорит, оставлять реактивный истребитель на стоянке для автомашин, его место на аэродроме или в воздухе. Я пошёл на улицу решил отвезти истребитель на аэродром. И подумал: я же не смогу катить на нём по улицам, надо взлететь. Но как же это — прямо посреди города взмыть в воздух на реактивном самолёте? Опять ничего не получится. И я упал духом, растерялся, не знал, как быть.

Вот тебе и пилот! — не может подняться в воздух и вообще боится завести двигатель самолёта.

— Бедный ты, бедный, — сказал король. Он уже не расхаживал по комнате: остановился возле меня и долго смотрел мне в глаза. — Даже во сне ты не можешь оторваться от земли. Жаль мне тебя, ох, как жаль. Неудивительно, что ты такой печальный.

— Ах, был бы я сейчас маленьким! Тогда я ещё мог бы однажды стать лётчиком-пилотом.

— А я вот думаю, что когда-нибудь ещё стану, — сказал королёк. — Пилотом стану, понимаешь? — Он обвёл взглядом коробки, громоздившиеся на полках по всем стенам. — Да, непременно, я ещё стану пилотом. Сделаюсь совсем-совсем маленьким и стану пилотом. Или хотя бы мне это будет сниться. Где-нибудь в этих коробках есть, наверное, большой, длинный сон про лётчика-пилота, и я его найду.

— Хорошо тебе, — позавидовал я.

— А знаешь что?

— Что?

— Я думаю, тебе не приснилось во сне, что ты пилот. На самом деле ты и есть пилот.

— На самом де-еле… — протянул я.

— А ты подумай вот о чём: ты на самом деле пилот, который не может оторваться от земли, а в другие дни ты на вёслах в лодке сидишь, печальный такой, унылый, а ещё в какие-то дни ты… поди знай кто! Так жизнь устроена. Жизнь начинается вечером, когда мы засыпаем, и жизнь на некоторое время прекращается — утром, когда мы просыпаемся. По-моему, надо у вас кое-что переименовать: пробуждение пусть зовётся засыпанием, а засыпание — пробуждением. Скажи-ка, кем ты работаешь?

— Я ходильщик в офис.

— Ясно, — сказал король. — Значит, утром ты засыпаешь, и весь день тебе снится, что ты ходильщик в офис и день-деньской работаешь, работаешь, работаешь… А вечером, когда ложишься спать, ты просыпаешься, и всю ночь, до утра, ты — тот, кто ты и есть на самом деле. Сегодня пилот, в другой раз — лодочник, в третий раз — поди знай кто! Ну согласись, что это гораздо лучше.

— Не уверен, — сказал я. — Почему лучше?

— Потому что интереснее. Ночь делается важнее дня, а всё, чем занимаешься днём, не очень-то важно. День — это всего лишь сон.

— Ты думаешь?

— Ясное дело. Ты же не спал, перед тем как пришёл сюда, ко мне, — сказал король Декабрь. — И сейчас не спишь. Однако ты лежишь на животе в маленькой комнатке, ты в гостях у крохотного короля, и сам ты крохотный, даже меньше, чем я. А ведь это не может быть на самом деле, верно?

— Хорошо бы в этом убедиться!

— Так ведь на самом деле, — сказал королёк Декабрь, — не бывает таких королей, как я.

— Ну а ты-то сейчас сон видишь или всё происходит наяву?

Король усмехнулся:

— Я — твой сон, а ты — мой сон.

— Или наоборот, — подхватил я.

— Правильно.

— Но ты же не спишь.

— Откуда ты знаешь, сплю или нет?

Я потёр лоб:

— Трудно всё это уразуметь.

— Ничего трудного. Но, конечно, с непривычки может маленько ошарашить.

Уже некоторое время королёк опять расхаживал туда-сюда по комнате, теперь же он остановился и долго-долго смотрел прямо мне в глаза. Маленький толстенький королёк. Смотрел он свысока — я же на полу лежал. А я долго-долго смотрел на него, так долго, что меня совсем разморило. Глаза сами собой закрылись, и я заснул, лёжа на полу в малюсенькой комнатке. Последним, что мне запомнилось, перед тем как я погрузился в сон, была открытая коробочка, которая стояла на столике возле маленькой кроватки короля. Красная коробочка, разрисованная золотыми коронами, крышка её лежала рядом. А ведь пока я был в гостях у короля Декабря, я этой коробочки даже не замечал.

Королёк Декабрь встаёт ни свет ни заря. Часто бывает — я утром завтракать, а он уже тут как тут, устроился на утренней газете, на каком-нибудь крупном заголовке уселся и сидит, заняв собой ровно три буквы. И я, прочитав, например, «кура от федерального правительства» вместо «куратор от федерального правительства», вдруг вижу, что пожаловал ко мне король Декабрь, малюсенький толстяк. Однако чаще всего он сидит в хлебнице, притулившись к тёплым поджаренным хлебцам, — греется. Мне кажется, у него там, в щёлке между стеной и стеллажом, холодновато, даже в толстой бархатной мантии вряд ли согреешься.

— Сядь-ка подальше от тоста, — сказал я как-то раз корольку, — а то я ненароком проглочу тебя.

— Мне скучно, — пожаловался он.

Глядя на короля, я подумал, что он явно стал меньше, чем был, когда я впервые его увидел. Теперь он был лишь чуть-чуть длинней моего мизинца.

— Хочешь, съешь мармеладного медвежонка, — предложил я.

— Да съел уже…

— Тогда полазай между книг.

— Да лазал уже…

— Тогда приведи в порядок коробки со снами, расставь их на полках.

— Да расставил уже…

— Ну не знаю, что ещё тебе посоветовать.

— А я не знаю, чем мне заняться!

— А я хочу спокойно позавтракать!

— Ты никогда не берёшь меня с собой!

— Куда это я должен брать тебя с собой?

— Не знаю. Ты ещё никогда не брал меня с собой. Поэтому я не знаю, а может, на улице хорошо? Может, мне там больше понравится, чем здесь? Вот ты, куда ты каждый день ходишь после завтрака?

— В офис. Сначала я иду по улице Корнелиусштрассе, потом по площади Гертнерплац, потом по Блюменштрассе выхожу на площадь Якобсплац, оттуда — на Зендлингерштрассе. Вот так и хожу изо дня в день. А вечером всегда той же дорогой возвращаюсь домой. И офис всё тот же.

— А в офисе что ты делаешь?

— Скучной реальностью занимаюсь, — сказал я. — Большинство офисных сидельцев занимается скучной реальностью.

— Возьми меня с собой! — попросил королёк.

— Сегодня у меня выходной день. Я никуда не пойду.

— Ах нет, пойдём!

— С какой же стати мне идти в офис, если у меня выходной? — недоумевал я.

— Разве сегодня не существует никакой скучной реальности?

— Ну, куда она денется… Но сегодня ею занимаются другие офисные сидельцы. А у меня день отдыха, я набираюсь сил на завтра.

— Значит, у тебя сегодня день отдыха от скучной реальности! Ура! — завопил король и на радостях стукнул кулаком по краю моей тарелки, даже вилка звякнула. — Нам не надо заходить в офис. Мы можем вовремя повернуть назад. Ну хоть дорогу-то в офис можешь показать мне?

Тут уже и я завопил:

— Да нет ничего скучнее этой дороги! Каждый день всё та же дорога! А ты требуешь, чтобы я в свой выходной день по ней ходил?!

— Ох, тошно мне! — И королёк со всей силы пнул ногой тост, лежавший на моей тарелке, даже крошки полетели. А он принялся буравить скипетром дырочки в сливочном масле. Мало того, он, кряхтя, стал поднимать куски сахара, один за другим, и бросать их в мой кофе!

— Сейчас же прекрати, что за свинство! — Я вышел из терпения.

— Я король Декабрь Второй! — закричал он. — А ты не король!

И должен делать всё, что я прикажу!

— Ну, так и быть, — сдался я. — Кофе теперь всё равно никуда не годится: слишком много сахару. Но в офис мы — ни ногой! Дойдём до офиса и сразу назад.

— Ага, всё будет, как я хочу! — обрадовался королёк.

Я надел пиджак и посадил короля в нагрудный кармашек, где носят платок. Пусть, подумал я, сидит, высунув голову, увенчанную короной, и смотрит вокруг.

— Если кто-нибудь подойдёт ко мне, — предупредил я королька, — сразу спрячешься в карман, понятно? Я не хочу, чтобы тебя видели другие.

— Буду смотреть в оба, — обещал он, а сам так и трясся от радости.

Мы спустились по лестнице, во дворе отворили большие тяжёлые ворота и вышли на улицу. Стоял погожий весенний денёк. Река наша, Изар, бурлила и вся пожелтела от талых вод, набежавших с гор. Солнце пригревало.

— А-а-а-а! — завопил королёк. — Кра-со-та-а-а-а!

— Чш-ш! Тише! — шикнул я.

Мы зашагали налево, к Корнелиусштрассе. Я вполголоса рассказывал корольку обо всём, что встречалось на пути. Если мы шли мимо портняжной мастерской, я говорил: вот портняжная мастерская — и объяснял, что значит портняжить. Если шли мимо пекарни, я говорил: вот пекарня — и объяснял, чем занимается пекарь. Если же мы проходили мимо магазина, где продают охотничьи ружья, чтобы стрелять по беззащитным белочкам и зайцам, я показывал на другую сторону улицы и говорил: «А вот зоомагазин, там продают вкусные сухарики для собак и занятные игрушки для кошек». На этих улицах всё было мне знакомо, а королёк всякий раз отвечал: «Верно, верно, когда-то я тоже это знал», или: «А я-то совсем позабыл, что это такое!», или: «Ох, как давно это было!».

Прохожие, конечно, тоже встречались. Почти всех этих людей я замечал и прежде, когда шёл своей дорогой, иной раз узнавал кого-то из них, но, в общем, никогда не обращал на прохожих внимания. Королёк же смотрел на людей во все глаза. Иногда я, струхнув, шёпотом просил его нырнуть в карман, как мы договорились, или пытался довольно грубо — даже королевская корона съезжала набекрень — затолкать его поглубже, но безуспешно: он тотчас выныривал и спешил поделиться со мной своими наблюдениями. Например, увидели мы маленького старичка, который всегда водит за собой пуделя. Король и говорит:

— Опять он решил его убить.

— Что? Что такое?

— Он опять задумал убить пуделя. Знаешь, этот человек уже пятьдесят два года женат на одной и той же жене. Квартира у них маленькая. Его любимое кушанье — картофельные оладьи с подливкой. Захочется ему покурить — на здоровье, кури себе, но только в кухне у открытого окна, и сигарету держи над совком для золы, который возле печки, — этого жена требует. Захочется ему купон лотерейный заполнить — пожалуйста, но смотри перечёркивай клеточки только с теми цифрами, какие жена назовёт, и уж конечно цифры будут те, которые обозначают день и год их свадьбы. А захочет старик на диване полежать, в халате, пальцем по обоям поводить — нате вам, подруга жены тут как тут, в гости пришла.

Ему очень хотелось бы убить жену. Но на такое он не решается. Опять же, кто тогда будет печь ему картофельные оладьи? Сам он не умеет. Вот потому-то он каждый день затевает убийство пуделя. Пудель — любимчик жены. Однажды он бросил пёсика в Изар, но тот вскарабкался на какую-то доску, потом его пожарные спасли. В другой раз бросил он его с колокольни Старого Петера, а у пса крылья выросли, он и приземлился на все четыре лапы с весёлым лаем. Ладно же, подумал старичок, привязал пуделя к дереву в парке, что напротив патентного бюро, а сам ушёл. Глядь, а по улице изобретатель шагает, идёт себе прямиком в патентное бюро, чтобы получить патент на своё изобретение — пуделеспасательную машину. Изобретателю пуделеспасалки жизнь пуделя спасти — раз плюнуть; и потом, для него же это дело чести — спасти пуделя и доставить хозяйке. Но старикан всё-таки не сдаётся. Слишком много ненависти у него накопилось, а как от неё избавиться, не знает…

Я с изумлением покосился на свой нагрудный карман.

— Откуда только ты всё это знаешь?

— Я? Знаю? Ничего я не знаю.

Королёк хотел ещё что-то сказать, но тут заметил другого прохожего. Тот был в чёрных очках и в шляпе с широкими полями. Шёл он как-то странно — чуть ли не вплотную к стенам домов, даже куртку всю извёсткой перемазал; он крался и опасливо по сторонам оглядывался.

— Этот человек боится своей соседки, — объявил король. — Она его любит и целыми днями всё ходит за ним по пятам, ищет встречи. Увидит свет в его окошке — прибегает и давай на звонок жать.

Однажды она попробовала высадить дверь. А он как раз её изнутри открывал. Соседка в квартиру как влетит! А он мимо неё шмыгнул — и наутёк. Теперь дома сидит тихо как мышка. Из соседкиной квартиры окно его кухни хорошо видно, поэтому ему приходится ужин себе готовить в потёмках.

— Почему бы ему не перебраться в другую квартиру? — спросил я.

Король смерил меня снисходительным взглядом.

— В другую квартиру? Мы живём-то где, в Мюнхене? То-то.

— Ах да, конечно… — Я вздохнул.

— Даже если у тебя сегодня день отдыха от скучной реальности, это ещё не повод, чтобы забыть о ситуации на нашем рынке жилья.

Третьим встретившимся нам прохожим был небритый малый со всклокоченными седыми патлами. Одет он был в белую длинную рубаху, на босых ногах — сандалии. Он шёл по проезжей части улицы.

— Поэт, — определил королёк. — Он усмиряет потоки машин.

Прохожий воздевал руки, точно церковный пастор, благословляющий прихожан. Никто не обращал на него внимания, люди шли своей дорогой и даже не глядели в его сторону. Зато машины сбавляли скорость и осторожно объезжали поэта.

— Поэт по ночам сочиняет стихи, — изрёк маленький король. — А утром он на несколько часов возвращается в наш мир, ему хочется что-нибудь совершить, сделать для людей что-нибудь хорошее, вот он и усмиряет машины. Чудной человек, верно?

— Да уж, чудной, — согласился я. — Но ещё чуднее то, что никогда раньше я его не замечал.

— Это потому, что ты никогда не брал меня с собой, — промолвил королёк. — Скажи, а ты веришь, что в этих краях водятся драконы?

— Драконы! Откуда тут взяться драконам? Послушай, и так-то всё совершенно невероятно — что на свете есть такие, как ты, малюсенькие короли, да ещё машины-пуделеспасалки, да ещё поэты, которые усмиряют потоки машин… А тебе вдобавок подавай драконов! Давным-давно перевелись они на свете, а уж в наших краях и тем более.

— Скорей всего, это заблуждение, — возразил королёк.

Тем временем мы вышли на Блюменштрассе. Декабрь простёр руку в сторону продовольственного рынка:

— Не угодно ли?

Я поглядел в ту сторону. И впрямь, среди машин, вечно застревавших у перекрёстка, пока не разрешат правый поворот, высился огромный, страшный дракон, длинный, как грузовик, и синий, как автобус. Громадная туша с торчащими во все стороны трубочками, из которых валили клубы дыма и выхлопного газа. Он испускал из ноздрей пламя, фыркая так шумно и грозно, что мне показалось, будто над нами пролетает вертолёт. Но люди на улице словно не замечали дракона. Он потихонечку тащился вперёд вместе с другими машинами, дополз до угла, повернул направо и скрылся за домами.

— Поразительно! — Я ещё долго не мог отвести взгляд от угла, за которым скрылся дракон. — Что он тут делает?

— Нападает на людей, которые идут своей дорогой в офис, — сказал король. — Ему не нравится, что люди ходят в офисы, вот он и старается помешать офисным ходильщикам.

— Но на меня он никогда не пытался напасть.

— Ты так думаешь? Правда? Разве с тобой никогда не случалось: идёшь себе и вдруг чувствуешь, что-то тебя удерживает? Не пускает, тянет назад? Разве ты по дороге в офис никогда не ощущал, что грудь тебе сдавливает, словно железным обручем?

— Конечно бывало такое, — признался я. — Но я думал, просто мне неохота идти, или начальника боюсь, или не уверен, что справлюсь с работой.

— А на самом деле это всё дракон! — сказал король. — Это он не пускал тебя, это он тянул назад, это он, подкравшись сзади, сдавливал тебе грудь своими жуткими лапами.

— Но я никогда его не видел. Почему он не напал на меня сегодня?

— Потому что ты идёшь не в офис.

— Ах вот оно что!

Мы зашли в кафе. Король каждую секунду высовывался из моего кармана, но я больше не ворчал и не пытался затолкать его поглубже. Когда к нашему столику подошла официантка, у меня не было сомнений — сейчас она скажет: послушайте, у вас в кармане сидит такой странный маленький король! Но она лишь спросила, что я хочу заказать.

— Капучино, пожалуйста. А нет ли у вас мармеладных медвежат?

— Найдутся, — сказала девушка. — Дети их любят. Думаю, найдутся.

Она принесла кофе и пакетик с медвежатами. Одного я тут же вытащил и дал королю.

— Большое спасибо, — поблагодарил тот.

Насыпав в капучино сахару, я посмотрел, как на пышной пене образовался сахарный островок, который быстро опустился на дно.

— Грустно, грустно каждый день ходить в офис и не видеть всего, что видишь ты, — пожаловался я. — И всю дорогу сражаться с драконом, даже не догадываясь о его существовании.

— Ага, — согласился королёк и радостно впился зубами в медвежонка. — А остальных медвежат, ну, которые там, в пакете, дашь мне потом?

— Хотел бы я быть таким, как ты. — Я вздохнул.

— Ты не можешь быть таким, как я. Но когда-то ты был таким. Когда был маленьким, понимаешь?

— А теперь я большой, а ты делаешься всё меньше и меньше.

— Да ведь это здорово! — воскликнул король. — Это я о себе говорю — здорово.

— Верно, о себе ты можешь так сказать…

— Не забывай, я как-никак твой король и проживаю у тебя. И существую только потому, что этого хочешь ты.

Я молча помешивал кофе.

— Хоть это тебя устраивает, а?

— Ну, хоть это… — ответил я.

Стояла прекрасная летняя ночь. Мы с Декабрём вышли на бал кон, улеглись там на полу и стали смотреть на звёзды. Вернее, на полу лежал я, а королёк устроился у меня на животе, между пятой и шестой пуговицами рубашки. От моего дыхания живот поднимался и опускался, а с ним вместе и королёк.

— Что ты чувствуешь, когда видишь звёзды? — спросил он.

— Чувствую, какой я маленький и ничтожный. Совсем крошечный, вроде тебя, или ещё меньше. И я думаю в такие минуты о том, что мир огромен и что я — лишь мельчайшая его частичка.

— Значит, здесь, на земле, ты большой и важный, а едва увидишь звёзды над головой, сразу чувствуешь, какой ты маленький и жалкий?

— Да. Вроде колёсика, которое может закатиться в тёмный угол, а никто и не заметит пропажи.

— А я знаешь что чувствую? — спросил король. — Мне кажется, будто я делаюсь громадным. Расту сразу во все стороны, расширяюсь, но не как воздушный шарик, который надувают и надувают, пока он не лопнет. Нет, всё происходит очень легко и просто. И не растягивается какая-то моя оболочка, нет, это я будто становлюсь газом, который рассеивается во все стороны. И под конец я уже не только «частичка всего». Я и сам превращаюсь в это Всё, и звёзды уже не вне меня, а во мне. Ты можешь это себе представить?

Немного помолчав, я признался:

— Нет.

— Ничего удивительного, — сказал король Декабрь. — Если бы мог, ты и чувствовал бы так же, и давно бы уже представил себе. Ах, какое это прекрасное чувство… — Он перевернулся со спины на живот и, глядя мне в глаза, спросил: — Где же правда? Какой ты: большой человек, каким тебя видят другие, или маленький, каким ты сам себя ощущаешь?

— Не знаю. — Я опять стал смотреть в небо. А король Декабрь по-прежнему смотрел на меня.

— Почему ты чувствуешь себя маленьким, когда видишь что-то большое?

Я молчал.

— Если я чувствую себя так, словно я — это Всё, а ты чувствуешь себя так, будто ты лишь малюсенькая частичка Всего, — продолжал он, — то, выходит, ты — моя частичка. Но я не частичка тебя.

Я молчал.

— Это занятно, а?

— Да, занятно, — сказал я.

— И тебе не хватает меня?

— Да, — сказал я, — мне кажется, довольно многим людям не хватает такого вот маленького короля, хотя они об этом не догадываются.

Королёк прижал ухо к моему животу.

— Повезло тебе, — сказал он. — Всё-таки я пока ещё не сделался меньше твоего мизинца и ты можешь меня видеть. Но однажды я стану совсем маленьким, и тогда ты меня больше не увидишь. Если бы мы не встретились вовремя, потом было бы поздно.

— Для меня, — заметил я.

— Для тебя, — кивнул король. Он уселся там, где под рубашкой находился мой пуп, и расположился в нём, точно в уютном кресле. — Давай поиграем! Давай мы с тобой вместе вообразим что-нибудь! — предложил он.

— Что же?

— Вот ты воображал когда-нибудь, что ты бессмертен?

— Нет. — Я приподнял голову и посмотрел на королька. — Интересно, что при этом чувствуешь?

— Хороший вопрос. — Королёк поудобнее устроился в своём кресле — моём пупке.

— Хороший. А где ответ?

— Отличный вопрос, — повторил королёк.

— А ответ-то где?

— Замечательный вопрос.

— Замечательный, замечательный! Ответ где? — я начал терять терпение.

— Ты делаешь успехи. Сперва ничего не мог вообразить, а теперь, оказывается, умеешь придумывать такие замечательные вопросы.

— Да отвечай же, наконец!

— Что я тебе, знайка-всезнайка? — закричал он вдруг. Король вскочил, забрался на мою пуговицу, встал на неё, как на маленький пьедестал, и яростно замахал скипетром. — По-твоему, на всякий вопрос есть ответ? На вопросы, на вопросы простаков дать ответ король всегда, всегда готов? Своей головой думай! Или ты меня для того выдумал, чтобы я вместо тебя думал, а ты бы вообще не думал и ничего не придумывал?

— Ну хорошо, хорошо! Сейчас я представлю себе, что при этом чувствуешь.

Декабрь пыхтя уселся на прежнее место.

— Наверное… тут может пособить какая-нибудь добрая фея?

— Добрая или нет, кто её разберёт, — ворчливо заметил король.

— Однажды появится возле моей кровати фея, она склонится надо мной, её длинные серебряные локоны коснутся моего лица, и она скажет:

— И что? Ты перепугаешься? — спросил король. — Или обрадуешься?

— Перво-наперво надо будет удостовериться, что она сказала правду. Почему я должен верить на слово какой-то фее?

— А ты попробуй убить себя, — предложил король.

— Какой ужас! — закричал я. — Только-только сделаешься бессмертным, и сразу же ты должен проверять, правда ли это! Между прочим, при попытке самоубийства всегда можно остаться в живых, а в таком случае, если и впрямь ты бессмертный, то на всю свою вечную жизнь засядешь в инвалидное кресло.

— Дыши-ка поровнее, — приказал король Декабрь. — А то меня швыряет вверх и вниз, аж мутит.

— Наверное, пенсионный страховой фонд тогда выдал бы мне свидетельство, — принялся я фантазировать, — и напишут в нём вот что: «Уважаемый такой-то, принимая во внимание факт Вашего бессмертия и прогнозируемое в связи с таковым значительное возрастание наших расходов, мы вынуждены повысить сумму Ваших страховых пенсионных отчислений. Напоминаем, что в течение последних пяти лет данная сумма нашим фондом не увеличивалась. Просим отнестись с пониманием к этой вынужденной мере».

— Страховые пенсионные отчисления? Что это такое? — заинтересовался королёк.

— В течение всей жизни каждый месяц платишь деньги, а когда состаришься, каждый месяц выплачивают деньги тебе. И можно без страха встретить старость.

— А ты боишься старости?

— Не столько старости, сколько того, что ждёт нас после старости.

— А на этот случай не предусмотрено страховки?

— Увы…

— У меня вот нет страха. Но нет и страховки. Чем сам я меньше, тем больше у меня возможностей полёживать на балконе и смотреть на звёзды. И тем больше всякой всячины при этом воображать. — Королёк посмотрел на меня. — Но ты ведь хотел поразмыслить о другом — о том, что чувствуешь, если знаешь, что ты бессмертен. А сам завёл разговор о фее и о пенсионном страховании.

— Нет, всё-таки ты ко мне придираешься, — сказал я и опять уставился в небо.

Король откинул голову и тоже воззрился в вышину.

— У тебя, поди, и звезды любимой нету? — спросил он.

— Нету.

— А ты найди себе звезду и придумай ей имя.

Я долго разглядывал небо, отыскивая звёздочку покрасивей. Наконец нашёл одну чуть правее Большой Медведицы, она мерцала слабо, почти незаметно. Показав её королю, я сказал:

— Вот. Её имя Ули.

— Вообще-то имена у них обычно другие… Ну, например, Проксима Центавра или Бетельгейзе, — сказал он. — Но мне нравится. Ули — красивое имя.

— Когда-то у меня был друг, его звали Ули, — объяснил я. — Он давно умер.

— Кто умирает, становится звездой!

— Если это правда, конечно. Но если я бессмертен, то все мои друзья однажды станут звёздами, а я не стану. И после их смерти я смогу видеть их в безоблачные ночи. Но при этом я только одно буду знать — что никогда не узнаю того, что узнали они.

Король молча глядел на звёздочку, мерцающую справа от Большой Медведицы. И вдруг он страшно разволновался. Вскочил, забегал туда-сюда по моему животу, да так резво, что мне сделалось щекотно и я чуть не захихикал.

— Помнишь, о чём я тебе однажды рассказал? — заговорил он наконец. — Что я не помню, как это у нас происходит, когда мы рождаемся на свет? Что-то там такое король и королева… Да только, сказал, не помню, что там у них происходит. Так ведь я сказал, а? Ещё сказал, утром просыпаешься — и ты уже большой, как вы, взрослые люди, и лежишь в постели, и с этой самой минуты всю жизнь только и делаешь, что становишься маленьким, всё меньше и меньше. Верно? Я именно это рассказывал?

— Да, всё верно.

— А теперь я вспомнил, что должны сделать король и королева!

— Что же?

— Они должны обняться…

— Ах, да знаю, знаю…

— На балконе обняться, вот на таком, как этот, и очень крепко обняться, потом они должны закрыть глаза, а потом — броситься вниз.

— Броситься вниз?!

— Да, броситься вниз. Если они долетят до земли не разомкнув объятий и не раскрыв глаз, земля спружинит, как трамплин, и они взлетят на небо, и достанут с неба звёздочку, и положат её в постель. Утром звёздочка проснётся, и эта звёздочка будет одним из нас.

— Ты уверен, что это правда?

— Уверен.

— А с тобой такое уже было?

— Было.

— И ты не боялся?

— Боялся. Но моя королева обняла меня крепко-крепко.

— Значит, всякий человек однажды становится маленьким королём? И всё уменьшается, уменьшается, до тех пор пока не станет невидимкой?

— Всё верно.

— Это очень печально. Для меня, — сказал я.

— Почему?

— Потому что я бессмертен.

— Вовсе ты не бессмертен. Мы же просто вообразили, будто ты бессмертен.

— О, я и забыл! — Я приподнял голову и посмотрел на королька. Он тем временем перешёл ко мне на грудь, взобрался по шее и с трудом вскарабкался на подбородок. Теперь, встав на подбородке, он выпрямился.

— А ты, вообще-то… — начал было я, но королёк всполошился:

— Куда торопишься, тише говори! А то я свалюсь прямо тебе в рот и ты меня проглотишь!

— А ты, вообще-то, бессмертен? — спросил я всё-таки.

— С чего ты взял?

— Какой у вас конец жизни? Я хочу сказать, когда и как прекращается уменьшение? Твой отец уже такой маленький, что ты его не видишь, — это и означает, что его не стало? Или он всё-таки где-то тут, среди нас? И отец, и твоя бабушка, и твой дедушка? Малюсенькие, как пылинки, но растоптать их невозможно, потому что они забьются в крошечные щёлки на подошве. Может быть, у вас всё только бесконечно уменьшается и конца у жизни нет?

Я говорил, и королёк Декабрь покачивался на моём подбородке, словно тросточка, если балансировать ею, поставив на ладонь. Он не спускал глаз с моего рта. Потом сказал:

— Откуда мне знать?

Зимой, приходя вечером домой, я заталкиваю в свою старую печку с зелёными изразцами три-четыре угольных брикета и развожу огонь. Вскоре в комнате становится тепло, а я сижу в старом кресле с высокой спинкой и большими «ушами», гляжу в окно и провожаю глазами пухлые влажные снежные хлопья — величиной они как раз с головку короля Декабря.

В иные вечера бывает очень тихо, но случается, я слышу голоса за стеной, у меня ведь квартира в городском доме, а в городских домах люди живут близко друг к другу и стены очень тонкие. Очень тонкие? Нет, не знаю я, какой толщины эти стены на самом деле. Да и голоса — доносятся ли они действительно из соседней квартиры? Или они раздаются в стене, потому что стена вовсе не тонкая? Стена громадной толщины, стена толстенная, такая, что в ней поместился целый мир маленького толстяка Декабря?

Хорошо бы разворотить стену, подумал я однажды, хорошо бы просверлить стену перфоратором да посмотреть, что там. Но тогда я, не ровён час, окажусь в квартире соседей, ввалюсь в чужую столовую, весь, с ног до головы, в пыли, и растерянное соседское семейство вытаращит на меня глаза, позабыв про ужин. А я смущённо пробормочу: «Извините, я только посмотреть хотел, нет ли тут маленького короля».

Однажды король Декабрь спросил:

— Почему тебе непременно хочется увидеть, что там такое, за твоими стенами? Почему ты не хочешь просто вообразить, что там могло бы происходить? Вот сел бы ты, закрыл глаза и вообразил себе разные картины, какой-то другой мир. Когда ты был маленьким, ты видел их, даже не закрывая глаза. А теперь забыл, как это делается? Почему же ты забыл?

Итак, тихими зимними днями я сижу тихо-тихо, затаившись, в старом кресле. Недавно, когда я опять вот так, тихонько, сидел, из-за книжного стеллажа пожаловал король. Он не подошёл ко мне, а отправился на другой конец комнаты, туда, где стоят мои игрушечные автомобильчики. Они остались у меня с тех времен, когда мне исполнилось тринадцать лет, ну и стоят себе, с какой стати мне их выбрасывать?

Королёк остановился возле старинного грузовичка-«мерседеса». Грузовичок этот синий с красными бамперами и довольно коротким кузовом. На крыше кабины две жёлтые мигалки, сзади большой красный крюк, и к нему прикреплён прицеп — платформа на двенадцати колёсах. На таких платформах перевозят железнодорожные вагоны, если надо доставить их в какое-нибудь место, куда не проложены рельсы. Сейчас прицепная платформа была не нагружена.

Королёк закинул на платформу мармеладного медвежонка, уже объеденного со всех сторон, — он притащил его с собой. А потом открыл дверцу грузовичка и протиснулся в кабину. Декабрь всё ещё был толстоват и великоват для неё, так что пришлось ему немало потрудиться — он и кряхтел, и вздыхал, и плевался, и вопил, что он, мол, ждёт не дождётся дня, когда сделается наконец таким малюсеньким, что сможет с удобством расположиться в игрушечной машинке. Забравшись в кабину, он завёл мотор, и грузовичок, тихо пофыркивая, покатился по паркету прямиком к моему креслу.

Притормозив возле моей правой ноги, король опустил стекло, высунулся и крикнул:

— Эгей! Нынче у нас дел невпроворот!

— Каких?

— Картину великому картинщику доставить надо.

— Кому? Великому картинщику?

— Ты что, не знаешь великого картинщика?

— Никогда не слыхал о нём.

— Великий картинщик очень богатый, а живёт он неподалёку от твоей кафельной печки, — сказал королёк. — Ни у кого нет такой уймы картин, как у него.

— Для чего же тогда везти ему ещё одну картину?

— А то ты не знаешь! Время от времени королям приходится продавать что-нибудь из картин, иначе протянешь ноги.

— Что же ты получаешь за картины?

— Мармеладных медвежат. У меня всего один остался, тот, который на платформе лежит. Но знаешь, погоди-ка! Сначала давай поиграем.

Почти каждый день мы с королём играем. В микадо[1] играем, и он таскает на плече палочки, точно большущие брёвна. И в шахматы! Декабрь всегда сам себе шахматный король. Играя белыми и сделав свой ход, он спешит вернуться на то поле, где в это время должен стоять его шахматный король, и ждёт моего ответного хода. Получив мат, он театрально валится на доску и декламирует:

А если выигрывает, то, опрокинув моего короля, он, торжествуя, восклицает:

— Я-то думал, становясь старенькими и маленькими, вы всё забываете, — заметил я однажды. — Шекспир что же, исключение?

— Ричард Второй! — воскликнул Декабрь. — И Клавдий, король датский! Разве можно забыть таких коллег, как они!

Но в тот день он предложил другую игру, сказав, дескать, самое время хорошенько размяться. Я вытащил настольный футбол. Одна нога у этих жестяных футболистов сгибается, а на голове — особая кнопочка. Нажмёшь на кнопочку — нога ударяет по мячу. Королёк сбросил свою тяжёлую алую мантию и в белой нижней рубахе бегал по зелёному полю. Забив гол, он бросался обнимать своих жестяных футболистов или, шумно пыхтя, плюхался навзничь. Толстяк, вот и выдохся, едва начав игру.

— Всё равно это нечестно! — закричал я. — Ты по всему полю бегаешь, а моим-то игрокам не сойти с мест!

Королёк крикнул в ответ:

— Железные парни, железные! Я после матча едва дышу, а им хоть бы что!

Тут я напомнил:

— Ты ведь хотел отнести картину покупателю. А кстати, какую? Ты же никакой картины не принёс с собой.

— Так сначала её надо нарисовать, — ответил Декабрь. — Дай-ка мне бумагу и цветные карандаши.

Я достал из ящика стола лист бумаги и коробку с карандашами. Но не угодил королю.

— Велики! Отрежь такой кусочек бумаги, чтобы размером был в точности как платформа грузовика. А карандаши… да они же громадные, настоящие брёвна! Неужели у тебя не найдётся маленького карандашного огрызочка? Я не могу рисовать бревном!

Я опять выдвинул ящик стола, запустил в него обе руки чуть не по локоть и долго рылся в груде старых батареек, тюбиков с клеем, верёвочек, ленточек и ломаных телевизионных пультов. Наконец откопал ножницы и крохотный огрызок карандаша, светло-зелёный. Потом я ножницами отрезал от большого листа бумаги маленький прямоугольник, чуть-чуть длиннее, чем платформа моего грузовичка, но точно такой ширины. Огрызок карандаша я протянул королю.

— Светло-зелёный, — проворчал он, — не то! Я хотел нарисовать королевскую корону о семи зубцах, светло-зелёный цвет для неё не годится.

— Но у меня нет другого такого маленького огрызка, только этот зелёный тебе подойдёт. Все мои карандаши слишком большие, а точилку искать — напрасный труд, нет у меня точилки.

Король уже погрузился в глубокое раздумье, так что лишь рассеянно пробормотал, не слушая меня:

— Пожалуй, сойдёт. Скажу ему, таков авторский замысел. Были же художники, которые несколько лет подряд писали картины сплошь в голубых или розовых тонах… Ну и он пусть в этот раз получит светло-зелёную королевскую корону.

Обеими руками обхватив огрызок карандаша, он вертикально приставил его грифелем к бумажному прямоугольнику и принялся ходить туда-сюда маленькими шажками, царапая грифелем по бумаге. Таким манером он криво-косо нарисовал маленькую королевскую корону, светло-зёленую, о семи зубцах.

— Хорошо, не правда ли?

— Очень хорошо, — похвалил я. — Никогда не мог взять в толк, почему королевские короны непременно должны быть золотыми.

— Эта корона медная, позеленевшая от сырости, — заявил Декабрь. — Это корона короля Ноября Позднего, прозванного Кровельщиком. Не поможешь ли погрузить картину на прицеп?

Королёк обеими руками приподнял один конец картины, я кончиками пальцев взялся за другой, и мы осторожно и бережно перенесли её на прицеп грузовичка. Король скомандовал:

— Забирайся, едем!

— Как же я помещусь в такой малюсенькой кабинке?

— Ах ты беда-то какая! Ну хорошо, садись в своё кресло, закрой глаза и вообрази, будто сидишь в кабине грузовика. И всё получится.

Я так и сделал: сел в кресло, закрыл глаза и тотчас почувствовал, что стал таким же махоньким, как королёк Декабрь. Но, слава богу, не таким толстопузым. А королёк меж тем уселся на водительское место и опять скомандовал:

— Залезай! — и открыл изнутри дверцу с моей стороны. Я забрался в кабину и захлопнул дверцу.

— Где же картинщик живёт? Возле печки, а точнее?

— Да прямо у печки, за плинтусом, — сказал королёк и включил двигатель. — Между плинтусом и стеной зазор, вот там он и живёт.

— А ты уже бывал у него?

Королёк вёл грузовик вдоль по паркетинам, так что трясло не слишком сильно, и всё-таки, когда мы переезжали через щель между паркетинами, нас так подбросило, что макушками мы крепко стукнулись о потолок кабины. У короля едва не слетела с головы корона — пришлось надвинуть её пониже на лоб.

— Конечно, я часто у него бывал, — ответил он. — Я чуть ли не каждый месяц отдаю ему какую-нибудь картину.

Мы объезжали ножку стола, и мне показалось — это ствол гигантского дерева.

— А как там, у него, всё устроено?

— У него много комнат. Больших и маленьких. Есть комнаты огромные, как спортивные залы, есть крошечные, вроде твоей кладовки для продуктов. В одни комнаты надо подниматься по узеньким винтовым лестничкам, а в другие ведут широкие и пологие лестницы, как во дворце. И на всех стенах висят картины.

— И все картины принадлежат картинщику? Он один там живёт?

Повернув налево от ножки стола, мы взяли курс прямо к печке.

— Совсем один, — сказал король. — И все картины принадлежат ему.

Грузовичок резко подпрыгнул на какой-то особенно глубокой колдобине между паркетными плашками, я с опаской поглядел в оконце на задней стене кабины — подумал, как бы нам не потерять наш груз. Но картина лежала на платформе, и объеденный мармеладный мишка тоже не свалился с прицепа.

— Знаешь, — сказал король Декабрь, — наверное, надо представить себе, что комнаты картинщика похожи на то, что у нас в голове. Всю жизнь человек смотрит вокруг и видит мир, и в его голове накапливаются миллионы и миллионы картин. Какие-то картины человек видит изо дня в день, другие хранятся в самых отдалённых комнатах, то есть где-то в потаённых уголках его головы. Вот эти-то картины он, если захочет посмотреть второй раз, прежде долго-долго отыскивает, но, бывает, и случайно наткнётся на них, мало ли, забредёт ненароком в дальние покои. Но все до единой картины на месте, и даже если мы никогда о них не вспоминаем, они никуда не деваются. Все до единой они остаются с нами.

Я подхватил:

— Сидишь себе в кресле, а в это же самое время гуляешь. И видишь даже такие картины, про которые и думать не думал, что они, оказывается, сохранились!

— Да, наверное.

Мы прибыли. Королёк затормозил и, отключив мотор, сказал:

— Давай разгружаться.

Мы с ним вылезли из кабины, подошли к прицепу, стащили с него картину и отнесли к зазору между плинтусом и стеной, туда, где живёт великий картинщик.

— Картинщик! — крикнул король, приблизившись к зазору. — Картинщик, ты здесь или тебя нет?

В ответ — ни звука. Король покричал ещё, прислушался, но ответа не последовало.

— Он где-нибудь внутри, должно быть, — сказал он. — Вот и не слышит нас. Иногда он целыми днями всё ходит, ходит по комнатам, картины разглядывает. Ну, давай поставим нашу картину сюда, к плинтусу, да и поедем. Картинщик её увидит и сразу заберёт, а взамен положит мармеладного медвежонка, я за ним потом приду. Мы уже часто так делали.

Король хоть и сбросил свою бархатную мантию, когда мы сгружали картину с платформы, а всё-таки взмок, ведь здесь, возле печки, было очень жарко. Прислонив нашу картину к плинтусу, мы тронулись в путь — поехали обратно той же дорогой. Вернулись к моему старому креслу, отключили мотор, вылезли из кабины, и тут я спросил:

— Как ты думаешь, картинщику живётся счастливо?

— А ты можешь представить, что кто-то несчастлив, если за одного-единственного мармеладного медвежонка он получит картину, на которой нарисовано не что-нибудь там, а зелёная корона Ноября Позднего, Кровельщика?

Он забрал с платформы недоеденного медвежонка и зашагал к своей щёлочке за книжным стеллажом, той самой, в которой он всякий раз исчезает. Он исчез, и тогда я, в своём кресле, открыл глаза. На полу возле моей ноги стоял маленький грузовичок. Когда же я повернул голову и окинул взглядом комнату, я увидел: на полу, рядом с моей старой печкой, в том самом месте, где мы прислонили к плинтусу нашу картину, теперь лежал красный мармеладный медвежонок.

Микадо — занимательная и азартная игра. При этом используется 41 деревянная заострённая палочка 18 см длиной и 3 мм толщиной. Цель игры — собрать как можно больше палочек, не сдвигая с места другие палочки во время сбора, и набрать больше очков, чем соперник. Первый игрок кладёт одну палочку на стол, берёт остальные в кулак и, держа руку над столом, разжимает кулак. Палочки высыпаются на стол в виде кучки. Затем игрок, который бросал палочки, пытается вытащить одну из них, касаясь её только пальцами одной руки. Палочки нужно вытаскивать таким образом, чтобы остальные палочки не двигались и кучка не рассыпалась. Как только пальцы игрока коснутся какой-то палочки, он должен попытаться вытащить именно её из кучи. Каждая палочка имеет свою «стоимость» — в зависимости от нанесённого на неё рисунка. Победителем станет тот, кто наберёт наибольшее количество очков.

Шекспир В. Ричард II. Акт V, сцена 5. Перевод А. Курошевой. (Цит. по: Шекспир В. Избранные произведения. А.: Худож. лит., 1939)

Шекспир У. Гамлет, принц Датский. Акт V, сцена 2. Перевод М. Лозинского (Цит. по: Шекспир У Трагедии. М.: Правда, 1983)