Засыпайка был расстроен. Он брел по таллиннским улицам и чувствовал себя бесконечно одиноким. Вон почтальон, он разносит письма, киоскерша продает газеты, дворник счищает снег с тротуара, а ребята идут кататься с горки. У всех дела, только Засыпайке нечем заняться, потому что светит солнце, до вечера далеко и спать пока еще никому не хочется.

— Может, заглянуть в парк, — подумал Засыпайка и свернул на бульвар. Заметим — это случилось около одиннадцати часов.

Тут-то все и началось.

Диковинный узор появился на пышном снежном покрывале парка: словно кто-то разбросал по белому ковру маленькие цветочки.

Это были следы Тупса. Радостно повизгивая, щенок носился по парку и пытался поймать падающие снежинки. Зима — его первая зима! — ужасно нравилась Тупсу.

Вдруг он замер: в нос ударил чужой запах. Неведомое существо оставило на снегу странные ямки.

Таких следов Тупс еще не видал. Он низко пригнул голову и побежал по следу. При этом одно ухо у него едва не волочилось по снегу, а другое стояло торчком. Чу! — Тупс застыл как вкопанный: следы оборвались. Щенок изумленно повертел головой, но никого не увидел.

А дальше произошло вовсе уж непонятное: на свежем снегу стали появляться новые ямки, а рядом — никого. Шерсть у Тупса встала дыбом, он отчаянно залаял и попятился. Так, на всякий случай…

— Тупс, сюда! Тупс, где ты? — послышался детский голос.

Встряхивая ушами, Тупс понесся к хозяину. Он охотно дал себя погладить и благодарно лизнул мальчику руку. Теперь щенок чувствовал себя в безопасности. Пусть себе появляются возле елок загадочные следы: его это не касается.

А следов становилось все больше. Кто-то шел себе по дорожке, пока не остановился у детской коляски, из которой доносился громкий плач.

Молодой папаша то качал коляску, то хватался за погремушку — ничего не помогало. Он задумался. Что же все-таки с малышом? — и не заметил, что на снегу, рядом с коляской, появились странные маленькие ямки, а привязанный к ней колокольчик прозвенел сам собой.

Внезапно стало тихо, и он заглянул в коляску: ребенок спал крепким сном.

А загадочные следы потянулись дальше, к скамейке, на которой сидел пожилой человек с газетой. Это был Майлин дедушка. А Майли, румяная, как ее красное пальто, стояла на своих желтых санках и скучала.

Ей хотелось кататься, а дедушке — читать газету. Идти же на горку одной было боязно, поэтому она просто куксилась.

Загадочные ямки приблизились к санкам, и ни с того ни с сего веревка в руке у Майли дернулась.

— Дедушка, не дергай! — обиженно фыркнула Майли.

Дед удивленно взглянул на нее поверх очков, съехавших на кончик носа, но промолчал.

Невидимка опять дернул за веревку, Майли не устояла и бухнулась в снег.

— Майли, встань сейчас же! Что это за фокусы! Не смей сидеть на снегу! — рассердился дедушка.

— Меня толкнули, — оправдывалась девочка.

— Не обманывай! Это некрасиво!

Не успела Майли подняться, как санки покатились сами по себе. Они обогнули скамейку и снова подъехали к девочке.

Майли, разинув рот, смотрела на дедушку. Но он ничего не заметил, потому что глядел совсем в другую сторону.

— Добрый день! — просияв, сказал он.

— Здравствуйте, здравствуйте! — ответила проходившая мимо стройная женщина в брюках.

— Прекрасная сегодня погода! — заметил дедушка.

— Да, просто восхитительная, — подхватила женщина. Ее карие глаза искрились радостью, рыжеватые волосы весело блестели. Это была Буратино, бабушка Мати. А почему ее так звали, мы узнаем потом.

Рядом с ней вышагивал Мати, хозяин Тупса. Светловолосый мальчуган лет пяти тянул за собой санки. Мороз до красноты нащипал ему щеки и нос-пуговку.

— Майли, идем на горку, — позвала Буратино. Майли с надеждой взглянула на дедушку: можно? Мати остановился возле скамейки.

— Смотри, какие у меня санки! — похвастал он.

— Мои желтые в сто раз лучше, — возразила Майли. На самом деле санки у них были совершенно одинаковые, близнецы, да и только.

— А мои совсем новые! — хвалился Мати.

— А мои в сто раз новее, — отрезала Майли.

— Вот и покатайся, — предложил, наконец, дедушка.

— И не подумаю! — заявила Майли.

Мати сказать было нечего, и он поспешил за Буратино. А рядом с его следами побежали таинственные ямки: бок о бок с мальчиком шел невидимка. Вот он ухватился за веревку. Мати в изумлении остановился: кто-то тянул санки в другую сторону! Тупс принюхался и с лаем завертелся вокруг пустого места.

Но тут из-за облаков выглянуло холодное зимнее солнце — на пустом месте что-то замерцало, зарябило, и перед ними объявилось невиданное существо с огромными грустными глазами и улыбчивым ртом. Надо бы сказать «ртом до ушей», только ушей у этого создания как раз и не было. Оно напоминало пухлую подушку, у которой выросли крохотные ручки и ножки. Существо было цвета морской волны, с розоватым хохолком. На животе у него красовались два кармана, а в руках была странная остроконечная шапка.

— Я Засыпайка. Давай с тобой играть, — сказала подушка.

Мати посмотрел на Засыпайку, плюхнулся на санки и уснул. Тупс хотел было зарычать, но вместо этого сладко зевнул, опустился в снег, пристроил голову на лапы и тоже задремал.

Засыпайка тяжко вздохнул. Так и выходит: он старается, делает свое дело — дарит людям сон и отдых, а сам томится в одиночестве. Засыпайка давно мечтал о друге.

Но как играть с ребятами, если они тебя не видят? Ведь шапка у Засыпайки волшебная, она превращает его в невидимку. А стоит только снять шапку — и все вокруг сейчас же засыпают.

Как же быть? Как найти друга?

Бабушка Буратино обернулась:

— Мати, где ты там? В чем дело?

Засыпайка живо натянул шапку-невидимку.

И сразу стал расплываться, расплываться и растаял в звенящем зимнем воздухе.

Буратино поспешила назад.

— Вот тебе раз! Уж не заболел ли ребенок? — Она наклонилась потрогать лоб Мати.

— A-а, была не была! Прокачусь хоть со спящим, — решил Засыпайка, — и ловко утянул санки из-под носа Буратино. Бабушка от испуга словно язык проглотила.

А Мати, проснувшись, огляделся и глазам своим не поверил: санки неслись сами по себе. Видела бы это Майли! А еще хвастала, что ее санки лучше! Пусть-ка попробует! Ее санки сами небось не поедут!

Санки Мати и правда легко скользили в гору. Да-да, не вниз, а вверх по склону! Веревка натянулась, но того, кто вез санки, не было. Въехав на пригорок, санки развернулись и помчались вниз. Тупс с громким лаем припустил следом.

Подоспела запыхавшаяся Буратино, и крепко схватилась за веревку:

— Мати, поедем лучше вместе, ладно? Кто знает, что еще вздумается твоим санкам. А вдруг им захочется полетать. Как я тогда достану тебя с тучи? Ведь к обеду опаздывать не годится.

Бабушка села позади Мати, оттолкнулась, и они понеслись. Тем и закончилась прогулка для Засыпайки: ему на санках места не хватило.

— Покататься — не покатался, и с мальчиком не подружился, — грустно подумал он и побрел из парка. На углу улицы он остановился. Как же быть? Ах, какой он несчастный!

Пока Засыпайка раздумывал, перед ним остановился ярко-голубой трамвай. Двери распахнулись, как бы приглашая:

— Засыпайка, входи!

Он впрыгнул. Тихо скрипнув, двери закрылись, и трамвай тронулся.

Засыпайка огляделся. Трамвай был очень длинный, как собака такса, и посередине изгибался. Когда он поворачивал за угол, хвост его ехал по одной улице, а голова — уже совсем по другой.

В вагоне были замечательные зеленые сиденья. Засыпайка влез на одно из них и стал смотреть в окно, болтая крошечными ножками.

Но что это?! На улице происходило что-то невообразимое!

Огромные дома и маленькие домишки, столбы, липы, каштаны бежали мимо в веселом, пестром танце. И чем быстрее бежал трамвай, тем задорнее становился танец.

Засыпайка смотрел, не отрывая глаз. И чем дольше он смотрел, тем яснее слышал музыку. Это была песенка вот с какими словами:

Засыпайка так увлекся, что не заметил, как проехал целый круг и снова оказался у знакомого парка.

И тут его сердце екнуло: в вагон вошли Буратино, Мати и Тупс. А за ними Майли с дедушкой.

Буратино достала из сумочки билет и протянула его Мати. Мальчик сунул билет в щель маленькой металлической коробочки и нажал на ручку. Щелк! На билете получились цифры из дырочек.

Засыпайка с интересом наблюдал за происходящим. — Ага! — подумал он. — В трамвае нужно ездить с дырочками.

Дедушка тоже пробил билет. И уже собрался было сунуть в карман оставшиеся, как вдруг один билетик сам собой оторвался, пролетел по воздуху и скользнул в щель компостера. Ручка дернулась вниз-вверх, и пробитый билет повис посреди вагона.

— Майли, не шали! — рассердился дедушка. — Тебе билет не нужен!

А Майли уже сидела у окна и листала книжку с картинками.

— Дай посмотреть, — попросил ее Мати, сидевший впереди.

— Я сама еще не посмотрела, — ответила Майли и перевернула страницу. Но тут книжка выпорхнула у нее из рук, большой пестрой бабочкой пролетела по вагону и опустилась на колени к Мати.

— Отдай! Ты что из рук выхватываешь! — обиделась Майли. На самом-то деле она не была уверена, что именно Мати отнял книжку, — во всяком случае, видеть она этого не видела. Но ведь книжки не летают — такое бывает только в сказках!

— Мати, как ты себя ведешь! Нельзя же так! — отчитала Буратино внука. — Сейчас же верни книжку.

— Вот досада, — подумал Засыпайка, — теперь мальчику из-за меня еще и попадет!

Конечно, это Засыпайка устроил фокус с книжкой. Ведь он хотел познакомиться с Мати. Им обязательно надо было познакомиться! Сегодня же! Сейчас же! Но как?

Засыпайка влез на сиденье напротив Мати. Отсюда он мог без помех наблюдать за мальчиком, который и не подозревал, что за ним следят. Но забеспокоился Тупс, он вдруг с подвыванием залаял.

— Тупс, будь паинькой, сиди смирно! — сказал Мати и взял щенка на колени, чтобы и он мог смотреть в окно.

— Ну-ка, ну-ка, у меня, кажется, должна быть конфета, если я не ошибаюсь, — подумал Засыпайка.

Он полез в карман и достал конфету в пестрой обертке. Мати увлеченно смотрел в окно, а Тупс, почуяв сладкое, стал принюхиваться.

Щенок увидел, как в воздухе появилась конфета и сама выскользнула из фантика. Он пристально следил за этим чудом, наклонял голову то в одну сторону, то в другую, поднимая при этом то правое ухо, то левое.

Конфета направилась Тупсу в пасть, и он немедленно схватил ее — ам! Засыпайка, набравшись храбрости, мысленно сосчитал: «Раз, два, два с половиной, три!» — и погладил Тупса по мягкой шерстке. Щенячья мордочка сделалась совсем глупой: за всю его коротенькую жизнь такое происходило впервые — его погладил тот, кого вообще не было.

Глаза и нос Тупса заспорили. Глаза говорили: «Тут никого нет!» А нос говорил: «Нет, есть!»

На всякий случай Тупс дружески повилял хвостом и в то же время предостерегающе заворчал:

— Р-р-р-р!

— Сиди спокойно, — одернул его Мати. — Что ты рычишь на пустое место!

— Пустое место! — Засыпайка содрогнулся, так больно укололи его эти два простых слова. Боль была странная: у Засыпайки заныло сердце, как если бы оно было пальцем, а в этом пальце сидели бы два острых осколка стекла.

Пустое место! Ну, конечно! Ведь Мати его не видит! А снимешь волшебную шапку — мальчик сразу заснет. Что же делать?

Засыпайка почувствовал, как у него из глаз неожиданно закапало. Потом из каждого глаза побежал уже маленький ручеек, и на полу трамвая образовались две лужицы. Они быстро слились в одну большую лужу.

— Ваш билетик! — произнес человек в темно-синей форме, — он вырос перед Засыпайкой будто из-под земли. Человек этот, понятно, не знал, что стоит перед Засыпайкой. Он видел только Мати и обращался к нему.

— Билет, пожалуйста! — строго повторил он.

— У нас с бабушкой один на двоих, — показал Мати свой билет.

— Сколько тебе лет?

— Пять.

— Ну, значит, можешь ехать по бабушкиному билету, — уже приветливей сказал контролер. — А его билет? — показал он на Тупса.

— У Тупса нет билета, — испугался Мати.

— Так-так, — сурово произнес контролер. — Значит — заяц!

— Чудак-человек, — подумал Засыпайка. — Уже взрослый, а собаку от зайца отличить не может.

— Так ведь Тупс не один, он со мной! — попытался мальчик отстоять своего любимца. — А я с бабушкой.

— На собаку должен быть билет. Даже если она с хозяином. И, насколько мне известно, одни собаки в трамваях не ездят. Или ты видел трамвай, в котором разъезжают одни только собаки?

Нет, такого трамвая Мати не видел. Но он представил себе, как это было бы здорово: в трамвае полным-полно собак, они сидят на скамейках, выглядывают из окон, а собака-вагоновожатый объявляет остановки.

— А это еще что такое? — размышления Мати прервал гневный голос контролера. — Везешь собаку без билета, да еще позволяешь ей делать лужи на полу!

Мати с мольбой о помощи взглянул на бабушку, которая сидела по другую сторону прохода.

— Буратино!

Но бабушка сделала рукой знакомый жест, который означал: «Ничего, сам справишься!» Мати вздохнул.

— Если собака не умеет вести себя в трамвае, пусть ходит пешком!

— Это не Тупс! — сказал Мати.

— Не Тупс, не ты — так кто же тогда? — негодовал контролер.

— Это я! — сказал Засыпайка. — У меня потекло из глаз, я, кажется, плакал.

— Тупс не делал этой лужи, — настаивал Мати.

— Не обманывай!

— А я и не обманываю! — обиделся Мати, и голос его задрожал. — Это не Тупс.

Засыпайка понял, что, оставаясь невидимым, ничего не сумеет объяснить, и сорвал с головы волшебную шапку.

И сразу на «пустом месте» что-то замерцало, зарябило, и Мати с контролером увидели диковинное существо цвета морской волны.

Засыпайка посмотрел контролеру в глаза и твердо заявил:

— Собака не виновата! Я хотел познакомиться с мальчиком, а он сказал: «Пустое место!» У меня из глаз потекло, и…

Засыпайка не договорил, потому что контролер уже храпел, стоя посреди вагона. У Мати тоже закрылись глаза, и голова покачивалась из стороны в сторону. На коленях у него спал Тупс. Бабушке все это показалось странным. Она привстала взглянуть, что же происходит, увидела Засыпайку и заснула, даже не успев опустить на пол одну ногу. А так как бабушку сильно качало, Майлин дедушка поспешил поддержать ее, заметил Засыпайку и тоже уснул.

— Мати, держи! — крикнула Майли и помахала книжкой. Но Мати и ухом не повел. Тогда Майли подошла поближе, увидела Засыпайку и моментально уснула.

Засыпайка оглядел это сонное царство и глубоко вздохнул.

— Ну и дела! Никак не удается поиграть с ребятами! Надену шапку — они меня не видят. Сниму — тут же засыпают. А со спящими детьми не очень-то поиграешь!..

— Конечная! — объявил вагоновожатый. Трамвай остановился, и двери открылись.

Расстроенный Засыпайка натянул шапку. И тотчас же стал расплываться, расплываться и растаял.

Дедушка открыл глаза первым и увидел спящую Майли.

— Смотри-ка, что зимний воздух делает! — подумал он. — И на ребенка сон нагоняет! — Спросонок дедушка даже не удивился, что оба они задремали стоя. Он потряс внучку за плечо:

— Майли, проснись, пошли домой!

Контролер тоже поспешил выбраться из вагона. Он знал, что во сне храпит.

— Трубишь, как стадо слонов! — говаривала его жена. И надо же — заснул при исполнении служебных обязанностей, посреди вагона!

— Пойду-ка домой, измерю температуру, — решил контролер, — выпью чаю с малиной и приму аспирин. Кажется, я подхватил грипп.

— Скажи-ка, что тут произошло, — потребовала бабушка, оставшись вдвоем с Мати. Засыпайка все еще был рядом, но Буратино этого не знала.

— Кто-то… странный… был здесь.

— Кто-то? — допытывалась бабушка. — Кто же он такой?

— Я не знаю! — печально ответил Мати.

И тут невидимому Засыпайке пришла в голову блестящая мысль, как представиться и никого при этом не усыпить. Он подышал на трамвайное стекло и вывел на нем пальцем:

— Смотри, — воскликнула Буратино, — он написал на стекле свое имя! Читай! И Мати стал складывать по буквам: «3-А-С-Ы-П-А-Й-К-А».

— Видишь, — это Засыпайка! Он хочет с тобой поиграть, — сказала Буратино. Уж, наверное, ей это было известно, потому что ей было известно все на свете. — Вот увидишь, вечером Засыпайка придет к тебе в гости!

— В самом деле, придет?

На запотевшем стекле появилось:

— Спокойной ночи, приятного сна! — дедушка расправил одеяло и вышел из комнаты.

Но Майли было не до сна. Она была обижена до глубины души. Подумать только: папа и мама поехали на день рождения, а ее оставили дома. Там будет столько вкусных пирожных и пышных тортов, а ей, Майли, «приятного сна»? Нетушки, она назло не будет спать!

— Дедушка, — громко позвала Майли, — хочу пирожное!

Дедушка отворил дверь:

— В кровати не едят, и ты уже почистила зубы. Пирожное получишь завтра. А сейчас ложись и спи. — Он еще раз поправил и без того ровно лежащее одеяло и прикрыл дверь.

Завтра! Завтрашнее пирожное Майли не интересовало. Ей нужно было сегодняшнее! Она лежала в своей кроватке под одеялом в розовую клетку, головой на белой наволочке с кружевами. «Ложись и спи!»

— А без одеяла и подушки спать не получится! — вдруг осенило Майли, и она сразу повеселела. Теперь она знала, что делать: подушка, одеяло, одна, вторая простыня друг за другом полетели с кровати. Майли хотела столкнуть и матрас, но не вышло, потому что она стояла обеими ногами на матрасе, а поднять себя в воздух вместе с ним почему-то не получалось.

— Дедушка! Дедушка! — позвала Майли. — Я не могу спать.

— Ну, детонька, что тут у те… — дедушка замолк на полуслове и уставился на разбросанные по полу простыни, подушку, одеяло.

— Ну, что ты скажешь! — пробурчал дедушка. — Все подушки и одеяла удрали из кровати! Понятное дело, ребенок не может спать. — И он снова застелил постель. — Спокойной ночи, приятного сна, — сказал он уже в который раз и пошел смотреть телевизор.

Оставшись одна, Майли мигом сбросила одеяло, простыни и подушку и, гордо возвышаясь на голом матрасе, опять стала звать деда.

Бедному дедушке пришлось оторваться от телепередачи в самый захватывающий момент. Рассерженный, он появился в дверях. И что же? Простыни, подушка и одеяло снова валялись на полу.

— Что все это значит! — вскипел дед. — Будет, наконец, тихо или не будет? — Он с трудом наклонился подобрать простыни.

И тут произошло чудо! Как только дедушка потянулся за простыней, она сама поднялась с пола и опустилась на кровать, накрыв девочку с головой.

— Дедушка, что ты делаешь! — взвизгнула Майли из-под простыни.

А что он делал? Он только стоял и смотрел, как простыни, одеяло и подушка друг за другом укладывались на кровать. Объяснения чуду он не нашел и решил, что это просто обман зрения от слишком долгого сидения перед телевизором. Поэтому у дедушки язык не повернулся ругать Майли, он молча поправил ее постель, ласково пожелал спокойной ночи, вышел в другую комнату и на всякий случай выключил телевизор.

Майли собралась уже снова скинуть подушку, но перед глазами у нее замерцало, зарябило, комната наполнилась зеленовато-синим туманом, кто-то вроде бы улыбался ей… и все поплыло во сне.

— Так. Теперь и в этой квартире порядок, — подумал вслух Засыпайка. Он угомонил всех, кому пора было спать. Значит, можно выполнить обещание — пойти в гости к Мати.

Засыпайка поднял было руку, чтобы постучаться в окно к Мати, но остановился.

Как же быть? Оставишь шапку на голове — Мати его не увидит. Снимешь — тут же уснет! Засыпайка задумчиво вертел свою шапку с кисточкой.

— А, чепуха! Будь что будет! — решил он, бесшабашно натянул шапку задом наперед, так что козырек оказался на затылке, и постучал в окно.

В комнате было сумрачно, но Мати не спал. Он лежал в кровати и ждал, а чтобы не заснуть, пошире открывал глаза. Иначе что скажет Засыпайка — пришел в гости, а хозяин храпит! Ведь в гости ходят не для того, чтобы смотреть, как хозяева спят!

Но вот раздался стук. Наконец-то! Мати спрыгнул с кровати и подбежал к окну.

— Добрый вечер! — сказал Засыпайка. Каким-то чудесным образом он проник в комнату через закрытое окно.

— Садись, пожалуйста! — проговорил потрясенный Мати.

— Спасибо, — ответил Засыпайка и опустился на стул. Мати присел на край постели. Они молчали, внимательно разглядывая друг друга.

— Какая у тебя красивая пижама, — сказал наконец Засыпайка, чтобы завязать разговор.

— А у тебя красивая шапка с козырьком, — вежливо ответил Мати, чтобы поддержать разговор.

— Это волшебная шапка. Она делает человека невидимкой.

— А! Так вот почему в трамвае тебя никто не приметил! — воскликнул Мати. — Я на минутку увидел, а потом…

— … потом ты уснул, потому что я снял шапку. Кто видит меня без шапки, тут же засыпает.

— А зачем ты ее снял?

— Надо же было объяснить контролеру, что Тупс не виноват!

Услыхав свое имя, Тупс проснулся, поднялся с подстилки и, виляя хвостом, подошел к Засыпайке. По запаху щенок узнал Засыпайку и теперь лез к нему на руки.

— Значит, ты знаешь, что не Тупс сделал лужу в трамвае? — обрадовался Мати.

— Еще как знаю.

— А кто же тогда?

— Я. Я заплакал и наплакал целое озеро.

Мати вытаращил глаза от удивления:

— Ты плакал? Почему?

— Я так хотел с тобой познакомиться, а ты кивнул на меня и сказал: «Пустое место!»

Мати стало очень неловко, хотя на самом-то деле он ни в чем не был виноват.

— Ну, а как же сейчас — я вижу тебя и не засыпаю? — вдруг спросил он.

Об этом Засыпайка не подумал. И правда, они разговаривали, значит, мальчик видел и слышал его. Может быть, шапка-невидимка потеряла волшебную силу? Засыпайка снял свой колпачок — у Мати тут же закрылись глаза, и он закачался, того и гляди грохнется с кровати! Значит, шапка в порядке. Засыпайка снова надел ее. Мати открыл глаза и удивленно огляделся.

— Засыпайка, куда же ты подевался? Только что был здесь — и уже негу!

Значит, волшебная сила не улетучилась! Но ведь Мати говорил с Засыпайкой и видел его. Как же так? А может, шапочка испортилась только самую, малость? Засыпайка в недоумении вертел ее, пока снова не надел задом наперед.

— Вот! Опять вижу! — обрадовался Мати. — Как это у тебя получается?

Засыпайке и самому хотелось бы это знать! Мати то видит его, то нет, потом опять видит… Он растерянно вертел шапку.

— Опять пропал! — вскрикнул Мати. Ему это казалось веселой игрой. Засыпайка задумчиво повернул шапку.

— Вижу!

Ага, сейчас козырек сзади. Кажется, Засыпайка догадался: это была не обычная шапка-невидимка, а шапка-невидимка с фокусом! Козырек впереди — ты невидимка, козырек сзади — с тобой ничего не происходит. Просто и великолепно! Теперь он может играть с Мати сколько влезет! Он все крутил шапку на голове, и мальчик визжал от восторга.

Но такая забава нравилась не всем. Тупсу казалось, что это не по правилам: быть, вдруг исчезнуть, опять появиться!

И что самое неприятное — он, Тупс, сидел на коленях у того, кого временами вообще не было! Тупса во всяком случае такие шутки разозлили, и он затявкал пронзительным щенячьим голоском.

— Тупс, тише! Замолчи! — шепотом потребовал мальчик.

Но было поздно. Послышались быстрые мягкие шаги. Засыпайка едва успел повернуть шапку и стать невидимым, как дверь отворилась, и в комнату вошла высокая седая женщина.

— Что тут происходит?! — крикнула она босой ноге Мати, потому что только ее и было видно: сам Мати уже юркнул под одеяло, прихватив с собой Тупса.

Но озорник Тупс только-только разыгрался: он завертелся-закрутился под одеялом, начал визжать и рваться к хозяйке.

— Что такое! Опять собака в кровати! По-моему, Тупсу пора перебираться в прихожую.

— Я замерз, и Тупс пришел меня погреть! — соврал Мати.

— Замерз? — удивилась седая женщина и потрогала лоб мальчика. — Может, у тебя температура?

— Нет, я сплю. — И он закрыл глаза в надежде, что теперь бабуля оставит его в покое.

— Хорошо, спи спокойно. — Бабуля взяла Тупса, положила его на подстилку в углу и вышла.

Некоторое время в комнате стояла тишина.

— Слушай, Мати, — сказал Засыпайка и повернул шапку задом наперед, — мне, наверное, надо было поговорить с твоей бабушкой и…

— Это вовсе не бабушка, — прервал его Мати.

— Это бабуля. Душа всей нашей семьи, так говорит папа.

— Все равно, — продолжил Засыпайка, — пусть мама или бабушка, но я хотя бы из вежливости должен был…

— Совсем не все равно! Бабушки нет дома, потому что бабушка — Буратино, а Буратино сегодня вечером играет. А мама с папой сейчас в Тарту. И это была бабуля. Бабуля — моя прабабушка! Это все знают.

Засыпайка не нашелся, что сказать про такое запутанное семейное положение. И потом — Буратино! Да разве это бабушкино имя?

— Ведь Буратино — кукла, деревянная кукла с длинным носом, которая выступает по телевизору, — объявил Засыпайка, стараясь показать, что он тоже немножко разбирается в жизни и заморочить ему голову не так-то просто.

— А моя бабушка — та самая актриса, которая водит Буратино и говорит за него! Сегодня вечером она выступает в театре, для взрослых! Да ты ее знаешь: я утром катался с ней на санках и ехал в трамвае.

Ага! — понял Засыпайка: бабушка-Буратино, оказывается, актриса! Очень интересная бабушка. А папа и мама Мати?

— Слушай, Мати, а что делают в Тарту твои папа с мамой? — полюбопытствовал Засыпайка.

— Они учатся в Тартуском университете. Хотят стать детскими врачами и вылечить всех детей на свете.

Вдруг мальчик погрустнел, губы его задрожали, и он прошептал: «Хочу к папе! Хочу к папе и маме!»

— Так поехали! — воскликнул Засыпайка. Он был великий выдумщик.

— Да-а, у меня нет денег на билет! — хныкал Мати.

— А, чепуха! — успокоил его Засыпайка. — Поедем зайцами, и дело с концом!

— Как это «зайцами»?

Но Засыпайка в ответ и бровью не повел. Он встал, подошел к окну, приставил указательные пальцы друг к другу и прошептал:

Как они попали на улицу, Мати толком не понял. Но вдруг они втроем — Мати, Засыпайка и Тупс — оказались внизу.

Здесь их ждал сюрприз: крошечные сани, покрытые ярким пестрым ковром, и в них впряжены десять зайцев.

Друзья уселись в заячье такси, укутали колени, и Засыпайка залихватски крикнул:

— Эге-гей!

Все десять зайцев в ответ повели ушами. Картина получилась впечатляющая — два десятка белых ушей всколыхнулись одновременно, словно гимнасты на спортивном параде!

Как только замерли уши, пришли в движение лапы — их было целых сорок — и сани тронулись.

Они ехали по вечернему Таллинну. Уже горели уличные фонари, светились витрины магазинов. Автомобили поблескивали фарами, а на поворотах подмигивали желтыми огнями.

Заячье такси двигалось позади маленького «Форда» и строго соблюдало правила: на красный свет зайчишки-трусишки останавливались, а едва загорался зеленый — устремлялись дальше. И поворот они показывали очень ловко: когда поворачивали вправо, первый заяц справа наклонял уши вправо, а когда налево, уши наклонял первый заяц слева. Кончики ушей передних зайцев светились и всем были хорошо видны.

Вскоре выбрались за город. Тут длинноухие не заботились о дороге. Они ракетой взмывали над канавами и приземлялись на пышные сугробы. Началась гонка по снежному полю, прямо к сияющей круглой луне!

Тупс, мирно сопевший у Мати за пазухой, высунул нос наружу и увидел зайцев. Он никогда не видел таких зверей и принялся лаять на них, как бешеный.

А зайцы, как известно, не храброго десятка: чтобы спастись от тявкающего преследователя, они поднажали и теперь неслись, не чуя под собой ног.

Такси летело, как ветер.

— Мощный мотор! — похвалил Мати с видом знатока. — Интересно, сколько в нем лошадиных сил? Сто, или тьма-тьмущая, или, может, тьма ясная?

— У нашего такси десять заячьих сил, — ответил Засыпайка. — А это ого-го сколько!

И Мати согласился с ним, хотя никогда не слыхал, чтобы мощность мотора измеряли в заячьих силах.

Они ехали заснеженным ельником, когда Мати почувствовал, что у него от голода засосало под ложечкой.

— Засыпайка, есть хочется! — пожаловался мальчик.

— Да-да, свежий воздух нагоняет аппетит! — рассудительно ответил Засыпайка. — Ну, а чего бы тебе сейчас хотелось?

Мати чуть-чуть подумал:

— Пирожков с мясом, которые сегодня пекла бабуля.

— Тех, что лежали у вас на кухонном столе?

— Тех самых, — вздохнул Мати.

Тупс облизнулся и вопросительно заглянул Мати в глаза — он тоже не имел ничего против бабулиных пирожков.

— Ну-ка, ну-ка, — сказал Засыпайка. — Кажется, у меня должно быть с собой несколько штук, если я не ошибаюсь.

Нет, Засыпайка не ошибся. Он сунул руку в карман и вынул три хрустящих пирожка. Ох, и вкусными оказались они! Куда вкусней, чем дома.

— Ведь это пирожки для-еды-под-заснеженными-елями! — объяснил Засыпайка.

За деревьями блестел лед небольшого озера.

— Смотри, какой славный каток! — сказал Мати.

— Сюда ходят кататься олени, — прошептал Засыпайка.

— А у моего дедушки на голове катаются божьи коровки.

— Не может быть! — поразился Засыпайка.

— Может, может. Дедушка сам сказал, когда я спросил, зачем он стрижется наголо. — Это для божьих коровок, — сказал он. — Чтобы им было где развернуться. Божьи коровки очень любят фигурное катание.

То ли они слегка вздремнули, то ли просто задумались, но вдруг заметили, что добрались до большого города.

— Вот и Тарту, — сообщил Засыпайка и остановил зайцев.

— Откуда ты знаешь?

— Смотри! — показал тот на узкий мост с высокой аркой. — Это Тартуский пешеходный мост, он ведет прямо к Ратуше. А от Ратуши до университета рукой подать.

— Двойной мост! — удивился Мати. В самом деле, мост казался двухэтажным: одна арка сверкала огнями вверху, другая была опрокинута вниз.

— Вторая арка — это отражение! — объяснил Засыпайка.

— Мост отражается в реке. В этом году зима такая теплая, что Эмайыги так и не замерзла.

— Эмайыги? Мамина река?[1] — обрадовался Мати. — Это река моей мамы, потому что она учится в Тартуском университете!

— Да нет, это название такое — «Мать-река», — попытался объяснить Засыпайка, но Мати не слушал его.

— Нет, это уж слишком! Ведь мама здесь учится не одна — тут и папа учится. С таким же основанием она могла бы называться Папина река, — решил мальчик, который во всяком деле любил точность.

— Весьма оригинальная мысль! — одобрил Засыпайка.

— Папина река! Такого еще не бывало.

— Нет, опять не то! Ведь и папа учится здесь не один. И мама тоже. Ее надо назвать Папы-мамина река!

— Папы-мамина река — это, конечно, замечательно, но длинновато, — размышлял Засыпайка. — Ага, нашел! Папы, и мамы, и дети вместе — семья. Пусть река зовется Семейной.

Вдруг на Ратуше раздался басовитый бой часов.

— Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять! — считал Засыпайка. — Девять часов.

— Вот здорово! — обрадовался Мати. — Я еще никогда не был так поздно на улице.

— Да еще в чужом городе! — улыбнулся Засыпайка, счастливый оттого, что устроил своему новому другу такое невероятное приключение. — А теперь пошли разыщем твоих папу и маму!

Друзья снова сели в сани, и Засыпайка крикнул: «Эгей, залетные!»

Заячье такси миновало Ратушу, свернуло направо за угол и остановилось перед огромным светлым зданием.

— Вот он, знаменитый старинный Тартуский университет, — показал Засыпайка. — Здесь учатся твои папа с мамой, чтобы стать хорошими детскими врачами.

— Здесь и дедушка учился, когда молодой был, — добавил Мати.

Он посмотрел вверх, и голова у него слегка закружилась: прямо перед ним возвышались шесть мощных белых колонн, да таких высоких, что Мати почувствовал себя совсем крошечным. «Столпы мудрости», — сказал о них однажды дедушка.

В здании было бессчетное множество окон. Одни еще горели, другие были темные. За каким же окном папа с мамой?

— У студентов сейчас пора экзаменов, — сказал Засыпайка. — Наверное, и твои родители занимаются.

— Да, мама писала, что экзамены на носу. А скажи, Засыпайка, что такое экзамен?

Вообще-то прабабушка уже много раз объясняла ему, что это такое, но он непременно хотел услышать, что скажет Засыпайка: от его объяснений прямо дух захватывало.

— Экзамен — это когда профессор спрашивает, а папа и мама отвечают. А потом профессор ставит папе и маме отметки. Профессор — самый умный учитель.

— И самый старый, да? — спросил Мати. — Ведь знания приходят с годами!

— Верно, — согласился Засыпайка.

Тогда в нашей семье профессор — бабуля. Она самая старая и самая умная тоже. Знаешь, она воспитывает уже четвертое поколение.

— Как это?

— Да очень просто! Смотри: бабушка Буратино — бабулина дочка, мама — дочка Буратино, а я — мамин сын. Понимаешь?

— Понимаю.

— А чем мы теперь займемся?

— По-моему, самое правильное пойти в университетскую библиотеку, — предложил Засыпайка. — Твои родители наверняка с утра до вечера сидят над книгами.

Сразу за университетом начиналась высокая гора.

— Это Тоомемяги! — Засыпайка снова вошел в роль экскурсовода.

Они вылезли из саней и пешком пошли в гору.

В старом парке Тоомемяги неподвижно стояли голые деревья. Казалось, их ветви нарисованы на святящемся небе гигантским черным карандашом. По голубовато-синему снегу вились дорожки, посыпанные песком. Они тоже были как нарисованные. Все здесь выглядело каким-то причудливым, таинственным. Город и Ратуша с башенными часами остались далеко внизу.

Мати уже стал сомневаться — может, они нечаянно попали в сказку?

— Засыпайка, что это? — Мати показал на громаду, напоминавшую церковь или скорее даже крепость.

— Развалины Домской церкви. Там должна быть университетская библиотека.

Они подошли уже довольно близко, и тут Мати заметил, что церковь без крыши: за высокими, пустыми глазницами окон сверкали звезды. Уцелели только мощные стены, сложенные из красного кирпича.

— Шестьсот лет назад здесь стояла церковь, — рассказывал Засыпайка. — Но она сгорела уже несколько веков назад.

— А где же библиотека? — Мати совсем скис. Какое ему дело до церкви, сгоревшей много столетий тому назад, какое ему дело до каких-то мрачных пустынных развалин! Ему хотелось увидеть папу и маму, которые учились на детских врачей и в этот поздний час еще сидели в библиотеке.

А ее нигде не было!

— Да тут она! — донесся радостный голос Засыпайки. Неужели он и мысли умел читать?

— Взгляни, с этой стороны есть крыша. Здесь и находится библиотека Тартуского университета, самая большая в Эстонии![2]Засыпайка отворил тяжелую дверь, и высокие своды огласились повизгиванием щенка: Тупсу совсем не понравились неподвижные белые статуи, которые стояли в полумраке вестибюля.

Засыпайка быстро повернул свою шапку козырьком вперед и пропал.

— Милый мальчик! — мягко произнесла старая тетя-вахтерша. — В библиотеку не ходят с собаками! Это царство тишины. Это книжное царство!

Она внимательно поглядела на Мати поверх своих очков.

— И вообще такому молодому человеку пора быть в кровати, и вообще… — На этом речь ее прервалась, потому что Засыпайка сдернул шапку и тетя-вахтерша окунулась в мир сновидений. Потом Засыпайка снова стал видимым, и они с увлечением начали рассматривать библиотеку.

Здесь было еще тише и еще таинственней, чем в парке. От пола до потолка одни только полки, забитые книгами. Книжные полки делили высокие комнаты на узкие коридоры. А книг здесь было видимо-невидимо.

— Тьма-тьмущая! — сказал Засыпайка.

— Тьма ясная! — сказал Мати.

— Целая книжная улица!

— Нет, книжный город!

— Вахтерша права, — решил Засыпайка, — это книжное царство!

Но как же отыскать здесь папу и маму?

— Знаешь, Засыпайка, легче было добраться из Таллинна в Тарту, чем найти в этом книжном царстве маму с папой! — пожаловался Мати. — Тут нам и зайцы не помогут!

— Зато я помогу! — раздался вдруг тоненький хрипловатый голосок, смешной и самоуверенный одновременно.

Мати в изумлении уставился на Засыпайку. Но и у того было удивленное лицо, значит, говорил не он.

— Кататься на зайцах, конечно, весело, — продолжал голосок. — Бегать они умеют. Но разыскать папу и маму они не способны. Здесь нужен острый собачий нюх.

— Да это Тупс! — догадался Мати. — Я и не знал, что он умеет разговаривать.

— Конечно, умею, — подтвердил щенок.

— Ты же никогда раньше не говорил!

— Раньше не было надобности, — протявкал Тупс и принялся обнюхивать пол. Засыпайка и Мати следили за ним, затаив дыхание.

— Есть! — взвизгнул щенок и устремился вверх по лестнице. Друзья следовали за ним по пятам.

Они побежали налево, потом направо, потом прямо, вверх по лестнице на балкон, снова вниз и, наконец, попали в большой зал, где стояли узкие длинные столы. За столами сидели люди и читали при мягком свете настольных ламп.

Мати пробежал взглядом по рядам столов. Он всматривался в лица, но никто не обращал на него внимания. Неужели его папа и мама действительно здесь?

— Они здесь! Здесь! — пискнул Тупс и бросился между рядами в другой конец зала. Мати, державший поводок, едва поспевал за ним.

— Надень! — Засыпайка протянул ему свою шапку. — Тогда они тебя не заметят.

Мати надел волшебную шапку и взял Тупса на руки. Оба стали невидимыми.

А Засыпайка стоял в сторонке, без шапки, и замечавшие его студенты сразу засыпали.

Не спали только папа и мама Мати, потому что сидели в самом дальнем углу читального зала. Папа читал толстенную книгу, а мама что-то писала.

— Что ты там пишешь? — спросил папа.

— Пишу Мати письмо, — ответила мама, выводя большие печатные буквы.

— Ну и ну! Половина вопросов к экзамену еще не тронута, а ты пишешь письмо!

— Знать бы, что он сейчас делает! — вздохнула мама.

— Что ему делать! Спит в своей кровати и видит во сне зайчат да котят. А у тебя завтра экзамен.

— Ладно, так и быть, допишу завтра, — смиренно сказала мама, отложила недописанное письмо в сторону и углубилась в учебник.

Мама писала ему письмо! Что же она там написала? Мати не устоял перед соблазном. Хоп! — он смахнул лист на пол, на четвереньках залез под стол и принялся читать по складам.

На этом письмо оборвалось. У Мати на душе потеплело: это же была их игра в зулю-капризулю! Они с папой и мамой так любили в нее играть!

Недолго думая, Мати разорвал лист пополам, сунул мамино письмо в карман рубашки, а на чистой половине написал печатными буквами ответ.

— Жаль, Засыпайка не захватил побольше пирожков! — подумал Мати и в тот же момент ощутил в руке что-то теплое. Это оказались два аппетитных пирожка с мясом.

— добавил Мати в конце и положил пирожки и письмо на стол прямо перед мамой.

— Что это? — прошептала пораженная мама.

— Бабулины! — определил папа, уписывая пирожок за обе щеки. — Так больше никто печь не умеет.

— Но как они тут очутились? — удивилась мама.

— Наверно, бабуля прислала из Таллинна.

— Когда же ты успел сбегать за посылкой?

— Я? Я думал, ты их принесла.

В эту минуту невидимый Мати стоял совсем рядом с мамой, и Тупс, радуясь, что видит хозяйку, лизнул ей руку.

— Ой! — воскликнула мама и отдернула руку, — что это?

Тут уж друзьям пришлось сломя голову бежать из библиотеки.

Около полуночи в Таллинне, в квартире Мати зазвонил телефон. Бабуля, которая беспокоилась за внучку и ее мужа — все-таки экзамены — мигом соскочила с кровати и взяла трубку.

— Алло! Сильви! Ну, как дела?

— Хорошо, — сказала мама в Тарту. — Дома все в порядке? Мальчик здоров?

— Конечно. Здоров, как бык, — сказала бабуля.

— А где он сейчас?

— Как это — где? В постели, разумеется!

— Посмотри, пожалуйста, — смиренным голосом сказала мама, и бабуля поняла, что внучка чем-то очень взволнована.

— Хорошо, — ответила бабуля. — Сейчас посмотрю.

Через полминуты она снова подошла к телефону.

— Алло, Сильви! Ты меня слышишь? Не волнуйся! Мальчик спокойно спит в кровати. А в руке у него письмо. Он его, наверное, сам себе написал. Очень по тебе соскучился.

— Что в письме? — спросила мама.

— Там в конце эта ваша игра в зулю-капризулю: «Не ешь каши, а то вырастешь. Не мой шею, лучше покрывайся плесенью…»

— Это же мое письмо! Я написала его сегодня вечером, два часа назад. Как оно попало в Таллинн?

— Ну, вот видишь, вы с ним думаете одинаково. Это называется чтением мыслей на расстоянии.

— Ничего не понимаю! — кричала мама. — Я нашла письмо от Мати и два твоих пирожка — как они сюда попали?

— Какие пирожки? Какое письмо? — не поняла бабуля.

— А кто такой Засыпайка? — спросила мама.

— Какой Засыпайка? — забеспокоилась бабуля. — Что за чушь ты мелешь?

Тут подоспела Буратино в ночной рубашке. Она всегда спала как сурок и просыпалась чуть позже остальных.

— Дай мне! — сказала Буратино и взяла телефонную трубку. — Алло, Сильви! В чем дело?

— Сегодня вечером я нашла в библиотеке два пирожка с мясом и письмо от Мати, — мама заставила себя говорить спокойно. — Вот послушай!

— Дорогая зуля-капризуля! Я не приезжал на заячьем такси в Тарту, и у меня нет нового друга, которого зовут Засыпайка. Приятного аппетита! — Что это значит? Мальчик один приезжал в Тарту? Ничегошеньки не понимаю!

— Как ты сказала — Засыпайка? — переспросила Буратино. Ей вспомнилось, как на запотевшем стекле в трамвае вдруг возникло имя Засыпайки и его обещание прийти вечером в гости. Теперь многое становилось понятным, и она сказала:

— Сильви, за мальчика не волнуйся! Все в порядке. Смотри, не перетрудись! Ешь и спи как следует! Спокойной ночи!

Да и как она могла сказать о Засыпайке своей дочери, которой предстояли нелегкие экзамены! К тому же — Сильви все равно не поверила бы. А уж бабуля — и подавно.

Воскресенье выдалось вьюжное. Порывистый ветер вертел и крутил колючие снежинки. В бешеном танце они неслись через площадь, мчались по бульвару и наконец подлетали к дому Мати. Люди, собаки, кошки, воробьи и голуби — все попрятались в свои дома. Снежной метлой метель проходилась по улице.

Неожиданно из белой круговерти возник Засыпайка. Он ходил взад и вперед по улице и с тоской поглядывал на окно Мати. Уже целую неделю он не видел своего друга.

— Теперь у нас вся семья в сборе! У папы с мамой каникулы! — радостно сообщил мальчик однажды вечером, и Засыпайка понял, что сейчас другу не до него.

Засыпайке стало очень жаль себя: люди сидят — вся семья в сборе — в теплой комнате, а он броди тут один-одинешенек по улице, где снег норовит залететь в рот и слепит глаза.

Вдруг Засыпайка остановился.

— Оп-ля! — воскликнул он и подскочил, как мячик. — Оригинальная мысль! Познакомимся с семейной жизнью! — Он приставил друг к другу указательные пальцы и прошептал:

И вот уютная теплая комната, и Засыпайка блаженствует в удобном кресле.

За завтраком действительно вся семья была в сборе: Мати, его папа и мама, Буратино и бабуля. И еще там сидел лысый дядя с русой бородой. Похоже, это был дедушка, так трогательно заботившийся о божьих коровках.

Они заговорили, и поначалу Засыпайка ничего не понял.

— Мати, сиди как следует! — потребовал Мати.

— Я же сижу! — огрызнулась мама Мати ребячьим голосом.

— Нет! — строго заметил Мати. — Нельзя класть локти на стол.

— Мама, не хочу кашу! — заныла мама.

— Ага! — догадался Засыпайка. — Они играют в дочки-матери!

— Мати, не капризничай, — сказал Мати. — Кашу есть надо. От овсяной каши становятся сильными. Все лошади едят овес. А они вон какие сильные!

— Машины еще сильнее, а пьют бензин, — вставил папа. — Но я думаю, наш Мати бензин и в рот не возьмет.

— Нужно пить воду, — сказал дедушка совершенно серьезно. — От воды становишься сильнее всех.

— От воды? — удивился Мати.

— Да-да, от воды. Много сил вода дает, корабли вода несет! — пропел дедушка.

— Вот сейчас пойду и выпью целую ванну! — засмеялся Мати.

— Все поели? — спросила мама.

— Кажется, все, — сказала Буратино.

— Что надо сказать? — повернулся Мати к маме.

— Спасибо, — сказала мама.

— Молодец! — похвалил ее Мати.

— Сегодня мне надо закончить историю про рыб для детского радио, — сказал дедушка и пошел в свою комнату. Все стали быстро-быстро убирать со стола и носить посуду на кухню.

Мати взял свою тарелку, ложку и кружку. Остальные тарелки, ложки, ножи и вилки взяла его мама. Папа взял кофейные чашки и стаканы из-под молока. Буратино взяла хлебницу, масленку и сырницу, а бабуля — подставки для яиц и селедочницу.

На столе оставались еще кофейник и сахарница. И тут Засыпайка почувствовал неодолимое желание пожить семейной жизнью. Он схватил сахарницу с кофейником и понес их на кухню.

Встретив невидимого Засыпайку в прихожей, Буратино глазам своим не поверила: старинная сахарница и любимый кофейник проплыли мимо нее по воздуху, взяли курс на кухню и чинно приземлились на буфет.

Буратино, онемев от изумления, вернулась на кухню, но странно: никто ничего не заметил!

Она убежала к себе в комнату, плотно закрыла дверь, опустилась в кресло-качалку и принялась размышлять: неужели двадцать пять лет работы в кукольном театре довели ее до того, что она начинает видеть сказки наяву?

За свою долгую актерскую жизнь она была и Буратино, и Золушкой, и Красной Шапочкой, играла фей и колдуний, лис, зайчат и котят, была даже корзиной, настольной лампой и цветочной вазой. В кукольном театре все возможно! Но дома?

Что же дальше-то будет, если сами по себе гуляют такие привычные вещи, как кофейник и сахарница? Разве угадаешь, что придет на ум такому кофейнику или, скажем, паре туфель! Не мешало бы вести себя с ними повежливее: до блеска начищать кофейник и хорошенько протирать туфли, прежде чем ставить их в шкаф.

Пока Буратино в качалке одолевали такие мысли, мама мыла посуду, а Мати помогал ее вытирать. Правду сказать, вытирание продвигалось не очень успешно, потому что он то и дело подбегал к окну посмотреть, не исправилась ли погода. Но мело по-прежнему, поэтому папа, мама и Мати уселись на ковре и начали складывать из кубиков слова.

Папа сложил первый ряд, и Мати по складам прочел:

Вслед за ним, постукивая кубиками, начала выкладывать слова мама, а Мати медленно читал:

Папа сразу же составил ответ, и Мати читал дальше:

В эту минуту кто-то постучал в окно. Серенькая птичка с черной головкой, белым воротничком и желтой грудкой заглядывала в комнату.

— Видишь, синице пора завтракать, — сказала бабуля, принесла из кухни кусочек сала и пристроила его в кормушку. Вскоре появились еще две синицы и начали усердно, но аккуратно соблюдая очередь, поклевывать сало.

Между тем метель стихла, и на улице заметно посветлело.

Наконец папа сказал:

— Ладно, хорошего понемножку! Пошли во двор!

— Пошли! — обрадовался Мати.

— Слишком сыро, — возразила мама.

— Не беда, что мы — сахарные, не растаем, — решил папа и живо собрал кубики.

— Тупс тоже пойдет, ладно? — заныл Мати.

— Куда ж он денется? — сказал папа.

В ответ на это Тупс издал звук, похожий больше на петушиный крик, чем на лай, и пока все одевались, он прыгал вокруг как шальной и визжал от радости: по его мнению, на свете не было ничего приятнее прогулки!

— На улице просто загляденье: снег мокрый и отлично лепится, — заметила Буратино. — У вас выйдет бесподобная снежная баба. Ах, как я вам завидую. Но ничего не поделаешь — через час мне в театр.

Буратино была права: лучшей погоды для снежной бабы не придумаешь!

Мати, папа и мама скатали три снежных кома: один огромный, другой чуть поменьше — для туловища, и третий еще меньше — для головы. Прилепили руки, потом мама принесла из подвала старый синий горшок, здоровенную морковку и два кусочка угля. Горшок стал шляпой, морковка — носом, а угольки — блестящими глазами. И как только у снежной бабы появились глаза, она будто ожила.

Это понял и Тупс: он сразу подобрал хвост, шерсть у него на загривке встала дыбом, рыча и гавкая на бабу, он медленно попятился.

Папа с мамой пошли в киоск за газетами, а во дворе…

— Почему у нее на голове горшок? — спросил вдруг кто-то у Мати за спиной. От неожиданности он вздрогнул и оглянулся.

Это была Майли из дома напротив. Вообще-то она ходила в детский сад, но по воскресеньям сидела дома.

— Какой же горшок! — обиделся Мати. — Это шляпа.

— Нет, горшок! — уперлась Майли, и Мати понял, что спорить бессмысленно. Никогда ему не удавалось объяснить Майли что-нибудь или поиграть с ней, потому что Майли на все смотрела другими глазами. Вот как сейчас.

Конечно, это был горшок, старый, продавленный горшок. О чем тут спорить. Но горшком он был до тех пор, пока Мати не водрузил его на голову снежной бабе. Тут он сразу превратился в фасонистую шляпку. Это же ясно, как дважды два!

— А для чего эта морковка? — снова спросила Майли.

— Какая морковка! — разозлился Мати. — Это же нос!

— Нет, морковка! Нос совсем не такой. Разве у тебя на лице морковка растет? У тебя, и у меня, и у всех на лице нос, маленький и розовый, и никакого он не морковного цвета! Морковка не растет на лице. Она растет на грядках, а зимой мы покупаем ее в магазине, — закончила Майли наставление о разнице между морковкой и носом.

Майли была ужасной занудой, и говорить с ней — сущее наказание. Мати отвернулся и стал лепить из снега собаку.

— Верблюд! — объявила вдруг Майли.

Мати заинтересованно оглянулся: в жизни он не видел настоящего верблюда. Только по телевизору. Но верблюда нигде не было.

— Да вот верблюд! — кивнула девочка на собаку из снега.

— Это собака!

— Нет, верблюд! — повторила Майли. — У него на спине горб.

У Мати лопнуло терпение:

— Сама ты верблюд!

В ту же минуту — бах! — большой снежок попал девочке в подбородок и рассыпался, забив ей снегом рот. Это невидимый Засыпайка решил вступиться за друга и отстоять честь скульптора.

Но Майли и не думала сдаваться. Она в свою очередь схватила пригоршню мокрого снега и затолкала Мати за воротник.

Секунду спустя по снегу катался огромный ком, из которого торчали ребячьи ноги, руки и вихры. А пестрые шапочки, как яркие цветы, цвели в сугробе.

Вмиг распахнулись два окна — одно в квартире Мати, другое — в доме напротив, и два строгих голоса позвали:

— Мати, немедленно домой!

— Майли, сейчас же домой!

Клубок распался, и дети с ног до головы в снегу поплелись по домам.

— Вам ни на минуту нельзя доверить мальчонку! Смотри, варежки насквозь мокрые, шапки нет, вся голова в снегу!

Буратино в прихожей стягивала с Мати мокрую одежду, не переставая при этом корить его родителей. Она устроила им форменный разнос, а папа и мама послушно стояли с виноватыми лицами.

Засыпайке стало жаль их. И надо же было получить нахлобучку именно сегодня, в предпоследний день каникул! А все из-за него. Драку-то начал он, хоть и не нарочно.

— Не понимаю, что здесь творится? — раздался голос бабули. Она появилась в дверях кухни с поварешкой в руках, окутанная целым облаком дразнящих запахов. Бабуля готовила праздничный ужин: ведь вся семья в сборе.

— Не понимаю, что тут творится, — повторила бабуля, хотя ей сразу все стало ясно. — Буратино, что ты копаешься! Парень уже большой, сам может раздеться. А ты опоздаешь в театр — через полчаса спектакль.

— Вот тебе раз! — спохватилась Буратино, схватила шапку, папа быстро подал ей пальто, и через секунду бабушка уже мчалась вниз по лестнице.

— Постой! Буратино! — бабуля выбежала следом. — Куда ты понеслась в тапочках!

— Вот тебе два! — донеслось с лестницы, и Буратино влетела обратно в прихожую.

— Какая ты рассеянная, смотри — сыграешь вместо Золушки Красную Шапочку! — пошутила бабуля. — Все будут играть «Золушку», а ты вместо того, чтобы ехать к принцу на бал, пойдешь с корзиночкой в лес — относить бабушке печенье и варенье.

— Не волнуйся! — сказала Буратино, напяливая левый сапог на правую ногу и удивляясь, почему не застегивается молния. — Сегодня у нас «Золотой ключик».

«Золотой ключик» был любимым бабушкиным спектаклем, а Буратино — любимой ролью, за это ее так и прозвали дома и в театре.

— Буратино, что ты делаешь? — в отчаянии крикнула бабуля.

В прихожую вышел дедушка. Без лишних слов он опустился перед Буратино на колени и помог ей надеть сапоги. Потом поцеловал ее в щеку и сказал:

— Счастливого пути, дорогая!

А в углу прихожей между лыжами и зонтами сидел Засыпайка и наслаждался семейной жизнью.

Утром, как только Мати проснулся, начался концерт. Не симфонический, а простудный — скрипки, тромбоны и барабаны заменил Мати. Он чихал, сморкался и кашлял так громко, что Тупс, который пришел поздороваться, от испуга забился под кровать.

В комнату вошла бабуля, подняла брови и спросила:

— Ого, что у нас тут за концерт?

Но Мати не сумел ответить — он чихал и кашлял, кашлял и чихал.

— Мальчику нужно измерить температуру! — решила Буратино.

— Мальчику нужно осмотреть горло! — решила мама.

— Мальчика нужно прослушать! — решил папа.

— Мальчику нужно дать горячего молока! — решила бабуля.

— Не хочу! — прогундосил мальчик и попытался удрать из комнаты.

— Не пищать, и марш в постель! — распорядился папа.

И все дружно принялись за дело. Буратино принесла градусник. Мама принесла ложку. Папа принес трубочку для прослушивания. Бабуля принесла чашку горячего молока.

— Лежи и не брыкайся! — потребовала Буратино и затолкала градусник Мати под мышку.

— Погоди с градусником! — сказала мама. — Сначала осмотрим его.

— Сядь и дыши глубже! — потребовал папа и приставил к спине Мати трубочку. Сдвинув брови, он с важным видом прослушивал спину.

— Дыши! Не дыши! Дыши! Не дыши.

— Открой рот пошире, покажи язык, — потребовала мама, надавила ложечкой Мати на язык и принялась исследовать горло.

— Терпи и пей такое горячее, как только сможешь! — потребовала бабуля и подала Мати чашку с молоком.

— На, попробуй, очень вкусный! — протянула Буратино полную ложку меду.

Но Мати снова одолел приступ кашля. Он дернулся, мед потек на одеяло, а на мамины новые брюки выплеснулся целый фонтан молока. Сколько неприятностей!

— Неужели нельзя по очереди?! — сказал папа.

И то верно, подумал Мати, и остальные, кажется, тожё. Буратино и бабуля отошли, а папа и мама с важным видом взялись обследовать больного, как их учили в университете.

Мама изучала горло Мати, а папа слушал легкие. Потом папа стал изучать горло, а мама — слушать легкие.

— Легкие чистые, а горло красное! — сообщила мама.

— Горло красное, а легкие чистые! — подтвердил папа. Градусник показал тридцать семь и пять.

— Надо вызвать врача! — решила Буратино.

— Третьего? — изумилась бабуля. — Уже есть два своих!

— Мальчик не подопытный кролик, чтобы дети проверяли на нем свои знания! — горячилась Буратино.

— Мама, какие мы тебе дети! — обиделась ее дочь.

— Мы скоро будем дипломированными врачами! — попытался папа успокоить Буратино.

— Для матери ребенок всегда остается ребенком! — примиряюще сказала бабуля. — Даже если у самого этого ребенка уже дети или внуки, как у Буратино. Для меня она все равно девчонка.

— Мальчик должен лежать! — распорядилась мама.

— Непременно! — подтвердила бабуля.

— А будет он лежать… — засомневалась Буратино.

— Что ты хочешь этим сказать? — удивился папа.

— Я думаю, будет полезней, если мальчик оденется потеплее и поиграет в комнате, а то он будет все время вылезать из постели и прыгать по полу босиком в ночной рубашке. Так он еще больше простудится!

— Незачем ему прыгать! — строго сказал папа.

— Дети с температурой должны быть в кровати, — подвела итог мама.

На том и порешили, ведь папа и мама как будущие детские врачи знали свое дело лучше.

Мати остался в постели, выпил горячего молока с медом и поиграл с папой в кругосветное путешествие.

Потом мама принесла из киоска детский журнал и прочитала его Мати.

Потом пришла Буратино и принесла Мати апельсин.

Потом пришла бабуля и принесла Мати капли датского короля.

Потом пришел папа и сыграл с Мати партию в шашки.

И, наконец, домой вернулся дедушка и поиграл с Мати в детское лото.

И Мати решил, что болеть иногда очень приятно.

Ему стало грустно только когда все сели за стол, а ему пришлось есть в кровати. Так он и не посидел на праздничном обеде по случаю отъезда папы и мамы.

Каникулы в университете подошли к концу. Завтра утром студенты снова должны быть в Тарту. И вот мама с папой отправились на вокзал. Они постояли перед домом, глядя наверх, и помахали руками, но за метелью так и не разглядели своего маленького сына, который стоял в пижаме у окна и тихо лил слезы.

— Это еще что такое? — прозвучало за спиной Мати. — Босиком у окна! Марш в кровать! — Бабуля взбила подушку и разгладила простыни.

Мати послушно влез обратно в кровать и повернулся заплаканным лицом к стене.

— Ты бы поиграл во что-нибудь! — посоветовала бабуля.

— Очень нужно!

Бабуля растерянно посмотрела на правнука. Ей стало всерьез жаль мальчика.

— Знаешь что, — деловито сказала она, — я принесу тебе блокнот и цветные карандаши, а ты порисуй.

Бабуля принесла еще одну подушку, и теперь Мати сидел, удобно опираясь, с блокнотом на коленях и коробкой цветных карандашей в руках и думал, с чего начать.

Две страницы он изрисовал еще вчера. На одной росли удивительные грибы — клетчатые и в цветочек, а на другой — двуногая улитка беседовала со странной букашкой, у которой ног было видимо-невидимо. На самом-то деле Мати хотел нарисовать муравья, но папа сказал, что это обыкновенная сороконожка. Чистый лист ждал.

— А нарисую-ка я снежную бабу! — Мати вытащил белый карандаш и начертил большой круг. Но белый круг на белом был почти незаметен.

— Ничего, — решил мальчик и вывел еще один круг, чуть меньше, — это будет голова. Потом взял желтый карандаш и нарисовал здоровенный нос-морковку. Черным — глаза-угольки. А синим — ночной горшок-шляпу.

Мати разглядывал свою работу — вот тебе на, выходило, что нос-морковка, глаза-угольки и шляпа-горшок висят в воздухе, потому что самой снежной бабы вообще не было видно.

— Пустяки, — подумал Мати и обвел туловище и голову снежной бабы красным карандашом. Появились очертания снежной бабы, и тогда мальчик закрасил ее целиком в красный цвет.

Он глядел и удивлялся: такой снежной бабы ни у кого не было. Это была особая снежная баба.

И тут Мати вспомнил собаку из снега, которую Майли обозвала верблюдом, и ему захотелось нарисовать настоящего верблюда. Но как он выглядит? Ага — у верблюда должен быть горб! Один? Или два? Синим карандашом Мати провел волнистую линию.

— А чем мы займемся сегодня? — раздался вдруг совсем рядом знакомый хрипловатый голос.

Наконец-то! Мати уже боялся, что Засыпайка больше не придет, что он совсем забыл о своем друге.

— Ничего подобного! — воскликнул Засыпайка, который, как известно, иногда умел читать мысли. — Просто тебе и без меня было интересно.

Засыпайка примостился на углу стола и стал рассматривать рисунки. Очень оригинальная мысль! — похвалил он. — Красная снежная баба на берегу летнего моря.

— Это вовсе не море! — засмеялся Мати. — Это верблюд! — И он живо пририсовал к одному краю волны голову и передние ноги.

Получился довольно своеобразный волнистый верблюд.

— А почему у него четыре горба? — спросил Засыпайка. — Верблюды бывают двугорбые или одногорбые.

— А это очень верблюжий верблюд, — пояснил Мати. — Самый верблюжий верблюд в мире!

— А отчего он синий? Обычно верблюды желтоватые.

— У меня желтый карандаш сломался.

— Ну-ка, ну-ка, кажется, у меня должен быть карандашик, если я не ошибаюсь, — сказал Засыпайка и вытащил из кармана новенький, остро заточенный желтый карандаш.

Мати начал перекрашивать синего верблюда в желтый цвет. Но не тут-то было! Под его карандашом синий верблюд сделался совершенно зеленым.

— Кажется, самый верблюжий верблюд в мире еще и самый необычный верблюд в мире! — сказал Засыпайка.

— Само собой разумеется, — подтвердил Зеленый верблюд, сошел с листа и кивнул умной головой. — Перед вами единственное в своем роде животное, — гордо сказал он. — О, несравненные сыны Севера, не желаете ли прокатиться на моей спине?

— Не знаю, — заколебался Мати, — я болею, а на улице снег и вьюга…

— О, не стоит придавать значения таким мелочам! — произнес верблюд. — Соблаговолите принять к сведению, что простуда лучше всего излечивается на спине верблюда. Вперед, блистательные сыны Севера, я спасу вас из снежного заточения!

И вдруг они втроем — Засыпайка, Мати и Тупс — очутились на спине Зеленого верблюда. А так как это был самый верблюжий верблюд в мире, то между его четырьмя горбами нашлось удобное местечко каждому, словом, как в кресле!

Они двигались по бескрайней пустыне.

Повсюду был песок. Горячий песок. Один песок. И безоблачное, пронзительно-голубое небо. И немилосердно пекло солнце. А Зеленый верблюд все шагал. Шагал и покачивался.

— Засыпайка, боюсь, мне станет плохо, — пожаловался Мати.

— Это морская болезнь.

— Какая морская болезнь? Тут же нет никакого моря, ни капельки моря.

— О, не стоит придавать значения таким мелочам! — произнес Зеленый верблюд. — Соблаговолите принять к сведению, благородные сыны Севера, что я корабль пустыни, ибо иду по пустыне столь же уверенно, как корабль по морю. Так что, путешествуя на моей спине, не мудрено захворать морской болезнью.

От этого разъяснения Мати легче не стало.

— Хочу слезть! — сказал он.

— Как угодно блистательным сынам Севера! — и Зеленый верблюд опустился на колени, чтобы путешественникам было легче сойти.

Так Засыпайка, Мати и Тупс стали пешеходами. Все шли как ни в чем не бывало, только Мати ступал, как-то смешно подпрыгивая.

— Мати, что это с тобой? Скачешь, как заяц! — засмеялся Засыпайка.

— Песок такой жгучий! — охал Мати, прыгая с ноги на ногу. Кто бы мог подумать, что по югу нельзя путешествовать без туфель!

Свою курточку от пижамы он обернул вокруг головы, пижамные брюки закатал до колен, а вот на ноги надеть было нечего. Тапочки-то остались дома, под кроватью.

— А, чепуха! — успокоил Засыпайка измученного товарища. — Сейчас раздобудем тебе сандалии. - Он приставил друг к другу концы указательных пальцев и прошептал:

Не тут-то было.

Засыпайка попробовал еще раз:

И снова ничего!

— Ну и дела, — испугался Засыпайка, — от этой болтанки на верблюде у меня в голове все слова переболтались. Ни словечка не помню!

— О, не стоит придавать значения таким мелочам! — сказал Зеленый верблюд. — Соблаговолите принять к сведению, восхитительные сыны Севера, что всего в получасе езды находится небольшой уютный оазис, где под могучими грибными деревьями работает знаменитый сапожник. Не соблаговолят ли юные господа продолжить путешествие на моей спине?

Тупс не заставил себя упрашивать: ему до смерти нравилось кататься на верблюжьей спине. И Засыпайка вновь примостился в ложбинке между третьим и четвертым горбом. Только Мати медлил: никак не мог решить, какую из двух зол выбрать — заболеть морской болезнью, качаясь на верблюде, или обжечь подошвы горячим песком.

Мати грустно смотрел вдаль, не веря, что Оазис Грибных Деревьев вообще когда-нибудь появится, и в эту минуту он заметил быстро приближающийся темный автомобиль.

— Смотрите, машина! — воскликнул мальчик.

Машина приближалась. И постепенно стало ясно, что это совсем не машина, а какое-то существо, семенящее неисчислимым множеством ног. Длинное, словно поезд. Конца его все еще не было видно, он появился гораздо позже.

— Мое почтение, многоуважаемая госпожа Сороконожка! — церемонно произнес Зеленый верблюд.

Многоуважаемая госпожа остановилась. Происходило это постепенно: передние ноги уже не двигались, а остальные еще семенили. Поэтому задняя часть Сороконожки задралась вверх, и многоуважаемая перекувыркнулась в воздухе. Только приземлившись на все свои ноги, она остановилась окончательно.

— Приветствую тебя, самый верблюжий из всех верблюдов! — сказала она.

— Позвольте спросить, куда путь держите?

— Позволю, раз уж спросил! — проворчала госпожа Сороконожка. — Домой спешу.

— Позвольте спросить, откуда путь держите? — спросил Зеленый верблюд.

— Да ничего я не держу, — рассердилась госпожа Сороконожка. — От сапожника иду. Поставил мне новые набойки на шестнадцатую и семнадцатую пару башмаков.

Только теперь пассажиры Зеленого верблюда заметили, что на каждой ноге Сороконожки красуются разные башмаки.

На ней был целый обувной магазин! Туфли и сандалии, тапочки и элегантные сапожки, дамские туфельки на тоненьком каблучке и кавалерийские сапоги со шпорами. За один раз всеми не налюбуешься!

— А для меня там найдутся сандалии? — немедленно поинтересовался Мати.

— И не надейся! — фыркнула госпожа Сороконожка. — Это мой сапожник. Тебе там ничего не перепадет!

У Мати навернулись слезы. За что же такое недружелюбие?

— Соблаговолите принять к сведению, удивительный сын Севера, — проговорил Зеленый верблюд, — что госпожа Сороконожка страдает отсутствием столь необходимой мелочи, как вежливое обращение. Может, она его где-нибудь обронила или затоптала собственными ногами. Не расстраивайтесь из-за нее!

Мати представил, как госпожа Сороконожка наступает на вежливое обращение — всеми сорока ногами сразу — этак от вежливости и вправду немного осталось бы. Настроение у него улучшилось, и он заулыбался.

— Мое поведение никого не касается! — рассвирепела госпожа Сороконожка. — Это мое личное дело. Или я веду себя, или не веду вовсе. Вот так!

И госпожа Сороконожка двинулась дальше. Отправление тоже происходило постепенно. Передние ноги уже засеменили, а остальные еще стояли. Поэтому госпожа Сороконожка посередине вытянулась и стала тонкой-тонкой, как растянутая жевательная резинка. Но в тот момент, когда уже казалось, что она вот-вот порвется, задние ноги тоже пришли в движение, и госпожа Сороконожка рванула с места, как гоночный автомобиль, и вскоре скрылась в песчаном вихре.

Наши путешественники быстро добрались до Оазиса Грибных Деревьев. Здесь росли роскошные грибы в клеточку и грибы в цветочек, огромные, как зонты. Мати они показались очень знакомыми — не такие ли он нарисовал в своей тетради?

Под огромной шляпой гриба стоял лимонадный киоск мамаши Улитки. На прилавке поблескивали стаканы, и в каждом — свой напиток: черные стаканы — с черничным лимонадом и зеленые — с лимонадом из зеленого горошка, красные со свекольным и желтые — с морковным лимонадом, и много-много всяких других.

Мамаша Улитка приветствовала путешественников, как долгожданных гостей:

— Заходите, отдохните! И отведайте моего лимонада!

— Очень симпатичная тетенька, верно? — шепнул Мати Засыпайке.

— Смотри, что у нее на голове! — толкнул Засыпайка друга.

— Туфли! — оторопел Мати. — А почему на голове?

— Ах, это, знаете ли, моя маленькая слабость! — ответила мамаша Улитка, очаровательно улыбнувшись, и грациозным движением поправила лаковые туфельки, покачивавшиеся на концах ее рожек. — Очень люблю красивую обувь. Но, к сожалению, мои ножки не видны из-под прилавка. А какой прок от самых красивых туфель, если их никто не видит?

Кокетливая мамаша Улитка носит туфли, как украшение, на голове, а он, Мати, должен плестись по обжигающему песку босиком, ему это показалось несправедливым.

— Не отчаивайтесь, восхитительный сын Севера! — проговорил Зеленый верблюд. — И десяти минут не пройдет, как мы будем у сапожника Оазиса Грибных Деревьев. А сейчас пожалуйте освежиться!

В киоске мамаши Улитки каждый нашел напиток по душе. Мати пил клубничный лимонад, Засыпайка утолил жажду лимонадом из соленых огурцов, а Зеленый верблюд не мог оторваться от кактусового.

Только они собрались продолжить путешествие, Мати воскликнул:

— Тупс пропал!

Щенок как в воду канул. Засыпайка озабоченно изучал пустыню.

— След простыл! И даже если бы мы обнаружили следы Тупса, — все равно нужен сам Тупс, чтобы отыскать его по его следам!

— Удручающе безвыходное положение! — покачал головой Зеленый верблюд.

— А что если попробовать заклинание? — робко предложил Мати.

Засыпайка начал:

И горестно умолк: в голове у него до сих пор была каша.

— Ого, кто это возится в моем киоске? — вдруг удивилась мамаша Улитка.

Окошко на верхнем этаже ее домика распахнулось, и показалась хитрая мордочка Тупса.

— Ваше здоровье! Лучший напиток в мире — сосисочный лимонад! — сообщил Тупс, с удовольствием прихлебывая розовый напиток.

Наконец пассажиры простились с любезной владелицей киоска, которая кивала им так усердно, что лаковые туфельки чуть не упали с ее рожек.

Зеленый верблюд бодро вышагивал по Оазису Грибных Деревьев. В тени грибов Мати вполне спокойно переносил качку корабля пустыни.

Через некоторое время они были у цели. И что же: сапожником Оазиса Грибных Деревьев оказалась Красная снежная баба с рисунка Мати!

Она расположилась под грибом и забивала гвозди в подошву сапога. Частые удары молотка напоминали барабанную дробь. А сама Красная снежная баба бормотала:

— Привет! — крикнул Мати.

— Здравствуй, Мати! Рада тебя видеть! — ответила Красная снежная баба.

— Я и не знал, что ты стала сапожником.

— Да я и думать об этом не думала, когда уходила из твоего блокнота. Должна тебе сознаться, что в этой веселой работе я нашла свое истинное призвание.

— А что такое призвание? — спросил Мати.

— Призвание? — задумчиво повторила снежная баба. — Это когда внутренний голос говорит тебе, каким делом заняться, чтобы стать счастливым. Призвание певца — петь, призвание рыбака — ловить рыбу, призвание учителя — учить, а мое призвание — делать обувь. Понял?

— Понял.

— У меня у самой ног нет, — продолжала снежная баба, — зато когда я вижу, как моя обувь разгуливает по оазису, мне кажется, что и я легко ступаю в изящных сапожках.

Мати слушал вполуха, ему в глаза бросились всевозможные туфли, свисавшие с грибной шляпки. Они легонько покачивались на ветру, и гриб выглядел, как маленькая карусель.

— Вся эта обувь — моих рук дело, — сказала Красная снежная баба. — И лучшей рекламы не придумать мастеру-сапожнику. Но никто не приходит ко мне заказывать туфли.

— Приходила же госпожа Сороконожка! — Мати попытался утешить снежную бабу.

— Госпожа Сороконожка! — вздохнула та. — Госпожа Сороконожка такая жадная, что только отдает чинить старые башмаки. Дома у нее в шкафу пар триста новых, но ими она любуется через замочную скважину. Жадюга и завистница: всех заказчиков распугала. Теперь никто не приходит ко мне за новыми туфлями!

Красная снежная баба отложила молоток и рукавом смахнула со щеки слезу.

— Я пришел! — быстро проговорил Мати. — И хочу получить туфли!

— Правда? — воскликнула снежная баба. — Какое счастье — я смогу помочь человеку, который нарисовал меня! Пожалуйста, выбирай!

С этими словами она нажала на кнопку и шляпка гриба со всеми башмаками закружилась, как карусель. У Мати зарябило в глазах.

— Если несравненный сын Севера позволит, я бы со своей стороны внес скромное предложение, — заговорил Зеленый верблюд.

— В мастерской сапожника Оазиса Грибных Деревьев есть только одна пара обуви, достойная ноги моего господина.

Гриб-карусель остановился, и Зеленый верблюд снял с него пару чудо-тапочек.

— Они как будто на тебя сшиты, мой милый рисовальщик! — одобрила выбор Красная снежная баба.

Тапочки были великолепны! Из золотого шелка, шитые жемчугом, с носами, по-восточному слегка загнутыми вверх.

Мати осторожно примерил тапочки: а вдруг малы? Но они сидели как влитые!

— Какие удобные! — похвалил их Мати.

— Какие благородные! — похвалил их Зеленый верблюд.

— Как хорошо пахнут! — похвалил их Тупс.

Мати задумчиво следил, как Тупс обнюхивал и лизал обновку.

— Послушай, Красная снежная баба, — нет ли у тебя чего-нибудь подходящего для Тупса? — спросил Мати.

— А как же! — просияла снежная баба.

— Две пары как раз для него: для передних лап на высоких каблуках, чтобы быть повыше, а для задних — сапоги со шпорами. Ведь это же ненормально: собака, у которой столько острых зубов, сзади совершенно беззащитна!

Когда Тупс важно прошелся в своей обновке, Зеленый верблюд заметно погрустнел. Но Красная снежная баба тут же предложила ему подходящие плетеные сандалии. После этого Засыпайке волей-неволей пришлось надеть туфли с помпонами.

— Скажи, почтенный мастер, как отблагодарить тебя за столь восхитительную работу? — учтиво спросил Зеленый верблюд.

— У меня только одно желание: шить обувь и видеть, что ее носят.

— Я знаю, что мы сделаем! — с жаром заявил Мати. — Ты поедешь с нами и будешь жить у меня. Каждый день я буду рисовать птиц, зверей и людей, и у тебя не будет отбоя от заказов. Согласна?

Красная снежная баба почувствовала, как от счастья у нее потеплело на сердце, и она потихоньку начала таять. Но этого нельзя было допустить! Поэтому она кратко ответила:

— Согласна! Но как я поеду? Я же не умещусь на спине Зеленого верблюда!

— А, чепуха! — решил Засыпайка. — Возьмем тебя на прицеп и дело с концом.

— Смотрите! — воскликнул вдруг Мати.

— Что это там?

На горизонте поднялся песчаный вихрь и стал приближаться с огромной скоростью.

— Госпожа Сороконожка! — испугалась Красная снежная баба. — Она разъярилась и может нас всех затоптать.

— Мати! Быстро рисуй тележку на четырех колесах с веревкой спереди! — потребовал Засыпайка.

Мати принялся пальцем чертить вокруг снежной бабы квадратный кузов. И как только рисунок был закончен, Красная снежная баба оказалась в настоящей повозке.

На горизонте все крутился песчаный вихрь: госпожа Сороконожка — жадюга и завистница! — фыркала и пыжилась, пыжилась и фыркала, но беглецов так и не догнала.

Была ранняя весна. Воскресным утром Засыпайка навестил своего друга и сразу увидел, что в семье царит необыкновенное оживление.

Бабуля не готовила воскресный обед, а сидела перед зеркалом, снимала бигуди и укладывала волосы.

Папа и мама были дома. На столе алела целая охапка гвоздик. Мама привязывала к каждому цветку маленькую поздравительную открыточку. Она была в голубом платье, а на папе пока еще были джинсы: он отпаривал брюки.

Мати в белых гольфах и нарядном костюмчике стоял рядом и смотрел, как горячий утюг с шипением впивается в мокрую тряпку.

— Папа, а зачем отпаривают брюки?

— Чтобы складки стали прямыми и острыми.

— А зачем складкам быть прямыми и острыми?

— Чтобы ходить было легче: острая складка режет воздух, как нож. Понятно?

Лицо у папы сверхсерьезное — верный признак того, что он шутит.

— Ага, понимаю, — сказал Мати. — После отпаривания брюки делаются обтекаемыми, да?

Засыпайка не находил себе места. Он уже давно топтался рядом с Мати, но все никак не мог улучить подходящий момент, чтобы дать о себе знать.

— Мати, пойди вымой руки! — сказала мама.

— Я их сегодня уже мыл.

— Это было утром. И давай побыстрей! Мы скоро выходим.

В ванной комнате, оставшись с другом наедине, Засыпайка наконец повернул шапку задом наперед.

— Здравствуй, Мати! — радостно воскликнул он.

— А, Засыпайка, привет, — ответил Мати таким равнодушным голосом, что сразу стало ясно: сегодня Мати не до него.

Засыпайка расстроился. В самом деле, обидно, когда друг не обращает на тебя внимания.

— Куда вы спешите? — Засыпайка все-таки попробовал завести разговор.

— В кукольный театр, — ответил Мати, — у Буратино сегодня юбилей: пятидесятилетие и двадцать пять лет в театре.

Юбилей Буратино! Засыпайкину обиду как рукой сняло.

— А сама она где?

— Еще утром убежала в театр — ужасно волновалась и сказала, что успокоится только рядом со своими куклами.

Отворилась входная дверь, и в прихожую вплыл огромный букет роз.

Засыпайка оторопел: неужели, кроме него, еще кто-то может заставить вещи летать? Но тут он заметил, что у букета есть ноги, и ноги это дедушкины.

— Такси у дверей! Вся команда, бегом марш! — прогремел дед.

— Зачем столько роз? — шепотом спросил Засыпайка.

— Дедушка пошлет их на сцену, Буратино. Он уже двадцать пять лет так делает. Потому что Буратино — его жена, ты же знаешь.

— Куда это ты с собакой? — мама остановила Мати, который появился на лестнице с Тупсом на руках.

— Собака — тоже человек! — ответил он и умоляюще заглянул маме в глаза.

— Пойми — собак не берут в театр!

— Ты же меня берешь. А я, значит, должен оставить своего ребенка дома одного?

— А что будет, если Тупс узнает голос Буратино, — вмешался папа. — Он тут же залает от радости, и никто уже не поймет, где Злой волк: на сцене или в зале.

— Тупс — не Злой волк! — возразил Мати подозрительно задрожавшим голосом. — Он не станет лаять.

На самом-то деле Мати прекрасно понимал, что папа прав.

— Ладно, — сказала бабуля. Как она могла допустить, чтобы ее дорогой правнук огорчался в день великого юбилея. — Сдашь Тупса на хранение в гардероб. Вахтерша любит собак.

Они удобно разместились в такси. Дедушка впереди — там розам было просторней. Бабуля, папа и мама сели сзади. Мати влез к папе на колени. Тупс блаженствовал на руках у Мати. А невидимый Засыпайка предпочел ехать на крыше.

— Куда поедем? — спросил шофер у Мати.

— В кукольный театр, — важно ответил тот.

— В кукольный театр? — переспросил шофер. — Там, кажется, чей-то юбилей сегодня.

— Это у моей бабушки! — сказал Мати, гордясь, что даже посторонний человек знает о юбилее Буратино.

— Сегодня утром по радио говорили, — пояснил шофер.

Дальше ехали молча.

В театре вахтерша согласилась взять Тупса на время спектакля. Тупс оказался на удивление сговорчивым: видимо, нашел общий язык с добросердечной тетушкой.

— Можно, я сбегаю за кулисы? — спросил Мати.

— Ладно, сбегай, — вздохнула бабуля. — Только смотри, не проказничай там! И кукол не трогай!

За кулисами царило обычное волнение перед спектаклем.

— И ты, Злой волк, не забывай, — говорил молодой режиссер добродушному седому дяде, который щелкал пастью кукольного волка, — помни, что ты в лесу — сама любезность: тебе же надо войти в доверие к Красной Шапочке!

Буратино со своей Красной Шапочкой стояла перед зеркалом и репетировала с куклой поворот головы, от которого косички Красной Шапочки должны были разлетаться в разные стороны.

— Бабушка, я держу за тебя кулаки! — шепнул Мати и крепко-крепко обнял ее.

— Держи, брат, держи! — похвалил его Злой волк. — Сегодня у твоей бабушки важный день!

Внезапно откуда-то донеслось:

— Здравствуйте! Начинаем пятьдесят четвертое представление «Красной Шапочки», юбилейный спектакль дорогой нашей Буратино. Прошу всех занять свои места.

Все засуетились. Каждый брал свою куклу и спешил на сцену.

Мати и невидимый Засыпайка поторопились в зал. Только они уселись между бабулей и папой, как погас свет, заиграла музыка, и занавес открылся.

Мама Красной Шапочки чисто подмела двор, насыпала курам корм и налила кошке молока. А Засыпайка уже успел позабыть, что на сцене не живые куры и не живая кошка, что все они — птицы, животные и мама Красной Шапочки — только куклы.

Вприпрыжку вбежала Красная Шапочка и запела:

Знакомый голос! Конечно, по сцене, подскакивая, двигалась кукла, а пела за нее Буратино. Нет, Засыпайка непременно должен увидеть это своими глазами! Сказано — сделано. И невидимый Засыпайка прошмыгнул на сцену.

Детям в зале казалось, что куклы двигаются и говорят сами. Но Засыпайка, сидя за кулисами, убедился, какая это сложная штука — кукольный театр.

Ширма в рост человека скрывала актеров от публики. Они играли, высоко подняв руку с куклой, чтобы она могла свободно двигаться вдоль ширмы и была хорошо видна из зала.

Тем временем мама Красной Шапочки скрылась в доме: актриса села отдохнуть в глубине сцены с куклой на коленях.

А Буратино скакала с Красной Шапочкой над головой и пела:

И тут Засыпайке стало очень жаль бабушку: Буратино сновала с одного края сцены на другой, управляла куклой, скакала сама, и по ее лицу уже ручейками бежал пот.

— Что это за юбилей, если юбиляру приходится так тяжко трудиться! — подумал Засыпайка. — Ей бы в такой день смотреть да отдыхать.

Но как это сделать?

— Ну-ка, ну-ка! — осенило вдруг Засыпайку. — Ведь сегодня пятьдесят четвертое представление «Красной Шапочки»! И если песню повторить всего три раза, она уже запомнится. Ну, а пьеса, которую сыграли целых пятьдесят три раза, наверняка вбилась даже в кукольные деревянные головы. Сейчас мы это проверим.

Он соединил концы указательных пальцев и прошептал:

И произошло чудо! Бабушка как раз прислонила Красную Шапочку к стволу дерева и опустила руку, чтобы немного передохнуть, и в этот момент кукла повернула голову и с улыбкой посмотрела на Буратино. Потом подняла ногу и шагнула. Подняла другую и сделала еще шаг. И тут, поняв, что может двигаться вполне самостоятельно, Красная Шапочка пустилась в пляс.

Она танцевала все стремительнее и веселее. Буратино не верила собственным глазам: Красная Шапочка кружилась сама!

Зрители пока ничего не замечали, потому что кукла двигалась плавно и непринужденно. К тому же откуда им было знать, что танец затянулся.

А на сцене творилось нечто странное. По пьесе мама Красной Шапочки должна была провожать дочку к больной бабушке. Она и появилась с пирогом в корзинке и соком. Но Красная Шапочка не обратила на нее ни малейшего внимания и знай себе кружилась дальше.

Только теперь актеры поняли, что кукла движется сама по себе. А Буратино, онемев от изумления, неподвижно стоит в углу сцены с разинутым ртом и широко раскрытыми глазами. Ничего подобного в их театре не случалось! Музыка кончилась, а Красная Шапочка все плясала и плясала. Уже в третий раз мама звала свою расшалившуюся дочку:

— Красная Шапочка, Красная Шапочка, ты должна пойти к больной бабушке и отнести ей сок и черничный пирог.

Наконец, Красная, Шапочка остановилась, взяла у мамы из рук корзиночку и сказала:

— Да, мамочка, уже иду!

— Будь осторожна в лесу! — наставляла ее мама. — Там живет Злой волк. Смотри, не сворачивай с дороги!

— Не волнуйся, мамочка! — сказала Красная Шапочка и ускакала.

Декорация сменилась: теперь Красная Шапочка шла по густому ельнику. Из-за дерева вышел Злой волк и медовым голосом проговорил:

— Здравствуй, Красненькая Шапочка, куда ты идешь? И тут действие приняло неожиданный оборот. Красная Шапочка открыла рот и заявила:

— НЕ ХОЧУ!

— Чего не хочешь? — поразился Злой волк.

— Не хочу, чтобы ты глотал бабушку! Не хочу, чтобы ты глотал меня!

— Я и не проглочу! — неуверенно протянул Злой волк. — Я… Добрый волк и никого не обижаю.

— Ты только так говоришь, — сказала Красная Шапочка, — а потом все равно глотаешь. Ты уже пятьдесят три раза так делал! И мне это не нравится! Сегодня у моей любимой тети Буратино юбилейный спектакль, и я не дам себя съесть!

Сказав это, Красная Шапочка спрыгнула со сцены и кинулась в другой конец зала.

— Стой, куда ты! — звал ее Злой волк. — Стой! Я же должен тебя съесть!

Добродушный актер, игравший Злого волка, тоже спрыгнул в зал. И погнался за Красной Шапочкой.

Дети визжали от восторга: они думали, что в этом спектакле все так и должно быть. К тому же они не обратили внимания на то, что кукла Красная Шапочка бегает и говорит сама, а Злого волка тащит и говорит за него актер.

— Грандиозно! — прошептал папа. — Как они это делают?

— Не знаю, — сказал Мати, давно помнивший спектакль наизусть. — Сегодня они играют совсем по-другому.

— Помогите! Помогите! — закричала Красная Шапочка и юркнула под стул Мати.

Толстый актер пыхтел и кряхтел — не так-то легко протискиваться между рядами.

А тут еще появилось новое действующее лицо: Тупс сбежал от вахтерши и теперь, злобно рыча, наскакивал на Волка.

В зале поднялся гвалт. Ребята постарше смеялись и хлопали в ладоши, малыши плакали, и все перекрывал пронзительный визг Тупса.

— Красная Шапочка, где ты? Красная Шапочка, иди сюда! — звала Буратино, которая снова обрела дар речи. Мати тоже решил вмешаться в действие. И когда Тупс ухватил Злого волка за штанину и, рыча, повис на его ноге, Мати осторожно вытащил Красную Шапочку из-под скамейки и отнес ее на сцену.

— Помогите! Волк! — завопил актер от испуга, пытаясь стряхнуть Тупса.

Борьба была упорной.

Щенка распирало от гордости — его назвали волком. Вдруг что-то затрещало, — трррах! — и Тупс отлетел к дедушкиным ногам, а актер со своей куклой-волком помчался за Красной Шапочкой.

Но Мати уже протягивал ее бабушке. Маленькая кукла обеими руками обняла Буратино за шею, занавес закрылся, и в зале зажегся свет.

Зрители отбили ладоши: это был самый замечательный спектакль в их жизни!

Мати снова занял свое место между папой и прабабушкой и хлопал вместе со всеми. Он был уверен, что тут не обошлось без Засыпайки. Но поразмыслить над этим не успел, потому что занавес снова открылся.

На сцену вышли все актеры театра с цветами и подарками. А посреди сцены Буратино с огромным букетом роз, возбужденная и нарядная, принимала поздравления. На юбилей приехали актеры из Москвы, Риги и даже из Финляндии.

И тут появился Тупс! Он гордо нес треугольный клок материи и сложил его к ногам Буратино, как отвоеванное у неприятеля боевое знамя.

А Засыпайка все смотрел и смотрел.

И чем дольше он смотрел, тем яснее слышал музыку. Он вдруг почувствовал, что не в силах больше оставаться невидимым.

— А, чепуха! Будь что будет! — и он повернул волшебную шапку задом наперед. Перед Буратино появился неизвестный персонаж с ее любимой куклой Буратино в руках.

— Ой, какая чудесная кукла! — воскликнула бабушка. — Смотрите, подушечка!

— Я сложил для тебя песню, — сказал Засыпайка:

И они в самом деле пришли — все куклы, которых водила Буратино за двадцать пять лет работы в театре. Они закружились в хороводе вокруг именинницы, а потом подняли ее вместе со стулом в воздух.

— Голубчики вы мои! — воскликнула Буратино и всплеснула руками. — До чего вы мне дороги!

Публика хлопала в ладоши, бабуля смахивала слезы умиления. А Засыпайка, Мати и Тупс поняли, что без них юбилей Буратино не был бы и вполовину таким радостным.

— А чем мы сегодня займемся? — спросил Засыпайка, когда мягким весенним вечером снова появился у Мати.

— Не знаю, — вздохнул Мати. У него в голове не было ни одной интересной мысли. Хоть с огнем ищи — ни единого увлекательного плана.

И это его огорчало. Ведь стоило только захотеть — и любое его желание исполнилось бы. А он, бедняжка, и пожелать-то уже ничего не в силах, потому что разучился мечтать.

В самом деле, чем бы заняться?

— Можно, я скажу? — донесся из-под кровати тоненький, смешной голосок, и оттуда вылез Тупс.

— Конечно! — подбодрил его Мати. — Говори!

Тупс раскрыл пасть, но снова захлопнул и, наклонив голову, застенчиво посмотрел в сторону.

— Как ты думаешь, Тупс, — сказал Засыпайка, — не устроить ли нам небольшое трипство?

— Не зна-аю, — с сомнением протянул щенок.

— Или какое-нибудь трапство похитрее? — предложил Засыпайка.

— Не зна-аю, — Тупс сел и стал задней ногой чесать за ухом.

— Ну, что же, — продолжал Засыпайка, — не остается ничего другого, как устроить изрядное трипс-трапс-трульство.

— Вот-вот! — прогавкал Тупс, поднялся и стал гоняться за собственным хвостом. — Вот-вот! Вот-вот!

— Прекрасно! — воскликнул Мати. — А что же это такое, то, чем мы займемся?

Тупс перевел свои блестящие глазки-пуговицы с хозяина на Засыпайку, потом поднял уши торчком и заискивающе завилял хвостом.

— Да говори же! — потребовал Мати.

— Можно мы устроим мой день рождения? — пропищал щенок.

— Понарошке или по-настоящему?

— По-настоящему. Но можно и понарошке, — ответил Тупс. — Главное, чтобы у меня был день рождения, как у Буратино, и я получил бы подарки.

— Урр-раа! У Тупса день рождения! — закричал Мати.

— Поздравляю! — торжественно произнес Засыпайка и пожал щенку правую переднюю лапу. — Желаю большого счастья.

— Спасибо, — ответил щенок, как и подобает в таких случаях, и пустился обнюхивать углы комнаты.

— Тупс, ты что ищешь? — поинтересовался Мати.

— Подарки, — донесся из-за шкафа голос Тупса.

— Подарки ты выберешь себе сам, — объявил Засыпайка. — Мы втроем пойдем в город, и ты покажешь нам, что тебе хочется.

— Здор-рово! Здор-рово! — прогавкал Тупс. — Это мне нр-равится! — От радости он снова погнался за своим хвостом и завертелся волчком, пока голова у него не пошла кругом, а лапы не разъехались, так что он плюхнулся на пол.

Мати, Засыпайка и Тупс шли по улице — Тупс впереди, возбужденный, как когда-то именинница, а Мати и Засыпайка следовали за ним, сгорая от любопытства: какой же подарок выберет Тупс?

Мати, например, выбрал бы велосипед, большую трубу, барабан и что-нибудь еще, чем можно, как говорит папа, устроить дьявольский тарарам.

А Тупс? Он все-таки собака. Что может захотеть на день рождения собака?

Яростное рычание и жалобный ответный писк Тупса прервали размышления Мати. Они как раз проходили мимо сада Майлиного дедушки, где жила большая черная овчарка Демон. Этот пес ненавидел весельчака Тупса.

Демон бесновался от зависти! Он ненавидел Тупса за то, что щенок ходил с Мати повсюду. Сам Демон с утра до вечера и с вечера до утра должен был сторожить хозяйский дом и дальше собственного забора не выходил ни разу. Он видел, как во время особенно сильной толкотни на улице Мати прятал своего любимца в сумку или даже за пазуху, и это окончательно выводило псину из себя! Демона никто никогда не брал на руки, — вот что постоянно отравляло ему жизнь.

К тому же во время одной из прогулок Тупс в своем щенячьем простодушии сунулся носом в проволочную сетку, чтобы свести знакомство с большой собакой. Но овчарка была настолько оскорблена подобным неуважением, что в бешенстве бросилась на Тупса, и только частая сетка спасла щенку жизнь.

С той поры Тупс всякий раз трясся, когда они приближались к этому страшному месту. И всякий раз Демон с яростью бросался на них, хотя прекрасно знал, что ограда ему помешает.

Так и сегодня: Демон за оградой исходил злостью, лаял до хрипоты, и сердце Тупса еще долго колотилось, как у испуганного птенца, а кисточка хвоста безвольно опустилась и мела пыль. Засыпайка и Мати свернули за угол, ужасающий Демон остался далеко позади, и хвост Тупса снова свернулся в озорную баранку.

Но в тот момент, когда Тупс снова задумался о подарках, на него налетел огромный сенбернар и одним ударом лапы повалил на спину.

— Султан, что ты делаешь! — закричал на него Мати. — Нельзя! Сегодня у Тупса день рождения.

Вместо того, чтобы устыдиться, Султан лизнул Мати в щеку и вновь сбил с ног приподнявшегося было щенка. Он делал это не со зла. Просто большому псу нравилось возиться с маленьким, и он вертел своего приятеля лапой и носом, как игрушку.

Тупс отчаянно скулил. Конечно, лестна, что такая большая собака проявляет к тебе симпатию, играет с тобой. Но игра эта нагоняла страху, потому что Тупс все-таки был создан собакой, а не мячом, чтобы вертеться в лапах разыгравшегося Султана.

И вдруг Тупс понял, что пожелать на день рождения!

— Можно мне пожелать, — пропищал Тупс дрожащим голосом именно в тот момент, когда Султан здорово встряхнул его, — чтобы я стал огромной и сильной собакой, а все остальные, все овчарки и сенбернары, все боксеры, и терьеры, и пудели пусть станут совсем маленькими! Такими крошечными, хоть ветром уноси!

— Твое желание для меня закон! — отвесил Засыпайка глубокий поклон. Он легонько погладил Тупса по голове и прошептал:

И щенок стал расти на глазах!

— Мати, залезай! — крикнул Засыпайка, ловко карабкаясь Тупсу на шею. — Живей!

Тупс склонил левое висячее ухо, и мальчик уцепился за него. Потом бывший щенок поднял уши торчком и закинул хозяина себе на спину. Собака была уже размером со слона. Сидя у нее на загривке, друзья без труда могли заглянуть в окно второго этажа.

Важно и самоуверенно Тупс двигался по улице. Сердце его ликовало: теперь он большой и сильный, и можно никого не бояться! Пусть другие уступают ему дорогу!

Но где же эти другие? Их нигде не было видно — ни злого Демона, ни веселого Султана, вообще никого!

Тупс с двумя наездниками добрался до каштановой аллеи, где окрестные собаки по вечерам прогуливали своих хозяев. Свежий воздух, как известно, источник здоровья, а кто же еще позаботится о здоровье хозяина, как не преданная и благоразумная собака?

Но и под каштанами не было ни одной собаки. Ими и не пахло. Куда же они подевались?

Вдруг сильный порыв ветра сорвал с каштановых свечек розовые лепестки и понес их по бульвару.

Но что это? В бело-розовом вихре летели какие-то четвероногие букашки — черные, коричневые, белые, гладкие и лохматые. Они жалобно пищали и повизгивали.

И Тупс понял: в облаке каштановых цветов реяли крохотные овчарки, сенбернары, боксеры, пудели, терьеры и просто дворняги!

Это был прямо-таки собачий дождь!

Тупс едва опомнился от изумления, как одна из этих «летающих собачек» опустилась на его гигантское бедро и пребольно укусила. Оказалось — это Демон величиной с комара. Щенок раздраженно ударил хвостом, и надоедливый приставала, описав широкую дугу, влетел в окно третьего этажа и бултыхнулся в стоявший на обеденном столе стакан с кефиром.

— В кефире комар! — сказал человек. По чистой случайности это был Майлин дедушка, хозяин Демона, который раз в неделю навещал свою сварливую сестру.

Ложкой он выудил неведомую букашку, но так как он умел вести себя за столом, то не стряхнул ее на пол и не выбросил в окно, а осторожно положил на блюдце. Он был уверен, что сестра нарочно подкинула комара в его стакан.

— И нужно же тебе повсюду таскать за собой эту отвратительную псину! — ввернула сестра, которая терпеть не могла собак. — Это ты мне назло!

— Какая пси… — проговорил дедушка, но слово застряло у него в горле, потому что… комар пропал или, вернее, — не пропал, а превратился в собаку! Прямо здесь, у всех на глазах! Еще полминуты — и посреди стола прерывисто дышал огромный черный Демон!

С этого вечера Демон зажил привольной жизнью. Его хозяин никак не мог надивиться, с какой находчивостью собака последовала за ним в квартиру сестры. Он еще много лет рассказывал об этом:

— Как трогательно! Какая преданность! Подумать только — фю-ить в окно и прямо в стакан с кефиром!

Дедушка был так потрясен верностью и сообразительностью своего пса, что уже никогда не оставлял его дома одного. И Демон стал самым приветливым и дружелюбным псом на всей улице.

Но как случилось, что крошечный комарик-Демон вдруг снова стал нормальной собакой?

Виноват в этом оказался Тупс. Он проголодался и захотел получить второй подарок ко дню рождения: большой красивый кусок колбасы.

Но как купить колбасу, если в дверь мясного магазина не пролезть! Конечно, это прекрасно — быть большим, гордо вышагивать по улице и заглядывать в окна второго этажа, но голод сильнее гордости!

— Можно мне еще раз пожелать? — спросил Тупс довольно усталым и слабым голосом.

— Ну, конечно же! — Засыпайка обрадовался новому поводу показать свою волшебную силу. — У тебя осталось еще два именинных желания.

— Прр-рекр-расно! — прогавкал Тупс так, что в домах зазвенели стекла. — Здор-рово! Тогда пусть я снова стану маленьким, и все будет, как раньше, и мы купим в магазине самую большую, самую красивую любительскую колбасу! Такую большую, чтоб ее и не сдвинуть!

Засыпайка похлопал Тупса по шее и произнес:

— Твое желание — для меня закон!

И вот они уже стояли рядом — Засыпайка, Мати и Тупс. А перед ними, поперек тротуара, лежала громадная колбаса! Она была такая огромная, что людям приходилось сходить на дорогу, чтобы обойти ее. Им, конечно, и в голову не могло прийти, что это колбаса. Они принимали ее за канализационную трубу новой конструкции.

Какой прекрасный подарок! А как она пахла! Как пятьдесят пять колбас и еще одна впридачу! Для Тупса это был лучший подарок в мире!

Но вот беда! От аппетитного колбасного запаха не у одного Тупса слюнки потекли. Все собаки с этой улицы учуяли аромат, и ноги сами понесли их к колбасе. Они приближались — принюхиваясь, подпрыгивая и гавкая, свесив на бок длинные языки и жадно сверкая глазами. Сейчас, сейчас они вонзят сотни острых зубов во вкуснейший подарок Тупса.

Бедняга даже зажмурился от отчаяния. Но Засыпайка не потерял хладнокровия. Он молниеносно сдернул с головы свою шапку, и вся собачья стая в мгновение ока заснула. Кто с поднятой передней или задней лапой, а у кого в воздухе остались все четыре. Растянувшись на любительской колбасе, погрузился в сон и Мати. Не спал один Тупс. В страхе за судьбу своего подарка он все еще стоял с закрытыми глазами, и потому чары Засыпайки на него не подействовали.

— Можномнеещепожелать? — выпалил Тупс.

— Пожалуйста, — ответил Засыпайка, — у тебя осталось еще одно желание.

— Можно сделать так, что мы взлетим вместе с колбасой? — пропищал несчастный именинник. Засыпайка почтительно поклонился.

— Твое желание для меня закон! — и деловито добавил:

— Живо полезай на колбасу! — Сам же тем временем пристроил спящего Мати перед собой и надел волшебную шапку задом наперед, так что опять стал видимым. Пока собаки зевали и потягивались, Засыпайка прошептал:

Не знаю, что подумали овчарки, сенбернары, терьеры, пудели, боксеры и просто дворняги, когда, проснувшись, увидели, как огромная любительская колбаса взмывает в небо. Они завороженно следили за ней, разинув от удивления пасти, и шерсть у них на загривках встала дыбом.

А колбаса вместе с пассажирами унеслась прочь. Остался только чудесный запах, но и его развеял ветер.

— Засыпайка, смотри, как здорово! — воскликнул Мати, когда они летели над Старым городом на именинной колбасе Тупса. — Красно-каменные волны! Мы летим над красным каменным морем!

Островерхие крыши, покрытые коричневато-красной черепицей, и в самом деле выглядели застывшими волнами.

Тупс разок глянул вниз, но от одного вида этих волн у него тут же закружилась голова и началась морская болезнь. Щенок уткнулся носом Мати за пазуху и для верности еще зажмурился. Теперь он чувствовал себя в безопасности. Будь там хоть каменный океан — его это больше не касается.

— Интересно, — продолжал Мати, — когда мы с тобой идем по улице, все люди большие, а мы маленькие. А сейчас — посмотри! — люди на улицах, как муравьи.

— Сейчас мы видим и дома, и людей с высоты птичьего полета, — пояснил Засыпайка.

— Так значит, это птичье царство, — задумчиво протянул Мати. — Этого я…

Договорить он не успел, потому что летающая колбаса вдруг дернулась и с огромной скоростью завертелась вокруг какого-то стержня. Друзьям пришлось немало потрудиться, чтобы удержаться на ней.

Это было похоже на карусель, только гораздо страшней. На карусели играет музыка, впереди и позади сидят ребята, и над головой разноцветный купол. А тут никакой музыки, только ветер свистит, спереди и сзади пустота, а над головой мрачные тучи.

— Засыпайка, что случилось? — испуганно спросил Мати.

— Молодые господа имели честь причалить свой воздушный корабль к моему флагу, — раздался старческий голос, чем-то напоминавший скрип заржавленных дверных петель. Прямо возле их ушей прозвучал добродушный смешок.

Карусель-колбаса притормозила и остановилась. Теперь друзья увидели, что их «дирижабль» зацепился за большой металлический флаг. А флаг держал молодцеватый человечек, тоже из металла. Из-под широких полей металлической шляпы топорщились металлические усы, а металлическую фигуру покрывала металлическая одежда. Он твердо стоял на металлических ногах, держа в одной металлической руке меч, а в другой — флаг.

— Кто ты такой? — спросил Засыпайка.

— Старый Томас, страж города, — проскрипел металлический воин.

— Зачем ты забрался на верхушку шпиля? — поинтересовался Мати.

— Я поставлен сюда четыреста пятьдесят лет назад — стеречь город и указывать, откуда дует ветер. Я — флюгер Таллиннской ратуши! — гордо произнес металлический человечек.

— Что значит флюгер?

— Эх, — вздохнул Старый Томас, — теперешним детям и невдомек, что такое флюгер! Конечно, у всех в домах в чистых комнатах стоят ящики, которые говорят, и ящики, которые показывают картинки. Они-то и сообщают вам, какая такая завтра будет погода: солнечная или дождливая, с севера или с юга подует ветер. Да что там ветер! Какая в нем теперь сила! И вполовину не та, что в старину!

— Отчего же? — учтиво осведомился Засыпайка, поняв, что старику страшно хочется поговорить о днях давно минувших.

— Как ведомо юным господам, старый Таллинн был городом купцов и ремесленников.

Город могущественный, он славился повсюду. А воротами города в большой мир была гавань.

По морю из Таллинна возили рожь и рыбу, меха и строительный камень. По морю же доставляли дорогую соль и железо, тонкие сукна и хлопчатые ткани, вина и пряности. А какими красавцами гляделись корабли! В гавани высился лес мачт. Белые, желтые и синие паруса надувались ветром. Словно в городе была большая стирка, и все белье свезли сушиться именно сюда.

В мое время люди не умели управлять паром и небесной молнией, а моторов не было и в помине. Корабли двигал ветер. Дул попутный, и корабли отправлялись в путь, а случался штиль — паруса безжизненно опадали, и ни тебе в море выйти, ни домой вернуться.

Поэтому купцам приходилось ох как зорко смотреть за тем, откуда ветер дует. А направление ветра показывали мы, почтенные таллиннские флюгера.

На гребне каждой крыши стояли флюгера — один другого краше! Городские медники были великие умельцы и мастерили чудесные золоченые флюгера в виде цветов, птиц, драконов. Любо-дорого было смотреть, как на красных крышах домов и башен сверкали золотом сотни флюгеров!

Старый Томас растрогался и пару раз даже шмыгнул носом. Высморкаться бедняга не мог, потому что обе руки у него были заняты: в одной — меч, в другой — флаг.

— Не угодно ли носовой платок? — вежливо предложил Засыпайка и достал из кармана большой клетчатый платок, на каждом уголке которого был вышит золотой флюгер. Этим платком он заботливо вытер нос Старому Томасу. Старик все кряхтел, фыркал да жмурился.

— Вишь ты — платок! Да из какой мягкой и тонкой материи! Живешь — до всего доживешь.

Старый Томас был так тронут вниманием Засыпайки, что стал еще разговорчивее и пустился перечислять друзьям названия всех таллиннских улиц. Ну и чудные же они были! Улица Длинная казалась вовсе не такой уж длинной, а Широкая — совсем не широкой. Улица Извозчиков была такой узенькой, что по ней и пешком-то еле-еле проходили.

— А знают ли господа, отчего Таллинн хромает? — спросил Старый Томас, хитро сощурившись, и так как «господа» не знали, тут же объяснил:

— Таллинн хромает потому, что у него одна нога Длинная, а другая — Короткая.

Выходило, что в городе есть две такие улицы — Длинная нога и Короткая нога. Древние и причудливые.

Потом Старый Томас указал своим мечом на городскую стену из серого плитняка — часть неприступной крепостной стены, которая в старину кольцом опоясывала весь город, преграждая путь ветру. Каждую красноголовую защитную башню он назвал по имени, как доброго старого приятеля: Конюшенная башня и Банная башня, Золотоножка и Девичья, и многие, многие другие.

— А вот там, — страж города кивнул на внушительную башню посреди парка, — Кик-ин-де-Кёк, что в переводе означает «Загляни в кухню».

— В какую кухню?

— О, это весьма занятная история, — усмехнулся Старый Томас и охотно рассказал ее.

Давным-давно жил в Таллинне человек по имени Михкель, который нес сторожевую вахту на башне Вируских ворот. Каждый день, сменившись с поста, Михкель спрашивал свою жену Аманду:

— Скажи-ка, дорогая женушка, чем ты сегодня меня попотчуешь?

И Аманда отвечала:

— Попробуй-ка отгадать, любезный муженек, что я сегодня подам к столу.

Эта игра длилась много лет, и ни разу Михкель не смог угадать, что состряпала Аманда на обед, потому что — и об этом следует сказать особо — Аманда была лучшей хозяйкой во всем городе и ублажала своего Михкеля все новыми и новыми блюдами.

— Свиные ножки с горохом! — говорил Михкель.

— Не тут-то было! — смеялась Аманда. — Сегодня я угощу тебя бычатиной с брюквой.

— Судак в яичном соусе, — говорил Михкель.

— Ничего подобного! — смеялась Аманда. — Сегодня попотчую тебя жареным кабаном в соусе из красного вина.

Уже их сын Антс вырос в здорового парня, а Михкель и Аманда все еще вели себя, как молодожены. Но вот наступил день, который едва не стал для них роковым.

Михкель верой и правдой служил городу, и его поставили стражем на новую башню. Это было высокое место и по чину, и по числу ступенек. С башни весь город был как на ладони: и море, и пастбища, и луга на окраинах. А когда Михкель принялся осматривать Нижний город, его сердце подпрыгнуло от радости, потому что — знаете, что он увидел? Случайно он заглянул в дымоход собственного дома и увидел, как Аманда жарит камбалу.

Придя домой, Михкель не стал ни о чем спрашивать, а сразу объявил Аманде:

— Сегодня у нас жареная камбала!

Бедная Аманда страшно расстроилась и заплакала! Ей казалось, что не удивить мужа обедом — это позор.

Теперь Аманда изо дня в день выискивала в поварских книгах самые изысканные рецепты, а Михкель, приходя домой, знал все наперед! Аманда забыла песни и улыбки, ее ласковое лицо стало совсем бледным. Наконец Михкель сжалился над ней и признался, что, дежуря на башне, заглядывает в дымоход и видит все, что варит жена к обеду.

— До чего нескромная башня! Просто нахалка! — рассердилась Аманда. — Какая-то «Загляни в кухню!»

Так и осталось за башней имя, которое дала ей Аманда, — «Кик-ин-де-Кёк», «Загляни в кухню».

Некоторое время на шпиле Ратуши царила тишина.

— Ниу-ниу, можно спросить? — пропищал вдруг Тупс.

— Скажите, пожалуйста, у меня все еще день рождения или он уже куда-то задевался?

— Никуда твой день рождения не делся! — успокоил его Засыпайка.

— А тогда можно я съем свою именинную колбасу? — спросил Тупс, и не дожидаясь ответа, приступил к ужину.

— Потерпи немного, — уговаривал его Засыпайка. — Нам еще на этой колбасе домой лететь.

Друзья простились со Старым Томасом и отправились в обратный путь.

Часов в семь вечера Майли выглянула в окно и остолбенела: подумать только! — над таллиннскими крышами проплывала огромная колбаса.

Майли знала, что летать могут снежинки и бабочки, комары и ласточки, футбольные мячи и надувные шары, летучие мыши и воздушные змеи и, само собой, самолеты. Но колбаса? Ее место — в холодильнике, в магазине или дома. Колбасу делали для бутербродов, но уж никак не для полетов!

А колбаса парила, и теперь уже ясно было видно, что верхом на ней сидят мальчик, и собака, и еще кто-то в синем. Майли не раз видела, как дедушкина овчарка тащила большую колбасу к себе в будку, ведь колбаса, как известно, — «собачья радость». Но чтобы «собачья радость» сама тащила собаку, да еще и мальчика…

Додумать Майли не успела: колбаса проплыла как раз мимо ее окна.

— Эге-гей! — окликнул ее Засыпайка.

— Привет, Майли, — махнул рукой Мати.

— Возьмите и меня! — крикнула Майли.

— Садись на следующую колбасу! — посоветовал Засыпайка.

— Посмотри по расписанию, когда полетит следующая, — долетел уже издали голос Мати.

На следующее утро Мати разбудил длинный телефонный звонок — наверняка междугородная.

— Алло! — подняла трубку Буратино. — Сильви, это ты? Мати, скорее, мама звонит.

Мати выпрыгнул из кровати и бросился в соседнюю комнату.

Буратино держала трубку, а бабуля и Мати по словам и выражению ее лица старались угадать, что говорит мама. Мати, переминаясь с ноги на ногу, пытался дотянуться до телефонной трубки.

Наконец, дошла очередь и до него, и он собственными ушами услышал, что папа с мамой сдали все экзамены и завтра у них начинается практика в детской больнице. Целый месяц они будут работать, как настоящие врачи.

— Мама! — кричал Мати в трубку. — Мама, знаешь, я видел сегодня во сне, что я на шпиле Ратуши, а Старый Томас рассказывает о флюгерах и стражнике, который подглядывал в дымоход, что варит его жена к обеду, и вообще — сон был классный!

Раз ты смотришь такие сны, — засмеялась мама, — надо покупать билет перед тем, как лечь в кровать.

— Почему? — не понял Мати. — Какой билет?

— Потому что в кино и в театр всегда покупают билеты, а твой сон лучше любого фильма!

На этом междугородный разговор закончился. Бабуля поспешила на кухню и подоспела вовремя — вскипая, зашумел кофейник. Вся квартира наполнилась уютным запахом кофе. Буратино хотела помочь бабуле, но остановилась в дверях.

— Мати, что с тобой? — спросила она. Мальчик застыл посреди комнаты, ничего не видя и не слыша.

— Мати, ау! — позвала бабушка.

Мати оглянулся. Казалось, он вернулся откуда-то издалека.

— И еще я видел, что у Тупса был день рождения, и он получил в подарок большую-пребольшую колбасу, и мы летали на этой колбасе над городом, и…

Раздался звонок, и в комнату протопала Майли.

— Майли, ты? — удивилась Буратино. — Разве ты сегодня не в садике?

— Нет, — сказала Майли, — сегодня у мамы начался отпуск, и завтра мы едем в деревню к бабушке.

— Ты пришла поиграть с Мати?

— Я пришла спросить, нет ли у вас расписания поездов.

— Вы едете на поезде? — Буратино принялась искать на полке расписание.

— Нет, мы едем на машине. Но мне хотелось бы узнать, есть ли в расписании колбасы.

У Буратино сделались огромные глаза.

— Ну да, колбасы, — деловито продолжала Майли. — Мати сказал вчера, чтобы я посмотрела в расписании, в котором часу отходит следующая колбаса. А у нас расписания поездов нет, вот я и не смогла поехать на колбасе.

— А Мати летел на большой колбасе? — засмеялась Буратино.

— Ну да, — надулась Майли и глянула исподлобья на Мати. — Пролетел мимо нашего окна, а меня не взял.

— Тебе это, конечно, приснилось? — осторожно спросила бабушка.

— Наверное, — согласилась Майли.

— А вот и нет, — запротестовал Мати. — Тебе это не могло присниться! Это мой сон!

— Нет, мой! — возразила Майли.

— Нет, мой! — рассердился Мати.

— А вот мой! — отрубила Майли.

Спор прервала бабуля, она просунула голову в дверь и сообщила:

— Буратино, ты на репетицию опоздаешь!

Бабушка и не заметила, как дошла до театра, потому что ноги сами несли ее знакомой дорогой, а голова в это время решала сложную задачу: может ли быть такое, чтобы двое детей видели один и тот же сон? Неужели сны летают между домами, как воробьи — фюйть — из одного окна и фюйть — в другое?

Мати тем временем быстро умылся и позавтракал. Теперь он стоял рядом с Майли и хмурился, глядя, как та рисует колбасу, летящую над домами.

— Это мой сон! — обиженно выдавил Мати.

— Нет! — отрезала Майли и нарисовала на колбасе мальчика и собаку. — Это мой сон!

Мати беспомощно молчал. Как отстоять свое право? Взять и отобрать сон у Майли он не мог, просто потому что взять его было не за что.

Между тем Майли рядом с собакой нарисовала еще кого-то.

— А это кто? — спросил Мати.

— Не знаю, — ответила Майли. — Это — Тупс, это — ты. А кто тот синий, я не знаю.

— Ага! — торжествующе заявил Мати. — Ты даже не знаешь, кто с нами летал! А еще говоришь, что это твой сон!

— Говорю! — подтвердила Майли.

— Нет! — затряс Мати головой.

— Да!

— Нет!

— Да!

— Нет!

— Конечно, нет! — раздался вдруг хрипловатый голос Засыпайки.

Посреди комнаты замерцало, зарябило, и вот перед детьми уже стоял Засыпайка в шапке-невидимке, повернутой задом наперед.

— Это вообще не сон. Все было взаправду.

— Ты кто? — спросила Майли.

— Тот, кого ты сейчас нарисовала, — сказал неожиданный гость. — Меня зовут Засыпайка.

— А меня — Майли.

— Я тебя знаю, — улыбнулся Засыпайка. — Мы встречались зимой, в парке. И во дворе — сражались в снежки возле снежной бабы. И засыпать я тебе помогал. А ты меня не видела.

— Правда? — Майли широко раскрыла глаза.

— Честное слово! — засмеялся Засыпайка и повернул шапку как следует — козырьком вперед. Там, где только что сидел синий человечек, стоял пустой табурет.

— Где же ты? — удивилась Майли.

— Я здесь, — Засыпайка снова повернул шапку задом наперед.

— Как это у тебя выходит? Я тоже хочу исчезнуть! — загорелась Майли.

— Тебе нельзя исчезать, — важно возразил Мати. — Ты правил игры не знаешь.

— А вот и можно! — крикнула Майли, сорвав шапку с головы Засыпайки. И тут же стала таять, расплываться, и — ИСЧЕЗЛА!

А так как Засыпайка остался без шапки, Мати сразу же заснул.

Скрипнула дверь — это Майли вышла из комнаты. Засыпайка прислушался. Хлопнула входная дверь — значит, Майли уже на улице. Все произошло так быстро, что Засыпайка сразу и не сообразил, в чем дело. А поняв, оторопел: невидимый ребенок на улице — это ужасно! Майли могла запросто попасть под машину: ведь шоферы ее не видели!

Ее надо вернуть немедленно! Но как? Без шапки Засыпайке не выйти на улицу — весь город заснет средь бела дня. С Мати тоже не посоветуешься, он уже спит.

Засыпайка вспомнил про Тупса.

— Тупс! Ищи, Тупс, ищи!

Щенок вылез из-под кровати, потянулся, взглянул на Засыпайку, лег, свернулся калачиком и заснул.

Что же делать? Как поговорить с Мати, чтобы тот его не видел?

И тут Засыпайку осенило. Он выскочил на улицу и бросился к телефонной будке на углу. Там на него никто не обратит внимания. Он позвонил Мати.

— Алло! — отозвался тот.

— Это я, Засыпайка. Скорее отправляйся искать Майли. Она убежала на улицу в моей шапке и может попасть в беду: ведь она невидима.

— Как же ее искать, если она невидима?

— Тупс пойдет по следу. А я буду ждать тебя. Как только найдешь Майли, забери шапку и неси мне в телефонную будку на углу.

— Будет сделано! — ответил Мати, прицепил Тупсу поводок и сказал бабуле:

— Пойду погуляю с собакой.

А теперь выясним, что случилось с невидимой Майли. Выйдя на улицу, Майли направилась прямо к киоску с мороженым.

— Одно эскимо, пожалуйста! — сказала она.

Продавщица сидела, подперев голову рукой, и со скучающим видом смотрела вдаль. Похоже, девочку она не видела и не слышала.

— Пожалуйста, одно эскимо, — повторила Майли. Никакого ответа.

— Ого! — обрадовалась она. — Значит, я действительно невидима! И взяла с прилавка мороженое.

На глазах изумленной продавщицы эскимо вдруг описало дугу и пропало.

Майли топала по бульвару и лизала мороженое.

Чем теперь заняться? Может, пойти в детский сад? Пусть и другие увидят, до чего она невидима!

Сказано — сделано. Майли вприпрыжку пустилась знакомой дорогой и вскоре была на месте. Невидимка обежала вокруг дома, но детей на дворе не было: наступило время обеда. С кухни доносились дразнящие запахи. У Майли слюнки потекли, и она прошмыгнула в кухню.

Здесь была невероятная суматоха. Скворчали на сковороде котлеты, гудела взбивалка для сливок, а повариха разливала в стеклянные мисочки клюквенный кисель.

Майли сразу съела аппетитную котлету, сочную, с поджаристой корочкой, бесподобно вкусную. Но больше всего на свете она любила кисель со взбитыми сливками. Девочка схватила мисочку с киселем и навалила туда целую горку взбитых сливок. Получилась белоснежная скала посреди красного моря.

В кухне было нестерпимо жарко, и Майли со своей порцией сладкого отправилась в столовую. Но едва она приоткрыла дверь кухни, та скрипнула, и повариха подняла голову от плиты.

— Смотрите! — закричала она и словно приросла полу. — Смотрите! Кисель!

Больше повариха не смогла сказать ни слова, потому что плывущую по воздуху мисочку с киселем видела впервые в жизни.

Нянечка с горкой тарелок как раз шла в столовую. В дверях она столкнулась с невидимой Майли. Белая башня тарелок в ее руках угрожающе закачалась. Она колебалась, пошла влево, вправо и, упав с грохотом на пол, разлетелась вдребезги.

Это так напугало повариху, что она опрокинула на горячую плиту полный кувшин холодной воды. Вся кухня наполнилась паром, из которого доносились визг и крики.

Когда на шум подоспела заведующая детским садом, Майли проскользнула мимо нее и побежала в свою группу.

Дети уже сложили игрушки и собирались мыть руки. И вдруг в комнате стало твориться что-то несусветное. Кубики, которые ребята только что аккуратно сложили в шкаф, повыскакивали и вспрыгнули на стол. Деревянный поезд, отдыхавший в депо, внезапно протарахтел через всю комнату и заехал под стол. Одна за другой игрушки выпрыгивали из ящика и разбегались по комнате.

Дети замерли с удивленно раскрытыми глазами. И только когда невидимая Майли выхватила у одного мальчика грузовик, а у девочки мячик и выбежала с ними во двор, ребята ожили, загомонили и пустились догонять удиравшие игрушки.

Посреди двора стоял большой деревянный слон-горка. Мяч и заводной грузовик спрятались за слоном. Дети бросились за ними. Грузовик и мяч побежали вокруг слона. Дети за ними. Они трижды обежали горку и тут невидимая Майли зацепилась за что-то ногой. Девочка упала как подкошенная, шапка-невидимка слетела с головы и повисла на кончике слоновьего хобота.

И слон исчез! Старый синий детсадовский слон как сквозь землю провалился, а там, где он был раньше, лежала Майли.

— Майли! Майли пришла! Смотрите, Майли! — зашумели дети. И никто не мог понять, откуда она взялась. Неужто слон превратился в девочку?

Тупс, вместе с Мати бежавший по ее следам, влетел во двор в тот момент, когда Майли потеряла волшебную шапку и стала видимой. Открыв рты, ребята смотрели, как Майли поднялась и потерла ушибленную коленку. Поэтому никто не заметил Тупса, который по запаху отыскал шапку-невидимку, схватил ее зубами и скрылся.

А синий слон опять появился на своем месте!

— Майли, пошли домой! — сказал Мати, огляделся и добавил:

— А где Засыпайкина шапка? Ты ее потеряла?

— Нет!

Но шапка как в воду канула, и Тупс тоже.

— Значит, она у Тупса, — подумал Мати и позвал:

— Тупс, Тупс, где ты? Тупс, неси шапку!

И на глазах у ребят случилась еще одна невероятная вещь: незнакомый мальчик наклонился поднять что-то, и вдруг пропал! А там, где он только что стоял, теперь вертелся лохматый щенок.

Не было никакого сомнения: на глазах у всех мальчик превратился в собаку!

Прошло всего полчаса, а Мати и Тупс уж вернулись домой.

— Где вы были? — спросила бабуля.

— Да так, просто гуляли, — ответил Мати.

— И тебе не хотелось погулять подольше?

— А что там интересного?

Стояла ясная июньская ночь. Красивая и такая ясная ночь, что бабуля, сидя у окна, могла читать даже без лампы. Люди гуляли по улицам старого Таллинна и по берегу моря. И только дети сидели по домам: время позднее, и они должны были спать. Всегда вот так: происходит что-то интересное, а детей гонят спать! На улице белая ночь, а дети — пожалуйте в кровать!

И Мати сегодня пришлось лечь как всегда. Он, правда, пытался возражать, да что толку. Он наперед знал, что спорить с бабушкой — мартышкин труд и упирался просто так, по привычке, на всякий случай. Мати послушно старался заснуть, но из этого ничего не выходило. Солнце светило прямо в глаза и манило на улицу. Мати слышал, как часы в соседней комнате пробили десять. И если бы бабуля не поцеловала его на ночь и не пожелала приятного сна, можно было бы подумать, что сейчас десять часов утра, а не вечера.

И Засыпайка уже несколько дней не появлялся — уж не забыл ли он своего друга?

Мати всплакнул, ему стало жаль себя. Он натянул одеяло на голову. И сразу же темнота и тишина сомкнулись вокруг него. Не слышно было голосов на улице, исчезло вечернее солнце. Здесь, в своем маленьком и темном гнездышке, Мати мог грустить сколько душе угодно.

Внезапно что-то мягкое и теплое плюхнулось Мати на ноги. Это мягкое немного поворочалось, устраиваясь поудобнее, и успокоилось.

Конечно, это был Тупс! Заметив, что Мати укрылся с головой, песик решил, что хозяин спит, и прыгнул на свое любимое место — в изножье кровати, хотя ему это строго запрещалось!

Но Мати и рта не раскрыл.

— Собака — тоже человек, — подумал он, — пусть хоть ей будет хорошо. На самом деле настроение у него немного исправилось: в обществе Тупса он уже не чувствовал себя бесконечно одиноким.

— А чем мы займемся сегодня? — раздался вдруг над самым ухом Мати хрипловатый голос Засыпайки.

— Устроим небольшое трипство! — горячо приветствовал его Тупс.

— Или какое-нибудь трапство похитрее? — предложил Засыпайка горбящемуся одеялу.

— Да! Да! — Тупс, разумеется, был в восторге.

Но Мати все еще не отвечал, и Засыпайка забеспокоился: уж не заболел ли его друг?

— Ладно! — озорно крикнул Засыпайка. — Устроим сегодня изрядное трипс-трапс-трульство!

Тут одеяло задвигалось, и на подушке показалась голова Мати.

— Не хочу! — сказал он. — Не хочу устраивать трульство!

— Чего же ты тогда хочешь? — испугался Засыпайка. — Теперь он всерьез решил, что Мати заболел.

— Хочу увидеть белую ночь! — вздохнул мальчик. Вон как!

— Твое желание — для меня закон! — с облегчением сказал Засыпайка, соединил свои указательные пальцы и прошептал:

И Мати вдруг вдохнул соленый морской воздух. Легкий прохладный ветерок трепал его волосы, под ногами хрустела галька. Мальчик крепко зажмурился и еще раз вдохнул. Настоящий морской воздух! Он осторожно приоткрыл сначала один, потом другой глаз. Он боялся, что видит сон и сейчас проснется в своей кровати.

Но нет: прямо перед ним расстилалось море, гладкое, как зеркало, и белое, как молоко! Мати не мог надивиться, как изменился нынешней ночью весь мир! Над белым искрящимся морем отсвечивало желтое небо. А на грани неба и воды, словно пламенеющий помидор на белой скатерти, лежало солнце. Оно сплющивалось, быстро стекало в море и вот уже совсем пропало.

— Двадцать два часа, сорок пять минут! — объявил Засыпайка. — Самая короткая ночь в году.

Люди шли по берегу, любовались заходом солнца и зубчатым силуэтом таллиннских башен, — его словно кто-то вырезал из черной блестящей бумаги и наклеил на зеленовато-лиловое небо.

Внимание Тупса привлекли птицы, задумчиво и неподвижно сидевшие на прибрежных серых валунах. Собачонка, воинственно тявкая, помчалась к ним, и птицы нехотя взлетели. Они медленно кружили над берегом, паря в воздушных волнах, и пламя заката окрашивало их крылья и грудки в розовый цвет.

— Ой, Засыпайка, смотри! — воскликнул Мати. — Лебеди!

— Это не лебеди, — сказал Засыпайка, — это чайки.

Мати с сожалением смотрел на красивых розовых птиц. Он знал, что это чайки, но ему так хотелось, чтобы это были лебеди! Почему-то сегодня Мати ощущал настоящую тоску по лебедям!

— Ладно, — произнес Засыпайка, который, как известно, умел читать мысли. — Пошли в гости к лебедям.

И вот они уже в парке Кадриорг, на берегу Лебединого пруда. Здесь было гораздо сумрачнее, чем у моря: вековые каштаны образовали гигантскую галерею колоннадой стволов и сводами крон. Посреди пруда лежал небольшой круглый остров, на котором, высились кряжистые липы.

Затаив дыхание, Мати ждал лебедей. Но они не показывались.

— Может быть, лебеди уже легли спать? — неуверенно сказал Мати.

Но в тот же момент из-за островка появились две величавые птицы. Приподняв крылья, они скользили по черной глади пруда, как белоснежные парусники.

Лебеди! Настоящие лебеди!

Обычно Мати ходил смотреть на них днем, когда солнечные блики играли на зеленом зеркале пруда. Бабуля брала с собой булку, чтобы он мог покормить лебедей. Мати бросал в пруд кусочки булки и с интересом следил, как лебедь ловил их, опускал голову под воду, смачивал булку и только потом глотал.

Сегодня они были особенно прекрасны. Их окружал какой-то загадочный блеск. Словно плыли не лебеди, а волшебные птицы из неизвестной, еще неслыханной и нечитанной сказки.

— Это все белая ночь, — объяснил Засыпайка. — Северная белая ночь. Белыми летними ночами просыпаются сказки.

Мати хотел спросить, где же спят сказки в остальное время, но не успел даже рта раскрыть, как лебедь побольше подплыл к ним и произнес:

— Добрый вечер, Засыпайка! Как мило, что ты пришел нас проведать!

— Добрый вечер, Ла! — ответил Засыпайка. — Моему другу Мати очень захотелось увидеть вас.

Лебедь медленно повернулся и с достоинством обратился к мальчику.

— Добрый вечер, Мати. Мы помним тебя, вы с прабабушкой часто нас навещаете.

Мати подумал, как ответить лебедю, — ведь он никогда раньше не беседовал с лебедями и уж совсем не мог предположить, что они знают его и бабулю.

Тут и лебедь поменьше подплыл к берегу, грациозно склонил голову и сказал:

— Дорогой Засыпайка, у нас к тебе большая-пребольшая просьба.

— Слушаю тебя, милая Ли, — ответил Засыпайка.

— Ты ведь знаешь, — продолжала Ли, — мы с Ла родились здесь, на островке Лебединого пруда. Люди подрезали нам крылья, чтобы мы не улетали. Да мы никуда и не рвемся, ведь пруд в Кадриорге — наш дом. Мы здесь всех знаем, и все знают нас. Нам тут уютно и хорошо. Но раз в году, в пору белых ночей, в нас просыпается зов предков, свободных лебедей, и в сердце щемит тоска. Хочется взлететь высоко-высоко, почувствовать под крыльями ветер, увидеть дремлющее море, полетать над городскими башнями. Помоги нам, Засыпайка, подняться ввысь хотя бы на одну короткую летнюю ночь! В благодарность мы возьмем с собой и тебя.

— Тебя и твоего друга, — добавил Ла. Мати, широко открыв глаза, смотрел на Засыпайку: что тот ответит?

— Ладно, — сказал Засыпайка, — в такую замечательную летнюю ночь вам и в самом деле надо полетать.

Он ступил на кромку берега, погладил Ли и Ла по головам и прошептал:

Послышался шум и шуршание: это лебеди расправляли мощные крылья, пробуя их силу. Они сделали круг над островком, подлетели к Засыпайке и дрожащими от волнения голосами сказали:

— Полетели.

Засыпайка сел на спину Ла, а Мати с Тупсом пристроились между крыльями Ли.

И они полетели.

Свистели крылья, гудел ветер, и до небес было рукой подать. Вековые дубы, каштаны и липы сначала казались кустиками, а потом превратились в низкий кудрявый лишайник.

Пролетая над морем, лебеди опустились довольно низко. Они коснулись лапами воды, и соленые брызги попали Мати прямо в рот. Поэтому мы так и не узнаем, что он собирался сказать Засыпайке в этот момент.

Снова набрав высоту, лебеди направились к городу. Они летели над портом, над белоснежными кораблями и красными кранами. Летели над золотыми шпилями башен, сверкающими в лучах заката. Над новыми районами, где по краям широких улиц стояли дома, похожие на спичечные коробки, поставленные ребром. Наконец лебеди сделали круг над Старым городом. Они устали и опустились отдохнуть на высокую стройную башню Вышгорода.

Какой вид открывался отсюда — глаз не оторвать! В порту сливались в разноцветные ожерелья огни кораблей, по ту сторону бухты, на другом краю города, светились окна дачного пригорода, на западе сверкали тысячи огней нового района, на востоке мерцали красные огоньки телевизионной башни, мигал, указывая путь кораблям, маяк. А внизу, в центре города, вспыхивали и гасли неоновые рекламы, и из открытых окон доносилась музыка. Такой красотищи Мати никогда еще не видел!

— Смотри, — сказал Засыпайка, указывая на север. Там, над темным морем, ширилась красная полоса. — Скоро наступит новый день.

Вдруг рядом с ними раздался рокочущий бас:

— Добро пожаловать, дорогие гости!

— Кто это? — Засыпайка удивленно посмотрел на Мати, а Мати — немного испуганно на Засыпайку. Кто их приветствовал? Судя по голосу, это пожилой и почтенный, но все еще полный сил жизнерадостный мужчина.

— Меня зовут Герман, — представился невидимый собеседник, — а за высокий рост называют Длинным Германом. А вы кто такие?

Длинный Герман! У Мати глаза на лоб полезли от изумления. С ними беседует башня Длинный Герман, горделивый страж Вышгорода!

— Здравствуй, дядя Длинный Герман, — сказал мальчик. — Я — Мати.

— А я — Засыпайка, — представился второй гость.

— Очень приятно познакомиться, — пророкотал Длинный Герман. — Это ничего, что второй — засоня.

— Да нет, он не засоня, наоборот, он другим помогает засыпать, — гордо добавил Мати.

— Тем более приятно. Вы еще и со щенком. У меня в гостях ни разу не было собаки.

Тупс польщенно завилял хвостом, а Мати встревожился, вдруг лебеди обидятся, что их вообще не замечают. Но именно в этот момент Длинный Герман произнес:

— И какая удивительная у вас карета — белые лебеди! Я кое-что повидал на своем веку, но лебединую карету встретил впервые. Да, время летит. Лебединая карета, ну что ты скажешь!

— Это Ли и Ла, — объяснил Засыпайка, — они совершают свой первый полет, потому что в белые ночи пробуждаются мечты.

Лебедям, очевидно, понравилось, как их представили, они встали на край башни и расправили свои прекрасные крылья.

Но Длинный Герман больше не обращал на них внимания, потому что и в его сердце сейчас проснулась одна мечта, к тому же очень-очень давняя.

— Милые друзья, — застенчиво произнес он, — видите, вот там, внизу, у крепостного рва, растет куст розовой сирени. Прошу вас, принесите мне оттуда самую-самую красивую кисть, в которой больше всего «счастливых» цветков.

— Но там нет никакой сирени, — удивился Мати.

— Никакой! — подтвердил Засыпайка.

— Что за наваждение! — возмутился Длинный Герман. — Не так уж давно я смотрел туда, лет триста-четыреста назад. Тогда у крепостного рва цвела розовая сирень. Куда же она подевалась?

Мати стало жаль Длинного Германа, а Засыпайка сказал:

— Ну-ка, ну-ка, у меня, кажется, должна быть одна веточка сирени, если я не ошибаюсь.

И Засыпайка не ошибся. Он сунул руку в карман и вытащил оттуда чудесно пахнущую кисть розовой сирени. Длинный Герман принялся усердно искать «счастье».

— Один, два, три, четыре, пять, шесть… тринадцать лепестков! — воскликнул он. — Невиданное счастье! Это подлинное счастье века! Ради него стоило ждать столетия!

Мати ничегошеньки не понял из того, что говорил Длинный Герман, но Засыпайка, который, как известно, умел читать мысли, уважительно молчал.

А Длинный Герман продолжал:

— Пожалуйста, отнесите эту ветку сирени к Большим Морским воротам и отдайте ее моей даме сердца — Толстой Маргарите!

— А как мы ее отыщем? — спросил Мати.

— Ну и ну! — по голосу Длинного Германа можно было догадаться, как сильно он обижен. — Кто же ее не знает! Среди двадцати пяти башен крепостной стены города нет ни одной такой миловидной и полной, как Маргарита!

— А что ей передать? — спросил Засыпайка, чтобы сгладить неловкость.

— О, ничего! Ничего не нужно говорить! Или нет, — Длинный Герман минуту-другую колебался, — скажите Толстой Маргарите, что я, Длинный Герман, любуюсь ею вот уже четыреста лет и в этой ветке сирени все то, что я хотел сказать ей вот уже четыре века…

— Что же ты не познакомился с ней раньше? — полюбопытствовал Мати. На его взгляд, четыреста лет было все-таки многовато.

— Я не решался! — признался гордый знаменосец Вышгорода. — Я же на двести лет старше и, хотя разница между кавалером и дамой вполне подходящая, все-таки… Маргарита такая дородная, такая красивая, а я такой длинный, такой неказистый… Вдруг не приглянусь ей?

Люди, которым случилось в то время взглянуть на небо, увидели нечто необыкновенное: над крышами Старого города летели два лебедя, и меньший держал в клюве веточку розовой сирени. Девушке на Ратушной площади показалось даже, что на лебедях сидели двое маленьких мальчиков. Но она уже училась в университете и знала, что маленькие мальчики на лебедях не летают.

Лебеди опустились у Больших Морских ворот. Ворота вовсе не казались такими уж большими, потому что рядом стояла необъятная артиллерийская башня Толстая Маргарита. В старину перед ней пролегал защитный ров, и в город, окруженный высокой каменной стеной, можно было попасть только по откидному мостику.

Засыпайка отвесил Толстой Маргарите вежливый поклон, протянул веточку сирени и сказал:

— Длинный Герман шлет тебе это красноречивое послание. И если ты не прочтешь на языке цветов всего, что четыреста лет хотел тебе сказать Длинный Герман, то ты и мизинца его не стоишь!

Мати страшно перепугался: что же теперь будет! Но Толстая Маргарита поняла Засыпайку, как говорится, с полуслова. Она покраснела, потупила взор и нежным, тоненьким голоском произнесла:

— Ой, не может быть!

У Мати сердце защемило: вдруг Маргарита не поверит посланию Длинного Германа, и он поспешил подтвердить:

— Может, может!

— Ой, не может быть! — повторила Толстая Маргарита еще более тоненьким голоском. — Длинный Герман такой высокий, такой красивый, а я такая толстая, такая неказистая! И думать нечего — не могу я ему нравиться!

Мати показалось, что все безнадежно запутывается.

Но Засыпайка спросил:

— Если тебе нравится Длинный Герман, почему ты сама с ним не познакомилась?

Толстая Маргарита снова покраснела:

— Триста семьдесят лет назад, еще молоденькой барышней, я хотела пойти в гости к Длинному Герману. Но — вот беда! — не пролезла в Морские ворота! Ворота узкие, а я ужасно толстая! Так я и не попала к нему на Вышгород. Пришлось навсегда остаться здесь, охранять Большие Морские ворота!

И она глубоко вздохнула.

— Ну, не пролезла ты в Морские ворота, так почему бы не пойти вокруг крепостной стены? Ведь Длинный Герман стоит на внешнем углу крепости, — продолжал Засыпайка.

— Ах, неужели? — вздохнула прекрасная дама. — Просто невероятно, как умны современные дети! — Она помолчала, прикидывая, не отправиться ли ей вокруг крепостной стены прямо сейчас, но поняла, что уже слишком стара менять привычки, вздохнула еще раз и сказала:

— Если бы юные господа были так любезны… Здесь, у моего подножия, растет белая сирень… если бы вы сломали самую лучшую ветку и отнесли ее Длинному Герману…

У подножия башни росла вовсе не белая, а темно-лиловая сирень, но из кармана Засыпайки появилась ветка белой сирени, расцветавшей тут триста лет назад.

Девушка, которая все еще прогуливалась со своим молодым человеком по Ратушной площади, снова обратила внимание на двух лебедей, но на этот раз больший держал в клюве ветку белой сирени. Девушка показала птиц своему другу. На этот раз оба совершенно явственно разглядев ли на спинах лебедей двух маленьких мальчиков. Но сказать об этом ни один из них не посмел, они только посмотрели друг другу в глаза и подумали:

— Сегодня ночью оживают сказки!

А вот Тупс был уже по горло сыт всеми этими лебедями, и башнями, и сиренью. Щенок обиделся, что про него все забыли, и со злости начал выщипывать у лебедя пушинки. Перья, как снежинки, закружились в белой ночи. Ли встревожилась.

— Тупс, сейчас же перестань! — одернул его Мати.

Но Тупс и не думал переставать. Ли рассердилась и сбросила Мати вместе с Тупсом. В ту же минуту под ними оказалось легкое облачко-подушка, которая и отнесла их домой, прямо в кровать.

Так Мати и не узнал, что же сказал Длинный Герман, получив ветку сирени от Толстой Маргариты.

— Доброе утро, Мати! — разбудила Буратино внука. Она открыла окно, и белая занавеска вздулась на свежем утреннем ветру, как парус.

— М-м, — промычал Мати и перевернулся на другой бок. Буратино стащила с него одеяло.

тут бабушкин взгляд упал на подушку Мати. Буратино была уверена, что видит ее впервые. Как она очутилась в кровати? Такая мягкая, нежная и воздушная. Кружевные края небесно-голубой наволочки были пышными, как белые летние облака.

— Послушай, Мати, что это за подушка?

— Это облако-подушка. Она поймала нас ночью, когда Тупс стал выдирать перья у Ли из хвоста, и лебедь за это сбросил нас.

— Ну, что все это значит! — донесся требовательный голос бабули. — Буратино, так ты опоздаешь на телевидение! Мальчик прекрасно может встать и без тебя.

Да, это он и в самом деле мог. Он уже спустил с кровати обе ноги разом. Детская передача! Он совсем позабыл! Ведь сегодня утром Буратино выступает по телевизору.

— Ну, иди, иди! — торопила бабуля. — Негоже выходить в самую последнюю минуту: на телевидении тебя ждут и волнуются.

— Уже иду, иду уже! — напевала Буратино, приглаживая в прихожей перед зеркалом свои рыжеватые волосы.

— А кукла? Не забыла? — волновалась бабуля.

— Ну, что ты! — улыбнулась Буратино. — Без милого Буратнно Буратино и шагу не сделает. — Бабушка взяла своего любимца на руки, и он сразу ожил: завертел по сторонам головой и послал воздушный поцелуй.

— А теперь марш в сумку! — сказала бабушка Буратино кукле Буратино и сунула его в сумку. — До свидания на экране!

Через полчаса Мати сидел у телевизора и ждал начала детской передачи. Вдруг раздался звонок. Тупс залаял, а бабуля пошла открывать. За дверью стояла Майли.

— Можно мне посмотреть у вас телевизор? — спросила девочка. — Наш сломался.

— Заходи, заходи, — бабуля провела гостью в комнату. — Разве ты не у бабушки в деревне?

— Я уже вернулась, — ответила Майли, — потому что завтра мы едем к дяде в Кясму, на море.

— Смотри-ка! — засмеялась бабуля. — Мати тоже едет завтра в Кясму. Может, вы там встретитесь. — И бабуля поспешила на кухню печь пирожки с мясом.

— Тупс тоже поедет? — спросила Майли.

— Конечно, куда ж он денется? — удивился Мати.

— Вот здорово! Значит, мы опять сможем играть все вместе! — обрадовалась девочка.

— Все вместе? — раздался вдруг обиженный хрипловатый голос. В комнате замерцало, зарябило, и вот Засыпайка уже стоял рядом с телевизором.

— Все вместе? — повторил он. — Любопытно, значит, я уже не в счет! Я же не могу уехать на лето из Таллинна! Я должен работать!

Детям стало жаль его. Чем же утешить друга?

Тут, по счастью, началась передача. Сначала кукла Буратино читала детские письма, потом спела свою песенку и попрощалась со зрителями.

— Дорогие ребята, — сказала кукла, — знаете ли вы, что это наша последняя передача нынешним летом? Многие из вас уже отдыхают, кто в деревне, кто на море.

Вот и я отправляюсь сегодня путешествовать на автобусе с кукольным театром. Вместе со мной поедут страшный Карабас-Барабас, красавица Мальвина и грустный Пьеро, кот Базилио и все-все герои спектакля «Золотой ключик». Мы будем выступать в летних лагерях и детских садах, в летних театрах и парках. И всех, кто еще не видел «Золотой ключик», я приглашаю посмотреть наш спектакль. А те, кто видел, могут посмотреть еще разок! А кто видел уже два раза, могут прийти в третий. Я всем говорю: «Добро пожаловать!» А осенью мы с вами опять встретимся у телевизоров.

На этом передача для детей закончилась.

— Ну, я пошла, — поднялась Майли, — увидимся в Кясму.

— До свиданья, — сказал Мати.

После обеда вся семья отправилась провожать Буратино. Невидимый Засыпайка шагал рядом с Мати. Не было только дедушки: он уже работал в Кясму. К кукольному театру они подоспели, когда актеры садились в автобус.

— Здравствуй, Буратино! — крикнул режиссер. — Да ты с целой свитой!

— Вот именно, со свитой! — засмеялась Буратино.

Папа уложил чемодан Буратино в багажник автобуса, мама протянула ей термос с горячим кофе, бабуля — кулек с теплыми пирожками. Мати поцеловал ее на прощаний, а Тупс протянул лапу.

— Все в сборе? — спросил режиссер.

— Все! — хором ответили актеры.

— Поехали! — сказал режиссер шоферу.

— Поехали, — ответил шофер и включил мотор.

— Стойте! — закричала Буратино. — Буратино потерялся!

— Где? — испугался режиссер.

— Не знаю, — в отчаянии сказала Буратино.

— Может быть, он дома?

— Не знаю, — повторила несчастная Буратино.

— Нет, дома я его не видела, — вмешалась бабуля. Веселого радостного настроения как не бывало. В автобусе будто грозовое облако повисло.

— Опять не можем выехать вовремя, — рассердился шофер и заглушил мотор.

— Ну, конечно! — сказала заносчивая молодая актриса. — Ее всегда должны ждать!

— Зачем же я так спешил? — ворчал пожилой актер. — Мог бы спокойно попить дома чаю.

— Утром я ходила на телевидение, — вспомнила Буратино. — Мы делали детскую передачу. Там он еще был. Потом пошла в чулочный магазин, потом в книжный, потом посидела в кафе «Золотоножка», потом пошла домой… Где же я его оставила?

Мати видел, как его милая бабушка покраснела до корней волос — того и гляди заплачет!

— Засыпайка, помоги! — прошептал Мати и на всякий случай крепко зажмурился. А у Засыпайки уже созрел план.

— Беги! — сказал он и сунул Мати свою шапку-невидимку. — Начни с кафе. Тупс поможет тебе разыскать куклу. А я пока усыплю всю эту компанию.

Засыпайка вскочил на ступеньку автобуса — актеры и те, кто пришел их провожать, тут же заснули. Поэтому никто не заметил, как испарился Мати и куда-то умчался Тупс.

Майли с дедушкой вошли в кафе «Золотоножка». Девочке хотелось пирожного со взбитыми сливками, а дедушке — почитать газеты за чашечкой кофе. В кафе было полно народу. Наконец в дальнем углу дедушка приметил свободный столик.

— Дедушка, здесь чья-то сумка! — разочарованно сказала Майли, увидев на стуле большую хозяйственную сумку.

— Ничего, — сказал дедушка, — одно место занято, а два свободны. Тут и сядем.

Официантка принесла дедушке чашку кофе, а Майли — стакан морса и красивое, пышное пирожное со взбитыми сливками.

И вдруг все в кафе оживились. Мальчик, сидевший с мамой у дверей, зачмокал губами, подзывая собаку. Люди оборачивались посмотреть, кто там.

— Какая милая зверюшка! — воскликнула тучная тетя за соседним столом, уписывая третье клубничное пирожное.

— Бедная собачка, ты, наверное, заблудилась! — решил седой дядя и попытался схватить собаку за поводок. Не тут-то было. Щенок кружил по кафе, водя носом по полу, и его поводок извивался змеей.

Майли в это время была занята пирожным, а дедушка углубился в спортивные новости. Они не обратили внимания на щенка, хотя только они могли бы узнать его.

Девочка подняла нос от тарелки, только когда чужая сумка сама задвигалась на стуле. Потом молния расстегнулась и оттуда высунулся Буратино! Тот самый, который утром выступал по телевизору!

— Смотри! — закричала Майли. — Дедушка, смотри!

Но дедушка спокойно дочитывал сводку новостей. Он так и не увидел, как Тупс пустился бежать, а кукла Буратино и большая сумка — за ним.

— Это наверняка проделки Засыпайки! — подумала Майли.

Дверь кафе «Золотоножка» распахнулась, и на улицу вылетели лохматая собачонка, смешная кукла и хозяйственная сумка.

Дальше все развивалось с такой скоростью, на какую только были способны ноги пятилетнего мальчика и восьмимесячного щенка.

Подбежав к автобусу кукольного театра, Мати зажмурился, чтобы, увидев Засыпайку без, шапки, не заснуть, и крикнул:

— Засыпайка, возьми Буратино!

Засыпайка отнес куклу в автобус прямо бабушке на руки. Потом надел шапку и стал ждать. Вышло точь-в-точь, как он думал. Актеры и родственники проснулись, изумленно огляделись и решили, что они просто на секундочку задумались. Кукла Буратино чинно сидела на руках у бабушки Буратино, поэтому все были уверены, что и в автобус она пришла со своим любимцем.

— Все в сборе? — спросил молодой режиссер.

— Все! — хором ответили актеры.

— Поехали! — сказал режиссер.

— До свиданья, до свиданья! — махала бабушка Буратино. И кукла Буратино махала тоже.

На прощание папа сфотографировал обоих Буратино.

Автобус уехал, и Мати стало грустно. Его настроение не исправилось даже в павильоне, где они с папой, мамой и прабабушкой купили мороженое. И виноват в этом был завтрашний день.

Мати любил отдыхать у дедушки в Кясму, но сегодня предстоящая поездка в эту рыбацкую деревню не радовала. На душе у него кошки скребли, а глаза были на мокром месте.

— Мати, что с тобой? — озабоченно спросила мама.

— Не знаю, — ответил Мати и кулаком стер со щеки слезу. — Грустно.

— Завтра же побежишь на берег моря, — пообещал папа.

— Ничего, скоро снова встретишься с Буратино! — утешала бабуля.

И вдруг Мати понял, почему он чувствовал себя таким несчастным: ведь Засыпайка останется в Таллинне! Поэтому его не соблазняли ни берег моря, ни прочие летние радости. Мати понял, что разлука с Засыпайкой гораздо более серьезное событие, чем поездка в Кясму.

Они шли по бульвару домой, и расстроенный Мати плелся позади всех. Вдруг маленькая цепкая рука скользнула в его ладонь, и знакомый голос прошептал:

— Хочешь, сфотографируемся на память?

— Хочу! — с жаром сказал Мати. Он догнал остальных, потянул папу за рукав и прошептал:

— Папа, пожалуйста, сфотографируй нас троих на память!

— Кого это — троих?

— Засыпайку, меня и Тупса.

— Ладно! — сказал папа и установил аппарат. — Как вас снять?

— Я стою, а Засыпайка сидит на скамейке, — сказал Мати, подойдя к скамейке.

— Игра есть игра! — подумал папа и сказал: — Возьми Тупса на руки, иначе он не устоит на месте!

Мати взял Тупса на руки, но тот вертелся и рвался к Засыпайке.

— Возьми Тупса к себе, — сказал Мати невидимому другу и протянул ему щенка. И в этот момент аппарат щелкнул.

Ночью папа в ванной комнате печатал фотографии и ахнул: Мати стоял рядом со скамейкой, а над скамейкой в воздухе висел Тупс!

Эту фотографию Мати вложил в конверт и всегда носил с собой. И когда он смотрел на парящего в воздухе Тупса, то рядом со щенком ему виделись два озорных глаза и слышался хрипловатый голос:

— А чем мы займемся сегодня? Не устроить ли небольшое трипство? Или какое-нибудь трапство похитрее? Видно, ничего не остается, как устроить изрядное ТРИПС-ТРАПС-ТРУЛЬСТВО!

Эмайыги — в переводе с эстонского — «Мать-река», но может значить и «Мамина река».

Когда родители Мати учились в университете, библиотека была на Тоомемяги. Теперь студенты занимаются в новом современном здании.