— Нэн! Нэн! Идите же примерьте новое платье, в котором вы явитесь ко двору!

— Нэн! Напишите же ответ на письмо отца!

— Нэн, детка, не стойте в саду как статуя. Настал наконец и ваш черед.

Резкий голос француженки Симонетты слышался то из одного, то из другого раскрытого окна по мере того, как она суетливо расхаживала по замку, будоража всех приготовлениями к выпуску своей ученицы в большую жизнь, полную заманчивых возможностей. Симонетта была в доме Болейнов просто идеальной гувернанткой. Сегодня она торжествовала: годы стараний были потрачены не зря. Слезы будут потом, а сейчас настало время, когда она с гордостью может представить свету свою воспитанницу.

Девушка, которую она звала, все еще медлила на террасе, наблюдая головокружительный танец бабочек над затейливо разбитым садом. Для нее, как и для них, наступал веселый праздник жизни. Праздник такой же яркий, как их цветные крылышки, и такой же пьянящий, как аромат цветов. Праздник, полный больших ожиданий, но такой же мимолетный, как короткая летняя ночь.

Все это чувствовала сейчас Анна Болейн, будущее казалось ей таким заманчивым, что захватывало дух, но, будучи девушкой разумной и по-детски чувствительной, она предпочла этим непредсказуемым ожиданиям наслаждение прошлым и настоящим. Счастливым и невинным, так мудро заполненным радостью и познанием прекрасного.

И прежде чем ее закружит и очарует своим блеском жизнь при дворе, она должна насмотреться на этот сад в родном Кенте, чтобы навсегда запечатлеть его в своем сердце. Эти милые лужайки, где она играла с братом и сестрой. Эти величественные деревья, под кронами которых гулял ее отец. Эти увитые зеленью беседки — приют уединения, где кузен Томас Уайетт читал ей свои стихи и объяснялся в любви.

Эти сады Хевера значили для Анны гораздо больше, чем все красоты родового гнезда — Бликлинг Холла или поместья ее покойной матери. Мысль о них будет согревать и поддерживать ее в предстоящем путешествии в неведомое. Эти милые сердцу места, куда она всегда может вернуться. Она будет вспоминать о них во Франции.

Анна была теперь твердо уверена, что поедет во Францию, хотя отец в своем письме из Лондона этого не обещал. Он просто потребовал ее ко двору, говоря, что королева Екатерина будет рада принять ее. Но когда он приезжал последний раз домой, то намекнул, что прилагает все старания, чтобы ей была оказана честь находиться в свите тех, кто будет сопровождать в Париж сестру короля, помолвленную с Людовиком XII. В то, что это удастся, было трудно поверить, ведь ей всего семнадцать лет. Но сэр Томас Болейн, посол Генриха Тюдора при французском дворе, был честолюбив и имел относительно своих детей далеко идущие планы, и особое место в его сердце занимала любимица Анна.

Подгоняемая требовательным голосом гувернантки, Анна наконец повернула к дому. Ее темные глаза блестели от возбуждения, а правая рука прижимала к груди письмо отца. Левая же рука покоилась в складках зеленого платья.

Когда она поднималась по широким ступеням и проходила через главный зал, старые слуги, глядя на нее, понимающе улыбались. Приготовления к отъезду шли полным ходом: туда-сюда сновали люди с сундуками и узлами. Отогнав от себя свору собак, брат Анны, Джордж Болейн, обнял ее за плечи.

— Настал и твой черед наконец! — ликовал он под стать Симонетте. — А я буду сопровождать тебя в Лондон.

В этом была для Анны особая радость. Не надо будет сразу расставаться со всеми, кто окружал ее в детстве, она не будет чувствовать себя такой одинокой. Из всех людей на свете старший брат, почти ровесник, был для нее самым дорогим человеком. Это его смех и заразительная веселость так будоражили кружок их благовоспитанных друзей, которые теперь соберутся вместе, но не в садах Хевера, а в Гринвиче, Виндзоре или Вестминстере. Они не расстанутся, и это прекрасно, ведь их многое объединяет: быстрый ум, любовь к музыке и поэзии, танцы и бесконечные беседы. Рядом с нею будут Томас Уайетт, Джордж и их друзья, которые уже служат королю, а также сестра Уайетта — Маргарэт и сестра Анны — Мэри, слишком спокойная, но зато самая красивая.

— Почему Мэри уехала первой, ведь она моложе? — спросил Джордж, как бы продолжая ее невысказанные мысли.

Анна пожала плечами. Она знала, что этот же вопрос мучил Симонетту все последние месяцы их неторопливых приготовлений к отъезду. Но теперь, сегодня, это уже не имело никакого значения.

— Мэри уехала первой, — ответила она. — Но зато я, может статься, достигну большего.

— Это ты о поездке с принцессой-невестой во Францию?

— О, мне ничего такого не обещали, — весело засмеялась Анна, пытаясь уйти от прямого ответа из-за боязни, что ее надежды могут и не сбыться.

Глаза брата и сестры встретились, и в них царило полное взаимопонимание. Молодой человек первым отвел взгляд, и его лицо тут же приобрело озабоченное выражение.

— Мэри там просто расцвела. Ее заметили при дворе, — сказал он смущенно.

Но мысли Анны были сосредоточены на своей собственной судьбе, и она не обратила внимание на ту излишнюю серьезность, которая прозвучала в словах брата.

— Ничего удивительного, ведь наша мама слыла одной из первых красавиц в то время, когда королева приехала первый раз из Арагона, — напомнила она нарочито беспечно, а, может, и с некоторой завистью, потому что, хотя из двух дочерей посла Анна и обладала гораздо большими достоинствами, но признанной красавицей все же считалась Мэри.

У себя в комнате, где проходили ее обычные занятия, Анна развернула письмо, которое так внезапно изменило ее тихую жизнь.

— Можно я сама на него отвечу, Симонетта? — спросила она стоящую над ней гувернантку.

— Bien sur, ma chere[1].

— По-французски или по-английски?

— Говорят, принцесса Мэри, еще совсем малышка, пишет одинаково хорошо как по-английски, так и по-французски и испански. Тюдоры ценят в своих женщинах образованность. И вы же знаете, что предпочел бы его превосходительство, ваш отец.

Анна поняла, что письмо может сослужить ей хорошую службу, если при случае будет показано в высшем свете.

— Вы думаете, мой французский достаточно хорош? — спросила она с волнением.

Высокая, расчетливая и проницательная женщина, стоящая рядом, улыбнулась, торжествуя: она была довольна и ученицей, и собой.

— Я уверена в ваших способностях, Нэн, и кто знает, может статься, вам придется однажды писать к самым важным персонам!

Ловким движением правой руки Анна придвинула к себе чистый лист пергамента и взяла перо. Низко склонив освещенную солнцем голову, она принялась писать, выражая на письме всю свою дочернюю преданность. Только теперь она полностью осознала, почему сэр Томас и Симонетта так настойчиво заставляли ее учиться музыке и языкам.

В письме она горячо благодарила за оказываемую честь быть принятой самой королевой Арагонской. И, будучи наслышанной о соблазнах, которые ожидают молодую девушку в высшем свете, она дала своему отцу добровольное обещание: «Я буду вести себя как ангел и поступать только так, как вам будет угодно, — писала она. — Право, моя любовь к вам так крепка, что ничто и никогда не сможет заставить меня изменить ей».

Ей и в голову не могло прийти, что ему может быть от нее угодно и какие силы могут встать на пути этой дочерней любви. Как мало знала она жизнь, когда ее перо выводило наивные слова утешения для любящего человека, запутавшегося в сетях своих собственных честолюбивых замыслов, человека, который уже испытывал неясную тревогу за судьбу своей младшей дочери.

Когда письмо было скреплено печатью и отправлено, Анна навестила, наконец, говорливых портных. Уже были выкроены и сметаны платья из таких красивых материй, каких ей еще никогда не доводилось носить. Парча и бархат были с соответствующей торжественностью извлечены из сундуков с приданым и скроены согласно новой моде на пышные одежды.

Анне казалось, что в этих платьях она выглядит еще выше, а талия — еще тоньше. Они придавали ее облику чопорную величественность, удачно оттеняя роскошные иссиня черные волосы, нежно очерченные высокие скулы и матовую белизну кожи. Но она знала, что стоит ей заговорить или рассмеяться, и от этой чопорности не останется и следа; красавица оживет, ее бледное овальное лицо озарится внутренним светом, а в миндалевидных глазах зажжется тот огонек, который Томас Уайетт называл колдовским.

Портнихи продолжали работать уже при свечах, а Анну, видя ее усталый вид, Симонетта услала спать. Когда горничная постелила постель и стала снимать с нее вышитую сорочку, Анна как будто первый раз увидела себя нагой и вдруг поняла, что в таком виде, с ее алебастровым телом, наполовину скрытым за черными как ночь волосами, она была прекраснее, чем в самом роскошном наряде.

Только теперь ей некуда было прятать свою левую руку. Анна невольно остановила на ней свой взгляд. На ее мизинце рос второй ноготь, даже не ноготь, а еще один палец — «подарок», которым наградила ее природа и о котором она постоянно помнила. И эта память сидела в ней как заноза, причиняя неутихающую боль и накладывая свой отпечаток на все ее чувства и поступки, делая ее порой резкой, насмешливой.

Чувство неполноценности отдаляло ее от других детей, но это же чувство подсказывало ей, как компенсировать свой физический недостаток. Она старалась быть во всем первой, превзойти всех. Она терпеть не могла, когда кто-нибудь говорил о ее злополучном пальце.

Здесь, дома, все об этом знали и относились с пониманием и сочувствием. Но теперь, когда она выедет в большой свет, ей нужно обдумать, как себя вести. Она не позволит никаких насмешек своих новых знакомых. Такая способная и умная, разве может она допустить, что из-за какого-то пальца ей не найдется достойное место при дворе или в любви…

Анна помедлила перед высоким металлическим зеркалом, оценивая отражение своего нагого тела. Благодарение Всевышнему, красота ее не оставит равнодушным даже самого придирчивого ценителя. Она была рада, что ее родители в силу каких-то причуд или честолюбия не нашли ей жениха и не помолвили с ним еще в колыбели. В этом было ее преимущество перед подругами и сестрой. Анна была свободна. Свободна сама выбрать себе любимого.

Она легла в постель и натянула одеяло до самого подбородка. Рассеянно пожелала спокойной ночи розовощекой горничной и стала смотреть, как та задувает свечи. Но и в темноте, при бледном свете заглядывающей в комнату луны, не спалось. Хотелось мечтать — молодости это так свойственно!

Она думала о предстоящей поездке и о нем. Может, она встретит любимого во Франции, и все случится так неожиданно, а может, все произойдет по-другому. Просто однажды она как всегда проснется, оденется, выйдет гулять и вдруг увидит его, идущим ей навстречу, — уж его-то, свою судьбу, она сразу узнает. Конечно, он будет высоким блондином как Джордж или, может, темноволосым как Томас Уайетт? Конечно, таким же обаятельным как Джордж или милым как Уайетт никто другой быть не может, но зато он будет сильнее и уверенней в себе, чем они. Может, он будет на военной службе. Настоящий мужчина, который не будет тратить время на сочинение сонетов о красоте глаз, а просто заключит любимую в объятия и остановит все протесты поцелуем. Это обязательно случится. А что до цвета волос… Господи, как хочется знать, каким же он будет?

Дверь отворилась, и в тихую спальню вошла мачеха Анны со свечой в руках. В ее облике все было такое домашнее, уютное и привычное, что романтические мечты девушки тотчас рассеялись. И только сейчас, при виде мачехи Анна до конца осознала, что через день-другой она покинет этот дом и все, что ей дорого в нем.

В жилах мачехи Анны — Джокунды Болейн — не текла голубая кровь, в этом ей было далеко до покойной матери Анны. Дочь простого сельского дворянина, на которой женился сэр Томас, как и подобало вдовцу с детьми, Джокунда никогда не бывала при дворе, не вращалась в кругах высшей знати и на фоне остальных членов семьи выглядела простушкой, но именно она и только она, Джокунда Болейн, превратила замок Хевер в уютное гнездышко, в теплый отчий дом, который не забудешь.

Она поставила свечу, подошла и села на край постели. Анна бросилась ей на шею.

— Спасите меня! Боже, мне совсем не хочется уезжать! Я и не подумала о том, что вы не поедете со мной! — причитала она, запинаясь из-за неожиданных слез.

— Ну же, глупышка! Ты просто устала после такого суматошного дня.

С этими словами Джокунда прижала молодое девичье тело к своей так никогда и не вскормившей своего собственного ребенка груди.

— Зачем так терзаться? Да ты просто создана для чего-то особенного! Подумать только, ты будешь служить самой королеве!

Хозяйка Хевера тщетно пыталась найти какое-нибудь оправдание ожидавшему ее одиночеству.

— Она богобоязненная женщина, наша королева. — Анна села в постели, все еще потерянно всхлипывая. — Всем понравится твое пение, и отец подыщет тебе блестящую партию, — успокаивала ее Джокунда. — Только я никак не могу отказаться от мечты, что…

— Вы хотите, чтобы я вышла замуж за Томаса Уайетта, не так ли, мое доброе сердце?

Анна улыбнулась, растирая слезы по лицу сразу двумя руками; только перед этой женщиной, с детства заменившей ей мать и нежно любящей ее, она не стеснялась своей левой руки.

— Да во всем мире не сыскать юноши лучше, — уверяла Джокунда.

— Я знаю.

— Вы поселились бы в Эллингтоне, всего в нескольких милях отсюда, и нам не пришлось бы расставаться.

— Но я не люблю Томаса, — возразила Анна. — Один Господь Бог знает, как мне будет его недоставать, но замуж за него я не хочу.

— Ты в этом уверена, Нэн?

— Совершенно.

Джокунда в задумчивости смотрела на нее. Почему-то из-за отъезда этой девочки у нее в душе было больше беспокойства, чем относительно двух других детей.

— В браке с этим человеком тебе было бы так спокойно, ты бы не знала ни сомнений, ни тревог.

— Если я в чем и уверена, так это в том, что меня как раз и не прельщает скучная жизнь без сомнений и тревог, — отрезала Анна решительно, как только она одна умела. — Стихи и любезные речи хороши как оправа к драгоценному камню, но это не сам камень. Иногда я просто устаю, когда со мной обращаются, как с хрупкой бесценной статуэткой. Мне хочется чего-то другого, захватывающего. Каких-то преград, трудностей, может, даже и чуточку опасностей.

Молодая горячая кровь ударила ей в лицо, оживив его еще больше. В мерцающем свете свечи ее глаза выглядели почти зелеными, и она засмеялась, сверкнув ими из-под полуприкрытых век, обрамленных густыми ресницами. Ее мачеха никогда не одобряла этого очаровательно-дерзкого взгляда.

— Когда я полюблю, дорогая вы моя, то полюблю до последнего вздоха и буду готова разделить с ним и горе, и грех, и опасность.

— Нэн!

Вторая леди Болейн часто смущалась, слушая детей своей предшественницы. Но Анна в ответ только упрямо тряхнула головой. Сейчас она, а не мачеха со своими сомнениями, казалась старшей из них двоих.

— Вот увидите, мадам, сейчас, когда пришло мое время, я встречу своего суженого — здесь или во Франции. И это будет брак по любви, но жених, конечно, будет богат и властен, чтобы я могла наслаждаться музыкой и носить красивые платья и драгоценности. И за все это мне надо благодарить моего любимого отца!

Джокунда встала и беспокойно заходила по комнате.

— Я в этом не уверена, — ответила она, расправляя в руках ворох лент и булавок. Затем с горечью добавила, как будто пытаясь облегчить душу: — Я бы все время благодарила Бога, если б это было так.

Из-под полога кровати Анна с интересом наблюдала за внезапным возбуждением мачехи. Обычно такая спокойная, Джокунда редко говорила с таким чувством.

— А кого же мне тогда благодарить, мадам? — спросила Анна, широко раскрыв глаза от удивления.

— Боюсь, что в этом случае вашу сестру Мэри, — ответила та, не поворачиваясь.

— Мэри? Невероятно! Она же моложе меня!

— Но очень красива. И это заметили при дворе.

— И Джордж об этом говорил. Как это прекрасно, мадам! Все женщины из рода Говардов красивы, не так ли? И все же мне непонятно…

— Прекрасно — да, но опасно.

Джокунда отложила в сторону простенький гребень Анны, который она от волнения теребила в руках, подошла и встала у кровати. Вид у нее был озабоченный и болезненный, как если бы она страдала от бессонницы.

— Ее заметил сам король, — добавила она.

— Король? Генрих VIII, король Англии, и Мэри Болейн, нетитулованная девушка из провинции! Подумать только! — На какой-то миг у Анны просто дух захватило. — Но, конечно же, королева Екатерина… — пыталась Анна внести ясность, путаясь в словах и недоговаривая от смятения чувств.

— Королева больна вот уже несколько месяцев, с тех пор как родила мертвого сына — наследника, — вздохнула Джокунда. — Нас, Болейнов, сейчас в Лондоне очень почитают. Ваш отец еще никогда не пользовался такой высочайшей благосклонностью. Ему оказано высокое доверие — ведение всех переговоров во Франции о предстоящей свадьбе. Для всех вас — Джорджа, тебя и друзей есть места при дворе. Но что касается меня… О, я знаю, что я всего лишь простая женщина из Норфолка, и не мое это дело давать советы. Но, Нэн, Нэн, как все это нехорошо! Король или не король, все равно это грех. И твоя сестра ведь почти обручена с сэром Уильямом Кэари.

Глаза Анны стали совсем круглыми.

— Вы хотите сказать, что моя сестра Мэри — любовница короля? — спросила она с детской прямотой.

— Нет еще, и я молюсь всем святым… Но как это предотвратить?

— Но, конечно же, мой отец…

— Что он может сделать, Нэн? — возразила Джокунда, защищая супруга. — Мы ведь всем обязаны Тюдорам — и положением, и всем остальным. Все, что мы сейчас имеем, может быть отобрано у нас.

— Вы хотите сказать, что он продаст ее?

Эта чудовищная мысль просто никак не вязалась с изысканными манерами сэра Томаса Болейна и тем усердием, с которым он, бывало, занимался их религиозным образованием.

Джокунда стояла печальная, скрестив руки на груди.

— При дворе ты узнаешь, дитя, что люди и живут, и умирают по воле короля.

— Тогда почему Мэри сама…

И все что было в Анне чистого, взлелеянного в этом доме, где о любви говорили не иначе как высоким слогом, все было враз грубо попрано.

— Но ведь она-то, она может отказать? — выкрикнула Анна.

Но не будучи искушенной в светских манерах, Джокунда хорошо знала человеческую натуру.

— Вероятно, это вскружило ей голову. Говорят, он разыскал ее и осыпал драгоценностями. Это считается большой честью, — ответила она.

— Честью? — повторила Анна с недоумением.

— Прошу тебя, не суди ее так поспешно, Нэн! Даже если она останется невинной… Ты ведь знаешь, каков король Генрих.

Конечно, Анна знала, каков был король. Это знали все. Даже такие, как она, никогда его не видевшие. Все говорили о нем, а в главном зале внизу висел его портрет, копия кисти Ван Клифа. Величественный рыжеволосый богатырь приятной наружности и роскошно одетый. Полубог, самодовольно прожигающий жизнь, бросая вызов всем и вся от борцов до музыкантов. И побеждая всех. И повелевая всеми.

— Кто осмелится отказать? — тревожно вздохнула хозяйка Хевера.

— Я смогла бы, — ответила Анна, вложив в эти слова всю гордость не подвергнутой испытаниям молодости.

Джокунда снисходительно улыбнулась и нагнулась поцеловать ее на ночь.

— Видит Бог, мне не следовало говорить с тобой об этом, ты ведь совсем еще ребенок, — упрекнула она себя. — Но при дворе ты все равно скоро все узнаешь. И на твоем месте я бы прикусила свой острый язычок, чтобы не сболтнуть чего лишнего и не прибавить переживаний вашему бедному отцу.

С этими словами она аккуратно задернула полог, расшитый геральдическими соколами, над головой своей падчерицы.

— Выспись как следует перед отъездом, Нэн, — сказала она напоследок, взяла свечу и вышла.

Но еще долго после того, как шаги затихли в галерее, Анна лежала без сна, в темноте думая о своей сестре Мэри.

Мэри, которая, бывало, любила украшать себя на лугу венком из маргариток, но так и не научилась спрягать латинские глаголы. Мэри, похожая на склоненного в молитве золотоволосого ангела со стеклянного витража. И пыталась представить ее в постели Тюдора.

К тому времени, когда осень покрыла лужайки ковром из желтых березовых листьев, Анна была уже далеко от Хевера. Далеко не столько по расстоянию, сколько по приобретенному новому опыту и образу мыслей. Она научилась придворному этикету и усвоила взгляды на жизнь, отличные от мнений Джокунды. Смиренно и вдумчиво выполняла Анна свои обязанности при дворе, принимая участие в пышных ритуалах высшего света. Уже несколько неуютных недель прожила она на половине Екатерины Арагонской. И еще она видела короля.

Королева была добра, но, может быть, потому, что никто не осмеливался говорить ей правду? Немного скучна. Она умела блестяще вести светскую беседу, манеры ее были безупречны, но со всеми, кроме своих близких, она вела себя сдержанно и сухо. И когда у собеседника постепенно проходил страх перед ее холодной испанской гордостью, он видел перед собой просто усталую и больную женщину. И, если Екатерина когда-то и выглядела привлекательной, то вся ее красота была растрачена на тщетные многократные попытки родить Тюдорам сына-наследника, оканчивавшиеся очередным выкидышем. Оживлялась королева только тогда, когда общалась со своей маленькой дочерью Мэри.

Но у Анны хватало здравого смысла рассматривать эти скучные и трудные недели в Вестминстере, когда еще так остра тоска по дому, как полезное начало. Награда пришла, когда ей объявили о предстоящем отъезде во Францию в качестве фрейлины младшей сестры короля Мэри Тюдор, веселой хохотушки, известной всему христианскому миру.

Сам сэр Томас показал Анне список избранных. Правда, ее имя стояло четвертым и последним. Но ведь она и была всего-навсего дочерью посла, тогда как сестры Анна и Элизабет Грей были кузинами самого короля, а девица Дейкре — дочерью потомственного лорда. Анна думала, что ей помогло отличное знание французского языка. Так или иначе, но это было просто чудо — молодая Нэн Болейн из Хевера, о котором дальше Кента никто ничего не слыхал, — и вдруг фрейлина принцессы! Болейны одержали еще одну бесспорную победу. Проницательный сэр Томас обрадовался этому даже несколько больше обычного.

— Я всегда считал, что если Мэри и пошла красотой в Говардов, то ты унаследовала мой ум, — говорил он с радостной улыбкой. — Чего еще мы можем желать?

— В самом деле, чего еще? — соглашалась с ним Анна: посол, постельничий[2] королевской опочивальни и фрейлина — все из одной семьи!

И еще Мэри…

Анна порадовалась вместе с отцом, и мысли ее возвратились назад, к любимому Хеверу, к Джокунде, единственной из них, кто не жаждал успехов при дворе. Конечно, Анна всегда будет благодарна своему отцу и гувернантке, но где-то в глубине души она признавала, что ее мачеха дала ей нечто более ценное — чистые моральные устои, руководствуясь которыми она, как и Джокунда, не могла понять и принять теперешнюю роль при дворе ее сестры Мэри. В ответ на те многозначительные ухмылки, с которыми люди говорили о ее сестре, у Анны росло стихийное чувство протеста, активной самостоятельности, желание достичь чего-то в жизни без посторонней помощи.

Быть молодым и честолюбивым — это все равно, что получить в наследство весь мир и выбирать из него все самое лучшее, не связывая себя никакими обязательствами. Анна особенно и не задумывалась, какой ценой достигались порой их семейные успехи. Они просто служили блестящим фоном, на котором отражались ее собственные радости. И горечь переживаний королевы, покинутой из-за ее сестры, тоже только прекрасно оттеняла ее собственные маленькие победы, будь то безобидный флирт с партнером по танцу или удачно сшитое платье. Даже в дипломатической сделке — свадьбе принцессы — она почти не видела ничего предосудительного, а смотрела на это как на шаг или пусть даже шажок к своему собственному успеху.

Сейчас этот пышный свадебный кортеж задерживался в Дувре из-за шторма. Хотя сам король Генрих прибыл сюда, чтобы посадить сестру на корабль, а в Париже невесту с нетерпением ждал старый Валуа, впрочем уже мало на что способный, природа оказалась сильнее человеческих планов и страстей и заставляла их ждать, пока погода успокоится.

Несмотря на то веселье, которое воцарилось в старом замке после приезда короля со своим закадычным другом — герцогом Саффолком, у простой фрейлины оставалось достаточно времени, чтобы помечтать и занести в дневник свои мысли. Сидя у окна в прихожей, ведущей в покои принцессы, Анна описывала в живых красках английскую часть свадебной церемонии принцессы, состоявшейся в Гринвиче. Невеста была очаровательна, Генрих Тюдор великолепен, а гости из Франции в высшей степени элегантны. А в роли жениха выступал приятный молодой человек, никак не напоминавший лысеющего Людовика Валуа.

— Тебе не холодно здесь, у окна? — спросила ее Анна Грей, подвигая пяльцы ближе к огню.

— И что ты находишь такого интересного, о чем можно было бы написать, Нэн Болейн? — от скуки приставала к ней вторая из сестер Грей — Элизабет.

— О свадьбе.

— Все это без тебя сделают королевские писари, — напомнили ей.

— Но они могут забыть упомянуть о бледности миледи, не написать о том, как солнце, пробиваясь в окна, озаряло золотым сиянием ее платье, — ответила Анна раздраженно.

Только ее друзья, такие, как Томас Уайетт, понимают, какое это наслаждение рисовать словесные картины. Она отложила перо и сидела, мечтая, в наступающих сумерках. Милый Томас, с которым у нее было так много общего и с которым скоро придется расстаться! Может, он — та причина, по которой отец не спешит найти ей жениха? Ведь Томас такой надежный, постоянный, да к тому же их сосед. И Джокунда очень хочет, чтобы она вышла за него.

Анна начала представлять себе картину свадьбы в Эллингтоне или Хевере. Как в Гринвиче, только, конечно, скромнее. Вот ее отец — степенный и важный, с благородной проседью в волосах. Вот улыбающаяся Джокунда в своем скромном наряде. А вот и она сама в белом, расшитом жемчугом платье, как принцесса, а рядом с ней мужчина, произносящий слова торжественного брачного обета. Но почему-то это не Томас…

В мечтах жених всегда оказывался кем-то незнакомым. Девичьи грезы все время возвращались к нему. Анна пыталась заглянуть в туманное будущее и наделить его чертами, пока еще не увиденными. Она точно знала только то, что избранник ее будет высоким и страстным. Но вот когда это наступит, и будет ли он блондином или темноволосым? Она так и не могла решить…

Как будто услышав ее праздные мысли, в комнату торопливым шагом вошел кузен Уайетт, сопровождаемый братом Анны.

— Ветер стих, — объявили они. — Так что, может быть, вы завтра отплывете.

Уайетт не сводил с Анны глаз, хотя и отдал дань вежливости племянницам короля, поговорив с ними, как положено по этикету. Джордж же без задержек, со свойственной ему живостью сразу подошел к Анне.

— Саффолк будет при принцессе до окончания свадьбы в Париже. Это я узнал от самого короля, — похвастал он.

— Меня мало интересует герцог Саффолк, — ответила Анна, подбирая складки своего пышного бархатного платья, чтобы Джордж мог сесть с ней рядом.

— Он слишком подражает королю, но зато хорошо играет в теннис, — произнес брат как бы в оправдание. — Наш отец будет часто наезжать в Париж и, бьюсь об заклад, что он найдет твое пребывание там очень полезным для нас, Нэн.

И тут, отрезвленный мыслью о скорой разлуке, он обнял Анну за плечи и обратился за поддержкой к кузену Уайетту.

— Она ведь пользуется успехом, не так ли, Том?

— Новая Диана в наших полях, — улыбнулся Уайетт, подходя к ним.

Тонкий насмешник, в совершенстве владеющий искусством ведения беседы, Уайетт казался гораздо старше Джорджа. Чтобы подразнить Анну, он перехватил ее дневник, лежавший на камнях.

— А вот, если не ошибаюсь, и впечатления о новых охотничьих владениях!

Анна пыталась отобрать записи, он не отдавал, последовала веселая дружеская перепалка.

— Должен же я узнать, кто мои соперники! — настаивал Уайетт.

— Ты не смеешь читать женские секреты! — протестовал Джордж, поддерживая сестру.

Но Уайетт только смеялся в ответ.

— Как только в жизни нашей Нэн появятся секреты, она перестанет вести дневник, — заявил он со знанием дела.

— Идите лучше напишите сонет в честь невесты, — предложила ему Анна, видя, что две старшие фрейлины не одобряют их веселого поведения.

— А может, тут больше подойдет что-нибудь траурное? — вставил Джордж. — Она, такая хохотушка, полная жизни, вынуждена делить супружеское ложе со стариком, который одной ногой уже стоит в могиле!

— Как это жестоко! — вырвалось у Анны. Но даже в этот свободный от обязанностей час излагать так открыто свои мысли было опасно.

— Наш дядя был вынужден дать согласие на эту свадьбу из дипломатических соображений, — заметила старшая из сестер Грей таким тоном, которым она обычно ставила на место эту ветреную Болейн. — Да и к тому же погода сжалилась над ней и дала месячную отсрочку, — добавила она и как бы случайно уронила на пол нитки, чтобы обратить на себя внимание этого миловидного Уайетта.

— Да и для короля это тоже, наверное, была хорошая отсрочка, — захихикала ее младшая сестра.

Анна и Джордж взглянули на нее настороженно. Эта Элизабет, с ее язвительными уколами! Никогда не знаешь, что она может сболтнуть. Может, она просто хотела сказать, что в Вестминстере с больной королевой, окруженной врачами и служителями церкви, Генриху было бы скучно. Но, с другой стороны, здесь ни для кого не было тайной, что король уже дважды ездил на соколиную охоту с их сестрой. Молодые, легко ранимые Болейны и слегка стыдились и гордились этим.

— Это правда, что Мэри — любовница короля? — шепотом спросила Джорджа Анна, когда слуги начали зажигать свечи, чтобы рассеять опускающиеся сумерки.

Молодой Болейн пожал плечами. Ему было неловко.

— Тебе лучше знать, Нэн. Вы ведь занимаете одну комнату на двоих.

— Она все время что-то напевает.

— Может, радуется свадьбе с Уильямом Кэари, которая назначена на следующее лето.

— Ха! Да она его почти не знает. А это новое ожерелье на ней? Я спросила, кто подарил.

— И она сказала, что Генрих Тюдор. — В юношеском голосе Джорджа зазвучали новые, неслыханные доселе жесткие нотки.

— Ты знаешь?

— Я видел, как ювелир принес его прямо ему в спальню.

— Но, Джордж, Джокунда говорит, что это грех…

— Джокунда не живет при дворе, — цинично заметил он.

— Ты хочешь сказать, что ни ты, ни отец не поговорите с ней об этом и ничего не сделаете?

— Что мы можем сделать? — спросил он, как когда-то Джокунда. — Никто не станет совать свою голову в пасть льву.

Чтобы прекратить этот неприятный разговор, Джордж пытался присоединиться к остальной компании, стоящей у камина, но Анна тянула его к себе за модный, с прорезями рукав. Она была сбита с толку и растеряна, как в детстве, когда Джордж объяснял ей значение цифр на диске солнечных часов. Все, что она раньше усвоила, тут не годилось. Здесь жили не так, как учила Джокунда.

— А если бы на ее месте была я? — спросила она испуганным голосом. Джордж резко повернулся.

— Боже упаси! — воскликнул он.

— А в чем же разница? — настаивала сестра.

Он посмотрел на Анну с искренней нежностью, улыбаясь сам себе и ей одновременно.

— Только в силе моей привязанности, надо полагать, — признался он.

Брат и сестра говорили шепотом, что было невежливо, даже непростительно, и, чувствуя это, они подошли к остальным, и разговор приобрел общий характер. Но и в этом общем разговоре, несмотря на гораздо более важное положение кузин короля, оба молодых человека отдавали явное предпочтение Анне, а она это чувствовала и вся светилась своей необычной красотой.

Из внутренней комнаты за ней пришла дочь лорда Дейкре.

— Принцесса зовет вас, Нэн, — сказала она устало, но дружелюбно. — Наверное, чтобы читать по-французски. И захватите, пожалуйста, свою лютню.

Анна ликовала: официально все ее обязанности на сегодня были уже выполнены, к тому же она была самой молодой и самой незнатной, а сестра короля послала именно за ней. Она торжественно взглянула на некрасивые возмущенные лица королевских кузин, ни одна из которых не обладала теми достоинствами, за которые делалось предпочтение Анне. Разговор о Мэри был тут же ею забыт. Зная, что за ней сейчас следят по меньшей мере четыре пары глаз, Анна с достоинством поднялась, расправила складки нового зеленого бархатного платья, взяла книгу, лютню и неторопливо, с присущей только ей одной особой грацией, пошла по направлению личных покоев принцессы. Скоро уже настанет день, когда они пересекут Ла-Манш и она услышит: «Нэн! Королева Франции требует вас!»

Идя к принцессе, самая юная ее фрейлина изо всех сил старалась придать своему виду как можно больше уверенности, но, входя в дверь, в робости остановилась, прижав к груди книгу и лютню с затейливо завязанной ленточкой.

Мэри Тюдор сидела в сумерках одна. Стул ее стоял у самого окна, как будто она только что любовалась закатом солнца, и последние отблески его, казалось, так и остались в ее роскошных бронзовых локонах, свободно спускавшихся по плечам; ее богато украшенная золотом шапочка лежала рядом.

— Прикажете зажечь свечи, Ваше Высочество? — застенчиво спросила Анна.

Мэри не шелохнулась.

— Нет, милая, — ответила она равнодушно.

Это была ее последняя ночь на родине.

Неуверенным шагом Анна подошла поближе и положила на стол книгу в кожаном переплете. Ловко перелистывая правой рукой страницы, она нашла нужное место и спросила:

— Прикажете закончить чтение «Roman de la Roze»?

— Нет, нет, не сегодня.

И только теперь Анна увидела слезы на щеках своей госпожи. Удивленная, она застыла на месте, стараясь понять всю глубину этой пока еще незнакомой ей печали. Анне припомнился родной дом, расставание с Джокундой. Но тут было другое. И ее молодое горячее сердце вдруг сильно забилось от переполнявшего его сочувствия.

— Прикажите упаковать ваши вещи, Анна Болейн. Ветер стихает, хотя еще и штормит. — Мэри повернула голову и печально улыбнулась, не стараясь скрыть появившихся слез. — Вас укачивает на море?

— Я не знаю, мадам, у меня не было возможности убедиться, — ответила Анна, запинаясь.

Королева Екатерина Арагонская никогда бы не проявила к своим приближенным такого участия, и плакать при них она бы тоже себе не позволила.

Анна закрыла книгу. Сейчас она уже не была гордой безучастной фрейлиной. Думая, заботясь о ком-то, она забывала об условностях и становилась самой собой.

— Могу я поиграть вам, мадам? — предложила она.

Эти Тюдоры, в которых текла и уэльская кровь, были очень музыкальны, да и ничего другого в утешение молодая фрейлина предложить не могла.

— Да, ту песню, которую сочинил сам король — «До свиданья, моя леди», — попросила Мэри.

Как хорошо, что Томас Уайетт научил ее этой мелодии в Хевере, поэтому для игры ей не требовалось ни освещения, ни нот. В темноте было даже лучше: можно не думать о злосчастном пальце.

Анна взяла лютню и заиграла, тихо напевая. В этой домашней обстановке окончательно исчезла ее робость, а голос звучал с особой новой нежностью. Она видела, что ее госпожа сейчас молча прощается не только с родной Англией и любимым братом, но и со всеми девичьими мечтами, ведь впереди ее ждет не пылкий молодой влюбленный, а жалкая пародия на жениха. Анна продолжала играть до тех пор, пока приближающиеся шаги не нарушили этого состояния молчаливого взаимопонимания и сочувствия, царившего в комнате.

Шаги, голоса, обрывки дерзких замечаний Джорджа и затем грудной громкий смех. Смех короля…

Мэри тотчас встала, промокнула шелковым платочком глаза и подала знак неопытной фрейлине, чтобы та немного посторонилась.

Анна отложила в сторону лютню и встала, как ей полагалось, у двери; и Джейн Дейкре, и даже обе сестры Грей поступили бы так же. Она видела, как принцесса потянулась за своей шапочкой, но не знала, следует ли ей сейчас кинуться и помочь Мэри надеть ее или же оставаться на месте. Но тут дверь распахнулась, и в комнату проник мягкий свет ручных фонарей, освещавший группу придворных, в ожидании стоявших сзади. В полосу света вышел Генрих Тюдор.

— Что это вы сидите в потемках? — воскликнул он своим приветливым голосом.

За Генрихом вошел Чарльз Брендон из Саффолка. Толпа слуг бросилась торопливо зажигать свечи на столе и раздувать пламя в камине. Никто из них не удосужился вставить свечи в настенные подсвечники, и, когда они удалились и дверь снова закрылась, центр комнаты напоминал освещенную театральную сцену.

Двигался Генрих быстро и легко, что как-то не вязалось с его могучей фигурой. Проходя мимо, он задел руку Анны своим пышным рукавом. И хотя она стояла в тени, на какой-то короткий миг его цепкий взгляд задержался на ней, и она с надеждой подумала, что он мог слышать из-за двери, как она пела его песню, или же узнать в ней сестру Мэри.

Но привыкший к тому, что вокруг него всегда вьются люди, жаждущие его благосклонного взгляда, Генрих просто перестал замечать их присутствие; они были для него не больше, чем вышитые фигуры на гобеленах, висевших на стенах. Даже внутри его узкого семейного круга ожидавшая внимания женщина была ему малоинтересна.

Он подошел прямо к Мэри, по-братски обнял ее, а она, невысокая и плотная, встала на цыпочки, чтобы поцеловать его на французский манер в обе щеки.

— Адмирал говорит, что, если затишье продлится, завтра сможем поднять паруса, — сказал он, все еще не отпуская ее. — Вы ведь не испугаетесь, правда?

Мэри спокойно встретила его вопрошающий взгляд.

— Нет, — ответила она со свойственным ей изяществом, которое так украшало ее.

Со своего затемненного места Анна Болейн, не шевелясь, наблюдала эту милую семейную сцену. Никогда еще ей не доводилось видеть короля в такой домашней обстановке, да еще так близко, что можно было различить все оттенки его голоса и видеть малейшие движения светлых ресниц.

В нем было все, о чем ей приходилось слышать, и даже больше. В действительности Генрих был еще более величествен, энергичен и рыж. Конечно, герцог Саффолк был красивее и почти не уступал ему в росте, да и обладал самой большой властью после Уолси и ее дяди из Норфолка. Но все равно, со всеми его достоинствами, Саффолк сильно проигрывал королю. Как все рыжеволосые, эти жизнерадостные Тюдоры умели преподнести себя так, что все остальные выглядели рядом с ними бесцветными и неинтересными.

Анна наблюдала за ними с большим интересом, но совсем не так, как за кавалерами, ищущими любовных приключений. Для Анны, в ее неполные восемнадцать лет, король и Саффолк были просто важные господа, государственные мужи, перед которыми все трепетали.

— Когда я проходил мимо, то приказал вашим людям за ночь упаковать вещи, — объявил Генрих.

По его нарочито резкому тону Анна с удивлением отметила, что и королю не чужды родственные чувства.

— Вы будете готовы к рассвету? — спросил Саффолк более мягко.

Король подошел к огню погреться, а Чарльз Брендон, улучив момент, участливо посмотрел на Мэри. Но она не заметила его, взгляд ее был устремлен на брата, на его широкую прямую спину.

— Я сделаю все, что от меня потребуется, — ответила она.

Если Генрих и заметил в ее голосе какое-то напряжение, то не подал вида. Очевидно, он полагал, что если в этот ответственный момент повернуться спиной, то страданий сестры он не увидит, и все пройдет гладко. Можно также попытаться сменить тему разговора.

— Мне доложили, что те два корабля разбились о мол, — сказал он со вздохом. — Шестьдесят моих моряков пошли ко дну. Надо сказать этому исполнительному Уолси, чтобы послал вдовам денег.

— Их-то вам жаль! — вырвалось у Мэри.

После этих бунтарских слов в комнате воцарилось неловкое молчание. Король резко повернулся. Это было так не похоже на его спокойную сестру — говорить с таким вызовом. Ладно, если бы это была Маргарита Шотландская с ее острым языком…

— Что я могу сделать? — спросил он недовольно, делая ударение на последнем слове.

И все же всем было видно, что он тоже очень переживает.

Еще глубже забравшись в тень, Анна затаила дыхание: не так часто приходится слышать, как кто-то перечит королю. Но никакой ссоры не последовало. Принцесса, очевидно, знала, что только так и следовало разговаривать с ним, если только хватит смелости, конечно.

— Вы знаете, что я был вынужден согласиться на этот брак ради союза с Францией, — оправдывался Генрих с достоинством. — Вы же не думаете, что всем нам тут так легко расстаться с вами?

— Вас будет так не хватать в Гринвиче на Рождество, — вставил Саффолк.

— Мы все будем скучать, — пожаловался Генрих и, вспомнив о больной жене, посетовал и на свою собственную нелегкую судьбу: — Я тоже женился, подчиняясь обстоятельствам, только тогда это была не Франция, а Испания.

— О, Генрих, я знаю! — В голосе Мэри послышалось участие. — Но ведь Екатерина с детства была участницей наших игр. Уже тогда она была нам как сестра. А Людовик так стар…

— Быстрее умрет, — выпалил Генрих, подходя к столу, чтобы взять книгу с французскими стихами.

— И тогда вы снова вернетесь к нам, — пытался как-то загладить сказанное Саффолк.

Он снова попробовал привлечь внимание Мэри и на этот раз был удостоен долгим ответным взглядом. Зная друг друга много лет, они понимали все без слов. Мэри посмотрела на брата, который, полистав страницы, уже был весь поглощен чтением какого-то сонета, и гордо подняла голову. Было видно, что она на что-то решилась.

— Генрих! — начала она осторожно.

В ее голосе было столько силы и чувства, что он оторвал свой взгляд от книги, заложив пальцем нужную страницу.

— Да?

— Мне очень тяжело расстаться с вами. Вы всегда были моим любимым братом. Конечно, я понимаю, что эта свадьба необходима. Но прежде чем мы расстанемся, я бы хотела попросить вас выполнить одну мою просьбу, всего лишь одну.

— Все что угодно, моя дорогая.

Мэри медлила, изучающе глядя на него.

— Если вы меня любите, Генрих…

Слова ее были едва слышны, и король с недоумением силился их разобрать. И вдруг Мэри упала перед ним на колени, ее парчовая юбка вздыбилась над ней и задела его руку.

— Вы знаете, что я сделаю все, что от меня требуется, и для вас, и для Англии. Я пройду через все с честью, не запятнав имени Тюдоров. Людовик будет мною доволен. Завтра я покорюсь своей судьбе. Только позвольте мне увезти с собой надежду. Надежду на то, что, когда он умрет и я буду свободна, вы позволите мне сделать выбор самой. Умоляю вас, Генрих!

Король ответил не сразу, и, пока он молчал, Мэри стояла на коленях, держа его за руку. Анне показалось, что в глазах Генриха блеснули слезы.

— Что ты скажешь об этом, Чарльз? — спросил он у Саффолка, ища поддержки.

Этот вопрос застал герцога врасплох.

— Что ж, это вполне здравая мысль, — пробормотал он себе под нос так тихо, что казалось, слова его запутались в модно подстриженной бородке.

«Пресвятая Дева Мария, сделай так, чтобы они позволили ей!» — молилась про себя Анна, пытаясь представить, что должна чувствовать женщина, дважды являясь предметом купли-продажи.

К ее облегчению, король нагнулся и поднял Мэри с колен.

— Ну что же, плутовка, я обещаю! — ответил он, призывая Чарльза в свидетели, и, будучи человеком, который не любил делать что-либо наполовину, громко расхохотался, как бы подводя черту этому тяжелому разговору.

— Вы слышите, Чарльз, как великодушен наш король! — оживилась Мэри, смеясь и плача одновременно. — О, Генрих! Теперь мне будет гораздо легче угождать Людовику!

Она подбежала к маленькому столику, собственноручно наполнила вином три бокала и с очаровательной улыбкой поднесла каждому из них. Все с почтением выпили за la nouvelle reine Marie[3].

— А когда вам надоест этот старый муж, то уж вы, пожалуйста, не заигрывайте с его молодым и красивым племянником-дофином, — пытался развеселить ее Генрих.

Уже почти совсем стемнело, и церковный колокол зазвонил к вечерне.

— Что ж, завтра нам надо рано вставать, — сказал король, зевая, и поставил на место пустой бокал. — И хоть наш друг Людовик и стар, а выспаться вам, сестрица, перед встречей не мешает, — посоветовал Генрих и, проходя мимо, игриво дернул Мэри за роскошные волосы, а Саффолка ткнул под ребро.

— Я знаю, что говорю, не правда ли, Чарльз?

И он засмеялся, довольный собой, ожидая, пока герцог Саффолк поцелует поданную на прощанье женскую ручку.

— Я поднимусь на борт, чтобы проводить вас обоих, — пообещал он и, обняв своего друга за плечи, вместе с ним удалился.

Не успели они выйти, как Анна обнаружила, что герцог оставил свой красивый опушенный мехом плащ на спинке стула, но она не осмелилась крикнуть вдогонку или побежать за ними. Мэри тоже стояла отрешенная посреди комнаты, как будто жалела о чем-то. Горевшие на столе свечи красиво оттеняли ее рыжие волосы и нежную розовую кожу.

И тут вдруг перед глазами удивленной фрейлины развернулась быстрая молчаливая драма. Дверь резко распахнулась, и, извинившись перед кем-то за ней, в комнату вошел Чарльз Брендон и взял свой плащ. Мэри не двинулась с места, а он, проходя мимо, притянул ее к себе и, не сводя глаз с полуоткрытой двери, страстно поцеловал в губы. Захваченная врасплох, Мэри старалась освободиться от его объятий и предупредить, что они не одни. И хотя между ними не было сказано ни слова, Саффолк, повинуясь ее предупреждающему взгляду, повернул голову и убрал руки с тонкой девичьей талии.

— Сестра Мэри Болейн, клянусь Богом! — пробормотал он, когда его глаза, наконец, привыкли к темноте.

Увидев их испуганные лица, Анна была готова провалиться на месте, поклясться, что никогда не предаст их любви и что близость ее сестры к королю никакого значения не имеет. Но вместо этого она продолжала виновато стоять на месте. Первый раз за все время пребывания при дворе она попала в такое щекотливое положение, из которого не видела выхода.

Проходя мимо Чарльз Брендон посмотрел на ее испуганное лицо полным злорадства взглядом и бесцеремонно оттолкнул, как будто она стояла у него на пути. Даже когда дверь за ним закрылась, Анне было не по себе от его холодных подозрительных глаз. Она медленно подошла к своей госпоже. Мэри стояла, теребя на руках кольца.

— В том, что вы видели, милая, нет ничего плохого. Для вашего и моего спокойствия я бы предпочла, чтобы вы думали именно так, а не иначе, — сказала она, старательно подбирая слова. — Мы с герцогом давно знаем и любим друг друга. Когда я была еще моложе вас, я прятала его письма в потайных местах по всему дворцу. Это было так увлекательно и немного опасно. Мы любим друг друга, но перед Богом чисты, — сказала Мэри, глядя в упор на Анну.

И этому можно было поверить. Ее спокойное поведение обескураживало и разоружало. И если до этого Анна еще в чем-то сомневалась, то сейчас все это ушло. Импульсивно она поцеловала руку своей госпожи.

— Все, что я видела, мадам, меня совершенно не касается, — проговорила она.

Похоже было, что с самого начала новой королеве Франции понадобятся и ее участие, и молчание.

Во Франции началось для Анны веселое время. Двор Людовика был подобен цветнику, и молодая Болейн чувствовала себя в нем, словно бабочка, сбросившая кокон детства и превратившаяся из куколки в яркое существо, порхающее с цветка на цветок, спеша насладиться их ароматом. Она восторгалась великолепием Парижа, в нем ей нравилось все, да и служить ей выпало молодой королеве, чья жажда веселья была под стать ее собственной.

К тому же Мэри явно благоволила к ней, и не только потому, что рассчитывала на ее молчание, но еще и потому, что эта фрейлина пришлась ей по душе. Ведь именно Анна помогала ей переносить разлуку с любимым. Даже когда ревность его собственных придворных заставила короля Людовика отправить назад в Англию большинство фрейлин его новой супруги, Анне было позволено остаться. Из-за ее беглого французского, как полагал сэр Томас Болейн. За это отец и дочь не раз поминали добрым словом трудолюбивую Симонетту.

Видя, как неприятны Мэри французские придворные, Анна торжествовала: кругом эти льстивые французы и только одна фрейлина из Англии!

Во всем остальном Людовик был безупречен. Он не только осыпал свою «прекрасную розу Тюдоров» дорогими подарками, но ради нее уже на закате своих лет изменил вредным привычкам и с сожалением глядел на растраченные впустую годы. И все это благодаря обожаемой им Мэри, которая без каких-либо усилий, просто оставаясь самой собой, смогла возвысить любящего ее человека. Она не вела, подобно другим, утомительных религиозных бесед, чтобы выказать свою набожность и образованность, и редко чему удивлялась. В стране, отличавшейся свободой нравов, она держала себя просто и естественно: смеялась над двусмысленными шутками, оставаясь при этом безупречно чиста.

Анна Болейн была достаточно сметлива, чтобы видеть, что госпожа ее выбрала самую правильную линию поведения, и сама она собиралась поступать таким же образом. Хотя королева Мэри была не особенно строга со своими придворными, но, если те попадали в щекотливое положение, гнев ее был неминуем.

Анна об этом знала, да и помнила всегда, что она имела честь быть дочерью посла и все, что она делала, могло быть и во славу и во вред ее родной Англии. Как бы беспечно и радостно она ни наслаждалась веселой жизнью в Париже, память о милых садах Хевера тоже помогала удерживать ее от безрассудных поступков.

Анна была очень осторожна, что при ее живом характере давалось с трудом: уж слишком она была незаурядна, чтобы не привлечь к себе внимания, иногда даже самого дофина, а это не сулило ей ничего хорошего. С каждой победой необычная красота ее, как нарочно, все более расцветала.

Видя, как пылкие молодые люди бросают ради нее признанных красавиц, Анна поняла, что владеет чем-то таким, что способно околдовывать сильнее, чем хорошенькое личико. От нее исходили какие-то неуловимые флюиды, сражавшие наповал представителей сильного пола. Оставалось только научиться умело пользоваться этим драгоценным даром.

Когда очередной ее страстный поклонник заходил слишком далеко, она искоса смотрела на него своим неотразимым взглядом, одновременно и побуждая и останавливая. Для большинства этого было достаточно. Но встречались и другие кавалеры — более смелые или опытные, — общение с которыми научило ее необходимости прятать свои ответные пылкие чувства под маской показной холодности. И не только для того, чтобы раздразнить кого-то, а чтобы спасти себя от неприятностей.

Жизнь во Франции многому научила провинциалку Анну. И разбудила в ней чувства. Но девушка была достаточно умна, чтобы понимать, что чувственность ее была самым слабым местом, врагом, который может предать в любой момент, разрушить и отобрать все, чего она уже смогла добиться. Этот страх и останавливал ее природную эмоциональность, силой воли она сдерживала свои душевные порывы, чтобы никто не мог увидеть и догадаться, какие любовные силы таились в ней.

Анна понемногу начала познавать саму себя, двойственность своей натуры. Пока она еще не понимала, что воспитание, данное ей Симонеттой, безудержное честолюбие отца и пуританская мораль провинциалки-мачехи только усложнили ее характер, сделали из нее скромницу, обуреваемую страстями. От дипломата-отца она переняла науку обмана и вполне могла бы вырасти лгуньей, если б не влияние прямодушной Джокунды. Анна всегда умела дипломатически объяснить мотивы своих поступков, но путь сладкого греха, не одобренного рассудком, был для нее неприемлем.

Помимо всего прочего законодатель мод Париж развил в Анне вкус к красивой одежде. И она начала фантазировать под удивленными, но снисходительными взглядами своей госпожи. Сначала осторожно, изменяя какие-нибудь мелкие детали. Например, маленькие звенящие колокольчики на концах ее бархатной шапочки, которые так притягивали взгляды мужчин, или шляпка из заплетенной в косички кисеи, стоившая ей так много труда, что это не шло ни в какое сравнение с суммой потраченных на эту затею денег. А накидка из тонкого газа, обрамляющая подобно нимбу ее блестящие темные волосы — предмет зависти стольких гораздо более состоятельных, но менее красивых дам.

Набравшись опыта, она обнаружила, что стройной девушке все к лицу, а строго следовать установленной моде надо тому, у кого нет собственного вкуса и фантазии.

Одна дерзкая француженка, желая отбить у нее поклонника, как-то нарочито громко заметила, что никак не уяснит себе, как может изысканно воспитанный человек домогаться поцелуя иностранки с изуродованным пальцем да с ужасной родинкой на шее.

Родинка-то у Анны на самом деле была маленькая, а страданий принесла много. Ночью девичья подушка была мокрой от слез, но ни за что на свете Анна не позволила бы своим соперницам видеть ее муки. Много передумав за ночь, она встала утром и как всегда приступила к своим обязанностям.

Убирая королевские драгоценности, она как бы невзначай смущенно спросила Мэри, не позволит ли та поносить ей расшитый жемчугом воротник, который сама Мэри надевала крайне редко. Жемчужины на нем были нанизаны на крошечные ленточки черного бархата, что идеально подходило к Анниной длинной стройной шее, придавало взрослую серьезность ее облику и оттеняло блеск красивых глаз. А главное, конечно, было в том, что воротник закрывал злополучную родинку и лишал тем самым многих француженок их кавалеров по танцам.

А когда две важные графини стали расхаживать по дворцу в таких же высоких, отделанных драгоценными камнями воротниках, половина двора последовала их примеру.

— Ну, Нэн! Вы просто стали законодательницей мод благодаря этой маленькой безделушке. Оставьте ее себе на память, — смеялась ее щедрая госпожа.

С такой поддержкой Анна совсем осмелела. По крайней мере, теперь она не боялась сделать то, о чем всегда мечтала. С помощью своей служанки она исполнила придуманный ею новый фасон рукава — длинный свисающий рукав, позволявший закрыть уродливую левую руку. Отделанные серебряной тафтой, такие рукава очень эффектно смотрелись на фоне темно-синего платья.

Сгорая от смущения, она заняла свое место за ужином и стойко перенесла хихиканье своих соперниц. Именно в этот вечер дофин Франциск предложил ей в паре с ним вести танец. А так как в танцах Анна была не менее искусна, то при дворе родилась новая мода под названием «рукав Болейн». Конечно же, она торжествовала. Даже сама королева отметила ее. И Анна упивалась своей победой, как когда-то в детстве, когда Томас Уайетт светски расточал ей свои комплименты.

Странно, что недовольным оказался не кто иной, как ее отец. Он отвел дочь в сторону и настоятельно посоветовал впредь всегда действовать с оглядкой.

— Мы не должны здесь допустить никакого скандала, связанного с твоим именем. Кто знает, как это может отразиться на твоей карьере в Англии? — сказал он.

Анна так и не поняла, что он имел в виду. Может, он говорил это потому, что намеревался найти ей жениха во Франции, где она уже встретила несколько молодых людей, разбудивших в ней желание, но не сердце. И как она радовалась, что пока все еще была свободна. Свободна в своих привязанностях, в чтении утонченной французской поэзии, в возможности выбора — игре на каком из музыкальных инструментов ей обучаться, и в придумывании новых танцевальных фигур на радость своим друзьям.

В круговороте легкого флирта Анна почти забыла о красавце-мужчине — предмете ее девичьих мечтаний. Жизнь была так прекрасна, так весела…

И затем вдруг внезапно умер Людовик. Умер тихо, словно увядший лист упал на клумбу с благоухающими цветами. И сразу потускнели краски и замолкла музыка. Двор оделся в черное. Тишину нарушали только погребальные траурные песни. Le roi est mort[4]. И с этими печальными словами Мэри перестала быть королевой Франции, а стала просто вдовой. Вдовой со слезами искренней печали. Да по-другому и быть не могло. Такая чуткая, она не могла не испытывать чувства благодарности к супругу, который был к ней так щедр и внимателен, включая и ее последнюю просьбу.

— Луи был всегда так добр, да и продолжалось все это не так уж долго, — как бы оправдывалась она.

— Мы вернемся домой? — спрашивала Анна. Теперь, когда танцы кончились, ее потянуло в родной Хевер.

— Сэр Томас говорит, что в этом случае он пришлет за нами герцога Саффолка, — отвечала хорошенькая вдовушка с затаенной улыбкой.

Фрейлины помогли ей подняться после недели строгого траура, проведенной, как того требовал этикет, в постели. Но после того, как они сменили ее белые одежды на траурные черные, убивавшие всю ее красоту, она услала слуг прочь, оставив только Анну.

— Говорят, во Франции желают, чтобы дофин женился на мне, — сказала Мэри.

— Дофин! То есть он теперь — новый король? — воскликнула Анна с удивлением. — Но ведь вы же ему тетя… Жена его дяди?

— Да, — улыбнулась Мэри, и на щеке ее появилась ямочка. — И еще совсем не старая!

— Вы хотите сказать, что они желают этого брака ради продолжения союза с Англией?

— Полагаю, что да.

— Но это же… почти кровосмешение!

Мэри Тюдор пожала плечами.

— Если папа дал разрешение на брак короля Генриха с молодой вдовой его брата, то скорее всего его святейшество смогут уговорить и на этот раз. Особенно сейчас, когда у нас кардинал — англичанин.

— Но ведь король же обещал вам право выбора, тогда в Дувре…

— Да, король обещал. И я всецело в его власти. — Мэри встала со стула и стала ходить по комнате, волоча за собой зловещий черный шлейф. — О, если бы только знать! Если б только я могла повидаться с Генрихом…

— По крайней мере, вы увидитесь с его сиятельством герцогом, — напомнила Анна.

Что до нее самой, то у нее не было особого желания встречаться с Саффолком, разве что для своей госпожи. В рассеянности она положила на стул разбросанные украшения, которые только что так же невнимательно собирала. Автоматически пошла за шкатулкой, думая по дороге, чем бы еще успокоить Мэри.

— Мадам, я припоминаю тот вечер, когда дофин оказал мне честь, пригласив на танец, — нерешительно начала она, прижав к груди богато отделанную шкатулку. — Ну, тогда, когда он настаивал на том, на том… чтобы я была к нему более добра… — Тут она внезапно остановилась, щеки ее пылали.

Мэри следила за ее лицом, глядя в зеркало.

— Да, Нэн? В это я могу поверить. Вы знаете, что со мной можно говорить совершенно открыто, — ободрила ее Мэри, слегка улыбаясь.

Анна села, положив перед собой украшения.

— Я думаю, он хотел, чтобы я его пожалела, — пояснила она, оправдываясь. — Он полагал, что в интересах продолжения династии ему скоро придется жениться на дочери короля Людовика, этой скучной недотроге кузине Клод. Он так называл ее. Это ему расплата за грехи.

Мэри легко могла представить Франциска в этой роли и, несмотря на свои собственные переживания, рассмеялась.

— Хотелось бы надеяться, что так и будет, — ответила она.

Выбрав из шкатулки серьги и надев их, она так тряхнула своими рыжими кудрями, что серьги закачались, переливаясь дерзким блеском.

— Но правда это или нет, я за него замуж не пойду! — заявила она.

Девушки часто говорили так сами себе, а затем покорно исполняли волю старших.

— А если король Генрих будет настаивать? — пробормотала Анна в восхищении от такого смелого заявления.

Мэри вскочила, с шумом захлопнув шкатулку.

— Я ведь тоже из рода Тюдоров, не так ли? — напомнила она. — И похитрее, ведь я женщина!

В этом возбужденном состоянии Мэри так напоминала своего брата и была так хороша, что даже убивавшие ее траурные одежды смотрелись на ней до неприличия привлекательно: созревшая женщина, жаждущая долгожданной любви и готовая за нее бороться.

— Не стоило ему тогда поступать так опрометчиво и давать мне обещание, — пояснила она с усмешкой.

Когда до Анны дошел смысл этих слов, она оторопела. Ведь она никогда не допускала даже мысли, что женщина может ослушаться старших в вопросах замужества.

— Вы хотите сказать, что выйдете замуж за герцога, когда он сюда приедет? Не дожидаясь разрешения? Здесь — в Париже?

Когда герцог прибыл — а с его приездом у Мэри затеплилась надежда, — то оказалось, что ему вменялось в обязанность доставить ее в Англию и только. Других указаний от Генриха не было. Да и не пристало какому-то герцогу просить руки принцессы королевской крови. Род Брендонов не мог похвастаться древностью и знатностью, и никакая королевская милость не могла поднять Чарльза, скажем, до уровня герцога Норфолкского, приходившегося Анне дядей по материнской линии — его семья была в родстве с самими Плантагенетами[5] и имела гораздо более древние корни, чем теперешний король.

Отдавая должное памяти покойного Людовика, Мэри несколько недель жила затворницей, что впрочем не мешало ей жить в свое удовольствие: она ездила с Саффолком на соколиную охоту, каталась верхом.

Но скоро из Англии пришло письмо с заверениями в братской любви и надеждами на скорую встречу. Вместе с письмом прибыл гонец для обеспечения отъезда.

На следующее утро Анну подняли с постели чуть свет. Она зябко поежилась и наскоро накинула свою опушенную мехом пелерину. Дворец еще спал, когда Анна шла по холодным пустым коридорам. Она нашла свою госпожу в спальне, совершенно одетую, несмотря на столь ранний час, да еще и не одну: у окна стоял Саффолк.

Мэри, избавившись от траурной одежды, была облачена в розовое парчовое платье. Лица влюбленных были бледны и озабочены, глаза горели, а герцог беспрестанно щелкал своими длинными пальцами, как это всегда бывало с ним в минуты беспокойства. За ними, в узкой низкой арке Анна разглядела священника, нервно мерившего шагами маленькую домашнюю молельню.

— Мы хотим, чтобы вы были свидетельницей нашего обручения, — сказала Мэри без всяких предисловий.

Анна похолодела от страха.

— А мой отец знает? — спросила она.

Мэри отрицательно покачала головой.

— Лучше его в это дело не вмешивать, — осторожно вставил Саффолк.

Они все прекрасно понимали, что, знай посол об их намерениях, он бы сделал все, чтобы не допустить этого брака. Зажгли свечи и ярко озарили священника с белым как полотно лицом. Это был не французский прелат, наделенный соответствующими полномочиями, а всего лишь воспитанный в страхе Божьем молодой монах, никак не подходящий для венчания особ королевской крови.

«Теперь он будет больше бояться Генриха Тюдора, чем Бога», — подумала Анна.

Все в комнате чувствовали незримое присутствие Генриха, хотя их и разделяло море. К своему удивлению, они обнаружили, что говорят шепотом, как самые настоящие заговорщики. Забыв о том, что она всего лишь фрейлина, Анна попыталась вразумить Мэри.

— Не лучше ли повременить со свадьбой? — предложила она.

Как бы в ответ на это Мэри решительно подошла к своему возлюбленному. Когда она раскрыла створчатое окно, лучи весеннего солнца заструились по ее платью и рукам, придавая ее облику такую нежность, какой Анна никогда прежде не видела. Внизу, поблескивая сквозь утренний туман, текла Сена. Город просыпался. В саду уже пели птицы, и комнату наполнил пьянящий запах раскрывшихся лилий.

— Я так долго этого ждала! — вздохнула Мэри.

Было ясно, что слухи о ее предстоящем браке с дофином заставили молодых поторопиться.

В ответ Саффолк осторожно, будто боясь помять платье, обнял ее.

Анна понимала, что в сложившейся ситуации ему было отчего осторожничать и чего опасаться. Но в данный момент она оценивала его только как влюбленного. Будь это ее возлюбленный, он бы о платье не беспокоился, да и она тоже. Важно, чтобы он был ее достоин, был под стать ее смелости и смог удовлетворить запретную безумную страсть, таящуюся в ней.

Почувствовав прилив желания и ощутив комок в горле, Анна инстинктивно погладила рукой свою тонкую шею. В это волшебное утро с такими молодыми влюбленными ничего плохого случиться просто не могло. И Анне казалось, что их союз действительно способен победить и страх, и условности, и благоразумие.

«Как это правильно, — думала Анна, — бороться за настоящее чувство, чтобы избежать продажной любви. Как это здорово: тайно обвенчаться в Париже весной!»

Но здравые рассуждения вскоре взяли верх над быстро проходящим радостным возбуждением.

— А ч-ч-что станет со мной, мадам? — спросила она, запинаясь, когда безыскусный короткий обряд был закончен, перепуганный священник удалился, а мысль о том, что скажет об этом браке отец, забеспокоила Анну с новой силой.

— У нас для вас всегда найдется место, где бы мы ни жили, — заверила ее Мэри.

— А вы будете жить в Англии? — спросила Анна.

— Боюсь, что нет, мисс Болейн, — ответил герцог, собственноручно подавая Анне бокал вина. — По крайней мере, не сейчас.

— Бедная Нэн! Для вас это может обернуться лишениями и даже позором, — пожалела ее Мэри, слишком честная и чистая, чтобы успокоительно лгать. — Мы намерены удалиться от двора и затаиться, пока не убедимся, что брат простил нас. Мой муж, — тут Мэри Тюдор улыбнулась и мило покраснела, — собирается написать кардиналу Уолси, чтобы он похлопотал перед королем за нас.

Это была очень разумная мысль. Анна представила себе богатого в красных одеждах кардинала, к мнению которого Генрих Тюдор прислушивался более, чем к чьему-либо другому.

— А он добрый? — спросила Анна вдумчиво.

— Ко мне он всегда был добр, — ответила Мэри.

Тогда, конечно, король должен простить их. А если нет? Мэри-то ничего не будет. А Анне есть, что терять. Ведь живя с Мэри, ей, очевидно, придется распрощаться с веселым флиртом дворцовой жизни, забыть ту новую радость, которую доставляло ей умение повелевать молодыми людьми. Анна с сожалением подумала о своих новых красивых нарядах, в которых будет не перед кем красоваться. Все это так много для нее значило! В другое время такая потеря огорчила бы ее еще сильнее, но сегодня она жила больше сердцем, чем разумом.

Думая об Англии, она вспомнила о Джокунде, и сердце ее сжалось. Она опять увидела себя в садах любимого Кента. Как дороги были для Анны родные места и немногочисленные близкие друзья, и как преданно она умела любить их! Проститься с ними было бы гораздо тяжелее, чем с веселой жизнью.

Однако, будучи по натуре человеком азартным, Анна решила рискнуть. Может, все еще обернется хорошо. Возможно, Генрих, будь он в настроении, и сам бы разрешил им пожениться. Если чувствуешь в себе силы, то стоит бросить вызов.

Анна поцеловала Мэри руку, почтительно поклонилась герцогу и объявила, что остается с ними.

Весь день она ходила с важным видом, стараясь не проронить лишнего слова. Во всем этом круговороте событий ей как-то и в голову не пришло, что последнее слово не за ней, не ей было решать, оставаться ей с Мэри или нет. После ужина за ней послал отец. Она редко виделась с ним в мрачном рабочем кабинете, где он занимался делами государственной важности.

— Всему Парижу известно, что герцог Саффолк обманул доверие своего короля, поэтому пришло время подыскать для тебя другое место, — сказал он, дописывая одну из своих бумаг.

В этой обстановке он казался Анне каким-то незнакомцем, и, говоря с ним, она тщетно пыталась совладать с этим новым, пугающим ее чувством.

— Я знаю. Я присутствовала при этом, — призналась она. — И я обещала остаться у миледи.

— Не говори глупостей, Анна! — ответил отец, даже не взглянув на нее.

Анна с испугом смотрела на его аккуратную, склоненную над столом голову. Он называл ее полным именем только в официальных случаях или когда был очень сердит.

— Вы хотите сказать, что не позволите мне?

Сэр Томас, казалось, был полностью поглощен чтением только что написанного им документа.

— Мэри Тюдор уже больше не королева Франции, — заметил он.

Стоя сейчас рядом с отцом, Анна особенно остро почувствовала свою зависимость и незначительность.

— Нет. Сейчас, я полагаю, она просто герцогиня Саффолк, — пролепетала она, — но я знаю, как она всегда мечтала об этом. А когда женщина…

— Она может недолго пробыть в этом качестве, — перебил ее сэр Томас угрюмо. — Может, например, и снова овдоветь.

— Ну, тогда герцог очень смелый человек, — ответила Анна с завистью и восхищением.

— Или очень ловкий — делает такие высокие ставки. Но если король их не помилует, то это внезапное безумие может обернуться для него обвинением в государственной измене.

Эти слова напомнили Анне, как щепетилен был король в вопросах о наследовании престола, а, появись у этой супружеской четы дети, они будут стоять очень близко от трона. А предателей, угрожавших трону, обезглавливали. В первый раз смутное предчувствие возможной трагедии всерьез обеспокоило Анну. Ведь теперь это может произойти с людьми, которых она хорошо знает. И вспомнив радостное утро, она представила, каким ударом обернется для Мэри это возможное второе вдовство. В благородном порыве она предприняла еще одну попытку уговорить отца:

— Но разве вы не видите, что в таком положении Мэри еще больше будет нуждаться в моем участии? Да и она меня так ценит, я только и слышу: «Нэн, Нэн, королева требует вас!»

— Ты хорошо ей послужила, спору нет, — согласился отец, слегка смягчившись. — Но сейчас главное выждать время, ведь кто знает, простит их король или нет.

Анна молча наблюдала, как он свертывал и опечатывал бумаги.

— Это правда, что они хотели, выдать ее за нового французского короля? — спросила она.

— Нет. За это выступило меньшинство. Он женится на своей кузине Клод, — коротко ответил сэр Томас.

Тут Анне стало ясно, что Мэри просто ловко использовала слухи как предлог для оправдания столь спешного венчания. Она медленно опустилась на стул у камина: все это было для нее неожиданностью, да и отец никогда не настаивал, чтобы дети стояли перед ним по струнке. Сейчас он подошел к ней и положил руку на спинку стула.

— Нэн! Дорогая моя! Ты поступаешь неразумно. Это так не похоже на тебя! Мы все преданы ее светлости. Но ведь ты же не думаешь, что я осмелюсь рискнуть расположением короля ради женского каприза. Подумай о будущем своего брата. И потом я претендую на земельные владения твоего прадедушки и на титул графа Ормонда, а этот вопрос еще не решен. Нам всем надо вести себя очень осмотрительно, пока не узнаем, как король воспримет эту выходку.

Анне стало страшно. Лучше бы он не говорил с ней о государственной измене. Это было ужасное слово.

— Вы думаете, король будет иметь что-нибудь против меня, ведь я же была у них свидетельницей? — спросила она.

Сэр Томас в задумчивости теребил свою золотую посольскую цепь.

— Ты очень молода, да и я сделаю все возможное, чтобы убедить его, что, будучи в услужении у принцессы, ты не могла ее ослушаться. Но если ты и впредь будешь совершать такие безрассудные поступки, то я стану думать, что наша уважаемая Симонетта не довела-таки до конца твое воспитание.

И он опять принялся за сортировку бумаг на столе.

— На этот случай во Франции найдется много монастырей, — добавил он.

Это была обычная мера пресечения непослушания, общепринятый выход из щекотливой семейной ситуации. А Анна никак не горела желанием прожить свою жизнь в монастырских стенах.

— Что же вы теперь сделаете со мной? — спросила она покорно.

— Я не вижу причин изменять мои первоначальные планы, по крайней мере, сейчас, — ответил отец. — Ты ведь всегда хотела служить королеве Франции.

Анна вскочила.

— Вы имеете в виду… Клод? — Ей тут же припомнилось все, что говорил о своей кузине Франциск. — Но она ведь такая скучная!

— Да, это строгая, богобоязненная женщина.

Анне показалось, что кто-то уже говорил ей эти слова о Екатерине Арагонской. И, конечно, это было верно в отношении обеих благородных леди. Но почему же, почему бы этим высоким дамам, которым Анне выпало служить, не быть немного веселее?

Трудный день выдался для Анны, и когда он, наконец, подошел к концу, она почувствовала себя старше и опытнее. Как знать, быть может, эта новая житейская мудрость, растолкованная отцом, была самым главным ее приобретением во Франции.

Скучная монотонная жизнь фрейлин при королеве Клод имела шанс оживиться под влиянием одного из самых значительных событий последнего десятилетия, когда Генрих Тюдор пересек Ла-Манш, чтобы встретиться с Франциском Валуа в долине у Андрези[6]. Каждый из монархов привез с собой весь двор, и для них специально был раскинут палаточный город с яркими шатрами и павильонами. Такого веселого праздника никому еще не доводилось видеть. И такой нарочитой демонстрации дружеских чувств и скрытого соперничества тоже. Каждая сторона пыталась превзойти другую блеском своих экипажей, богатым имуществом и роскошной одеждой. Женщины опустошали фамильные сундуки, полные парчи и бархата. Многие тогда скорее согласились бы разориться, чем выглядеть хуже других. Долина пестрела от знамен и гербов. «Поле Золотой Парчи» — так назвал народ это место.

Всю весну Париж жил в веселой суматохе ожидания этого празднества. За неделю до предстоящего события мужчины стали настойчиво навещать портных, а женщины только и говорили, что о нарядах.

Анна отдала бы все на свете, лишь бы попасть на этот праздник. Тем более, что вся ее семья намеревалась быть там. На этот раз даже Джокунда. Да и к тому же Анна придумала фасон такого платья, какого не было ни у одной из ее соперниц.

Но и тут Клод обманула ее надежды. Словно нарочно, последние дни ее беременности приходились как раз на торжественную неделю в июне. И только когда все развлечения в Андрези закончились, Анне то ли в порядке исключения, то ли потому, что в качестве сиделки от нее не было никакого проку, было разрешено поехать повидаться с родственниками. Она отправилась вместе с посыльным, который вез королю сводки о здоровье жены.

И если у Анны и оставались надежды покрасоваться перед каким-нибудь галантным французом в своем новом платье, то им не суждено было сбыться. Она приехала как раз в самый разгар подготовки к отъезду: некоторые палатки были уже сняты, и самая влиятельная публика была почти готова отъехать. Но все равно было так приятно собраться всей семьей за столом, обменяться новостями, пошутить вместе с Джорджем. В разговорах о доме, о близких сердцу вещах время пролетело так быстро, что только когда настал час ложиться спать, Анна с тревогой отметила слишком долгое отсутствие сестры за семейным столом.

— У Мэри разыгралась мигрень, и она рано ушла спать в вашу с ней палатку, — разъяснила Джокунда.

Пожелав спокойной ночи, Анна обняла их всех и весело пошла по направлению к своей палатке. Как все здесь было для нее ново и романтично! Спать в палатке, как когда-то ее дяди в военных лагерях в Шотландии! Даже если она и пропустила на этом празднике все самое интересное, о чем с таким жаром рассказывал Джордж, то все равно после тоскливой жизни при дворе французской королевы это место казалось ей раем.

Откидывая полог палатки, Анна вдруг, к своему удивлению, услышала всхлипывания. Она заглянула внутрь. Слуги или забыли, или были слишком заняты другим делом, но огня в палатке не было, хотя уже начинало темнеть. Она смогла разглядеть наполовину упакованный походный сундук, несколько вещей, оставленных в спешке на стуле, поблескивающую горку драгоценностей; брошенных у зеркала и, наконец, свою сестру, лежавшую ничком на складной походной кровати.

— Мэри! — позвала она тихо.

В этом чудном уголке на фоне солнечного заката, когда последние лучи яркими веселыми полосками проникали в палатку, плач казался чем-то нереальным, неуместным.

Споткнувшись о серебряные туфельки, Анна подошла к постели и, нагнувшись, легонько потрясла сестру за плечо.

— Разве ты не рада видеть меня? — спросила она, недовольная таким приемом.

В ответ Мэри Болейн только еще сильней зарыдала, обнимая руками подушку.

Анна придвинула стул и села возле нее.

— Что с тобой? — спросила она уже спокойнее.

Но ответ она уже знала.

— Все кончено, — застенала Мэри, подняв красное, распухшее от слез лицо.

— Ты хочешь сказать — между тобой и королем?

Анна смотрела на свою младшую сестру с любопытством и благоговейным страхом. Последний раз она видела ее что-то около двух лет назад, и теперь ей было трудно представить, что эта девушка, с которой они когда-то вместе играли, ели и спали, могла быть любовницей короля. Но ведь Мэри была так хороша! Анна протянула руку и взяла прядь мягких светлых волос, предмет ее постоянной зависти. Они струились как золото, а концы сразу ласково обвились вокруг ее тонких пальцев. Мягкие и доверчивые локоны, как и сама Мэри.

— Для тебя это так важно? — спросила Анна.

— Л-лучше б-бы я у-умерла! — зарыдала та с новой силой.

Впрочем, у Мэри глаза всегда были на мокром месте. Джордж, бывало, дразнил ее за это. Такое же проявление чувств со стороны Анны говорило бы о подлинном горе. Но это только, если бы она была настолько глупа, чтобы так убиваться из-за мужчины.

— Но ты ведь не любишь его? — пыталась вразумить ее Анна.

Мэри с упреком взглянула на сестру своими голубыми, полными слез глазами.

— Ведь так же! — настаивала Анна.

— Нет, наверное, не люблю…

— Я понимаю, каково тебе сейчас, ты зла на весь мир, не хочешь никого видеть, ругаешь и жалеешь себя, — успокаивала ее Анна, пытаясь представить себя на месте сестры. — Но ведь ты можешь уехать домой на время, пока разговоры не улягутся.

Взор Анны, уже привыкший к сгущающейся темноте, блуждал по комнате, пока не остановился на богатом ожерелье, очень подходящем к ее собственной лилейной шее.

— Но, конечно, там тебе некуда будет надеть свои платья и драгоценности, — вздохнула она.

— Это-то меня меньше всего волнует, — в очередной раз всхлипнула Мэри, оставаясь даже в этом удрученном состоянии восхитительно хороша. — Обидно, что он так жестоко обошелся со мной. Увез во Францию, окружил вниманием, а затем, когда я ради него пошла на все, выбросил, как ненужную перчатку.

То была старая история. «Как Мэри могла попасться на эту удочку? Чего же другого она ожидала?» — думала Анна, чувствуя себя гораздо опытнее в таких делах.

— Он сам сказал тебе об этом? — спросила она с интересом.

От такого предположения на лице Мэри, несмотря на ее горе, появилось некое подобие язвительной улыбки.

— Королям не пристало иметь дело с такими неприятными сторонами жизни, — пояснила она с горькой усмешкой.

— А как тогда?

Мэри села, вытерла глаза и накинула на плечи горностаевый палантин.

— Он просто перестал приходить, — ответила она печально. — Я обычно лежала и ждала его, а тут вдруг на подъезде к Кале отец сказал мне, что ему приказано срочно готовиться к моей свадьбе с сэром Уильямом Кэари.

— Может, ты ждешь ребенка? — спросила Анна.

— Откуда мне знать, прошло еще так мало времени.

Как это странно — быть матерью ребенка, который, случись ему родиться в законном браке, мог бы стать правителем Англии! Будет еще один Фицрой, такой же хорошенький мальчик, как сын Бесс Блаунт. Но, судя по всему, этого ребенка Генрих признавать не собирается. Может потому, что время не совсем удачное: он и так просит папу о разводе. Анна подумала о том, что ее будущий племянник или племянница может походить на короля, и постаралась найти для Мэри слова утешения, что было не так просто: она давно уже не общалась с сестрой, да и раньше они никогда не были так близки, как, например, с Джорджем.

— Но ты ведь и так должна была выйти за Билла Кэари, — напомнила она Мэри. — Может, ты еще и полюбишь его. Он славный человек.

— Но всего лишь из рыцарского сословия. Если принять во внимание, что я отдала Его Величеству самое дорогое, что есть у девушки, он мог бы подыскать мне кого-нибудь получше!

Слышать эти слова от убитой горем Мэри было несколько странно.

«Тут задето ее самолюбие, а не сердце», — решила Анна. Какое-то время она еще посидела в опускающихся сумерках, думая о том, как бы она сама вела себя на месте Мэри. Но нет, она бы никогда не оказалась на ее месте, она бы не позволила себе ни такой доверчивости, ни слез.

— Мэри! — вдруг обратилась она к сестре.

— Да!

— А каково быть любовницей короля!

— Восхитительно! Как на тебя все смотрят, когда он обращается к тебе на людях! Как женщины завидуют тебе! А эти взгляды украдкой, а наслаждение от нечаянного прикосновения! Гораздо интереснее, чем в браке.

Мэри уже улыбалась и вертела на пальце кольцо с опалом — подарок короля. Лицо ее горело от возбуждения, а в голосе звучали такая нежность и сожаление о прошедшем, что Анна почувствовала себя неловко.

Но темнота располагала к откровению, и она продолжила разговор:

— Нет, мне интересно, каков он как любовник?

— О, конечно, он уже не молод, если ты это имеешь в виду. Но он умен, выдержан и всегда знает, чего хочет. Быть его любовницей — значит быть окруженной роскошью и вниманием, чувствовать свою значимость. — Мэри подтянула ноги и села, обняв колени. — И ты знаешь, Нэн, мне кажется, что даже если бы Генрих Тюдор не был королем, то все равно в нем есть что-то такое, что после него ухаживания других мужчин кажутся скучными.

— Может быть, — ответила Анна с сомнением.

Все это было ей мало понятно. Мысль ее возвращалась к бедному Биллу Кэари, которому придется подбирать остатки с королевского стола. Очевидно, что Мэри просто не хватает сострадания, чтобы пожалеть его. А, впрочем, какое ей до всего этого дело? У нее своя жизнь. И уж у нее-то все будет, как надо. Но теперь не благодаря положению Мэри, Анна никогда этого не хотела. И Джокунда будет рада, милая правильная Джокунда.

— Я так устала сегодня после дороги и всех разговоров, — сказала она, зевая. — Давай умоемся и ляжем спать. Должно быть, так интересно спать в палатке!

Но для Мэри ничего интересного в этом не было: лежать без сна и ждать любовника, который не придет.

— Жизнь там текла, как в монастыре. Всем двором ходили к обедне, затем Клод читала скучные церковные проповеди, а мы сидели за пяльцами — нашим постоянным занятием.

Анна опять была в Хевере. Сейчас туда же с королем прибыли из Гринвича Томас Уайетт и Джордж. Они ушли с Анной во фруктовый сад, чтобы не мешать Генриху и сэру Томасу, которые ходили взад и вперед по лужайке у дома, что-то обсуждая. Втроем, как и раньше, они бродили по саду в надежде тайком нарвать фруктов под носом у старого Ходжа, да и без плодов этот уголок сада был им мил еще и тем, что напоминал о детстве, где они вместе играли под сводами старых стен. Тут они особенно чувствовали свое уединение и радость встречи. Внимая жалобному рассказу Анны, молодые люди наперебой выражали ей свое сочувствие.

— Там не было танцев? — спрашивал Джордж, лакомясь сочной айвой.

— Ее Величество считала их искушением дьявола. Иногда в самый разгар ее скучных церемоний мне так хотелось пуститься в пляс, закружиться в morris-dance[7], чтобы посмотреть, как вытянутся лица у этих строгих француженок.

— И музыки тоже не было? — удивлялся Уайетт, который скорее был бы готов отказаться от пищи.

Анна печально вздохнула в ответ.

— Только церковное пение. И нам не разрешалось разговаривать с мужчинами.

Тут Джордж так рассмеялся, что чуть было не подавился айвой.

— Представить только: моя сестра и вокруг ни одного мужчины! — выпалил он между приступами смеха.

— Знай я об этом раньше, лучше бы спал ночами, — ухмыльнулся Уайетт. — Всегда буду благодарен за это добродетельной королеве Франции.

Анна бросила в него вишней, а вторую ягоду положила себе в рот. Она сидела на нижней ветке яблони, слегка раскачивая ее, а Уайетт стоял рядом, опираясь о ствол. Брат Анны при полном придворном наряде сидел рядом на траве, скрестив ноги.

— В этих добропорядочных набожных женщинах есть что-то такое, от чего меня просто тошнит, — сказала Анна, состроив брезгливую гримасу. — Вот если бы считалось хорошим тоном избегать того, чего не перевариваешь!

Уайетт засмеялся и посмотрел на нее понимающе.

Анна изменилась за это время, хотя и трудно сказать, в чем именно. Конечно, она повзрослела, но еще в ней появилось что-то такое, чего он не ожидал увидеть.

— Вы, должно быть, очень жалели, что оставили службу у нашей принцессы, — сказал он с нежностью.

Анна перестала раскачиваться, резко повернулась и посмотрела на него серьезным взглядом, который не смогла скрыть за маской веселости.

— Я больше всего хотела быть с ней, Томас, и я бы осталась, но отец не позволил. Я так боялась за нее.

— Сейчас уже бояться нечего, дорогая моя. Теперь, когда они оба дома и король простил их. Со стороны Генриха это было очень великодушно. Вы знаете, что на масленицу он гостил у них в Саффолке? Говорят, он собирается вернуть их обоих ко двору.

— Тут им руководило не только великодушие. Он так скучал по ним, — заметил Джордж. — Все его раздражали, никто не мог заменить этой пары. Королева лежала больная в Виндзоре, и ему надоела…

Тут Джордж нагнулся, чтобы снять соринку со своих красных штанов, и проговорил конец фразы себе под нос, так что расслышать что-либо стало невозможно.

Анна видела, что это Томас заставил его замолчать. Она выбрала две пары вишенок из горсти, лежавшей на коленях, и повесила их себе на уши как сережки.

— И ему надоела Мэри, — закончила она за брата.

Анне не нравилось, что с ней обращаются как с ребенком или с монашкой. После небольшой паузы, прерываемой только пением дроздов, она как бы между прочим добавила:

— Я не видела ее с тех пор, как она вышла замуж за Билла Кэари. Но Джокунда говорит, что держалась она хорошо и все прошло достойным образом.

Все трое в раздумье продолжали угощаться фруктами.

— А вот и Джокунда! — внезапно воскликнула Анна, увидев, как та торопливо шла к дому в сопровождении Симонетты и слуг, несших графины и блюда с закусками.

— Иди же помоги ей, Джордж! Ты же знаешь, как она волнуется, когда приезжает король.

Сын хозяина дома тотчас поднялся с примятой травы. Он тоже обожал Джокунду. И Анна знала, что сейчас он сделает все возможное, чтобы облегчить ей роль гостеприимной светской хозяйки. Она смотрела, как он радостно побежал за мачехой, его светлые волосы развевались на ветру.

— Джордж — один из тех редких людей, которые никогда не становятся взрослыми, — заметила она, смеясь.

Но Уайетт думал не о Джордже. Не для того он поменялся дежурством и одарил своего сменщика, чтобы, приехав сюда, смотреть на Джорджа. Его он каждый день мог видеть при дворе. Сейчас ему выпал такой шанс, о котором он даже не мечтал. Неужели Анна специально все подстроила?

— Те месяцы, которые вы провели во Франции, показались мне вечностью, Нэн, — начал он. — Я затупил перо в попытке объяснить, как я скучал без вас.

— Я была так рада вашим письмам, Томас.

— Как рады?

Анна окинула взглядом знакомые деревья в саду, двор, родной дом.

— Иногда я закрывала глаза и представляла нас здесь, в этом любимом саду.

— Когда думали обо мне?

— Конечно.

Анна знала, что последует за этим предисловием, и попыталась увести разговор в сторону.

— Мне так понравились ваши итальянские сонеты…

Тут Уайетт подошел ближе и опустился перед ней на колени.

— Я отдал вам больше, чем сонеты, Нэн. Я отдал вам свое сердце.

— Дорогой мой!

— И это уже навеки. У меня так мало времени, чтобы поговорить с вами наедине…

Тут уж ему было не до красоты слога. В эти короткие минуты он должен успеть объясниться. Поглядывая на дорожку, он взял ее за руку.

— Нэн! Если мне удастся заручиться согласием вашего отца сейчас, сегодня, прежде чем я уеду, вы выйдете за меня замуж?

Анна постаралась найти ответ в своем сердце. Как приятно, что Томас снова здесь, с ней.

— Я дорожу вашей любовью, Томас. Просто не представляю, как бы я жила без вас. А вы ведь давно меня любите, правда? — Она протянула свою руку к его руке и погладила его, застенчиво улыбаясь. — Но что касается замужества… Право слово, дорогой мой друг, я не знаю.

— У вас нет никого другого? — спросил он настойчиво.

— Нет, нет, поверьте мне. Просто я только что вернулась домой издалека. Дайте мне немного подумать.

Это время Анна жила как бы в застое, в ничем не заполненном промежутке между прошлым и будущим. Если бы сейчас он заключил ее в свои объятия, разбудил поцелуем желание, то, как знать, может, победа и осталась бы за ним. И зажили бы они тихо и мирно на радость Джокунде. Но, будучи галантным рыцарем, Уайетт отнесся серьезно к ее словам и только промолвил в ответ:

— Я постараюсь приехать один на следующей неделе.

В саду послышались голоса Симонетты и сэра Томаса. Похоже было, что деловые переговоры с королем закончились, и в любую минуту их уединение могло быть нарушено. Уайетт в спешке поднялся, стряхивая пыль с колен, а Анна взяла лютню, которую предусмотрительно принесла с собой, и стала наугад что-то наигрывать.

— Давайте попробуем положить вашу новую балладу на музыку, — предложил Томас, стараясь восстановить ту беззаботную атмосферу, которая царила здесь до его не совсем удачного объяснения.

— Как там говорится: «Ярко солнце освещает молодости краткий день…»

По другую сторону стены торопливым шагом шла Симонетта, чтобы предупредить леди Болейн, что сэр Томас ушел в дом опечатывать бумаги, а король скоро отбывает. Генрих в это время как раз двигался ей навстречу, любуясь цветами гостеприимного хозяина.

— Где тут мои молодые люди? — приветливо спросил он, нюхая розу.

Симонетта полагала, что они оба помогают Джокунде, и должна была бы по всем правилам услужить королю и позвать их. Но как только она присела в поклоне, от ее зоркого глаза не укрылось мелькание знакомой зеленой юбки в глубине сада, и тут ей в голову пришла дерзкая мысль. Будучи ревностной служанкой, Симонетта всегда болела душой за семейство Болейнов, а тут представлялся удобный случай: какое бы дело ни привело короля в Хевер, теперь оно уже завершено, и король пребывал в благодушном настроении. А если Мэри была настолько глупа, что не использовала своего положения при дворе, то, в конце концов, она ведь не единственная ее ученица…

— Если будет угодно Вашему Величеству, то последний раз я видела, как они проходили через эту арку во фруктовый сад, — ответила она хитро, но в общем без обмана.

— Странное они нашли место, не правда ли?

Грациозным жестом король предложил ей подняться. Хоть место было, может, и малоподходящее, но ему все равно очень нравилось обозревать владения сэра Томаса: лужайку для игры в шары, ветви, усыпанные спелой мушмулой, которые так зазывно покачивались над открытой калиткой в арочном проеме старой каменной стены. Фруктовый сад или нет, а место было восхитительное.

И как раз в этот момент теплый летний ветерок донес до него слабые звуки музыки и смех. Музыка, мушмула и смех. Все это было так по сердцу Генриху. Пока еще не подали лошадей, у него есть время. Теперь и он заметил зеленую юбку. Генрих понимающе кивнул Симонетте и быстро пошел вниз по дорожке среди квадратных клумб. Подходя, он чуть помедлил, чтоб полюбоваться неожиданно открывшейся сценой: элегантный сэр Томас Уайетт в серебристом наряде, склоненный над темноволосой девушкой в зеленом, сочиняющие музыку под яблоневым деревом.

Так вот как проводят время его придворные, пока он занят делом! И, видит Бог, у этого молодца есть вкус! А кто она такая? Стройная фигурка, вся в пестринках от солнечного света, проникающего сквозь кружево листвы. Ну, конечно же, это старшая из сестер Болейн. Другая дочь, та, о которой сэр Томас только что говорил.

Генрих посмотрел на нее уже более заинтересованно. Он должен был видеть ее раньше при дворе, но это было давно, да к тому же, всегда в тени, в толпе свиты, где придворные были немы и безлики. Разве могла она там так заразительно смеяться и расцвести, как здесь, под этим ярким солнцем. Такая соблазнительная хохотушка, совсем не похожа на томную красавицу Мэри Болейн. Да и играет с фантазией!

Заинтригованный, Генрих подошел своей легкой походкой к клумбе с тимьяном. Уайетт, стоявший к нему спиной, читал стихи, а девушка сочиняла к ним мелодию. Никто из двоих не заметил короля, пока между ними не легла его тень.

Девушка опомнилась первая. Застигнутая врасплох, она была готова возмутиться, но только покраснела от замешательства. По ее реакции опытный Генрих сразу понял, что перед ним девственница. А враждебность в ее взгляде можно было объяснить обидой за сестру, а вовсе не тем, что он так внезапно нарушил их уединение. Она была достаточно смышленой, чтобы с честью выйти из неловкой ситуации. Одно грациозное движение — и она была уже у его ног, утопая в складках платья.

— Да сохранит Господь Ваше Величество! — вымолвила Анна.

Стоя над ней, Генрих отметил, что тело ее еще более прекрасно, чем лицо.

— Уайетт, вы прямо как собака на сене. Почему бы вам не представить эту юную леди, вместо того чтобы прятать в саду под яблоней? — подначивал он Томаса не без удовольствия.

Сказав, что подобает в таких случаях, король мог спокойно удалиться, но их занятие заинтересовало Генриха. Его отличная память сразу выдала нужные сведения.

— Сестра мне как-то говорила, что вы хорошо поете, — обратился он к Анне, позволяя ей встать.

— Как Орфей! — вставил ее обожатель.

— Бога ради, скажите, как поживает миледи? — спросила Анна с живым интересом.

Генрих засмеялся, усаживаясь на садовый табурет, предусмотрительно поданный Уайеттом.

— Как птичка в гнездышке. Я видел ее в Вестропе, она уже скоро станет матерью.

Он сорвал мушмулу и с удовольствием попробовал ее.

— А на чьи это слова вы тут музыку сочиняли? На ваши, Уайетт?

— Нет, сэр. Они принадлежат леди.

Удивление Генриха было очевидным. Он сам писал неплохие стихи. Жестом он заставил Анну снова сесть на ветку и подал отложенную лютню. Ей ничего не оставалось, как начать играть. Каково же было сочинять музыку для своей простенькой баллады перед монархом, который сам был автором многих антифонов, распеваемых во всех церквях Англии! Она была готова провалиться сквозь землю.

Но вскоре они так же увлеклись этим занятием, как и до появления Генриха, только теперь их было трое. Большинство советов короля были гораздо лучше, чем их собственные, а один раз он даже нагнулся и взял у Анны лютню. И если он и заметил при этом ее шестой палец, который она всегда старалась прятать, то не подал вида.

— А попробуйте это в другом ключе, — предложил он и наиграл мелодию в миноре. — Мне кажется, так эта вещь будет звучать более печально и просто очаровательно.

Хотя Генрих и не был мастером игры на лютне, но музыкальный слух его и вкус были безупречны. И сейчас он наслаждался: в любви к музыке эти молодые люди были ему под стать. Он совсем забыл о гостеприимном хозяине и поданных лошадях. Его юные друзья доставили ему высшую радость: в пылу своих занятий они относились к нему как к равному, совсем забыв, что он король.

Он пропел только что придуманную мелодию, а Анна, следя за его отбивающей такт рукой, подыгрывала ему на лютне. Результат превзошел все ожидания.

— Когда-нибудь вы должны сыграть это моей сестре, — сказал король.

Потом он начал говорить о влиянии итальянских сонетов на английскую поэзию, попутно расспрашивая Анну о французских композиторах, и поднялся с неохотой только тогда, когда обнаружил, что весь дом в тревоге поднят на ноги в поисках его персоны.

— К чему весь этот переполох? Неужели эта глупая гувернантка не могла сказать, что я здесь? — пожаловался он, лакомясь напоследок мушмулой.

Уайетт и Джордж приступили к своим обязанностям. Сэр Томас и леди Болейн торжественно провожали короля, а Анна покорно шла сзади. Она находилась в каком-то оцепенении от полученного впечатления. Серьезно занимаясь музыкой, Анна считала, что не лишена таланта, а тут появился человек, который взял незнакомые стихи и шутя, за какие-то полчаса, довел их до совершенства, точно подыскав мелодию. Да к тому он еще хороший спортсмен, знающий латинист и король.

Генрих молодцевато вскочил на лошадь; в верховой езде он тоже преуспел и знал, что в седле смотрится великолепно. Но позволял он себе такие спектакли, только когда ум его был занят чем-то важным, — тогда все у него выходило естественно, совсем как у истинных Плантагенетов, которым он втайне завидовал.

— Вы должны привезти свою дочь ко двору, — сказал он хозяину на прощанье.

Как только король развернулся ко всем своей широкой спиной, Анна бросила Уайетту розу.

Она стояла на террасе, пока веселая кавалькада, миновав ворота, не скрылась из виду. Все домашние уже разошлись, а она все еще медлила, любуясь цветами, бабочками и птицами. Совсем как в тот последний день перед отъездом. Только теперь не было того торжественного ожидания, и в мыслях сквозила какая-то необъяснимая печаль. В конце концов, может, это и лучше — жить тихо и спокойно в родном Кенте, быть женой местного дворянина, как Джокунда. Успокоиться на достигнутом, ни с кем не соперничать. С ней всегда будут любимые книги, музыка и верные друзья в Эллингтоне. Будут преданность и доброта.

И снова, как и тогда, Симонетта звала ее, но на сей раз по приказу отца. Анна медленно направилась к дому. Она шла, опустив голову, погруженная в свои мысли, на лице ее блуждала нерешительная улыбка. Только пройдя ползала, она обнаружила присутствие отца и мачехи, которые ждали ее. Было видно, что Джокунда только что о чем-то спорила и остановилась на полуслове.

— Где ты была, Анна? Я послал за тобой тотчас, как уехал король, — спросил сэр Томас.

Анна подняла голову и замерла, как испуганное животное, почуявшее опасность. Она заметила разложенные на столе бумаги, от нее также не укрылось лихорадочное состояние Джокунды, когда та подвигала к окну стул, чтобы заняться рукоделием, — было ясно, что мачеха хочет использовать эту работу как предлог, чтобы не участвовать в разговоре. Анна вся окаменела от дурного предчувствия, оно как-то перекликалось с ее внезапной печалью в саду.

— Ты, конечно, будешь рада услышать, что долгий спор с Батлеровской ветвью нашего рода наконец-то улажен, — обратился к ней сэр Томас, постукивая пальцами по лежащим бумагам. — Добрыми стараниями твоего дяди из Норфолка стороны пришли к взаимному согласию, что ирландские владения будут поделены пополам. Остается обсудить только один-два вопроса.

В этом не было ничего необычного: поскольку Анна была старшей дочерью, то сэр Томас часто обсуждал с ней семейные дела.

— И вы станете графом Ормондом? — спросила она, зная, что этот титул был основной причиной спора.

— Нет, — признал он с сожалением. — Но мой внук сможет.

Анна смотрела на отца в недоумении. Она повернулась к Джокунде за разъяснениями, но та отвела глаза.

— Ваш внук? — повторила она. — А почему не Джордж?

— Конечно, я бы предпочел, чтобы это был он. Но в чем-то надо было уступить. Тут уж постарался Томас Говард.

Отец спустился со ступеньки, на которой стоял, и сел подле Анны. Сейчас он был само довольство и доброта, но Анне почему-то казалось, что за всеми этими добрыми вестями он скрывает что-то неприятное.

— Ты, должно быть, удивилась, моя дорогая Нэн, когда я забрал тебя домой из Франции? — спросил он, вовлекая ее в разговор.

После года скучной жизни при королеве Клод Анна не особенно интересовалась причиной ее отзыва.

— Наверное, из-за осложнения дипломатических отношений после заключения нашего союза с Австрией, — предположила она.

В доме посла такой ответ был вполне понятен.

— Это послужило официальным предлогом.

С этими словами сэр Томас сложил вместе свои длинные ухоженные пальцы, как он всегда делал в минуты объявления об окончании важных переговоров.

— По предложению твоего дяди мы окончательно решаем все спорные вопросы, выдав тебя замуж за твоего кузена сэра Джеймса Батлера, который, как ты знаешь, наследует титул графа Ормонда. Только этим утром я говорил об этом с королем, и он дал свое высокое согласие.

Анна поняла, что все ее мечты о браке по любви были враз похоронены. Так вот почему отец так долго позволил ей гулять на свободе. Дал лишнее время потешиться, чтобы в конце концов обменять на что-то — как всех остальных.

— Джеймс Батлер, — повторила она почти шепотом.

Она смутно припомнила этого сварливого рыжеволосого человечка со шрамом над глазом. В детстве они с Джорджем смеялись над ним. Жил он где-то в Ирландии.

Анна была сейчас благодарна Джокунде, что та не стала утешать ее, уверяя, что Батлер хорошо воспитан и не так уж стар.

Она так и осталась стоять посреди зала. Войдя сюда свободной женщиной, она попала в западню. Как кролик, попавшийся в капкан. Скакал себе радостно по холмам, и вдруг — конец всему! Не убит, но на всю оставшуюся жизнь отравлен болью.

Она открыла было рот, чтобы ответить, возмутиться, заявить о своих правах, забыв, что воспитанной дочери не пристало перечить отцу. Но тут, наконец, на нее взглянула Джокунда, неодобрительно покачав головой, и Анна сразу поняла, что эта дорогая ее сердцу женщина все уже сказала до нее, и все было бесполезно.

Где же это видано, негодовала Анна, чтобы Болейны клюнули на приманку в виде титула? И как тот кролик, который до самого конца отказывается верить в свою злую судьбу, Анна решила предпринять последнюю попытку.

— Томас Уайетт только что сделал мне предложение, — сказала она, не узнавая свой безразличный ровный голос.

— Он оказал тебе честь, моя дорогая, — одобрил отец. — Томас — достойный молодой человек и наш добрый сосед. Он далеко пойдет.

Анна обернулась к отцу, расслабившись.

— Король благоволит ему. Конечно, у него большое будущее. Может, вы позволите мне выйти за него вместо Батлера? — взмолилась она, не особенно веря в успех.

— Не теперь. Сейчас уже поздно, — ответила Джокунда.

Анна упала на колени у стула отца; она трясла его руку и смотрела в непроницаемое лицо.

— Но вы же оба всегда поощряли мою дружбу с ним, и вы только что сказали, что он…

— Он не наследник графского титула, — подытожил разговор сэр Томас. — Но я уверяю тебя, он всегда был у меня на примете, в резерве, так сказать.

Анна смотрела, как спокойно он расправляет рукав своего нарядного камзола, за который она только что в отчаянии цеплялась. И в первый раз она почти ненавидела отца.

По приглашению короля и по желанию своего отца Анна вновь очутилась при дворе в услужении у королевы Екатерины. Но теперь эта светская жизнь уже не восхищала и не пугала ее. Опыт, приобретенный во Франции, и постоянная работа над собой обеспечивали ей теперь легкий успех во всех начинаниях. Да и честолюбивых планов больше не было. К чему было выслуживаться, если ее положение при дворе было временным, а в будущем, приближавшемся с каждым часом, ее ждал нежеланный брак.

Она стала жить сегодняшним днем, не отказывая себе в удовольствиях, иногда даже в ущерб своим прямым обязанностям. Теперь она предпочитала иметь больше друзей среди равных и не особенно интересовалась благосклонностью свыше. Она старалась взять от жизни все, весело прожить эти оставшиеся драгоценные месяцы, пока она еще для всех была Анна Болейн, хорошенькая дочь английского посла во Франции. Только самые близкие друзья могли догадываться, какая глубокая безысходность пряталась за всплесками безудержного веселья.

— Если б только тебе позволили выйти замуж за моего брата, мы бы тогда никогда не расставались — ты, Томас, Джордж и я! — вздыхала Маргарэт Уайетт, чье присутствие при дворе служило Анне постоянным утешением.

Для Маргарэт не было сомнений в том, что ее подруга страдает из-за невозможности выйти замуж за Томаса, так же как она сама не может соединить свою судьбу с Джорджем: он был помолвлен с Джейн Рочфорд. Но в глубине души Анна знала, что никогда по-настоящему не хотела стать женой Уайетта. Просто ей были приятны его манеры, а преданность льстила самолюбию. Он был той последней соломинкой, за которую она была готова ухватиться, лишь бы спастись от этого грубияна Джеймса Батлера.

Она знала, что подготовка к свадьбе шла полным ходом и в результате существующих между ее родственниками соглашений на свет может появиться наследник графского титула. Она старалась не думать о Батлере, но иногда просто была не в силах выбросить эту мысль из головы.

Сидя за вышиванием, боясь лишний раз шелохнуться, когда недомогающая королева отдыхала, или по ночам, когда лежала в темноте без сна, Анна видела перед собой грубое лицо Джеймса и с ужасом представляла, как они будут спать в одной постели. Она будет жить уединенно в ирландском особняке, где никого не будут интересовать ее танцы и песни, следила бы только за фамильным добром и рожала детей. Она видела себя через несколько лет: всегда круглая, в ожидании очередного ребенка, как Екатерина. От деревенской жизни она постепенно огрубеет. Куда денется ее стройность и гибкость? А обиднее всего было то, что не на ком будет испытывать свое умение повелевать мужчинами. Такой дар пропадет впустую.

С любимым человеком все было бы не так. Герцогиня Саффолк, например, пребывала в восторге от новорожденной дочери; да и Маргарэт Уайетт отдала бы все на свете, лишь бы отцом ее будущих детей был Джордж.

Но Анна детей не хотела. Материнские чувства, столь свойственные большинству женщин, были ей незнакомы. Она чувствовала, что создана для большой романтической и страстной любви, а монотонное счастье материнского самопожертвования ее не прельщало. Она часто задавала себе вопрос, не грешно ли так думать, но ничего поделать не могла.

Уайетту, правда, она бы родила детей охотно, просто из чувства благодарности. Но благодарить некого. А с каким достоинством Томас принял это тяжелое известие. После этого она ценила его еще больше. И хотя по долгу службы им приходилось часто встречаться, он старался не травить ей душу своими переживаниями, помня, что разговаривает с чужой невестой, и в то же время всем своим поведением показывая, что она ему дорога, как и прежде.

Но лучше всех ее понимал Джордж. Он знал, что в ней нет и половины тех достоинств, которыми наделил ее влюбленный Уайетт. По опыту он догадывался, что Анну не столько страшит предстоящий нежеланный брак, сколько то, что ей придется распроститься со всеми мечтами.

— Мужайся, моя дорогая, — шепнул он ей однажды утром, когда пришел навестить ее в покоях королевы в Гринвиче. — Со мной ведь та же история. Представляешь, каково мне будет жить с Джейн, когда перед глазами будет всегда стоять любимая с детства Маргарэт!

— Почему бы судьбе не соединить Джеймса и Джейн? Тогда бы мы были свободны, — жаловалась Анна. — Но Джейн-то, по крайней мере, хочет, выйти за тебя.

— А я зато через этот брак верну Рочфордские поместья нашей матери! — оправдывался Джордж со свойственным ему легкомыслием.

Тут публика, ожидавшая королевских милостей в переполненной прихожей, начала проходить мимо них к окнам.

— Так что давай веселиться, пока можем, — подытожил он, спускаясь во двор. — Судя по волнению в народе, приехал великий Уолси.

Они подошли к Маргарэт, стоявшей с несколькими придворными, начавшими свою службу при дворе уже после отъезда Анны во Францию. Среди них было три ее новых поклонника. Миловидный Хэл Норрис, чья образованность и утонченные манеры особенно нравились королю, и еще два молодых человека из королевских покоев — Фрэнсис Уэстон и Уильям Бриртон. Все они была рады видеть Болейнов, так как эта блестящая пара была украшением любого общества. А если в последнее время их веселость и была несколько нервозной, а остроты с некой долей цинизма, то это только прибавляло им популярности.

— Скорее, Нэн! Вон идет кардинал! — позвала Маргарэт Уайетт, и все они заспешили к раскрытым окнам, как будто его приезд был главным событием дня.

И было на что посмотреть: внушительная фигура кардинала в красном одеянии и шляпе с султаном на высоком снежно-белом коне в лучах утреннего солнца. Человек, олицетворяющий престиж Англии. За ним следовал эскорт из представителей духовенства, богатой знати и сытых приспешников. Навстречу спешили придворные и заливающиеся лаем собаки. Тут же толпились докучливые прихлебатели, которых всегда можно было встретить в окружении самого могущественного представителя церкви и государства, завсегдатаи его приемных, ищущие милостей и благословения.

— Забавно видеть, что половина лучших семей страны посылают своих сыновей к нему на обучение, ведь он теперь и лорд-канцлер, и кардинал! — заявил Джордж, глядя сверху вниз на разноцветье бархатных шапочек и шляп, украшенных плюмажем, и богатых камзолов. А перед ними выделялся ярким пятном пурпурный всадник.

— Не могу понять, как он находит время, чтобы наставлять их всех, — вставила Маргарэт, скромно помахивая рукой молодым повесам, чьи глаза смело обшаривали окна, где стояли фрейлины.

— Это помимо того, что он еще руководит строительством нового колледжа в Оксфорде, — добавил щеголеватый Фрэнсис Уэстон.

— В один прекрасный день он может зайти так далеко, что опередит короля, — лениво заметил Билл Бриртон.

— Так или иначе, а было бы интересно узнать, платит ли наша богатая знать за то, что их отпрыски воспитываются в атмосфере святости, — рассуждала Анна. — Знали бы они, что наши молодые люди здесь, в королевском дворце, просто невинные ягнята по сравнению с учениками милорда кардинала! Не так ли, Марго?

— Тебе лучше знать, — хихикнула та в ответ.

— Значит, мы — ягнята? — возмутился Уэстон, вечно хвастающий своими любовными победами. — После сегодняшних танцев, Нэн Болейн, я заставлю вас взять ваши слова обратно!

— Похоже, что у нас появились новые соперники среди этой стаи умудренных волков, — заметил Хэл Норрис, подводя Бриртона поближе к окну. — Вот этот крепкий малый в кожаном камзоле, например.

— Его-то вам нечего бояться, — засмеялась Анна, делая ударение на первом слове. — Он так поглощен своей собственной персоной, что нас просто не замечает.

— Давайте спустимся вниз, — предложила Маргарэт, по опыту зная, что, как только Уолси уединится с королем, вся свита, кроме священнослужителей, направится во внутренний сад — место прогулок королевских фрейлин.

— А если я понадоблюсь Ее Величеству? Я сейчас на дежурстве, — пыталась протестовать Анна, но все равно пошла — лучше, чем оставаться одной, наедине со своими мыслями. Теперь для нее все дни были одинаковы. Надо было вставать, одеваться, гулять или прислуживать стареющей королеве. И с каждым днем свадьба приближалась, как будто все шире отворялась дверь в темницу, где царила вечная мгла.

Анна постояла немного вместе со всеми под вязами. А когда она начала петь, то вокруг лее, как всегда, собрались многие приверженцы кардинала Уолси. Потом они устроили целое состязание на сочинение хвалебных стихов в ее честь, но все их попытки были просто жалким подражанием Томасу Уайетту. Потом делали ставки на дворцовых спаниелей и заставляли их гоняться за мячом. После нескольких действительно интересных личностей, встреченных ею во Франции, вся эта публика казалась Анне очень недалекой, и она совсем не пожалела, когда из дворца сообщили, что король предложил Чарльзу Брендону сыграть партию в теннис, и многие из ее окружения пошли смотреть этот матч.

— А ты разве не пойдешь с нами, Нэн? — удивленно спросила Маргарэт, держа за руку Джорджа.

Узнав о том, что во дворец приехала чета Саффолков, Анна горела желанием увидеть свою прежнюю хозяйку снова. Ей так хотелось поговорить с той, которая на себе испытала все тяготы ненавистного замужества и чьим доверенным лицом Анна была все это тяжелое время. Может, сейчас, когда все ушли на теннисный корт, было как раз самое удобное время для беседы. Лучше уж получить замечание от королевы Екатерины, чем упустить шанс поговорить с Мэри Тюдор.

Тихо напевая, погруженная в свои мысли, Анна пересекла газон с маргаритками в направлении резиденции герцогини. Она немного сократила путь, срезав угол у часовни. В саду после изнуряющей жары было прохладно; солнечный свет, проникающий между колоннами, оставлял на опустевшем сером храме золотые полосы.

Стук ее каблучков, разбудивший дремотную тишину, отзывался глухим эхом, и тут вдруг Анна обнаружила, что отзвуку ее шагов вторит еще одно эхо от чьей-то явно более тяжелой поступи. Она оглянулась и увидела приближающегося к ней мужчину. Обогнув часовню, он вышел из тени на освещенное солнцем место. Незнакомец был высок, узок в поясе и широк в плечах — более крепкого телосложения, чем Джордж или Уайетт.

Анна узнала в нем того молодого человека в кожаном камзоле, который на церемонии ей совсем не приглянулся. Он тоже, казалось, шел по своим делам, не обращая на нее никакого внимания, но вдруг, когда между ними оставалось всего несколько шагов, неожиданно остановился, как будто что-то вспомнил. Можно было подумать, что он ждет именно ее. В то же мгновение Анна поняла, кто перед ней. Сердце ее так забилось, что она невольно поднесла руку к груди.

Анна тоже остановилась, даже не заметив этого. Она не видела в этом ничего странного и моментально забыла, что девушке не подобает так вести себя с незнакомым. Так они и стояли в нескольких шагах друг от друга, и впервые в жизни Анна лицезрела наяву предмет своих девичьих грез. Черты лица его были грубоваты, а кожа сильно загорелой. Примечательны были глаза с карими искорками. Он был тем человеком, о котором Анна мечтала. Мечтала и ждала встречи.

И тут она тихо засмеялась, потому что волосы его, цвет которых в своих мечтах она никак не могла подобрать, не были ни темными, ни светлыми. Они были рыжими, как у Тюдоров.

— Почему вы смеетесь? — спросил он обиженно.

— Потому что вы совсем другой, — ответила она, тяжело дыша, как будто ей пришлось проделать трудный путь, чтобы найти его. Он оглядел свой неказистый наряд.

— Если вас удивляет, что я не ношу такие пышные рукава, все в разрезах, как у женщин…

Анна с удивлением увидела, что за его показной грубостью скрывается ранимая душа и что его совсем недавно кто-то уже обидел.

— Нет, нет, — заверила она его. — Дело не в одежде, вы просто сам по себе другой.

— Но вы же раньше меня никогда не видели.

И Анна, которая никогда не лезла в карман за словом, молчала, не зная, что ответить. Как она могла объяснить ему?

— Я тоже никогда не видел никого похожего на вас, — добавил он уже дружелюбнее.

— А какая я? — с интересом спросила она, желая увидеть себя его глазами.

Он немного помедлил, не в силах выразить словами, как привлекательна она была: этот блеск в глазах и бледная рука на черном бархате платья.

— Вы так… хрупки. Как будто можете переломиться у меня в руках, — пробормотал он.

Хотя Анна и ожидала от него традиционных комплиментов, но была полностью удовлетворена его неожиданным ответом. И когда он вытянул перед ней свои руки, чтобы продемонстрировать их силу и неуклюжесть, в ней поднялась волна нежности, которую обычно испытывает мать к своему ребенку.

Чтобы скрыть это незнакомое ей доселе чувство и потому, что стоять так было неприлично, Анна отошла в сторону и села на залитый солнцем парапет между двумя колоннами.

— Вас не было среди тех, кто слушал мое пение, — сказала она, чтобы что-нибудь ответить.

— А вы поете? — спросил он безразлично, усаживаясь подле нее. — Я не большой любитель музыки.

Анна оторопела. При дворе даже начисто лишенный музыкального слуха и вкуса вряд ли осмелился бы сказать такое. А поскольку он был единственным человеком, которого она смогла бы полюбить, для нее это было особенно тяжелым ударом. Но то, что она услышала дальше, было еще хуже.

— Это развлечение для здешних щеголей, которые проводят время за сочинением песенок и хвастают своими победами над фрейлинами, — пояснил он неодобрительно и безжалостно сломал ветку жасмина, разделявшую их.

— В основном они только хвастают и ничего больше, — пыталась оправдаться Анна за своих друзей.

— Тем более, только пустая трата времени.

Анна предположила, что с такими взглядами ему будет трудно найти единомышленников при дворе.

— А вы как проводите время? — осторожно спросила она.

Он засмеялся нерешительно, как бы извиняясь, может потому, что в действительности сам немного завидовал тем, чьи таланты только что высмеивал.

— Там, где я живу, нужно уметь владеть шпагой, — пояснил он. — Это вам не театральные бои герольдов, где каждый знает следующий выпад соперника.

— А где вы живете? — спросила Анна.

— На севере. А вы? — Он оглядел ее с головы до ног, от расшитой жемчугом шапочки до модных высоких туфель. — Все время при дворе, надо полагать?

Анна немного помешкала с ответом. В первый раз за время их разговора она вспомнила о предстоящем замужестве, но даже оно не могло сейчас омрачить чувство радости от встречи.

— Мой дом в Кенте, — ответила она неуверенно и поспешила переменить тему. — Вы не желаете пойти посмотреть, как король играет в теннис?

— Да я в этом почти ничего не понимаю, поэтому вряд ли мне будет интересно, — ответил он.

— Люди не всегда руководствуются в своих действиях интересом.

— Почему? Он что, так плохо играет?

У Анны вырвался смешок. Глупцов она обычно не очень-то жаловала. Но этот странный молодой человек, говорящий с такой прямотой, был для нее интересен.

— Играет он все еще отлично, — пояснила она терпеливо. — Но тем не менее большинство смотрит игру просто из уважения. И вам, как вновь прибывшему, разумно было бы пойти туда. Если вы, конечно, думаете сделать карьеру при дворе.

— Да не особенно. Мне бы хотелось поскорее выбраться отсюда.

— Вы нашей здешней жизни не одобряете, не так ли? — вздохнула Анна. — А что вы хотите делать?

Он обезоруживающе улыбнулся.

— Говорить здесь с вами.

— Это у вас не получится, потому что, похоже, милорд кардинал уже уезжает. Подают лошадей. И вон идут все ваши друзья.

Он привстал, чтобы самому убедиться в этом, и сдавленное ругательство, слетевшее с его губ, было для Анны как музыка. Но она была достаточно умна, чтобы не удерживать его. Пусть ему кажется, что это она услала его прочь. Анна тоже поднялась, слегка улыбаясь. Ее руки были так сложены на груди, чтобы не были видны пальцы левой руки.

Его взгляд опять остановился на Анне, но теперь, казалось, он был готов разозлиться на себя за то, что никак не может оставить ее, как будто она расставила перед ним невидимые сети.

— Ни одна женщина не имеет права быть такой… такой хрупкой, что мужчина может сломать ее своими руками, — заявил он напоследок еще раз.

Улыбка Анны перешла в смех.

— Но я ведь не в ваших руках, — ответила она.

Вызов был тотчас принят. Он схватил ее за обе руки и до боли сжал нежное тело своими сильными пальцами. Но протеста от нее не последовало, ей было приятно такое объятие.

— На самом деле я не такая уж слабая. С любым могу потягаться в стрельбе из лука, — оправдывалась она в волнении.

Куда девалась вся ее напускная холодность! Она произносила еще что-то, но ее бессвязные слова напоминали клекот пойманной птицы. Маленькая напуганная девочка, еще ни разу не побывавшая в объятиях мужчины. Он сразу понял это. Может, в чем другом он и не был особым знатоком, но в женщинах толк знал. Рот его раскрылся в радостной улыбке.

— Все равно от меня вам не вырваться, если я сам не отпущу, — сказал он ей.

Но его уже звали. Близ часовни послышались шаги. Анна легонько толкнула его.

— Поторопитесь! Кардинал уже уезжает, — прошептала она.

Он засмеялся, отпустил ее и побежал вдогонку остальным.

Она попыталась остановить его, но было уже поздно.

— Я даже не знаю вашего имени! — крикнула она ему вслед.

В ответ он только помахал на бегу рукой.

Анна медленно пошла за ним, млея от наслаждения. Во дворе перед дворцом, где готовились к отъезду люди Уолси, она вновь присоединилась к своим друзьям.

— Кто тот человек? — спросила она, конкретно ни к кому не обращаясь.

— Который? — спросила Маргарэт Уайетт, для которой все они были на одно лицо.

— Тот, что с медными волосами, конечно; он еще не сел на лошадь.

— Разве вы не знаете? — удивился Фрэнсис Уэстон, всегда знавший все последние новости. — Это лорд Гарри Перси, старший сын герцога Нортамберлендского.

Лорд Гарри Перси. Анна молча смотрела ему вслед. Она видела, как он оседлал коня, забрал поводья у своего конюха и пустился в галоп, чтобы догнать удаляющуюся кавалькаду. Анна сама была неплохой наездницей, но он был просто превосходен. Она представила его на боевом коне, без седла, в какой-нибудь пограничной схватке, и у нее захватило дух.

— А на севере-то они все еще носят короткие камзолы, модные в прошлом году, — заметил какой-то умник у нее под боком.

— Это потому, что он очень идет ему, — отпарировала Анна.

— По крайней мере, если он не воспользовался услугами лондонских портных, то не потому, что не может позволить себе этого, — примирительно вставил Хэл Норрис. — Я полагаю, что в своих краях Нортамберленды не менее почитаемы, чем король или кардинал.

Анна была благодарна ему за эти слова, как будто они относились лично к ней.

Гарри Перси.

Она мысленно произнесла его имя. Конечно же, она о нем слышала. Медленно повернувшись, Анна пошла без всякой цели назад по пестревшей маргаритками лужайке. Она совсем забыла о своем намерении повидаться с Мэри, герцогиней Саффолк, чтобы поговорить о ненавистном Джеймсе Батлере.

Все время до следующей встречи с Перси Анна жила как во сне. Теперь она больше уже не думала ночами о предстоящем замужестве. Все мысли ее были о нем. Королева упрекала ее в рассеянности, а друзья подтрунивали, пытаясь выведать, кто же, наконец, покорил ее сердце. А она продолжала механически выполнять свои обязанности и молчала.

«На этот раз я пущу в ход все свои чары, чтобы завоевать его», — поклялась себе Анна, когда снова пышная кавалькада кардинала Уолси появилась в Гринвиче.

Она нарочно встала одна, отдельно от остальных. Но когда увидела Перси, входящего в королевский сад, все ее ухищрения и уловки были забыты: истинная любовь не терпит фальши. Да в них и не было нужды. Он сразу подошел к ней и взял за руки. На сей раз на Перси был дорогой модный камзол, сшитый хорошим портным, а волосы гладко причесаны. Не тратя время на пустые вежливые фразы, он сразу приступил к делу.

— Его преосвященство приглашает короля и королеву посетить его новый особняк в Хэмптоне. Когда мы все отправимся туда завтра, вы поедете верхом со мной? — скорее потребовал он, чем спросил.

Анна засмеялась от счастья.

— В таком случае вам, наверное, было бы неплохо узнать мое имя, — ответила она, строя ему глазки.

— У меня есть для вас имя.

— Так скажите его!

Он нетерпеливо оглядел полный народа двор.

— Только не здесь, — ответил он. — А как ваше имя?

— Я — Анна, дочь сэра Томаса Болейна.

На лице его появилась заинтересованность.

— Так это вы — Анна Болейн? Я слышал о вас от многих.

— Надеюсь, что-нибудь приятное?

— Если судить по тому, что я о вас слышал, вы должны быть или ангелом, или ведьмой.

— Для вас я буду и тем, и другим, — пообещала Анна радостно. — А мои друзья зовут меня Нэн.

— Так что, Нэн, вы составите мне завтра компанию?

— Только в том случае, если не понадоблюсь королеве.

Тут он, наконец, осознал, что все еще держит ее за руки.

— Нет чтоб ей опять чем-нибудь заболеть или что-то в этом роде, — пожелал он без всяких угрызений совести и предложил Анне сесть на траву, предварительно расстелив свой новый плащ.

— В этом случае я бы совсем не смогла поехать, — ответила она, усаживаясь на импровизированную подстилку. Перси опустился рядом. — К тому же я совсем забыла, — добавила она, срывая стебелек травы, — что сэр Томас Уайетт уже пригласил меня.

— Это тот поэт, которым все восхищаются, не так ли? И, конечно, влюблен в вас?

С любым другим поклонником Анна бы сделала сейчас все возможное, чтобы раздуть пламя ревности. Но с этим бесхитростным северянином из глубинки все было не так. Она с удивлением обнаружила, что отвечает честно и прямо:

— Наверное, да, так как он однажды уже делал мне предложение, — сказала она.

— Так почему же вы не согласились, ведь он так знаменит? — спросил Перси напрямик.

— Потому что мой отец не позволил.

— И вы очень переживали?

— Нет. Я всегда любила Томаса Уайетта, но… больше как друга. Его просто нельзя не любить.

Лицо Перси просветлело.

— Тогда, надо полагать, он меня за это не убьет.

— Я просто представить не могу, чтобы Томас был способен на такой дикий поступок.

Видя, как Перси покраснел, Анна поняла, что задела его за живое.

— Да и не смог бы, — добавила она, оценивающе глядя на его мускулистую фигуру.

— Тогда все решено, — ответил он, перекатываясь со спины на живот, чтобы лучше рассмотреть ее лицо. — Я купил для вас лошадь, — произнес он как бы между прочим.

Анна не могла поверить своим ушам.

— Вы купили мне лошадь? Да вы меня всего один раз видели! Даже имени не знали! — изумилась она.

Но, конечно же, Хэл Норрис говорил, что Нортамберленды очень богаты. Может, для них подарить девушке лошадь — это все равно, что ленту или чепчик.

Перси улыбнулся, глядя на ее радость, сам довольный от того, что угодил ей.

— Она чалой масти с белой звездой на лбу. И очень спокойная.

Анна вскочила от радостного возбуждения.

— Сколько я здесь служу, у меня еще не было своей лошади! Фрейлинам разрешается держать только спаниелей. А можно мне увидеть ее?

— Я этого и хотел бы. Тогда можно будет уйти отсюда, от всего этого шума. Мой конюх водит ее вокруг конюшни.

Это означало несколько драгоценных минут наедине. По дороге они разговаривали.

Лошадь была с блестящей как шелк шерстью; когда Анна гладила ее, она тыкалась носом в ее ласкающую руку. Анна была в восторге.

— Как это мило с вашей стороны! Эта лошадь как раз мне по росту. Но не стоило заботиться о том, чтобы она была спокойной. Я ездила на охоту с моим братом с малых лет.

Он посмотрел на нее с одобрением, так как гораздо больше ценил в женщине умелую наездницу, чем изнеженное поэтическое существо.

— Я был бы очень огорчен, если бы она причинила вам вред, — тихо ответил он.

— Я назову ее Бон Ами[8], — сказала Анна.

— У вас есть где держать ее?

Они окинули взглядом стойла. Анна знала, что только дочерям лордов позволено держать своих собственных лошадей. Но ничто на свете не заставило бы ее отказаться от этого чудесного подарка.

— Мой отец в отъезде, — сказала она, благодаря судьбу за то, что тот был во Франции. — Но я уверена, что мой брат что-нибудь придумает. Поставьте ее пока в пустое стойло для коня сэра Томаса Болейна, а завтра я поеду на ней.

Звон колокола заставил ее вернуться к прежним заботам.

— В часовне звонят, — сказала она. — Я должна спешить, чтобы сопровождать Ее Величество на церковную службу.

— Ну а завтра вы уж постараетесь, чтобы кто-нибудь другой составил ей компанию в ее душном экипаже? — спросил он настойчиво.

— Бедная Маргарэт! И бедный Томас! — смеялась Анна по дороге во дворец.

Но что оставалось делать девушке, когда настойчивый кавалер не только уговаривал ее ехать с ним, но и предоставил лошадь?

Так что это Маргарэт пришлось на следующий день пылиться в карете, готовя королеве холодные компрессы, тогда как Анна ехала верхом со своим новым поклонником, наслаждаясь ласковым утренним солнцем.

«При случае я обязательно отблагодарю Маргарэт», — пообещала сама себе Анна.

Сентябрьский день был сказочно прекрасен: сквозь небольшие облачка тумана, поднимавшиеся над живыми изгородями, виднелась Темза, спокойно несущая свои воды сквозь бесконечные луга. Осень уже позолотила верхушки дубов. И лишь напуганные лебеди неистово били крыльями по воде, нарушая идиллию этого волшебного утра.

«Только одному Богу известно, сколько таких счастливых дней мне еще осталось», — с грустью думала Анна.

Бон Ами уверенно бежала по мягкой земле заливных лугов. К тому времени, когда очертания Лондона скрылись из виду, Анна и Перси уже достаточно отстали от королевского кортежа. Они ехали вдвоем, рассказывая друг другу свои сокровенные маленькие тайны, изучая друг друга и тем самым закладывая основы для своей любви. Они были полностью поглощены этим занятием до самого прибытия в Хэмптон.

Генрих Тюдор с неохотой остановил свою лошадь. Рассет, так ее звали, стряхнула с себя назойливых мух и зашла остудить копыта в чистую прозрачную воду, в зеркале которой отражался замок такой красоты, что лучше трудно было себе представить.

Крепостной ров и стены были данью прошлому воинственному веку. А за ними царил мир и покой. Скученные башенки и бельведеры, возвышавшиеся на первый взгляд в хаотическом беспорядке, поражали своей внутренней гармонией. Замок удивлял величественной простотой. Как сверкающий драгоценный камень в оправе зеленых садов, простирающихся до самых ворот.

— Никогда не видел ничего лучше! — воскликнул Генрих, перекрывая восторженные голоса окружавшей его свиты.

Его радостное восхищение превзошло все ожидания самодовольного Уолси. А когда король, направляя свою лошадь по подъемному мосту, в задумчивости добавил, что дворец до того велик, что мог бы служить летней резиденцией, то такое неожиданно высокое одобрение не могло не вызвать у состоятельного прелата чувства едва заметной неловкости.

Попав во внутренний двор, Генрих был просто сражен увиденной красотой: огромный зал, часовня, хозяйственные постройки, рыбные пруды, — он настаивал на том, чтобы осмотреть все. Пока королева отдыхала, его сопровождала сестра Мэри, только подогревавшая энтузиазм Тюдора своим собственным темпераментом. И к тому времени, когда грузный кардинал показал им, наконец, свой кабинет, он уже был полностью обессилен и сожалел, что поступил так опрометчиво. А Генрих ощупывал со знанием дела роскошную обивку стен, долго стоял перед выложенным из камня камином, где была выгравирована кардинальская шапочка.

— Я бы и сам мог здесь работать, — произнес он с завистью.

Тут уж Уолси было поздно жалеть, что он так глупо выставил напоказ свое богатство, или вспоминать с дурным предчувствием историю Наботского виноградника. К тому же думать в тот день больше не пришлось.

Был пир с редкими винами и развлечениями, он превосходил торжества в самом Виндзоре. Уолси оказался на удивление гостеприимным. А Томас Кромвель, его простоватый неутомимый секретарь, снующий туда-сюда, чтоб ублажить высоких гостей, служил отличным контрастом для своего любезного барственного хозяина.

Сменив Маргарэт Уайетт, Анна весь день прислуживала королеве, только издалека наблюдая за состязаниями по стрельбе из лука, в которых ей так хотелось принять участие. А после был ужин со сменой изысканных блюд, под музыку менестрелей, сочиненную самим королем.

Лорд Гарри Перси, как оказалось, отличился своими способностями на стрельбище, и король, с уважением относясь к чужим спортивным успехам, окружил его вниманием и пригласил к своему столу, отдавая должное как его мастерству, так и титулу его отца.

Хотя Анна сидела далеко от Перси, и разговаривать они не могли, зато обменивались многозначительными взглядами. А когда отодвинули мебель, чтобы освободить место для игр и танцев, он отвел ее в сторону и подарил приз, который выиграл в состязаниях — пряжку, усеянную драгоценными камнями. Переполняемая радостью, Анна тем не менее понимала, что не сможет открыто носить ее, так как все знали, что она помолвлена с Джеймсом Батлером. Она попыталась собраться с духом и объяснить это Перси, но боялась потерять его. К ее удивлению, он совсем не возражал, когда она спрятала пряжку за корсаж.

— Король прекрасно стреляет из лука, да и не он один, — заметил Перси, дивясь тому, что со всей своей музыкой и стихами эти южане при дворе сохранили-таки в себе кое-какие умения, достойные настоящих мужчин.

— А вот борьбой ему уже не заниматься. Тогда как вы…

Тут Анна окинула взглядом группу акробатов и борцов, готовившихся взойти на помост, и с удовлетворением отметила, что ни один из них не был так хорошо сложен, как ее герой.

— А не хотите ли еще попытать счастья в броске? — предложила она, чтобы иметь возможность гордиться вместе с ним еще одной победой.

Но он, по-видимому, не хотел оставлять ее одну.

— Позже начнутся танцы, — объявила Анна, надеясь, что он пригласит ее.

— Боюсь, что я больше разбираюсь в защите наших северных границ, чем в танцах, — признался Перси.

Она ободряюще взяла его под руку и была готова показать несколько танцевальных движений, если бы не внезапно появившийся Джордж, недовольный тем, что какой-то северянин увел ее от друзей, на его взгляд, гораздо более ей подходящих.

— Нэн! Нэн! — зашептал он настойчиво. — Тебя требует король.

Анна высвободила руку.

— Король? — повторила она в недоумении.

— Да, он тебя не в постель зовет, — пояснил Джордж по-братски бесцеремонно. — Он хочет, чтобы ты спела герцогине свою балладу.

Анна пошла вслед за Джорджем, удивляясь и торжествуя. Несмотря на роскошные гобелены и изысканно одетую публику, обстановка в комнате была близка к домашней. Король сидел у очага, сестра — подле него, а Саффолк стоял, облокотясь на спинку стула. Королева и кардинал были заняты разговором.

Екатерина Арагонская выглядела отдохнувшей и счастливой, польщенная, вне всякого сомнения, обходительностью своего гостеприимного хозяина. Такой праздник явно пришелся ей по душе. Время от времени она с любовью поглядывала на свою маленькую дочь, танцевавшую с высоким мальчиком лет четырнадцати. И даже если каждый знал, что юный Генри Фицрой был побочным сыном ее мужа, то, что ж, все это было давно, да и с королями такое случалось нередко… Надо признать, что Генрих был ей неплохим мужем.

Все присутствующие смотрели на танцующую молодежь со снисходительными улыбками. В свои десять лет юная Мэри Тюдор была очаровательна. Нежная и неиспорченная дочь высочайших просвещенных родителей.

«Через несколько лет она будет танцевать не хуже меня», — подумала Анна с неожиданной неприязнью.

А когда взгляд ее упал на разодетого партнера Мэри, внебрачного сына Элизабет Блаунт, она пожалела их общего отца. Как это тяжело было для короля: иметь одного единственного сына, любить его, но быть не в состоянии оставить ему что-либо, кроме собственного поместья в Ричмонде. И никаких надежд иметь законных сыновей.

Музыка смолкла, и под взрыв аплодисментов девочка, смеясь, бросилась в объятия отца. А любимая тетушка, в честь которой ее назвали, положила ему на колено коробочку с засахаренными фруктами, чтобы ребенок полакомился. Увидев ожидавшую Анну, герцогиня ласково кивнула.

— А вот и мое утешение в ссылке — Анна Болейн, сейчас она споет для нас, — сказала она.

Генрих повернулся: лицо его, освещенное пламенем камина, было ласковым и красным, а маленькие хитрые глаза смотрели на Анну с восторгом.

— Ну, мисс Анна, где же вы были с тех пор, как я нашел вас и Тома Уайетта в саду под яблоней? — спросил он весело, и все рассмеялись.

Анна взяла лютню у одного из королевских музыкантов и запела, как ее просили. Чистый высокий голос заполнил гостиную кардинала Уолси такой нежной мелодией, которая раньше там никогда не звучала. Она пела для короля уже второй раз, но теперь голос ее не дрожал от страха, напротив, она почувствовала свою силу и власть. Она знала, как гордится ею в эти минуты брат и как радуется за нее Томас: ведь ей была оказана такая высокая честь.

Мэри Тюдор слушала ее с удовольствием, а король с интересом, который был вызван не только ее голосом, в этом Анна была уверена. А больше всего Анну радовало то, что представился такой удобный случай продемонстрировать свои таланты перед Гарри Перси. Может, послушав ее, он изменит свое отношение к музыке. Если бы удалось приобщить его к ее любимым занятиям!

В минуту щедрых аплодисментов, которыми ее наградила королевская семья, Анна была на вершине блаженства. Не было ни прошлого, ни тревожного будущего, а только пьянящее настоящее. Но, к сожалению, все продолжалось лишь мгновение. Следующими должны были выступать борцы. Герцогиня пригласила ее сесть подле себя.

— Вы должны еще спеть для нас сегодня, — сказала она.

Но радость Анны была недолговечна. Она оглянулась, поймав на себе тайный страстный взгляд короля, но тут вдруг увидела королеву, которая, не мигая, смотрела на нее своими выпуклыми глазами.

Их взгляды встретились. Екатерина тут же отвела глаза и продолжила как ни в чем не бывало разговор со своим собеседником. Улучив момент, она повернулась и сказала что-то стоящей рядом фрейлине, которая в свою очередь, подала знак Анне. Екатерина, умевшая найти выход из любого положения, выбрала момент, когда все разговаривали и в общем шуме ни король, ни его сестра не заметили ее действий. Анне ничего не оставалось, как подчиниться приказу.

Недовольная, она предстала перед своей госпожой и кардиналом. Екатерина не обращала на нее внимания. Только когда она закончила свой разговор, а актеры поднялись на сцену, она повернула голову и бросила небрежно:

— Мой новый спаниель, милая. Донна де Салинас оставила его спящим на своей постели. Он может проснуться в незнакомом месте и испугаться. Прошу вас, пойдите и составьте ему компанию.

Пойти и составить этой избалованной собачке компанию! Когда только что своим красивым голосом она услаждала самого короля! Ей прислуживать собачонке, когда это мог бы сделать любой паж! Ладно бы просто прислуживать, а то ведь ей придется пропустить все самое интересное, все тут будут веселиться, а она сидеть одна с этой королевской игрушкой. Она, дочь королевского посла, которая когда-то отвергла поцелуи теперешнего французского короля!

Гордость Анны была уязвлена. Попробуй кто другой приказать ей такое, она бы в гневе вылетела из комнаты. Но под взглядом этих выпученных глаз она не посмела ослушаться. Больше петь ее уже не пригласят. Мэри Тюдор будет обижена, а Анна пропустит танцы.

Дрожа от гнева и почти ничего не видя из-за застилающих глаза слез разочарования, Анна брела по лабиринту незнакомых коридоров. Дважды она чуть совсем не заблудилась, но когда, наконец, поднялась по задней лестнице наверх, то не нашла никого, кто бы мог показать ей покои королевы. Не было даже кому зажечь свечи. Лестницы и галереи были пусты. Даже слуги все спустились вниз, чтобы посмотреть представление.

Наконец она нашла комнату испанки де Салинас. Сквозь решетчатые окна взошедшая луна озаряла все кругом серебряным светом. Королевский спаниель, свернувшись клубочком, крепко спал на постели. Анна посмотрела на него с неприязнью, прошла через узкую комнату к окну и приложилась горячим лбом к прохладной оконной раме.

— Ненавижу ее! Как я ненавижу ее! — бормотала она, комкая в руках влажный носовой платок.

В коридоре послышались шаги. Должно быть, кто-то из пажей. Войдя в комнату, Анна не закрыла за собой дверь, и та оставалась распахнутой настежь. Анна вся подобралась, чтобы никто не смог заметить на ее лице следов гнева или слез. Но, к ее радости, в дверях стоял не кто иной, как Гарри Перси. Как только его глаза привыкли к темноте и он убедился, что Анна одна, он смело вошел в комнату и заключил ее в свои объятия.

— Я шел за вами, — зашептал он, заглядывая в ее мокрое от слез лицо. — Почему эта старая ведьма услала вас?

Анна прильнула к нему, и он нежно обнял ее, давая возможность выплакаться в его новый дорогой камзол. В перерывах между всхлипываниями она пыталась объяснить ему.

— Она не хотела, чтобы я снова пела. Очевидно, король слишком пристально смотрел на меня… Или она думает, что в его жизни уже достаточно Болейнов. Она всегда относится ко мне вдвое строже, чем к остальным.

— Бедная моя девочка!

— До сих пор я еще ни разу не допустила, чтобы кто-нибудь, кроме моей мачехи, видел меня в слезах. Даже тогда, когда они говорили всякие гадости о моей руке.

— Но я — не кто-нибудь.

Анна утерла нос.

— Это было глупо, я понимаю, но я надеялась, что они попросят меня спеть еще раз, да и мне так хотелось, чтобы вы увидели, как я танцую, — призналась она откровенно, чего с ней раньше не бывало.

— Это была милая глупость, и за нее я люблю вас еще больше.

Он отыскал свой носовой платок и вытер ее лицо.

— Ну, поскольку эта гадкая собачонка спит, и мы не можем пойти танцевать… — вздохнула она, высвобождаясь из его успокоительных объятий, с тем, чтобы выйти из комнаты.

— А зачем нам ждать на сквозняке в коридоре? — здраво заметил он.

Анна колебалась, боясь поддаться искушению.

— Я буду навсегда опозорена, если они застанут вас здесь.

— Но дверь открыта, и мы всегда услышим шаги на лестнице. Да и они еще долго будут развлекаться.

Почти сдавшись, Анна прошла ближе к окну.

— Но вам-то нет нужды пропускать весь праздник, — заметила она в сердцах.

— Неужели вы можете подумать, что я не хочу остаться с вами? — прошептал он.

В его голосе было столько чувства, что Анна, сама испытывавшая то же волнение, испугалась. Она распахнула маленькое квадратное оконце, и перед ними открылся вид на стремительно бегущую реку и спящие сады, утопающие в лунном свете.

— Как хорошо! — прошептала она. — Джордж говорит, что кардинал Уолси получил этот замок от монашеского ордена рыцарей-госпитальеров и расширил его. Я бы предпочла его всем замкам на свете.

Но Перси в этот момент интересовала красота только ее милого профиля.

— Вы еще не видели Врессела, — заметил он.

Она взглянула на него и улыбнулась. Перси уже много рассказывал ей о замке своего отца.

— Он очень мрачный? — спросила она.

— Для вас, наверное, да. Особенно после Парижа и этих непригодных к обороне особняков южан.

— Но для вас это то же, что Хевер для меня?

— Мой отец живет там почти как король; и однажды замок станет моим. Странно, но до сих пор этого казалось мне вполне достаточно.

— А теперь? — спросила Анна, играя кинжалом, висевшим у его пояса.

В этой узкой комнате они были так близко друг от друга, что она чувствовала себя несколько неловко.

— Сейчас я вижу, что там недостает женщины.

— Какой женщины?

— Такой, у которой волосы как ночь, лицо в форме моего сердца и красивые руки…

Анна осторожно убрала кинжал в ножны и протянула к нему свои руки.

— Только одна из них красивая, Гарри, — печально сказала она, сожалея, что не так совершенна, как ему казалось.

Он нежно повернул ее левую руку таким образом, что уродливый палец был не виден, и поцеловал ладонь.

— Этот ваш недостаток мне особенно дорог. Вы ведь не стали смеяться над моей неотесанностью, — ответил он.

В нем как будто жили два человека: один — тщеславный и агрессивный — для всех окружающих, другой — сама нежность — для нее. Анна смотрела на него с обожанием.

— Il faut toujours lutter pour les choses que l'on tient les plus précieuses[9], — мягко сказала она.

Им не надо было слов. Они уже все сказали глазами, прежде чем бросились друг другу в объятия. Стоило ему только протянуть руки, и она прильнула к нему. И на этот раз не для утешения. К своей радости он обнаружил, что ее изящное тело отвечает на его страсть, Он почувствовал, как ее руки пылко обняли его шею. А когда его молодые жадные губы нашли ее уста, она только прижалась к нему еще крепче. И когда он, наконец, отпустил ее, она высвободилась с неохотой из его объятий и вздохнула с явным удовлетворением.

— Мне надо было сказать вам раньше. Я должна выйти замуж за Джеймса Батлера, моего ирландского кузена, потому что он наследник родового титула, — сказала она, зная, что ничто уже теперь не сможет разъединить их.

— Я убью его, прежде чем вы это сделаете, — пообещал он, приблизившись к ее лицу, а затем уже более спокойным голосом добавил: — У отца относительно меня тоже свои планы, но как только я увидел вас, они перестали для меня существовать.

Анна облокотилась на освещенную луной стену. Ей надо было отстраниться от него, чтобы все обдумать.

— Что нам делать, Гарри?

Но как было думать в такой волнующий час? Он просто засмеялся в ответ своим мужским уверенным смехом.

— Как знать, все еще может образоваться, — оптимистично заверил он ее.

Поглощенные друг другом, они не услышали быстро приближающихся шагов. Мимо открытой двери промелькнула фигура мужчины в белом камзоле.

— Нэн! Где вы? Если вы не одна, то ради Бога, будьте осторожны! Королева идет сюда.

Слова были произнесены тревожным шепотом, и снова все стихло. Влюбленные даже не заметили, видел их кто или нет.

— Это Томас Уайетт, — сказала Анна в испуге. — Никто другой не стал бы так рисковать ради меня.

— Святый Боже, он, наверное, видел, как я пошел вслед за вами! Я ведь стоял рядом с ним, — пробормотал Перси.

Тут и могла наступить трагическая развязка и обязательно наступила бы, если бы на месте Томаса Уайетта был бы другой побежденный соперник. Анна тронула Гарри за руку, чтобы вывести из состояния оцепенения.

— Томасу, конечно, очень больно, — сказала она огорченно, — но он никогда не предаст меня.

Они затихли, прислушиваясь.

— Он прав. Она поднимается по лестнице… слышны голоса ее фрейлин.

— Гарри? Что нам делать?

Он быстро оглядел комнату.

Выходить через дверь было рискованно: он мог не успеть дойти до конца галереи. Там, должно быть, только что скрылся Уайетт в своем белом заметном наряде. Гарри открыл окно и посмотрел вниз. Прямо у стены росла раскидистая шелковица. Бесшумно и быстро, вознося молитву некогда обитавшим здесь монахам-госпитальерам, он перекинул ногу через подоконник.

— Закройте за мной окно, — прошептал он, начав спускаться.

Пока он нащупывал ногой ветку, на которую можно было бы ступить, руки и лицо его все еще были на уровне подоконника. И Анна наклонилась над ним, счастливая и гордая. Она — женщина, которая может осчастливить его дом и с которой он готов идти на все.

— Господи, пошли всем спаниелям приятных снов! — засмеялась она, быстро закрывая оконную задвижку.

Королева постепенно утрачивала власть. Ее влияние на Генриха было велико в самом начале их женитьбы. Но она была гораздо старше его, да еще и некрасива. Должно быть, думалось Анне, она всегда любила Генриха, даже те несколько месяцев, когда была замужем за Артуром Тюдором, его болезненным старшим братом. До смерти Артура она постоянно видела Генриха, веселого и полного сил. И после того, как папа дал разрешение на их брак, Екатерина была предана своему мужу всей своей бесхитростной душой и бренным телом. Но теперь, устав от ее капризов и видя, что Екатерина никогда не сможет подарить ему наследника, Генрих постепенно начинал ощущать, как любовь сменяется раздражением.

А влияние Уолси, напротив, набирало силу. Он тоже был старше короля. Атлетически сложенный, кардинал представлял собой заметную личность при дворе и сразу приглянулся Генриху, когда тот взошел на престол. И сейчас, спустя столько лет, благодаря своему уму и изворотливости, Уолси сумел сохранить и упрочить свое положение и добиться постоянной благосклонности монарха. А если его фигура и потеряла от пресыщенной жизни былую стройность, то в своем пурпурном одеянии он выглядел от этого только еще более величественно.

Генрих не любил праздности, это было не в его характере. Особенно его занимали дела государственные. Тем более, что они не причиняли ему никаких хлопот: за всем следил зоркий глаз Уолси, и Генрих полностью доверял ему. Кардинал настолько забрал все международные дела в свои руки, что никто в королевском Совете и думать не смел возразить ему. Деньги для осуществления проектов, в полезности которых ему удавалось убедить Генриха, текли к нему рекой.

Обеспечивая равновесие сил в Европе, Англия достигла небывалого могущества. С ней считались, как никогда. Уолси неусыпно следил за тем, чтобы славный солдат Франции — Франциск и племянник Екатерины — Чарльз Испанский, стоявшие от Англии по разные стороны, всегда ощущали шаткость своего положения, тогда как величественная фигура Генриха Тюдора, стоявшего между ними, могла управлять их возвышением или падением, проявляя свою благосклонность поочередно то к одному, то к другому. Уолси сделал Генриха арбитром Европы.

Неудивительно, что великий кардинал почти ежедневно курсировал между Гринвичем и Вестминстером и беседовал наедине с Генрихом часами.

Анна Болейн больше не была неприметной девушкой. События, происходившие вокруг нее, служили ей теперь не только фоном для своих маленьких удовольствий и успехов. Более зрело оценивала она окружающих ее людей, и не только потому, что они представляли те силы, которые влияли на ее собственную жизнь, но еще и потому, что ей было интересно, какими путями они шли, чтобы достичь успеха.

Она вдруг обнаружила, что все действуют по-разному. Королева, например, добиваясь желаемого, всегда шла напрямую, не используя никаких уловок, чего Анна не одобряла. Герцог Саффолк постепенно подчинял себе добрую и отзывчивую Мэри Тюдор; он особенно гордился тем, что в роду у них были Говарды, кровные родственники Плантагенетов. Несмотря на теперешнюю веселую, легкую жизнь, Анне, с детства приученной разумно мыслить, было ясно, что, хотя имя Генриха Тюдора и было у всех на устах, в действительности управлял Англией Томас Уолси.

— Когда я впервые попал сюда, кардинал обычно говорил: «Король желает то, король хочет это», — рассказывал Гарри Перси в узком кругу Анниных друзей в Гринвиче, — а теперь, стоит ему только немного расслабиться, попав к себе домой, он чаще говорит: «Король и я».

— Или, еще чаще, просто «я», — засмеялся его друг Кавендиш.

Джордж Болейн нахмурился.

— То положение, которое он сейчас занимает, и его повелительный тон оскорбительны для таких людей, как мой дядя и герцог Саффолк, — добавил он.

— И для многих других, — подтвердил Билл Бриртон, чья семья все больше склонялась к простоте лютеранства.

— И в то же время он очень вежлив с торговым людом, а бедные приходят к нему искать справедливости, — заметила Маргарэт Уайетт, размышляя о том, как трудно судить великих.

— Может, он просто боится соперничества с равными себе? — предположила Анна.

Но какая разница, любили кардинала или ненавидели, до тех пор пока он приезжал и приводил с собой своих молодых людей?

Всю зиму наследника герцога Нортамберлендского можно было чаще всего встретить при дворе королевы; и Анна, если только она не дежурила, всегда была с ним. Старшие фрейлины королевы были слишком озабочены плохим самочувствием своей хозяйки, чтобы заметить это. Анна и Перси жили в каком-то счастливом трансе, почти не скрывая своей взаимной привязанности. И со временем все, даже сплетники, к этому привыкли и воспринимали как должное.

— О Боже, знать бы только, чем все это кончится, Нэн? — с тревогой спросил Джордж сестру на Рождественском празднике.

Он закружил ее в новом французском танце, иначе она бы окончательно скомпрометировала себя, танцуя весь вечер только с Перси.

Анна терпеливо перенесла его вмешательство.

— Это настоящая любовь, — оправдывалась она, — совсем не похожая на легкие любовные романы, что я знала прежде, это чувство помогло мне понять, какая я на самом деле. И ты ведь сам признаешь, что тебе нравится Гарри, теперь, когда ты узнал его поближе.

— Все это верно, — согласился Джордж, видя, как расцвела его сестра за это время. — И тысячу раз досадно, что ты не можешь выйти за него замуж. Но что будет, когда вернется отец?

— О, Джордж, я просто не смею думать об этом! — вздохнула Анна, случайно ловя на себе заинтересованный взгляд короля, когда они с братом проходили мимо места, где восседал Генрих. — Но думаю, что даже если его не тронет сила нашей любви, он ведь не сможет не согласиться, что союз с могущественными Нортамберлендами стоит большего, чем титул графа Ормонда?

— Пусть так, но разве сам Перси не помолвлен с дочерью графа Шрузбери?

— Он ее терпеть не может. У нее фигура, как у племенной кобылы. Гарри клянется, что ни за что не женится на Мэри Талбот, — победно выложила Анна все, что знала, пока они танцевали.

А когда Джордж провожал ее на место, она возмущенно зашептала:

— Мы что, скот, что нас должны продавать для увеличения семейных владений?

Джордж по своей натуре был более покладистым, в нем не бродил дух неповиновения, посеянный однажды в Аннином сердце взбунтовавшейся Мэри Тюдор.

— Похоже, что да. И я, например, не вижу способа избежать базарного стойла, — ответил он с горечью, провожая влюбленными глазами сестру Уайетта, которая прошла мимо них с Уильямом Бриртоном.

Анна взглянула на него с сочувствием и крепко сжала руку.

— Друг мой! Извини! Я совсем забыла, — пробормотала она. — Я терпеть не могу эту твою Джейн.

По правде, Анна теперь не испытывала к кому-либо особых антипатий, так как смотрела на мир влюбленными глазами. У нее даже характер стал мягче, а насмешки менее язвительными. Даже когда ее будущая невестка позавидовала их крепкой дружбе с братом, Анна уступила ей свое место без боя, а если кто в ее присутствии замечал, что у недавно родившегося ребенка Мэри Кэари волосы, как у Тюдоров, она воздерживалась от резкого ответа, чего раньше не случалось.

Она написала Джокунде о своем возлюбленном и была очень мила с Томасом Уайеттом. С большим терпением обучала Гарри Перси новейшим танцам и даже убедила, что его баритон может прилично звучать под аккомпанемент ее лютни. Когда в кругу ее друзей он чувствовал себя неловко, Анна всегда умела загладить недоразумение и повернуть разговор таким образом, чтобы Гарри мог там проявить себя с самой лучшей стороны. Впервые в жизни чужие успехи радовали Анну больше, чем свои собственные.

— Что она нашла в этом парне? — недоумевал Уайетт всякий раз, когда удавалось поговорить с Джорджем наедине.

— Он, конечно, простоват, но мне нравится, — отвечал Джордж. — Только…

— Что только?

— Только иногда я не могу избавиться от ощущения, что он, при всей его лихой удали и презрении к нашей утонченной жизни, в решающие минуты проявит не больше мужества, чем, скажем, ты или я.

Тут друзья оглядывали зал и обязательно замечали в каком-нибудь алькове две головы, низко склоненные над пяльцами, — темную Аннину и пламенеющую Нортамберленда.

— Разве он имеет на нее прав больше, чем я, который любит ее всю жизнь, — вопрошал с горечью Уайетт.

Впервые в жизни от безысходности своих страданий Томас был вынужден изменить тактику поведения: он стал докучать Анне, расточая самые изысканные комплименты, втайне радуясь, что возможности его соперника в этой области крайне ограничены, или же предавался воспоминаниям, где Перси не было места. Он садился, обхватив колени, на подушечку у Анниных ног или облокачивался на спинку ее стула, чтобы лишний раз подчеркнуть, какими близкими друзьями они всегда были.

— Эта цепочка, Нэн! Это же я подарил ее вам на пятнадцатилетие, — заметил он однажды.

Чтоб поиздеваться над Гарри, он взял в руки золотую цепочку с флакончиком для духов, висевшую у Анны на поясе, и начал рассматривать прикрепленное к ней маленькое зеркальце, обрамленное драгоценными камнями.

— Я польщен и признателен вам за то, что вы до сих пор носите ее.

— Она мне до сих пор дорога, Томас, — печально ответила Анна.

— Но боюсь, что не так, как раньше. Я хорошо помню, как вы бегали по газону в Хевере и встали на цыпочки, чтоб поцеловать меня, когда я подарил ее вам. Тогда вы были ниже ростом, моя дорогая.

Они оба помнили о присутствии Перси, который, сразу помрачнев, отошел в сторону к окну и стоял там недовольный, скрестив руки на груди, к тайной радости окружающих.

— Какая же девушка без зеркала? — пыталась оправдаться Анна как можно легковеснее.

— Не вижу в нем необходимости, если сама она отражается в зеркале всех мужских глаз, — парировал Уайетт.

Он украдкой взглянул на своего сердитого соперника и продолжал вертеть зеркало то так, то эдак, любуясь своей отросшей маленькой бородкой, — последним криком моды при дворе.

— Это мне сейчас надлежит следить за модой, — пояснил он.

— Оставьте зеркало, Томас, и не будьте таким самодовольным, — смеялась Анна, отнимая свое имущество.

— Но для госпожи Болейн, которая поет для принцессы и танцует для самого короля, это должно быть такой пустячной вещью. Для той, которая держит в придворной конюшне кровного рысака и чье платье скреплено пряжкой с плаща сыночка герцога!

Отводя ее выставленную для защиты руку, он молниеносно отстегнул цепочку от пояса, успев при этом коснуться губами ее нежной шеи, и, торжествуя и смеясь, поднял отнятую безделушку у себя над головой.

Рука Перси потянулась к кинжалу. И, зная его вспыльчивый, горячий характер, окружающие могли не сомневаться, что он готов воспользоваться им. Они только не знали, что в последнюю минуту его остановило чувство благодарности. Этот стройный и изящный Уайетт мог безнаказанно провоцировать воинственного поклонника очаровательной Болейн, потому что однажды он предупредил ее о приходе королевы и спас от позора. Анна хорошо помнила это.

Но так или иначе все это льстило ее самолюбию: двое молодых людей ненавидели друг друга, и все из-за нее!

В этот день Уолси задержался при дворе дольше обычного, обсуждая с королем какие-то особо важные дела.

— О чем только они говорят все это время? — недовольно ворчал Перси, когда его соперник удалился.

— А я-то думала, вы жалеете, что время летит так быстро, — упрекнула Анна.

— После того как мы сегодня уедем, меня здесь долго не будет, может, несколько недель.

Этот ответ напугал Анну. Она взглянула на него, враз оставив колкости; куда только подевалась ее самодовольная улыбка.

— Несколько недель? — повторила она в недоумении.

— Милорд кардинал отправляется во Францию.

— Во Францию? Но мой отец как раз возвращается оттуда! Гарри, что значат все эти секретные переговоры с королем?

Лорд Перси пожал плечами. Его друг Кавендиш, который иногда помогал секретарю кардинала, намекал на что-то по секрету, но Гарри не очень-то этим интересовался.

— Говорят, это что-то относительно женитьбы.

— Женитьбы короля?

— Тише, Нэн! За такие слова можно жизнью поплатиться.

И все же это была потрясающая новость. О ней просто невозможно было молчать.

— А как же королева? — вымолвила Анна.

— Если бы она родила ему сыновей, все, надо полагать, было бы по-другому.

Анна невольно подумала о своей госпоже, чье сухое тело она облачала в королевские одежды не далее как этим утром. Самоуверенная Екатерина, в чьих покоях даже воздух, казалось, был насыщен чувством собственного достоинства. Королева, чьего имени никогда не коснулся скандал и чью снисходительную доброту чтил английский народ, над которым она царствовала уже более двадцати лет. Это было просто немыслимо.

— Но как же он… избавится от нее? — спросила Анна.

Нортамберленд развел руками. Все, чего ему в этот момент хотелось, так это остаться с Анной наедине и доказать ей, что он не собирается ее с кем-либо делить.

— Ни для кого не секрет, что он готов на все, лишь бы иметь законного сына.

Это было похоже на правду… Теперь, когда Анна над этим задумалась… Разве она сама не видела, как осторожно распаковывали портрет сестры французского короля, когда ее отец прислал гонца из Франции?

Анна воткнула иголку в натянутый для вышивания холст и встала. Она все еще не могла прийти в себя от той новости, которую ей поведал Перси, но оставила ее на потом, больше всего желая сейчас уединиться где-нибудь с Гарри.

— Я провожу вас до садовой калитки, — сказала она и послала пажа за плащом.

Они вышли из комнаты и спустились по задней лестнице во двор, залитый мартовским солнцем. С реки дул сильный ветер, и королевский сад был пуст. Когда они были уже у самой калитки, то как будто по взаимной договоренности одновременно остановились между раскидистым кустом шиповника и садовой стеной. Этот куст, как им хорошо было известно, полностью скрывал их от любопытных глаз, следящих за всеми из окон дворца. Но на этот раз Перси не торопился обнимать ее.

— И что Уайетт собирается делать с этой цепочкой? — спросил он угрюмо.

— Носить, надо полагать, чтобы донимать меня, — засмеялась Анна, сорвав увядающую розу, лепестки с которой розовым дождем посыпались ей на руки.

— Всем видом показывая, что вы сами отдали ему ее.

— А что, если и так? Он же мой кузен.

— Чтобы похвастаться, что вы были его до того, как стали моей.

Такое обвинение было просто глупо, зато его ревность действовала на Анну как бальзам. Она пожала плечами и продолжала обрывать лепестки.

Перси придвинулся ближе. Он схватил ее за руки и встряхнул, впившись глазами в хорошенькое личико.

— И вы таки любите его. Вы сами признались в этом. У него в запасе все те года, которых мне уже не наверстать, потому что я не приехал и не нашел вас раньше. Он тысячу раз объяснялся вам в любви этим своим бойким языком, и он целовал вас…

Она посмотрела на Перси своими искренними глазами и улыбнулась.

— О, Гарри, давайте не будем начинать все сначала! Разве я не говорила вам, что вы единственный человек, которого я когда-либо любила, смогла полюбить всем своим сердцем? Разве я еще недостаточно уязвила свою бедную гордость, чтобы даже неотесанному Нортамберленду стало ясно, как я отношусь к нему? — Она обворожительно засмеялась и легонько ударила его общипанным бутоном по гладко выбритой щеке. — Не я ли каждый день рискую навлечь на себя гнев моего дядюшки, в открытую нося вашу драгоценную пряжку у себя на груди?

Он нагнулся и с чувством поцеловал ее.

— Я знаю, знаю, любовь моя. Но этого недостаточно. Любой может подарить вам брошь или пряжку.

Он отпустил ее и стоял, красивый и сильный, под весенним солнцем, пытаясь снять со своего пальца массивное кольцо с печаткой.

— Вот, — произнес он грубым от волнения голосом, — возьмите это, — и с силой вложил кольцо в ее руку.

Массивное золотое кольцо, щедро украшенное драгоценными камнями, — фамильная драгоценность, переходившая в его семье из поколения в поколение.

— Но тут же печать вашего отца — смотрителя англо-шотландской границы. Как же вы будете подписывать документы или отдавать приказы?

— Острием моей шпаги, — коротко ответил он.

Анна все еще в нерешительности держала кольцо в руках.

— Наденьте его, — заставил он.

Она рассмеялась, так как, когда надела его, кольцо повисло на пальце как обруч.

— Ради Бога, Гарри, не глупите. Как я смогу носить его, даже если захочу?

— Я прикажу его уменьшить. По крайней мере, все другие увидят, что вы — моя.

Анна вся засветилась от радости.

— Вы хотите сказать, что мы обручимся?

— Обязательно, несмотря ни на что, — серьезно пообещал он, глядя ей в глаза.

Это было как в волшебной сказке, где всякое может случиться. И все же, разве было что-то невероятное в том, что в один прекрасный день он будет управлять половиной Англии? Конечно, это должно произвести впечатление на ее отца. Заранее заключенное соглашение — вещь серьезная. Почти такая же серьезная, как обручение.

Стоя вместе с ним на солнце в окружении свежей весенней зелени, Анна почти готова была верить, что это и есть их обручение. Как оно отличалось от пышной свадьбы Мэри Тюдор, о которой Анна в свое время так мечтала. Но сейчас почему-то ее совсем не волновали ни расшитое жемчугом платье, ни торжественная церемония. Сейчас весь мир сосредоточился для Анны в человеке, стоявшем рядом. Всегда полная честолюбивых планов, сейчас она сочла бы высшим счастьем иметь законное право делить с ним стол и кров. Даже если бы он был всего лишь простым стрельцом в охране ее дяди, она бы не изменила своего желания. Она хотела его и гордилась его силой.

Анна зажала в руке кольцо. Как ей хотелось оставить его у себя!

— Приезд моего отца ожидается со дня на день, — только и смогла вымолвить она.

— Во имя нашей большой любви мы должны осмелиться и бросить вызов старым обычаям, — пытался он приободрить ее.

— Когда он станет уговаривать меня выйти замуж за ирландского кузена, я сошлюсь на наш уговор, — пообещала Анна. — А вы?

— Ничто, ничто на свете не в силах заставить меня отказаться от него.

Этот уговор еще больше подстегнул Перси, и, прежде чем кардинал уехал во Францию, кольцо было убавлено до размера Анниного пальца. Во время отсутствия своего возлюбленного Анна носила его с таким видом, как будто это было бесценное сокровище. И она была готова носить его гордо и счастливо всю жизнь.

Поскольку любовь Анны Болейн и Гарри Перси не имела особых надежд на будущее, они еще бережнее к ней относились. В любой момент они были готовы восстать против родительской тирании во имя своего высокого чувства. Оставалось только удивляться, что до сих пор злые языки не раструбили о них по всему дворцу.

— Если бы только можно было выдать за Джеймса Батлера мою сестру! — вздыхала Анна. — Ей с ее ребенком было бы все равно, кто является его отцом: Билл Кэари или кто другой.

— Но осталась бы еще Мэри Талбот, — напомнил ей Перси, скорчив гримасу.

Влюбленные были серьезно обеспокоены письмом от духовника графа Шрузбери, которое целиком было посвящено как раз этому больному для них вопросу.

— А что, если попросить кардинала Уолси помочь нам? — предложила Анна. — Герцогиня Саффолк говорила мне, что он добрый.

— Добрый к тому, кто гораздо ниже его и… к Томасу Уолси, — усмехался Перси, живущий в доме кардинала.

— Но он защищал Мэри перед королем, когда она вышла замуж за герцога.

— А посмотри, как теперь Саффолк обязан ему за это! Долги такого рода дают хорошие дивиденды. Да и потом, Уолси почти ничем не рисковал. Он знал, что король их обоих все равно любит.

— Иногда мне кажется, что король добрее кардинала, — задумчиво сказала Анна.

И хотя она никогда не говорила об этом с Перси, но одно время даже подумывала, не обратиться ли ей к самому королю. Он был так внимателен к ней последнее время и казался гораздо более доступным, чем ее жестокосердный дядя или даже отец. И он проявлял такой интерес к ее музыке. Очень часто, направляясь в церковь или на теннисный корт, он останавливался, чтобы поговорить с ней. Он был совсем не страшен, особенно если беседовать о чем-нибудь веселом. Противно было смотреть, как другие церемонно раскланивались, трепетали и заикались перед ним, будто он был какой-то монстр. В конце концов, он был такой же человек, как и все, так же, как и другие, реагировал на взгляд или жест. Разве что с большей готовностью. Тут Анна покраснела. Вероятно, поэтому-то она и не может обсуждать эту идею с Гарри…

Да, надо признать, Генрих Тюдор был очень интересным собеседником: этот заразительный смех, игривый взгляд… Когда он пребывал в благодушном настроении, на него можно было просто любоваться.

Думая так о Генрихе, Анна почему-то совсем забыла о тех страданиях, которые он причинил ее сестре.

Но когда ей случайно доводилось слышать, как грубо Генрих разговаривает с королевой или издевается над неповоротливым секретарем кардинала Уолси, вся ее смелость куда-то девалась.

Так проходили недели. А в первый летний месяц из Франции возвратился отец. Анна и Джордж встретили его настороженно. Сэр Томас был добр, внимателен и спокоен в ожидании нового высокого назначения. Его кочевая жизнь закончилась, и теперь его должны были утвердить верховным мажордомом королевского двора. Брат с сестрой отлично понимали, что с этой новой должностью их свободной жизни тоже придет конец. Теперь отец будет иметь возможность контролировать каждый их шаг.

И первое, что он сделал, это устроил пышную свадьбу своего сына с Джейн Рочфорд. Оставалось только удивляться, почему он, явно нуждаясь в своей доле ормондских земель для получения повышения при дворе, не заговаривал об Анниной свадьбе.

— Может, у вашего ирландского кузена до того извращенный вкус, что он предпочел вам кого-то другого, а ваш отец просто не решается сказать об этом, — предположил Перси, введенный в заблуждение обходительными манерами сэра Томаса.

Анна же была на этот счет другого мнения.

— Может быть, — согласилась она с сомнением.

— И тогда мой отец сможет расторгнуть договор со Шрузбери. Особенно, если принять во внимание, что ваша мать принадлежала к высокочтимому роду Говардов.

Такие рассуждения тоже были сродни ярмарочному торгу.

— Все может случиться, — соглашалась Анна только для того, чтобы поддержать оптимистично настроенного возлюбленного.

Но что бы ни случилось, а избавить брата от нелюбимой Джейн было уже невозможно. И волею судеб это была именно Джейн, кто в конце концов выдал их.

Произошло это в Гринвиче в тот ленивый полуденный час, когда весь двор имел обыкновение бесцельно бродить по саду. Юная принцесса Мэри и Генри Фицрой играли в прятки, к ним присоединились некоторые молодые придворные. Среди них были и Маргарэт Уайетт с Джорджем, им всегда доставляло удовольствие играть с детьми. Томаса Уайетта тоже втянули в игру, сделав водящим. Анна и Перси стояли рядом и разговаривали. Только новобрачная — Джейн Рочфорд, чувствуя себя задетой и покинутой, с завистью наблюдала в стороне за их веселой возней и заметила, как, спустя какое-то время, Анна с Перси удалились к гроту у реки, где озорной каменный купидон наполнял водой пруд с кувшинками.

Детские восторженные крики и заразительный смех Джорджа разряжали дремотную атмосферу. Пожилая графиня Солсбери, истинная представительница Плантагенетов, коей было доверено воспитание Мэри, сидела и следила за ними, окруженная служанками и собаками.

И тут в самый разгар веселья из Палаты заседаний Совета на лужайку вышли король с Уолси, сопровождаемые новым верховным мажордомом, группой высших советников, герцогами Норфолкским и Саффолком — практически всеми важными персонами королевства. Прекращать игру не было никакой нужды: Генрих был в хорошем настроении, да и вообще он тоже был любитель всяких игр. Он остановился, за ним, подобно яркому павлиньему хвосту, встал его великолепный эскорт.

— Беги, Генри! Лови ее! — подбадривал он своего красивого незаконного сына.

Но молодая принцесса была слишком проворна. С быстротой молнии мелькнуло ее бледно-голубое шелковое платье, она обежала свою грузную наставницу и первая коснулась рукой диска солнечных часов, заявив о своей победе. Все вокруг засмеялись и захлопали, а Уолси, приходившийся девочке крестным отцом, не преминул сказать что-то лестное ее отцу и своему господину.

— Ну, теперь очередь Фицроя прятаться, — объявил Уайетт.

И мальчик, как будто ведомый чьей-то злой рукой, побежал по заросшей тропинке прямо к гроту.

Мэри Тюдор сосчитала до двадцати, открыла свое раскрасневшееся личико и прислушалась. Она безошибочно определила направление, откуда раздался свист партнера. Взрослые, которые были выше ее ростом, видели, как мальчик обогнул куст, к которому она направлялась, и побежал вниз к реке.

Джордж Болейн перестал смеяться и, как бы нечаянно, встал у Мэри на пути. К нему тоже как бы случайно подошли Томас Уайетт и Норрис. Вместе они образовали пеструю группу, которая почти совсем заслонила грот от взора короля. Девочка, думая, что они хотят помочь ей, была готова повернуть в другую сторону.

— Не сбивайся со следа! Олень в заливе! — поддерживал ее король.

— Здесь его нигде нет! — задыхаясь от бега, отвечала Мэри.

И тут Джейн Рочфорд поймала ее за рукав и указала правильное направление.

— Осторожнее, дурочка, — пробормотал ее муж, взглядом пытаясь заставить ее повиноваться. Даже тогда ему не могло прийти в голову, что кто-нибудь способен намеренно предать его сестру.

В ответ Джейн только высунула свой розовый злой язык. Она покажет ему, как пренебрегать ее обществом и проводить все время со своей гордой сестрицей и этой снедаемой любовью Маргарэт Уайетт!

— Посмотрите, Ваше Высочество! Вон там, у грота с купидоном. Видите, как шевелятся кусты? — зашептала она.

Предупредить влюбленных было уже нельзя: Мэри бежала прямо на них. Фицрой ускользнул незамеченным, а она бежала к гроту, думая найти его там. Предвкушая победу, она раздвинула ветки тисового дерева, закрывавшего вход.

— Нэн Болейн! — закричала она от удивления пронзительным голосом. — О, мисс Анна, оказывается вместо него я поймала вас!

И тут она попала в точку.

Поначалу девочка не заметила Перси, стоявшего рядом с растерянной фрейлиной матери. Да и почему бы ему там не быть? Но внезапная тишина насторожила ее. Мэри была умным и добрым ребенком. Смутно понимая деликатность ситуации, она уже была готова повернуться и продолжить поиски своего сводного брата.

Но король, услышав, как его дочь произнесла имя Анны, был начеку. Теперь он тоже увидел ее, но, полагая что Анна, как и другие, участвует в игре, отнес ее встревоженный вид к желанию угодить принцессе. До чего же умница была эта Анна Болейн!

— Хорошенького зверька ты на сей раз поймала, крошка! — засмеялся он радостно. — Только олень, похоже, превратился в испуганного олененка.

Никто не поддержал его смеха. Только Кромвель как-то нервно захихикал. Как только Мэри повернулась, Генрих заметил рыжеволосую голову Перси. В ограниченном пространстве маленького грота он почти касался Анны. На его лице было написано то же смущение, а воинственная поза выдавала в нем влюбленного, готового броситься на защиту любимой.

От веселого настроения Генриха не осталось и следа. Он чувствовал себя так, как будто кто-то посмеялся над ним. Резко повернувшись, он пошел в сторону своих покоев, оставив дочь в недоумении. Герцог Норфолкский и сэр Томас Болейн поспешили за ним в полном замешательстве.

В этот день король был холоден с кардиналом и на прощанье резко заметил ему:

— Этот молодой болван из вашей свиты… Разберитесь с ним, милорд.

Еще не дойдя до ворот замка, Уолси обернулся и что-то сказал Кавендишу.

Анна все еще не могла понять, как это все произошло. Только что она была в объятиях любимого, наслаждаясь минутами уединения в маленьком гроте. Где-то рядом был слышен беззаботный смех и крики. И вдруг дочь короля раздвинула ветки и предстала перед ними исцарапанная и запыхавшаяся, но довольная. И выкрикнула ее имя, так что король услышал. Затем последовала тишина, напугавшая всех. Потом кто-то захихикал.

Анна чувствовала себя как судомойка на кухне, застигнутая врасплох с каким-нибудь поваренком. Она видела, какими глазами король смотрел на них, и в ответ ей хотелось выкрикнуть, что в этом дворце, полном зависти и интриг, их любовь была единственным чистым родником. А когда Генрих повернулся, не сказав ни слова, ей стало страшно.

Она успела заглянуть в лицо своему отцу, оно было бледным от едва сдерживаемого гнева. Анна увидела брата с невесткой, которые пожирали друг друга глазами, как будто только что поссорились. Затем все сразу куда-то заспешили, у всех нашлись неотложные дела. Хрупкая графиня забрала с собой служанок и собак. А дети, привыкшие к тому, что взрослые своим вмешательством часто только портят игру, вдруг почувствовали усталость и ушли посмотреть, как гребцы Уолси разворачивали на реке баржу против течения.

Тут появился друг Перси, прошептал ему что-то на ухо и увел прочь. Вместе с кардиналом он должен был уехать на этой барже. В момент расставания Гарри притянул Анну к себе и начал с чувством целовать. Но вид у него при этом был мрачный. Он не смел ослушаться кардинала.

— Не отдавайте никому свое сердце, сохраните его для меня, — промолвил он.

И они с Кавендишем ушли, а Анна осталась совсем одна. Она бы побежала вслед за ними, но ноги не шли: ее сковал страх. Она подошла к солнечным часам, где только недавно был центр веселья. Солнце уже клонилось к западу, и остроконечные шпили дворцовых башен отбрасывали на траву зловещие тени. Анна поежилась. Если Уолси послал за Гарри по приказу короля, то ей долго придется сохранять свое сердце.

Когда кардинал приехал снова, Анна напрасно искала Гарри Перси среди его свиты. Все утро королева держала ее при себе, заставляя диктовать письма секретарю. Екатерина была возбуждена и явно чем-то обеспокоена. Начиная с визита Уолси во Францию, она находилась в частной переписке со своим племянником императором. Знала королева о портрете французской принцессы или нет, но этот дипломатический вояж не сулил ей ничего хорошего. Неосторожно оброненные кардиналом слова о той секретной миссии, с которой он ездил во Францию, с молниеносной быстротой, свойственной слухам такого рода, уже вовсю обсуждались придворными королевы.

Свита ее трепетала и негодовала. Даже те, кто до этого не питал к ней особых чувств, встретили эту новость с сожалением. Что касается Анны, то она, желая поскорее освободиться от своих скучных обязанностей, не испытывала ничего кроме раздражения. Ее гораздо больше волновали свои собственные проблемы. Улучив момент, когда ее никто не видит, она то и дело подбегала к окну, чтобы посмотреть в сад.

Другие кавалеры из свиты Уолси прохаживались там с другими фрейлинами, а ее поклонника нигде не было. Время отъезда кардинала приближалось, и Анна с ужасом понимала, что если эта старая ведьма продержит ее около себя еще немного, то ей уже ничего не удастся узнать о Гарри. А от этого могло зависеть все ее будущее.

— Если его там нет, то отыщи Джорджа Кавендиша, — удалось ей крикнуть Маргарэт Уайетт, которая вызвалась помочь ей.

Наконец-то Маргарэт появилась.

— Скажи, что у тебя мигрень. Придумай что-нибудь, — зашептала она, принимая из рук Анны королевскую шкатулку. — Кавендишу удалось, наконец, отделаться от этого любопытного Кромвеля. Он у садовой калитки.

Анне очень не хотелось ссылаться на недомогание перед госпожой, которая не раз выполняла свои королевские обязанности, будучи совсем больной. Но ей даже не пришлось особенно притворяться: бледное и измученное лицо говорило само за себя. Вместо того чтобы пойти к себе в комнату, когда королева милостиво отпустила ее, она украдкой спустилась по задней лестнице вниз. У калитки было людно, и Кавендиш отвел ее в сторону пустынного аптечного сада.

— Я обещал Перси, что попытаюсь поговорить с вами, — начал он.

— Какие новости вы мне принесли? — спросила она, затаив дыхание.

— Боюсь, что ничего хорошего. Разве только то, что он просил заверить вас в его верной любви.

Эти слова звучали как прощание.

— Он не сможет больше сюда приехать? — спросила Анна, заикаясь от волнения.

— Кардинал запретил ему видеться с вами. Фактически он находится под арестом.

— О, Боже! Смилуйся над нами!

Им пришлось перейти на шепот, так как в саду появились донна Мария де Салинас и духовник королевы. Анна изо всех сил пыталась сохранять спокойствие.

— Умоляю вас, господин Кавендиш, расскажите мне все.

— В тот день, когда король увидел вас в гроте, мы едва успели по приезде домой сойти с баржи, как Уолси послал за Перси и сказал ему, что он оскорбил Его Величество.

— И как он это принял?

— С достоинством. Я был рад, что имею такого друга. Он высоко поднял голову, и, хотя и говорил учтиво и вежливо, голос его звучал гордо.

— Конечно! Конечно! Я в этом не сомневалась! Но вы-то откуда знаете?

— Уолси отчитывал его перед всеми нами. У него такой метод.

— Как это было унизительно для Гарри!

— Его преосвященство считает, что это учит смирению.

— Которого у него самого и в помине нет!

— И тем не менее кардинал не упускает возможности напомнить нам, что он, который ездил на лучших лошадях, теперь восседает на муле, как какой-нибудь приходской священник.

— На муле, который стоит, как хорошая лошадь, и на котором так выгодно смотрится его пурпурный наряд! Все это показное, — ответила Анна с издевкой в голосе, забыв, что когда-то верила в его искренность. — Но продолжайте же! Что еще сказал этот раздутый выскочка?

Кавендиш поддел носком своего модного ботинка ни в чем не повинный корень майорана.

— Вам это не понравится, — предупредил он.

— Не важно. Я должна знать.

— Он сказал, что Перси уронил свое достоинство, так как, будучи наследником одного из самых благородных родов королевства, связался с «этой глупой дворцовой распутницей».

Лицо Анны из бледного стало пунцовым.

— Уолси, этот сын мясника без роду и племени! Как он посмел сказать такое? Боже правый, дай мне сил!

— Вы сами попросили меня, мисс Анна.

— Да, да, конечно. Извините меня.

— Трудно представить, как Перси с его горячностью выдержал все это. Многие на его месте вели бы себя куда более опрометчиво. — Тут Кавендиш огляделся, не подслушивает ли их кто, и продолжил: — Дальше его святейшество сказал, что король благоволил Перси и способствовал бы его продвижению, а теперь по приказу того же короля он должен вызвать сюда отца Гарри.

— Вызвать Нортамберленда! — испугалась Анна, будучи наслышана о его суровом нраве.

— Но если и он не сможет вразумить Гарри, то король накажет его сам.

Анна закрыла лицо руками и застонала. Сейчас они были в саду одни, и Кавендиш заботливо усадил ее на ближайшую скамейку.

— Похоже, что у короля и вашего отца относительно вас другие планы.

— Да, они прочат мне в женихи моего кузена Джеймса Батлера, — подтвердила Анна.

— Перси, надо полагать, знал об этом с самого начала, не так ли?

Анна кивнула и рассеянным взглядом окинула клумбу с тимьяном.

— А кардинал сказал, как скоро это случится?

— Похоже, что король торопится закончить это дело. Более того, он намерен лично поговорить с вами и надеется, что вы будете вести себя разумно.

— Разумно — это значит выйти за Батлера! — заплакала Анна. — Он что, считает меня бесчувственной льдышкой?

— Перси вел себя очень достойно. Вы знаете эту его манеру стоять, держа руку на эфесе шпаги? «Я уже не мальчик», — заявил он, готовый обнажить клинок, поразивший достаточно врагов Его Величества на северных границах. «Я достаточно взрослый, чтобы сражаться за короля и моего отца, и имею право выбрать жену по своему усмотрению», — таковы были его слова. А милорд кардинал заметил на это, что жена для него уже выбрана и он это хорошо знает. Разве Аллен, духовник милорда Шрузбери, не писал ему об этом совсем недавно? А Перси только презрительно фыркнул в ответ. «Выбрана! Хорошенький выбор! Это после мисс Анны-то, стройной как березка, с ее матовой нежной кожей… И она, между прочим, не служанка какая-нибудь, а графская дочь!»

Лицо Анны засветилось радостью.

— Он так ответил великому кардиналу? Перед всеми вами?

— Да. А его святейшество в ответ только язвительно ухмыльнулся: «Простая служанка! Графская дочь! Скажите пожалуйста! Да ее отец, будет вам известно, всего лишь нетитулованный дворянин», — возмутился он.

— О, господин Кавендиш, как я ненавижу его!

— Перси был на высоте: «Что из того, что ее происхождение ниже моего? Разве в ее матери, сестре герцога Норфолкского, не текла кровь Говардов? И не ее ли отец наследует титул графа Ормонда?»

— И тут, надо полагать, Томас Уолси не удержался, чтобы не припомнить, что мой дедушка был всего-навсего простым торговцем, а потом лорд-мэром Лондона, — негодовала Анна, которой уже не раз приходилось сносить по этому поводу ядовитые насмешки высокородных сестер Грей и Джейн Рочфорд.

— Он так и сделал, — признался Кавендиш. — Потом, правда, немного смягчился, сказав, что все равно отец уже сосватал вас и сам король тому свидетель.

Это было выше ее сил. В порыве чувства Анна вскочила со скамьи.

— Но ведь Гарри Перси и я… Конечно же Гарри объяснил кардиналу, что мы оба…

— Да, он сказал ему.

Тут Кавендиш тоже поднялся и посмотрел Анне в лицо.

— Такому высокомерному человеку, как наш кардинал, трудно что-либо объяснить. Мнение других его не интересует. Но Перси остановил его святейшество, став у него на пути, когда тот выходил из комнаты. «Сэр, — настаивал он, — откуда же мне было знать, что у короля на уме? Я ведать не ведал, что у Его Величества были относительно дочери сэра Болейна свои планы, и я уже дал ей свое обещание. Последнее время нас всегда видели вместе, и мы не скрывали своего намерения пожениться. Я слишком далеко зашел, чтобы отступиться».

Анна приложила руки к сердцу, не в силах скрыть свою радость. Быть любимой таким человеком, как Перси! Ради этого стоило пойти на все. Его любовь была для нее как золотое драгоценное покрывало, защищающее от чужого гнева и позора.

— Он сказал это… перед всеми вами! Несмотря на то, что нам обоим хотят уготовить другую судьбу, у него хватило смелости не отказаться от меня! — ликовала Анна. — Неужели и это не тронуло сердце кардинала?

Кавендишу выпала очень неприятная миссия. Как тяжело было ему ответить на этот вопрос, особенно сейчас, когда лицо девушки засветилось надеждой.

— Боюсь, что не очень. Он отнесся к Гарри как к назойливой мухе, которую можно или прогнать, или раздавить. «Глупый мальчишка! — бросил он презрительно, отстраняя его со своего пути. — Неужели вы думаете, что мы с королем не найдем на вас управы?»

— Всегда у него это «мы с королем, король и я»!

— Последнее, что он сказал перед тем, как уйти в молельню, было: «Сегодня я пошлю за милордом Нортамберлендским».

— О, Боже! — застонала Анна.

— Гонец, должно быть, уже в пути. И как ни тяжело мне об этом говорить, мисс Анна, но думаю, что они втроем найдут способ заставить Перси подчиниться их воле.

Тишину сада нарушил топот лошадей во дворе. Аудиенция его хозяина с королем окончилась, и Кавендишу надо было идти. Он поднял свой плащ и поспешно нагнулся, чтобы поцеловать руку Анны.

— Что я… и многие из нас… не могут понять, — заметил он, — это почему ваш отец так настаивает на том, чтобы вы принадлежали кому-то другому, когда тут, благодаря вам, он мог бы породниться с самими Нортамберлендами.

Но Анна не слушала его. Она судорожно схватила Кавендиша за рукав и спросила:

— Я его больше не увижу?

Наконец-то он мог сказать ей что-то утешительное.

— Если ему удастся обмануть бдительность охраны, то он придет сегодня. Я подкупил лодочника, чтоб он оставил ялик на мели. С приливом он отправится и перелезет через стену здесь, у шлюза.

Видя, как измученное бледное лицо Анны вдруг озарилось от радости, он поспешил предупредить ее об осторожности.

— Не говорите об этом никому, даже вашей подруге, мисс Уайетт. Ведь он рискует жизнью.

По правде говоря, Кавендиш не одобрял этого безрассудного поступка своего друга, но сейчас, глядя на прекрасное лицо Анны, так и светившееся от счастья, он засомневался в своей правоте.

— Он говорит, что скорее умрет, чем не повидается с вами, — добавил он участливо.

Он был уже на полпути к садовой калитке, когда оба они вдруг вспомнили о самом главном.

— Но где, мистер Кавендиш, где? — закричала Анна ему вслед.

Он повернулся, улыбаясь.

— Для этого есть грот купидона, — ответил он ей и удалился.

От внезапной радости Анна чуть не лишилась чувств. Если судьба сжалится над ними, то она увидит любимого этой же ночью. Она опять будет в его объятиях.

Анна верила, что все преграды будут ему нипочем. Что для него охрана и стены, когда он побывал в жестоких переделках на границе! Его молодая кровь просто закипала, когда думал о ней. И он отдавал должное и ее смелости тоже. Для королевской фрейлины было не так-то просто вылезти через окно и пробраться в ночной сад. Он не стал унижать ее ни уговорами, ни указаниями. Он верил, что ум и сердце подскажут ей правильный путь.

И пусть королева зовет ее хоть в сотый раз, а своего любимого Анна не подведет!

Весь остаток дня Анна провела как во сне. Вечерня и ужин, казалось, никогда не кончатся. А королевские музыканты и актеры в первый раз за все время не вызвали у нее ни малейшего интереса. Но вечер, наконец, все-таки наступил, и в спальне королевы зажгли свечи. Хотя время никогда еще не текло так медленно, но настал час, когда драгоценности были убраны, любимые собаки Ее Величества накормлены и постель постелена. Только теперь фрейлина могла принадлежать самой себе. Наконец-то Анна получила возможность выйти в безлунную и беззвездную ночь, рискуя навсегда потерять свое доброе имя.

В темноте грота она стала ждать любимого. Время, казалось, совсем остановилось. «Я ждала его всю жизнь», — думала Анна. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как она, крадучись, чтобы не заметила стража, обошла крепостной ров и стрелой пролетела через открытую лужайку.

Время шло, один за другим в Гринвиче гасли огни, дворец погружался во тьму, а Перси все не шел. Стало прохладно. По кебу быстро неслись темные облака, и маленький пухлый купидон выглядел на их фоне совсем не так приветливо, как днем. Он тоже, казалось, был готов погрузиться в сон: благодаря стараниям ответственного садовника, вода в фонтане уже не журчала. Только изредка тишину нарушал шорох ночных животных и пронзительные крики сов.

В другое время Анна пришла бы от всего этого в ужас, но сейчас она просто застыла в напряженном ожидании, не обращая внимания на посторонние звуки. А с реки доносился плеск волн, шелестели плакучие ивы, шумели камыши. Ожиданию, казалось, не будет конца, но вот она уловила тихие всплески весел.

Перси шел осторожно, почти бесшумно. Сердце Анны готово было выскочить из груди, когда его высокая фигура появилась в проеме грота.

И затем время остановилось.

Он обнимал ее своими сильными руками, молча покрывая поцелуями лицо. Слова были лишними. С первой минуты их встречи чувство отчаяния и опасности было забыто. Тревога растворилась в восторге, и все здравые мысли утонули в так долго подавляемой страсти.

— Твой лоб совсем мокрый от пота, — заговорила она наконец, обнимая руками его голову.

— Мне пришлось часть пути грести против течения. А ты, моя любовь, здесь совсем замерзла.

Он положил ее руки себе на грудь и стал согревать их поцелуями.

— Не сейчас! — улыбнулась Анна.

— Никто здесь не бранил тебя? — спросил он с тревогой.

— Мой отец продолжает молчать. Я этого просто не понимаю. Я только знаю, что он был сердит на меня, когда увидел нас вместе в тот день. Но сейчас никто уже не сможет нас разлучить.

У Перси просто не нашлось слов, чтобы должным образом оценить ее непоколебимую веру и смелость, он просто еще сильнее прижал ее к себе. Анна положила свою голову на его согнутую руку и с любовью вглядывалась в темноте в его лицо.

— Гарри, какой же ты молодец, что так говорил с кардиналом! Кавендиш рассказал мне, что ты при всех признал меня своей невестой.

— И не было человека, который бы не позавидовал мне!

Но даже самые нежные ласки только ненадолго смогли отвлечь их от обсуждения своего ненадежного положения.

— Если тебе удалось выстоять против кардинала, то и отцу своему сможешь противостоять, когда он приедет, — сделала успокаивающий вывод Анна.

Гарри ответил не сразу. Он снял с себя плащ и расстелил на сиденье.

— Ты не видела моего отца, дорогая, — сказал он мрачно, обнял ее и уселся с ней рядом. Анна с любовью провела рукой по его лицу, едва различимому в полумраке.

— Ты как-то говорил, что он стар и очень страдает от полученных ран.

— Стар — да, но очень крепок, — улыбнулся Перси, понимая, к чему она клонит.

По телу Анны пробежала дрожь.

— Как бы я хотела, чтобы он умер!

Перси грустно улыбнулся, укачивая ее на руках, как ребенка.

— Моя милая маленькая Борджиа[10]! Моего отца, действительно, трудно полюбить. Но он все-таки мой отец. Это он научил меня владеть шпагой.

— Я знаю, Гарри. Грех мне думать так. Но ведь они используют нас как заложников для выполнения своих честолюбивых планов, и мы тоже могли бы… Если бы только ты был граф уже сейчас, имел бы замок и людей…

— Тогда бы сбылась моя самая сокровенная мечта. Жить, ни от кого не завися, с тобой в родовом поместье… Замок Врессел построил мой предок. Он пролил за него свою кровь, и мне дорог там каждый камень.

— А если бы тебе пришлось выбирать между этим мрачным местом и мной?..

Перси остановил вопрос поцелуем.

— Придворная красавица изволит ревновать? — поддел он ее игриво.

Анна засмеялась. Она снова была сама нежность и кротость.

— Отчасти, Гарри. Я была бы готова поехать туда с тобой хоть завтра и навсегда отказаться от всех удовольствий здешней жизни. Все это так, мишура, пустое, по сравнению с тем сладострастным чувством, которое соединяет женщину и мужчину.

— По крайней мере, тебе никогда не придется испытывать ревность к другой женщине! — заверил он ее, и они продолжили мечтать, какой могла бы быть их совместная жизнь.

Спору нет, в искусстве он был ей не ровня. Но с ее терпением и его жаждой угодить ей эту преграду можно было преодолеть. Во всем же другом они идеально подходили друг другу: оба смелые, жизнерадостные, увлекающиеся подвижными спортивными играми и лошадьми. А если он не мог подобрать нужную рифму или сочинить мелодию, как другие ее поклонники, то в мужественности ему уж никак нельзя было отказать. За это Анна его и полюбила. Он был готов служить ей до самозабвения, оставаясь притом ее господином.

— Как только я получу наследство, мы переедем туда и я заполню весь замок книгами и музыкальными инструментами, какие только можно купить за деньги, — продолжал он, желая сделать ей приятное. — Я пошлю в Париж за лучшими материями для твоих платьев. У нас в замке такие ретивые и быстрые лошади, каких я здесь не видел. Ты будешь там королева, только несравненно больше любимая. Нэн, дорогая моя, для тебя я даже готов выучиться играть на клавесине!

— Боже упаси! — засмеялась было Анна, но быстро опомнилась и снова стала серьезной. — Мы только будоражим несбыточные мечты, как глупые счастливые дети. А нам надо сделать так, чтобы они сбылись.

— Но как, когда сам король обещал тебя другому? — спросил Перси, который лучше Анны видел всю безысходность их положения, и поэтому предпочитал насладиться коротким настоящим, пока они еще были вместе.

Но Анна, как и все женщины, хотела иметь какую-то уверенность в будущем.

— Принцесса Мэри и герцог рисковали всем и были прощены, — проговорила она, вспоминая их дерзкий поступок.

— На их стороне был кардинал. А иначе не сносить бы Саффолку головы, — напомнил ей Перси, задумавшись о своей собственной голове.

Но мог ли он трезво мыслить, когда руки Анны нежно обвивали его шею, голова покоилась на груди, а черные волосы рассыпались по его шелковому камзолу.

— Есть выход, — прошептала она.

— Нэн!

В этом его обращении было все: и радость, и недоумение. Он не стал делать вид, что не понял, на что она намекает. Вместо этого он поднял ее голову так, что ее губы оказались на одном уровне с его, и поцеловал. Они сидели, касаясь коленями, и понимающе смотрели друг другу в глаза.

— Возьми меня сейчас, пока еще есть время, — настаивала Анна.

В ней было столько теплоты и очарования, что об этом можно было только мечтать. И все это она была готова отдать ему, и только ему! Гарри Перси сидел неподвижно, стараясь побороть любовное волнение, а Анна, решившая идти до конца, покорно ждала его решения.

Все эти недели Перси приходилось подавлять свои желания, оберегая честь Анны, в надежде сделать ее своей женой. Но надежд больше не было. И, подстрекаемая безысходностью, его страсть вскипела с такой силой, что он едва сдерживал себя. Она просто заворожила его, хотя сознательно никогда не использовала на нем своих колдовских приемов. Анна была столь непохожа на всех других женщин: ее хвалили короли, под ее чары подпадали все мужчины, с которыми ей приходилось общаться.

— Любимый, — зашептала она, — неужели ты не понимаешь? Если я скажу Джеймсу Батлеру, что я уже не девственница, то он не женится на мне? Даже мой отец не сможет тогда его заставить.

Перси знал, что в ее рассуждениях есть толк.

— Но, Нэн! Моя дорогая, моя бесценная… Это ведь позор, — пытался он вразумить ее, но не очень убедительно: голова его была как в тумане.

— Тебе нет нужды говорить мне об этом. Неужели ты думаешь, что я не представляю последствий? Моя мачеха в слезах, Норфолк мечет гром и молнии, а эта моя новая невестка будет ходить и облизываться, собирая про меня сплетни, как кошка сметану.

— И тебе придется все это перенести.

— Глупый, а разве мне не пришлось бы страдать, став игрушкой Джеймса Батлера, которую он бы использовал для своего удовольствия и производства наследников.

Гарри порывисто обнял ее.

— Нэн, Нэн, успокойся. Обещаю, что ни один мужчина не посмеет дотронуться до тебя…

— Я не смогу перенести разлуки.

Обладая своими колдовскими чарами, так безотказно действовавшими на мужчин, Анна легко могла бы соблазнить его, но она была слишком горда. Любя его всей своей душой и телом, она пыталась сначала убедить его в необходимости этого отчаянного шага.

— Когда же ты поймешь, Гарри, что я люблю тебя всем сердцем? — взывала она. — Что ничто для меня в настоящем или будущем не может быть дороже твоей улыбки. Да я готова весь мир отдать, лишь бы сохранить твою любовь.

Это было для него последней каплей.

— Что ты со мной делаешь, Нэн! — пробормотал он, и голова его упала ей на грудь.

— Выходит, я хитрее кардинала! — засмеялась Анна, ласково гладя его взлохмаченные волосы.

Любовь их была как второе рождение. В ней растворились все беды и печали, и мир вокруг стал прекрасен. Страсть, так долго сдерживаемая Анной, прорвалась со всей своей сокрушительной силой. Освященная любовью, она не могла быть греховной и постыдной, это было естественное продолжение их любви. Ту ночь в объятиях Перси Анна открыла для себя новый мир, и, забыв об опасности, не страшась позора, она смело отдалась любимому.

Рискуя жизнью, он удерживал ее до последнего момента. Оба они понимали, что никакая другая любовь не сможет сравниться по силе с той страстью, которую они только что испытали.

Уже брезжил рассвет, когда они стали расставаться. Бледная полоска розового цвета, озарившая небо со стороны Эссекса, возвещала о близком приходе нового дня. Как он сейчас был некстати! Анна вышла из грота и пошла по заросшей травой зеленой тропинке.

— Что бы ни случилось, любимый, с нами всегда будет эта ночь, — тихо сказала она. — Даже если нам придется расплачиваться за нее всю жизнь, это будет ничтожно малая плата.

Вдруг она резко повернулась к нему, как будто в последний момент ей в голову пришло что-то важное, и спросила:

— Ты всегда будешь помнить об этом, правда, Гарри?

Он стоял и смотрел на нее.

— Почему ты говоришь так, как будто должно случиться что-то ужасное?

— Не знаю. — Незнакомое дурное предчувствие вдруг охватило ее. — Просто, если в будущем для нас уготованы только печали, и ты будешь видеть, как я страдаю, то скажи себе: «Она сама сделала выбор. Мы прожили эту ночь вместе». Обещай мне это, Гарри!

— Я не переживу твоих страданий…

— Джокунда говорит, что все мы должны страдать за наши грехи — в этом мире или другом.

Анна стояла, силясь улыбнуться, но у нее ничего не получалось.

— Правда, это не грех, — попыталась она заверить его. — Грех как раз в том, чтобы разлучить и продать нас ради престижа и власти. В нашей любви нет позора, — заявила она. — Позор в тех постелях, куда насильно загоняют нас наши родители, — говорила она, стоя перед ним, озаренная серебряной дымкой предрассветного утра.

— Твои туфельки все мокрые от росы, — заметил он как бы между прочим, то ли от того, что был слишком смущен ее словами, то ли потому, что не разделял их. Он быстро нагнулся и вытер их своим плащом.

Она тоже проснулась от своего волшебного сна: надо было думать о настоящем.

— Иди скорее, а то кто-нибудь увидит твою лодку, — почти приказала она, беспокоясь за него.

— Только после того, как смогу убедиться, что ты благополучно возвратилась, и увижу твое лицо в окне, — ответил он, отдавая себе отчет в том, что дворцовые слуги уже совсем скоро пробудятся.

А когда она на это возразила, он только еще тверже настоял на своем:

— Я должен быть уверен, что с тобой ничего не случилось. Ты теперь моя, — ответил он.

Лицо Анны вспыхнуло, она посмотрела на Гарри смелым радостным взглядом.

— Это я им и скажу, — пообещала она ему с возвращающейся надеждой. — Сейчас я счастливее, чем когда-либо. Ведь теперь они не смогут выдать меня за кого-нибудь другого. А если я буду носить под сердцем твое дитя, то отец будет еще и благодарен тебе за то, что ты возьмешь меня в жены.

Анна огляделась кругом: природа просыпалась, из тьмы под первыми лучами рассвета начинали проступать ее яркие краски; казалось, в этом красивом мире просто нет места для человеческих страданий.

— Как знать, может, ко времени его рождения они простят нас, — тихо добавила она.

В те моменты, когда Перси мог мыслить разумно, он никогда не разделял Анниного оптимизма. Оставалась ведь еще Мэри Талбот. Да и слишком хорошо он помнил суровый нрав своего отца. Он притянул Анну к себе и поцеловал на прощанье. Ни на что не надеясь и невольно чувствуя вину перед ней, он с особой теплотой и искренностью произнес:

— Помни, Нэн, с самой первой минуты, когда я увидел тебя, я хотел, чтобы ты стала моей женой. И так будет всегда.

— И ты, Гарри Перси, помни, что я бы предпочла быть твоей женой, чем самой английской королевой!

С этими словами она, радостная, приподнимая на ходу юбки, поспешила во дворец Генриха Тюдора.

Узнав о том, что граф Нортамберлендский, засвидетельствовав свое почтение королю, тут же отбыл в особняк кардинала в Йорке, Анна окончательно потеряла покой.

Двор уже вернулся в Вестминстер, и до городской резиденции Уолси теперь было рукой подать: всего несколько ярдов по реке. С королевского причала она могла видеть пришвартованную баржу, на которой прибыл отец Перси. Крепкие гребцы в ливреях графа, сидящие на барже, о чем-то непринужденно разговаривали, цель визита их хозяина, судя по всему, очень мало их интересовала. Сам он, должно быть, уже уединился с Уолси во дворце, с тем чтобы поговорить о запретной любовной связи своего старшего сына.

Анна перегнулась через каменный парапет, ограждавший реку, и устремила свой взгляд на непроницаемые окна частных покоев кардинала. Интересно, они уже послали за Перси? И перенесет ли он гнев отца так же стойко, как выговор Уолси? И прислушаются ли оба эти старика к его словам? Безвестность и бездействие были для нее просто невыносимы. Ей во что бы то ни стало надо самой попасть туда и узнать, что там происходит.

Она стояла на ветру, поглощенная своими мыслями. А вокруг нее кипела жизнь: вот высадились на берег и отправились с визитом к королеве испанский посол и сэр Томас Мор; неподалеку шла разгрузка баржи с сеном для королевской конюшни; туда-сюда сновали королевские посыльные и другой служивый люд. Женщина, похожая на белошвейку, бранилась с лодочником, который, поторговавшись, доставил ее к особняку. Затем прошел плотник со своим инструментом. Каждый, казалось, мог идти, куда хотел, но только не она. А сейчас, может, там решалась ее судьба.

Не в силах перенести свое вынужденное бездействие, Анна начала ходить взад и вперед. К кому можно было бы обратиться за помощью? Кому можно довериться? Даже Маргарет Уайетт не была посвящена в события той ночи, после которой устный договор между Анной и Перси обрел новую силу.

Кто-то весело окликнул ее. Анна недовольно подняла голову. Это была молоденькая Арабелла Савайл, недавно появившаяся при дворе. Когда она только приступила к своим обязанностям, Анна, припоминая свою собственную тоску по дому, на первых порах опекала ее. Эту жизнерадостную добрую девушку быстро полюбили и хозяева, и слуги. Это было милое создание с круглым веселым личиком, голубыми глазами и вздернутым носиком. Казалось, само небо посылает Анне Арабеллу. И она решилась.

— Спускайтесь сюда покормить лебедей! — позвала она ее, бросая пару мелких серебряных монет на поднос торговца пирогами, который обслуживал паромщиков.

Но как только они с Арабеллой начали кормить хлебом целую стаю голодных молодых лебедей, она обратилась к девушке, понизив голос:

— У вас ведь есть в Йоркском дворце тетушка, в ведении которой находятся все служанки, не так ли? — спросила она.

Арабелла утвердительно кивнула, польщенная, что обожаемая всеми Болейн проявляет к ней такой интерес.

— И вам позволено навещать ее иногда?

— Всегда, когда я свободна.

Анна кинула в воду последние крошки.

— Белла, а вы могли бы отправиться туда сейчас? — спросила она.

Младшую фрейлину королевы слегка озадачила напряженность, прозвучавшая в словах Анны.

— Да, наверное. Надо только спросить донну де Салинас.

Странно было видеть, как эта обворожительная Болейн, предмет мечтаний всех мужчин, в отчаянии дергала Арабеллу за рукав.

— Поезжайте сейчас! И возьмите меня с собой, — взмолилась Анна. — Для меня это вопрос жизни и смерти… Вы, наверное, знаете, что там отец милорда Перси.

Мимо них все время проходили люди, и Арабелла уловила только часть того, о чем ей шептала Анна. Но для нее Нэн Болейн была кумиром, да и девушка давно ждала случая, чтобы отблагодарить свою добровольную наставницу за ее доброту. И вот случай представился. К тому же он сулил заманчивое приключение и как раз с такой долей риска, которая не останавливала, а, наоборот, только возбуждала ее.

— С удовольствием, — согласилась Арабелла; ее голубые глаза заблестели от возбуждения. — Но как вы сможете…

— Эта ваша служанка… Она примерно моего роста. Вы могли бы под каким-нибудь предлогом позаимствовать ее плащ?

И они вместе заспешили во дворец.

Когда мисс Савайл снова появилась у причала и приказала лодочнику доставить ее в Йоркский особняк, то это никого не удивило. Как обычно, с ней была ее служанка: высокая стройная девушка, закутанная от ветра в плащ с капюшоном, и с корзинкой подарков в руке.

— Я постараюсь все выпытать у тетушки, — пообещала Анне Арабелла, когда они сошли на берег. — Но пока я буду с ней, боюсь, вам придется ожидать меня в конце зала в окружении слуг и торговцев, а то тетя может вас узнать.

Это Анну мало волновало. Может, все было даже к лучшему: среди стольких людей что-нибудь интересное да услышишь. Избегая нежелательного сейчас внимания нескольких пажей, которые могли видеть ее в Гринвиче, Анна прошла через зал и села на скамью между группой молодых причетников и пожилым священником, который не поднимал головы от четок.

Сидя там в чужом плаще с накинутым на голову капюшоном, как будто бы у нее болели зубы, она наблюдала, как разного рода публика входила или выходила то в дверь со стороны двора, то из людской. Плотники, слуги, повара имели такой важный вид, как будто знали, что что-то скоро здесь произойдет, и старались не пропустить этого момента.

Анна была уверена, что бритоголовые причетники, сидевшие рядом с ней, обсуждали семейство Перси.

— Его отец сейчас в галерее с милордом кардиналом, — объявил проходящий мимо привратник, подтвердив тем самым ее подозрения.

У двери засуетилась стайка жизнерадостных пажей, ожидавших очередного представления.

Как Анна ненавидела их всех за то, что они сейчас потешались над любовью, составляющей всю ее жизнь.

— Тсс! Они идут сюда! — предупредил человек, в котором Анна узнала конюха Джорджа Кавендиша.

Богато расшитый занавес был отдернут в сторону, и в зал вошел кардинал Уолси со своим гостем; они остановились на возвышении у эркера окна и продолжили разговор.

Сердце Анны бешено забилось. Так вот каков был отец Перси! Высокий, смуглый и угрюмый человек с проницательными глазами и орлиным острым носом; его красный костюм для верховой езды так ужасно контрастировал с пурпурным одеянием хозяина.

Он обернулся и со своего возвышения, окинул взглядом толпу, собравшуюся в противоположном конце зала, как будто что-то обдумывая.

— И где этот молодой болван? — спросил он, не понижая голоса.

— Я сейчас пошлю за ним, — вкрадчиво ответил Уолси.

А пока они ждали, граф послал за кружкой крепкого вина, чтобы должным образом подготовиться к встрече, так что, когда Перси поспешно появился в дверях, щеки отца не отличались по цвету от красного редингота.

Анна могла даже дотронуться до Перси, когда он проходил мимо того места, где она сидела. Она хотела окликнуть его, чтобы поддержать в трудную минуту, но не решилась. Он шел с высоко поднятой головой, зная, что настал тот час, когда ему придется доказать всем, что он умеет поступать как настоящий мужчина. Во всем его облике чувствовалось что-то смелое или даже вызывающее, что так нравилось Анне.

Увидев своего отца, он было собрался напрямик пойти через зал и поздороваться, но граф нетерпеливо махнул рукой и рыкнул на него, заставляя остаться на месте.

Произнеся вежливое «с вашего позволения» хозяину и закатав длинные рукава, как будто он собирался мыть руки или бороться, Нортамберленд быстро спустился по лесенке со своего возвышения и подошел к сыну. Все в нем дышало гневом. Увидев его таким с близкого расстояния, Анна с замиранием сердца поняла, насколько малы были их надежды на его милосердие. Ненависть к молодому человеку, которому суждено проводить его в последний путь и наследовать его землю, вытеснила всю отцовскую любовь из этих злых, близко посаженных глаз.

— Ты всегда слишком много мнил о себе, никчемный бездельник, — начал он, цедя каждое слово сквозь зубы. — И теперь я вынужден сломя голову нестись сюда, потому что ты успел уже навлечь на себя гнев короля. Какое утешение я буду иметь от тебя на старости лет?

Перси стянул с головы модную шляпу, всем своим видом выражая поспешную покорность. От такого обращения он растерялся и выглядел совсем как провинившийся мальчик.

— Не здесь, сэр! — взмолился он, оглядывая толпу любопытных простолюдинов.

Но напрасно сын взывал к фамильной гордости отца. Вне себя от гнева, тот решил еще больше унизить Гарри, отчитывая его на людях.

— А где же еще? — грозно спросил он. — Разве ты сам не опустился до уровня лакея? Вместо того чтобы поучиться у милорда кардинала уму-разуму, ты тратил драгоценное время на ухаживание за девчонкой, до которой тебе не должно быть никакого дела. Хороший подарочек ты мне преподнес.

— Но мне до нее есть дело! — возразил Перси, однако протест его прозвучал как-то неубедительно; авторитет отца подавлял всю его смелость.

Нортамберленд не счел своим долгом хоть как-то отреагировать на слабое возражение сына, а продолжал дальше распекать его:

— Сорил ради нее деньгами, которые мой отец и я скопили своим трудом, — пожаловался он.

«Старый мерзкий скряга», — возмутилась Анна, гадая, потребует ли он вернуть назад лошадь и кольцо.

— Милорд кардинал говорит мне, что ты был настолько глуп, что позволил связать себя с ней каким-то договором, — продолжал Нортамберленд.

Все в зале ловили каждое их слово. Даже сам Уолси сидел с заговорщицким видом, стараясь ничего не пропустить. Стояла полная тишина.

Вся жизнь Анны зависела сейчас от ответов ее любимого. Со своей незаметной скамьи в дальнем углу ей был виден только его профиль да руки, нервно теребившие богатую шляпу.

— Да, это так, — ответил он. Но голос его звучал уже далеко не так дерзко, как тогда перед кардиналом, когда он чувствовал поддержку своих друзей.

Щеки Нортамберленда из красных сделались пунцовыми.

— Есть у тебя хоть капля уважения ко мне и к нашему королю, которому мы столь обязаны, или в твоей глупой голове нет никаких разумных мыслей? — закричал он. — Разве ты не понимаешь, что из-за твоего упрямства король может уничтожить и меня, и все мое потомство. Неужели тебе не приходила мысль о том, что в погоне за любовными утехами ты рискуешь потерять свое собственное поместье?

Как поверхностно и быстро судили они обо всем, эти меркантильные старики! Ведь они тоже были когда-то молодыми и должны помнить, какой чистой и бескорыстной бывает первая любовь.

— Вы не понимаете, сэр. Это не легкое увлечение, — пытался объяснить Перси. — Анна Болейн — племянница герцога Норфолкского. Она делает честь нашему дому. И я люблю ее всем сердцем.

Для молодых влюбленных такое объяснение казалось достаточным и разумным. А для тех, кто стоял над ними, но полностью зависел от короля, все эти взаимные привязанности были пустяком по сравнению с гневом монарха. Почему, ну почему Генрих Тюдор снизошел до того, что сам стал устраивать ее судьбу, недоумевала Анна, жалея, что их семья последнее время стала пользоваться такой известностью.

— Ты подчинишься моему приказу и женишься на той, которую я сам выберу, или, Бог свидетель, я лишу тебя наследства! — взревел Нортамберленд. — Что у меня других сыновей нет, кому оставить титул?

Конечно же, ему было чем припугнуть Перси. Он знал, как сохранить власть над ним. Анна легко могла себе представить целый ряд послушных сыновей, склоненных у его могилы, а также их бедную мать, каждый год рожавшую по наследнику и безвременно сошедшую в могилу в результате его настоятельных забот о продолжении рода.

Быть лишенным наследства — значило потерять Врессел и с ним королевскую службу по охране границы, а также все, что Перси там так любил, — и все это из-за нее. Анна видела, как он застыл на месте, обдумывая, что сказал отец.

— Мне никогда не нравилась Мэри Талбот. Я просто сойду с ума, живя с ней под одной крышей. Я не смогу даже дотронуться до нее, как же тогда я произведу вам на свет наследников? — бормотал он в отчаянии, переживая, что приходится обсуждать такие вещи на людях.

— Таким же образом, как и остальные. Люди и повыше тебя всегда брали жен там, где было велено, а не там, куда их уводила страсть, — зло отпарировал отец. — Ты что думаешь, когда я женился, я…

Рука Перси перестала теребить шляпу и в момент легла на рукоять кинжала. Он обожал свою вечно отягощенную заботами мать. Тут даже Нортамберленд понял, что говорит что-то не то, и, пристыженный, отвернулся, оборвав себя на полуфразе.

— Я молю Бога, чтобы он помог мне вразумить тебя, и надеюсь, что моего внушения будет достаточно, чтобы ты впредь верой и правдой служил Его Величеству и милорду кардиналу, а не накликивал беду на своего отца, — увещевал он, немного смягчившись.

Он поближе придвинулся к сыну, так что Анна невольно отметила разительное сходство между ними. Хотя этот жест и означал, что, подчинив себе сына, отец готов примириться с ним, он тем не менее продолжал сверлить его своими колючими глазами и каждое слово сопровождал для большего впечатления решительным взмахом руки.

— Ты дашь мне слово, что не будешь пытаться увидеться с этой Анной Болейн, а я уж позабочусь, чтобы женить тебя на дочери Шрузбери еще до конца этого месяца, милорд кардинал тому свидетель.

Перси побледнел. Было видно, что он сдается. Это было неизбежно. Помимо отцовского гнева, на Перси неумолимо давили воспоминания о родных и близких, о годах, прожитых в отцовском доме.

Как Анна это понимала! В ней вдруг проснулись материнские чувства, и она видела сейчас своего любимого маленьким мальчиком, представшим за свою провинность чуть ли не перед самим Богом, разве что менее милостивым. Она хорошо знала, как привычка беспрекословного подчинения убивает смелость. Но что касается ее, то она никогда и ни за что на свете не откажется от своей любви.

Но, как оказалось, это было еще не все. Нортамберленду этого было мало. В довершение, он повернулся к толпе хихикающих наблюдателей из числа многочисленных домочадцев Уолси.

— Прошу всех вас, — начал он не терпящим возражения голосом, — все то короткое время, пока мой сын еще здесь пробудет, следить, чтобы он не отлучался без спроса, и докладывать его наставнику обо всех его проступках.

Большего унижения трудно было представить. А Нортамберленд с чувством исполненного долга возвратился на прежнее место у окна. Он уже завершил свою миссию: укротил непокорного сына и выполнил волю короля. Что еще могло его беспокоить? Теперь он мог отправиться вверх по реке в свой полузаброшенный городской дом и предоставить кардиналу самому улаживать все амурные дела своего глупого отпрыска. В конце концов, его преосвященству за это хорошо платят! А что до этой распутной Болейн, то можно не сомневаться, что ее отец поступит так же и срочно выдаст ее за своего Ормонда, разом приструнив ее, чтоб не совращала молодых людей и не разрушала чужие планы.

А «распутная» Болейн сидела белая как мел и смотрела, как ее возлюбленный уходит. Любимый, который, предав ее, нанес такую глубокую рану, какую только можно было нанести. Она сидела недвижимо, но не страх сковал ее. Даже и сейчас, не боясь позора и скандала, Анна пошла бы за ним, чтобы поддержать, успокоить, разделить горе. Но ведь пойти за ним сейчас — значило нанести ему еще один удар: ведь она была свидетельницей его унижения и предательства. Это ему будет труднее всего перенести. Она должна пощадить его. Сжав кулаки так, что ногти вонзились в ладони, она сидела не шелохнувшись, пока не появилась Арабелла Савайл.

День наконец-то подошел к концу. Вечером Анна попросила отца принять ее. У нее еще оставался последний козырь: если она признается отцу, что отдалась Перси, то кузен Ормонд сам откажется от нее, и, как бы отец на нее ни гневался, он будет вынужден тогда искать союза с Нортамберлендом. Анна была готова пойти на это унизительное объяснение, лишь бы не разлучаться с любимым. Только бы быть с ним, пусть даже и в бедности, если отец лишит его наследства. Своей любовью она бы смогла компенсировать ему эту потерю. Она знала, как сделать его счастливым.

Измученная переживаниями этого долгого тяжелого дня, она так ослабела, что с трудом открыла тяжелую дверь, ведущую в кабинет отца. А ей еще надо было собраться с духом, чтобы выслушать родительские упреки. По дороге она мельком взглянула на свое отражение в зеркале: бледное лицо, синяки под глазами. Но сейчас ее это не волновало. Как было бы хорошо, если б она носила под сердцем дитя.

К ее удивлению, в апартаментах нового верховного мажордома царила самая приветливая атмосфера. Сэр Томас стоял с бокалом в руке, явно чем-то обрадованный.

— Не заболела ли ты, милая? — воскликнул он и заботливо подвел ее поближе к огню камина.

Он подал ей бокал с вином и заставил тут же выпить его. Любимое вино короля быстро ударило ей в голову, а по лицу потекли слезы. Отец был так внимателен к ней. Почему она не поделилась с ним своими бедами раньше? Почему она считала его бесчувственным после того, как он объявил о предстоящем браке с Ормондом? По сравнению с неистовавшим Нортамберлендом, он был сама кротость и доброта. Может, он-то как раз ей и поможет?

Ставя на место пустой бокал, она впервые заметила, что они были не одни. Ее дядя, Томас Говард Норфолкский, стоял у окна и пристально смотрел на нее. В руках у него тоже был бокал, и Анна, начиная соображать, поняла, что они вдвоем с ее отцом собирались выпить за успех какого-то дела, когда она нарушила их уединение. Она тотчас встала и извинилась. Но герцог, оказалось, не был огорчен ее вторжением, более того, он даже растянул свои тонкие губы в улыбке, что бывало с ним редко. Но все равно в его присутствии все слова, которые Анна собиралась сказать, так и замерли у нее на устах.

— Ты хотела меня видеть, Нэн? Наверное, спросить моего совета? — пытался помочь ей отец. — Твой настойчивый посыльный сказал, что дело очень срочное.

Анна собралась с духом.

— Да, надо его решить до отъезда милорда Нортамберленда, — выдавила она с трудом.

— А, эта неприятная история!

Было ясно, что они уже все знают. И Анна с тревогой подумала, что весь двор уже тоже осведомлен. Странно было то, что ее никто не осуждал.

— Может, дорогой мой Томас, она, в конце концов, и не такая уж неприятная, — предположил его титулованный шурин. — Ты знаешь старую поговорку о том, что ценность определяется спросом.

Будучи не в себе, Анна не поняла смысла его слов, она только почувствовала, что герцог смотрит на нее с каким-то новым интересом. Да и не только он, но и отец тоже. Она пожалела, что не переоделась в более нарядное платье. Анна терпеть не могла выглядеть бедной родственницей, и если бы сейчас не была одета так просто, то чувствовала бы в себе больше уверенности. Но, в конце концов, оба они были из ее клана — она их плоть и кровь, и они должны заботиться о ней и ее добром имени. А могущественный герцог, вероятно, мог бы ей помочь, если бы захотел.

— Умоляю вас, сэр, скажите: король был так недоволен, увидев меня с… милордом Перси, только потому, что я обещана Ормонду? — спросила Анна.

— Я с трудом могу себе представить, что короля действительно волнует, на ком женится Перси. Вот пусть скорее и женится! — зло усмехнулся Норфолк.

— Тогда если бы я в силу каких-нибудь причин была свободна от Ормонда, то король не стал бы препятствовать нашей свадьбе, Мэри Талбот нам бы не помешала?

— На ком женится его сын, это дело Нортамберленда, — вставил сэр Томас Болейн.

Анна поднялась со стула.

— Тогда я умоляю вас, милый дядя, замолвите за меня словечко перед королем!

— Да разве я когда-нибудь отказывал тебе, я готов выполнить любую твою просьбу в память о твоей покойной матери, — ответил Норфолк с нарочитой вежливостью.

Анна, правда, не могла припомнить ни одного такого случая. Со времени смерти своей сестры герцог ни разу не бывал в Хевере, поэтому такой его ответ был более чем странен, особенно если принять во внимание, что теперь у него был повод быть недовольным ею. Но сейчас Анна думала только об одном: как бы набраться смелости и выговорить те слова, которые могут освободить ее из плена нежеланного брака.

— Эта свадьба с Джеймсом Батлером… — начала она.

Как трудно ей было сообщать об этом, да еще в присутствии дяди. Впрочем, может, это и к лучшему. После того, как она им все расскажет, они, разделяя эту позорную тайну, просто не смогут обманывать Ормонда: им будет стыдно друг друга. А ее отец, конечно же, уговорит Нортамберленда согласиться на ее брак с Перси.

Анна оглядела их обоих: два спокойных, сочувствующих ей человека. Но через минуту, когда она расскажет им, что уже принадлежала Перси, от их спокойствия не останется и следа. И слова застряли у нее в горле, а язык просто одеревенел. Анна закрыла глаза и проговорила все про себя, вновь переживая сладострастные минуты их с Перси последней встречи. Сердце ее защемило от счастья, и она наконец решилась.

— Никто не может теперь заставить меня выйти замуж за Джеймса. Даже сам король, — начала она смело.

Стрела была пущена. Теперь уж ее ничто не остановит, пусть они узнают правду. Она открыла глаза, готовая к бою, но, к своему удивлению, обнаружила, что они продолжают смотреть на нее с невозмутимым спокойствием. Видя ее волнение, отец снова заботливо усадил ее в кресло.

— Никто и не собирается заставлять тебя выходить за кого бы то ни было, а уж Его Величество — менее всех, — заверил он ласково.

— На то есть причина, и вы должны знать ее, — пыталась продолжить Анна, полагая, что отец просто хочет успокоить ее, или же она что-нибудь не так расслышала.

— Конечно же, есть причина и веская. Ты можешь успокоиться: нет нужды сообщать ее нам, потому что мы, дитя мое, ее уже знаем.

Анна замерла от удивления. Она сидела и смотрела на них широко раскрытыми глазами.

— Вы знаете… — начала она, не в силах продолжать и недоумевая, почему отец в таком случае не ударит ее, а стоит над ней, заговорщицки улыбаясь. Неужели кто-то видел их в гроте той ночью? И значит, отец втайне рад этому, потому что Перси — гораздо лучшая партия?

— Я уверен, что большинство при дворе знает об этом или, по крайней мере, догадывается. Ваша семья обладает способностью притягивать чужое внимание, — заметил Норфолк. — Что ж, нам остается только надеяться, что ты сыграешь свою партию лучше, чем эта твоя глупая сестрица.

Забыв о своем уродливом пальце, Анна вцепилась руками в подлокотники кресла и уставилась на Норфолка во все глаза.

— Сыграю мою партию… лучше, чем Мэри? — повторила она едва слышно. — Я не понимаю.

Норфолк засмеялся и встал спиной к огню.

— Здесь, в кругу своих, тебе нет нужды прикидываться глупенькой, — начал он. — Все мы видели, как ты кокетничаешь с королем по пути в церковь или оттачиваешь на нем свои колдовские приемы где-нибудь во дворце.

Так вот, оказывается, в чем дело! Как только до Анны дошел смысл его слов, ее охватила паника. Она злилась на самое себя, что была так слепа. Кокетство было ее второй натурой, ей просто было необходимо покорять мужчин, это так льстило ее тщеславию. Но она совсем не искала особого внимания Генриха Тюдора. Оно не сулило ей ничего, кроме осложнений в том деле, которое ей так хотелось благополучно разрешить. Как же глупа она была!

— Это неправда! — вырвалось у нее; краска стыда залила ее лицо и шею.

Хотя в глубине души она знала, что все это было-таки правдой, и после этого открытия она уже никогда не осмелится сделать им свое признание. У нее просто язык не повернется.

— Откуда вы знаете? — спросила она дрожащим от страха голосом.

— Несколько месяцев тому назад, прошлым летом, Его Величество возвратился верхом из Хевера, где он обсуждал с твоим отцом возможность своего развода и в связи с этим посылал сэра Томаса во Францию, чтобы разведать о планах короля Франциска относительно его сестры, герцогини д'Алансон. А отец твой, такой хитрец, воспользовался случаем, чтобы уладить свои личные дела, и сказал ему о моем предложении выдать тебя за наследника титула Ормонда. Очень разумный шаг с его стороны, но ты, кажется, перехитрила нас всех, сделав гораздо большую ставку. Ты там что-то пела или играла для Его Величества в саду. И с тех пор король стал замечать тебя, не так ли? Он так ласков и любезен. А в тот день, когда он увидел вас с Перси в этом несчастном гроте (Гарри ведь очень похож на него в молодости: та же осанка, цвет волос), то, надо полагать, он вспомнил свою юность и пожалел, что это не он сам.

Скорее с ужасом, чем с радостью Анна наконец все поняла, ей стала ясна вся картина: муж, недовольный своей женой и обеспокоенный отсутствием наследника, тайно пытающийся получить развод, она сама со своим давно вошедшим в привычку легким флиртом, и королева с ее гордой надменностью.

Норфолк стоял у огня, покачиваясь с мыска на пятку, — любимая его привычка, которая всегда так раздражала Анну. Давно он не был так разговорчив, особенно с женщинами.

— Говорят, король не навещал спальню королевы уже три года, — заметил он, рассматривая изящную статуэтку на каминной полке. — Такому человеку, как Генрих Тюдор, должно быть очень одиноко в своей холодной постели!

И теперь он хотел, чтобы она, Нэн Болейн, согрела ее. Молодая нетронутая девушка на потеху его опытной зрелости. Но она ведь уже не девственница. Она молодая женщина, только что познавшая любимого мужчину. Все это было просто немыслимо. Какое-то святотатство. Ее тело уже принадлежит другому.

Анна обратилась к отцу:

— Вы хотите обеих своих дочерей сделать игрушками короля?

Видя, что отец молчит, она расценила его молчание как согласие.

— Зачем же тогда вы старательно читали нам Священное писание и заботились о нашей чистоте? Я всегда считала, что, скажи я вам о том, что у меня есть любовник, вы бы прогнали меня или заточили в монастырь.

— Король — это другое дело. В любом дворе Европы… — начал сэр Томас, но остановился, теребя в руках листок с хозяйственными счетами, не в силах поднять на нее глаза.

— Могу заверить тебя, что это большая честь! — пришел на выручку Норфолк.

— Большая, но кратковременная! — отпарировала Анна, вспоминая участь своей сестры.

Теперь, презирая их, видя все их лицемерие, она осмелела.

— Ты ведь умнее Мэри, — поспешил заверить ее сэр Томас. — И Симонетта так считает. Помнишь, я всегда говорил, что способностями ты в меня.

— И что вы от меня хотите с этими моими способностями? Что еще вам надо для семьи, чего еще не хватает? — негодовала Анна.

Сэр Томас провел рукой по бровям.

— Королевские милости порождают зависть, — признался он. — Уолси и испанские приверженцы уже ненавидят меня. Нам всем надо держаться вместе: и Говардам, и Болейнам. Создать свою партию…

Гнев Анны сменился жалостью. Хотя она, будучи достойной дочерью своего отца, и использовала свои возможности и внешность, чтобы добиться успеха в обществе, она все еще могла отличить подлинные жизненные ценности от мнимых, тогда как он, руководимый тщеславием, зашел уже слишком далеко по своей сомнительной дороге туда, откуда не было возврата.

— Тебе не следует беспокоиться о том, что ты так же быстро надоешь Его Величеству, как Мэри, — снова попытался он заверить ее. — Ты умеешь обращаться с мужчинами. Не сомневаюсь, что ты найдешь, чем удержать его.

— А я не хочу его удерживать. И меня не прельщает положение королевской любовницы и все блага, которые оно сулит. Я не пойду на такое бесстыдство! — выкрикнула она в сердцах. — Я уже познала, что такое настоящая любовь, и как бы Генрих Тюдор ни искушал меня и вы бы ни заставляли, я не позволю втоптать себя в грязь в угоду вашим амбициям.

— Ты говоришь, как глупая влюбленная девчонка! — вскричал Норфолк, буравя ее своими близко посаженными глазами. — У тебя что, не осталось ни капли разума? Не думаешь о нас, так подумай хоть о своем будущем!

— Говорю вам, что скорее соглашусь стать женой незаметного помещика и жить с ним в угрюмом неуютном доме, не наслаждаясь силой власти и не слыша столь дорогой мне музыки…

Нервное напряжение начинало сказываться. В голосе Анны появились истерические нотки. Она была готова разрыдаться, только бы ее оставили в покое и не сулили те блага, потеряв которые так плакала когда-то ее сестра. Ее отец слишком хорошо знал, как неблагоприятно отразится такое настроение на ее внешности. Когда Норфолк начал было упрекать ее, он сделал ему знак остановиться.

— Я собирался дать ей время свыкнуться с этой мыслью, — пояснил он. — Как только эта детская любовь пройдет, Его Величество сам найдет к ней подход, так что она будет этому только рада. Жаль, что мы сейчас раньше времени затеяли весь этот разговор.

— Почему же? Очень хорошо, что вы мне об этом сказали, — перебила его Анна. — По крайней мере, теперь я буду начеку: что говорить, а чего — нет.

Если бы не это их предупреждение, то она бы давно сказала им, что уже рассталась с девственностью. Но все было бы напрасно. Только бы усугубило положение Перси. Раз уж король оставляет ее для себя, она ни за что теперь не отважится сказать об этом. Никто, кроме ее самой и Гарри, не должен это знать.

Анна попыталась унять дрожь в коленях и встать, чтобы уйти. Над ней как будто нависла тень Генриха Тюдора, а с ним рядом ей виделась еще какая-то неясная фигура, которую она никак не могла распознать.

— Если бы твоя мачеха была здесь! Тебе так нужно сейчас женское участие, — сетовал сэр Томас, разрываемый между жалостью к дочери и раздражением. — Одно могу тебе сказать: если ты не выбросишь из головы этого глупого юнца и не будешь должным образом отвечать на королевские знаки внимания, Его Величество удалит тебя от двора.

Эти слова заставили Анну остановиться. Чтобы ее выгнали со службы королеве без всякой видимой причины! Ее, которая так успешно служила королеве Франции и даже была законодательницей парижских мод. Больнее ударить по ее тщеславию было нельзя.

— Что я такого с-сделала, чтобы так наказывать и позорить меня перед моими друзьями? — спросила она, задыхаясь от негодования.

— Ты нанесла Генриху Тюдору публичное оскорбление, которое не потерпит ни один монарх, — ответил Норфолк.

— Тогда разрешите мне уехать завтра, — попросила Анна, с поклоном покидая комнату. — Поскольку ничего тут меня больше уже не удерживает и не радует.

Отец, не на шутку встревоженный ее бледным видом, проводил дочь до двери.

— Что ты делаешь, Нэн? Ты изведешь себя своим упрямством, — сказал он с сожалением.

В ответ Анна только поспешно вырвалась из его отцовского объятия.

— Я поеду домой, — пробормотала она. — Домой в Хевер.

Джокунда растворила окна, и солнечные лучи легли золотыми полосами на широкие дубовые половицы. Комната наполнилась жизнерадостным пением жаворонков, а издалека доносились звуки охотничьего рога.

— Сегодня чудесный день, Нэн. Ты не хочешь встать? — спросила она.

— Встать? Для чего? — мрачно произнесла Анна, так любившая когда-то залитый солнцем утренний сад и знавшая толк в охоте.

Джокунду пугал вид Анны, лежавшей в постели тихо и неподвижно. Правда, она была больна, так больна, что даже отец не решался допекать ее своими упреками. Вскоре после того, как Анна оставила двор и вернулась домой, она сильно простудилась во время охоты в холодный дождливый день. Всю зиму она мучилась страшным кашлем, который довел ее до полного изнеможения. Но теперь опасность миновала, и Анна должна, считала Джокунда, приложить усилия, чтобы, наконец, подняться.

Но Анна оставалась в постели, терзая себя воспоминаниями о прошлом и бесконечно воскрешая в памяти то утро, когда Гарри Перси покинул ее.

В тот злосчастный день он не был похож на себя: исчезли его жизнерадостность и бьющая через край энергия. Осанка и все движения выражали тот же душевный надлом, что был и у Анны. Сквозь слезы она смотрела тогда на него и не могла поверить: разве вот эти сурово сжатые безжизненные губы целовали ее? Содрогаясь от рыданий, не заботясь, что думают окружающие, Анна долго глядела ему вслед из верхнего окна Вестминстерского замка. «Сейчас, в эту минуту, он навсегда уходит из моей жизни», — думала она, предчувствуя, что душевная пустота, которую она так остро ощущала тогда, останется ее уделом на многие годы.

Вестминстер и Гринвич стали для нее всего лишь отдаленными, щемящими сердце воспоминаниями.

И вот теперь в Хевере была весна, по дорожкам парка допоздна бродили влюбленные, а она, Анна Болейн, отставная фрейлина королевы, лежала в постели, равнодушная к щебетанию птиц и звукам охотничьего рога. Рядом стояла Джокунда с чашкой горячего бульона.

— Ты должна хорошо кушать, чтобы поправиться.

— Я не голодна.

Но Джокунда подняла повыше подушки и заставила Анну взять в руки чашку.

— Милая, бедная моя девочка, прошел уже почти год…

— Скажите лучше — век.

— И милорд Перси женат на этой злюке, Мэри Тал-бот, наверное, месяцев девять или больше…

— А его проклятый отец уже полгода как в могиле. Если бы он отправился на тот свет месяца на три пораньше, сейчас бы я, а не она, была женой Гарри!

— Дитя мое! Не говори так! Не думай так! Это огорчает меня до глубины души.

— Простите меня, Джокунда. Вы так любите меня. Вы так хорошо относитесь ко всем нам… и к Мэри.

Анна поймала руку мачехи и поцеловала ее. Чтобы сделать ей приятное, она села в постели и попробовала бульон. Но после двух глотков остановилась и, глянув на Джокунду умоляющими глазами, протянула ей чашку.

— У них… у Мэри Талбот… наверное, скоро будет ребенок? — едва слышно спросила она.

Джокунда любовно начала расчесывать длинные цвета вороного крыла волосы Анны, которые, казалось, были слишком тяжелы для ее маленькой изящной головы.

— Об этом ничего не известно, — ответила она. — Но, говорят, замок Врессел стал напоминать волчью яму. Новый граф холоден как лед, а его супруга сгорает от обиды и возмущения.

Анна была рада слышать это, но в то же время жалела Гарри. Она представляла себе, как неохотно он разделял супружеское ложе с нелюбимой женщиной и какой радостью стало бы оно, будь на ее месте Анна.

Если бы только у Гарри хватило тогда сил сопротивляться воле отца чуть дольше!

Она осуждала Гарри за недостаток твердости, но прощала его. Она понимала, что слова — словами, но когда доходит до дела, кто может противиться воле короля, Нортамберленда, Уолси? У них в руках власть. Их можно только молча ненавидеть.

— Есть и другие мужчины, — резонно заметила Джокунда, убрав в сторону гребень и чашку с бульоном.

— Да, но только один смог воспламенить мою душу, — твердо сказала Анна. — Я знаю, пройдет время, в моей жизни появятся другие мужчины. Может быть, они смогут разбудить во мне страсть. Такие были и раньше. Но никогда больше я не полюблю так, всем сердцем. Эта любовь делала меня доброй, великодушной…

Былое оживление появилось на лице Анны. Она приподнялась с подушек, прижав руки к груди.

— Боже мой, какой я была тогда! Именно такой вы всегда хотели меня видеть, Джокунда. Потому что любить истинно и быть любимой — это значит стать выше всего мелочного, низкого; это очищение, отречение от себя, благодарность Всевышнему за то, что живешь…

Но оживление Анны длилось недолго. Она вновь натянула на себя обшитое горностаем одеяло, и прежнее раздражение вернулось к ней.

— Прекрасно! Гарри теперь — граф Нортамберленд. Его любимый Врессел отныне принадлежит ему, так же как и уродливое тело Мэри Талбот. И пусть воспоминания о том, что он потерял, сожгут его!

— Нэн, остановись, ты опять доведешь себя до горячки!

— Да, я знаю, знаю. Вы видите, какая злоба сидит во мне. Но это они виноваты, они — в том числе Уолси и король! Если бы я могла заставить короля страдать, как страдаю я, или унизить Уолси, как он унизил мою любовь в тот день!

В приступе нервной головной боли Анна судорожным движением зажала уши ладонями.

— О, Боже мой, когда этот проклятый охотник перестанет трубить в свой рог?

Но звуки рога и голоса охотников стали слышнее. Собаки с лаем неслись через парк.

— Боже милостивый! Это же король! — воскликнула Джокунда.

Через секунду Анна босиком, едва дыша, стояла рядом с Джокундой у окна.

Действительно, к дому подъезжал Генрих Тюдор собственной персоной. Приятное лицо, добродушная улыбка.

Интересно, чему он так рад? Тому, что застал людей врасплох? Он растоптал ее жизнь, а теперь решил потешить себя картиной ее страданий?

Анна чувствовала, как тяжелая волна ненависти поднимается в ней.

— Наверное, он приехал для того, чтобы обсудить какие-то государственные дела с твоим отцом, — стараясь успокоить ее, сказала Джокунда и поспешила из комнаты, чтобы встретить короля.

За время болезни Анна, уйдя в глубь своих переживаний, редко вспоминала Генриха Тюдора, но если и думала о нем, то только с болью и ненавистью. Ее разбитое сердце не могло чувствовать мелких толчков тщеславия. В любом случае, она считала, что то лестное предпочтение, которое он оказывал ей, не могло смыть нанесенной обиды.

На лестнице послышались торопливые шаги и взволнованные голоса. Джокунда вновь появилась в комнате, на этот раз в сопровождении Симонетты и Мэтти, камеристки Анны, которая несла на вытянутых руках лучшее, парадное платье госпожи.

— Отец приказал тебе сойти вниз, — сказала леди Болейн.

— Я плохо себя чувствую, — попробовала уклониться Анна, забираясь обратно под одеяло.

— Вы достаточно хорошо чувствовали себя вчера, когда спускались вниз, чтобы поиграть с вашей собакой, — строго заявила Симонетта.

Но Анна не обратила на нее внимания.

— Вы хотите, чтобы я стала такой же распутницей, как Мэри? — бросила она вызов своей благочестивой мачехе.

На глазах Джокунды Болейн показались слезы, а руки потянулись к четкам, висевшим у нее на поясе.

— Ты же знаешь, я бы все отдала, только бы не допустить этого, — сказала она.

— Тогда прикажите Мэтти отнести платье обратно.

— Никто не может ослушаться, если речь идет о желании короля, — торжественно произнесла Симонетта. — Разве не достаточно вы уже доставили хлопот вашему бедному отцу, Нэн?

Но Анна пропустила мимо ушей эту величественную тираду.

— Это касается только нас с миледи, — резко заметила она.

Джокунда движением руки велела разочарованной камеристке выйти из комнаты.

— Я всегда повиновалась мужу, но сейчас сделаю все, чтобы помочь тебе, — сказала она.

— Но король ждет! — протестующе воскликнула Симонетта.

Бог мой! Пожелай вдруг король Англии ее тощее, изголодавшееся по любви тело, уж она бы не задумывалась!

— Для него ожидание будет новым развлечением, — ехидно заметила Анна, устраиваясь поудобнее на подушках.

Сэр Томас больше не посылал за дочерью. Побуждаемый ли собственной тревогой или нетерпением высокого гостя, но он явился сам.

— Ради Бога, что все это значит? — вскричал он, увидев дочь все еще лежащей в постели, а Джокунду и Симонетту праздно стоящих рядом. — Немедленно встань и оденься, ты, ленивая неблагодарная девчонка! И пусть они наведут хоть какой-нибудь румянец тебе на щеки! Не советую вам, всем троим, терять время и выводить меня из терпения в присутствии короля!

— Не могли бы вы принести извинения королю за нашу дочь, принимая во внимание ее болезнь и предвидя, какой позор ждет нас всех, если… — отважно начала Джокунда.

Муж глянул на нее как на сумасшедшую.

— Позор? — повторил он. — Скажи лучше, честь. Ты разве не слышала, что Его Величество обещал сделать меня смотрителем Пенхурста и всех окрестных охотничьих угодий?

Сердце у Анны тяжело билось, но она собрала все силы и мужество.

— Король разрушил мою жизнь, а я должна отдать ему себя на развлечение?! — со слезами в голосе воскликнула она. — Никогда! Даже если он пообещает сделать тебя лордом-канцлером!

Хозяин Хевера потерял дар речи от изумления. Впервые в их семье его железная воля столкнулась с другим, не уступающим ему по силе характером. Он бы ударил Анну и насильно стащил с кровати, если бы Симонетта, хрупкая отважная Симонетта, не удержала его за руку. На нее-то и обрушился гнев сэра Томаса.

— А ты?! Ты столько лет живешь у меня в доме! Почему ты не научила ее послушанию? — прохрипел он, задыхаясь от ярости.

— Не кажется ли вам, что ваша старшая дочь была слишком послушна? — осмелилась произнести дрожавшая от страха француженка.

Сэр Томас оторопело взглянул на нее.

— Что ты имеешь в виду? — растягивая слова, спросил он.

— В нашей стране есть поговорка: «Reculer pour mieux sauter»[11].

— Или: «Пришло махом — ушло прахом». Так? — пробормотал он, переведя подходящей английской пословицей.

Почувствовав, что гроза миновала, Симонетта пожала плечами и засмеялась.

— Все знают: чем дольше ждешь, когда подадут еду, тем больше разыгрывается аппетит.

Сэр Томас пребывал в нерешительности, сбитый с толку этим женским бунтом. Анна вела себя как упрямая дурочка, но Симонетту глупой никак не назовешь. Она всегда старалась привить своим воспитанницам здоровое честолюбие. Во всяком случае, ее доводы продиктованы не глупыми бабьими рассуждениями.

Ну что ж, он пришел и убедился, что Анна не выглядит как больная на смертном одре. Ее красотой по-прежнему можно только гордиться.

Сэр Томас раз-другой прошелся по комнате, беспокойно подергивая себя за бороду, как человек, готовящийся принять важное решение. Затем он молча удалился. На этот раз Генрих Тюдор, король Англии, не получит желаемого по первому требованию.

Как только дверь за ним закрылась, Анна устало опустилась на подушки. Силы оставили ее. У нее начался такой приступ кашля, что она едва успевала перевести дыхание. В сердце появились перебои, губы посинели. Джокунде в ужасе показалось, что Анна умрет сейчас, у нее на руках.

Такая легкая и мгновенная смерть. И не было бы всех этих мучительных лет. И не осталось бы в памяти людской этой дурной славы.

Но Анна была молодая и сильная. Неделю спустя она стояла в саду у солнечных часов, держа в руке письмо от Генриха Тюдора. «Я вручаю вам мое сердце и прошу вашего снисхождения», — писал он. Ему было отказано в желании видеть ее, и вот теперь он почтительно писал к ней, как простой смертный, как истосковавшийся любовник.

Итак, Симонетта оказалась права. Анна читала первое любовное письмо от короля и чувствовала, как ее приятно наполняет ощущение собственной силы.

— Король Англии ищет моей любви, — доверительно шептала она цветам в саду, бережно разъединяя их с беззаботно-веселыми бабочками.

Потом вдруг гневно сдвинув четко очерченные брови, она скомкала письмо.

— Как я ненавижу его! — сказала она громко.

Может быть, Анна произнесла это для того, чтобы уверить самое себя, потому что ненависть к королю и кардиналу стала для нее символом верности Перси. Но при этом она должна была признать, что ненавидит их по-разному.

К Уолси, который был много старше и относился к ней не иначе, как к ничтожеству, ненависть была бездонной, неукротимой.

Другое дело — Генрих Тюдор. Схожие вкусы, общие развлечения, их высокое родство — все это приводило ее к мысли, что она не всегда будет ненавидеть его всей душой, как ей того хотелось. Нет, с ним она должна быть осторожна и осмотрительна. А тем временем надо подумать, как ответить на его письмо.

Анна направилась к дому, когда увидела шедшего ей навстречу Томаса Уайетта. Должно быть, он приехал верхом из Эллингтона. Он выглядел энергичным, был модно одет и свежевыбрит.

Конечно же, Джокунда права. Теперь, когда ни Джеймс Батлер, ни Гарри Перси не ищут ее руки, найдутся другие претенденты.

— Я думал, вокруг тебя собрались поклонники со всего Кента! — сказал он, взяв ее руки в свои и с нежностью глядя на нее сверху вниз.

Они стояли рядом в благоухающем саду, и он говорил ей, что она стала еще краше, еще очаровательней, чем прежде, и что болезнь сделала ее красоту даже более утонченной. И если бы даже он не говорил ей комплиментов — все равно хорошо, что он рядом.

Незаметно она переложила письмо короля в левую руку и спрятала его в широком рукаве.

— Пойдем, ты расскажешь мне последние новости. Что делается при дворе? — спросила она и мимо с любопытством смотревших на них слуг повела его по тисовой аллее к тому месту, где они с Томасом так любили сидеть когда-то. Хотя она в негодовании и отреклась от прежней «фальшивой» жизни, но оказалось, что после столь долгого уединения она все-таки находит удовольствие в обсуждении новостей Вестминстера.

Уайетта радовал интерес Анны. Он видел в нем признаки ее выздоровления.

— Там все еще обсуждается этот «секретный вопрос» о необходимости второго брака короля — для продолжения династии. Но, кажется, у папы не хватит духа нанести оскорбление Испании.

— Почему Его Величество делает из этого такую тайну? Королева знает об этом давным-давно, — заметила Анна.

— Еще до того, как ты покинула двор?

— Да. Однажды утром он пришел на ее половину, когда мы заканчивали туалет королевы. Они разговаривали час или больше. Мне показалось, король старался убедить ее в том, что уже много лет он живет с нечистой совестью. Все их сыновья умирают, и он считает, что Бог карает его за то, что он женился на вдове своего брата. Я помню, что он вышел от нее грустный и смущенный, а ее оставил в слезах. Я в первый раз видела, что она плачет. Но королева слишком упряма и не даст ему свободу. Ведь она утверждает, что ее брак с принцем Артуром не включал в себя супружеских отношений.

— Зная ее, нельзя не верить ей. Трудно найти человека более честного, чем она, — задумчиво произнес Томас. — Но ее жизнь стала бы гораздо легче, согласись она на развод. И для всех нас — также. Никто не сомневается, что Его Величество обеспечил бы ей достойное положение.

— Да, но она уже не была бы королевой Англии.

— Я думаю, ее больше беспокоит вопрос о законных правах дочери. Они с такой любовью относятся друг к другу.

— И несмотря на то, что король хотел бы получить свободу, мне кажется, она все-таки любит его, — пробормотала Анна, с чувством вины подумав о письме, спрятанном у нее в рукаве.

— Это прекрасно, — сказал Уайетт. — Несмотря ни на что, они прожили в согласии восемнадцать лет.

Анна пожала плечами. Она не любила королеву. Екатерина Арагонская всегда старалась относиться к Анне справедливо, но едва ли можно было ожидать ее расположения к кому-либо из Болейнов. Да и куда веселее было служить при дворе молодой французской королевы.

— Как поживает мой брат? — спросила Анна, внезапно сменив тему.

— Еще более, чем прежде, погружен во все развлечения и увеселения при дворе, — улыбнулся Томас. — Наверстывает упущенное дома, без сомнения.

Анне вдруг страшно захотелось оказаться там, рядом с Джорджем, посмеяться с ним и отвести душу в искрящейся остроумием болтовне. Они с братом всегда понимали друг друга с полуслова, и это взаимопонимание для каждого из них являлось хорошей поддержкой в жизни.

— Представляю, сколько сплетен разнесла обо мне его Джейн, — заметила Анна.

— Во всяком случае, время уже опровергло некоторые из них. Я слышал, Джордж отказал ей в супружеских отношениях, потому что она насплетничала одной из девиц Грей, что ты беременна от Гарри Перси. У нее просто змеиный язык.

— И буйное воображение, — добавила Анна вскользь. Теперь, когда ее любимого заставили отказаться от нее, ни одна душа на свете, решила она, не услышит больше ни слова о том, что произошло с ней тем летом.

— Я думаю, она единственная, кого радует твое отсутствие, — сказал Уайетт, успокоенный последними словами Анны. — Она всегда ревновала тебя, Нэн, и особенно из-за неизменной привязанности своего мужа к тебе.

Он сел к ней ближе, и Анна, еще чувствуя слабость, позволила себе опереться на его плечо.

— А как ты, Томас? Чем ты занимался все это время?

— Я был во Франции с поручением короля. Я сочинил несколько новых стишков. А потом должен был ехать в Эллингтон для того, чтобы привести дела в порядок. И повидать тебя. Джордж сказал мне, что ваш отец оставил планы выдать тебя за Ормонда, и теперь ты свободна…

— Моя рука, но не сердце, Томас.

Он взял ее руку, неподвижно лежавшую на коленях.

— Я знаю, что тебе пришлось пережить, но время все излечит, милая Нэн, — с нежностью произнес он. — И никто лучше меня не знает, как успокоить твою боль.

— Мужчина нуждается в большем.

— Даже одна видимость супружества с тобой удовлетворит меня больше, чем самые что ни на есть реальные отношения с любой из женщин. Я так давно жду, Нэн…

— И ты все еще носишь на себе эту безделушку… — вздохнула она, заметив у него цепочку, которую он, шутя, стащил у нее как-то, чтобы досадить Перси. — Ты такой надежный и милый, Томас.

— Я готов умереть за тебя, Нэн.

Она отстранилась от него, мгновенно вспомнив Перси.

— Мне уже приходилось слышать такие слова, — с отчаянием прошептала она.

Сильный аромат, исходивший от нагретых солнцем кустов тиса, окутывал их как теплый плащ. Уайетт поднялся со скамьи и сделал шаг в сторону, чтобы не потерять рассудок от близости Анны.

— Это правда, Нэн, пока жив, я буду любить тебя. Но я мужчина, и роль комнатной собачки меня не устроит. И потом — у меня должны быть дети, чтобы передать им Эллингтон, — сказал он, овладев собой.

Анна жестом остановила его. Хотя… сама она почему-то никогда не могла представить, что Томас может жениться на ком-нибудь, кроме нее.

Он стоял перед ней, в волнении обрывая жесткие глянцевые листики тиса, и говорил серьезно и торжественно.

— Прошло то прекрасное время, когда мы жили беззаботно. Теперь мы должны подумать о наших обязательствах. Я заклинаю тебя, поразмысли хорошенько о моих словах, прежде чем я, подчиняясь необходимости, должен буду выбрать другую хозяйку для Эллингтона. Подумай ради нас обоих, Нэн. Потому что, хотя ты и не влюблена в меня, может статься, тебе будет со мной гораздо лучше, чем с кем бы то ни было.

— О, mom cher ami[12], с другим мне будет хуже, гораздо хуже! — воскликнула она. — Но сейчас я не смею принять твое предложение.

— Не смеешь? — повторил он. — Но твой отец никогда не имел ничего против меня…

— Дело не в нем, — поспешила заверить его Анна, как будто нечаянно вытряхнув письмо короля из рукава.

— Стало быть, это правда, — пробормотал Томас побелевшими губами при виде королевской печати.

— Неужели Джейн забыла посплетничать об этом? — с горечью спросила Анна.

— Год назад я не находил себе места, потому что все только и обсуждали эту новость, — ответил он удрученно. — Но потом Перси впал в немилость, а тебя отослали домой, и все забылось.

— А теперь началось вновь! — сказала Анна, не мигая глядя перед собой.

Неожиданно она оказалась в объятиях Томаса. Он крепко сжал ее, как будто пытаясь защитить от кого-то. Письмо короля упало к их ногам.

— Нэн, моя прекрасная, моя несравненная, не поддавайся ему! Слушайся только своего сердца! — умоляюще проговорил он. — Меня ты выберешь или другого — все равно. То же самое я сказал бы своей сестре. Я хорошо знаю Генриха Тюдора.

— Но я всегда думала, что ты так предан ему, — заметила Анна, отстранившись от него и любуясь его красивыми карими глазами, полными грусти и нежности.

— Да, да. У него есть достоинства: он любит музыку, он сильный, он хороший товарищ — все это привлекает к нему людей. Но он так изменился в последнее время, с тех пор как началось это проклятое дело о его разводе.

Анна знала, что Томас искренне желает ей только добра. И чтобы не потерять его навсегда, она постаралась как можно деликатнее высвободиться из его объятий.

— Не исключено, что король прикажет мне прибыть ко двору, — сказала она, поднимая письмо с земли.

— Если так будет, не забудь, что случилось с…

— С моей сестрой? Нет, я не забуду. Но теперь ты знаешь, Томас, что жениться на мне означает для тебя добровольно положить голову на плаху.

Джокунда считала, что Томас проявил себя с наилучшей стороны. Анна, растерянная, бродила по длинной галерее с книжкой стихов в руках, но не могла сосредоточиться. Переворачивая совсем не прочитанные страницы, она вновь ловила себя на мысли, что не представляет себе другую женщину хозяйкой Эллингтона. «Всю мою жизнь, — думала она, — я считала себя невестой Томаса». Он все так же любит ее, она и теперь могла бы выйти за него замуж, если бы не Генрих Тюдор.

Но Генрих Тюдор не упускал ничего в жизни. Желания других людей не имели значения, если чего-то пожелал он. А что до молчания Анны, то оно только разжигало его страсть. Он вовсе не был недоволен. Наоборот, ему казалось интригующим, что она отважилась на столь чудовищное непослушание. Это лишь доказывало, что она не станет легкой добычей и придется приложить некоторые усилия, чтобы заставить ее покориться. Ему нравились такие женщины. Норов он ценил как в лошадях, так и в женщинах. Большое удовольствие — усмирять и тех, и других.

Не получив ответа, он не замедлил явиться сам. Нашлось бы множество поводов посетить в это чудесное утро Хевер и повидаться с верховным мажордомом королевского двора, без того чтобы вызвать какие-либо кривотолки по этому поводу. Да и сэр Томас Болейн всегда был сговорчив. И на этот раз Генрих застал Анну врасплох.

Она не слышала, как он откинул гобеленовую штору и вошел в галерею. Когда она подняла глаза от книги, король стоял перед ней, и по сладострастному выражению его лица она поняла, что он уже несколько минут рассматривает ее. «Как зверь перед прыжком», — подумалось ей.

У нее перехватило дыхание. Анна не ожидала, что он застанет ее вот так, совершенно одну. Отложив в сторону томик стихов в кожаном переплете, она приветствовала короля глубоким реверансом. Нет, решила она, ему не удастся поставить ее в положение глупого напуганного кролика.

Она была грациозна в каждом движении. Он самоуверен и полон чувств.

— Что читает в это солнечное утро мистрис Анна? — произнес он своим мягким сочным голосом.

Его учтивость лишала ее уверенности. Не доверяя своему голосу, она почтительно протянула ему книгу. Он подошел ближе, взял книгу и стал бережно перелистывать тонкие украшенные цветными рисунками страницы. Его рыжеватые брови удивленно поднялись, когда он прочел заглавие.

— «Тролль и Кризида»? Крепкий орешек для неискушенной девушки, я думаю?

— Мне нравится.

— Мне также, — усмехнулся он.

Держа в руках книгу и устремив на девушку слегка насмешливый, полный чувственного любования взгляд, он тихо и нежно продекламировал несколько строк из поэмы. Слишком нежно.

То, что он расставлял ей ловушки, возмутило Анну, и она покраснела, как простая девчонка-горничная. Но решила, что не даст сбить себя с толку.

— Сэр Томас Мор считает это очень хорошими стихами, — сказала она, горделиво вскинув голову.

— И он прав. Я бы хотел положить их на музыку для вас.

Мгновенно приняв ее полный достоинства тон, Генрих перестал флиртовать с ней. Он отложил книгу и присел на стул с изогнутой спинкой, на котором обычно сидела Анна, когда занималась музыкой.

— Вам давно пора вернуться ко двору, дабы радовать нас своей красотой и достоинствами в добавление к очаровательному остроумию вашего брата, — сказал он.

Губы Анны вытянулись в жесткую линию.

— Имея столь важные дела, Ваше Величество едва ли могли знать, что я была серьезно больна, — ответила она холодно.

— Неужели? — грубовато-шутливо спросил он. — Разве среди моих приближенных нет ваших родственников? И вы полагаете, что я никогда не справлялся у них о вашем здоровье?

Его слова звучали искренне, в них слышался упрек, и Анна почувствовала себя сконфуженной.

— Ваше Величество так великодушны… — прошептала она.

— Не слишком великодушен, вы знаете это, — резко возразил он. — Мне не хватало вас, Нэн.

Анна взглянула на него.

— Но вы приказали мне удалиться от двора. — Она бы добавила, если б посмела: «Без достаточных на то оснований».

— Разве так не было лучше — тогда?

Своими словами он как бы давал понять, что они оба знают, о чем идет речь. Это раздражало Анну, но она отдавала себе отчет в том, что он прав: так действительно было лучше. Ведь если бы она не заболела и осталась при дворе, то как бы она преодолела без доброй заботливой Джокунды безысходное отчаяние последних месяцев?

— Но сейчас вы должны вернуться. — Слова короля звучали учтиво, скорее как просьба, а не приказ.

Он встал и медленно подошел к окну, из которого открывался восхитительный вид на редкий по красоте хеверский парк.

Так же учтиво поднялась и Анна: она не могла сидеть, когда король стоял.

— Я еще не совсем здорова, — упорно сопротивлялась она.

Генрих резко отбросил полу своего расшитого драгоценными камнями бархатного плаща. Уверенно подойдя к ней, он приподнял ее голову за подбородок и внимательно посмотрел в лицо.

— Маленькая негодница все еще сердится? — прозвучал его короткий грубый смешок. — А что ты ожидала? Чтобы я стоял в стороне и смотрел, как этот рыжий парень, задыхаясь от страсти, обхаживает тебя? Ту, которую я выбрал для себя!

Его слова снова ввергли ее в мучительные воспоминания. Шелест шелка и запах духов, залитые солнцем лужайки и голосок маленькой Мэри Тюдор, страстные объятия любимого. Анне пришло на ум, что для Генриха она, пожалуй, как молодая необъезженная кобылица, которая бьет копытами и кидается на своего dompter[13], который хорошо знает и понимает все ее уловки. Нет, нельзя уступать ему!

— Поскольку я не знаю, за какую провинность королева дала мне мой conde[14]… — начала она.

Он усмехнулся.

— Вы не должны держать зла на мою жену. У меня нет сомнений относительно того, что она была очень рада спровадить вас, но дело в том, что это я приказал ей отослать вас домой.

Темные глаза Анны блеснули ненавистью в ответ на самодовольный взгляд его светлых глаз. Она понимала, что он любуется собой.

— Ну, что ты теперь скажешь, моя прелесть? — мягко спросил он, наклонился и легко поцеловал ее полуоткрытые губы.

— Что Ее Величество, может быть, не желает моего возвращения, — продолжала спорить Анна.

Она заставляла себя сопротивляться, хотя чувствовала, что колени у нее подгибаются.

— Может быть, и не желает, но она пошлет за тобой. И очень скоро.

Анне стало трудно дышать. Он держал ее очень близко — это нечестная игра. Гнев и отчаяние захлестнули ее, и она почувствовала, как к горлу подступают рыдания.

— Все равно мне нужна моя мачеха, — произнесла она ослабевшим голосом.

Видя, что Анна действительно расстроена, Генрих отпустил ее. Он остановился у стола, на котором лежала великолепная лютня и ребек[15], привезенные ею из Франции, и провел пальцами по струнам.

В душе Анны была полная сумятица. Она стояла и смотрела на его широкие плечи, на красную шею и коротко остриженный затылок. Левую руку она спрятала в рукав, а правую положила на шею, как часто делала в минуту душевного волнения.

Генриха, казалось, не слишком заинтересовали редкие инструменты, которые он разглядывал. Когда король вновь повернулся к ней, в нем не осталось и следа властности или насмешки.

— Послушай, Нэн, — сказал он, и в его вдруг охрипшем голосе слышалась искренность, — мне все равно, как и с кем ты приедешь. Лишь бы ты приехала. Я разрешаю леди Болейн прибыть с тобой. Мне одиноко сейчас, и ты нужна мне.

Они стояли и изучали друг друга глазами, как два борца перед тем как выйти на круг. И через несколько мгновений застывшая маска на красивом лице Анны стала смягчаться улыбкой.

Она поняла, что сегодня одержала над ним победу и может позволить себе быть великодушной. С присущим ей тактом она постаралась скрыть свое торжество.

— Вы желаете, чтобы я вернулась ко двору, как и прежде, фрейлиной королевы? — спросила она.

— Я бы предпочел, чтобы ты была при короле, — грустно усмехнулся он.

Но Анна отрицательно покачала головой.

— Это было бы бесчестьем, — строго заметила она. Он смотрел на нее, как будто обдумывая какое-то решение.

— Да, действительно, ты еще слишком худа и бледна, — уступил он. — Я скажу леди Болейн, чтобы она лелеяла тебя, пока ты не будешь чувствовать себя хорошо и сможешь приехать.

— Вы так добры, сир, — она низко склонилась в реверансе. — Я понимаю, что Ваше Величество могли бы приказать мне…

Он слегка ущипнул ее за щеку.

— Но что я получу за это, моя прелестная Нэн? Хмурый взгляд этих черных глаз и обидный ответ надутых губок, созданных для поцелуев?

Он больше не пытался прикоснуться к ней и говорил просто и серьезно.

— Поверь, мне бы очень хотелось покинуть эту красивую комнату, унося с собой приятные воспоминания о непринужденном смехе, проникновенных взглядах, о стихах, прочитанных вместе. Я бы хотел, чтобы мое присутствие доставляло тебе удовольствие. Но я буду терпеливо ждать, — добавил он, направляясь к двери, — с тем чтобы вернее добиться своего.

Но неожиданно взметнувшаяся искорка кокетства, которое было так присуще Анне, не дала ей оставить все как есть.

— А вы уверены, что добьетесь своего? — спросила она, бросив на него дразнящий взгляд из-под полуопущенных длинных ресниц.

Очарованный, он остановился на пороге, одной рукой придерживая тяжелую штору. В лучах утреннего солнца он — статный, широкоплечий — представлял собой величественную картину. И из всех красивейших женщин, трепетавших при одном его приближении, Генрих Тюдор, король Англии, выбрал ее. Но не величественный вид и не высокая честь, оказанная ей, тронули Анну. Что-то привлекло ее в нем самом.

Он был страстным, нетерпеливым, полным жизненных сил. Она удивлялась про себя, почему еще совсем недавно он казался ей таким пожилым. Несмотря на обиду и неприязнь, ей вдруг подумалось, что хорошо, наверное, быть любимой таким мужчиной. Эту мысль, впрочем, она тут же с презрением прогнала прочь.

— Я никогда не позволяю дичи ускользнуть от меня. Спроси об этом моих охотников, — сказал он, и Анна еще долго слышала его самоуверенный смех, раздававшийся в стенах Хевера после того, как он опустил за собой штору и в сопровождении сэра Томаса Болейна спустился по лестнице.

— Как только у Нэн хватило смелости не ответить на первое письмо короля? — сказала Джокунда, со страхом глядя на второе письмо, как будто это было послание дьявола.

— Смелости ей не занимать, — самодовольно заметил сэр Томас.

— Смелости у нее побольше, чем у Мэри.

— Да и ума тоже!

Чтобы лучше рассмотреть королевское письмо, Томас Болейн отодвинул в сторону листы с набросками герба Ормонда, которыми был завален его стол. Стоит ли теперь беспокоиться о каком-то ирландском владении? Будь это год назад, он раскрыл бы дочери свои тайные намерения относительно Ормонда и растолковал бы ей, как им вместе преуспеть в этом деле. Теперь же оказываемое ей внимание короля поставило семью Болейнов на совершенно иную ступень.

Правда, в душе сэра Томаса поселился страх, что острый язык дочери не доведет их всех до добра. Как образумить ее? У Анны светлая голова, но она — горячая, страстная натура, а главное — гордая и властная.

— Возьми письмо, отнеси его Анне, — велел он жене.

— Уму непостижимо! — ворчала хозяйка Хевера, неохотно принимая письмо. — Верховые с посланием из дворца каждые несколько дней. Присылаются туши только что подстреленных оленей, чтобы поправить ее здоровье, но на самом-то деле, конечно, чтобы показать ей, какой он хороший охотник. И это: «Заботьтесь о ней, дорогая леди Болейн», — как будто я без него не знаю своих обязанностей!

— Джокунда! Я вынужден напомнить тебе, что речь идет о короле!

— Как бы я хотела, чтобы не о нем мы сейчас говорили! Был бы это молодой Уайетт или какой-нибудь другой молодой человек, но только с честными намерениями. Если она сейчас поддастся искушению, то будет потом гореть в аду!

Лицо сэра Томаса покраснело.

— Это не так, говорю я тебе, — когда речь идет о короле.

Но Джокунда знала, как расцвела душа Анны, когда она любила по-настоящему. А то чувство, которое вызовет в ней Генрих Тюдор — уродливое, расчетливое, — только озлобит и растлит ее.

— Сказано: «Не прелюбодействуй», — процитировала леди Болейн из единственной книги, которую знала. — И, насколько я помню, там ничего не говорится насчет сожительства с королями.

На это ей было объявлено, что такие глупые рассуждения являются прямым следствием пагубной лютеранской идеи о том, что женщины могут читать Священное писание самостоятельно.

Джокунде ничего не оставалось, как отнести письмо падчерице. И, наверное, потому, что она никогда не пыталась выведать что-то у Анны и вообще не имела привычки совать нос в чужие дела, Анна посадила ее рядом с собой на дубовый сундук и стала громко читать:

— «Моей госпоже и повелительнице! — так романтично начиналось послание Генриха. — Поскольку много времени прошло с тех пор, как я имел о вас известия, а также и о вашем драгоценном здоровье, то моя большая любовь побуждает меня вновь писать к вам…»

— Большая любовь! — пробормотала Джокунда, невольно впадая в благоговение от мысли, что эти слова писаны в Вестминстере.

— Как будто ему известно, что такое большая любовь, — фыркнула Анна. — «С тех пор как мы расстались с вами, до меня стали доходить слухи, что вы изволили переменить свое решение и не собираетесь более возвращаться ко двору ни с вашей матушкой, ни одна».

— Да, Нэн, мы уже, кажется, использовали все возможные доводы, чтобы задержаться с отъездом.

— «Это известие, если оное достоверно, повергает меня в немалое изумление, — продолжала Анна, — так как в душе своей знаю, что не нанес вам никакой обиды». Боже милосердный! Не нанес никакой обиды! А то что он разрушил счастье всей моей жизни?!

— Давай, я дочитаю, — предложила Джокунда, увидев слезы на глазах Анны.

Дрожащей рукой она взяла письмо и стала бегло читать, выделяя голосом наиболее важные места.

— «Кажется мне несправедливым, имея большую любовь к вам…» Ты слышишь, Нэн, он снова пишет об этом! «…быть так далеко от женщины, которую ценю более всего на этом свете. Не выражу словами, любовь моя, как отсутствие ваше огорчает меня. Надеюсь только, что не по своей воле остаетесь вы дома. Но ежели окажется, что таково ваше желание, то останется мне только оплакивать свою горькую судьбу и стараться умерить свое безрассудство».

Джокунда опустила несколько строчек с формальными фразами. В конце письма стояло: «Писано собственноручно преданным слугой вашим Г. Т.»

Напыщенные слова звучали странно и нереально в маленькой уютной комнате.

— Да, иметь слугой короля Англии — это кое-что! — натянуто усмехнулась Анна.

— Его Величество прислал тебе настоящее любовное письмо. Похоже, что он действительно любит тебя. Я боялась, что оно будет непристойным.

— Непристойное оно или прекрасное, но на этот раз придется отвечать на него.

— Твой отец надеется, что теперь ты забудешь свою ребяческую любовь и подумаешь о прекрасном будущем, которое тебя ожидает, — послушно передала Джокунда слова сэра Томаса.

— Не о будущем я думаю. Я вспоминаю прошлое, — задумчиво ответила Анна. — Прекрасное прошлое. Одно короткое лето, полное радости и надежд. А он безжалостно растоптал их, как утренние грибы-дождевики!

Она подошла к окну, но ее большие темные глаза не видели ничего перед собой. Они всматривались в глубь себя, в прошлое, и в памяти вновь возникли сочно-зеленые луга у реки, покрытые маргаритками лужайки в садах королевы в Гринвиче, нежная улыбка на молодом прекрасном лице любимого.

— Как смеет надеяться король, что я полюблю его?! — возмущенно воскликнула она. — Как он смеет думать, что сможет купить мою любовь блестящими побрякушками? Да, его письмо благородно и полно любезностей, но мы-то знаем, чего он хочет, а как я могу отдать ему себя после… после…

Слова замерли у нее на губах, горло сжалось от безудержных рыданий. Она с отчаянием опустилась на пол перед подоконником, покрытым ковром, положила на него голову и обхватила ее руками.

Джокунда с жалостью смотрела на нее. Она не отходила от Анны во время ее горячки и давно поняла, что отношения Перси и ее падчерицы зашли далеко, хотя эту тайну у нее не выпытал бы никто и никогда.

— Если ты будешь непреклонна и не станешь любовницей короля, святая Матерь Божья поможет тебе, — просто сказала она. — Ведь сказано: «Благословенны чистые сердцем».

Анна встала и поцеловала Джокунду.

— Да, дорогая Джокунда, но там же сказано: «Почитай отца своего», — ответила она колко. — И я думаю, если не подчиниться ему, то, пожалуй, все это кончится тем, что они упрячут меня в монастырь.

— Большинство женщин сочли бы его не самым плохим местом, — пробормотала Джокунда.

Но Анна не относилась к тому типу женщин, которые могут отречься от всего и удалиться в монастырь. Несмотря ни на что, в мире оставалось много всего, что она очень любила. Да, у нее отняли любимого человека, но она вовсе не хотела хоронить в себе дарованную ей природой необыкновенную женскую привлекательность. Ей хотелось быть свободной, чтобы являть миру свои таланты и очарование. И чувствовать снова и снова собственную силу. И видеть страстное желание в глазах мужчин.

Вся ее жизнелюбивая натура сопротивлялась, когда Анна думала о монастырской жизни, и она вновь возвращалась мыслями к Генриху Тюдору. Она и предположить не могла, что мужчина его возраста и положения окажется таким галантным кавалером. Будь он, как ожидала Джокунда, более прямолинейным и грубым, все было бы проще. Да, как мужчина, он не лишен привлекательности. К сожалению.

Конечно, то, что он назвал себя в письме ее верным слугой, являлось лишь вежливым оборотом письменной речи. Но все-таки не указывало ли это на то, что ей предоставляется свобода в выборе решения: уступить ему или отказать?

В конце концов Анна решила, что не будет изводить себя лишними размышлениями. Когда она легла спать в эту ночь, рука ее, как всегда, скользнула под подушку, где лежал обрамленный драгоценными камнями маленький портрет Гарри Перси. Портрет — вот единственное, что осталось ей от него. Она не могла видеть портрет в темноте, но могла держать в руке, засыпая с мыслями о Гарри и молясь за него.

Но сегодня впервые некоторое раздражение примешивалось к ее чувствам. Почему она не может быть свободной, жить и любить по своему усмотрению, как другие девушки? Почему эти двое мужчин разрывают ее душу и не дают покоя ее усталому сердцу?

В свое следующее посещение Хевера король объявил, что останется на ночь.

За ужином было приятно и весело: хорошая еда, прекрасная музыка, умный разговор — все, что так присуще богатому культурному дому. После ужина сэр Томас и леди Болейн удалились из зала, оставив короля наедине с их дочерью, как будто он был женихом, а она — невестой.

Анна смущенно подняла глаза на короля. Он стоял напротив камина, и его силуэт вырисовывался на фоне пламени. Генрих был серьезен.

— Я все время думаю о твоем ответе на мое последнее письмо, — сказал он, вертя на пальце кольцо-печатку. — Меня с ума сводит то, что я никак не могу истолковать твой ответ: благоприятен он для меня или нет?

Но Анна того и добивалась. Ее ответ королю был двусмысленным. Не смея отказать ему, она старалась выиграть время.

Но сегодня вечером она поняла, что будет вынуждена ответить определенно. Если бы он не был королем! С одной стороны, она не могла простить его, но с другой — и не хотела терять его.

Генрих ждал ответа, но Анна молчала в замешательстве. Обиженный ее колебаниями, он тем не менее пришел ей на помощь. Постаравшись сбросить с себя всякую монаршую величественность, он придвинул кресло и сел рядом с ней. Взяв ее руку с уродливым пальцем в свои, он просто сказал:

— Умоляю тебя, скажи мне откровенно, сможешь ли ты полюбить меня?

Анна была тронута и благодарна ему за эту простоту. Повернувшись к нему, она другой рукой стала нервно перебирать жемчужинки, пришитые по краю его рукава.

— Я все еще не могу поверить в это, — тихо проговорила она. — Мне иногда кажется, что Ваше Величество смеется надо мной.

— Ради всего святого, Нэн, разве похоже, что я шучу? — воскликнул он сердито и вместе с тем удивленно. — Неужели человек в моем положении, когда каждый его поступок на виду у всех, будет выдумывать различные поводы, чтобы увидеться с женщиной, писать ей нежные письма и скакать каждый раз по пятьдесят миль в один конец, если он не любит ее?

— Но, поступая так, Ваше Величество умаляет свое королевское достоинство, — пробормотала Анна, на которую вдруг нашло чувство уничижения.

— Разве не течет в твоих жилах кровь Плантагенетов, как и в моих? — возразил он.

Действительно, они были равны в этом, через своих матерей. Анна знала, что принадлежность к знатному роду Плантагенетов составляла предмет неимоверной гордости для Генриха, гордости, граничащей с навязчивой идеей. Интересно, не это ли, в первую очередь, привлекло его в сестре Мэри и в ней самой, а вовсе не красота и очарование?

— Так странно… Вам стоит только пожелать, — она замялась, не зная, как обратиться к нему в этом новом для нее положении, — и любая женщина будет счастлива…

— Как видишь, нет, — возразил он с горечью. — И мне не надо никого, кроме тебя. Скажи же, наконец, найдется ли в твоем сердце место для меня?

Анна сочла благоразумным встать и отойти в другой конец комнаты. Ее движения напоминали Генриху грацию робкого молодого оленя, на которых он так любил охотиться. И никогда еще не чувствовал он в груди такого сладострастного пыла. Даже то, как она вдруг перешла от дружеской беседы к холодному официальному тону, сводило его с ума.

— Ваше Величество знает, что мы, Болейны, имели все основания относиться к вам с любовью и уважением… — начала она.

Но он не дал ей закончить. Вскочив с места, он возбужденно заговорил:

— Нэн, Нэн! Как ты можешь так разговаривать со мной? Как будто я чужой человек, а ты глупенькая жеманница? Ты же знаешь, что уже год, как я умираю от любви к тебе!

Она различила в его голосе еле сдерживаемую страсть и не стала разжигать этот огонь сильнее. Но то кокетство, которое было неотъемлемой частью ее натуры, все-таки нашло выход: она посмотрела на Генриха полуобернувшись, через плечо, с чарующей соблазняющей улыбкой.

— Но чего же вы хотите от меня? — спросила она, заранее зная ответ.

— Разве я не писал тебе об этом? Или ты хочешь, чтобы я произнес это вслух?

В одно мгновение он оказался рядом с ней и с силой привлек к себе. Он прижал ее к себе крепко, грубо, так что драгоценные камни, украшавшие его камзол, царапали ей грудь.

— Нэн, я не знал, что ты такая лицемерка. Ты вся дрожишь, — засмеялся он ликующе. — Не потому ли, что вся твоя холодность — напускная, и ты не в силах притворяться, когда слышишь признание в любви?

Он приподнял ее подбородок, так что она вновь могла дышать. Устремленные на нее глаза были полны любви и восторга.

— Я хочу, чтобы ты стала моей любовницей и моим другом, — сказал он ей. — Я устал делать вид, что еду сюда поохотиться на оленя или поговорить с твоим отцом. Больше всего я хочу объявить всему свету, что ты моя, чтобы все завидовали мне. Но как я могу сделать это, если я, может быть, обманываю самого себя, и ты не питаешь ко мне никаких чувств?

Анна молчала. Она стояла, не двигаясь, в полуобморочном состоянии. У нее не было сил сопротивляться его поцелуям. И тогда он выложил то, что ему казалось решающим доводом.

— Послушай, Нэн, — сказал он, жадно вглядываясь в ее очаровательное лицо, — если ты станешь мне настоящей и верной любовницей, отдашься мне и телом и душой, я дам тебе не только высокое положение. Я оставлю всех других женщин. У тебя не будет соперниц, Нэн. — Он выпустил ее из объятий, так чтобы она могла ответить ему. — Теперь ты знаешь, что я хочу от тебя, моя любимая. И что я могу дать тебе, — сказал он мягко и нежно.

Но она по-прежнему молчала. Он резко отвернулся от нее и стал мерить комнату большими тяжелыми шагами, то и дело бросая взгляд на ее опущенное лицо.

— Для тебя ничто, если я, Генрих Тюдор, стану твоим верным слугой? Если все, в том числе и твой могущественный дядя, будут склонять перед тобой голову? — сыпались на нее гневные вопросы.

Умолять женщину, просить ее о снисхождении — это было для него совершенно новым ощущением. Кроме сыновей, да еще развода, которого он так жаждал опять же для того, чтобы иметь их, жизнь никогда и ни в чем не отказывала ему. И сейчас в его голосе слышалась вся гамма переживаемых им чувств: от мрачного недоумения до бешеной ярости. Возможность того, что ему могут отказать, не укладывалась у него в голове.

Наконец, немного успокоившись, Генрих подошел к столу, где были разложены листы с проектами герба Ормонда, просмотрел и бросил их обратно на стол.

— Даже если ты не любишь меня, — произнес он надменно, — вы, Болейны, всегда были расчетливы.

Стрела попала в цель. Анна не была святой. Перед ней открывалась блестящая дорога. Драгоценности, наряды, развлечения, завистливые взгляды окружающих, — жизнь, которая может предоставить ей все удовольствия, и она, очаровательная Анна Болейн, предмет всеобщего поклонения. Она сможет возвысить и озолотить тех, кого любит. И наказать тех, кто унизил, оскорбил ее. Ах, какое это наслаждение — отомстить.

И сильнее всего была возбуждающая мысль о неукротимой страсти Генриха Тюдора. А если его объятия заставят ее предать пусть потерянную, но неумершую любовь?

Нет, она не поддастся на уговоры! Усыпанная розами дорога славы поблекла в воображении Анны и стала исчезать. Душа ее потянулась к Богу, к искренней прямоте и чистоте. И в то же время ее охватил страх. Как будто страшная бездна разверзлась перед ней, темная бездна греха.

В ужасе она отпрянула от стоявшего перед ней короля и упала перед ним на колени.

— Я думаю, предложение Вашего Величества унижает нас обоих, — мужественно произнесла она. — Я умоляю вас оставить меня. Прошу поверить мне, потому что слова эти идут из глубины моей души: я скорее лишусь жизни, чем поступлюсь своей женской честью.

Генрих стоял и смотрел на нее сверху вниз, слишком удивленный и тронутый ее мольбой, чтобы вымолвить хотя бы слово. Он не двинулся с места, даже когда в комнату вошли сэр Томас и леди Болейн.

— Конечно, я не собираюсь принуждать тебя, Анна, — сказал он, стараясь не выглядеть сконфуженным.

Из сумки, висевшей у него на поясе, он достал небольшой кожаный футлярчик.

— Посмотри, детка, что я привез тебе. Мастер Гольбейн сделал мой портрет, и лучший ювелир Лондона вставил его в браслет.

Генрих не стал рисковать и пытаться надеть ей браслет на руку. Он просто положил прелестную вещицу на стол ее отца.

— Храни этот браслет, и пусть он напоминает тебе о моей любви — вздохнул он. — А когда твое холодное сердечко немножко оттает, пошли мне знать. Ну а пока что, — добавил он, с милой улыбкой повернувшись к родителям Анны, как бы прося их о посредничестве, — я понял, что должен приготовить себя к долготерпению.

Увидев слезы на глазах Анны, он было хотел поднять ее с колен, но она оказалась проворнее. Выскользнув из его протянутых рук, она отступила к стене и встала напротив него. В ее позе не было ничего наигранного. Тоненькая, слабая, но гордая стояла она между окном, на гардинах которого был выткан герб их дома, не уступавшего в знатности дому Тюдоров, и портретом лорда-мэра Лондона, в чьей семье женщины всегда славились своей добродетелью.

— Я не понимаю, как Ваше Величество может питать подобные надежды, — сказала она холодно. — Женой вашей я быть не могу по причине своего низкого положения, а также потому что у вас уже есть жена. Любовницей вашей я не стану.

Простые, недвусмысленные слова прорезали тишину комнаты. Джокунда перекрестилась: ее ночные молитвы были вознаграждены. Сэр Томас выглядел так, будто его сейчас хватит удар. Итак, Генрих Тюдор получил наконец ясный ответ.

Как ни странно, он принял его с совершенным достоинством. Ему самому были свойственны прямота и мужество, и он ценил их в других. Сегодня случилось другое: невольно Анна открыла ему, что он жаждет не только ее тела. Он понял, что душа его стремится к ее сильному духу.

Сэр Томас в ярости отослал Анну из комнаты. Теперь он понял окончательно, какой самовольной упрямицей была его дочь. Джокунде было отказано в разрешении зайти к Анне перед сном.

Высокие окна самой лучшей спальни дома ярко светились: видимо, Генрих Тюдор все, еще изливал гнев на бедного Норриса или Бриртона, или еще кого-нибудь, кто готовил его сегодня ко сну.

— Гарри, любимый мой, я доказала тебе свою верность. Ради моей любви я отказалась от того, за что любая девушка отдала бы все, — шептала Анна, глядя вдаль поверх тихого, освещенного лунным светом парка.

Но дни счастливой любви прошли безвозвратно: ее губы осквернил поцелуем другой мужчина, а Гарри Перси лежал сейчас рядом со своей несчастной женой.

Постепенно праведное настроение стало покидать Анну, и вместо него пришла неприятная мысль, что она вела себя непростительно глупо.

Кроме Джокунды, все в доме думали именно так. Но Симонетта была первой, кто решился высказать вслух свое мнение. Анна услышала ее быстрые шаги по галерее, открылась дверь, и Симонетта вошла с чашкой горячего молока.

— Леди Болейн велела отнести тебе молока, — сказала она.

— А для тебя как раз представился случай прийти и расписать мне, что я потеряла.

— Ты вела себя довольно умно.

Лицо Симонетты не выражало никаких особенных чувств. Но когда она поставила перед Анной чашку и села рядом с девушкой, у нее пропали вдруг манеры наставницы и появился тон, которым она теперь часто разговаривала со своей бывшей воспитанницей — как женщина с женщиной.

— Если ты решила притворяться, что ненавидишь Его Величество… О, ла, ла! Тогда ты выбрала прекрасный способ отомстить.

— Отомстить? — переспросила Анна, недоуменно посмотрев на нее.

Этого толчка было достаточно для Симонетты. Она подошла к окну и села на подоконник, расправив жесткую юбку. Ее умелые быстрые руки замерли на мгновенье, выделяясь белизной на черной блестящей ткани юбки.

— Ma shere Nanette[16], когда ты была моей ученицей, ты соображала быстрее, — заметила она с легкой усмешкой. — Почему бы не заставить его помучиться, чтобы он полюбил тебя так же, как ты любила своего милого друга. Я готова держать пари, что Тюдор может ради любимой женщины пойти на все, поступиться и приличиями, и совестью. Пусть он продолжает желать тебя, пусть мучается.

С годами в Симонетте развилось то яростное мужененавистничество, которое возникает у женщины в результате ее вынужденного целомудрия. И как всегда в минуты волнения, у нее появился сильный акцент, привносивший пикантность в ее обычно идеально правильную английскую речь.

— Не неделю, не месяц, ma mie[17], а дольше, гораздо дольше, — со злостью прошипела она.

Анна неотрывно смотрела на Симонетту. Она как будто припадала к живительному источнику, который питал ее ум и давал силу. Две женщины, поглощенные друг другом, даже не заметив этого, перешли на шепот.

— Но как я смогу сделать это, — спросила Анна, — если соглашусь стать его любовницей?

Симонетта усмехнулась.

— Моя молодость далеко позади, vois-tu — sèche et laide[18]. Но когда-то я, как и ты, была молодой. У меня был друг, господин средних лет, и я смогла удерживать его очень много времени. Я старалась, чтобы он никогда не был полностью уверен во мне, полностью удовлетворен. Если бы я была так же красива, как ты… — Симонетта передернула плечами. — Кто знает, может быть, мне никогда не пришлось бы служить Болейнам и коротать свои дни вот так.

У Анны мелькнула мысль, что она давно подозревала что-то в этом роде. И, кажется, Джокунда также чувствовала, что здесь была какая-то тайна. Но стоило ли углубляться в это?

— Ты же знаешь, что я не красавица, — сказала Анна.

Расслабившись, Симонетта прислонилась к косяку окна. Половину сражения она уже выиграла.

— У тебя есть нечто большее, чем красота. То, что не оставляет равнодушным мужчин. Помнишь, Нэн, ту историю, которую мы с тобой переводили с греческого? Историю о Цирцее?

— Цирцея была волшебницей.

— Eh, bien?[19] Разве женщин, которые очаровывают мужчин, лишая их рассудка, нельзя назвать волшебницами?

Анна подумала о своем несчастном пальце и вспомнила, как король, ненавидевший болезни и уродство, нежно и любовно держал ее руку в своей, не обращая внимания на уродливый палец.

— Ты думаешь, я смогу поддерживать страсть короля долго? — задумчиво спросила она.

— В том случае, если будешь держать под контролем свои чувства, — улыбнулась Симонетта.

— Почему ты так говоришь? — воскликнула Анна, покраснев.

Глаза француженки лукаво блеснули.

— Он ведь тоже рыжий.

Анна знала, что Симонетта права. Рыжеволосые мужчины воспламеняли ее чувства. Она пристыженно молчала, не желая облекать в слова самое сокровенное, что было в ней. Вдруг почувствовав жажду, Анна подошла и залпом выпила уже остывшее молоко. Она стояла и задумчиво рассматривала жирный ободок, оставшийся на чашке.

— Симонетта, он обещал, что все мои желания будут исполняться, — сказала она наконец. — Как ты думаешь, он имел в виду украшения, наряды и все, что любят женщины? Или то, что ценят и мужчины, ну… более важные вещи, например, власть?

— Любящий мужчина подобен воску, — ответила француженка, думая со страхом о том, какой по-детски беззащитной кажется сейчас ее воспитанница, стоящая у своей белоснежной девичьей постели.

Но Анна не была беззащитным ребенком. И то, что она произнесла в следующую минуту, поразило ее наставницу:

— Ты думаешь, я могла бы настроить его против Уолси?

Даже хитрой и самолюбивой Симонетте не могло прийти такое в голову. Она соскочила с подоконника.

— Mon Dieu[20], детка, ты летаешь слишком высоко, — запротестовала она. — Уолси — почти что святой, папский легат и самый влиятельный человек в Европе.

— Ну и что? Я так ненавижу его!

Поучения Симонетты и откровенность, установившаяся между ними в этот вечер, помогли Анне облечь наконец в слова всю ту разъедающую душу ненависть, все те потаенные мысли, которые мучили ее в прошедшую зиму.

— Симонетта, я бы, кажется, душу отдала, только бы отомстить этому человеку. Отнять у него высокое положение, чтобы он не был таким самодовольным. Если я смогу, клянусь тебе, я растопчу его самоуверенность! Когда это свершится — не знаю, но я все сделаю для этого. И вот тогда мой возлюбленный, мой прекрасный Гарри Перси придет и увидит своего врага униженным, и будет отомщен за то, что вынужден был жениться на нелюбимой.

— Будь осторожна, Нэн! Король очень ценит Уолси, — поспешила предупредить Симонетта, услышав истерические нотки в голосе Анны.

Но Анна шагала по комнате, полная презрения к будущим опасностям.

— Какое мне до этого дело? — кричала она в возбуждении. — Самое страшное, чего я могу ждать, так это то, что король устанет от меня и бросит, как бросил Мэри. Но, может быть, когда такое случится, я буду сама рада этому? Я еще молода.

— Достаточно молода, чтобы выйти замуж, как Мэри?

— Возможно.

Анна с сожалением подумала о Томасе Уайетте. Нет, Томас Уайетт, несмотря на свое терпение и постоянство, едва ли возьмет ее после другого мужчины, пусть и короля. Затем она вновь вспомнила о сестре с удвоенной жалостью и презрением.

— Выйду я замуж или нет, но, во всяком случае, не буду жалкой и беспомощной.

— Значит, ты все-таки собираешься принять предложение короля? — спросила Симонетта, стараясь казаться равнодушной.

Анна подошла к окну. Свет в спальне короля погас, и вид этих темных оконных проемов как будто сразу отрезвил ее.

— Если еще не поздно, — ответила она.

— А Его Величество, что он сказал… в том случае, если ты передумаешь?

— Он сказал, что, когда мое холодное сердце оттает, я могу послать ему какой-нибудь знак.

Симонетта сразу же засуетилась. Забыв о том, что леди Болейн приказала ей уложить Анну в постель, она зажгла все свечи и стала перебирать в комоде безделушки в поисках чего-нибудь подходящего.

— Какой браслет привез тебе король! Я видела, как твой отец унес его к себе в кабинет. Mon Dieu, какие в нем рубины! — воскликнула она, не переставая рыться в ящиках. — Почему ты смеешься, Нэн?

— Бесподобная ты моя Симонетта! Я вспомнила тот день, когда пришло письмо от отца и я должна была впервые появиться при дворе. Ты тогда точно так же перетряхивала все шкафы и комоды, чтобы достойно нарядить меня. Выпускала меня в большую жизнь.

— Ну, теперь у нас стрела подлиннее, и полетит она повыше, — пробормотала Симонетта, открывая следующий ящик. — Смотри, кажется, я нашла. Конечно, этот медальон не сравнится с подарком короля по ценности, но в нем что-то есть.

— А, этот! Почти что детская игрушка.

— Не важно. Ne vois-tu pas[21], Нэн? Здесь нарисована девушка, одна в лодке среди бушующего моря. Она протягивает руки к прекрасному рыцарю, стоящему на берегу, умоляет о помощи. Если Генрих Тюдор сообразителен, он поймет, в чем ценность этой безделушки.

Анна склонилась над медальоном.

— Смотри, здесь моя монограмма.

— Если бы мы смогли передать его твоему брату в Вестминстер…

— Хэл Норрис возьмет его. Он для меня все сделает.

Симонетта опустила медальон себе в карман, чтобы Анна за ночь не передумала.

— Джордж выберет подходящую минуту и передаст его королю, — торжественно заявила она.

— Пусть будет так, Симонетта. — Анна старалась говорить равнодушно, но ее темные глаза горели, а в голосе слышался еле сдерживаемый возбужденный смех. — Хотя если Его Величество все так же горит тем желанием, с каким он целовал меня сегодня в зале, то и пуговицы с моей сорочки будет достаточно, чтобы он был у моих ног.

В один из холодных ноябрьских дней король охотился в Кентском лесу. Свежие лошади были посланы ему вдогонку и ждали короля и сопровождавших его охотников между Эльтамом и Эллингтоном. И, как всегда, он измучил и лошадей, и свою свиту. Когда в последний раз король остановился, чтобы пустить стрелу, это было на вершине лесистого холма недалеко от Хевера.

Анна услышала повелительные звуки его рога и выехала навстречу охотникам. Ее лошадь, Бон Ами, поднимала всадницу вверх по крутой, поросшей папоротником тропинке, и Анна думала, что выбранная ею жизненная дорога вот так же трудна и полна неожиданностей. Нет, она не настолько глупа, чтобы не понимать, что легким ее путь не будет. Ее ждут и тайные угрызения совести, и расплата за королевские милости, и людская зависть и ненависть. И хотя вся свита тепло приветствовала ее, когда она добралась до вершины холма, а Норрис, Бриртон и Уэстон бросились на перегонки, чтобы помочь ей спешиться, от Анны не ускользнули и полные ненависти взгляды многих из тех, кто окружал Генриха Тюдора.

Она обвела взглядом их всех — друзей и недругов — и остановилась на короле. Он стоял с непокрытой головой под старой большой березой и разделывал убитого им оленя. Развесистые ветви дерева образовывали над ним плотный навес из желтых листьев, которые были ярче, чем блеклое, похожее на пузырь ноябрьское солнце, висевшее на сером, затуманенном небе. Теплая желтизна листьев бросала отсвет на Генриха, золотя его волосы, высвечивая всю его красивую статную фигуру.

Грубовато и в то же время ласково он отгонял исходивших слюной гончих, которые вертелись вокруг короля в ожидании потрохов. Временами его даже не было видно за их рыжевато-коричневыми прыгающими телами. Но он стоял среди них, этот одетый в зеленое платье человек, самый могущественный среди всех тварей земных: зверей и людей, живущих на этом свете.

Что-то простое и грубое шевельнулось в душе Анны при виде его. Как бы там ни было, но он был настоящим мужчиной, а охотники, по-видимому, и вовсе почитали его за бога. Она знала, что навсегда запомнит его таким, хотя и догадывалась, что он постарался принять величественную позу при ее появлении.

Поручив собак и тушу заботам слуг, он повернулся в ее сторону и улыбнулся. Пот стекал у него со лба, а с охотничьего ножа струилась кровь оленя. Он передал нож пажу и направился прямо к ней — на виду у всех. Сухие ветки весело похрустывали у него под ногами, и сам он был весел и бодр.

— Значит, ты слышала мой охотничий рог? — спросил он как-то по-мальчишески.

— Его, наверное, только на том свете не было слышно, — в тон ему засмеялась она.

— Я хотел, чтобы ты знала, что я возвращаюсь домой, — сказал он, дружески подмигивая брату Анны, который сломя голову все утро носился за королем, стараясь держаться к нему ближе, чем остальная свита.

Сегодня Генрих чувствовал себя сильным и уверенным.

Больше не надо было осторожно заглядывать ей в лицо. Теперь он мог открыто, беззаботно смеяться вместе с Анной и положить свою руку на ее, так чтобы она видела, что он носит ее медальон вместо кольца.

Он стоял возле нее, в то время как слуги раскладывали добычу других охотников. Генрих не скупился на похвалы их охотничьему искусству, но наивно, как ребенок, больше всего гордился своей добычей. И имел все основания для этого. Король был в самом расцвете сил, а потому мог дальше всех послать стрелу и без устали скакать на самой быстрой лошади.

Анна понимала теперь, что Симонетта была права: отказываясь от Генриха, она как бы отказывалась от самой себя. Она знала, что их многое роднит, но порой ужасалась тому, что это так.

— Мы спустимся вниз и пообедаем у тебя, Томас, — добродушно сказал Генрих. — Провидение посылает в кладовую леди Болейн хорошие припасы. Как раз под стать нашим аппетитам.

Лицо Анны расцвело торжествующей улыбкой, когда, отстранив с десяток толпившихся вокруг нее придворных, король сам поднял ее в седло. Они посмотрели друг на друга и счастливо засмеялись просто потому, что в его руках она была как пушинка.

Король махнул рукой, и вся компания начала вслед за ним медленно спускаться к замку. При этом даже Саффолк и дядя Анны держались чуть поодаль от короля, и только она, Анна Болейн, одетая в зеленые цвета дома Тюдоров, ехала рядом с ним. Близость к нему — королю и мужчине — опьяняла ее, особенно после неопытности молодого Перси и мягкости Уайетта.

По окончании ужина в галерее Генри попытался наверстать упущенное.

— Я так долго жду, Нэн. Бог мой, сколько еще можно ждать? — говорил он, теребя руками ее тесный корсет.

Теперь он не старался сдерживать страсть, и то, что Анна не отвечала на его поцелуи, не было признаком ее холодности. Рассудок ее отчаянно сопротивлялся полуразбуженной чувственности. Но она знала, что сдаться сейчас, в начале борьбы, означало потерять все.

— Только не в доме моего отца! — проговорила она.

По его изумленному взгляду она поняла, что ни одна женщина до нее не отвергала его. Он мог бы взять ее силой, но как раз его изумление и служило гарантией того, что этого не случится, и Анна мгновенно воспользовалась его замешательством.

— Я обещала вам, что вернусь ко двору, — сказала она, выскальзывая из его объятий.

— Когда? — рявкнул он.

Теперь, когда непосредственная опасность миновала, она решила напустить на себя так не свойственное ей смирение.

— Как только Ваше Величество прикажет.

— Ты приедешь без мачехи?

— Да, одна. Для того, чтобы вновь служить королеве, так же как вам, Ваше Величество, служат все доблестные рыцари христианского мира.

Генрих не без основания полагал, что она дразнит его и что до победы над ней еще далеко. Но какая девушка на ее месте вела бы себя так, как она? Встречались ли такие девушки на его пути? Томимый страстью, заинтригованный ее поведением, он хмуро посмотрел на Анну.

— Почему ты так упряма, Нэн? И так равнодушна ко мне! Если ты все еще не выбросила из головы этого долговязого рыжего Нортамберленда…

В его голосе послышалась угроза. Анна прежде всего подумала, что надо во что бы то ни стало отвести беду от Перси, и обратилась к верному способу, к тому, что всегда был у нее наготове. Она кокетливо посмотрела на короля из-под полуопущенных темных ресниц.

— Разве я виновата в том, что имею penshant[22] к этому цвету волос? — спросила она вызывающе, остановив дразнящий взгляд на рыжеволосой голове Генриха.

Он схватил ее за руку и вновь привлек к себе.

— Значит, я не противен тебе, маленькая негодница?

— О, нет! — выдохнула Анна, стараясь придать голосу полное правдоподобие.

— Тогда почему ты так печешься о своей добродетели?

— Надо уметь хранить то, что имеешь. И больше всего я хотела бы остаться добродетельной для своего будущего мужа.

Генрих был тронут.

— Я еще больше люблю тебя за это, Нэн, и обещаю, что всегда буду благодарен тебе, как если бы я действительно был твоим мужем. Это не будет любовь от встречи до встречи. Я оставляю всех женщин ради тебя.

Конечно, Генрих Тюдор ставил себя выше законов, по которым жили остальные люди, и поэтому считал положение Анны почетным, а не постыдным.

— У меня была хорошая мать, и Бог даровал мне верную жену, — продолжал он задумчиво. — Мне всегда нравились верные долгу, любящие дом и семью женщины. Я не хочу легкомысленных девиц у себя в доме.

Он говорил от души, и Анна, зная, что дурачит его, и видя, как он честно старается обуздать свои низменные страсти, почувствовала укоры совести.

Он сел, усадил ее к себе на колени и стал гладить по волосам.

— Только представь, Нэн, как интересно могли бы мы жить, — сказал он, любовно прислонившись щекой к ее голове. — Не думай, что я стремлюсь лишь овладеть тобой. Я люблю тебя уже больше года и люблю за то, что ты остроумная, веселая, юная — такая же, как твой брат-сорванец и вся его компания. А еще люблю за твою музыку. У тебя редкий дар, Нэн. И потом, благодаря твоему отцу или этой тощей француженке, не знаю, но ты гораздо более начитанная, чем большинство женщин. Мы будем вместе читать зимними вечерами, когда устанем от карт. У тебя самостоятельный, независимый ум. Мужчине всегда интересно с такими женщинами.

— Не кажется ли Вашему Величеству, что независимость ума и верность долгу не всегда могут сочетаться друг с другом? — поймала она его на противоречии самому себе.

Но он, очарованный, видел только восхитительные ямочки на ее щеках.

— Ты столько можешь дать мне, моя маленькая Нэн. И нет ни одного человека в мире, который смог бы дать тебе больше, чем я.

— У меня есть одна просьба… — начала Анна, поворачивая у него на пальце свою безделушку.

— Тебе стоит только сказать о ней, любимая.

Анна взглянула в склонившееся над ней лицо, лицо могущественного монарха, которого знала и уважала вся Европа. Ей было известно, что он мог быть необыкновенно щедрым. Но настало ли время сказать ему о том, что неотступно преследовало и терзало ее теперь.

Месть… Как должен мужчина любить женщину, чтобы она смогла настроить его против лучшего друга? Нет, пусть пробным камнем его щедрости будет пока что-нибудь не столь значительное.

— Мне будут завидовать при дворе, — сказала она. — Я больше не могу спать в одной кровати с Бланш Дейкре или с какой-нибудь другой фрейлиной.

Он легонько ущипнул ее за ухо.

— Разве я недостаточно ясно дал понять, в чьей кровати ты будешь спать?

Но Анна не растаяла от его слов и ласки. Каждый должен иметь свое законное место.

— Поскольку я возвращаюсь ко двору по желанию Вашего Величества, то вряд ли Ее Величество будет рада видеть меня.

— Ты не должна опасаться гнева Екатерины. Я поручу это дело лорду-канцлеру.

— Я могу надеяться, что у меня будут собственные апартаменты во дворце? — не отступала она.

— И как можно ближе к моим, — ответил он.

Анна поблагодарила его с очаровательной улыбкой.

— Как только Ваше Величество изволит сообщить мне, что они готовы, я приеду, — пообещала она.

Генрих скривился. Похоже, что его все-таки водят за нос, используя в своих корыстных целях.

— А твоя сестра? — напомнил он ей. — Уильям Кэари служит при дворе. Они не откажутся принять тебя.

— Нет! — протестующе воскликнула Анна.

К его чести, Генрих покраснел, поняв, что сказал betize[23]. Анне было ясно, что в своем нетерпении овладеть ею он уже давно забыл об истории с ее сестрой. Для него Мэри Болейн как бы никогда и не существовала. «Матерь Божья! Неужели настанет час, когда он так же забудет и меня? — подумалось ей. — Боже, помоги мне. Я должна быть сильной, чтобы этого не случилось со мной».

Она вступает в связь с королем наполовину против своей воли, оскверняя тем самым любовь, живущую в ее верном сердце. Она должна позаботиться о том, чтобы начать новую жизнь открыто, с высоко поднятой головой, чтобы все завидовали ей.

Нет, от нее нельзя будет отделаться так же легко, как от Мэри, быстро выдав замуж. Анну не устроит маленький грязный скандальчик, как это было с ее сестрой. Она постарается создать вокруг себя романтический ореол. И к тому времени, когда король устанет от нее, весь мир будет знать, что кардинал Уолси, который посмел назвать ее «глупой девицей, каких много при дворе», подавился своими словами!

— Итак, свершилось! — сказал Джордж Болейн, обводя взглядом красивую комнату, отделанную дубовыми панелями и украшенную несколькими гобеленами из коллекции кардинала Уолси. — Личные апартаменты леди Анны.

— Очень удобно расположены — рядом с лестницей, ведущей в королевские покои, — заметила ее сестра Мэри, имевшая на этот счет свои соображения, основанные на личном опыте.

— А королева знает? — спросила Маргарэт Уайетт, беря с блюда засахаренные фрукты, которыми она кормила прелестного спаниеля.

Анна, великолепная в новом, расшитом жемчугом платье, кивнула в ответ.

— Вчера вечером она послала за Джейн и мной, чтобы провести время за картами…

— Ее Величество просто восхищает меня, — засмеялся Джордж. — Это так, наверное, оскорбительно: знать, что, кто бы из вас двоих ни проиграл, платить придется ее мужу.

— Но вчера выиграла я! Джейн тебе не рассказывала? Когда я выложила козырную карту, Ее Величество сказала: «Ах, конечно же, у мистрис Анны может быть только король!»

Фрейлина королевы, ставшая столь известной при дворе в последнее время, перестала крутить на пальце кольцо — подарок короля — и нахмурилась, как ребенок, которому напрасно сделали замечание.

— Она умеет так сказать, как будто и без злобы, но ранит сильнее, чем открытое презрение других женщин.

— Тебя просто тревожит твоя нечистая совесть, Нэн! — усмехнулся Джордж.

— Нет, только Екатерина! — Анна состроила гримасу, крепко сжав и вытянув губы в ниточку. — Эта женщина всегда так права, что тошно становится.

Продолжать разговор в присутствии Мэри было неудобно, и Джордж, не зная, чем бы развлечь себя, медленно побрел к окну.

— Твой брат идет играть в шары, — бросил он Маргарэт через плечо.

— Почему король предпочитает играть с Томасом, а не с тобой? — спросила она, спеша присоединиться к нему.

— Наверное, потому, что я очень плохо играю, дорогая Марго, — засмеялся Джордж, нежно привлекая ее к себе. — Король, конечно же, хотел бы выиграть, но он не таков, чтобы довольствоваться легкими победами.

Высунувшись из окна, Джордж стал весело болтать со своим столь разносторонне талантливым двоюродным братом. В это время Мэри Болейн поднялась и стала собираться домой. С идеально правильными чертами лица и по-девичьи просто убранными волосами, она все еще выглядела юной. Волна грусти по их прошедшему счастливому детству вдруг захлестнула Анну.

— Ты счастлива, Мэри? — спросила она, пока Джордж и Марго были заняты болтовней с Томасом Уайеттом.

— Билл Кэари хорошо ко мне относится, если ты это имеешь в виду, — спокойно ответила Мэри. — Но ты же знаешь, мы слишком бедны, чтобы с нами считались при дворе.

— Я попробую поговорить с Генрихом. Может быть, он подыщет ему более доходное место… где-нибудь, — пообещала Анна, зная про себя, что ею руководит, в первую очередь, не жалость к сестре, а желание удалить ее от двора, чтобы пресечь бесконечные насмешки и пересуды придворных. Хотя сама Мэри, казалось, успела позабыть, как страшно она переживала и плакала еще совсем недавно.

— Не становись для него слишком легкой добычей, Нэн, как это было со мной, — прошептала она, желая помочь сестре. — Как только он удовлетворил свою страсть, я ничем больше не могла удержать его.

Это Анна уже слышала. Но сейчас предупреждение исходило от того, кто знал все наверняка.

Анне хотелось расспросить сестру, но она лишь кивнула головой, не желая унизить себя и ее подобным разговором. Как могла Мэри так не дорожить своим достоинством?! Нет, она, Анна, поведет игру по-другому.

Издалека она услышала голос короля и по возникшей внизу суете поняла, что он приближается. Она знала, что ей делать. Как только Мэри и Марго вышли из комнаты, она подошла к окну и весело поприветствовала Уайетта.

Краешком глаза Анна видела, что Генрих оживленно разговаривает со своим кузеном Саффолком и с одним из ее родственников — Фрэнсисом Брайеном, и все они вместе направляются к площадке для игры в шары. Она делала вид, что не замечает их, и продолжала одаривать очаровательными улыбками бедного Томаса. Она сознавала, что подводит его под немилость короля, но ничего не могла поделать с собой: так приятно заставить Генриха немного поревновать.

— Поднимись сюда, Томас, — пригласила она, — мы с Джорджем угостим тебя чем-нибудь прохладительным перед игрой.

Анна прекрасно видела, что при звуке ее голоса король прервал беседу и посмотрел в их сторону. Она также нисколько не сомневалась в том, что Уайетт ни за что на свете не переступит порог комнаты, которую приготовил для нее другой мужчина. И сама она еще несколько недель назад не решилась бы стравливать их одного с другим, но теперь…

Но savoir faire[24] Уайетта вполне соответствовала положению.

— Его Величество и милорд Саффолк ожидают меня, — ответил он холодно.

Затем, отвесив безукоризненно вежливый поклон, Томас пересек освещенную солнцем лужайку и присоединился к компании игроков.

— Ты же знаешь, никто не дерзнет прикоснуться к тому, что принадлежит Цезарю! — усмехнулся Джордж.

Но Анна заметила, что в его усмешке была и нотка неизвестного ей ранее самодовольства.

С внезапно нахлынувшей усталостью, она опустилась на подоконник.

— Мы оба с тобой так изменились! — вздохнула она, вспомнив, как яростно он когда-то негодовал при одном намеке, что она может пойти по стопам Мэри.

— Что ж делать, моя дорогая, другое время — другая жизнь, — сказал он, пожав плечами и зевнув. — Ты помнишь эту старую добрую поговорку: «Tempora motantor nos et motamor in illes»[25]?

Анна смотрела с нежностью, как он расхаживал по комнате и с удовольствием рассматривал каждый предмет ее изысканного убранства. Она завидовала ему в том, что он жил бездумно, беря от жизни самое приятное, не заглядывая в будущее, и его совесть не была отягчена грехом притворства. Дай Бог ему никогда не растерять этой мальчишеской жизнерадостности, которая делает его таким привлекательным!

— Наш отец сделал все, чтобы мы преуспели в жизни. Горести неизбежны, но мы должны принимать их как должное, наравне со славой и успехами. Конечно, как и ты с Перси, я тоже мог бы найти счастье с Марго… — сказал он, и его юное лицо омрачилось, — но не буду лицемерить: мне очень приятно, что я вдруг получил титул и стал виконтом Рочфордом. И ты, я думаю, находишь немало удовольствия в том, что эти прекрасные комнаты — твои.

— Да, апартаменты леди Анны, — задумчиво произнесла она. — Но титула у меня нет. Ведь меня так называют при дворе: леди Анна?

Джордж выбрал с позолоченного блюда грецкий орех, вскрыл его клинком своего новомодного кинжала и стал вычищать, делая лодочку-игрушку для сына Мэри.

— Так король приказал всем придворным и слугам именовать тебя, — ответил он.

Но она поняла, что он попытался уйти от прямого ответа.

— То есть, некоторые люди…

— Ну да, некоторые принадлежат к партии королевы.

У Анны вырвался возбужденный смешок.

— Неужели из-за меня королевство уже готово разделиться на две враждующие партии?

— Вполне может быть.

— А как эти, другие, называют меня, я имею в виду — враги?

— Наложницей, — ответил он прямо.

Она должна знать об этом. Но хотя Джордж и старался казаться равнодушным, рука его дрогнула, и он слишком глубоко срезал скорлупу ореха, а когда Анна в волнении вскочила, он не решился поднять на нее глаза.

— Мне все равно! — заявила она, может быть, с излишней резкостью. — Я могла бы появиться при дворе бледной тенью, но я настояла, чтобы Генрих поселил меня здесь, в специально отведенных для меня покоях, чтобы все знали, кто я.

— И ты права, — спокойно согласился Джордж, давая понять, что не оставляет ее одну в этом блестящем и великолепном позоре.

Анна бросила на него полный благодарности взгляд.

— К тому же, только совершеннейший простак не понимает, что я стал виконтом Рочфордом исключительно благодаря тому, что король, пылая страстью к тебе, захотел вытащить нас из этой ирландской истории. Так что у них есть все основания называть тебя…

— Да, но только это неправда, — вспыхнула Анна.

— Неправда?

Джордж неловко вложил клинок в ножны. Держа в руках смешную маленькую лодочку, он уставился на Анну широко открытыми глазами. А она стояла с гордо поднятой головой, еще более стройная в новом великолепном платье, соблазнительная в каждом изгибе грациозного тела.

— Но король остается здесь ужинать каждый вечер…

— Да, он ужинает здесь.

— И ты хочешь, чтобы я поверил… Нэн, не принимай меня за дурака!

— Тебе, несущему дежурство в его спальне, должно быть известно…

— Но мы все полагали, что…

Стоя у окна, она с вызовом посмотрела на застывшего в изумлении Джорджа.

— Хотя я обманываю весь мир, хотя я все еще люблю одного Гарри Перси, и поэтому моя жизнь превратилась в сплошную ложь и притворство, несмотря на все это — обманывала ли я когда-нибудь тебя, Джордж Болейн?

С души Джорджа упал камень: оказывается, он получил титул не в качестве платы за позор сестры.

— Но тогда… как же?.. — пробормотал он.

Анна усмехнулась, в ее голосе он уловил презрение к самой себе.

— Это, знаешь ли, довольно трудно.

Он всегда обожал ее. А сейчас, в ее новом ореоле, она была так хороша, что он ясно представил, как влюбленный в нее мужчина может навеки стать ее рабом.

— Если ты способна сдерживать такого, как Генрих Тюдор, а он еще и король, если ты способна сдерживать его столько времени, значит, ты можешь все, — произнес он с величайшим уважением к ней. — Ей-богу, Нэн, ты, должно быть, ведьма.

Она весело рассмеялась, подошла и поцеловала его в щеку, польщенная тем, что даже он, ее брат, заметил в ней ту силу очарования, которая заставляла вспомнить Цирцею.

— Если я ведьма, то разложить костер для меня придется Генриху! — горделиво произнесла она и резко повернулась, обдав его волнующим запахом духов.

Но Джордж вдруг схватил ее за руку. Анна удивленно посмотрела на него. Даже загар не мог скрыть страшную бледность, покрывшую его лицо, на котором был написан трепет и то, что она еще никогда не видела в Джордже, — страх.

— Тогда, может быть, то, о чем говорила вчера Джейн, правда? — пробормотал он, глядя в бездонную черноту глаз Анны.

— А что говорила эта твоя мегера Джейн? — с любопытством спросила она.

Машинально оглянувшись назад и понизив голос, Джордж сказал:

— Что Екатерина Арагонская была бы ближе к истине, если бы сказала: «У мистрис Анны может быть только королева!»

Они стояли молча, смотря друг на друга в ужасе. Лицо Анны изменилось и как будто постарело, когда слова Джорджа в полной мере дошли до ее сознания. Почти не дыша, неподвижная, как статуя, она стояла, ослепленная поразившей ее мыслью. И хотя она смотрела в глаза брата, перед ее мысленным взором стали проноситься картины.

Она увидела себя в еще более роскошной обстановке, как она вершит судьбы самых знатных придворных, представила, как ее гордый насмешливый дядя и кардинал Уолси заискивают перед ней. Она услышала собственный злой смех, раздающийся вслед свергнутому Уолси, навсегда покидающему двор на своем белом муле, и Гарри Перси стоит и торжествующе смотрит на своего поверженного врага.

Звенят лондонские колокола, улицы заполнены народом, и черноглазая Нэн из Хевера, «эта глупая девчонка, каких много при дворе», едет по улицам столицы с золотой короной на голове, а ее прелестную шею украшает то самое бесподобное ожерелье, которое она так часто держала в руках, прислуживая королеве Екатерине. Но вот процессия приблизилась к величественным дверям Аббатства, и здесь воображаемые картины стали меркнуть. Дальше было темно, и она уже не могла видеть, улыбается ли ей Генрих или нет. Здесь начинался холод и мрак. И тяжелое ожерелье Екатерины вдруг так сдавило хрупкую шею…

Когда Джордж выпустил ее руку, Анна приложила ее к горлу, как будто желая удостовериться, что ожерелья там нет и ничто не мешает дышать.

— Это… может быть, если их развод состоится, — услышала она как бы со стороны свой голос и не узнала его.

В комнату вошли Джейн Рочфорд с Хэлом Норрисом и Маргарэт Уайетт — веселая компания, приглашавшая ее присоединиться к ним. Они уверяли, что более интересной игры в шары еще никогда не было.

Анна сделала усилие, чтобы вернуться в настоящее. Она знала, что Генрих специально послал за ней. В своей ребячливости, а может быть, ревности, он хотел, чтобы она видела, как мастерски он обыграет Томаса Уайетта.

Стояла жара, поэтому было решено играть на открытой площадке.

— Как хорошо! Здесь прохладно и все прекрасно видно, — сказала Анна, усаживаясь в кресло, пододвинутое для нее Хэлом Норрисом к одному из окон галереи, в которой находились зрители.

Перед тем, как сесть, Анна незаметно обвела взглядом собравшихся, чтобы удостовериться, что среди них нет королевы.

Но Екатерина теперь редко приходила посмотреть на игру мужа. Она со своими приближенными чаще всего проводила время в молитвах.

Не было и Уолси, который, чтобы не беспокоить короля государственными делами, занимался ими сам.

При появлении Анны Генрих оглянулся и помахал ей рукой. На его лице появилась довольная улыбка, и Анна заметила, как он поправил украшенный драгоценными камнями пояс. С ее появлением он получил тот заряд, который был необходим ему, чтобы чувствовать себя увереннее. «Так же, как самка своим восхищением вселяет уверенность в и без того самодовольного павлина», — подумалось Анне, и она едва подавила готовый вырваться смешок.

С Темзы дул прохладный ветерок, принося с собой аромат только что скошенных трав. Группы игроков и пажей на площадке выглядели как фигуры на красочной вышивке, фоном которой было сочно-зеленое поле, а каймой — белые стены монастыря.

«Когда-нибудь я вышью такую картину шелком: Генрих склонился, чтобы ударить по шару, а вокруг него остальные игроки. Это очень понравится ему», — подумала Анна.

Она была уверена, что Екатерине за все восемнадцать лет их супружества никогда не приходило в голову что-нибудь подобное. А Генрих очень любил остроумные сюрпризы и, живя с ним, надо было научиться бесконечно удивлять его. Может быть, Екатерина и старалась делать это в начале, но потом устала. Даже Анна, с ее живым умом порой утомлялась от необходимости постоянно что-то выдумывать, и она радовалась, когда могла расслабиться, как сейчас.

Мирная картина убаюкивала ее, и она грезила наяву. Ей показалось вдруг, что она в Хевере, а жизнь у нее еще ясная и беззаботная. Деревянные шары так же тяжело и громко стукались друг о друга, как и когда-то во время игры отца с гостями. Голоса игроков доносились до нее — то спорящие и напряженные, то притихавшие, когда все замирали, следя за полетом очередного шара.

Вначале окружавшие ее говорили вполголоса, болтая, как всегда, ни о чем, делали ставки и, нарушая придворный этикет, громко восклицали: «Ах!» и «Ох!» при особо удачном броске короля. Но после нескольких бросков всем стало ясно, что сегодня игра не такова, чтобы можно было наблюдать за ней рассеянно. Вскоре зрители уже не могли оторвать глаз от зеленого поля, ибо там лучшие игроки Англии показывали истинное мастерство.

Все четверо были опытнейшими игроками, но Генрих Тюдор и Томас Уайетт просто поражали искусством игры. Как будто сегодня сам дьявол вселился в них обоих и заставлял совершать поистине подвиги на игровом поле. Среди зрителей не осталось равнодушных. Каждый бросок вызывал или бурю одобрения, или всеобщий вздох сожаления.

Анна, очнувшись от грез, стала внимательно следить за игрой. Ее сочувствие и интерес были то на одной стороне, то на другой, разделяясь между двумя ее общепризнанными поклонниками.

Она видела, как Генрих, который обычно перед броском не замечал ничего, кроме белого шара, служившего целью в игре, сегодня то и дело поглядывал на своего противника. Казалось, он с сожалением отмечал, как Томас хорош собой, как строен и силен, и как ловко сидит на нем костюм. Было похоже, что эти наблюдения занимали его больше, чем сама игра. И Генрих, и Томас чувствовали, что сегодняшнее состязание стало для них поединком смертельных противников.

Оглядываясь, Анна пыталась понять, замечают ли другие, какая драма разыгрывается перед ними?

— Всего шестнадцать. Последний переход! — крикнул ее дядя Томас Говард Норфолк, записывая счет на листе.

В последний раз красочно разодетая группа пересекла поле. Умеющие владеть собой, мужчины шли вместе, весело и дружно, скрывая волнение перед решающим ударом. Дойдя до конца площадки, они развернулись и встали в тени монастырской стены.

Фрэнсис Брайен, выигравший в паре с Уайеттом предыдущий бросок, принял белый шар из дрожавших рук вспотевшего от волнения пажа. Помедлив секунду, он сильным движением послал шар по зеленому полю в сторону галереи, где собрались зрители. Брайен знал, что король и Чарльз Брендон предпочитают близкую цель.

— Пока что счет равный. Решающий удар! — волновался Джордж Болейн. — Хэл, может быть, удвоим ставку?

Один за другим по площадке катились шары слегка вытянутой формы. Генрих и Саффолк внимательно проследили, как шар Брайена, описав дугу, коснулся белого шара.

Теперь все зависело от повторных бросков.

Фрэнсис Брайен ловко послал второй шар так, что он лег рядом с первым, закрывая его. Но шар Саффолка разбил их, отбросив белый шар на несколько инчей, и остановился вблизи него.

— Победный удар! — хриплый голос Томаса Говарда прорезал напряженную тишину.

Но с непостижимым мастерством Уайетт выправил положение. Используя левый удар, он направил свой шар так, что тот, обогнув шар Саффолка, лег еще ближе к белому шару.

— Блестящий бросок, Уайетт! — воскликнул Генрих.

— И последний в этой игре, — с досадой заметила Джейн Рочфорд, сделавшая ставку больше, чем могла себе позволить.

Когда волнение улеглось, король встал на место Уайетта.

«Что будет, если он не выиграет?» — подумала Анна.

Всем сердцем она болела за Уайетта, милого Томаса, друга ее счастливого детства и безоблачной юности. Она поняла, что втянула Генриха и Томаса в опасное соперничество, и испугалась. Испугалась за себя, но еще более — за Уайетта.

В любой другой день Генрих не слишком огорчился, если бы проиграл. Он вернулся бы во дворец в обнимку со своим противником, обсуждая по дороге, когда еще им удастся вместе сыграть. Но сегодня он играл для того, чтобы доказать любимой женщине, что ему нет равных ни в силе и ловкости, ни в любви.

Удивительно подвижный при его сложении, он взял тяжелый отполированный шар и, подбрасывая его на ладони, стал метить в белый шар. В его руке чувствовались уверенность и сила. Согнув правое колено, Генрих метнул шар. Плавно прокатившись по площадке и сделав дугу, шар потерял скорость и тихонько подкатился к белому, не коснувшись его. Но с того места, где стоял Генрих, казалось, что они сомкнулись.

На лице короля появилась торжествующая улыбка. Повернувшись, он обрадованно хлопнул по плечу своего партнера.

— Чарльз, мы выиграли! Последний бросок — наш. Я попал в белый шар! — воскликнул он.

Но Брайен и Уайетт, стоявшие теперь у галереи, где лежали все шары, лучше видели их расположение.

Вместо поздравлений на этой стороне площадки повисло неловкое молчание. Саффолк, казалось, не знал, что сказать, а Норфолк, главный судья, в замешательстве смотрел на шары.

Анна увидела, как Томас решительно подошел к шарам. Осторожно шагая между ними в легких туфлях без каблуков, он добрался до центра, где лежал белый шар, шар короля и его собственный. Он вопросительно взглянул на Норфолка, и тот молча и неохотно кивнул ему.

«Господи, это всего лишь игра. Сделай так, чтобы он промолчал! Накажи лучше меня за все то, что я наделала!» — молилась про себя Анна в отчаянии.

Она вскочила и впилась ногтями в подоконник, когда раздался голос Уайетта.

— С вашего позволения, сир, вы не попали в белый шар, — сказал он почтительно, но совершенно уверенно.

Возглас изумления замер на губах у зрителей, и забегавшиеся пажи испуганно притихли. Анна увидела, как нахмурился Генрих и зашагал к галерее. В споре между ними не могло быть посредников, они должны были решить его сами, а она, Анна, выступала в их поединке как «казус белли». Теперь даже от самых ненаблюдательных не могло укрыться, до какой степени были враждебны друг другу эти два человека.

Дойдя до середины площадки, Генрих остановился.

— Уайетт, говорю тебе, мой шар ближе! — сказал он, делая попытку к примирению.

Но Томас не принял ее, почтительно промолчав и выказав этим несогласие.

Ну почему, почему он такой неисправимый идеалист? Ведет себя, как старомодный рыцарь, пытаясь защитить ее честь, не дать опозорить ее имя.

Вдруг на солнце сверкнуло кольцо короля. «Мое кольцо», — вспомнила Анна. И Уайетт должен был узнать его, потому что знал все ее украшения так же хорошо, как свои собственные стихи.

Король и Уайетт стояли прямо под ее окном, и она могла видеть их лица. Генрих вновь, вытянув руку, показал на шар, а затем медленно, не опуская руки, подошел к Томасу, так, что палец с кольцом Анны оказался под самым его носом.

— Говорю тебе, Уайетт, мой шар ближе, — повторил он угрожающе.

Анна чутко уловила тот момент, когда Уайетт узнал ее кольцо. Она увидела, как он побледнел, выпрямился и покачнулся, как будто получил неожиданный удар в сердце. Что он сделает? Что скажет? Любого другого человека он бы ударил или вызвал на поединок. Но короля не ударишь.

Все замерли, затаив дыхание, в ужасе от того, что один из придворных осмелился спорить с самим Тюдором по такому, казалось бы, пустяковому поводу.

— Измерим расстояние! — резко бросил Генрих.

Но прежде чем Норфолк успел что-либо предпринять, Томас Уайетт расстегнул ворот камзола и снял с шеи золотую цепочку, на какой дамы обычно носят флакончик с духами. Это была та самая цепочка, которую он когда-то, шутя, взял у Анны, пытаясь досадить Перси. На круглом замке цепочки были отчетливо видны инициалы «А. Б.»

Томас нарочито долго держал цепочку перед королем, и взгляд Генриха становился все темнее.

— Если Ваше Величество не возражает, я измерю расстояние этой цепочкой. Смею надеяться, что мой шар ближе, — произнес, он невозмутимо.

Сердце Анны разрывалось от отчаяния: «О, Томас, Томас! А я еще поддразнивала его, говорила, что он не рискнет оспаривать меня у короля!»

Она почувствовала, как Маргарэт схватила ее за руку, услышала сдавленные рыдания бедной девушки.

На мгновенье им обеим показалось, что Генрих, ослепленный ревностью и гневом, ударит Томаса, но Уайетт, держа туго натянутую цепь между рук, посмотрел ему в лицо открыто и решительно. Затем он повернулся к шарам, чтобы измерить чей шар ближе к белому.

— С вашего позволения, Ваше Величество, мой шар ближе на два звена этой цепочки, — спокойно объявил он.

Норфолк и несколько придворных, стоявших рядом, вынуждены были согласиться с ним.

Ярость застилала глаза Генриху. Он был посрамлен, посрамлен в глазах любимой женщины, хотя внешне все выглядело пристойно, и Уайетт вел себя безукоризненно.

Уайетт… Как щедро его одарила судьба: ум, талант, красота и, вне всякого сомнения, мужество. У него есть все, за что женщина любит мужчину. А, кроме того, его тело молодо и прекрасно: ведь ему еще нет и тридцати.

Он и Анна Болейн знают друг друга всю жизнь. Он называет ее «моя прелестная сестричка» и, наверное, не раз целовался с ней в зарослях тиса в Хевере. «Бог знает, что она могла позволить себе с ним», — растравлял свою рану Генрих.

Чувствуя устремленные на него взгляды придворных, он сделал усилие и, как актер, который надевает другую маску, изобразил на лице холодное достоинство. Проигрывать также надо уметь.

— Допускаю, что я не прав, — произнес он высокомерно. — Издалека мне показалось, что мой шар ближе.

Вежливо поблагодарив Томаса Говарда за судейство, Генрих поддел ногой свой несчастливый шар и запустил его в водосточную канаву. Затем повернулся и зашагал к своим апартаментам. Проходя мимо галереи, он украдкой посмотрел на Анну, и она успела заметить в его глазах жалкую обескураженность и гнев.

Она прекрасно понимала, что он должен чувствовать. Король хотел показать всем и ей, какой он ловкий, сильный, а ему доказали, что он просто неповоротливый дурень. И кто доказал? Его же подданный, оказавшийся не таким сговорчивым, как, например Блаунты или Болейны.

Впервые на пути могущественного Генриха VIII встал человек, решившийся защитить попранную королем честь женщины.

Нетронутые яства остывали, и к терзавшей Анну тревоге прибавились еще и муки голода.

— Король не придет сегодня, — не удержалась Маргарэт.

— А я говорю, придет! — резко возразила Анна. — Прикажи принести дров и затопить камин.

Она ходила по своей великолепной комнате взад и вперед, и бусинки четок у нее на поясе вздрагивали и позвякивали. В комнату заглянул Билл Бриртон и сказал, что король отужинал вместе с королевой.

— И с милордом кардиналом, наверное? — спросила Анна.

Бриртон помедлил с ответом, бросив взгляд через окно на неспокойные воды Темзы.

— Уолси все еще в Вестминстере, к тому же лодочнику придется везти его против течения. По-видимому, король отойдет ко сну, не дождавшись доклада Уолси. — Откуда-то из дальних покоев донесся мелодичный бой часов, и Бриртон заторопился. — Без пятнадцати девять. Мы с Уэстоном сегодня несем дежурство в спальне короля. Я должен идти.

— Это очень опасно — навлекать на Томаса гнев Его Величества, — с упреком сказала Маргарэт, как только они вновь остались одни.

— Тот, кто не рискует, ничего не добивается, — отрезала Анна.

— Господи, отведи беду от бедного Томаса! — прошептала Маргарэт, но она ни словом больше не упрекнула подругу.

У Анны были верные и любящие друзья.

Анна поднесла руки к разгоревшимся, потрескивавшим поленьям.

— Не беспокойся, Марго! — сказала она с уверенностью, которой, на самом деле, совсем не чувствовала. — Мне бы только на минуту увидеться с Генрихом. Я сделаю так, что он не будет сердиться на Томаса.

— Но как ты можешь надеяться, что он придет сюда после того, что случилось утром?

Анна повернулась к ней и рассмеялась.

— Поверь мне, именно из-за того, что произошло утром, он обязательно придет!

И как будто в доказательство ее слов дверь распахнулась, и на пороге появился Генрих Тюдор, во взгляде которого явно читалось, что он ожидал найти Анну в объятиях Уайетта.

— Мистрис Маргарэт и я благодарим за честь… — сделав милую гримасу, произнесла Анна и присела в глубоком реверансе. — Ваше Величество так стремителен! Слава Богу, мы еще не успели раздеться перед сном…

Но Генрих не улыбнулся и не принес извинений. Маргарэт, переглянувшись с Анной, стороной обошла Генриха и постаралась побыстрее закрыть за собой двери.

Генрих направился к Анне, глядя ей прямо в глаза.

— Я должен поговорить с тобой, — сказал он резко.

На короле не было ни колец, ни золотой цепи. Видимо, он уже собирался ложиться спать в том же раздраженном состоянии, в каком находился с утра, но обида и беспокойство все-таки привели его к ней.

Анна не находила нужных слов. Она радовалась, что он пришел, но ей требовалось вновь поверить в свои силы и в свою власть над ним.

Ее прелестное лицо побледнело от волнения. Она провела рукой по лбу.

— Я охотно расскажу Вашему Величеству все, что вы пожелаете, — начала она. — Но я… о, Генрих, я так хочу есть!

Никакая продуманная подготовленная фраза не прозвучала бы лучше, чем эти простые слова. Он почти насильно усадил ее в кресло, неловко похлопывая по плечу, как проголодавшегося ребенка.

— Ешь, — приказал он ворчливо. — Глупо было дожидаться меня.

— Я надеялась и молилась, чтобы вы пришли.

Король приподнял крышку аппетитно пахнущего рыбного блюда, одобрительно хмыкнул и сам наполнил ее тарелку. Затем придвинул поближе к ней холодного каплуна.

— Генри, порежьте его для меня сами. Не хочется звать слуг, — попросила она, чувствуя, что домашняя обстановка смягчает его суровость.

Молча, умело орудуя ножом, он повиновался. Действительно, зачем звать слуг? Один Бог знает, как редко они остаются наедине.

А рыба пахнет так аппетитно… Жаль, что он уже поужинал. У Екатерины кушанья, пронесенные из кухни через огромные залы, всегда успевали остыть. И, как обычно, у королевы был вид оскорбленной невинности и собственной правоты во всем.

А здесь… Придет же в голову этой девчонке — велеть разжечь камин в июле месяце! Но как уютно… Только с ней хотел бы он вот так сидеть у огня и спокойно ужинать, как простой сквайр со своей женой.

Король наклонился и налил ей в бокал бургундского. Когда Анна выпила вина, ее щеки вновь порозовели, и былая уверенность вернулась к ней. Почувствовав, что гнев Генриха прошел, она встала и посмотрела ему в глаза.

— Вы были огорчены, увидав у Уайетта мою цепочку, — сказала она, стараясь перенести военные действия в лагерь противника.

— Ты подарила ее Уайетту, — мрачно констатировал Генрих.

Анна, взявшись за ножку бокала, поворачивала его то в одну, то в другую сторону. Генрих зачарованно смотрел на ее длинные тонкие пальцы.

— Он мой двоюродный брат, — пояснила она с улыбкой. — Вы знаете, что мы жили недалеко друг от друга. Томас и Маргарэт — наши друзья с детства. Мы все очень любили друг друга и, конечно, делали друг другу подарки.

— Детский подарок, который взрослый мужчина с восторгом носит у себя на груди, — проворчал Генрих.

Анна поняла, что должна более тщательно обдумывать свои слова.

— Я подарила Томасу Уайетту много всяких пустяковых вещиц, но этой цепочки я ему не давала.

— Я видел твою монограмму. И с каким видом он мне показывал ее… чтобы взбесить меня…

— Я вовсе не отрицаю, что это моя цепочка. Но я не дарила ему, он сам взял ее у меня однажды в Гринвиче…

— Ты хочешь сказать, еще до того, как…

У Анны была обворожительная привычка неожиданно бросить взгляд на собеседника из-под опущенных ресниц. Она стрельнула в Генриха глазами, искрящимися, как вино в бокале.

— До того, как вы заметили меня. Я сидела за вышивкой, а он подкрался и стащил цепочку у меня с пояса, чтобы… — Она хотела сказать «подразнить меня», но вдруг решилась сказать то, что трудно было произнести, но она знала, что эти слова вызовут доверие у короля, а главное, отведут угрозу от Томаса. И она добавила: — Чтобы досадить другому человеку, который мне нравился больше.

Генрих с шумом отодвинул кресло и подошел ближе, не сводя с нее горящих глаз.

— Так ты и Уайетта заставляла сходить с ума от ревности?

Анна промолчала. Она была довольна: пусть разговор о ревности примет более общий характер.

— Мужчины слишком внимательны ко мне. Так было и во Франции, — она скромно потупилась. — Что я могу поделать?

Он посмотрел на волнующий изгиб ее шеи, на нежные округлости груди в низком прямоугольном вырезе платья.

— Ничего, черт побери! — со вздохом вырвалось у него.

Король отошел к камину и сердито пнул ногой тлеющее полено. Сноп искорок взвился и погас. Генрих резко обернулся и успел заметить, что она наблюдает за ним. Он мог бы поклясться, что видел скользнувшую у нее по лицу улыбку.

— А тот, к кому ревновал Уайетт, кто он? Этот щенок Нортамберленд, с которым я поймал тебя в Гринвиче?

Анна опустила голову. Все сразу померкло вокруг, стало безжизненным.

— Да, — неохотно ответила она.

— Ну, с ним-то я разделался. Он, слава Богу, далеко от тебя. В постели с этой уродиной, дочерью Шрузбери.

— Да, — вновь произнесла Анна как можно спокойнее, надеясь притворным равнодушием защитить от беды единственного своего возлюбленного.

— Но Уайетт… — Генрих принялся в волнении ходить по комнате. — Он все еще здесь, и ты сводишь его с ума своими распутными глазами. Он только и мечтает о тебе. А твоя мачеха на его стороне. Он свой человек в Хевере. Вы с ним бегали по лестницам, играли в «догонялки», а зимними вечерами он, конечно же, читал тебе свои стихи — будь они прокляты! У него не раз была возможность… Так? Говори!

Генрих Тюдор вдруг представился Анне таким жалким и уязвимым в своей ревности. Он ловил ее руки и покрывал их поцелуями.

— О, Нэн, Нэн, ты же видишь, — молил он. — И ты, и он так молоды, а я уже нет. Ты не представляешь, как это горько, когда молодость проходит, а сердце любит так горячо…

Жалея его, потому что он был откровенен с ней до предела, Анна нежно зажала ему рот ладонью, которую он целовал. Она не хотела видеть его унижения, да и прекрасно понимала, что он жаждал услышать от нее.

— Нет, у него не было возможности, — тихо сказала она.

Генрих крепко сжал ее в порыве благодарности.

— Поклянись мне. С той минуты, когда кончилась игра сегодня днем, я не нахожу себе места. Мне кажется, ты обманываешь меня.

— Я клянусь, Генри.

Он улыбнулся немного виновато, смущенный взрывом своих чувств.

— Пойми меня, любимая. Я должен быть уверен. Я король и не могу быть вторым ни в чем.

Левой рукой Анна судорожно схватилась за четки, висевшие на поясе. «Я не клятвопреступница! Он не узнал правды. Но я и не солгала ему», — успокаивала она свою совесть. Слава Богу, что он не спросил прямо об ее целомудрии.

Чтобы собраться с мыслями, она подошла к окну, где на маленьком столике стояла шкатулка. Ключиком, висевшим у нее на поясе, она открыла ее, и Генрих, стоявший сзади, увидел, что она хранит там его письма.

— Глупышка! Зачем ты хранишь их? — втайне довольный, пожурил он ее, легонько ущипнув за ухо.

Но по мере того, как она перебирала письма, его осмотрительность стала пересиливать самодовольство. Валлийская осторожность всегда оставалась при нем.

— Это не для чужих глаз, — предупредил он, вспоминая свои любовные излияния. — Лучше сожги их, детка!

Но Анна прижала письма к груди и рассмеялась.

— О, Генри, неужели все мужчины так глупы? Что такое для девушки уничтожить любовные письма, не иметь возможности перечитывать их?

— Ты перечитываешь их, Нэн?

— Снова и снова. При свечах, лежа в постели.

— Зачем терять время? — грубо расхохотался он. — В постели можно заняться более приятными вещами.

Наконец Анна нашла то, что искала в шкатулке. Она должна была представить Генриху доказательства невиновности Томаса. Ее нельзя было упрекнуть в неверности друзьям.

— Томас не приходил сюда. Он знает, что я принадлежу вам, — сказала она. — Но иногда, и вы знаете это, ревность затмевает разум мужчины. Вы должны простить его, Генри. Вот эти прекрасные стихи — его прощание со мной.

Она протянула ему лист со стихами Уайетта, и он прочел их про себя, а потом, растроганный и пристыженный, повторил вслух то, что понравилось ему больше всего.

— Бедный Уайетт! — вздохнул он. — Его сердце разбито, и я понимаю его. Он любит тебя так же отчаянно, как и я.

Лицо Анны приняло строгое выражение.

— Но он хотел жениться на мне. Он человек с честными намерениями, — сказала она, запирая в шкатулку письма Генриха и стихи Томаса.

Повернувшись к королю, она встретила его задумчивый взгляд.

— Анна, я тоже такой человек, — тихо сказал он. — Я женился бы на тебе завтра, если бы мог.

Сердце рванулось в груди у Анны, но она понимала, что сейчас нельзя продолжать этот разговор.

Он сел в кресло перед камином и, усадив ее к себе на колени, стал нежно и страстно покрывать поцелуями ее руки, шею, лицо. И вот тогда Анна решилась спросить, что побудило его искать развода с Екатериной.

— Когда наша дочь была совсем маленькой, мы вели переговоры о ее помолвке с малолетним дофином. Моретт, французский посол, чинил всякие препятствия. И тут я стал понимать, что Франция не считает Мэри моей законной дочерью, потому что я женился на вдове моего брата. Сначала меня страшно возмущало это, но потом, когда все наши сыновья умирали при рождении, я стал думать, что, может быть, французы правы и что Бог наказывает меня за мой грех.

— А потом?

— Меня это сильно мучило, и в конце концов я решил посоветоваться с Уолси, с епископами, с такими учеными людьми, как сэр Томас Мор. Мор ничего мне не сказал, зато нашлись люди, утверждавшие, что я хочу отделаться от Екатерины, потому что она на восемь лет старше меня. Но теперь даже Уолси, хотя он очень предан королеве, соглашается, что я должен подумать о том, чтобы иметь наследника.

«Конечно, что для Уолси счастье женщины?» — подумала Анна.

— Последние несколько лет были для вас нелегкими, — сказала она, стараясь подогреть его жалость к самому себе. — Но теперь, когда архиепископ Кентерберийский отправился в Рим к его святейшеству, а милорд кардинал намеревается встретиться с королем Франциском, я уверена, вы скоро станете свободным.

— Свободным, чтобы жениться на французской принцессе! — скривился Генрих, успев позабыть, как страстно он добивался этого все последнее время.

— И ваша новая невеста принуждена будет жить под неодобрительным оком Испании, так же как и я? — поддразнивала она его.

Но Генрих был рад обсудить с ней то, о чем он избегал говорить даже с лордом-канцлером. Большинство людей почему-то находили этот вопрос слишком щепетильным.

— Я планирую сделать Ричмонд резиденцией королевы. Это родовое имение Тюдоров. Мы жили там с родителями еще до того, как она вышла замуж за брата Артура.

— Она не вернется в Испанию?

— Она ни за что не сделает этого. К тому же, — замялся Генрих, боясь признаться самому себе, что он бы и не хотел, чтобы Екатерина, столько лет бывшая ему опорой и верным другом, уехала, — я должен сделать все, чтобы избежать войны с Испанией, — закончил он довольно неубедительно.

— А ваша дочь, Ее Высочество принцесса Мэри?

— Мэри сможет навещать мать, — великодушно допустил Генрих.

Анна подумала, что, пожалуй, пора подвести Генриха к тому, что составляло ее сокровенное желание. Полулежа в его объятиях, она тихонько засмеялась.

— Чему ты смеешься, любимая? — спросил он, с наслаждением ощущая, как вздрагивает ее тело у него в руках.

— Ничего особенного, — смеялась Анна. — Просто вчера вечером за картами Ее Величество сказала одну странную вещь.

— Что же она сказала? — спросил Генрих, не выказывая, впрочем, большого интереса.

— Когда я выложила козырную карту и закончила игру, она заметила: «У мистрис Анны может быть только королева!»

Генрих выпустил ее из объятий. Мнение Екатерины значило для него много. Он ничего не мог с этим поделать.

— Ты хочешь сказать, что она считает это возможным?

— Не знаю, я не слышала, чтобы она выразилась именно так, — уклончиво ответила Анна.

Генрих вскочил, почти сбросив ее с колен.

— Но ведь все знают, что моя жена должна быть королевской крови, — пробормотал он в полном смятении.

Анна гордо выпрямилась и отошла в середину комнаты. По сравнению с бесформенной, коренастой и всегда унылой Екатериной, она выглядела поистине царственно. Ее прадед — купец — передал ей острый ум и живой характер. Предки со стороны матери — Говарды, Байгоды, Маубри, первейшие аристократы Англии — оставили ей в наследство породистую осанку, благородную грацию, узкие длинные пальцы, а главное, эту силу характера.

— Есть ли в мире более королевская кровь, чем кровь Плантагенетов? — спокойно спросила она, напоминая ему их общую родословную.

Никогда еще не выглядела она так великолепно. Она достойна быть королевой. Даже Екатерина считает это возможным. Две ветви дома Плантагенетов, соединившись, могут дать Англии будущего короля, на долгие времена закрепив престол за этим родом.

Генрих смотрел на Анну и все более понимал, что не расстанется с ней. Она должна быть для него не только любовницей. Она должна стать его женой и королевой.

Но Анна все еще не была уверена в нем. «Reculer pour mieux sauter»[27] было ее девизом.

— Ваша новая жена — французская принцесса — не потерпит моего присутствия здесь, — подзадоривала она его.

— Это не ее дело, — нахмурился Генрих.

— Она может оказаться не такой терпимой, как королева Екатерина. Она молода и, может быть, ревнива, — продолжала Анна, подойдя к нему близко, так, что запах ее духов волновал и соблазнял его. Ее смех дразнил и очаровывал его, а черные как ночь глаза проникали в душу. — Генри, мне лучше уехать обратно в Хевер, потому что она захочет, чтобы каждую ночь вы проводили с ней.

Он попытался поймать ее, но она ловко выскользнула из его рук.

— Ты смеешься надо мной, негодная девчонка! — закричал он, стараясь удержать ее.

Быстрая, как ветер, она без труда ускользнула от него.

Все силы ума и женского очарования собрала Анна для борьбы с неизвестной ей женщиной, французской невестой короля.

Вдохновленная неведомой силой, она в одну руку взяла подсвечник с зажженной свечой, другой подхватила шуршащую шелковую юбку и стала кружиться по комнате в сумасшедшем танце, волнующем, манящем, как пляски колдуний.

Генрих протягивал руки, чтобы поймать ее, но тщетно. Подобно фата-моргане, она каждый раз исчезала из его объятий.

— Твоя французская принцесса умеет танцевать, как я, Генри? Она может рассмешить тебя? Она будет петь тебе песни, как я? — бросала она, кружась вокруг него.

Он все-таки поймал ее, доведенный до безумия ее чарами. В его страстных объятиях она продолжала смеяться и дразнить его, уверенная в своих силах настолько, что легко решилась на рискованные слова.

— А что, если вся ее горячая любовь не возбудит тебя так, как одно мое прикосновение? — спросила она в то время, как он покрывал поцелуями ее шею и полуобнаженную грудь.

Нет, она не переоценила своей силы. Но если бы не горящая свеча у нее в руке, ей бы не удалось вырваться от него на этот раз.

— Ради Бога, Нэн, мы оба сгорим сейчас! — вскричал он.

Впервые в жизни ему приходилось бороться с женщиной, чтобы удовлетворить свои желания. И то, что он был король, на этот раз не имело значения.

— Томас Уайетт рисковал головой из-за меня, — не отступала она. — А ты, всесильный король, боишься жениться на любимой женщине, не спросив разрешения Уолси и ему подобных!

Эти жестокие слова задели его за живое, вырвав у него наконец то обещание, которого она добивалась.

— Клянусь, это не так! Дай мне только развестись, и я женюсь на тебе!

Вскрикнув от боли, он схватился за опаленный свечой подбородок. Воспользовавшись свободой, Анна, быстрая как кошка, метнулась от него.

— Тогда ты и получишь меня! — крикнула она, натягивая на плечи разорванное платье, и исчезла за дверью.

Через несколько дней Генрих и Анна стояли на верху белой лестницы Хэмптонского дворца, провожая кардинала во Францию. Король, Анна и все придворные были сегодня гостями кардинала. Через час Уолси готовился отбыть с миссией к королю Франциску.

В его задачу входило попытаться уговорить Франциска, чтобы тот, в свою очередь, принудил папу разрешить Генриху VIII развестись с королевой Екатериной и жениться на французской герцогине д'Алансон. Последнее обстоятельство призвано было послужить в этом деле приманкой и стимулом для короля Франциска.

Ухоженные породистые лошади из конюшен кардинала и хорошо откормленные, покрытые пурпурными попонами мулы, купаясь в лучах утреннего солнца, являли собой впечатляющее зрелище.

— Сорок слуг в пурпурных бархатных ливреях. Два десятка превосходно одетых священников. Кавендиш бегает между ними и пытается каждому найти место. И еще, Бог знает, сколько приближенных кардинала. И все они сопровождают его, — комментировала Анна.

— Они должны произвести впечатление на французов! — усмехнулся Генрих.

Он заложил руки за украшенный драгоценными камнями пояс и важно прохаживался по площадке лестницы.

— О, какая шапка! — произнесла Анна, прикрывая издевательство притворным благоговением. — Пурпурная, высокая, а наверху кисточка. Такая же таинственная, как само тело Христово!

— Облачение кардинала также должно добавить уважения к нам, — ответил Генрих, не понимая сарказма Анны.

Она взяла его под руку и тихонько шепнула:

— Генри, я давно хотела тебя спросить. Это правда, что, когда эту шапку привезли из Рима, Уолси велел внести ее во дворец в окружении зажженных свечей?

Король рассмеялся и локтем прижал ее руку к себе. Наравне с этим распутным болтунишкой, ее братом, она тоже могла вот так развеселить его какой-нибудь немыслимой историей.

— Не знаю, не слышал об этом, — ответил он, отметив про себя, что надо будет как-нибудь поддеть этим кардинала.

Впрочем, сейчас Генрих больше думал о миссии, с которой ехал Уолси, а не о его головном уборе.

— Видишь ли, — мило улыбнулась Анна, — поскольку ты король, некоторые истории не доходят до твоих ушей.

— Черт побери! Ты хочешь сказать, девчонка, что я знаю меньше, чем все остальные? — фыркнул Генрих.

Все утро он провел за решением неотложных дел и был несколько утомлен. Но через минуту, в течение которой Анна смиренно молчала, любопытство взяло верх.

— Собственно, какие истории ты имеешь в виду? — снизошел он.

— О, ничего особенного, — поспешила она заверить его. — Просто разные смешные истории, известные всем. Но даже люди, пользующиеся твоим расположением, вряд ли найдут возможным пересказывать их при тебе.

— Вряд ли найдут возможным? Разве я людоед? Или у меня совершенно нет чувства юмора?

— Ну, хорошо, тогда слушай. — Анна начала напевать задорный мотивчик, лукаво поглядывая на короля. — Вашему Величеству знакома эта мелодия?

— Кажется, слышал что-то такое, — буркнул Генрих, явно покривив душой.

— Это маленькая смешная rien du tout[28], которую лондонцы распевают о шапке кардинала.

Поскольку врожденная музыкальность не давала Анне спокойно оставаться на месте, когда раздавалась какая-нибудь ритмичная мелодия, она начала притопывать ногой о белый мрамор лестницы и, с неподражаемым мастерством имитируя произношение подмастерьев Ист-Энда, уморительно пропела:

— Народ не слишком жалует Уолси, как ты думаешь, Генри?

— Они должны быть благодарны ему за то, что он столько времени проводит в их вонючих судах и старается доказать самому последнему торговцу, что английский суд самый справедливый в мире! — с упреком бросил Генрих, все равно любя искрящуюся веселость Анны, так выгодно выделявшую ее среди чопорных придворных дам.

— Да, ходит по судам и все время держит под носом апельсиновую корку, чтобы, не дай Бог, чем-нибудь не заразиться!

— Надо ценить и уважать тех, кто не жалеет себя для общего блага. Ты слишком строга к нему, моя дорогая! — рассмеялся Генрих.

Он нагнулся потрепать двух своих любимых собак, подведенных к нему псарем.

— Ты прав, Генри. И меня возмущает, как они могут издеваться над человеком, которого ты так высоко ценишь, — сказала Анна уже серьезно. — Мой брат говорит, что в городе есть один рифмоплет, который открыто поносит его преосвященство на улицах и в тавернах.

— Должно быть, какой-нибудь закоренелый преступник. Обычно, когда человек выказывает такую лютую ненависть к сановнику, потом выясняется, что тот подверг его когда-то справедливому наказанию за то или другое преступление.

— Не сомневаюсь в правоте Вашего Величества, — согласилась Анна. — Почему же еще этот, с позволения сказать, поэт так завидует большому влиянию милорда кардинала? Он сочинил одну песенку с припевом, и теперь каждый мальчишка в Лондоне горланит ее. Там есть такая строчка: «Почему ты не служишь при дворе?» — как будто бы один дворянин спрашивает другого. А тот ему говорит: «При каком таком дворе? Королевском или том, что в Хэмптонском дворце?» А дальше там поется о том, что служить лучше кардиналу, потому что Хэмптон богаче и влиятельнее, чем Вестминстер.

Генрих нахмурился.

— Ты правильно сделала, что рассказала мне. Я выясню, кто сочиняет эти глупости, и прикажу публично высечь наглеца, чтобы все видели, к чему приводит злонамеренное вранье.

Анна прекрасно знала автора песенки и не желала ему зла. Но как было удержаться, когда она видела, что король так легко попался на удочку?

При всем том Анна растерялась, когда Генрих пригласил ее проследовать с ним к столу, накрытому в честь отъезда хозяина. Величественная внешность кардинала смущала и пугала ее.

— Королева не выходит из своих покоев, — заметил Генрих, неверно истолковав замешательство Анны. — Она сердится на меня, потому что догадывается, зачем Уолси едет во Францию.

«Только совершеннейшая дура не догадалась бы, зачем едет кардинал», — подумала Анна.

— Ну же, дорогая, пойдем пожелаем Томасу Уолси счастливого пути, и пусть Бог поможет ему, чтобы все решилось благоприятно для нас с тобой!

Но Анна все еще медлила, хотя король предложил ей руку, чтобы проследовать в приемный зал.

— Когда мой отец был послом во Франции, я помню, он не раз говорил, что кардинал действует как заядлый охотник, когда ему надо поймать в свои сети политического противника. — Анна понизила голос, бросив настороженный взгляд в сторону ожидавших пажей. — Но не лучше ли оставить его в неведении относительно наших планов? Тогда он настойчивее будет добиваться согласия Франциска.

Зеленые тюдоровские глаза недовольно уставились на нее.

— Ты хочешь сказать — пусть он уговаривает Франциска от чистого сердца, думая, что я, действительно, собираюсь жениться на французской принцессе?

— Да. Зачем отягощать ложью его святую душу?

Анна знала, как Генрих не любит выслушивать советы женщин. Видя, что он готов взорваться, она торопилась досказать начатое.

— Ты же знаешь, как он ко мне относится. Помнишь, как-то раз, вернувшись из Хевера, ты расхваливал меня и говорил, что мой ум и красота достойны короны? А что сказал Уолси? «Достаточно, если Ваше Величество найдет ее достойной вашего кратковременного увлечения».

Генрих покраснел. Он отлично помнил охватившее его раздражение, когда кардинал осадил его, как глупого мальчишку.

Да, это правда. Он разговаривал со мной в неподобающем тоне. Я только не могу понять, откуда ты это знаешь.

Но Анна не предавала своих друзей.

— Я не считаю себя вправе вмешиваться и давать советы. Ваше Величество примет самое мудрое решение, — смиренно произнесла она, зная, что сегодня она уже достаточно преуспела в своих планах.

Когда они вошли в зал, Анна почувствовала, что все взгляды устремлены на нее. Дородный, представительный Уолси поднялся, чтобы встретить их.

И вдруг Анна поняла, что Генрих, как простой жених на смотринах, волнуется за нее. Впервые он открыто представлял ее человеку, управлявшему церковью и государством, и чьим мнением он привык дорожить. Король представлял ее как свою фаворитку. И как фаворитку короля принимал ее Уолси, оказывая ей ту степень почтения, которая не могла нанести ущерба достоинству королевы.

«Он не возражает против меня как мимолетного увлечения Генриха. Но будет терпеть мое присутствие только до той поры, пока он, главный политик Европы, не составит собственного плана действий», — подумала Анна, глядя в темные проницательные глаза кардинала и с замиранием слушая его уверенный голос.

Но она помнила его и другим. С устало полуприкрытыми глазами и презрительно скривившимся ртом стоял он в зале лондонского дворца, когда Нортамберленд отчитывал своего сына и наследника. Правда, Уолси тогда, как и сейчас, выполнял поручение короля, но Анна предпочла не останавливаться на этой мысли.

Она бросила на Генриха взгляд заговорщика. «Пусть кардинал самый искушенный политик на свете, но на этот раз мы дурачим его, а не он нас», — злорадно подумала она. И эта мысль придала ей уверенности.

Если Генрих опасался, что Анна будет выглядеть подавленной или, наоборот, слишком высокомерной, словом, не найдет достаточно такта для своего положения, то он явно недооценивал ее воспитания. Она ничуть не уступала кардиналу в достойной манере поведения.

С милой почтительностью внимала Анна словам великого прелата, превосходно понимая, что некоторая ее застенчивость удачно вписывается в рыцарский настрой Генриха. Она к месту похвалила chef d'oeuvre[29], торт в виде шахматной доски с сахарными фигурами, выразила восхищение коллекцией бесценных гобеленов и драгоценной утвари и особенное внимание обратила на прекрасную золоченую посуду на столе и на полках огромного резного шкафа.

Золоченая посуда… Принадлежность королей. Обитатели Хэмптона смотрели на редкие по красоте и ценности сервизы с удовлетворением и гордостью, да и король привык видеть их здесь. И только сегодня, как будто взглянув на них по-новому, восторженными глазами неискушенной фрейлины, так дотошно расспрашивавшей о ценности каждого блюда, Генрих вдруг подумал, что коллекция Уолси куда как богаче его собственной. А ведь та песенка, пожалуй, не так уж глупа…

Обычно ничто не могло доставить Уолси большего удовольствия, чем беседа о его сокровищах с кем-либо, знавшим в этом толк. Так приятно рассказать о том, что вся Европа, от венецианского дожа до богатого фламандского купца, шлет ему произведения искусства, чтобы снискать его расположение.

Но сегодня Уолси своим острым чутьем уловил некоторую натянутость обстановки и поспешил сменить тему. Он стал рассказывать о многочисленных делах сегодняшнего дня.

— У тебя был тяжелый день, дорогой Томас, — заметил Генрих.

— Вы так много работаете, — вежливо улыбнулась Анна.

Подавив смутное беспокойство, Уолси с удовольствием углубился в обстоятельный отчет о наиболее интересных делах, слушанных сегодня в канцелярском суде. Будучи деятельным человеком, любящим свою работу, он рассказывал умно и живо.

— Как раз сегодня Его Величество говорил, что у лондонцев есть все основания любить и уважать вас! — заметила Анна.

— Во всяком случае, никто не сможет упрекнуть меня в пристрастности, — самодовольно улыбнулся Уолси.

— Подтверждение этому — приговор, вынесенный вашим преосвященством сэру Эмиасу Пулету. Семь лет домашнего заточения, несмотря на то, что сэр Пулет — казначей Миддл Темпла! — вступил в разговор один из священников.

По недовольному взгляду Уолси Анна поняла, что как раз это дело ему совсем не хотелось бы обсуждать. Генрих, который хорошо знал осужденного, отложил недоеденного цыпленка и посмотрел на кардинала.

— Суровый приговор! В чем его вина?

— Ничего особенного. Ему было предъявлено обвинение в распространении лютеранской ереси. У него нашли несколько книжек Библии Тиндля, он распространял их среди студентов-законников, — ответил Уолси чуточку небрежнее, чем следовало бы, и, извинившись, стал отдавать какое-то распоряжение проходившему мимо слуге.

— Приговор, я думаю, понравился толпе, особенно потому, что Пулет не лондонец, — сказал Джордж Болейн, которому, наравне с королевским шутом Уиллом Сомерсом, дозволялось произносить вслух все, что придет в голову.

Анна поинтересовалась, откуда родом осужденный. Ей казалось знакомым его имя.

— Он из Лимингтона, что в Сомерсете, — ответил Генрих, всегда отлично помнивший, кто где родился.

Сэр Эмиас Пулет из Лимингтона… Взгляд Анны скользнул по длинному ряду сидевших за столом и остановился на лице Кавендиша. По странному совпадению, именно в эту минуту дворецкий кардинала также взглянул на Анну. Было очевидно, что и у него, уроженца Сомерсета, имя вызывало некоторые воспоминания.

Ах, как бы он хотел сейчас, чтобы у Анны оказалась не очень хорошая память! Потому что, не он ли, деля многочисленные часы досуга с Гарри Перси в Гринвиче, рассказывал ему не слишком пристойные случаи из жизни своего сегодняшнего хозяина?

Сэр Эмиас Пулет из Лимингтона… Неудивительно, что это имя знакомо ей, ведь его произносили губы ее любимого, ее Гарри Перси в то время, когда они вместе пытались узнать все, что могло бы повредить человеку, которого они оба так страстно ненавидели.

— За такое преступление его надо посадить в колодки! — с намеренной легкостью произнесла Анна и с удовольствием заметила, как отвислые болезненно-желтые щеки кардинала становятся ничуть не бледнее его пурпурной шапки.

Очаровательно улыбнувшись, как бы извиняясь за свои слова, Анна посмотрела прямо в настороженные глаза кардинала.

— Ах, да, я забыла. Конечно же, вы не могли сделать этого. Сэр Пулет — не простолюдин.

Прав был Генрих, когда говорил, что люди всегда стремятся отомстить тем, кто когда-то имел случай несправедливо наказать их. Итак, уже в самом начале игры судьба послала в руки Анны выигрышную карту. Приятная дрожь возбуждения пробежала у нее по телу. Пусть сегодня она еще не сильна, но король уже готов слушать ее…

Лошади заждались, и кардинал заторопился. Он поднял руку, благословляя остающихся.

— Чем скорее я достигну Лувра, тем успешнее смогу послужить моему королю, — произнес он торжественно.

Генрих снял с пальца массивное кольцо, вручил его Уолси и обнял его. А кардинал ответным жестом любезно сделал очередной шаг в признании официального положения Анны.

— Прошу вас, Ваше Величество и высокоуважаемая леди, чувствуйте себя здесь, как дома. Мой дом — в вашем распоряжении, — сказал он на прощание.

Ну, что же. Уолси уже старается снискать ее благосклонность, потому что она знает, что, когда он был простым приходским священником, сэр Эмиас Пулет приказал посадить его в колодки за пьянство.

Приглашение Уолси пришлось кстати. В Вестминстер возвращаться не хотелось — там их ждала мрачная Екатерина. А Хэмптон весело сверкал в лучах приветливого солнца и манил остаться.

После обеда Генрих и Анна прекрасно провели время на стрельбище, где Генрих показывал ей, как искусен он в стрельбе из лука. А вечером они спустились через прекрасный парк по вязовой аллее к реке. Анна подумала, что никогда в жизни не видела она такого чудесного места.

Вечерний воздух, наполненный сладким запахом цветов, странно зачаровывающие своей монотонностью трели певчих дроздов, мерцание фонарей, зажженных на скользящих по реке лодках, и над всем этим — сказочно огромная луна.

Они сели на скамью под вязом.

— По правде говоря, здесь приятнее, чем в любом из твоих дворцов, — сказала Анна, уютно устраиваясь под его рукой.

— Да, и красивее, — согласился Генрих, оглядываясь назад, на темные очертания больших башен и маленьких остроконечных башенок, которые в сочетании с многочисленными каминными трубами составляли такую милую домашнюю картину.

— Только одних спален — двести восемьдесят! — не отступала Анна. — Тебя это не раздражает?

— Почему это должно раздражать меня? — рассмеялся он. — Хэмптон и радушное гостеприимство Уолси известны всем королевским дворам. Вновь прибывшие иностранные послы едут прямо сюда. Это место тем и хорошо, что поражает их богатством, роскошью и наводит на мысль о нашем могуществе, а это, как ты догадываешься, моя дорогая девочка, помогает нам успешнее решать наши политические задачи.

— Но разве не было бы приличнее, если бы послы приезжали в Вестминстер или, например, в Гринвич и прежде всего обращались к тебе?

Анна понимала, что она лишь облекла в слова то, что он не раз чувствовал сам.

— У нас с Томасом — полное взаимопонимание, — сухо ответил он.

— Очень великодушно с его стороны — предоставить нам возможность провести время в этом месте, тем более, что питьевая вода берется здесь не из Темзы, а поступает по недавно проложенным трубам из-под земли. Меньше вероятность заболеть чумой, — поспешила Анна сменить тему. — Что до меня, то мне Хэмптон так нравится, что хорошо бы жить здесь всегда!

— Со мной?

— Да, это место вполне годится для короля, — лукаво улыбнулась она.

— Значит, ты берешь обратно то, что сказала той прекрасной и проклятой ночью: что я получу тебя, только если женюсь?

Анна отрицательно покачала головой.

— Здесь все — для нас, любимая, — настаивал он.

— Да, но Генри, разумнее подождать, пока Уолси и Франциск не уговорят папу!

— Ты все время заставляешь меня ждать!

Король в гневе убрал руку с ее талии, и она, освободившись от его объятий, встала перед ним, серьезная и строгая.

— Генри, супруга короля должна быть образцом благочестия. Если ты действительно хочешь взять меня в жены, его преосвященство пожелает узнать все обо мне. Первое, что всегда интересует этих святош, это целомудренна ли эта девушка? Представь их злорадство, когда они узнают, что мы с тобой сожительствуем в грехе. К тому же это поколеблет в их глазах твой главный довод в пользу нового брака: что ты прежде всего озабочен тем, чтобы дать стране законного наследника короны.

Генрих взял ее руки в свои и горько усмехнулся.

— Я иногда думаю, что мне было бы спокойнее, будь ты не так умна.

Анна засмеялась, бесстрашно глядя ему в глаза.

— Ты не думаешь так, Генри. Я знаю, ты любишь меня именно такой, какая я есть. И ты понимаешь так же хорошо, как и я, что мы должны набраться терпения и ждать, чтобы потом все наши желания исполнились полнее. Это стоит того, ты знаешь.

— Ты хочешь сказать, что у нас общие желания?

Он вскочил и снова обнял ее. В наступивших сумерках его несколько обрюзгшие черты, казалось, приобрели былую привлекательность. Сильный и мужественный, стоял он перед ней, а вокруг них — чарующая красота парка и реки, аромат и звуки волшебного вечера.

И вдруг Анна почувствовала, что в ней поднимается горячее желание, равное по силе страсти Генриха. Уступая ему, она замерла в его руках, наслаждаясь роскошью его опытных губ. Как хорошо вновь быть в объятиях мужчины!

Но нет! Нельзя терять голову! Она знала, что в ее власти многое, но что она не может позволить себе самого простого и естественного счастья: отдать себя желанному мужчине. «Если я сдамся сейчас, — подумала она, — он может не жениться на мне». Она боролась с собой, напрягая всю силу воли и разума.

— Генри… — прошептала она, пытаясь уклониться от его жадных губ.

— Что, любимая?

Она откинула голову и посмотрела в его затуманенные страстью глаза.

— Генри, что, если у нас родится сын… слишком рано, чтобы иметь право на имя Тюдора? Еще один Фицрой…

Меньше всего он хотел рождения еще одного Фицроя. Умная и проницательная Анна прекрасно представляла, какие муки испытывал Генрих при виде своего прелестного сынишки, матерью которого была Элизабет Блаунт. А мальчики, законные наследники короны, их с Екатериной дети, умирали при рождении. Все, кроме одного, бедного маленького принца Уэльского. Анна помнила грандиозные празднества в честь его рождения и через несколько дней наступивший глубокий траур. Она умно играла на слабостях короля, его несчастьях и страхах. Ради того, чтобы иметь законного наследника, он пойдет на все.

А он сознавал, что, несмотря на переполнявшую его страсть, годы берут свое и надо поберечь силы для того времени, когда, может быть, Екатерины не будет в живых или Святая Церковь объявит их дочь Мэри незаконнорожденной. И тогда эта сильная умная прелестная женщина будет принадлежать ему, и они вместе продолжат их славный род.

Постепенно, его объятия ослабевали. Прекрасный, залитый лунным светом Хэмптон не принес ему счастья обладания любимой.

Несмотря на модные ароматические шарики и всевозможные другие предосторожности, чума настигла двор. В течение всего жаркого лета она свирепствовала среди узких улочек Лондона, поселяясь одинаково и в сверкавших чистотой домах, и в сточных канавах.

Страшная, отвратительная болезнь. Сильная головная боль и острая боль в сердце, обильное потовыделение и очень скорая — через три-четыре часа — смерть. Болезнь, не оставлявшая времени ни на молитву, ни на отпущение грехов.

Все боялись ее, и мало кто стыдился показывать страх перед ней. Бедные вынуждены были ждать своей участи в жалких зараженных лачугах. Богатые же покидали город.

Король уехал в отдаленное имение дочери — Хансдон. Уолси, истощенный работой и плохим состоянием желудка, отбыл в Хэмптон. О всем, что происходило в мире, ему вслух громко докладывалось с помощью большой трубы через широкий ров, наполненный водой. Екатерина, больше страшась за жизнь дочери, чем за свою, уединилась со своим маленьким двором в Гринвиче. Брат и сестра Болейны, все-таки заразившиеся, но оставшиеся в живых, выздоравливали дома, в Хевере.

Джордж, заболевший первым, оказался в Хевере, потому что его жена не собиралась рисковать жизнью, ухаживая за ним. Анна, выехавшая в Хевер по настоянию короля, чтобы избежать чумы, заразилась дома, но переболела в легкой форме. Они были счастливчиками, одними из немногих. Во всяком случае, так они думали.

Несмотря на болезнь, Анна радовалась, что она вновь дома и что Джордж рядом. Выздоравливая, они вместе подолгу сидели на террасе, греясь в лучах сентябрьского солнца. Анна то и дело смотрелась в маленькое зеркальце, обеспокоенная своим нездоровым видом.

— Видишь ли, моя внешность — это моя судьба, — улыбнулась она, как будто оправдываясь.

— Скажи лучше, судьба нас всех, дорогая! — поправил ее Джордж.

Действительно, не получил ли их отец совсем недавно титул графа Уилтширского?

Болезнь и вынужденное уединение заставили брата и сестру по-другому взглянуть на жизнь. Впервые смерть, шелестя своими черными крылами, пролетела так близко от них. Теперь, как никогда раньше, ощущали они страстную жажду жизни и в то же время ясно понимали, что жизнь хрупка и недолговечна. Оба они как будто повзрослели за время болезни.

— Бедный Билл Кэари! Скольких друзей мы потеряли! Возблагодарим Бога, что мы с тобой остались живы! — в который раз воскликнул Джордж.

— Да, и Джокунду!

— И доктора Баттса!

Они остались здесь, на земле, под живительными лучами солнца, а не лежали мертвыми в мрачном склепе. Они были молоды, жизнерадостны и потому залились смехом, вспомнив присланного королем придворного врача, пичкавшего их пилюлями.

— Король очень добр к нам. Ты знаешь, Джордж, он действительно переживал за нас. Прислал нам своего доктора…

— Не думай, пожалуйста, что сам он остался без опытных врачей. Скажу тебе больше, чтобы умерить твое самомнение: Джейн злорадно сообщила мне в письме, что король слал те же пилюли и письма полные любви Томасу Уолси. А также дружеские наставления: «Не допускайте к себе случайных людей. Не ешьте много перед сном. Не поддавайтесь страхам и не слушайте глупых выдумок. Постарайтесь не падать духом».

— И, конечно, с этим жирным пауком Уолси ничего не случилось! О, Джордж, как же хорошо, когда можно сказать вслух все, что думаешь, и не бояться, что на тебя донесут, как при дворе!

Он с тревогой посмотрел на нее.

— Ты хочешь сказать, что быть любовницей короля вовсе не означает быть всесильной?

— Любовницей? Может быть… А если всеми силами избегать этого?

— Другими словами, чума для нас с тобой просто благословение!

— Я исчерпала все доводы и мучилась, что бы еще придумать. Ты же знаешь его характер! И вот в последний раз, пытаясь вырваться от него, я как будто к слову упомянула об одной из своих служанок, которая занемогла. Представь себе, никогда еще мой страстный любовник не освобождал меня из объятий с такой поспешностью!

И вновь они рассмеялись, неудержимо и весело.

— Наверное, Бог решил покарать меня за мои грехи. Я приехала сюда, когда одна из горничных Джокунды умирала от чумы, и я заразилась… — Став неожиданно серьезной, Анна протянула руку и положила ее на плечо Джорджа, как будто желая удостовериться, что он не призрак. — Давай завтра закажем мессу.

Какое-то время они сидели молча, без слов понимая друг друга. Затем молодой граф Рочфорд, оглянувшись вокруг и убедившись, что поблизости никого нет, стал говорить о том, что так сильно волновало его с некоторых пор.

— Нэн, у меня есть Библия, переведенная на английский. Ее издал… ты, наверное, слышала это имя — Тиндль.

Анна выпрямилась в кресле — само внимание.

— Джокунда говорила, что видела ее однажды у своих друзей. Мне так хочется почитать ее!

— Если ты будешь очень осторожна, я дам тебе мою.

— Не сейчас?

— Нет, когда вернемся в Вестминстер.

— Я уверена, Джордж, люди должны прочитать и осмыслить Библию сами, а не довольствоваться убогим пересказом таких священников, как Уолси, которые грешат не меньше, чем все мы. Самим прочитать то, что говорил Господь наш, узнать всю историю его жизни — как это интересно!

— Ты права! Я не мог оторваться, пока не дочитал до конца. Это умная добрая книга, полная драматических событий. Ничто не сравнится с ней. Все наши пьесы и поэмы кажутся бледными и безжизненными по сравнению с ней. Даже в переводе она лучше всего того, что было когда-либо написано на любом из языков. Ты только послушай, Нэн:

«Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам;

Ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят…

Входите тесными вратами; потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими;

Потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их»[30].

Взгляд молодого Болейна с любовью и умилением скользил по знакомым с детства мягким очертаниям желто-зеленых холмов, покрытых буковыми рощами. Его впечатлительная чуткая душа как будто внезапно раскрылась навстречу ни с чем не сравнимой земной красоте. Перед этой вечной красотой вся его прошлая суетная жизнь среди интриг и бессовестных придворных льстецов потускнела и стала казаться ничтожной.

— Откуда ты взял Библию? — шепотом спросила Анна, взволнованная не меньше его.

— Мне ее дал человек по имени Кранмер.

— Кранмер? Впервые слышу о нем.

— Готов держать пари, что еще не раз услышишь это имя. Он замечательно ученый человек. Однажды к нему в Кэмбридж приехали два наших епископа. Разговор, как обычно, обратился к вечной теме — «разводу с Испанией». Конечно, они упомянули о неудовольствии короля тем, что Рим все откладывает решение. На что Томас Кранмер с уверенностью истинного ученого сказал: «Вместо того, чтобы бесконечно докучать папе, не лучше ли Его Величеству обратиться за законным разрешением этого вопроса к знаменитым умам европейских университетов?»

— Потрясающая мысль и очень здравая!

— Король полагает так же. Я присутствовал при том, когда епископ Гардинер сказал ему о мнении Кранмера! Его Величество взволнованно забегал по комнате и выглядел таким веселым, каким никто из нас не видел его уже несколько месяцев. «Этот человек нашел то, что нам надо!» — кричал он.

Анна, вскочив, радостно захлопала в ладоши.

— Мы наконец не будем зависеть от пап и кардиналов! Ты же знаешь, Тюдоры всегда были поборниками просвещения, и я верю, со временем можно убедить Генриха в том, что в каждом доме должна быть новая Библия.

— И ты думаешь, он осмелится пойти против папы?

— Я думаю, он пойдет на все, лишь бы получить меня законным путем. — Анна надменным движением головы отбросила назад волосы. Это особенное движение появилось у нее недавно. — Я ведь уже говорила тебе, что он предоставил в мое распоряжение дом Саффолков, чтобы посещать меня, не выходя из дворца. И велел повесить в моих покоях гобелены из собрания кардинала. Представляешь, я уговорила Генриха, и он заставил Уолси, чтобы тот сам выбрал для меня лучшие из своих гобеленов! Хотя кардинал бедный, так загружен делами, связанными с разводом, что скоро совсем окривеет. Ты заметил, что один глаз у него совсем не видит?

— Нэн, ты совершенно безжалостна! Мне кажется, слепота кардинала радует тебя не меньше, чем твой новый дом.

Анна не стала разубеждать брата, но в душе на секунду ужаснулась самой себе. Действительно, ей ли хладнокровно издеваться над физическим недостатком другого? «Вот что, — подумала она, — делает с человеком долго вынашиваемая ненависть…»

От Джорджа не ускользнуло ее изменившееся настроение.

— Пусть так, сестричка. Но разумно ли было хвастаться этой историей с гобеленами всем и каждому? Это не похоже на тебя, Нэн. А Джейн, конечно, постаралась, чтобы все дошло до слуха короля. Норрис передал мне, что король был очень раздражен. И его можно понять, Нэн.

— Джордж, не будем обсуждать это здесь, — остановила его Анна, не желая разрушать благостного спокойствия, которое вселял в них родной дом. Но у нее хватило такта сделать вид, что она смущена замечанием брата. — Видишь ли, Джордж, может быть он и был раздражен, но по его письму этого не скажешь. Единственное, он написал, что «надо строже хранить наши секреты, чтобы они не становились достоянием всего Лондона». — Говоря это, Анна уже понимала, что не стоит слишком стараться выгораживать себя — это было бы совершенно неуместно. — Я вижу, он пытается снять с меня вину, чего я, конечно, не заслуживаю, — добавила она смущенно.

— Мне иногда кажется, что он как будто побаивается тебя, — засмеялся Джордж.

Анна задумчиво посмотрела на него.

— Как и вы с Мэри, когда мы были детьми, а я настаивала на чем-нибудь своем. Помнишь?

Джордж не ответил. Но он знал, что это правда, хотя и не хотел признаться в этом даже самому себе. Что-то особенное и необъяснимое было в Анне. Может быть, это таинственное мерцание бездонных черных глаз, которые не то пугали, не то завораживали человека, делая его послушным ее воле?

Джордж помнил, что в детстве зажимал уши, чтобы не слышать, как слуги, собравшись у огня, рассказывали сказки о ведьмах. Но почему-то он всегда вспоминал при этом Анну… Хотя какая глупость даже на мгновение подумать так о сестре, которую он любил больше всех на свете!

— Нет, Джордж, я не хвастаюсь, я просто говорю тебе, — продолжала Анна задумчиво. — Право, другие женщины решили бы, что похвастаться есть чем: Генрих обещал, что у меня будут свои фрейлины, паж и священник. А Рождество мы вместе проведем в Гринвиче. — Ее щеки порозовели от возбуждения. Частые приступы кашля мешали говорить, но голос был оживленный, радостный. — Кого мне взять фрейлинами?

Весело, как будто принимая приглашение на танец, она подала Джорджу руку, и они вместе медленно пошли к дому.

— Марго Уайетт, конечно, — предложил он.

— Да, и эту маленькую хохотушку, дочку Савайла, которая помогла мне войти в дом Йорков. Затем, я думаю, надо будет пригласить мистрис Гейнсфорд — мой конюший Джордж Зуш без ума от нее. Еще я, пожалуй, предложу стать моей фрейлиной дочери дяди Норфолка, этой гордячке Мэри Говард. Они всегда нас и знать не хотели, а теперь им придется принимать милости от меня. Согласись, это приятно! Кого же еще, Джордж?

На лице Джорджа появилась смешная гримаса.

— Боюсь, что тебе придется взять мою жену — родственников положено хорошо пристраивать.

— Ну, что ж, — вздохнула Анна, — по крайней мере, она отлично играет в трик-трак. И потом, всем известно, что при королевских любимцах обязательно должна быть хотя бы парочка шпионов. А доктора Баттса ты забери с собой в Лондон, Джордж, и смотри, чтобы старик не заразился сам. Если когда-нибудь я соберусь родить, из всех докторов мне бы хотелось иметь около себя только его.

Джордж задержался взглядом на солнечных часах. Да, перед Болейнами, кажется, блестящее будущее. Но не слишком ли скоро бегут часы их жизни, вознося всю семью на небывалую высоту? Скорость и риск неразделимы.

— Если у тебя будет ребенок и если это будет ребенок короля, у твоей кровати соберется тьма-тьмущая докторов.

— Я постараюсь, чтобы он родился не раньше, чем я стану королевой, — сказала Анна с тем упрямым выражением, которое так хорошо знал в ней брат. И затем, как будто одна мысль вытекала из другой, добавила: — Умоляю тебя, Джордж, выкажи расположение этому Кранмеру. А я предложу отцу пригласить его к нам как домашнего священника.

Они увидели в дверях дома свою бывшую воспитательницу. Она ждала их, напряженно вглядываясь в приближавшиеся фигуры.

— Ох, боюсь, что его нравственность подвергнется тяжелым испытаниям вблизи этой изголодавшейся старой девы, — засмеялся Джордж.

— Кто подвергнется испытаниям? — строго спросила француженка.

— Блестящий ученый и хороший человек, который, может быть, окажется полезным в деле развода короля, — пояснила Анна.

— Но духовное лицо с тонзурой, — продолжал дразнить француженку Джордж, стараясь увернуться от шлепка, силу которого он отлично помнил с детства.

— Тем не менее, — рассмеялась Анна, — я уверена, что наша дорогая Симонетта обработает его в наших общих интересах!

— Да нет же, дай мне вон ту простую, отделанную черным шляпу, а не это легкомысленное сооружение! — в раздражении произнесла Анна. — Я, кажется, дважды за сегодняшнее утро говорила тебе, что еду в город на церемонию освящения нового цирка для бедных, а вовсе не собираюсь на бал-маскарад в Гринвич.

Анна опаздывала на торжественную церемонию, и все собравшиеся, во главе с Томасом Кранмером, наверное, уже заждались ее.

Скорее всего, она все-таки совершила ошибку, взяв к себе фрейлиной Друсиллу Гейнсфорд. Сначала с девушкой все было в порядке: она прекрасно танцевала, была начитанна и умела интересно рассказывать. Но в последнее время ее как будто подменили — она стала нерасторопна и крайне рассеянна.

— Что с тобою происходит, в конце концов?! — крикнула Анна, когда Друсилла, сидя на полу и пришивая оторвавшуюся жемчужинку к платью Анны, вдруг сломала иголку.

Друсилла не ответила, но ее голубые глаза наполнились слезами. И Анна, впервые внимательно посмотрев на девушку, увидела белое, как полотно, лицо и темные круги под глазами.

Анна не зря сама была фрейлиной несколько лет. Ее недовольство внезапно переросло в сильное подозрение. Она схватила Друсиллу за руку и рывком заставила встать с пола. Ее острый взгляд скользнул по фигуре девушки.

— Я надеюсь, ты не собираешься обрадовать меня сообщением о том, что беременна? — спросила она железным тоном. Это было бы совсем некстати, тем более что Анна сама потворствовала нежным отношениям Друсиллы и своего конюшего Джорджа Зуша.

Но Друсилла, не поднимая глаз, отрицательно покачала головой.

Анна отпустила безвольно повисшую руку девушки и облегченно вздохнула. Ее маленький двор и без того имел довольно сомнительную репутацию, а скандал такого рода испортил бы ее совсем.

— Тогда в чем дело? — резко спросила Анна.

Девушка залилась слезами.

— О, миледи, книга, которую вы мне дали…

— Книга?! — Ужас охватил Анну. — Ты хочешь сказать, Библия моего брата? О, Боже! Ты потеряла ее?

— Н-нет, еще хуже, — рыдала Друсилла.

Анна отбросила в сторону зеркало, которое держала в руке. Сейчас не было ничего важнее того, что говорила Друсилла.

— Но я предупреждала, чтобы ты никому не показывала ее и берегла как зеницу ока. Перестань ломать руки, Силла, и расскажи толком, что произошло. Ты же знаешь, что это запрещенная книга!

Девушка стояла перед ней, опустив голову.

— Я дала почитать ее моему жениху, — произнесла она с достоинством обреченного на гибель человека.

— Ты дала ее Джорджу Зушу, и он потерял ее. Так?

— У него забрали книгу.

— Украли?

О, Господи! Что может быть хуже? Дело касается ее брата, а охотников за еретиками при дворе хоть отбавляй!

— Ее забрал настоятель королевской капеллы, миледи.

Зная, что ее госпожа терпеть не может глупого лепетания, Друсилла старалась говорить спокойно и членораздельно. Ее испуганное лицо чуть порозовело. Мистрис Анна сердилась на нее, и не без основания, но, кажется, есть надежда, что она поймет то, что произошло.

— Мой жених. Джордж Зуш был так поглощен этой книгой, что не мог оторваться от нее. Он как раз читал историю о богаче и прокаженном. Джордж взял Библию с собой, когда пошел к вечерне, и там, прикрыв ее плащом, продолжал читать. А настоятель, наверное, увидел это. Джордж даже не заметил, когда все разошлись, и продолжал читать, пока настоятель не подошел к нему и не спросил, чем он так занят во время святой службы. И тогда уже было поздно прятать книгу.

— И настоятель забрал ее?

Друсилла с убитым видом кивнула.

— Он был страшно сердит, но в то же время как-то особенно взволнован, — дрожащим голосом сказала она.

— Еще бы ему не быть взволнованным! — мрачно заметила Анна.

Наушники кардинала только и ищут, чем бы скомпрометировать ее, а тут такая находка — ересь среди ее ближайшего окружения!

Когда Маргарэт Уайетт и Арабелла Савайл вошли, чтобы поторопить ее, она отпустила их, приказав прислать к ней Джорджа Зуша.

Видимо, молодой человек дожидался в передней, потому что не замедлил явиться. Он старался держаться мужественно, а увидев плачущую Друсиллу, подошел и взял ее за руку. Он был простым и милым парнем.

— Друсилла призналась, что ослушалась меня и дала тебе Библию милорда Рочфорда, — сказала Анна.

— Клянусь, миледи, это не так! — горячо возразил Зуш. — Я стащил книгу у нее с колен, и, хотя она дралась со мной, как тигрица, и кричала, что вы, миледи, не разрешили никому давать эту книгу, я все-таки отобрал ее.

Анна переводила взгляд с одного на другую. Щеки Друсиллы были теперь пунцово-красными. И Анна смягчилась.

— Ты взял книгу только для того, чтобы подразнить Друсиллу? — спросила она уже не так строго, вспомнив вдруг, как Уайетт когда-то стащил у нее цепочку.

— Она только и делала, что читала эту книгу. А для меня не находилось ни слова, ни улыбки. Поэтому я и отобрал у нее книгу. Я тогда не знал, что это за книга…

Зуш отпустил руку Друсиллы и подошел ближе. В его взгляде не было теперь ни страха, ни растерянности. Он смотрел куда-то поверх головы Анны просветленными радостными глазами и говорил не громко, но каждое слово шло от души.

— Я принес ее в свою комнату и стал читать. Я забыл обо всем. Вы поймете меня, миледи. Вы знаете, что эта книга переворачивает душу. Но я скорее умру, чем допущу, чтобы из-за меня пострадал дорогой вам человек. Вы были так добры к нам… Вы верите мне, миледи?

— Да, я верю тебе. — Повернувшись к Друсилле, Анна приподняла за подбородок ее опущенную голову. — А ты, должно быть, очень любишь его, если решилась обмануть меня, — улыбнувшись, сказала она с нежностью. — Ну и что разволновавшийся преподобный отец сделал с Библией? Как ты думаешь, Зуш? — спросила Анна, в то время как вернувшаяся Маргарэт в последний раз поправляла ее строгий серый наряд.

— Он немедленно отнес Библию милорду кардиналу, который наложил на нее п-проклятие, — запинаясь, ответил Зуш. Он был еще очень молод, и собственная вина казалась ему страшной и непростительной.

Но Анна резко повернулась, надменно вскинув голову.

— А кто такой этот милорд кардинал, чтобы проклинать слово Божие? — гневно воскликнула она.

Двери распахнулись, и вся ее небольшая, но блестящая свита появилась на пороге, готовая сопровождать ее в город. Друсилла, не в силах более переносить неизвестность, бросилась вслед Анне и припала к ее руке.

— Скажите, что вы намерены предпринять, миледи? — умоляюще спросила она.

Быстрая мыслями, Анна уже знала, что ей надо сделать, но она с видом глубокого раздумья взяла из рук дочери Норфолка молитвенник, букетик сухих пахучих растений и только тогда небрежно бросила:

— Пожалуй, я расскажу об этом королю сегодня вечером, когда он придет ужинать.

— Расскажете королю?! — с ужасом повторили оба виновника.

— Пока кардинал Уолси не сообщил ему сам.

Анна знала преимущества первого удара. Она легко рассмеялась и, проходя мимо, провела по чисто выбритой щеке Джорджа жесткими сухими веточками лаванды и розмарина.

— Вот увидите, и настоятелю, и кардиналу дорого обойдется эта книга!

А после ужина, когда Генрих попросил ее спеть, она устало положила голову ему на плечо и отказалась, умоляя ее простить: церемония освящения была слишком утомительной.

— К тому же, Ваше Величество так давно не услаждали наш слух своей игрой, — заметила она.

Генрих охотно согласился с ней. Он пересел ближе к камину и придвинул к себе арфу. Золотая отделка чудесного инструмента в сочетании с цвета спелой пшеницы шевелюрой короля составляли картину, достойную кисти художника. Сначала легко, как будто лишь пробуя, крупные пальцы Генриха заскользили по струнам. Но вот комнату наполнила прекрасная мелодия.

Молодые люди из свиты короля и фрейлины Анны, оставив свою смешливую болтовню, подошли ближе и стали внимательно слушать. Живя при дворе, они привыкли к хорошей музыке, но сегодня и для них был праздник — не потому, что на арфе играл сам король Англии, но оттого, что он был одним из лучших музыкантов своего времени.

Умея отличить подлинное признание от лести, Генрих был счастлив. Счастлив — ибо таковым делает человека красивое самовыражение. Счастлив — потому что неизменно любовь к этой странной и прекрасной женщине возвышала его.

Чувства переполняли его, просились наружу, и он запел. Это была его собственная песня, написанная давно, которую одинаково любили и во дворцах, и в домах простых людей. «О, западный ветер, где же ты, где?» — звучали знакомые слова, волнуя сердца.

И Уилл Сомерс, забыв о своих шутках и маленьком уродливом тельце, вдруг запел красивым контральто, замечательно гармонировавшим с голосом короля.

— Чудесно! — прошептала Анна, когда последние звуки замерли. — А теперь, Гарри, спой, пожалуйста, ту песню, что ты сочинил для меня.

Впервые она обратилась к королю так, как звали его дома, как он хотел, чтобы она называла его. Но до этой минуты Анна не могла произнести этого имени, потому что так звали ее первого возлюбленного, ее рыжеволосого Гарри.

Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. «Еще немного, милосердный Боже, задержи это мгновение, дай мне насладиться им с чистой душой, свободной от расчетов и лукавства», — молилась она про себя.

Генрих пел, с радостью исполняя ее желание. На этот раз он пел только для нее, и даже Уилл Сомерс не решился вступить со своей партией.

Любить всей душой, быть верной своей любви… Если бы жизнь предоставляла такую возможность! Но вместо этого — расчет за каждым поцелуем, за каждой лаской.

Анна сидела с закрытыми глазами, и по щекам ее текли слезы. Должно быть оттого, что она очень устала сегодня. Эти упрямые лондонцы не выказывали особого почтения к ней во время церемонии, считая, видимо, что она незаконно берет на себя исполнение обязанностей королевы Екатерины. А впрочем, стоит ли боязливо оглядываться на кого-то, когда судьба так благоволит к ней? Впереди у нее блестящее будущее, и любая женщина позавидует ей.

Она услышала аплодисменты и почувствовала руку Генриха на своей.

— Теперь твоя очередь, если ты уже отдохнула, — сказал он и затем воскликнул нежно и удивленно: — Возлюбленная моя! Ты плачешь?

Анна открыла глаза и, улыбнувшись, смахнула слезы. Пусть думает, что это он вызвал их, если ему приятно так думать!

— Ваше Величество знает, что в стихах я не могу соперничать с вами. Я лишь попытаюсь усладить ваш слух своим голосом, — церемонно ответила она, стараясь вернуться в настоящее. — Но не так давно мне довелось прочесть одну книгу, и в ней были стихи, которые я никак не могу забыть. Они достойны того, чтобы переложить их на музыку. Генри, ты не можешь сделать это для меня?

Он улыбнулся ей дружески-снисходительно.

— Все что хочешь, только бы угодить тебе. Дай только услышать стихи.

Анна выпрямилась и, наморщив лоб, как будто с усилием вспоминая, начала:

— «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою:

Ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность».

— Продолжай, — подбодрил он ее.

— «…Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!

Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал;

Цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей».

Генрих хлопнул рукой по колену.

— Из этого можно сделать прекрасную вещь на два голоса! — воскликнул он. — В хоре Виндзорского собора есть замечательный тенор — Марк Смитон. Он может вести ту партию, где в стихах говорится о поющих птицах и цветах. А как там дальше?

— «Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина…

Голова его — чистое золото; кудри его волнистые…»[31] Волнистые… — начала спотыкаться Анна, стараясь убедительно изобразить смущение. — Увы, я забыла, как дальше.

Генрих резко вскочил, так что стул отлетел в сторону.

— Ты должна вспомнить!

Анна умоляюще сложила руки и с отчаянием взглянула на него.

— По крайней мере ты должна знать, кто это сочинил, — настаивал он, нетерпеливо расхаживая по комнате.

— Король.

— Ах так!

— Я хотела сказать, что стихи достойны гения Вашего Величества, — улыбнулась Анна.

— Кто из королей? — спросил он с неожиданно вспыхнувшей ревностью. — Может быть, Франциск?

Несмотря на то, что Анна старалась рассчитывать и контролировать каждое слово и движение, она не удержалась от смеха.

— Нет, не Франциск. Этот человек умер задолго до того, как ты обратил на меня внимание. Стихи написал царь Соломон.

Подойдя ближе, Генрих озадаченно и серьезно посмотрел ей в глаза.

— Тогда они должны быть из Библии, — заключил он.

— Да, из Библии, — ответила Анна.

— Но в них говорится о любви мужчины и женщины, а Священное писание — это книга о Боге.

— Если вы, Ваше Величество, не верите мне, то можете посмотреть перевод сами.

— Я пошлю за книгой к Тиндлю, — нахмурившись, строго сказал Генрих.

Анна сразу же поняла, что произошел переход от обычного человека к величественному монарху, которого она боялась, как и все остальные его подданные. Теперь надо быть вдвойне осторожной и собрать все свое мужество.

— Нет необходимости делать этого, — заметила она как бы между прочим. — У кардинала Уолси имеется экземпляр книги. У него в доме.

Она еще не успела договорить, как почувствовала: Друсилла, Маргарэт и Джордж Зуш затаили дыхание, а Генрих застыл в немом изумлении.

— Уолси? — наконец повторил он недоверчиво. — Но он самый ярый противник перевода Библии на английский язык.

— И тем не менее, я знаю, что у него есть этот перевод.

Анна поднялась с кресла с неподражаемой грацией и встала перед королем так, чтобы он не смог уклониться от ее взгляда. «Как наш кентский пастух, — промелькнуло у наблюдавшей со стороны Маргарэт, — когда он пытается образумить взбесившегося быка».

— Прошу тебя, Генри, давай не будем лишать себя этого удовольствия. Пошли Зуша, моего конюшего. Он расторопный малый. — Анна бросила мимолетный взгляд на молодого человека, понимая, что теперь он ее раб навек. — Тогда я бы смогла показать тебе стихи, а ты бы подобрал мелодию.

Генрих не знал, как поступить.

— Тише, Нэн! Зачем всем знать, что ты читала ее? Это опасно! — сказал он, чувствуя себя явно неловко.

Ему самому страшно хотелось прочесть так заинтересовавшие его строки, но он должен был, хотя бы для вида, поддерживать кардинала в борьбе против «лютеранской ереси».

— Кое-что из Ветхого завета и Евангелия я уже читал, — заметил Генрих, не желая показаться менее сведущим в литературных вопросах, чем женщина. — Но просить у кардинала английский перевод для того, чтобы читать сочинения царя Соломона…

Анна не позволила ему долго пребывать в сомнениях. Ее мысль работала куда быстрее, чем его.

— Ты мог бы сделать из этих строк антифон[32], — сказала она с легким смехом. — Что может быть неприличного в антифоне? — Говоря это, она уже снимала с мизинца короля кольцо-печатку. Снимала, прикасаясь нежно, ласково… А сзади стоял верный Джордж Зуш, которому она и передала кольцо. — Держи, Зуш! Отнеси кольцо короля к милорду кардиналу. И хорошенько запомни все, что он скажет тебе.

Даже его сестра, Мэри Тюдор, не смогла бы столь ловко провести его, так что в конце концов получилось, будто он сам отдал распоряжение. Зуш, не теряя ни секунды, отправился в дом Йорков к кардиналу, а Анна постаралась отвлечь Генриха от лишних размышлений.

— Чтобы скоротать время в ожидании Зуша, будет ли мне позволено, Ваше Величество, развлечь вас забавной историей о том, как милорд кардинал выкрал эту книгу? — предложила она.

— Выкрал?!

— Да, стащил. У того, кого ты любишь, Генри.

— У того, кого я люблю?

— Во всяком случае, мне хочется надеяться, что любишь.

— Нэн, не говори загадками!

Очарованный ее кокетливыми соблазняющими взглядами, он привлек ее к себе. И когда придворные тактично оставили их одних, она с обезоруживающей откровенностью рассказала ему о том, как попала Библия в руки кардинала. Конечно же, она не упомянула, что книга принадлежит ее брату, так же как и не стала углубляться в то, насколько опасно это для нее самой. Королю была рассказана милая трогательная история о двух влюбленных, которым покровительствовала Анна.

— Я прощаю их, как простил бы и тебя, моя любовь, — сказал он, целуя ее. — Но если ты намерена быть хозяйкой своего маленького двора, постарайся быть строже с ними.

Анна не замедлила с ответом.

— И я попала как-то давно в такое же положение — когда мой двоюродный брат Томас, шутя, выкрал у меня цепочку, а потом поступил с ней так неблагоразумно! Но я была прощена, и еще тогда поняла, как ты великодушен.

Генрих ущипнул ее за щеку и, довольный, рассмеялся, действительно чувствуя себя щедрым и великодушным, как Бог.

— А еще я помню, — добавила Анна, — как Ваше Величество милостливо простили меня, когда мое неосторожное слово выдало нашу любовь на обсуждение всему Лондону. Я извлекла из той давней истории урок и теперь хочу оградить нас обоих от бестактности кардинала. Потому что, если он раздует скандал, связанный с моим окружением, это обязательно привлечет всеобщее внимание к личной жизни Вашего Величества.

Генрих нахмурился.

— Пусть только попробует поступить так неосторожно, — с угрозой проворчал он, легко поддаваясь настроению, которое создавала ему Анна.

Перед ними уже лежала Великая Книга. Генрих решительно открыл ее и начал читать.

Всю зиму велись приготовления к бракоразводному процессу. Генрих Тюдор и племянник Екатерины, король испанский Карл, поочередно уговаривали, обхаживали, а порой и угрожали окончательно сбитому с толку папе, который никак не мог решиться нанести обиду какой-либо из сторон. Уолси выказывал большое старание в деле своего короля, одновременно ведя тонкую дипломатическую игру с Францией.

Анна естественным образом оказалась во главе партии, которая, с одной стороны, противостояла влиянию Рима, с другой — старалась положить конец могуществу Уолси внутри страны. Эта партия представляла прежде всего интересы отца Анны, ее дяди и герцога Саффолкского.

И среди этой политической возни, безмолвная и непреклонная, стояла Екатерина Арагонская.

Ничто не могло заставить ее пойти навстречу Генриху и облегчить жизнь ему и себе. Несмотря на то, что уже несколько лет они были врозь, она не помышляла о том, чтобы сбросить с себя бремя горечи и унижения и с королевскими почестями удалиться в монастырь. Нет, женой Генриха Тюдора она была, есть и ею останется навсегда. И никогда не позволит она другой женщине стать королевой Англии. С царственным величием, не признавая даже самого факта существования Анны, Екатерина появлялась рядом с Генрихом на всех торжественных церемониях.

Так продолжалось до тех пор, пока Генрих не настоял на том, чтобы она уехала в Гринвич. И там, одинокая, она мужественно продолжала сражаться за признание ее дочери законной наследницей престола. Она сносилась с послом Испании, слала бесконечные письма в Рим и даже при помощи немногих оставшихся верными ей в изгнании друзей получила копию послания папы к ее родителям, в котором содержалось благословение ее второго брака, брака с Генрихом.

Но в конце концов, вопреки ее желанию, папа Клементий принял решение послать в Англию своего легата, с тем чтобы тот оказал поддержку Уолси в продвижении дела развода.

Кампеджио, итальянский легат, был сухопарым пожилым человеком, явно проигрывавшим своему английскому коллеге в умении произвести внешнее впечатление. Он начал с того, что выдвинул ошеломляющее количество безупречно обоснованных доводов, призванных убедить Генриха отказаться от намерений развестись. И только убедившись в том, что король Англии осведомлен о юридической стороне дела не хуже, чем самый опытный законник, легат перестал упражняться в красноречии.

Затем он льстивыми речами вошел в доверие к Екатерине и стал ее духовником. Но и здесь его старания увенчались лишь тем, что он услышал торжественное заверение Екатерины в том, что она провела с молодым, но хворым Артуром Тюдором всего только семь ночей и осталась девственницей, хотя хвастливая болтовня мальчишки и бросила на нее позорную тень.

Но на этом легат не успокоился: его изобретательный ум выработал совершенно неожиданное решение. Исходя из того, что основным доводом Генриха в пользу развода было то, что он не имеет законного наследника, Кампеджио предложил обвенчать дочь Генриха и Екатерины — Мэри — с незаконным сыном короля — Фицроем.

Наконец, истощив себя в бесполезных спорах, он решился провести в Лондоне легатский суд. Огромный зал Блэкфраерза был до отказа заполнен придворными, лицами духовного звания и законниками. Кампеджио и Уолси председательствовали.

Екатерина Арагонская величаво прошествовала по залу и села на свое почетное место. Когда Гарольд объявил: «Генрих, король Англии», — Генрих Тюдор, войдя в зал, вынужден был посмотреть в глаза Екатерине.

Надо отдать должное, он держался с большим достоинством. В своей речи он говорил о глубоком уважении к жене и восхищался ее добродетелями. Король заверил высокий суд, что лишь боязнь жить в грехе и забота о законных наследниках заставляют его искать с ней развода.

— И что ответила королева? — живо поинтересовалась Анна Болейн, выспрашивая только что вернувшихся из Блэкфраерза придворных.

Сам Генрих, мрачно глядя перед собой, проследовал в личные апартаменты, и Анна не решилась беспокоить его.

— Некоторое время она молчала. Было видно, что Ее Величество глубоко тронута, — ответил Хэл Норрис.

— Генрих рассказал мне, что будет говорить на суде. Все это было заранее продумано, — нетерпеливо прервала его Анна.

Но она видела, что Норрис также глубоко тронут.

— Она встала и медленно подошла к нему, с трудом, она, по-видимому, очень нездорова. Странно, но болезнь только прибавила ее внешности величия и достоинства. Она была вся в черном, что-то свободное, с большим шлейфом. Никто не мог оторвать от нее глаз.

Норрис остановился, как бы стараясь полностью осмыслить то, что произошло в суде.

— А что потом? — торопила его Анна.

— А потом Екатерина упала перед ним на колени. Она стала говорить, мешая английские и испанские слова, как это всегда бывает с ней, когда она волнуется. И заплакала. Она обращалась только к королю, но в зале стояла такая тишина, что мы слышали каждое слово. Она говорила о счастливых временах их жизни, о дружбе и понимании, которые так долго связывали их, о ее терпимости по отношению к нему… Я думаю, королева имела в виду леди Блаунт и вашу сестру. И о том, что она все простила ему. Напомнила ему, что всегда была покорна его воле и всей душой предана ему и его интересам, и о принцессе Мэри — как они оба радовались дочке. Один раз она упомянула об их маленьком сыне, которого забрал Бог. Клянусь, в глазах короля стояли слезы.

Мучимая совестью, Анна все-таки не желала смотреть правде в глаза.

— Ах, вероломный! — пробормотала она по-французски.

— Потом королева как будто вспомнила, что они не одни, а перед лицом суда. Она поднялась, посмотрела прямо ему в глаза и, возвысив голос и призывая Бога в свидетели, просила короля подтвердить, что она была девственницей, когда он взял ее в жены.

Норрис подошел к окну и стал молча смотреть на серые воды Темзы. Казалось, он также забыл, что не один в комнате. Он был молод и добр, и его собственная мать была в возрасте Екатерины.

Чтобы вывести его из задумчивости, Анне пришлось подойти и дернуть его за рукав.

— А король? Что ответил король?

— Ничего.

— Ничего?! Ты хочешь сказать, что он не использовал такой возможности — опровергнуть это перед судом?

Норрис повернулся и посмотрел на нее. Он впервые видел ее такой напряженной и суровой.

— Может быть, он не имел оснований? — предположил он.

У Анны вырвался стон отчаяния.

— Но он должен был сказать хотя бы что-нибудь, сделать что-нибудь.

— Никто ничего не сделал, кроме королевы. Она подозвала одного из своих придворных, оперлась на его руку и покинула зал.

— И никто не остановил ее?

— Король пытался остановить. Я думаю, он понял, что весь христианский мир отвернется от него, если суд признает ее неправой в ее же отсутствие. Он приказал вернуть королеву. Должно быть, она хорошо расслышала его слова, но не вернулась, даже не оглянулась. Это она, которая никогда в жизни не перечила ему, выказывая лишь послушание и уважение…

— Говори по сути дела. Остальное мне не интересно, — небрежно заметила Анна.

— В эту минуту в ней было столько величия, что мы все вдруг вспомнили, что она — дочь великой Испании. Не спеша, в сопровождении двух фрейлин и двух епископов она прошествовала к тем огромным дверям, которые ведут в Брайдуэлский дворец. Никто не посмел остановить ее. И тяжелые двери закрылись за ней. Как будто она уходила из жизни короля и уходила непобежденная, гордая.

С тех пор, как он стал пажом, Хэл Норрис всегда жил при короле. Он восхищался его доблестью, пользовался его расположением, щедростью. Он был предан королю, но то, что он увидел и услышал сегодня, так потрясло Хэла, что он не мог скрыть своего сочувствия и восхищения королевой.

— Нэн, мне кажется, королева все еще любит его, — сказал он, пытаясь разобраться в нахлынувших чувствах, — но, когда она обратилась к нему с таким вопросом, а Генрих не ответил, я думаю, она впервые почувствовала к нему презрение.

Анна слушала его молча. Глазами собеседника она как будто наблюдала за разыгрывающейся драмой, героиней которой была не она. Эта драма — Анна не могла не признать этого — оказалась слишком значительной по сравнению с ее собственными жалкими потугами. Без сомнения, Екатерина поражала величием, и в душе Анна завидовала ей. Иметь возможность уважать себя — это стоит много.

Но вслух Анна лишь презрительно заметила:

— Слава Богу, она ушла наконец с дороги Генриха.

Таким образом, легатские переговоры, на которые Анна возлагала большие надежды, не принесли им всем ничего, кроме позора.

Кампеджио испросил разрешение отбыть в Рим на ежегодные осенние каникулы. Екатерина уединилась в Виндзоре. Генрих, пытаясь, должно быть, усыпить свою больную совесть, уверил себя в необходимости поездки по центральным графствам страны.

И вот теперь король, Анна и весь двор ожидали визита итальянского кардинала в Грэфтон.

— И чем скорее он уберется восвояси, тем лучше, — ворчал Генрих, которому пришлось из-за визита кардинала отказаться от охоты. Он ни разу не упомянул о прошедшем суде, но как бы велико ни было его разочарование результатами деятельности легата, политики ради он не мог показать своего настроения папскому посланнику. Другое дело — английский кардинал. Но тот, хотя и был могущественным Уолси, на прием в честь итальянского кардинала официально приглашен не был.

— У нас здесь просто нет места для него и его огромной свиты, — сказала Анна, когда поняла, что Генрих все-таки намерен послать Уолси запоздалое приглашение. — Может быть, наш славный Норрис найдет для него помещение где-нибудь поблизости?

И так великий кардинал Англии, поражавший весь мир поистине царственным величием, вынужден был поместиться в захудалой местной гостинице. Ожидая назначенного часа приема у короля, он мог углубиться в размышления о постигших его несчастиях.

Никто в этой стране не работал на ее благо так много, как он. Деньги, время, здоровье — все было принесено на алтарь служения королю и отечеству.

Уолси родился в простой, незнатной семье, но упорно шагая по тернистой стезе каждодневных трудов и лишений, добился признания со стороны королей, снискал уважение известных ученых-богословов. Он стал кардиналом и сделал Англию могущественной державой, умной и дальновидной политикой отвоевав для нее достойное место в Европе.

Всю зиму ему пришлось лавировать между двумя опасностями. Или он должен был ослушаться короля, или же нанести обиду папе. А между тем оба они являлись опорой его влиятельного положения как внутри страны, так и в международной политике.

И ради чего он должен был претерпевать такие страдания? Ради этой темноглазой плоскогрудой чертовки, в которой честолюбие, вскормленное лестью и влиянием семьи, развилось до уродливых размеров? Она свалилась ему на голову, как падает с безоблачного неба нежданный метеорит. Она затмила его блеском своего победоносного восхождения на Олимп.

Уолси всегда знал, как убрать со своего пути честолюбивых мужчин. Но как быть с рвущейся к власти женщиной? Ее белое тело и дьявольские уловки околдовали короля. Нет, ему больше не приходится рассчитывать на дружбу Генриха…

Смирив свою гордыню, он сделал все, чтобы умилостивить эту девчонку. По просьбе Генриха он обустроил для нее роскошный дом, выделив несколько ценнейших гобеленов из своей всемирно известной коллекции.

Но все напрасно. По ее милости он потерял доверие королевы и настроил против себя Испанию. Анна и Генрих, они вместе одурачили его, послав к Франциску вести переговоры о женитьбе короля. А когда он вернулся из Франции, она, обвешанная королевскими драгоценностями, просто смеялась ему в глаза.

Так же, как смеялась и сегодня, стоя между ним и закрытой дверью, за которой король вел переговоры с Кампеджио. Она всегда стоит между ним и королем…

Конечно, Уолси был куда как умнее Екатерины Арагонской, но ему не хватало ее мужества и врожденного достоинства. Пробиваясь сквозь рой придворных, толпившихся в импровизированной приемной в Грэфтоне, он не мог скрыть растерянности. Не помогли ни пурпурные шелка, ни венецианские кружева: в приемной короля стоял потерявший осанку жалкий старик с нездоровым цветом лица и отвислыми щеками.

Когда-то взгляд Уолси, проницательный, буравящий, приводил в трепет, а теперь старый кардинал не решался поднять глаз, чувствуя на себе любопытные взгляды всей этой мелкой сошки. Он с ужасом понимал, что не может сохранить достоинства перед лицом наглых франтов, увивавшихся вокруг Анны. А ведь многие из них именно ему, Уолси обязаны тем, что пробились ко двору.

Анна искоса наблюдала за ним. Сильно постаревший, неуверенный в себе человек: «Ну что же, колесо сделало полный оборот. Если бы только ты, Перси, любовь моя, мог сейчас видеть нашего врага!» — злорадно шептал внутри нее дьявол мести.

А Уолси, встретив ее полный ненависти взгляд, подумал: «Если бы я только мог так же легко расстроить этот ее роман, как разрушил когда-то первый!»

В борьбе с нею ему не составит большого труда подбить лондонцев кричать: «Шлюха!» и «Не хотим Болейнов!», когда Анна проезжает по городу, и в то же время подогреть чувства горожан к маленькой принцессе Мэри. Но это, конечно, мелочи.

Если бы ему удалось разузнать о ней что-нибудь тайное, то, что она тщательно скрывает… Разузнать и взять ее за горло, как она взяла его раздобытыми сведениями о его прежней жизни.

Ее враждебность теперь определяла и отношения остальных придворных. Никто не уступил ему дорогу, о его прибытии не было объявлено, все продолжали болтать и смеяться, а не притихли почтительно, как это бывало раньше при его появлении. И в то же время он чувствовал: все смотрели на него и гадали, примет его король или нет. Томас Уолси страдал, как страдает маленький человек, ожидающий и надеющийся на свою маленькую удачу.

— Я знаю, что эта ночная кукушка перевирает каждое мое слово и настраивает короля против меня, — прошептал он своему секретарю Кромвелю.

Кардинал должен был сказать что-то просто для того, чтобы скрыть растерянность, замешательство. Он, известнейший в Европе оратор, вынужден был вести жалкий, бессодержательный разговор со своим секретарем.

— Но как умно Анна подставляет ему подножки! — заметила Джейн Рочфорд.

— Еще немного, и он совсем отчается получить аудиенцию у короля, сядет на своего беленького мула и покинет нас! — засмеялась Анна.

Но радовалась она преждевременно. Она еще смеялась, когда пажи распахнули двери, и послышался веселый голос Генриха, радушно прощавшегося с итальянским легатом. Через секунду они оба показались в дверях. Итальянец прошествовал через приемную к выходу, а Генрих, довольный, смотрел ему вслед.

Потом, обведя взглядом собравшихся, он увидел кардинала. Это не входило в планы Анны. Она попыталась отвлечь Генриха, но он не слышал ее. Старая дружба оказалась сильна.

Уолси протянул руку в умоляющем жесте и сделал несколько неуверенных шагов навстречу королю. На лице у него появилась гримаса боли и незаслуженной обиды, как у несправедливо наказанного ребенка.

И Генрих поспешил ему навстречу, мгновенно забыв все нашептывания на старого верного друга.

— Рад видеть тебя, Томас! — воскликнул он.

— Ваше Величество! — плаксиво произнес Уолси.

И на глазах изумленных врагов кардинала они крепко обнялись — два человека, которые долгое время вместе трудились во славу своей страны, вместе радовались победам и вместе переживали поражения. Им было что вспомнить, и они давно притерлись друг к другу, как пара старых поношенных туфель. Каждый из них по-своему много пережил за последнее время, и это еще более сближало их.

— У меня появились некоторые соображения. Теперь, когда этот итальянский простофиля отбыл… — начал Уолси, понизив голос.

— Да, да? — заинтересованно поддержал Генрих, увлекая его в свою комнату.

— Положитесь на меня. Если нам удастся заполучить послание папы…

— Да, если мы получим его…

Двери королевской комнаты медленно закрывались за ними.

Анна успела заметить, что король и Уолси стояли у окна. Король внимательно слушал, а Уолси с жаром говорил что-то, энергично жестикулируя пухлыми белыми руками. Анна видела, как ее дядя Норфолк старался из-за косяка заглянуть в комнату, и услышала, как ее отец тихо разразился проклятиями.

Затем Генрих, оглянувшись, сделал нетерпеливый жест, и паж быстро закрыл двери.

Анна устало присела на ближайший подоконник. Ей казалось, что прошла вечность с тех пор, когда здесь звучал ее торжествующий смех. Увивавшихся вокруг нее франтов, почуявших перемену в настроении короля, как будто ветром сдуло. Она осталась одна и обрадовалась, когда Томас Болейн подошел и сел с ней рядом.

— Не теряй мужества, детка, — тепло сказал он. — В дипломатии есть свои победы и поражения.

Анна редко виделась с отцом наедине последнее время. Сейчас она внимательно смотрела на него, желая понять, изменился ли он. Нет, скорее она просто стала лучше понимать его, а он всегда был таким. Он ничего не пускал на самотек, всегда рассчитывал, видел все наперед. Он выглядел таким же импозантным, как и годы назад, когда они так счастливо жили в Хевере. Может быть, только поседел немного…

— Бог, наверное, на стороне этого жирного борова! Одна непредвиденная случайность, и все рухнуло! — со слезами в голосе сказала Анна, чувствуя себя совершенно опустошенной.

Герцог, ее дядя, присоединился к ним.

— Бог скоро приберет его к себе. Уолси стар, — злобно прошипел он.

Норфолк был одним из первых людей государства, служил королю и на поле брани, и на дипломатическом поприще. Он считал, что в Англии нет места для двух столь честолюбивых людей, как он и Уолси.

— Я слышала, как они говорили: «Если нам удастся заполучить послание папы…» Это означает, что король окажется в зависимости от Уолси еще больше, чем прежде, — заметила Анна.

— Тогда, будьте уверены, Уолси уедет завтра еще до полудня — проводить Кампеджио из Лондона. Он попытается уговорить его передать ему папское послание, — усмехнулся Норфолк, обнажая некрасивые зубы.

— Боже мой! Они опять будут не разлей вода! — простонала Анна.

— Не надолго, я думаю. А если ты, Нэн, постараешься и используешь что-нибудь из арсенала женских хитростей… Самое главное — не допустить, чтобы они встретились завтра утром, — задумчиво произнес ее отец.

Это было сказано как нельзя кстати. Отец и дядя верят в нее и рассчитывают на ее сообразительность.

Она живо спрыгнула с подоконника и задорно улыбнулась.

— Здесь, кажется, замечательные охотничьи места. Что, если нам устроить охоту? Сегодня Его Величество весь день провел в делах, и я знаю, он с удовольствием поохотится. Милорды, давайте убедим его, что в этих местах видели редкого по красоте оленя. Королевского оленя, которого никому еще не удавалось затравить. Заинтересуем его такой вот совершенно сказочной историей, а я прикажу доставить нам завтрак туда, где мы остановимся отдыхать. Таким образом мы надолго задержим короля.

— А если олень так и не появится? — усмехнулся Томас Говард.

— Тогда его место займет твоя племянница! — засмеялся новоиспеченный граф Уилтширский.

Ах, какая у него дочь! Было время, когда он боялся, что из нее вырастет сентиментальная и своенравная дурочка. Но теперь она, кажется, освободилась от влияния Джокунды и, слава Богу, забыла о своей полудетской любовной истории. Она не из тех, кто безропотно принимает свалившиеся на них несчастья. Нет, такой дочерью можно гордиться!

Возвратившись через несколько дней в Вестминстер, Анна постаралась разобраться в происшедшем. Она не допустила, чтобы Уолси еще раз встретился с королем в Грэфтоне, но понимала, что лишь временно расстроила его планы. А если кардиналу удастся заполучить папское послание для Генриха, его влияние на короля вновь станет безграничным.

Терзаемая тревогой, она отпустила фрейлин и уединилась в своих покоях. То, что произошло, касалось не только Анны. Ее семья и те люди, которые поддерживали Болейнов, зависели от ее положения при дворе. И сейчас их надежды сильно пошатнулись. Перед лицом всех обожателей и приверженцев Анны король и кардинал прошли мимо, не обратив на нее ни малейшего внимания, а пурпурная сутана кардинала оскорбительно небрежно задела ее платье.

«Я заставлю Генри пожалеть об этом! — клялась она про себя. — И это после всех знаков его любви — подарков, поцелуев, нежных писем!»

Вспомнив о письмах, она посмотрела на шкатулку, в которой хранила их. «Покажи я некоторые из его писем, и он будет выглядеть в глазах людей изрядным дураком», — подумала она. Это была ее затаенная мысль, и она знала, что, если вдруг ее постигнет участь Мэри, в руках у нее будет оружие против Генриха. Не то чтобы она собиралась использовать письма в своих целях, но пусть Генрих знает, что ему есть чего бояться.

Это жестоко, но женщина в этом мире не должна быть беззащитной.

Вошли слуги, чтобы зажечь свечи, но Анна нетерпеливо отослала их прочь. Хотя высокий резной шкаф и тяжелый полог кровати уже отбрасывали густые тени, окна, выходящие на запад, пропускали достаточно света, чтобы можно было читать.

Она решила освежить в памяти эти строки, полные любви и нежности. Ни за что на свете не позволил бы Генрих чужим глазам увидеть их. «Как бы хотел я, любовь моя, чтобы ты была сейчас в моих объятиях или я в твоих. Как давно не целовал я тебя», — писал он в одном из писем. А в другом, после одной из более интимных встреч: «Любимая, посылаю тебе оленя, убитого мною. Тело оленя посылает тебе твой Генри и молит Бога, чтобы скорее настал тот час, когда ты захочешь получить наслаждение от тела Генри».

Анна невольно улыбнулась, в душе у нее посветлело. Напевая вполголоса, она прошла в другой конец комнаты, звонко стуча по полу маленькими каблучками. Подойдя к столу, Анна заметила, что шкатулка стоит немного криво и не совсем там, где стояла обычно.

Маргарэт, в чьем ведении была шкатулка и драгоценности Анны, всегда очень тщательно выполняла свои обязанности. «Скорее, это небрежность одной из служанок, — подумала Анна, — надо не забыть сделать выговор». Правой рукой она стала снимать с пояса крошечный ключик, и тут вдруг страшное подозрение зародилось в ее душе.

Несколько секунд она стояла и не мигая смотрела на шкатулку. Затем протянула левую руку — руку, которую обычно старалась спрятать в складках платья — и дотронулась до крышки шкатулки. Шкатулка была не заперта. Анна приподняла крышку и почувствовала знакомый запах мускуса. Ей показалось, что она теряет сознание: писем в шкатулке не было.

Охваченная паникой, все еще не веря глазам, Анна поднесла шкатулку к окну, судорожно поворачивая ее к свету то одной стороной, то другой. В углу белел сложенный лист пергамента. Дрожащими пальцами она развернула его.

— Милорд кардинал умер! — объявил Кавендиш, едва переступив порог апартаментов Анны.

Его дорожная одежда была забрызгана грязью, и голос дрожал от волнения. Все присутствовавшие молча посмотрели на него. Джордж остановился, не досказав смешной истории. Маргарэт Уайетт резко опустилась в кресло. Норрис замер с бутылкой вина в одной руке и до половины наполненным бокалом — в другой. Анна безмолвно стояла посреди комнаты, великолепная, в розовом атласном платье. Сегодня она ждала в гости Гарри Перси.

Все четверо уже знали о смерти кардинала, но столь значительной была личность Уолси, что взволнованные слова Кавендиша выбили их из обычной колеи. Они как будто забыли на несколько мгновений о своих собственных печалях и радостях перед лицом смерти этого человека.

— Успокойся, Кавендиш, — сказал Джордж, садясь на покрытый ковром подоконник. — Мы с сестрой вчера вечером играли в карты у короля, когда прибыл гонец от Кромвеля с этой вестью.

— На тебе лица нет от горя. Не стой, пожалуйста, на пороге и не смотри на меня с таким укором, — насмешливо бросила Анна. — Мне не привыкать. Вчера король вскочил и со всего размаха бросил карты об стол. «Это из-за тебя! — зарычал он. — Лучше бы я потерял десять тысяч золотых, чем такого человека, как Уолси!»

— Да, и удалился в спальню, чтобы пролить там горькую слезу, — в тон ей добавил Норрис, долив наконец неполный бокал и протягивая его любимцу покойного кардинала.

— Как будто я Бог и могу решать, пора ему отправляться на тот свет или еще рановато! — фыркнула Анна.

Но ее уже не занимала смерть врага. Она озабоченно заправила выбившуюся прядь волос под маленькую, расшитую драгоценными камнями шапочку.

Все трое мужчин посмотрели на Анну с едва скрываемым удивлением. Еще неделю назад такое резкое замечание короля привело бы ее в отчаяние. Но что значили для нее переживания одного не слишком молодого человека по поводу смерти его и вовсе пожилого друга сейчас, когда она, может быть, через несколько минут вновь встретится со своим любимым. Прошло семь долгих лет с их последнего свидания!

Только Маргарэт, одевавшая сегодня Анну, понимала, как мало ее интересует сейчас Генрих Тюдор с его горестями.

— Конечно, ты не виновата, — тихо сказала Маргарэт, застегивая на шее Анны ожерелье, — но надо ли быть такой… такой…

— Жестокой, ты хочешь сказать? — вспылила Анна.

Знала бы Маргарэт, что ничьи упреки не мучают Анну больше, чем ее собственная совесть.

Но Маргарэт, несмотря на природную мягкость характера, не давала спуску вошедшей в силу фаворитке короля.

— Я понимаю, что кардинал и королева стояли на твоем пути, — мужественно продолжала она. — Но Ее Высочество принцесса Мэри — всего лишь ребенок. Надо ли удалять ее от двора?

Анна раздраженно поправила жемчужное ожерелье.

— Ты права, но знаешь, она такая упрямая. У нее на все есть ответ. С каждым днем она становится все больше похожа на свою мать. Она как будто не замечает меня. А Генри так любит ее…

Анна услышала за спиной легкие шаги Джорджа. Он обнял ее за плечи и нежно прижался щекой к ее щеке.

— А ты стараешься отнять у него все, что он любит, милая сестричка. Это неизбежно сказывается на его отношении к нам, его несчастным фаворитам, ибо нрав его портится день ото дня, — прошептал он полусерьезно-полудобродушно. — Маргарэт права, подумай об этом.

Анна знала, что они оба правы, и ненавидела себя за свою жестокость. Но что лучше: грешить, не давая себе в этом отчета, как самодовольный Генрих Тюдор, или поступать дурно, но знать, ради чего ты это делаешь?

— Спору нет, вы совершенно правы, — согласилась она. — И, конечно же, надо понять чувства многоуважаемого Кавендиша. Прошу вас, сядем у камина и попросим его рассказать, как это случилось, — пригласила она, высвобождаясь из объятий брата.

Джордж Кавендиш устало опустился в кресло, любезно придвинутое Норрисом.

— Его преосвященство следовал из Йорка в Лондон, с тем чтобы оправдаться перед Советом. Но когда он добрался до Лестера, у него уже не было сил сидеть на муле, и благородный Эббот приютил его. Мы сделали все, что могли, но Уолси знал, что это конец. У него началась лихорадка, и на рассвете он скончался. «Если бы я служил Богу так же беззаветно, как моему королю, он не оставил бы меня на старости лет», — все время повторял он.

— Вот это правда, — заметил Джордж Болейн. — Наш кардинал всегда больше напоминал мне какого-то утопающего в роскоши принца-наследника, чем боголюбивого святого, каким был, скажем, Уорхем Кентерберийский.

— Их нельзя сравнивать. Архиепископ Уолси Йоркский был человеком, прошедшим дорогой славы. Свершенное им останется в веках, и на том свете воздастся ему по делам его. — Дворецкий кардинала любил выражаться высоким стилем.

— Конечно, конечно. Кто же лучше тебя знал его? — примирительно произнес Джордж. — Я бы на твоем месте написал о нем книгу.

— Расскажите, как его арестовали, — нетерпеливо прервала их Анна.

— Он был обвинен в государственной измене.

— Знаю. Но я здесь ни при чем. Мой дядя герцог Норфолкский нанес ему этот последний удар, — как бы между прочим заметила Анна.

Она стояла у камина напротив Кавендиша, одной рукой присобрав складки платья, чтобы обутая в атласную туфлю ножка чувствовала тепло. Другая ее рука беспокойно скользила по белому камню камина. Слегка нагнувшись над сидевшим Кавендишом, она повторила:

— Я в этом не участвовала. Все, о чем я просила дядю — и он обещал мне — это послать к Уолси Гарри Перси с приказом об аресте. Я надеюсь, это было исполнено?

Кавендиш ответил, не поднимая головы, чтобы не видеть нескрываемого торжества Анны.

— Да, даже это было сделано, — сказал он с горечью. — Случилось так, что Перси как раз направлялся к южным границам — там сейчас неспокойно — и встретил Уолси по пути.

— И он предъявил ему приказ короля? — с замиранием сердца спросила Анна.

— И предъявил ему приказ об аресте, — четко и медленно повторил Кавендиш.

Эта сцена все еще стояла у него перед глазами. Он хорошо представлял себе, какой удар был нанесен старому измученному человеку.

Анна, забыв об остальных гостях, вытягивала слова из усталого, не поднимавшего головы дворецкого Уолси. Ее глаза сверкали, костяшки пальцев, сжатых в кулаки, побелели от напряжения, и вся она дрожала от возбуждения при мысли, что ее четко продуманный план полностью удался.

— И милорд Перси наслаждался, заставляя кардинала платить по старым долгам?

Кавендиш поежился, и по выражению его лица можно было судить, что он жалел, что пришел сюда.

— Не могу сказать вам, миледи, — ответил он официальным тоном. — Знаю только, что руки его дрожали, когда он держал приказ, предъявляя его слабеющему взору кардинала. Могу сообщить вам также, что он приказал одному из своих людей привязать больные вздувшиеся ноги милорда кардинала к стременам — как поступают с преступниками из народа.

— Ах вот как! — с удивлением, едва слышно прошептала Анна.

Кавендиш поднялся неловко оттолкнув кресло, и с мольбой посмотрел на Норриса: может быть, тот придумает, под каким предлогом ему поскорее уйти.

— Правда, Нортамберленд страдает от приступов малярии, а его люди порядочно устали от постоянных стычек на границе, — заметил он, поправляя пояс и жестом руки отказываясь от второго бокала вина, который протягивал ему Норрис.

— Малярия! — повторила Анна, вспоминая своего пышущего здоровьем молодого любовника. Как это у него могут дрожать руки? — А что, он все еще воюет со своим отрядом то на одной границе, то на другой? Надеюсь, он приехал повидаться со мной?

— Он здесь, миледи. Первым делом милорд Перси направился к королю засвидетельствовать свое почтение.

Анна обернулась к остальным, не скрывая радостной улыбки.

— Тогда… прошу вас покинуть меня… — Голос ее дрожал от волнения.

Все поднялись и направились к дверям. Лишь Джордж медлил, с тревогой глядя на Анну.

— Прошло почти семь лет, Нэн. Многое изменилось с тех пор. Помни об этом.

Кавендиш, стоя на пороге, обернулся, как будто в нерешительности.

— Боюсь, миледи, вы с трудом узнаете его, — смущенно сказал он.

— О чем вы говорите? Он стал старше, конечно, но… — Анна в тревоге посмотрела на брата. — Что в нем изменилось? Скажи мне, ты же видел его.

Джордж на секунду задумался. На лице его появилась смешная гримаса.

— Он выглядит как человек, много лет проживший с ворчливой женой.

— Тогда, он похож на тебя, — засмеялась Маргарэт, исчезая за дверью.

Джордж, впрочем, успел запечатлеть поцелуй на ее прелестном вздернутом носике.

— По крайней мере, со мной не умрешь со скуки. Ты согласна? — крикнул он ей вдогонку.

Анна с невольной улыбкой наблюдала эту маленькую сценку. Но, оставшись одна, она, забыв обо всем, бросилась к зеркалу.

— Я тоже изменилась. Лицо уже не такое свежее, я начинаю полнеть, — бормотала она, скользя пальцами по лицу и шее.

Но она могла быть спокойна: волнение и радостное ожидание встречи придало чарующий блеск ее глазам и окрасило щеки нежным румянцем.

— И все-таки я хороша, — подбадривала она себя, смотрясь в зеркало.

С каждой минутой приближавшей долгожданное свидание, сердце ее колотилось все сильней. Нет, она понимала, что у ее любви как не было, так и нет будущего, и ей уже никогда не свернуть с выбранного пути. Но одна минута, всего одна, будет принадлежать только ей и Перси.

«Он обнимет меня, и мы забудем обо всем на свете, как было тогда…» — мечтала Анна, прижав руки к трепещущему сердцу.

И вот двери распахнулись, и вошел Гарри Перси.

Анна была готова к тому, что он изменился: стал старше, мужественнее, может быть, грубее. Но она никак не ожидала, что едва узнает его.

Вместо того, чтобы кинуться ей навстречу, он смущенно стоял на пороге. Сквозь охватившую ее радость Анна все-таки заметила и удивилась, что он даже не подумал закрыть двери!

— Гарри! — выдохнула она, в последнее мгновение удержавшись от того, чтобы броситься к нему.

И только тогда он медленно подошел и с неловкой галантностью поцеловал ей руку. Ничего не осталось в нем ни от былой юной веселости, ни от приводившей ее в трепет безрассудной страсти.

«Никто и никогда больше не обнимет меня так, как обнимал он когда-то», — с отчаянием подумала Анна, глядя в суровое, прорезанное ранними морщинами и даже как будто брюзгливое лицо Гарри, ставшее до странности похожим на лицо его отца. Он был богато одет, но скорее как воин, чем как придворный, и она заметила, что он с неодобрением окинул взглядом непомерную роскошь ее комнаты.

— Примите мои поздравления, мистрис Анна, — сказал он, и чуть заметная ироничная усмешка скривила его губы.

— Ты ведь не думаешь, что я люблю его? — вспыхнула Анна.

Неужели Гарри считает, что она оказалась рядом с Генрихом Тюдором по доброй воле? До этой минуты ей никогда не приходило в голову, что Гарри может сомневаться в ее любви.

Она предложила ему сесть, и он вместо того, чтобы с готовностью опуститься на ковер у ее ног, как всегда делал в прежние времена, степенно направился к креслу и долго усаживался, аккуратно выбирая место для висевшего у него на поясе меча. Все движения были точны и неторопливы, как у человека намного старше его тридцати лет.

Если бы Анна уловила в его голосе, взгляде хотя бы намек на ревность, ей стало бы легче. Но перед ней сидел человек с абсолютно бесстрастным лицом.

Анна беспомощно оглянулась вокруг, как бы обращаясь за помощью к привычным вещам. Все было так же, как несколько минут назад, когда ее сердце еще не наполнилось горечью и отчаянием.

— Но, Гарри, я должна притворяться, — попыталась она объяснить, нервно крутя перстень на безымянном пальце.

— Тебе уготована великая судьба, Нэн, и я желаю тебе удачи, — сказал он. — Я слышал, твой отец получил графский титул?

Как тяжело было сидеть рядом с Гарри Перси и не сметь коснуться его! Слезы застилали глаза Анны, слезы глубочайшей обиды.

— Но я не хотела быть фавориткой короля. Я сделала это ради тебя, Гарри.

— Ради меня? — По-детски наивные слова Анны вызвали у него легкую усмешку.

— Да. Чтобы заставить страдать его так же, как страдали мы с тобой. Неужели ты не помнишь наших мучений? И знай, я не отдала ему себя. Мое тело всегда принадлежало только тебе. — Она опустила глаза под его недоверчивым взглядом. — Хотя когда-нибудь, если стану его женой…

— Насколько я понял, ты — будущая королева, — безучастно заметил он.

Что же надо сделать, чтобы он понял?! Анна схватила его за отделанные мехом отвороты камзола и стала отчаянно трясти.

— Послушай, Гарри, я была очень больна всю ту зиму, после того как они разлучили нас и ты женился на Мэри Талбот. Я не могла даже написать тебе. Мне казалось, жизнь кончена. Но когда король стал забрасывать меня нежными письмами и приезжать в Хевер, я поняла, что есть путь отомстить им всем. Одурачить короля, унизить кардинала Уолси, как он унизил тебя. Помнишь, как он заставил твоего отца отчитать тебя в присутствии слуг в доме Йорков?

Впервые на лице Перси отразились сильные чувства.

— Кто сказал тебе об этом? — спросил он раздраженно.

— Никто. Я была там. Я все слышала и видела сама.

— Ты была там?!

— Я стояла среди слуг и слышала каждое слово Нортамберленда. И видела Уолси, который презрительно усмехался. А ты стоял, опустив голову. Гарри, я поклялась тогда, что отомщу Уолси за твое унижение. Целых шесть лет я упорно трудилась, чтобы свалить его. Сначала я позволяла себе только как бы случайно обронить два-три слова, заставлявших его вздрагивать и удивленно смотреть на меня, ну а кончилось тем, что он, как провинившийся лакей, трясся от страха в приемной короля. Если бы ты видел его тогда! Дело дошло до того, что он стал почти каждый день слать письма Норрису, умоляя его узнать, в настроении ли сегодня «леди Анна». Заметь, не король, а леди Анна. Похоже, он не сомневался, откуда дует ветер. И когда мой дядя обвинил его в государственной измене и добился разрешения на арест, я умолила его поручить это тебе. Я хотела, чтобы ты увидел его поверженным, втоптанным в грязь!

Все эти годы Анна ни на минуту не забывала драмы, разыгравшейся в ее молодости. Перси же успел забыть добрую половину из того, что произошло так давно. Он повернулся и удивленно посмотрел на нее — не на великолепный наряд и прекрасную фигуру, а в ее напряженное страстное лицо. Казалось, он был смущен, словно вглядывался и не узнавал ту, которую так горячо целовал когда-то в саду на берегу Темзы.

— И тебе его совсем не жалко, Нэн? — произнес он наконец.

— Я жалею лишь тех, кого люблю! У меня сердце разрывалось от жалости к тебе в тот проклятый день. Спроси моих слуг, и они скажут тебе, что я всегда помогаю и защищаю их. Посмотри на мои пальцы: они все исколоты от шитья одежды для бедных!

Анна протянула ему руки. Но, Боже мой! Как может мужчина понять и оценить эту жертву? Что для него исколотые пальцы?

— Если уж ты кого ненавидишь… — безжалостно начал он.

Анна резко встала и негодующе посмотрела на него.

— А ты, какой же ты мужчина, Гарри Перси, если жалеешь Уолси? Что бы ты хотел для него? — крикнула она.

— Чтобы с ним обошлись не так жестоко. Конечно, он не вызывает у меня приятных чувств, но, тем не менее, я с неохотой взялся выполнять приказ короля.

— Но Кавендиш сказал, что ты даже велел связать Уолси, как опасного преступника.

— Видишь ли, мы, северяне, не отличаемся мягкостью нравов.

— Да, и верностью тоже! — резко бросила Анна, вспомнив о Томасе Уайетте.

Милый Томас! Он боролся за нее до последнего, не побоявшись гнева самого короля.

Стараясь взять себя в руки, она села в кресло и стала расспрашивать Гарри о его делах.

— Ты, конечно, слышала, что моя жена оставила меня и вернулась к отцу, — вяло проговорил он. — Но кончилось тем, что мне пришлось забрать ее обратно. Старик Шрузбери настоял на этом. И потом, мне нужен наследник. Должен же я оставить кому-то Врессел.

— Ты все готов принести в жертву ради Врессела, даже любимую женщину, ведь так? — тихо сказала Анна, вспомнив, что они расстались после того, как отец Перси пригрозил лишить его права наследования.

Но он, казалось, не заметил ее желания уколоть его.

— Женщины не занимают в моей жизни большого места с тех пор, как нас с тобой разлучили, — произнес он бесцветным голосом.

— Потому, что ты до сих пор любишь меня, или причиной этому — болезнь? — спросила она так же равнодушно.

— Наверное, я болен и душой, и телом. Я тоже много страдал, — ответил он.

Анна подошла к нему, положила руки на плечи и посмотрела ему в глаза.

— Любимый мой, мне очень жаль, — прошептала она.

Он не понял, жалко ли ей, что он болен или что не сбылись ее ожидания. Знал он только, что не было в его жизни женщины более желанной, чем она, и что никогда он не переставал любить ее. Но что значила вспыхнувшая когда-то и быстро погасшая искра его желания по сравнению с ее сильной и разрушающей, как буря, страстью? Он не оскорбил ее ответным объятием. Он просто нежно поцеловал ее в щеку.

— Ты достойна большой и сильной любви, Нэн, — тихо сказал он.

Итак, в их безрассудной любовной истории была поставлена последняя точка.

Не в состоянии сдержать себя, Анна отчаянно прижалась к нему. А он придерживал ее с дружеской благодарностью, и его сердце билось ровно и спокойно. Затем она резко отпрянула и подтолкнула его к дверям. Они не сказали больше ни слова друг другу.

Анна взглянула на великолепные часы — подарок Генриха. Не прошло и четверти часа, как Перси вошел к ней, и вот его уже нет. Он оставил ее, но остался в ее мыслях. Она старалась проникнуть в его душу, представить всю его жизнь в прошедшие годы.

Гарри насильно заставили жениться, принести любовь в жертву выгоде. Он познал, что может дать человеку настоящая любовь, а зачал сына, проклиная себя и нелюбимую жену. Уединившись в своей мрачной крепости, он стал жить, не зная ни радости, ни веселья. И постепенно затухли чувства, а сила переродилась в грубость и равнодушие. Прекрасный страж границ, верный слуга короля, всегда на своем трудном посту. Лишенный любви, счастья, он не берег своей жизни. И рано состарился: от частых приступов малярии у него тряслись руки, грубая походная пища сделала больным желудок.

Сказать правду, даже в то далекое время Гарри Перси не выделялся одаренностью среди ее друзей. Но он был влюблен, и обостренность чувств делала его восприимчивым, остроумным, самоотверженным. Счастливый брак развил бы, наверное, все его прекрасные качества, но им суждено было погибнуть в убогом сосуществовании с нелюбимой женщиной.

В эти минуты Анна с ясностью поняла, что их безумная влюбленность была не что иное, как сильное и страстное притяжение двух юных тел, и кто знает, будь у них достаточно времени, может быть, они поняли бы, что ничто, кроме этого, не сближает их. И если бы завтра Генрих Тюдор и герцогиня Нортамберлендская вдруг отправились на тот свет, Анна и Гарри Перси все равно никогда уже не бросились бы в объятия друг к другу.

Свое горе она выплакала давно, в Хевере. И теперь, сжимая виски руками, не плакала. Нет, она хоронила на самом дне своей души очередную истину, выстраданную и сполна оплаченную горьким разочарованием: жалеть о том, кто умер — естественно, но плакать о том, кого в действительности никогда не существовало, это значит убивать самого себя. «Глупое сердце, что же ты страдаешь по тому, чего нет?» — насмехалась она сама над собой.

Когда одиночество стало невыносимым, Анна, подхватив свою модную юбку, бросилась в комнаты Кранмера.

Каким бы высоким ни стало его положение, стремление к роскоши, так свойственное покойному кардиналу, никогда не одолевало Кранмера. Его покои имели строгий, аскетический вид.

Анна застала священника за чтением и, прежде чем он успел подняться, опустилась перед ним на колени.

— Это правда, что я стала безжалостной? — всхлипнула она, положив руку поперек книги, которую он читал. — Вы мой духовник, вы должны знать!

— Дай Бог, чтобы это было не так! — легко ответил он, все еще думая о прочитанном. Но, взглянув ей в лицо, он взял ее холодные руки в свои и спросил: — Что случилось, дитя мое?

— Я не убивала Уолси! — рыдала Анна.

— Но никто и не обвиняет вас.

— Обвиняет. Король. Вчера, когда прибыл гонец от Кромвеля… — Слезы не давали ей говорить.

— Но король потерял старого друга. Он удручен. Что бы он ни говорил сейчас, вы не должны принимать это близко к сердцу. Сегодня утром, когда я видел его, он показался мне… — Кранмер, все еще не освоившийся в высшем свете, предпочел не заканчивать начатого предложения и смущенно закашлялся.

Анна резко вскочила и посмотрела ему прямо в глаза.

— Все думают, что я виновата в его смерти, что я безжалостная. Даже мои друзья. Но я только хотела наказать его, унизить, как он сам когда-то унизил человека, которого я любила.

Кранмер учтиво поднялся и аккуратно поставил книгу на полку. Таким образом он выгадал несколько секунд, чтобы собраться с мыслями.

— И все-таки вы желали его падения, не так ли? — мягко спросил он.

— Только потому, что другого выхода уже не было. Я вызывала у него такую ненависть, что не могла позволить, чтобы он оставался рядом с королем. Так получилось. Неужели вы не понимаете, дорогой Кранмер? Или я, или он — так обстояло дело. В самом начале, когда я только кусала его исподтишка, я вовсе не думала сживать старика со света.

Кранмер возвысился, благодаря вошедшим в силу Болейнам. Он никогда не забывал об этом, хотя и не заблуждался относительно нравственного облика этой семьи. Он знал, что Анна может быть льстивой, высокомерной, если надо — очаровательной. Но сейчас перед ним была другая Анна — искренняя, бесхитростная, — какой ее знали только старые друзья. Он смотрел на нее и удивлялся.

— В чем бы вы ни были виновны перед Господом, самообман — не в числе ваших грехов, — пробормотал он.

— Мы с братом одинаково чувствуем, — продолжала она более спокойно, — как будто какая-то сила, пущенная в ход еще в дни нашего счастливого детства, толкает нас все дальше и дальше в сторону от того, что мы всегда любили и ценили. Мы оглядываемся назад и видим, что уже не можем вернуться и не можем остановиться…

— Так всегда бывает, когда главным в человеке становится честолюбие, когда выгода и расчет вытесняют все остальное.

Анна не обиделась. Она с интересом посмотрела на его скромную сутану, красивые руки и бледное лицо, несколько утяжеленное большой челюстью.

— А вы не честолюбивы? Как например кардинал и Кромвель, нет? — простодушно спросила она.

Тонкие жесткие губы священника растянулись в учтивой улыбке.

— Я не раз думал о том, чтобы удалиться в один из наших университетов, где я мог бы посвятить себя науке.

— Значит, в душе вы проклинаете нас?

— Как я могу? Вы были так добры ко мне.

— Это не доброта, — сказала Анна с откровением, граничащим с цинизмом. — Дело в том, что мы просто использовали вас в своих целях.

Кранмер смешно взмахнул руками, останавливая ее.

— По крайней мере, меня жалеть не приходится. Многие завидуют мне. Теперь, когда бедный Уорхем при смерти — упокой его душу, Господи, — мне обещано Кентерберийское епископство.

— И расположение короля.

— То и другое я в высшей степени ценю.

— Я верю, вы поможете нам соединиться в законном браке. И подарите Англии переведенную Тиндлем Библию. Я каждый день с радостью в сердце читаю ее.

— Встретились ли вам строгие слова нашего Господа: «Если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете?», — спросил Кранмер. — Прошу вас, мистрис Анна, не думайте, что я не знаю о вашей помощи бедным и о том, как любят вас ваши приближенные. Но истинное милосердие то, которое обращается на тех, кто не мил нашему сердцу, кого обидели мы и кто жестоко обошелся с нами.

Анна догадалась, что он говорит о Екатерине. Но она не могла пересилить себя и быть доброй к ней. Правда, есть другой путь. Можно сделать для этой гордой испанки большее, чем предложить ей оливковую ветвь.

— Я напишу принцессе Мэри, — сказала она. — Я напишу, что, если она перестанет упрямиться и будет послушна воле отца, ей позволят вернуться ко двору, и я буду относиться к ней как к дочери.

Перед священником Кранмером стояла Анна Болейн, в розовом атласном платье, в котором она мечтала обнять своего любимого. Она напоминала прекрасную бабочку с опаленными крыльями.

— Я попробую быть доброй к ней, — пообещала она с холодной торжественностью.

После смерти Уолси король стал полновластным правителем Англии. В его жизни произошли необыкновенные, захватывающие перемены. С раннего утра и до позднего вечера он принимал у себя министров и послов, заседал в Государственном Совете, подписывал важные бумаги. Все реже и реже он появлялся на турнирах, теннисном корте и в кегельбане. Даже Анна неделями почти не видела его.

Она не сомневалась в его способностях. Кроме того, его все поддерживали. Кранмер — его личный духовник, готовый в любую минуту вдохновить или дать полезный совет, а также доказавший свою незаменимость; Томас Кромвель, который на своих уродливых догах с каждым днем все увереннее топал в башмаках умершего покровителя, были всегда под рукой. Полезным был и Норфолк, перед которым расчистился путь к креслу председателя Совета, да и сам Совет, куда теперь входили сторонники Анны, среди них — сэр Томас Мор и Саффолк.

Втайне от всех они уговорили французского посла, вопреки интересам королевы Екатерины, начать подготовку договора, который позже оба монарха на встрече в Булони обязались подписать.

Когда Анне доложили об этом, она тут же решила ехать во Францию. Ей не терпелось повидаться с Франциском, но более всего ее тщеславие требовало, чтобы Франциск увидел ее.

Личная отвага, проявленная в сражениях, делала его неотразимым в глазах окружающих, и Анна жаждала, чтобы такой человек, как Франциск, некогда покровительствовавший невзрачной фрейлине, мог оценить ее превращение в первую даму королевства. «Эта Болейн», — так называли ее в Париже, словно популярную куртизанку. Теперь все обстояло иначе.

Им, без сомнения, известно, что ее царственный покровитель так и не насладился ее прелестями. Да она сама при случае прямо скажет об этом Франциску. Можно представить, как он откинет прекрасную голову назад и зальется смехом. Умница Франциск, он высоко ценил ее юмор, но и ему будет нелегко поверить, что женщина способна долгие годы прельщать такую рыжую бестию, как Тюдор, притягивая к себе, словно огонь маяка, принимать подарки, но неизменно ускользать из его цепких рук.

Некая таинственная сила подобно яду проникала в ее кровь. Она разжигала Анну, заменяла ей потерю единственной настоящей любви, придавала смысл ее безрассудной деятельности.

Генрих обещал взять ее с собой. Он горел желанием представить Анну французской знати.

— В палате общин так напуганы угрозой войны с Испанией, что не раскошелятся на большую сумму. От аристократов тоже не приходится ожидать многого: их не заставишь потрясти поместья ради лишнего бархатного камзола да мехов, как бывало во время торжественных церемоний при дворе, — ворчал Генрих, пытаясь не думать, что прохладное отношение подданных свидетельствует об отсутствии гордости и любви, которые они питали не так давно к нему и Екатерине. — Но назло всем мы найдем деньги и отправимся с подобающей нам пышностью.

И он распорядился, чтобы ей нашили множество роскошных платьев, но более всего поражала собой ночная рубашка из черного сатина с полосками тафты, отделанной бархатом. На деньги, которые он потратил на Анну, можно было бы целый год прилично одевать его отвергнутую дочь.

Анне неприятно было сознавать, что Мэри оттолкнула ее, пресекла любые попытки к сближению, о чем недвусмысленно и с присущей ей пылкостью написала в письме, не забыв выразить благодарность леди Анне Болейн за добрые намерения представить ее ко двору, но, напомнив при этом, что в данном покровительстве не нуждается, поскольку ее мать все еще королева Англии.

Анну бесило, что ею пренебрегли.

Королева Франции Клодетт — приверженка строгих нравов — умерла, и Анна рассчитывала, что в Булони Генрих представит ее новой королеве. Но стоило только заикнуться об этом, как он взорвался: кричал, что это невозможно, что она племянница Екатерины, а главное — он не желает больше встречаться с испанками.

Что ж, пока жаловаться не приходилось. Утешением служила мысль, что Генрих по собственной инициативе избегал таких встреч.

И вообще, стоит ли расстраиваться: в свите Франциска прибудут другие, не менее знатные дамы, — так рассуждала Анна, перебирая новые восхитительные наряды. — Дамы, в чьих жилах течет кровь французских королей и перед которыми совсем недавно ей приходилось склонять колени. Как, например, перед королевой Наварры.

У Анны было все, кроме определенного статуса при дворе. Пожалованные титулы не в состоянии были пресечь дурную молву…

Король не меньше Анны беспокоился, как ее примут при дворе. На ее благородном гербе появились новые знаки отличия. Он вручил ей драгоценности жены и готов был отдать драгоценности сестры Мэри, но Анна воспротивилась и отослала их обратно своей бывшей госпоже с изъявлениями любви и пожеланиями доброго здоровья.

— Бедняжка Мэри. Они ей ни к чему. Она живет затворницей в Саффолке и, по словам Чарльза, не думает возвращаться ко двору, — смущенно оправдывался Генрих.

Но Тюдор не довольствовался только этим. Вскоре в тронном зале в Виндзоре Анну провозгласили маркизой Пембрук — титул, принадлежащий дяде короля Джасперу Тюдору и позволяющий Анне стать членом королевской семьи. На торжественной церемонии по этому случаю кузина Анны Мэри Говард держала корону, а затем Генрих собственноручно возложил ее на голову возлюбленной.

Но за присвоением титула более ничего не последовало: как ни велика была страсть Генриха, он не смел объявить Анну своей женой, не получив предварительно развода. Главным противником развода стал честный старый Уорхем Кентерберийский. Только его смерть позволила бы найти сговорчивого примаса, готового дать свободу королю. Освобождение могла бы принести также кончина упрямой испанки, обреченной на одинокое, жалкое существование в замке Бакден в графстве Хантингдоншир.

— Даст согласие папа в Риме или не даст, я не намерен больше ждать. Считай, что нас ждет там медовый месяц, — решительно заявил Генрих, и Анна поняла, что ей уже не удержать его на расстоянии.

Праздничная лихорадка захватила ее целиком, без конца она твердила фразы, с которыми собиралась предстать перед дамами французского двора.

Но все оказалось впустую, она словно сама себя сглазила: когда французский король прибыл в Булонь и прислал ей официальное приветствие, а от главного маршала Франции преподнесли корзину с фруктами, в то же время в Кале пришло сообщение, что Франциск явился без сопровождения придворных дам.

Никто не знал, приказала ли это королева Франции или же придворные сами решили проигнорировать любовницу короля Англии.

В сложившейся ситуации этикет был неумолим — Анна и сопровождавшие ее дамы, подобно монашкам, обязаны были оставаться за глухими стенами замка Кале наедине с сундуками, доверху набитыми бесполезными теперь нарядами, на которые были потрачены целые состояния, в то время как Генрих будет развлекаться на охоте, разъезжая верхом по знаменитым лесам Франции в сопровождении восторженных молодых французских кавалеров, чьи сердца так надеялись покорить англичанки.

Анна рыдала и бушевала. Но что мог пообещать Генрих? Лишь уговорить Франциска на обратном пути заглянуть в Кале, что он и поклялся исполнить.

— Я знаю, как тебе скоротать время: придумай что-нибудь потрясающее к нашему возвращению в Кале. Ты ведь у меня умница! — предложил Генрих. — Что-нибудь сверхнеобыкновенное. Заставь поверить, что Булонь ничуть не лучше скотного двора, если сравнивать с замком Кале.

Со слезами ярости Анна наблюдала за отъездом отца, брата и остальных мужчин. Но на этом ее горести не закончились — с ней остались дамы, которых принудили сопровождать ее в поездке: теперь они открыто насмехались над ней, и больше всех старались девицы Грей, Анна легко могла представить, что по возвращении в Англию они красочно опишут, как ее унизили.

Единственная мысль утешала Анну: Генрих — хозяин Кале, и, когда он вернется, наступит ее черед заказывать музыку. Ей будет принадлежать роль хозяйки торжества, а прекрасные услужливые дамы будут вертеться вокруг нее. Французским кавалерам не придется скучать. Вот тогда уж берегись, добродетельная королева Франции, ты получишь достойный урок! А ревнивые жены спохватятся, да будет поздно!

В глубине души Анна надеялась, что Генрих обвенчается с ней во Франции, но все сорвалось.

Однако надежды она не теряла. Бедный Уорхем Кентерберийский все-таки умер, из Германии отозвали Кран-мера, которого прочили на место примаса. Он сумеет склонить на свою сторону священников, и у церковного суда Англии появится больше весомости для утверждения разрешения на развод Генриха, которого он не может добиться от Рима.

Но в минуты отчаяния Анну терзали сомнения, хотя она и пыталась убедить себя, что титул маркизы — это не так уж мало: его она с полным правом передаст своим детям.

Кроме того, она заставила мир встрепенуться и не позволит подсунуть себе ни какого-нибудь разорившегося дворянчика, ни даже баронета, как это сделали с ее обожаемой сестрой Мэри.

Анна никогда долго не мучилась по пустякам, она не привыкла ждать подарков от жизни, ее неукротимая сила духа заставляла брать инициативу в свои руки и действовать. Она приказала служанкам распаковывать сундуки, вызвала прислугу замка и заявила, что к приезду Их Величеств все должно быть подготовлено к балу-маскараду. Анна была намерена потрясти всех и закатить праздник, которого еще не видывали в этих стенах.

Пиршественный зал затянули серебряной парчой с золотой вышивкой. Со стен убрали железные канделябры; вместо них для освещения столов с потолка свесили прутья, сделанные из серебра и слегка позолоченные; им придали форму веток, на которые укрепили входившие в моду восковые свечи. Анна не забыла побывать на кухне и распорядиться, какие блюда подавать на французский манер, а какие — на английский.

В буфетной на семи полках выставили золотые тарелки — все, что нашли в городе.

А когда верный слову Генрих въехал в ворота города в сопровождении французов, повсюду их встречали радостные лица и слышались чисто английские приветствия.

«Не подвела-таки меня моя Нэн!» — подумал Генрих.

После ужина с балкона раздались сначала бодрые звуки музыки, а затем танцевальные мелодии. Вдруг прозвучали фанфары, распахнулись массивные двери между двумя импровизированными стенами, и в зал выпорхнули четыре молоденькие девушки с распущенными волосами. Затуманенному взору мужчин они представлялись райскими девами. Девушки пританцовывали, смеялись и манили к себе. Впереди девушек вышагивали восемь женщин в масках — в платьях, переливающихся и украшенных разноцветными лентами.

Все мужчины разом встали, чтобы поприветствовать их, а Генрих с дружеской ухмылкой ткнул в бок Франциска.

— Иди вперед, начни первым! Выбери вон ту, с блестящими глазами, которая смотрит на тебя, — настаивал он, от волнения сбиваясь на валлийский — язык его предков.

Генрих не сомневался, что для Франциска Валуа достаточно беглого взгляда и он непременно выберет Анну.

У танцующих было такое чувство, что вернулись старые времена.

Когда Генрих сорвал маски с женщин, Франциск умело притворился, что очень удивлен, обнаружив, кто его проворная партнерша по танцу. Он галантно извинился за оскорбление, которое намеренно нанесли Анне его придворные дамы.

— А меня уверяли, что Венера была блондинкой, — проговорил он, прижимая ее руку к сердцу с изяществом, характерным для французов. — Но что я вижу?! Она брюнетка!

Весь вечер Анна блистала остроумием и красотой, поражала всех беглым французским.

Франциск увлекся беседою с ней настолько, что позабыл о существовании других дам, не танцевал, и прошло достаточно много времени, прежде чем к Анне смогли пробиться те, с кем она в юности флиртовала во Франции. И хотя жены их весьма решительно проигнорировали Анну, мужья по возвращении в Париж в кругу друзей наперебой хвастались, что имели возможность потанцевать или же пококетничать с женщиной, которая наделала столько шуму и ради которой король Англии бросил вызов самому папе римскому и взбудоражил всю Европу.

И чем больший восторг Анна вызывала у окружающих, тем больше гордился ею Генрих. Он вдруг почувствовал себя полным сил, помолодевшим, способным увлечься и в то же время достаточно умудренным жизнью, чтобы править страной.

— Сегодня ночью она станет моей, даже если мне придется брать ее силой! — поклялся он, не скрывая своего преклонения перед ней.

Анна и ее брат блистали талантами. Благодаря богатому воображению, они экспромтом придумывали различные пантомимы, а Джейн Рочфорд и Арабелла тут же срывали со стен флаги, гобелены, тонкую серебряную ткань, чтобы наряжать выступающих в костюмы.

В пантомиме «Андрокл и лев» Норрис играл прекрасного грека, а главный маршал Франции выступал в роли несчастного благородного животного, его завернули в шкуру овцы, до недавнего времени служившую ковриком. В пантомиме «Парис и яблоко» роль богини любви неизменно принадлежала Анне. А в пародии на торжественную церемонию коронации, Уилл Сомерс представлял своего суверена: закутавшись в гобелен с изображенными на нем гербами, он уселся верхом на волкодава. В завершении сыграли «Святого Георгия и дракона» — с Генрихом в роли святого Георгия, блиставшим в золотой одежде и доспехах, и с Анной, в белом платье из венецианской парчи, прикованной к железному канделябру и олицетворяющей Дамселл в горе; с дюжиной молодых веселых англичан, которые встали по четыре, с головой накрылись тусклой серебряной тканью и пытались изобразить дракона.

— Возьмите, сэр! Попробуйте этим срубить голову дракону! — кричал Фрэнсис Уэстон, взгромоздясь на стул и пытаясь дотянуться до огромного топора, который висел на стене.

Франциск Валуа с преувеличенным ужасом остановил его.

— Только не это! Какие вы, англичане, все же дикари! Топоры — какой кошмар! — возмутился он. — У нас во Франции гораздо цивилизованнее: даже предателям аккуратно отсекают головы, у моего палача самая острая секира. Гарри, возьмите мой меч, с ним вы легко расправитесь с таким очаровательным драконом. Нельзя же допустить, чтобы у Дамселл возникло чувство отвращения при виде столь грубой бойни!

Как только подобающим образом разделались с драконом, шумная компания поскакала в порт посмотреть на корабли.

Генрих закутал Анну в свой плащ, подбитый горностаем, и, смеясь, посадил ее впереди себя на огромного коня. Он ехал по мощенным булыжником улицам впереди всех, показывая дорогу, нежно прижимая к себе Анну, — вольность, которую он не мог себе позволить в Англии, хотя Анна сама часто осмеливалась ездить верхом в дамском седле.

В домах богатых купцов и в причудливых лачугах рыбаков горели свечи, и, когда шумная компания с песнями проезжала мимо, английские поселенцы выбегали на дорогу и сопровождали гостей, громко выкрикивая приветствия. Для этих жителей, говоривших на двух языках, имя оскорбленной королевы Екатерины значило не больше, чем пустой звук, они от всего сердца радовались за влюбленную парочку, с искренностью и страстью, присущей только латинцам.

Надолго запомнится жителям Кале их рыночная площадь, ночь, разодетые кавалеры, очаровательные дамы, офицеры с английских кораблей, раскачивающиеся на ветру фонари, гарцующие лошади, веселые песни, которые лихо пели все вместе, ощущая себя частицей той огромной земли, которая лежала за морем и которую когда-то покинули их отцы. Когда наконец, с трудом переставляя ноги, купцы и рыбаки разбрелись по домам, веселая компания повернула к высоким стенам замка, нависшим над морем.

Генрих галопом поскакал на вершину утеса по каменистой дороге, ему не терпелось показать Анне Англию. За ним потянулись захмелевшие от выпитого вина французы, они смеялись и чертыхались на скользкой известковой дороге. Анна, сама неплохая наездница, невольно вздрагивала при каждом толчке, но Генрих прекрасно держался в седле. Так они неслись в этой романтической тишине — правой рукой он сильно прижимал ее, сдавливая грудь под королевским малиновым плащом, подбитым горностаем.

— Взгляни, любимая, там лежит твоя страна — твоя и моя, — прокричал Генрих; от возбуждения он сильно вспотел. — Видишь, там, на скалах Дувра, огонь маяка. Его зажгли бдительные англичане!

Блестящие глаза Анны всматривались вдаль, стремясь различить в темноте знакомые очертания небольшого порта. Всего двадцать миль отделяло их от места, где еще утром они садились на корабли. Может, она и увидела слабую точку огня, зажженную в ночи, а может ей это только показалось, или просто она хотела сделать приятное ему.

Генрих же остановил коня и задумался, позабыв на мгновение о женщине, которую обнимал, он словно видел в темноте землю, частицей которой был он сам.

— Даже если предложат тысячу королевств, я не отдам этот аванпост в Европе. А Мэри всего лишь женщина, мы заставим ее уступить, — нашептывал Генрих Анне. — Теперь ты понимаешь, моя дорогая, что мы должны родить смелого и крепкого сына.

Послышались жалобы некоторых дам на сильный холодный ветер, ведь их не согревала любовь и горностай, поэтому вся кавалькада двинулась в обратный путь по пустынным улочкам города. Перевернутые лодки, развешанные сети придавали месту таинственный и сказочный вид, а манящие огни замка вдалеке делали его таким родным и желанным.

Последовали дружеские пожелания спокойной ночи, в них каждый вкладывал искреннюю теплоту. Оба монарха сразу почувствовали это. Все было замечательно, благодаря сумасшедшим Болейнам, чьи проделки скрашивали любые неприятности, — это невозможно было сравнить с тягостными заседаниями в зале Совета.

Последний тост, сонные слуги разливают вино, и потрясающий подарок от Франциска английской Венере, как в шутку он назвал Анну.

Но Анна не спускала внимательных глаз со светящихся бокалов, даже когда благодарила за подарок. Она почувствовала, что наступил конец их противостоянию; вспомнились слова Генриха, что на охоте он никогда не упустит дичь. Король редко напивался, но в эту ночь она не могла допустить, чтобы он остался трезвым: на карту была поставлена ее честь.

Бесстрастные английские слуги еле двигались. Но достаточно одного кивка, очаровательной улыбки, и проворный, смекалистый оруженосец Франциска незаметно наполнял опустевший бокал Генриха, и так несколько раз. Громкий непосредственный смех Тюдора раздавался под сводами замка Кале, и все знали и слышали — из-за моря вновь прибыл их хозяин.

А затем гости отправились спать. Маргарэт из соображений приличия не предложила Анне переночевать с ней в одной комнате. Арабелла помогла ей раздеться, причесала ее длинные волосы и тоже ушла к себе.

Оставшись одна, Анна осмотрела выделенную ей спальню и убедилась, что в ней была одна дверь. Спальня представляла собой круглую комнату, построенную в неприступной башне, возведенной в старые времена. Анна медленно обошла вдоль круглых грубых каменных стен, тщательно прощупала их поверхность под недавно повешенными гобеленами, но потайного хода не обнаружила: в комнате действительно была только одна дверь, через которую только что, прыская от смеха, вышла эта негодница Арабелла; окно тоже было одно, оно выходило на скалы и пенящееся море.

До слуха ее донеслись удары волн, и Анна прикрыла старинные деревянные ставни, чтобы лучше слышать, что творится за дверью. Но дверь она не стала закрывать на засов.

Анна подошла к кровати, чтобы получше рассмотреть ее. На высокой железной подставке стояла одна свечка, и в полумраке комнаты на фоне черной рубашки отчетливо выделялась молочная белизна ее тела, такого желанного для любого мужчины.

Через некоторое время, как она и предполагала, тихо открылась дверь и появился Генрих Тюдор. На какое-то мгновение он задержался у двери, дыхание его было частым, Анна с облегчением заметила, что он задвинул засов.

Генрих выглядел элегантным и помолодевшим, совсем как бывало на теннисном корте. На нем были темные бархатные панталоны, ворот шелковой рубашки небрежно расстегнут. Новая стрижка на французский манер очень шла ему, выгодно подчеркивая его медно-огненные волосы.

Он подошел к Анне, не торопясь оглядел ее всю: с ореола, который отбрасывало пламя свечи вокруг ее темных волос, до белизны ее обнаженных изящных ножек. Теперь его взгляд не имел ничего общего с тем первым похотливым взглядом, которым он одарил ее в Хевере.

— Ты самая желанная женщина на земле, — с хрипотцой в голосе проговорил он.

Генрих снял черную ночную рубашку с ее белых плеч и бросил на кресло у камина.

Анна не сопротивлялась, стояла неподвижно, окутанная черными волосами, словно плащом, совсем как много лет назад, когда узнала, что пришла ее пора ехать ко двору. Даже тогда она сознавала, что обнаженной выглядит гораздо красивее, чем в какой-либо украшенной драгоценностями одежде. Но на этот раз она не ловила стыдливо свое отражение в простеньком зеркальце, она видела его в сиянии глаз своего царственного возлюбленного.

— Я как любая деревенская плутовка околдована чарами чужого города и силой незнакомого мужчины! — мягко уклонялась она, цепляясь за остатки изысканных манер.

Но было уже поздно — она безвозвратно находилась в объятиях Генриха.

— Едва ли незнакомый! — рассмеялся он, заставляя ее замолчать жадным жарким поцелуем.

Он знал еще тогда, когда ласкал ее, сидя на лошади: она будет принадлежать ему. И сейчас, к великой радости, почувствовал, как в ответ на его страсть нарастает ее так долго и тщательно подавляемое желание. Она протянула навстречу ему белые руки, ее теплые, чуть раскосые глаза манили и обещали блаженство.

В эту минуту наконец она поняла, что ее оставил в покое призрачный любовник: она была одна с Генрихом на этой старой королевской кровати в Кале.

Анна всегда верила и ждала одного единственного человека. Она ожесточила душу, когда мстила за него. И теперь, когда тот, которого она знала, исчез, вместе с ним исчезли и преграды, не позволявшие ей отдаваться наслаждениям.

Рим и Англия оказались простыми понятиями, существовавшими в другом мире. Амбиции, холодный расчет, предостережения Мэри — все растаяло в горячем потоке ее крови. Не сдерживая себя, отбросив всякий благоговейный страх, Анна в эту ночь в Кале отдала себя полностью и безраздельно, и не потому, что ее любовником был король, а потому, что это был Генрих Тюдор — мужественный, рыжеволосый, единственный, кто был способен утолить требования ее истосковавшегося тела.

Наступил день святого Павла в январе.

Совсем иные чувства испытывала Анна, находясь в доме недавно усопшего кардинала, в доме, где теперь никто не жил и который оставил за собой король, переименовав его в Уайтхолл. Она поднялась на верхний этаж, огляделась: косые лучи солнца отражались от белых стен, и ей показалось, что она очутилась в нереальном мире. В этих комнатах когда-то спали слуги, а теперь было пусто — мебель вынесли; в глубине, почти у самого потолка, виднелось небольшое окошко, отсутствовал в комнате и камин. Вероятно, в холодную зимнюю стужу сюда приносили жаровню, и все грелись возле нее.

Под наклонной крышей поспешно соорудили алтарь, перед зажженными свечами переступали с ноги на ногу священники, в глазах которых читалась тревога. Рядом раздавал последние приказания новоиспеченный архиепископ Кранмер, доктор Ли о чем-то спорил, а незнакомый монах в трясущихся руках держал чадящий вощеный фитиль.

Да, это был день свадьбы Анны. Ее тайное венчание, совсем как у Мэри Саффолк, которой еще девчонкой она страшно завидовала. Но как этот день мало походил на тот! Анна мысленно перенеслась в прошлое. Париж, раннее весеннее утро, Мэри вся светилась от радости и любви, счастье переполняло молодых влюбленных, правда с годами любовь почему-то угасла…

В небольшой невзрачной комнате толпился народ. Кругом знакомые лица, только монаха-францисканца Анна видела впервые. Она оглядела присутствующих: все непохожи на самих себя — глаза заспанные, одежда наспех натянута — видно, на рассвете их подняли из теплых постелей.

У противоположной стены, прямо напротив алтаря и перешептывающихся священников, стояли члены ее семьи. У них был хоть и слегка встревоженный, но победоносный взгляд. У всех, кроме Джокунды: она плакала, украдкой вытирала глаза платочком, от которого исходил до боли знакомый запах лаванды, запах родного дома, он струился к Анне через всю эту уродливую комнату. Чуть впереди всех стоял герцог Норфолк, который изо всех сил старался показать всем, что даже в такой необычной ситуации может сохранять непринужденный вид. Отец и брат держались подтянуто, готовые в любую минуту поддержать Анну.

Позади нее поспешно расправляла воздушный шлейф ее простого белого платья Арабелла Савайл. Она была взволнована до глубины души торжественностью момента и не могла прийти в себя от радости, что именно ее выбрали прислуживать Анне.

Через минуту-две ключ в замке повернулся, и в комнату вошел Генрих в сопровождении Норриса и Хениджа. Король не поражал пышностью наряда. Поспешно поцеловав руку Анне, он присоединился к перепуганной группе у алтаря. Даже сейчас он не мог, подобно другим мужчинам, остаться подле невесты. Анна слышала, как Генрих пытался успокоить совесть священников, божился, что, хотя его бывшая жена и жива, у него есть разрешение на второй брак. Правда он не упомянул, откуда он получил это разрешение.

Новоявленный архиепископ поспешно заверил, что никто и никогда не может выдвинуть против примаса Англии обвинения в повторном осквернении таинства брака. Доктор Ли подозревал, что не папа, а сам архиепископ подписал разрешение на второй брак.

«Конечно он прав, — думала Анна. Она стояла гордо, опустив руки. Ее фигура еще сохраняла стройность. — Разве он не послушный инструмент в руках короля? А раз так, то должен же он сделать что-то для признания законным будущего наследника престола». Потому что она, Анна Болейн, маркиза Пембрук, была на втором месяце беременности.

Только вчера она открыла свою тайну королю, и он, млея от счастья, немедленно направил к ней личных врачей. Доктор Баттс подтвердил ее важное сообщение, и Кранмеру дали указание подготовить к утру тайное венчание.

Но до сих пор Анна не верила, что все это происходит наяву! Ее смущала не мысль о ребенке от человека, которого она страстно полюбила, а сознание того, что ее тело стало предметом торга на брачном рынке, что оно уже более не принадлежит ей. И в то же время она полностью разделяла убеждение отца, что она шагнула на последнюю ступень, ведущую к успеху, и, по крайней мере, сейчас настала пора воспользоваться преимуществом женщины, которым она всегда в жизни с успехом пользовалась.

Ее охватило сильное чувство раздвоения, все предметы в затемненной комнате приобретали черты нереальности. Ей казалось, что она парит над собой, наблюдая с высоты и понимая неуместность происходящего.

Она вдруг ощутила рядом с собой присутствие Генриха, он крепко сжал ее холодные пальцы, и тепло его руки немного успокоило ее.

Венчать их собирался высокий францисканец, который время от времени бросал на нее взгляды, полные восхищения.

— Кто это? — шепотом спросила она Генриха.

— Джордж Браун, — также шепотом ответил он.

Самое обычное имя, так часто встречающееся в Англии, первое попавшееся, какое может прийти на ум… У Анны закрались подозрения относительно его подлинности, но она отбросила сомнения. Какое значение имеет на самом деле этот францисканец, если у него хватило смелости пойти на этот решительный шаг.

Анна встала на колени рядом с Генрихом. Она слышала, как он с готовностью отвечает на вопросы, затем вместе с ним дала священный обет. Словно сквозь туман до нее донесся вздох облегчения ее отца, который наконец добился этого в сущности смешного статуса — тестя короля.

Но мыслям Анны было тесно в маленькой запертой комнатушке на верхнем этаже Уайтхолла. Они рвались наружу через слуховое окошко, смотревшее на восток, туда, где Темза делала поворот. Анне показалось, что она увидела, как ярко вспыхнуло солнце, предупреждая, что родился новый морозный день. Но мысли летели дальше, мимо крохотной деревушки Шеринг, примостившейся между деревьями на левом берегу реки, к высоким крышам и остроконечным шпилям Лондона, вдоль Лондонского моста, словно улица пролегшего над водой и соединившего два берега, туда — на простор до поворота реки, где вдали возвышались мрачные и могущественные белые стены Тауэра.

В этот миг ей открылось пророческое видение грядущих великих событий, заслонив от нее лишенное торжественности постыдное настоящее. Она проедет по улицам столицы государства, где правит ее муж, на свою коронацию; ее будущий ребенок со временем сядет на престол; во всех церквях Сити прозвучит слово Божье, и оно станет понятным каждому. Кто может предсказать больше?

Будущее — ненаписанная история, история, которую она привела в действие в эту самую минуту, когда венчалась с королем Англии.

Генрих помог ей подняться. Все немного успокоились, вновь собрались небольшими группками и ради приличия вели тихие беседы.

Тайное венчание, о котором она мечтала, состоялось. Белое платье, украшенное жемчугом, как у Мэри Тюдор… Но что-то все-таки было не так! Где то весеннее сияние солнца, где та безрассудная страсть?

— Я так долго ждала! — сказала тогда добрая и милая Мэри.

И Анна может так же сказать.

Но ждала ли она любовь? Чистую и светлую любовь молодых сердец, с ее тайничками с записками, дрожью от случайного соприкосновения рук, а затем с экстазом, когда сливались в единое целое два тела, принесенных в дар друг другу. Но для Анны любовь умерла, и не ее вина в том, что ее место заняли чувства более сильные и захватывающие.

— На этот раз никакого Фицроя! — тактично заметил Генрих, когда целовал свою невесту.

А Анна в душе благодарила сестру за то, что она не пришла на церемонию: и так было достаточно неприятностей и унижения, чтобы еще лицезреть ее крепкого сына с копной огненно-медных волос.

Свечи задули, прозвучали скупые пожелания благополучия невесте, которую открыто не хотели признать королевой, поспешные поцелуи родственников, расставание с Джорджем, который заранее оделся в дорожный костюм, готовясь отправиться в Париж, чтобы сообщить радостную весть «нашему дорогому брату Валуа». По приказу гости быстро разошлись по своим комнатам, коридор опустел, все вновь вернулось на прежнее место, как будто начался обычный день.

Арабелла помогла расстегнуть белое подвенечное платье. Анна не собиралась требовать от веселой девушки, чтобы та держала язык на замке. Анну устраивало, чтобы о происшедшем узнали все: рано или поздно, но об этом станет известно и, в первую очередь, Екатерине, которая томилась в Бакдене.

— Итак, я жена короля Англии, — громко произнесла Анна, но вдруг почувствовала головокружение, присела, позволив поскорее надеть на себя красивую ночную рубашку — подарок короля.

Усталую отрешенность Анны нарушила Мэри.

— Меня не пригласили на венчание, но я упросила Джокунду позволить мне увидеть тебя, пожелать всего доброго и преподнести скромный подарок, — быстро проговорила она без тени обиды.

Почему-то Анну задел вид ее младшей сестры: в лучах солнца она казалась такой безмятежной и чистой.

— Как мило с твоей стороны. Но ты знаешь не хуже меня, почему не пригласили тебя, — холодно заметила Анна.

— Да, герцог и папа рассердились, что я второй раз вышла замуж без их согласия, — сказала Мэри. — Я умоляла господина Кромвеля заступиться за меня, добиться от них снисхождения.

— Неужели ты решила, что мне будет приятно видеть, как Болейн валяется в ногах у слуги моего мужа и молит его о содействии, — сердито выпалила Анна. — Что ты ожидала получить? Естественно, родня не довольна тобой! Уильям Стаффорд — ничто!

— Он благородный рыцарь, да и первый муж, которого предложил мне король, был не лучшей партией.

— Теперь мы могли бы предложить тебе лучшую партию.

— Спасибо, но я полюбила Уильяма, — прямо заявила Мэри.

«Какая же она красивая! — подумала Анна. — С годами, когда волосы ее поседеют, она не утратит своей красоты».

Не трудно было представить, как сложится у сестры жизнь в небольшом поместье — рождение и воспитание сыновей, достойных и мужественных, а дочерей — скромных и женственных, готовность исполнить любую прихоть мужа. Часто в минуты покоя она сама мечтала о такой жизни, но теперь при одной только мысли об этом Анна возмутилась и раздраженно поднялась, оставив недоеденным хлеб с медом.

— Неужели у тебя совсем нет честолюбия, Мэри? — в который раз спросила она.

Мэри беззаботно рассмеялась.

— Даже если и было, то я хорошо усвоила полученный урок! — без всякого стеснения парировала Мэри.

— Теперь ты сама гордость, смеешься, а тогда рыдала! Неужели забыла, как рыдала навзрыд? — не унималась Анна.

Мэри промолчала, она только с нежностью посмотрела на Анну, и две сестры вдруг в первый раз в жизни вспомнили, как когда-то Анна вела маленькую Мэри и поддерживала ее, чтобы та не споткнулась.

— Король отверг меня, но большего зла он не мог причинить мне, — тихо заметила Мэри.

В неторопливых словах Мэри было столько горькой правды, что Анна задумалась. Она подошла к окну, черная бархатная рубашка — подарок ее возлюбленного — плотно облегала фигуру.

— Ты считаешь, — неожиданно проговорила она, почему-то вспомнив о Джордже, — что тихая скромная жизнь — залог нашей безопасности?

Мэри делала вид, что рассматривает свадебный букетик подснежников, которые специально для Анны собрала Друсилла. Она хотела предупредить сестру, но невольно расстроила ее. Да еще в такой день! Увиливая от прямого ответа, Мэри весело заговорила:

— Не встреть я Уильяма, все равно вышла бы за кого-нибудь. Не сладкая жизнь у бедной вдовы в доме отца, особенно если она неудачница!

Анна порывисто обернулась.

— Дорогая моя! Когда несчастный Уилс Грей умер от чумы, я сразу же, как ты и просила, написала королю. Но Генрих отказался помочь. Наверное, потому… тогда мы… он хотел взять меня… из той же самой семьи… — Анна запнулась, ей было стыдно, она всегда стеснялась своего положения. — Но он написал отцу, я точно знаю, и дал понять, что забота о тебе — дело его чести, особенно в минуту крайней необходимости.

Анне неприятно было говорить об этом. Слова непрошенно оседали в памяти, рисуя образ безжалостного Генриха, который, не задумываясь, бросал очередную возлюбленную, если она имела несчастье надоесть ему. Ни к чему мучить себя, теперь она его законная жена. Стоит ли вспоминать прошлое, когда на глазах у важных свидетелей она обвенчалась с ним?

Анна взяла в руки невзрачный, покрытый резьбой кубок — подарок Мэри, и поднесла его к свету.

— Искусная отделка. Я сберегу его, — нежно проговорила Анна.

Две женщины невольно замолчали, чувствуя себя неловко. Две сестры, которые сильно любили друг друга в детстве, теперь сделались чужими из-за Генриха, вставшего между ними.

Мэри первая прервала молчание.

— Он женился, потому что ты беременна? — спросила она.

И вновь Анну захлестнула волна злости. Мэри рассталась с Генрихом и теперь спокойно со стороны наблюдала за ним, она хорошо понимала его и могла смело и прямо говорить об известных ей вещах.

— Два месяца назад я ездила с ним во Францию, — уклонилась от прямого ответа Анна. Она знала, что Мэри не со зла задала такой грубый вопрос.

— Ребенок — это такое счастье, его стоит ждать, Нэн! — просто сказала Мэри и повернулась, чтобы уйти.

Анне вдруг показалось, что стоит Мэри уйти, и она потеряет в своей жизни самое дорогое и близкое. Она догнала сестру у дверей.

— Мэри, это очень больно? — стыдясь себя, шепотом спросила Анна.

Сначала Мэри удивилась, но, заметив, как Анна нервно сжимает и разжимает кулаки, как темные ее глаза расширились от страха, она смягчилась: от взгляда Анны ей стало тепло и хорошо.

— Без боли нет счастья обладания, — сказала она.

Что значили для нее те страдания, через которые ей пришлось пройти на пути к счастью.

Анна схватила ее за руку.

— Ты лучше меня! — с тревогой в голосе призналась она. — Я никогда не мечтала о детях, как другие женщины. Почему ты думаешь, что я полюблю своего ребенка?

И хотя Анна была женой короля и в некоторой степени самой королевой, Мэри похлопала ее по руке и поцеловала с видом зрелой женщины. Анна почувствовала жалость к себе — единственное, чего она не переносила.

— Матерь Божья не покинет тебя в трудный час, — с нежностью в голосе успокоила ее Мэри. — Не бойся, дорогая Нэн, младенцы приходят в мир с любовью, столь необходимой им!

Майское утро, и все колокола Лондона звонят. Звонят в честь Нэн Болейн, потому что она отправляется из Тауэра в Вестминстер на коронацию. Звонят, потому что так приказал Генрих Тюдор, потому что он сбросил последние оковы Рима и заставил архиепископа Кран-мера объявить его первый брак недействительным. Потому что Кромвель — новый канцлер — пригрозил всем епископам конфисковать их земли, если они не признают короля главой церкви и государства. Потому что, в конце концов, Анна станет королевой Англии.

Она все еще не могла прийти в себя после роскошного приема, который король устроил для нее. Вчера, когда плыла из Гринвича, она столкнулась с необыкновенными проявлениями галантности, которая превзошла самые смелые ее ожидания.

Темза кипела разноцветными лодками. Высокомерный лорд-мэр встречал ее на государственной барже. За ним следовало пятьдесят барж, принадлежавших купцам Сити, которые по этому случаю разоделись в богатые камзолы. Впереди ее баржи плыла лодка, с которой запускали диких голубей и дивных воздушных драконов, извергавших малиновое пламя.

Справа от нее шла баржа холостяков, на которой плыли Фицрой, ее юный кузен Суррей, подающий надежды в поэзии, а также несколько ее поклонников — они играли, и чудесные звуки музыки наполняли утренний воздух. А слева на платформе, украшенной цветами, юные фрейлины держали высоко в руках золотое дерево с распустившимися красными и белыми розами — символом ее кровного родства с домом Плантагенетов через брак с королем.

За баржой Анны следовали со всей пышностью милорд Саффолк и граф Уилтширский, а за ним — целый флот знатных вельмож.

Анна плыла на барже, некогда принадлежавшей Екатерине Арагонской. Она упивалась своим триумфом. Давным-давно Анна поклялась, что наступит день и она поплывет на барже бывшей королевы. Тайком от всех она приказала вместо герба Арагоны на носу баржи укрепить собственный герб.

Анну не волновало, что гребцы Екатерины смотрели на нее со жгучей ненавистью, что половина католиков, высыпавших на берег, пришли только поглазеть на «ведьму Болейн». Что ей беспокоиться, когда в ее честь палят пушки Тауэра, комендант сэр Уильям Кингстон приглашает пройти в лучшие покои, а у подножия лестницы ее ждет Генрих, готовый подхватить ее в свои сильные руки?

— Тебе понравился наш прием, любимая? Достаточно смело, не правда ли, — с нетерпением расспрашивал он, стараясь перекричать шум множества голосов.

В эту минуту Анна чувствовала к нему любовь, которую она не могла бы выразить словами. Кроме того, Анна полностью разделяла его страсть к зрелищам и представлениям.

— Только ты мог придумать такое! — ответила она со слезами благодарности на глазах.

— Каждый следующий день будет прекрасней прежнего, и каждый я посвящу тебе. Я хочу, чтобы весь мир увидел, что ты значишь для меня! — пообещал он.

И вдруг, то ли испугавшись, что он решил оставить ее одну, освободив место на помосте для других, то ли почувствовав скрывавшийся за пышностью церемонии нетлеющий огонь ненависти, Анна прижалась к нему всем телом, осознав, что без него она пропадет в этом враждебном ей мире.

— Побереги себя, дорогая, — заботливо проговорил он, — завтра на рассвете тебе предстоит проехать верхом через весь Лондон к месту коронации. Не волнуйся, я буду рядом. Возьму баржу у Кингстона и незаметно поплыву впереди тебя в Вестминстер.

И вот настало чудесное майское утро. Анна стояла перед зеркалом, а придворные дамы, подобно ярким разноцветным бабочкам, кружились вокруг нее. Они помогли надеть верхнее платье и мантию из белой парчи, отделанную горностаем; на шее красовалось тяжелое ожерелье из жемчуга, которое носили до нее все королевы. Поверх мантии надели малиновый плащ, необыкновенно жесткий от усыпавших его драгоценных камней. Арабелла и Друсилла причесали и надушили ее волосы, и они блестящим каскадом ниспадали до самых колен.

— Не прячьте волосы под шапочку, госпожа. Вы проедете по улицам города, подобно обнаженной леди Годива! — рассмеялась голубоглазая Арабелла.

— Как жаль, что всегда, покидая дом, Вашему Величеству приходится прятать свою красоту, — вздохнула Мэри Говард и надела своей кузине диадему, украшенную рубинами, вместо обычной шапочки, отделанной жемчугом.

— Но один раз, по крайней мере, дорогая сестра, Лондон увидит ваши распущенные волосы, как символ невинности, которую вы приносите в дар королю! — заметила Джейн Рочфорд и неприлично рассмеялась. — А лондонцы готовы поверить и с нетерпением ждут, когда им предоставят доказательства вашей невинности, — добавила она, порхнула, словно птичка, к окошку, выходившему на пристань, и распахнула его.

Анна с ненавистью посмотрела на нее — осиная талия, дерзкое, вызывающее желтое клетчатое платье, но до чего же хороша была эта злобная особа!

— Прошу вас, Джейн, подайте мне запасной носовой платок, — резко произнесла Анна.

Джейн было не по душе такое обращение, но она поспешила выполнить приказание, окно же она предусмотрительно оставила открытым. До Анны донесся разъяренный голос короля, который раздавался снизу. Она слегка хлопнула в ладоши, чтобы привлечь внимание Маргарэт, и молча указала на окно. Любовь и преданность Маргарэт Уайетт оставались неизменными, на нее не могли повлиять ни хула толпы, ни высочайшее благоволение.

— Неужели на всей реке не нашлось ни одной подходящей баржи, что вы взяли эту? — гремел голос Генриха.

Но как Анна и Маргарэт ни старались, увидеть короля им не удавалось.

— Он, наверное, стоит прямо под нами, — прошептала Анна, она побледнела, словно лист пергамента. — Выгляни, Марго, кого он так распекает?

— Это ваш гофмейстер, нет, скорее это шкипер вашей баржи, — ответила Маргарэт неуверенно.

Внизу послышался мужской голос и робкие оправдания, но разобрать слов было невозможно, зато понять разгневанного Генриха Тюдора не составляло труда.

Король на пристани поджидал баржу коменданта, а вдалеке на якоре стояла баржа Анны. Досадная непредвиденная задержка, этого даже Анна не сумела бы предугадать. Наметанный глаз Генриха сразу же узнал в ее барже баржу Екатерины. Это была частица его семейной жизни, с ней связывало столько чудесных воспоминаний о счастливо проведенных днях.

Сквозь грохот труб и взрывы фейерверка до женщин долетали обрывки фраз, король устроил настоящую головомойку бедняге шкиперу.

— На носу баржи был прикреплен золотой лист, его делал сам Гайлдерс… скрещенные руки Испании и Англии… Ее гребцы не уступали моим… она всех знала по именам… — А затем негодующе: — Кто посмел совать нос на баржу моей жены?

У Анны сердце оборвалось, а ребенок, как ей показалось, вздрогнул.

«Баржа моей жены…» Слова вырвались сами собой, и неудивительно: часто тот, кто был женат вторично, в спокойном состоянии их избегает, но стоит разволноваться — и контроль потерян. Первая жена Генриха жива, и в такой день он не забыл о ней! Анна почувствовала, что от его гнева ее спас еще не родившийся сын, о котором Генрих думал постоянно.

Она забеспокоилась — такое плохое предзнаменование, с ним не могли сравниться ни антипротестантские памфлеты, ни пророчества старух о ее кровавом конце, о которых без умолку болтала молоденькая Арабелла.

Раздался голос Саффолка, он пытался успокоить Генриха, напоминал, что пора плыть.

Маргарэт поспешно закрыла окно. Ей так хотелось сказать: «Я предупреждала вас…» Но она промолчала: лучше других Маргарэт понимала, что Анна испытывала огромное удовлетворение, когда плыла на барже Екатерины, как будто заставляла соперницу заплатить за то унижение, которому она подвергла юную, влюбленную девушку с ангельским голосом, с позором отправив в разгар веселья и всеобщего поклонения во внутренние покои, чтобы ублажать избалованного перекормленного спаниеля.

Пришел день, и Анну ждали блеск и слава, она готова была потерять голову от счастья.

«В мою честь звучит салют! И женщины всего мира и на все века будут завидовать мне!» — успокаивала она себя, и величавой походкой, преисполненная гордости и высокомерия, так свойственных молодым, Анна вышла из королевских покоев.

Перед церковью святого Петра на зеленой лужайке ее ждал паланкин, огромные лошади были впряжены в него, и, хотя стоял майский день, по спине Анны побежали мурашки, и она задрожала. В народе в таких случаях говорят: «Кто-то прошел по твоей могиле!»

«Какое холодное и мрачное место!» — подумала Анна, с радостью покидая крепость.

Согласно традиции, в Тауэр перед коронацией помещали на одну ночь всех английских суверенов. Когда Анну проносили под темной аркой «кровавой башни» и под низкими зловещими сводами «ворот предателя», она вдруг задумалась о старшей Мэри Тюдор, которую бросили умирать в полном одиночестве в Саффолке.

«Как посмел Чарльз Брендон покинуть ее? Хорошо бы увидеть ее здесь!» Это были последние связные мысли Анны. Верховые лошади, покрытые узорчатой тканью до самых ушей, вынесли ее на свет навстречу триумфу, где томилась ожиданием разодетая в шелка и бархат толпа; повсюду виднелись гербы, переминались с ноги на ногу лошади, показалась процессия со знаменами представителей различных гильдий.

Перед взором будущей королевы расстилались богатство и власть Англии.

Анна отбросила назад копну тяжелых волос и незаметно повернула изящную шею, чтобы лучше рассмотреть, что творится сзади. Необыкновенно очаровательными выглядели Маргарэт и другие фрейлины в малиновых бархатных платьях, покачивающиеся в такт мерной поступи лошадей. В коляске ехали со зловещими лицами старая герцогиня Норфолк и Фрэнсис, дочь Саффолка. Торжественная процессия извивалась между высокими домами по улице Фенчерч — казалось, весь Сити вышел на улицу.

Повсюду бегали дети с гирляндами, пели девушки, одетые как богини, поэты читали стихи. По распоряжению лорд-мэра из фонтанов вместо питьевой воды било вино. На специальной платформе, сооруженной у собора святого Павла, собралось множество поэтов и поющих детей. Каждый балкон или окно украсили богатой драпировкой, а поперек улиц натянули полосы ткани со словами приветствий, их слегка раскачивал дующий с реки ветерок.

Все было таким ярким, возбуждающим и льстило ее самолюбию. Но через какое-то время Анна почувствовала, как у нее разболелась голова. Утро становилось жарче, толпа напирала, делалось душно. Как ни старались грумы вести аккуратнее лошадей, раскачивание паланкина вызывало у нее приступы тошноты. С огромным удовольствием она скинула бы тяжелый от драгоценных камней плащ, но он полагался королеве и, кроме того, скрывал пять месяцев ее беременности.

И хотя нанятые музыканты играли без отдыха, а из фонтанов било прекрасное вино, народ безмолвствовал. Люди стояли плечом к плечу за ограждениями, за стражей, вооруженной алебардами, потные от жары, но не снимали шляп — стояли и смотрели, как она проезжала мимо. Приветствия выкрикивали только те, кому заранее заплатили, да французские купцы, которые не скрывали своего восхищения, а также горячие сторонники новой религии.

Анна была не настолько глупа, чтобы не заметить то там, то тут поднятых горожанами орлов — символа имперской Испании. Они красовались над ее гербом — белым соколом.

— Это в ней говорит кровь торговца Болейна, — донесся до Анны пронзительный выкрик сморщенной старухи, когда она замешкалась и не знала, куда деть преподнесенный в Чипсайде мешочек с золотом, и в конце концов оставила его у себя. — Наша добрая королева Екатерина не скупилась во время коронации.

Когда шествие подошло к концу, Анна обрадовалась. Она устала до изнеможения и была уже не в состоянии воспринимать происходящее. Дни, за которые она боролась и которых так ждала, обернулись настоящей пыткой для беременной женщины.

В Уайтхолле сгорал от нетерпения Генрих, он встретил ее с распростертыми объятиями.

— Тебе понравился Сити? — прозвучал неизбежный вопрос.

Ему хотелось поскорее услышать ее мнение о приеме в Сити, так же как вчера он волновался, понравилось ли ей грандиозное представление на Темзе. Но на этот раз он не получил одобрения, Анна не прильнула к нему в порыве благодарности.

— Сити? Ничего там особенного я не заметила, — с кислым видом произнесла она, сдергивая с плеч тяжелый плащ и бросая на пол, как ненужную вещь. — Зато прекрасно разглядела шляпы на головах и услышала мало приятных речей.

Внутренняя жестокость заставила ее произнести эти несправедливые слова. Ее не волновало, что она глубоко задела Генриха, что только огромные усилия, позволяют ему сохранить спокойствие. Анна не могла даже предположить, что он буквально запугал Пикока и олдерменов, чтобы они согласились раскошелиться на ее коронацию, что проявил настойчивость и упорство, чтобы принудить знатных особ прислуживать ей. Анну занимали только две вещи — насколько грациозно она склоняла голову, пока та не разболелась, да молчание ненавистных лондонцев, никто из которых не удосужился крикнуть ей: «Да хранит вас Господь, Ваше Величество!» — как часто кричали Екатерине.

Когда придворные удалились, Генрих постарался успокоить ее, но Анна начала колотить его в грудь и выкрикивать между истерическими рыданиями:

— Почему ты не заставил их приветствовать меня?

Тогда терпение его лопнуло.

— Этого даже я не в состоянии сделать! Жители Лондона подчиняются собственным законам. А ты своей надменностью многого не достигнешь, Нэн, — холодно проговорил он и покинул ее.

На следующее утро в Троицын день архиепископ Кранмер венчал Анну на царство в старинном аббатстве. Ее тетка, герцогиня Норфолк несла шлейф, почетные граждане пяти портов поддерживали королевский балдахин, из Вестминстера прибыли монахи и хор, который исполнял хвалебные песни, вокруг томились аббаты и епископы в богато расшитых ризах. Анна восседала на узком стуле между хорами и алтарем, а архиепископ показывал и венчал ее как королеву Англии. Наконец свершилась ее несбыточная мечта. Прозвучал благодарственный молебен, и придворная знать надела головные уборы.

Усыпанная драгоценными камнями корона святого Эдварда сильно давила, и Анна не могла вникнуть в суть таинства церемонии посвящения. Она считала коронацию триумфом своего могущества, и ей было невдомек, что помимо всего прочего на нее возложили большую ответственность.

И хотя она схватывала все быстрее Генриха, в этом случае не видела, что, несмотря на свои недостатки, он взвалил на плечи неподъемный груз, что душа его разрывается на части при мысли, что он не дал Англии наследника. Ведь ни одна женщина в мире еще не носила по праву этот золотой символ власти. Только поистине великая женщина может стать настоящей королевой Англии, которая в состоянии забыть о себе, пренебречь пышностью церемоний, почувствовать соль земли страны своей. Отбросить личные привязанности, стать самой Англией, жить ради славы Англии, ощутить ее боль, наполнить все свое существо святым духом, когда провозгласят помазанником Божьим.

Наконец тяжелую золотую корону заменили на более легкую, и Анна отправилась к мессе, преисполненная благоговения. Затем, словно разряженную в величественные одежды куклу, ее — королеву Англии — отец под руку сопроводил на пир в Вестминстерский дворец.

Пышность церемонии, великолепие обстановки традиционного места ее проведения привели Анну в трепет. Влиятельные графы освобождали ей проход, подавали еду, наливали вино, в общем, были распорядителями на празднике в ее честь. Мэр Оксфорда поставил продукты.

Прямо в зал на лошадях, покрытых по самые щетки чепраком малинового и пурпурного цветов, въехали Саффолк и лорд Уильям Говард, ее младший дядя. Король с галереи наблюдал за происходящим. Анна знала, что он решил продемонстрировать перед иностранными послами свою любимую женщину и свое богатство. Она торжествовала победу над врагами и искренне жалела, что рядом нет Генриха, который непременно скрасил бы чересчур напыщенную церемонию присущим ему радушием и веселостью.

Когда серебряные трубы возвестили подачу первых блюд, кто-то склонился перед ней, держа в сильных красивых руках золотую чашу с благоухающей водой, и она повернулась, чтобы смочить пальцы рук, и неожиданно встретилась глазами с Томасом Уайеттом.

На какое-то мгновение растаяло пышное великолепие окружающего ее праздника, и она перенеслась в Хевер, где когда-то так прекрасно пели птицы. Вместо ощущений экзотических ароматов она вдруг почувствовала с щемящей тоской забытое благоухание свежеподстриженных тисовых деревьев и сохранившуюся сладость седых левкоев.

— Том, — выдохнула она, глаза ее были закрыты от охватившего ее головокружения.

— Обмакните пальцы, Ваше Величество, — произнес он официальным тоном, давая понять, что маленькие пронзительные глазки Тюдора внимательно за всем наблюдают.

Анна опустила в чашу пальцы, унизанные кольцами, сквозь навернувшиеся на глаза слезы она смотрела на его прекрасную склоненную в почтении голову.

— Благодарю вас, мой дорогой кузен! — так же официально ответила она.

С присущей ему грациозностью Уайетт поднялся.

— Я ничего не забыл… — прошептал он смело, когда проходил мимо нее, а затем поклонился еще раз.

Анна вдруг с отчетливой ясностью осознала, что замужество ее не имеет никакого значения, что он по-прежнему любит ее.

Пришел к концу долгий день — день, мечту о котором она пронесла через многие годы. Наутро Анну ждали турниры в ее честь, щедрые пиры, но впереди была ночь, теперь она могла спокойно уснуть и выкинуть из головы воспоминания о Хевере и взгляды, которые бросал украдкой поэт Уайетт.

— Наконец-то я стала королевой Англии, — произнесла она, устраиваясь поудобнее на кровати с пологом, поддерживаемым четырьмя столбами. Вытянула занемевшие ноги, мечтая о том, когда ее телу вернутся былая гибкость и подвижность.

Она следила за тем, как Генрих скинул отороченный мехом халат, как постоял с минуту задумавшись, — его обнаженное крепкое тело при свете свечи отливало розовым. Когда он наклонился, чтобы задуть свечу, Анна заметила, что на лице его появилось выражение полного удовлетворения.

— Для нас нет ничего важнее того, что после меня мой сын займет место короля, — торжественным голосом проговорил Генрих.

Несмотря на безмерную усталость, Анна захихикала в темноте.

— Что за причина для веселья? — спросил он, залезая к ней на высокую постель.

— Никакой, хвала Господу! — улыбнулась Анна, повернулась и оказалась в его жарких объятиях. — Только, мой простачок, ты всегда так уверен, что родится мальчик.

— Но это будет мальчик! — заверил он и распустил ее черные волосы, которые заструились между ее упругими грудями. — Теперь всему этому кошмару пришел конец, голубушка, мои сыновья умирали… Это было проклятье… Из-за того, что вначале она принадлежала Артуру…

— Прошу тебя, Господи, не дай ему ошибиться! — прошептала Анна, потому что понимала, насколько серьезно он верит в предзнаменование.

Она понимала также, что слишком многое поставлено на карту и нельзя допустить ошибки!

— Когда только эта старая упрямая женщина уступит? Как она не понимает, что неприлично цепляться за мужчину, которому ужасно надоела за столько лет, — ворчала Анна, глядя на дождь, наводящий уныние.

Она жила в Хэмптоне и занимала комнаты, некогда принадлежавшие королеве Екатерине. Анна и Генрих завладели замком, о котором всегда мечтали, и, как только они возвратились из Франции, рабочие начали делать там ремонт.

— Новый посол Испании Чапус, думаю, окрылил ее надеждами, — заметил Уилл Бриртон, который зашел в покои Анны, чтобы поиграть на лютне и скрасить часы уныния.

— Король слишком лоялен с Чапусом, — вздохнула Анна.

— У него нет другого выхода, — напомнил Джордж, оторвавшись от нот, которые попросил посмотреть его друг. — Не забывай, сколько лет мы жили в вечном страхе, что Испания начнет войну.

— А я слышал, как сокрушался Чапус. Когда он отправился в Бакден, король послал секретные распоряжения, в которых запрещал устраивать для Чапуса или кого-либо из его испанской свиты приемы. Послу все стало известно, — не утерпел Фрэнсис Уэстон — непревзойденный мастер подслушивать.

— Мой пасынок от Блаунт рассказывал, что Екатерина и ее придворные дамы высыпали на зубчатые стены замка, подобно гарпиям, страждущим любви, в надежде услышать серенады на родном языке и увидеть, как испанские кавалеры машут шляпами с перьями, — со злорадством заметила Анна.

— А молодой Фицрой, когда услышал за ужином этот рассказ, от смеха согнулся пополам, позабыв о надменной Мэри, кузине Говарда, которой он всегда строит глазки, — добавил Джордж.

— Но во второй раз уже не удалось провести королеву, — выпалил Бриртон.

Анна недовольно топнула ногой, собираясь выгнать всех из комнаты. Нервные срывы все чаще и чаще случались с ней.

— Неужели вам все время нужно называть ее королевой, — закричала она.

Широкоплечий красавец Бриртон молча переглянулся с Джорджем и покорно вздохнул. Он уже хотел было начать играть на лютне, но Анна подскочила к нему и поцеловала в знак примирения.

— Дорогой Уилл, простите меня! Последнее время меня все раздражает, — поспешно извинилась она. — Я знаю, причиной всему горожане: на улицах мое имя топчут в грязи, а девицы Грей без конца только и говорят, что меня никогда не примут во Франции ненавистные французские дамы.

— Но, Нэн, твое положение прочнее прежнего. Отец говорит, что дядя Томас, да и все остальные — на нашей стороне, — возразил Джордж. — Причина в том, что тебе просто завидуют все женщины.

Он осмотрелся вокруг — обстановка комнат, которые Уолси всегда предоставлял для королевы Екатерины, поражала и своей скромностью, и великолепием.

— Ты забыла, как выглядели покои леди Анны, — мы считали их прелестными. А дом в Вестминстере! В конце концов, посмотри на себя: ты живешь во дворце, о котором мечтала! Во дворце кардинала Уолси. И Его Величество почти заново отстроил его для тебя!

Анна подошла к брату. Он стоял у окна рядом с лестницей, которой пользовался только король. Вместе они посмотрели на новый позолоченный фонтан во внутреннем дворике; на каменщиков, работающих под промокшей мешковиной, натянутой над лесами, за которыми поднимались стены парадного зала; на чернорабочих, которые за двойную плату трудились всю ночь, сменяя друг друга, чтобы выложить пол изразцами и возвести стройные остроконечные шпили с позолоченными флюгерами на спицах. На своде, который нависал над парадным входом, высекали ее инициалы, которые должны были переплетаться с инициалами Генриха. Ни одна женщина Англии не могла похвастаться такими весомыми доказательствами глубокой привязанности мужчины!

При виде этого Анна вновь обрела уверенность, горделивая улыбка скрасила резкие очертания ее губ.

— Я очень устала, — проговорила Анна, зевнула и отвернулась от залитого дождем окна. — Король преподнес мне столько дворцов, но совсем лишил сна! И он имеет на это право!

Она состроила непристойную смешную гримасу, чем развеселила всех, а затем подошла к Маргарэт, которая тихо сидела у камина и вышивала.

— Хорошо, рассказывай о королеве, Фрэнсис Уэстон, — разрешила Анна, расправляя широкую юбку с видом почтенной матроны.

Как большинство тщеславных людей, Уэстон любил покрасоваться, как только появлялась хоть малейшая возможность. Он не заставил себя долго упрашивать.

— Я узнал обо всем от Саффолка, он недавно вернулся из Бакдена, — начал Уэстон рассказ, стараясь подчеркнуть свое особое положение и благосклонность, которой пользуется. — Из-за болезни жены и приема, который ему оказали в Хантингдоншире, бедный герцог выглядел сильно измотанным. Норфолк и милорд из Уилтшира пытались привести его в чувство хорошей крепкой мальвазией.

— Они, конечно, уговорили вас остаться, — нетерпеливо заметил Джордж.

Мало кто знал о благосклонности короля к Уэстонам. Началось все с того, что король сначала предусмотрительно выкупил у Уэстонов право на аренду земли в Хэмптоне, а потом вложил деньги в эту землю.

— Король послал Чарльза Брендона с указанием распустить придворных дам королевы и попытаться вразумить ее. Почему они думают, что Генрих согласится содержать три королевских резиденции? — вспылила Анна, при этом предпочитая не упоминать о том, что именно она заставила короля держать королеву и ее дочь отдельно.

Кроме этого, она боялась сравнения расточительного Хэмптона с убогими домами в Хэтфилде и Бакдене.

— У нас много общего с Чарльзом: он так же, как и я сам, завоевывал себе положение при дворе. Сводный брат — родство, которое может со временем пригодиться! — заметил Джордж.

— Так получилось, что я был свидетелем их отъезда из Лондона. Король послал пятьсот солдат с Саффолком — и все для того, чтобы запугать одну-единственную женщину, — пробормотал Бриртон и наклонился над вышивкой Маргарэт.

— Однако ему это не помогло! — усмехнулся Уэстон.

— Вы хотите сказать, что она не подчинилась воле короля? — спросила Маргарэт, оторвавшись от вышивания; иголка с ниткой так и застыли в воздухе.

— Да, она непреклонна, даже если он призовет на помощь всю местную знать, вооруженную до зубов, как во времена Босуорта.

— Так что же произошло? Говорите! — воскликнула Анна, сгорая от нетерпения.

Ее интересовали малейшие подробности о жизни соперницы, хотя знание их не приносило ей особого наслаждения.

Уэстон так умело вошел в роль — восседал на столе и красочно описывал события, о которых знал понаслышке, — что ни у кого не возникло даже мысли о том, что он не присутствовал там лично.

— Дело было так: герцог Саффолк встретился с леди и прямо заявил, что она обязана подчиниться решению архиепископа Кранмера и перестать слать бесконечные призывы о помощи в Рим. В ближайшее время ей следует вместе со своими приближенными присягнуть на верность королю.

— А это все равно, что признать меня законной женой, — обрадовалась Анна.

— И признать его главой церкви, — добавил Джордж.

— В противном случае, припугнул он, она лишится преданных слуг и отправится в Фотерингей или какое-либо другое не менее губительное место, — продолжал Уэстон. — Мне поручили до отъезда Саффолка подыскать на карте замок в самом болотистом округе.

— И что? — потребовала Анна, гордо подняв голову, чтобы ни у кого не возникло подозрений об ее участии в этом деле.

— Герцог, вы знаете, не из тех людей, кто станет возиться долго с разной мелочью. В мгновение ока он разогнал англичан из ее свиты, не обращая внимания на потоки слез. Правда, на самом деле это их госпожа приказала им покинуть ее, но не присягать королю.

— Я думала, она сдастся из жалости к ним, — начала было Маргарэт.

— Мне кажется, Саффолк тоже надеялся на это и посчитал свое гнусное поручение выполненным. Но леди знала, что делала: прямо у него на глазах во время снегопада жены местных дворян прибыли с лошадьми и теплыми вещами и развезли придворных дам по домам.

— А что же испанцы? — спросил Бриртон.

— С ними бедный герцог хлебнул горя: они делали вид, что совсем не понимают по-английски, ссылались на отсутствие опытного переводчика, без которого присягнуть означало бы для них все равно, что пойти против совести, а это все одно, что клятвопреступление. Затем, в душе ненавидя себя за то, что приходится делать, герцог распорядился удалить ее перепуганных испанских дам, но Екатерина Арагонская даже не пошевелилась и продолжала стоять на сырой лестнице, все больше кутаясь в меховой плащ. Она решила не отступать и твердо заявила, что, если мужу угодно так обходиться с ней, она готова ни есть ни пить и, в чем стоит, в том и останется в своей комнате, пока Всевышний не призовет ее к себе. Саффолк не выдержал, пожалел Екатерину и позволил находиться при ней нескольким дамам, старому священнику и лекарю.

Отчаянный вызов Екатерины заставил благополучных, сытых молодых людей содрогнуться. Они придвинулись к камину, принадлежавшему уже новой королеве, и замолчали. Застывшее одиночество Бакдена бросило тень на их беззаботную, счастливую жизнь, и их невинному взору открылись муки отвергнутой женской души.

— После этого, — вновь зазвучал голос Уэстона, — она заперлась у себя и вела переговоры через щель для стрел, в которую сильно сквозило. Саффолку приходилось громко кричать, чтобы она услышала. Это чрезвычайно нервировало его — такой удар по самолюбию, — а за его спиной раздавались наглые усмешки солдат и местных дворян.

«Вспомните о доброте Его Величества, — увещевал он ее, переходя на уговоры. — Подумайте, сколько хлопот вы доставили ему за последние несколько месяцев, сколько денег вынудили его потратить, перессорили со всеми не только дома, но и за границей».

— Он попытался нарисовать перед ней картины прошлых светлых лет, — прошептал Бриртон, он был старше всех присутствовавших и помнил, какую яркую и веселую жизнь прожили Екатерина и король, а рядом с ними неизменно находились Брендон и золовка Екатерины — Мэри Тюдор. — Что она ответила, Фрэнсис?

— Сурово сжала губы в обычной своей манере и заявила Саффолку, что король страдает из-за неприязни соседей по своей вине, что у соседей хорошо развито чувство справедливости, что лично к ней они всегда относились с почтением и любовью, хоть она и иностранка.

— Боже мой, неужели она не в состоянии придержать язык: ее слова больно ранят его! — воскликнула Анна.

— Но у нее больше смелости, чем у нас всех, вместе взятых, — заявил Джордж Болейн и подумал, хватит ли ему когда-нибудь мужества вот так же смело выступить против короля в свою защиту.

— Затем герцог, не зная, то ли ему сердиться, то ли восхищаться, попробовал нажать с другой стороны. Мне кажется, он не кривил душой, когда с беспокойством говорил о ее безопасности, — продолжал Уэстон. — Если я вернусь ни с чем, Его Величество не успокоится и направит другого человека, и где гарантия, что он отнесется к вам, мадам, с подобающим почтением, — намекнул ей Саффолк. — Вы жаловались на это место, но замок Фотерингей или какой-либо другой, о котором уже велась речь, для вас обернется верной смертью.

— Теперь-то она испугалась? — спросила Анна тихим пристыженным голосом.

Она горячо надеялась, что все уладится. В сердцах она наговорила много жестоких слов, но в душе боялась, что хоть и косвенно явится причиной еще одной смерти, как в случае с Уолси. Почему эта женщина не уступает, не соглашается мирно скоротать свои дни в монастыре!

— Ни капельки! — заявил Уэстон и потянулся через стол, чтобы налить вина.

У всех вытянулись лица, но они терпеливо ждали, пока Уэстон допьет вино: от напряжения у него совсем пересохло в горле.

— При упоминании о соседях ей в голову пришла мысль, — продолжал он, тщательно промокая губы салфеткой, которая лежала под рукой. — Принцесса Уэльская, как Генрих иногда называл ее, вновь спустилась по ступенькам замка под руку с де ла Со, точно не знаю имя ее лекаря. Кивком головы предложила Саффолку и капитану стражи последовать за ней. С трудом она добралась до открытых ворот замка. Екатерина увидела длинные сверкающие пики королевских солдат, расположившихся вдоль рва с водой, но взгляд ее не задержался, а устремился дальше — туда, куда рвалось и сердце ее — к небольшим группам хантингдонширцев. Они собрались вокруг бивуачных костров, которые разожгли во дворе. Среди них находились простые сквайры и фермеры, которые начистили до блеска старые нагрудники у кирас, безобидные пастухи, вооруженные косами и вилами. Их призвали пополнить ряды королевских копейщиков и оказать моральную поддержку Саффолку в его нелегком деле с разбирательством. Но как только королева появилась в воротах замка, раздались громкие возгласы, и все сняли шляпы в знак глубокого уважения и преданности. Королева Екатерина, судя по всему, на это и рассчитывала. Она обернулась к сводному брату мужа и улыбнулась.

«Можете забрать меня сию же минуту, — с вызовом сказала Екатерина, — но клянусь перед лицом этих честных людей, только силой вы заставите меня выйти из ворот замка!»

Непрошенные гости в бывшей приемной Екатерины замолчали. Казалось, она незримо присутствовала рядом, и они невольно устыдились.

— Разве король говорил о применении силы? — вымолвил Бриртон, желая нарушить неловкое молчание.

С опаской поглядывая на хозяйку дома, Уэстон соскользнул со стола. Его способности к красноречивому драматическому описанию событий и на этот раз далеко завели его. Вопреки своим намерениям он слишком сочувственно рассказывал, слишком переживал, а это не совсем безопасно.

— В результате Саффолку и его пятистам вооруженным людям пришлось возвратиться, — заключил Уэстон, стараясь придать голосу как можно более безразличный тон. — «В жизни не встречал более упрямой женщины!» — заявил Саффолк королю.

К всеобщему удивлению, Анна, поступки которой было трудно предсказать, резко поднялась, но вовсе не за тем, чтобы упрекать Уэстона.

— И более храброй! — с горечью признала она.

Ее врожденная честность не позволила покривить душой. Анна встала у камина, закрыла лицо руками и зарыдала. Ее поразила и расстроила необыкновенная храбрость соперницы, храбрость, которая превзошла ее собственную. А может, она просто посочувствовала и пожалела смелую женщину за страдания, выпавшие на ее долю. А может, до слез довело отчаяние и сознание, что, несмотря на весь ум и чары, на то, что под сердцем шевелился ребенок короля, Анна не в состоянии была победить мужественную женщину.

Маргарэт поспешно отложила вышивание и подошла к Анне, чтобы утешить ее.

— Эта женщина… Умру или я, или она! — простонала Анна в теплых объятиях подруги.

— Пойдемте, вам нужно прилечь, — успокаивала Маргарэт. Из-за плеча госпожи она сделала знак удалиться всем, кроме Джорджа. — Вам вредно так расстраиваться, особенно сейчас.

— Но я позабочусь, чтобы ей не долго осталось насмехаться надо мной! — резко выкрикнула она, прежде чем Джордж успел закрыть ей рот.

Роковые слова — слова, которые могли поставить ей в вину.

Присутствующие с испугом выскочили из комнаты… Анна тут же опомнилась и сразу подчинилась уговорам.

— Ты права, дорогая Марго, — сказала она. — Под сердцем я ношу наследника Англии и должна отдохнуть. Я попробую не думать… перестать думать…

Анна мягко высвободилась из объятий подруги и некоторое время неподвижно стояла, прижав пальцы к стучащим вискам, пытаясь успокоиться.

— По-моему, ты говорила о войне с Испанией. Если только Испания собирается послать свои корабли, молю Бога, чтобы она сделала это сейчас, — с непринужденной серьезностью заявила она.

— Вы хотите сказать, пока мы живы? — спросили они одновременно, не сговариваясь.

Анна кивнула, поднимая глаза к тоненькому золотому лучу солнца, пробивающемуся сквозь тяжелые тучи.

— Мы спровоцировали войну, мы и должны пострадать от нее. Не хочу, чтобы мой бедный ребенок…

— Бедный ребенок! — засмеялся Джордж, пытаясь снова развеселить ее.

Но Анна не собиралась шутить, новая мысль заставила ее затрепетать.

— Он не будет наполовину француз или испанец, — напевала она, с восторгом сложив красивые руки на животе. — Он будет чистокровным англичанином.

Джордж хлопнул ее по плечу, как хлопнул бы Норриса или кого-либо из друзей, порадовавших его удачным выпадом.

— Поверь мне, Нэн, — ободрял он, — если он вырастет похожим на тебя, если у него будет хоть половина твоего ума и силы духа, он не станет сомневаться, что делать, когда придут испанцы.

Взоры и думы обитателей Вестминстера были прикованы к одной из комнат в притихшем дворце, где на кровати возлежала новая королева — на пышной французской кровати с пологом, поддерживаемым четырьмя столбами. Кровать эта составляла часть выкупа короля, который, по слухам, назначила сама Анна, считая ее единственно подходящей для рождения сына.

Обливаясь потом, содрогаясь от безумной боли, Анна сжимала в руке уголок простыни, пользуясь каждой секундой передышки, наступающей во время родов.

Из-за приспущенного полога доносились голоса людей, столпившихся в спальне. В ее воспаленном мозгу накладывались одно на другое лица родственников, аптекарей, архиепископа и канцлера. Происходящее казалось нереальным: тихое перешептывание, бесконечное мотание женщин из спальни и в спальню — они приносили с собой множество странных предметов, а также бутылки с теплой водой.

Когда Анна вспоминала о предсказаниях Джорджа, губы ее расплывались в подобии улыбки: действительно, у ее постели собралась добрая половина врачей Англии.

Новый приступ боли скрутил ее; перед глазами проплыло, отделившись от общей массы, лицо доктора Баттса, оно то приближалось, то удалялось; но на душе становилось спокойнее. Анна судорожно ухватилась за его добрые руки. Он всегда был добрым с ней, когда она болела чумой… Но, матерь Божья, неужели он позволит ей умереть, когда речь идет о рождении наследника престола Англии!

Она послушно согнула ноги, так, как он подсказал, прижала колени к огромному животу. Становилось все труднее и труднее. Анна закусила губу, и кровь закапала на подбородок, — даже кричать она не могла позволить себе.

Рядом находилось много дам, и она готова была поклясться, что некоторые из них при виде ее мучений усмехались!

Кто-то склонился над ней. Он пришел по поручению, старался четко произносить каждое слово, пытаясь ухватить ускользающее сознание.

— Господин Хенидж… от короля… Его Величество шлет выражения любви и признательности в столь трудный для вас час…

Заверения в его любви!

Ряды голубых и золотых лилий на вышитом балдахине, словно пьяные, покачивались перед остановившимся взглядом Анны, в то время как все ее существо пронзила новая волна боли. Вот если бы Генриху или какому-нибудь другому мужчине пришлось рожать, то очень скоро прервался бы род людской!

— Так все рожают? — прошептала Анна, обращаясь к неясному пятну в том месте, где стоял Баттс.

— У вас трудные и затяжные роды, Ваше Величество!

Анна и сама прекрасно чувствовала, что очень многие женщины так не страдали. Она понимала, что все происходит не так: уж слишком суетились вокруг нее перепуганные дамы. Даже такие суровые лица, как у Джейн, и те смягчились от жалости к ней. Все былые ценности, ее величие потеряли всякий смысл: она, королева, должна лежать и мучиться, как простая корова, а может даже и умереть, как недавно умерла Мэри Саффолк.

Потеряв остатки сил от нестерпимой боли, Анна услышала свой собственный крик.

— Гарри! Гарри! — кричала она.

Присутствующие сочувственно кивали головой, думая, что она зовет мужа.

Вокруг нее, скрытые пологом, собрались близкие родственники. Джокунда поддерживала ее, обнимала за плечи, как будто собою хотела заслонить Анну от смерти.

В жаркой агонии поясница разламывалась. Слабея, Анна почувствовала, что с нее, словно с мертвого кролика, сдирают шелковистую, как ткань, шкурку.

Казалось, время тянулось бесконечно долго. Она превратилась в слепой и тупой резервуар, наполненный одной мучительной болью. Затем она начала падать, падать, погружаться в сладостное забвение, где царила ночь и не было никакой боли.

Прошло достаточно времени, прежде чем Анна открыла глаза. До нее донеслись приглушенные голоса, чьи-то руки прикасались к ее телу, что-то делали с ним. Она вдруг почувствовала себя песчинкой, готовой при малейшем дуновении ветра улететь, но давало себя знать огромное перенапряжение и истощение: Анне так и хотелось зарыться с головой в теплую перину.

От тепла, исходившего от жаровни с углями, согрелись ноги, а когда к безвольным губам поднесли бокал с ликером и заставили выпить, Анна почувствовала, что внутри у нее все загорелось. Она боялась открыть глаза, пыталась хоть немного еще продлить минуты блаженства, освобождения от страшных мук.

— Все закончилось, бедная моя, дорогая моя, — кто-то взволнованно шептал, почти касаясь ее щеки.

Марго — это она — прохладными руками стирала пот со лба. Беспредельная доброта, сквозившая в ее голосе, потрясла Анну, и она заплакала, горючие слезы потекли по ее щекам.

Все закончилось, ее муки закончились… Не торопясь, с сознанием необыкновенного счастья Анна наслаждалась своим возрождением.

Какое-то время ее мысли дальше осознания счастья не шли, но постепенно она приходила в себя. Осторожно попробовала пошевелить под одеялом рукой, ощупала тело и обнаружила, что живот стал плоским.

Полбокала выпитого ликера навевало на нее дремоту. До чего же ей хотелось спать! И почему эти важные персоны за пологом не уходят? Почему не оставят ее в покое, ведь так хорошо лежать у себя дома в постели? Не нужно ей ни золотой короны, ни лилий, как не нужно было ее сестре! Мэри! Все-таки она дура!.. Ну почему они не замолчат?

Сквозь раздражающий, назойливый шепот до Анны донесся странный звук. Тонкий пронзительный настойчивый звук — она не могла узнать его и нервничала. Какое-то время в полной апатии лежала и прислушивалась, пока до нее не дошло, что это громко плачет ребенок, только что родившийся ее ребенок!

Так вот из-за чего была вся эта показная суета! Ее страдания были не в счет! Она — всего-навсего необходимая деталь в этом действии. В ребенке заключался весь смысл — после стольких лет разочарований. Наследник! Ради него перевернули вверх дном половину христианского мира!

В памяти пронеслись картины всей ее необычной жизни. Медленно, с неимоверным усилием она открыла глаза. Сквозь мокрые ресницы Анна увидела деревянную колыбельку на качалках, у очага — столпившихся женщин, которые обступили со всех сторон повитуху. Она сидела, скрестив ноги, на стуле и обвязывала длинные белые ленты вокруг существа, лежащего у нее на коленях.

Обессиленная и полусонная, Анна отвернулась в сторону: теперь она может быть спокойна. Но вдруг ее пронзила мысль о Генри. Она встрепенулась и попыталась подняться.

— Это мальчик? — прохрипела она.

Все разом повернулись от ребенка и посмотрели на нее с жалостью, как показалось ей. До ее сознания начал доходить смысл суеты людей, ставших вдруг неуверенными и испуганными.

— Ради Бога, скажите же что-нибудь! — умоляла она.

Гофмейстер и королевский главный врач закашляли, последний попытался что-то произнести, но он был слишком стар, неповоротлив и напыщен. Из сочувствия Джокунда опередила его.

— Это дочка, Нэн, дорогая…

Дочь.

Гордость Анны, ее безопасность разлетелись вмиг, словно хрупкое стекло. Первый раз в жизни нечто неподвластное ей повергло ее. Она знала, что это может случиться, но Генрих был так уверен!

— Кто-нибудь сообщил… королю? — медленно, с расстановкой прошептала она.

— Даже в этом случае, Ваше Величество, — попытался успокоить ее Баттс.

Но к Анне уже поднесли ее дочь. Она лежала на маленькой подушечке на такой огромной постели рядом с Анной. Молодая мать увидела перед собой комочек, завернутый в дорогие шелка и атлас, с крохотным личиком и точеными, словно восковыми, пальчиками.

Анна протянула дрожащую руку, приподняла разукрашенный чепчик и погладила нежный пушок, который обещал со временем превратиться в золотисто-рыжие кудряшки. Она, как это ни странно, вздохнула с облегчением: теперь можно опровергнуть все слухи — смотрите, у девочки тонкие мамины пальчики и огненные папины волосы.

«Дети вместе со своим приходом в мир приносят любовь», — говорила ее сестра. Но после тяжелых родов Анна не чувствовала никакой любви к ребенку.

«Неужели я чудовище, монстр?» — недоумевала она, стараясь изо всех сил, ради Джокунды, изобразить на лице радость. В эту минуту ее сердце переполняло ощущение горя и пустоты: ей суждено было все повторить сначала — тоскливые месяцы ожидания, уродливость фигуры, а в довершение — нестерпимую боль.

Вдруг все стоявшие за пологом расступились и согнулись в поклоне, словно качающееся поле пшеницы под серпом. Незначительные участники драмы рождения ребенка растворились в темных углах спальни. Полог над кроватью у нее в ногах властно раздвинули, и перед ней предстал муж. Позже Анна любила вспоминать, как он прямо посмотрел ей в глаза.

— Мне передали, что в свой трудный час вы звали меня, — сказал он, тронутый до глубины души.

Анна лежала бледная, как привидение, не в состоянии вымолвить и слово. Она сама не понимала, что заставило ее громко звать по имени единственного любимого ею человека, которого когда-то она умоляла дать ей ребенка. С той поры прошло много времени, и он существовал только в ее памяти.

— Они сообщили вам о ребенке? — это все, что она нашла возможным сказать.

Несчастный Генрих Тюдор! Столько часов бесполезного ожидания! Как он горел желанием собственноручно написать воззвание по случаю рождения принца!

Но, по крайней мере, такого рода разочарования ему приходилось испытывать не первый раз, поэтому, ради Анны, он постарался смягчить обстановку.

— Надо сказать секретарям, путь добавят «есса», — проговорил он.

Анна страшно переживала за него. Генрих пытался выглядеть спокойным и безмятежным, но в глазах его не было ни радости, ни гордости. Он, человек презирающий слабость, обогнул кровать, поднял руку Анны и поцеловал. Когда губы коснулись руки, его взгляд скользнул мимо мертвенно-бледного лица на фигуру, изящные и хрупкие линии которой вырисовывались под свежим тонким покрывалом.

— Мы еще молоды и здоровы, — подбодрил Генрих. — В следующий раз мы постараемся, не так ли, любовь моя?

— В следующий раз! — почти беззвучно повторила Анна, когда он отвернулся к ребенку.

Только мужчине может прийти в голову такая мысль в эту минуту, когда она еле дышит после безумных усилий!

— Еще одна дочь! — пробурчал Генрих, тщательно осматривая хрупкий комочек в руках у повитухи.

— У нее волосики, как у всех Тюдоров, — оправдывалась Анна, чей голос еле доносился из глубины занавешенной кровати.

И оттого, что ей приходится оправдывать присутствие беспомощной крошки, в первый раз слабая волна нежности захлестнула ее.

Генрих любил детей, подобно всем крепким людям, большую часть времени проводившим вне дома.

С преувеличенной осторожностью он поднял на подушечке только что родившуюся дочку и примостил ее на изгибе сильной руки. И она, почувствовав себя в тепле и полной безопасности, замолчала, крохотной ручкой ухватилась за его палец и с необычайной цепкостью стала крутить кольцо с печаткой.

Генрих громогласно рассмеялся, как самый обыкновенный отец.

— Какая храбрая проказница! — воскликнул он. — Если бы не фамильная рыжина, то была бы точной копией матери! — Он повернулся, посмотрел на толпу зачарованных зрителей и как будто впервые увидел их. — Запомните, милорды, сходство не случайно, так же как и мать, она всегда добьется своего!

— Как вы назовете ее? — спросил Кранмер, подсчитывающий в уме, на чем бы сэкономить во время крестин.

Прежде чем отдать девочку повитухе, Генрих поднес ее к Кранмеру за благословением. Не спрашивая совета у измученной жены, он, озадаченный необходимостью выбора женского имени, вспомнил о боготворимой им матери — родоначальнице Плантагенетов.

— Мы окрестим ее Елизаветой! — ответил Генрих.

«И заставим вашу незаконнорожденную Мэри держать ее шлейф!» — решила про себя Анна, раздираемая как и прежде дьявольскими страстями.

Когда король и его напыщенные фавориты удалились, Анна повернулась на бок и заснула. Она спала, потом просыпалась и опять засыпала — так продолжалось день и ночь. И все это время мудрый старик Баттс охранял ее сон, отвергал всевозможные стимулирующие средства, которые предлагали его коллеги. Она спала до тех пор, пока не появились силы.

Ей причесали спутавшиеся волосы, и она готова была принять самых близких друзей и родственников.

— Где Мэри Говард? — спросила Анна о кузине, не заметив ее среди придворных дам, которые хлопотали вокруг нее.

На прямой ответ никто не отважился.

— По-моему, ей нездоровится, — попыталась успокоить Анну Друсилла.

Но шли дни, а кузина не приступала к своим обязанностям.

«Когда почувствую себя лучше, поговорю с ее отцом», — подумала Анна, предпочитая не спрашивать об этом у короля.

К тому времени, когда она уже вставала с постели, выразить свое почтение явился герцог. Его подчеркнутая вежливость насторожила Анну.

— Похоже, Мэри загордилась и не желает больше прислуживать мне! — вскользь заметила Анна после подробных расспросов о здоровье герцога.

— Мэри больше незачем прислуживать кому бы то ни было, — грубо ответил герцог. — Король посватал ее за Генри Фицроя.

Герцог всегда, не церемонясь, выпаливал новости, и Анна из-за своей слабости не сразу оценила значение и всю важность его сообщения.

— Вы намекаете, что это решение вызвано рождением дочери, а не сына, о котором король так мечтал, — уточнила она, крепко сжав подлокотники кресла.

Она устремила свой взор на его хитрое лицо. Косоглазие герцога мешало ей понять, шутит он или говорит всерьез.

— Он хочет быть уверенным, — ответил Норфолк.

— Он решил соединить внебрачного сына с представительницей самой знатной герцогской семьи? А вы допустили это! Но почему? Это все ваши коварные замыслы, сам он никогда не посмел бы предложить такой союз Говардам.

Норфолк не возражал ей.

— Не стоит так волноваться, — проговорил он.

Анна вскочила на ноги, запахивая бархатный халат.

— Уверена, что это вы сами предложили, как бы между прочим, за карточным столом или во время игры в шары. Все хитро придумано. Так просто завоевать расположение! — обвинила она герцога и, к своему удовольствию, заметила, как на его желтых бледных щеках проступили красные пятна. — Вы вспомнили, как эта хитрая лиса Кампеджио предлагал женить Фицроя на Мэри Тюдор, и решили не упустить случая. Но есть предел вашему честолюбию. Лучше держите при себе свои несбыточные мечты, милорд. Запомните, моя дочь — не простая девка, Англия никогда не примет незаконнорожденного наследника!

— Вы недооцениваете власть короля! — начал Норфолк. — Придет время, и моя послушная дочь сослужит мне большую службу, чем высокомерная племянница.

Будь Анна более крепкой, непременно ударила бы его.

— Разве вы не слышали, что он сказал после рождения дочери? Мы еще молоды и здоровы! — выкрикнула она, опираясь на спинку стула и дрожа от слабости и гнева. — В следующий раз я позабочусь, чтобы родился мальчик! — выпалила она вызывающе и с безумной уверенностью.

— Попробуй заполучить его сначала, а потом так уверенно заявляй, что будет этот следующий раз! Ваш муж не хуже позолоченных флюгеров крутится в сторону блондинок! — язвительно улыбнулся Норфолк, поклонился, а затем позвал придворных дам, чтобы те позаботились о ней и не дали ей упасть.

Но Анна прогнала всех, она пристально смотрела вслед удаляющемуся герцогу. Теперь она могла ждать от него чего угодно! Она вспомнила вдруг, о чем шептались на черной лестнице: будто бы герцог, при полном вооружении и со шпорами на сапогах, скинул нагую жену на пол с постели, чтобы полечить немного ее сварливый характер.

Только в эту минуту Анна поняла, что натворила. Уничтожив главного соперника герцога — кардинала Уолси, она сделала Норфолка самым могущественным человеком Англии. Из верного союзника он превратился в мстительного врага, ее ослепительный взлет он использовал для равновесия своей власти. Теперь он мог самостоятельно бороться за претворение в жизнь своей хрупкой мечты.

— Но люди никогда не примирятся с этим, — все стремилась она доказать, не в состоянии успокоиться даже после того, как ее уложили обратно в постель.

Всю ночь Анна металась и не могла уснуть.

«Скорее уж они призовут католичку Мэри, чем преклонят колени перед сыном Бесс Блаунт. Пусть Генрих обманывает меня вместе с Норфолком, прикрываясь показной добротой, пусть у меня никогда не будет законного сына, о котором так грезит мой муж, я, подобно львице, стану бороться за права Елизаветы!»

Боже мой, как медленно тянется время в Хэмптоне! В этот день Анна и ее придворные дамы ждали вестей о кончине Екатерины.

— Она больна и при смерти, — сообщил гонец, прискакавший из Хантингдоншира.

Генрих незамедлительно отправился в Вестминстер. Но прежде чем сесть в седло, он поспешно приказал при дворе объявить траур.

— Хенидж приготовит все необходимое для вас и ваших дам, — сказал он жене.

Но думал он совсем о другом: нужно написать тактичное письмо императору, провести специальное заседание Совета и распорядиться о подготовке подобающих похорон. Похоронить ее следует вдали от Лондона… Лучше всего в соборе в Питсборо…

Счета за экстравагантные наряды Анны находились в ведении верховного мажордома, и она ненавидела его. Хенидж слишком много знал!

Но в то же время она понимала, что такой человек, как Генрих, не может обойтись без мелкой сошки, подобной Хениджу, — человека с запечатанным ртом, скорее евнуха, чем мужчины, у которого не возникает отвращения от знания интимных сторон жизни; который, не моргнув глазом, спровадит по черной лестнице прелестную шлюху и тут же спокойно шепнет королеве, что его хозяин намерен посетить ее в спальне, но может и не появиться возле нее после ужина, что будет означать: король изменил свое решение. В таких случаях Анна всей душой ненавидела Хениджа.

Анна никак не могла привыкнуть к этой новой форме общения через Хениджа.

Тревожно, словно тигр в клетке, она металась взад и вперед по своей застекленной галерее, которая находилась в новом крыле дворца в Хэмптоне. Мрачно восприняла она предстоящий траур — весь двор в притворной скорби, отменены танцы и маскарад, и это в Двенадцатую ночь.

Анна вдруг подумала о безымянной светловолосой сопернице, которой к лицу будет мрачный черный цвет. О ней тогда, во время родов, злобно говорила Джейн Рочфорд. Подобно Генриху, Анна страдала от слишком долго сдерживаемой страсти и теперь хотела насладиться ею в полной мере. Нервы ее были на пределе.

Она задержалась у окна, рассеянно посмотрела на увядший январский сад. От мороза завяли самые красивые летние цветы, а теперь умирает и Екатерина.

Ну почему она не умерла много лет тому назад! Тогда не пришлось бы тратить столько сил на разные хитрости, ни к чему была бы жестокость. Столько сил отняла у Анны борьба с Екатериной, но об этом не ведала ни единая душа, даже служанки не замечали, насколько она бывала измученной и бледной.

Теперь Анна может отдохнуть от собственных интриг и хитросплетений, проявить больше доброты и внимания к Генриху, который, переболев страстью, устал от бесконечных попыток добиться успокоения. Анна задумалась о той жестокости, которую вынуждена была проявлять. В памяти всплыли недавние события.

Когда тяжело заболела Мэри Тюдор, Екатерина умоляла Генриха позволить ей ухаживать за больной дочерью, которая не могла вставать с постели, и, несомненно, Генрих согласился бы. Но именно Анна внушила ему мысль об опасном заговоре, о стремлении Екатерины подтолкнуть Мэри к организации оппозиции в Испании. Теперь, когда она сама стала матерью, поняла в полной мере всю чудовищность своего жестокого поступка.

«Тогда я была не в себе, — подумала Анна, продолжая бесцельно бродить по галерее. — Что-то в Мэри притягивает, она всегда нравилась мне, несмотря на свое сходство с матерью и на весь свой фанатизм. Она честная, есть в ней некая свежесть и горячее желание любить. Я тоже когда-то была такой».

Анна не в состоянии была отделаться от страха, который предательски заползал в душу, толкал на жестокие поступки. Она знала, когда это наваждение завладело ею: в день коронации, проезжая по улицам Лондона, Анна почувствовала ненависть народа, и ей стало горько от сознания его правоты.

— Даже после смерти испанки половина Англии будет по-прежнему считать мою дочь незаконнорожденной! — с горечью воскликнула Анна.

— Но король объявил незаконнорожденной Мэри, — успокоила ее Джейн. — Когда в стране признают королеву, Елизавете нечего опасаться за наследие трона.

— Да, но это так, пока у меня не родился сын, — согласилась Анна.

Мысль родить Генриху сына превратилась у нее в навязчивую идею.

Анна продолжала ходить взад и вперед, неустанно повторяя, что после смерти Екатерины она сможет расслабиться. Неожиданно она решила заняться чем-нибудь, чтобы убить время, и вспомнила о гобелене. На ее резкий голос сбежались пажи, начали расставлять пяльцы, а придворные дамы принялись перебирать шелковые нитки.

Анна славилась своим рукоделием. Прежде чем прикоснуться к белой с золотом напрестольной пелене, она попросила подать воду, чтобы ополоснуть пальцы. И когда сэр Ричард Саутуэлл подал ей одну из бесценных золотых чаш Уолси, прибыл столь мучительно ожидаемый гонец из Вестминстера.

Наступила полная тишина, присутствующие словно окаменели в позах, в которых их застали: кто сидел, кто стоял. Раздавался только стук копыт. Всадник быстро пересек два внутренних дворика, но, прежде чем он предстал перед Анной, новость разнеслась по всему дворцу с быстротой загоревшейся соломы — по дворцу великолепному и уютному, где Екатерина провела столько беззаботных, счастливых часов как гостья Уолси, где она проходила под величественными сводами, отправляясь на прогулку или в так полюбившуюся ей, отделанную золотом часовню.

Новость отрезвила обитателей замка — старые грумы, повара, дворецкие вспомнили о прошедших тихих и безмятежных днях в Хэмптоне — времени зенита славы великого кардинала, вспомнили, как по дорожкам сада шелестел тяжелый испанский бархат и кардинальский пурпур, когда кардинал и королева вели задушевные беседы. Теперь ни кардинал, ни королева не удостоят их чести своего пребывания в стенах дворца.

Екатерина Арагонская мертва. Она умерла наконец!

Анна сразу поняла это, как только гонец появился в галерее.

— Идите сюда! Сэр Ричард, заберите чашу! — воскликнула Анна и широким жестом кинула ее Саутуэллу.

Анна смеялась, что-то кричала, встряхивала мокрые пальцы, и на присутствующих сыпались ароматизированные брызги.

Потрясенный гонец поблагодарил ее за оказанный прием и в недоумении повторил ее вопрос:

— Как она умерла?

В суете король отправил с новостью того же гонца, который прибыл из Хантингдоншира. Это был коренастый фермер, он совсем смутился при виде шикарной публики.

— Говорят, что она заставила себя дожить до захода солнца, чтобы принять тело Господне, — начал рассказывать он, медленно растягивая слова. — Леди оставила завещание, в котором упомянула всех придворных. После бальзамирования свечник заявил, что хоть она и была королевой, но под бархатным платьем носила власяницу, простите уж меня, Ваше Величество. При ней нашли небольшую раку, с которой Екатерина не расставалась. Говорят, вещь ничего не значащая, но перед смертью она просила передать ее дочери.

Гонец был истинным католиком. В замешательстве он переминался с ноги на ногу, его ботинки с налипшими комьями грязи оставляли следы на надушенных камышовых половиках. Он с трудом сглотнул слюну и выдавил:

— У бедной женщины совсем не осталось драгоценностей.

Анна пропустила мимо ушей его колкость.

— А что она завещала королю? — напомнила она.

Первый раз за все время гонец набрался смелости и посмотрел прямо в глаза высокомерной молодой лютеранской королеве.

— Она написала письмо Его Величеству. И не нам читать его, мадам. Последние ее слова были обращены к Его Величеству. Секретарь королевы покинул комнату, заливаясь слезами…

— Он рассказал тебе о содержании письма?

Гонец кивнул.

— Когда готовил сообщение для Вестминстера, которое я и доставил. Видите ли, никому не было дела до Екатерины. Только ее подруга донна де Сармиенто прорвалась без разрешения к ней и оставалась возле нее до конца.

— Расскажи, что она написала, — потребовала Анна.

Придворные дамы молча окружили Анну. Приготовились с жадностью ловить каждое слово. Всем было интересно, как бывшая королева простилась с мужем на смертном одре. Конечно, большого значения ее слова не имели, никто уже не мог отомстить ей за них. Но всех волновало, как она простилась с ним. Надменно, как подобает дочери испанской империи? А может она говорила в своей манере — уверенно и прямолинейно? Или, умирая, она упрекала его, — единственная из всех женщин в мире, имеющая на это право?

Перепачканный дорожной грязью фермер вращал глазами, пытаясь вспомнить.

— Она закончила письмо к королю такими словами: «Из всех благ в нашем бренном мире я пожелала бы одно — видеть вас».

В длинной галерее все стихло. Неукротимый дух Екатерины витал над ними, и в последний раз она заставила стихнуть злобу, прекратить насмешки, показала всю несостоятельность их лирических модных воздыханий, выразив свои чувства самыми красивыми и простыми словами.

— Она по-настоящему любила его, столько выстрадала, но продолжала любить! — медленно проговорила Анна.

Анна застыла не в силах далее говорить. Она не любила Генриха, она попросту украла его и теперь, перед лицом Господа, почувствовала себя пристыженной и низко падшей.

«Я искуплю свою вину. Окружу добротой Мэри. Встану на защиту бедных. Отдам все силы новой реформированной вере», — мысленно клялась она. Но покаяние длилось недолго, через минуту она по-прежнему являла собой образец гордости и бездушия.

— Я хочу, чтобы этого доброго человека наградили. Сэр Ричард, проследите, чтобы его накормили.

Большим усилием воли она заставляла говорить себя обычным равнодушным тоном, не желая поддаваться угрызениям совести.

Когда двое мужчин удалились, Анна подобрала юбки и начала носиться по галерее, выделывая невообразимые па, которые придумывала на ходу. Каждое ее движение, казалось, кричало: посмотрите, как я ликую.

— Теперь я настоящая королева! — провозгласила она и разразилась хохотом. Она смеялась до тех пор, пока не запершило в горле.

— Что нам делать, госпожа? — спросила Арабелла, когда подавала стакан с водой.

— Что делать? — с тем же вопросом обратилась и Маргарэт.

— Готовить грандиозное веселье! — таков был ответ ветреной королевы.

— Веселье! — усмехнулась мрачно Джейн. — Хорошее веселье, когда отменены все развлечения да еще на Двенадцатую ночь. Наши соблазнительные костюмы покроются плесенью в мастерских портних, ведь бал-маскарад в честь королевы не состоится! Посмотрите, у ворот дворца, ведущих к реке, причалила лодка с тканями — они черные, как подобает в дни траура.

— Одно радует, что не надо присутствовать на похоронах, — поежилась Джейн Симор, новая фрейлина, которую взяли на место Мэри Говард.

— Прелестная Белла права: надо что-то делать, — неожиданно согласилась Анна. Она подняла красивые руки выше головы и встряхнула ими, как будто хотела сбросить нахлынувшую скуку. — Невыносимо думать, что в такой день, мой день, я должна изнывать от скуки только потому, что умерла Екатерина. Неужели не осталось ни одного музыканта? Разве все королевские музыканты выехали из дворца в Вестминстер, чтобы сыграть реквием?

— Марк Смитон остался, — вспомнила Арабелла. Она хоть и была недавно помолвлена, но не пропускала мимо ни одного привлекательного юноши.

— Где он? — поинтересовалась Анна. Ей пришелся по душе чистый альт юноши.

— Он внизу во дворе. Его отец, мадам, стоит мастером над столярами, они как раз заканчивают отделывать панелями новый зал. Марк рассказывал, что его так же, как и братьев, ждала участь подмастерья, но вмешался король и выкупил его для хора мальчиков в Виндзоре.

— Что ж, приведите его, — снисходительно позволила Анна. Глаза ее заблестели, она вновь выглядела помолодевшей и веселой. — Бал-маскарад состоится, сегодня вечером, здесь — в моей галерее.

— Уж не тот ли, который вы придумали вместе с Рочфордом, — о Цирцее, где мужчины превращаются в зверей? — спросила Арабелла.

— А вдруг вечером вернется король? — испуганно проговорила Маргарэт.

— Я слышала, как король сказал Хениджу, что на улаживание всех дел уйдет два дня, — вмешалась Друсилла.

— Не самые приятные дела, особенно для него, — напомнила всем Анна. — Правда, мы можем провести репетицию. Если маскарад удастся, король, возможно, позволит поставить его на Двенадцатую ночь.

— Как хорошо, мадам! — воскликнули фрейлины одновременно, хлопая в ладоши.

По привычке Анна поискала глазами брата: его остроумие гарантировало успех любому балу. Но Джорджа не было, он вместе со всеми отправился вслед за королем.

— Бал-маскарад без мужчин! — фыркнула ее невестка.

— А почему бы и нет? — с вызовом спросила Анна из чувства противоречия. — Здесь остались сэр Ричард Саутуэлл, с полдюжины молодых церемониймейстеров и младший сын верховного мажордома.

— А также Марк и Хенидж, — загоревшись, подхватила Арабелла.

— Только не Хенидж, — нахмурилась Анна.

— Хорошо, оставшихся мужчин сыграем сами, нарядимся в их костюмы.

— Что ты говоришь, Арабелла! — воскликнула скромная Симор. Она только недавно покинула уединенное поместье родителей в Уилтшире.

— А что в этом такого страшного, госпожа скромность, нас никто не увидит! — возразила Арабелла. — Мадам, прошу вас, позвольте мне надеть сногсшибательный костюм с оленьими рогами, который сшили для милорда Рочфорда!

Королева шутливо ткнула пальчиком в ямочку на щеке Арабеллы. Анна полюбила девушку за жизнерадостность и изобретательность еще много лет назад, когда, переодевшись, они пробрались вдвоем в городской дом Уолси.

— Отправляйся к портнихам и прикажи доставить сюда костюмы, каждый выберет себе сам, — попросила Анна. — Друсилла достаточно высокая, из нее получится превосходный кавалер для танцев.

Вскоре в королевской галерее закипела работа: повсюду были разбросаны фантастических цветов костюмы, валялись головы от чучел животных, искусные белошвейки заливались смехом, подбирая дамам платья и помогая примерять их.

Анна выглядела восхитительной в платье Цирцеи. Маргарэт расплела ее косы, и волосы заструились по плечам из-под лаврового венка. Плотный желтый сатин был Анне к лицу, на груди ткань скрепили бронзовыми петлями, выполненными в форме змей.

Но когда королева посмотрела на себя в зеркало, то увидела вокруг глаз предательские морщины, а в уголках губ глубокие борозды, свидетельствовавшие о ее твердом и решительном характере. «Ни одна женщина не сможет избежать этих отметин, когда ей приходится поддерживать страсть мужчины в течение стольких лет», — успокаивала себя Анна.

Утром она наконец получила долгожданную радостную весть и теперь могла сбросить с плеч тяжелую обузу и продолжить борьбу за жизнь. Нечего, было бояться — она стала настоящей женой короля. Только сейчас она почувствовала себя помолодевшей, полностью выздоровевшей от тяжелых родов. К ней вновь возвратился беззаботный и радостный смех. На следующий день или на неделе она хорошо отдохнет и попросит Генри разрешить поехать с дочкой в Хевер, где нежная любовь Джокунды излечит все ее болезни.

Но сейчас ей нужен свет и музыка! Екатерина Арагонская скончалась!

Только после того, как послала за нотами и текстом кого-то из придворных, Анна заметила притаившегося за открытой дверью Смитона. Красивый, хорошо сложенный юноша держал в руках лютню. Он выглядел взрослым не по годам — результат его пребывания при дворе и чрезмерного внимания со стороны короля.

Анна хотела обращаться с ним как с простым мальчиком, но, рассмотрев выражение его лица, догадалась, что он подглядывал за дверью, когда Друсилла и остальные дамы помогали ей переодеваться, — он смотрел на нее глазами взрослого мужчины, снедаемого страстью.

— Подойди сюда, Марк, я хочу убедиться, что ты в состоянии разобрать ноты и сыграть на лютне, — резко позвала она его. — У нас репетиция, а музыкантов настоящих нет.

Он быстро подошел к ней, нисколько не растерявшись. Своей расторопностью юноша стремился показать готовность выполнить любые ее желания. В голове его кружились всевозможные мечты. Он увидел перед собой расстилающийся блестящий мир, где он призван служить своей манящей музе и соблазнительной королеве, чья романтическая репутация разжигала его воображение.

Несколько часов Анна провела с Марком в музыкальной комнате: они трудились над совершенствованием стихов ее брата и музыки, которую она сочинила на его стихи. Ей нравилось это занятие. Ее отсутствующих талантливых друзей заменил Марк, его темные, как и у нее, глаза излучали тепло и горели огнем творчества. Его непонятный статус при дворе — ни кавалер, ни слуга — позволил Анне сразу перейти на неофициальный тон в разговоре с ним об искусстве.

После ужина в галерее королевы зазвучали музыка и смех, все веселились, каждый чувствовал себя раскованно, потому что участниками маскарада были одни молоденькие дамы и кавалеры низкого происхождения. Отсутствие короля сделало всех добродушными, притупило дух соперничества. Смитон доказал всем свою незаменимость: словно молодой церемониймейстер, он мелькал то тут, то там, поспевая везде. Мужчины, которых оставили во дворце в столь важный день, были рады поучаствовать в веселье королевы, свалившемся на них так нежданно-негаданно.

Исключение составлял Хенидж. Близость к королю приучила его постоянно угождать, сделала его мышление своеобразным, заставила не считать шпионство позорным делом. Этот печальный день Хенидж провел, отмеряя черный шелк для слуг…

Весь дворец погрузился во мрак, приличествующий трауру, только галерея королевы светилась огнями как доказательство всему миру, привыкшему осуждать ее, что Анне тяжело было осознавать себя узурпаторшей, пока не умерла ее соперница.

— Это самый прекрасный маскарад, который вы когда-либо устраивали, мадам, — воскликнула Арабелла, с необыкновенной проворностью танцуя со своей дамой, — ни дать ни взять прелестный юноша в пышном наряде Рочфорда.

Наступил кульминационный момент представления, когда Арабелла должна была надеть оленьи рога, потому что королева, оторвавшись от группы девушек, одетых в платья, украшенные шафраном, начала соблазнять танцующих мужчин в магическом круге, который быстро начертил на полу Смитон. Во время сладострастного танца она превращала их в зверей.

Все смеялись и топали ногами. Поднялся такой невообразимый шум, что никто не заметил, как засуетились слуги из-за неожиданного прибытия короля. Лай гончих, выстрелы часовых, подающих сигнал, беготня грумов остались без внимания веселящихся. Они не ведали ни о чем, пока в галерею не вбежал сонный, со взъерошенными волосами паж и не прокричал тонким голосом:

— Король вернулся из Вестминстера!

— Уже? — запинаясь произнесла Маргарэт, сердцем предчувствуя недоброе.

— Он увидит меня в роли Цирцеи! — возбужденно воскликнула Анна.

Генрих обожал маскарады. Она сияла, представляя, как он обрадуется, как подойдет и обнимет ее, довольный, что оказался дома рядом с ней, что теперь они смогут вздохнуть с облегчением и предаться веселью после столь печального дня, что их любимый Хэмптон стал для них родным домом, где не нужно было притворяться на публике. Впереди было достаточно времени, чтобы подумать о притворной скорби…

В наступившей тишине послышались его шаги на лестнице.

— Откройте скорее дверь! — приказала она, не в силах подавить свое ликование.

Она стояла посередине галереи, со всех сторон окруженная девушками в платьях с шафраном.

Марк Смитон, горящий от страсти, подбежал и открыл дверь настежь.

Генрих застыл на пороге, недоуменно моргая. В своем коротком развевающемся плаще с неимоверно огромными рукавами он заслонил дверной проем, скрывая следовавших за ним людей.

Все замерли, только слышно было, как вздохнула Анна.

От бархатной шляпы до отполированных модных ботинок он был одет во все черное, только скромный нож, свисающий с пояса, был серебряным. Анна никогда раньше не видела его в черном. Черный цвет стройнил его и подходил к его светлым волосам. Но почему-то Генри показался ей чужим: суровым и недоступным, погруженным в личное горе. А может ей это только показалось? Но глаза его припухли и покраснели от слез.

«Лицемер!» — подумала она, закипая. Анна знала, что его легко разжалобить, но эта утрата ничего не могла значить для него по сравнению со смертью любимой сестры Мэри, — тогда он искренне оплакивал ее в тишине!

Анна остановилась на полпути, слова приветствия застыли на губах.

— Я увидел свет в окнах! Что за оргию вы устроили тут? — отчеканил он.

Голубые глаза смотрели не мигая, его взгляд, словно удар хлыста, прошелся по участникам веселья, боясь пропустить хотя бы одну мелкую деталь.

Анна знала, что со двора окна галереи не видны. Плеть, которую он сжимал в руке, говорила о том, что он не на барже приплыл сюда. Без сомнения, Хенидж посчитал своим долгом сообщить королю о веселье. Хенидж, которого она не пригласила…

Молча она ждала, когда Генрих войдет в галерею.

— Разве лорд обер-гофмейстер не передал мое распоряжение о трауре при дворе? — осведомился он с холодной ужасающей вежливостью.

— Не… Передал, Ваше Величество, — призналась Анна, потупив взор на вызывающую желтую шелковую юбку, складки которой она теребила трясущимися руками.

— Тогда почему вы веселитесь вместе с этими дамами всю ночь напролет, да еще в таких гнусных желтых нарядах?

Анна, онемев, уставилась на него. Он часто дышал, она поняла, насколько Генрих взбешен. Оказалось, достаточно одного презрительного слова, и в прах развеялось ощущение красоты ее лучшего маскарада.

Зачем он молил ее о любви, пытался избавиться от Екатерины, зачем нетерпеливостью своей довел до открытого отлучения от Рима, от папы? Лучше было не знать ей его!

— Я жду ответа! Почему все молчат? — взорвался он, увидев, что Болейн не отвечает. — Почему по возвращении домой после организации похорон моей жены обнаруживаю такое оскорбительное веселье и вас, похожих на сборище шарлатанов?

Теперь настал черед возмутиться Анне. Она скинула на пол шуршащий шелк и шагнула навстречу королю, гордо подняв голову.

— Вашей жены! — негодующе воскликнула она.

— Моей бывшей жены, — поправился он.

Она подошла и положила руки ему на грудь.

— Но, Генри, я думала… разве вы не говорили сотни раз… мы молились, чтобы поскорей наступила эта минута…

Присутствующие вдруг увидели, что в своей искренней растерянности она стала прекрасней прежнего, но на Генриха ее вид не произвел впечатления. Первый раз за все время он не замечал ее красоты!

— Снимите это безобразное платье, — резко приказал он, — идите и молите Бога, чтобы он вернул вам разум и чувство приличия!

Генрих выскочил из галереи, громко хлопнув дверью за собой. Анна не двигалась, потом услышала, как король потребовал подать коня. После случившегося он не собирался ночевать в Хэмптоне. Он помчится в другой дворец, где его поздний визит заставит несчастных слуг покинуть теплые постели, где все будут мелькать перед ним, облачаясь во все черное, и обращаться к нему как к безутешному вдовцу. Будут демонстрировать наличие у себя чувства приличия!

Анна громко вскрикнула и дала волю слезам, затем прогнала всех из разгромленной галереи. И больше всех досталось дерзкому Смитону, который позволил глазеть на нее с сочувствием.

Она заперлась в спальне, безжалостно содрала желтое платье из дорогого шелка, разорвав его от плеча до кромки.

— Лицемер! Самодовольный лицемер! Пусть отправляется в постель к своей мертвой жене, она согреет его! — бесновалась Анна. — А вдруг не лицемерил? Том Уайетт как-то раз говорил об этом в чудесном саду Кента: «Что бы там ни было, а прожил он с ней в согласии восемнадцать лет!»

Не в этом ли заключается сущность мужчин, а пылкая любовь только тень? Мэри тоже говорила об этом: «Как только он воспользовался мною, я сразу потеряла власть над ним».

Анна лежала в постели, а со всех сторон спальни раздавались предостережения. Они сыпались из темноты, словно предательские удары ножом. Сердце ее наполнялось холодным ужасом.

Столь прекрасная в роли Цирцеи, она впервые в жизни утратила власть над мужчиной.

— Он пресытился моим телом! Я отдала ему всю себя до остатка! Одарила всем, чем могла, кроме, конечно, сына!

Словно привидение, Анна поднялась с постели, безотчетный страх охватил ее, задыхаясь, она поднесла руку к горлу.

— Сын! — слова, которые прохрипела Анна, стали молитвой для нее. — Господи, ты великодушен, пошли мне сына, он защитит меня!

Генрих сердился недолго, и вскоре господин Хенидж вновь объявился рядом с Анной. Теперь больше прежнего она стремилась сохранить красоту и прилагала максимум усилий, чтобы вести благопристойный образ жизни.

Анна начала изучать Евангелие. С невероятной серьезностью и тщательностью она, как обычно, занималась своей внешностью перед зеркалом. Догадываясь о переживаниях бедной Мэри Тюдор из-за смерти матери, Анна во второй раз написала ей, заверила, что, несмотря на отказ Мэри нести шлейф за своей сводной сестрой, примет девушку при дворе и простит все обиды, при этом единственным требованием остается для нее признание законности брака Анны. Но упрямая и смелая Мэри отклонила предложение Анны.

Все свои недюжинные способности Анна направила не на организацию маскарадных представлений во дворцах мужа, а на просвещение народа.

Но больше всего ей хотелось, чтобы простые люди могли прочитать Библию на родном языке. Как часто с друзьями она мечтала, что наступит день и Библия перестанет быть запретным плодом в руках священников, а станет доступной в церквях для всех. Она все еще не могла окончательно убедить Генриха в необходимости перевести Библию на английский язык, часто рисковала нарваться на его неудовольствие, когда защищала голландских купцов, ввозящих в Англию переведенные книги.

Анна горела страстным желанием завоевать любовь и уважение народа, каким пользовалась в свое время Екатерина, хотела, чтобы все видели в ней благодетельницу. Анна неосознанно стремилась во всем походить на свою бывшую госпожу, хотя представления о мире и религиозные убеждения их резко отличались друг от друга.

Анна вдруг поймала себя на мысли, что все чаще и чаще думает о Екатерине. Ее надежды, что со смертью соперницы она обретет покой, не оправдались — жизнь не стала легче. Ничего в сущности не изменилось, она просто заняла опустевшее место Екатерины, а было оно не столь завидным, как казалось ей раньше. Теперь она была настоящей королевой, но по-прежнему оставалась женщиной, подверженной страсти, мечтающей вкусить запретный плод, но сдерживаемой рамками супружества.

Проходил месяц за месяцем, а в ее жизни ничего особенного не происходило. Подобно Екатерине, она лежала после очередного выкидыша, подавленная и опустошенная, равнодушная ко всему окружающему, с трудом набирающая силы.

Король, чтобы развлечь Анну, направил к ней одну из ее кузин — Мадж Скелтон, но она была не в состоянии заменить Маргарэт, которая находилась в этот момент в Эллингтоне. Не было рядом и веселой крошки Арабеллы — она поехала навестить больную мать, а новая фрейлина Джейн Симор была слишком флегматичной, хотя проявляла максимум учтивости и благовоспитанности. Из прошлого окружения рядом с Анной оставалась Джейн Рочфорд.

Несколько недель, проведенных в отчаянии, отсутствие каких бы то ни было развлечений, сознание родственной связи с Джейн толкнули Анну на опрометчивый поступок — она доверилась ей.

— Никогда не могла представить, что со мной может приключиться такое! До чего же досадно! — в который раз удивленно говорила Анна. Она с завистью прислушивалась к торопливым шагам и беспечному смеху под окном. — По правде сказать, Джейн, я серьезно больна, а ведь всегда отличалась жизнерадостностью и крепким здоровьем.

Джейн прервала на минуту свои наблюдения из окна за очередным любовником, который, впрочем, уже терял свою привлекательность из-за полного равнодушия мужа, который даже не интересовался похождениями Джейн.

— А может, дело совсем не в вас? — предположила Джейн, подставляя стул поближе к Анне.

Анне тоже иногда приходила в голову эта мысль, но она считалась запретной. Джейн, оказывается, думала так же, как и она, а ее ревнивый язык не источал столько яда, когда они остались вдвоем.

— Может, это и не правда, что болтают вокруг, — продолжала свою мысль Джейн.

— А о чем говорят? — спросила Анна просто от скуки, вызванной недомоганием.

— Что король стареет, полнеет и становится импотентом.

За такие слова Анна могла дать пощечину.

— Что за глупости! — резко оборвала она, многозначительно пошевелилась на заваленной подушками постели, расправляя занемевшее тело.

Несколько минут ее невестка молчала, показывая всем своим видом, что оскорблена до глубины души. Но Анна чувствовала, как в Джейн поднимается любопытство, словно вредное испарение. Наконец она не выдержала, покосилась через плечо на старую леди Уингфилд, которая мирно вышивала в углу спальни. Когда-то бедняжка Уингфилд была помощницей придворной дамы, ведающей гардеробом королевы, но теперь превратилась в глухую дряхлую старуху, — вот ее и решила не принимать в расчет Джейн.

— Скажи мне, Нэн, сейчас никого нет рядом, какой он любовник? — спросила Джейн, снедаемая любопытством, как когда-то спрашивала Анна сестру.

Половина женщин Англии желали бы выведать это, некоторые из них даже делали всевозможные попытки, но вопрос так и оставался не выясненным. Случись этот разговор в другое время, Анна отвергла бы подобную настойчивость, но сейчас ей самой не терпелось поделиться с кем-либо, хотелось облегчить свою душу от жестокого разочарования. С видом долго сдерживаемого раздражения она все-таки поддалась искушению.

— Не такой уж он хороший любовник, как вы думаете, — сердито произнесла она. — Когда доходит до дела, то нет и половины того огня и страсти, которую обещают его поцелуи. Хочу предупредить тебя, Джейн, когда пресытишься своими похождениями и вздумаешь испытать более острые ощущения, поищи их у любвеобильных сквайров, в любую минуту готовых услужить тебе.

— Что вы хотите сказать? — вымолвила Джейн, округлив глаза от удивления.

— Я хочу сказать, — отчеканила Анна, отбросив всякую предосторожность, — что Генрих Тюдор гораздо лучше держится в седле, чем в постели. В самую ответственную минуту не жди от него ни добродетели, ни мужской силы, — объяснила она, переходя на французский, видимо, решив, что так это прозвучит менее оскорбительно.

— Значит, ни власть, ни одаренность не принесли вам блаженства любви, бедная Нэн! А вы, говорите, полны жизненных сил! — рассмеялась Джейн, довольная, что сумела выведать самую большую тайну, способную вызвать грандиозный скандал в целом королевстве.

— Послушайте моего совета по-родственному, попытайтесь соблазнить его вновь, да поскорей, пока его силы не иссякли окончательно.

Анна смущенно заерзала, почувствовав злорадство невестки, прикрываемое заботливостью. Она приподнялась на постели, прикрыв ладонью рот.

— Я не говорила, что он становится импотентом! — резко возразила она и пожалела, что заговорила на эту тему. Да еще с Джейн!

— Нет, конечно, но именно этого вы и опасаетесь, — убедительно заявила Джейн.

Находясь в полном здравии и присутствии духа, Анна с негодованием отвергла бы подобные заявления, но ее подкупила искренность Джейн. Кроме того, Джейн была членом ее семьи, а Анне необходимо было поделиться с кем-либо своими ужасными опасениями.

— Единственное, чего я опасаюсь, так это вновь потерять ребенка. Боюсь, что Генри может прийти в голову, что и на мне лежит то же проклятие.

— Проклятие?

— То же, что и на Екатерине. Наши отношения были тоже незаконными.

Анну передергивало от одной только мысли, что ее отношения с Генрихом можно было сравнить с его отношениями с толстой Екатериной. Но когда она на себе испытала весь ужас положения больной женщины, Анна поняла, что чувствовала Екатерина, вынужденная молчать и не жаловаться, стойко выдерживать бесконечные церемонии после неудачных беременностей, следовавших одна за другой. Она была обречена только наблюдать со стороны за жизнью двора, его развлечениями, тогда как любовь и молодость постепенно ускользали от нее, и все это ради рождения сына!

По бессердечному совету Джейн, Анну привезли домой, перед ней открывалась ужасная перспектива. Она боялась, что чары ее начали таять. Что, поправившись, не сможет долее прельщать и удерживать возле себя Генриха.

Может, именно в эту минуту, как нашептывают ее злопыхатели, он увивается возле юбки какой-нибудь другой женщины, тогда как она заперта в своей комнате, такая бледная и неприглядная! От этих мыслей у нее помутилось в голове. Анна нарисовала в своем воображении яркую картину.

Только сейчас стало ясно, что Екатерина являлась ее невольной защитницей. Почему, почему она так страстно желала ее смерти?

Пока Екатерина сидела на троне, Генрих, пресытившись новой возлюбленной, легко расставался с ней, а его придворный шут нарекал ее «продажной девкой». Когда же «продажная девка» стала его женой и королевой Англии, а Екатерина была жива, даже не отличающаяся особой щепетильностью совесть Генриха не позволяла ему объявить второй брак недействительным, не признавая при этом законности первого.

После смерти Екатерины Анна оказалась незащищенной, ей теперь грозила опасность, которую даже кроткая Мэри Болейн не могла бы вообразить. Никто лучше Анны не знал, на какие меры отважился бы пойти король, появись у него мысль избавиться от королевы, не способной родить сына.

Внезапно ею завладел беспричинный страх. Открылась правота слов Джейн — поторопиться с обольщением Генриха! Голова ее кружилась, она сильно вспотела, но сумасшедшая идея заставляла ее действовать.

Анна спустила ноги с кровати с твердым намерением разыскать Генриха. Судьба была благосклонна к ней и послала своевременную помощь. Дверь комнаты распахнулась, но из-за сгущавшихся сумерек она не сразу разглядела человека, который, напевая, неторопливо вошел в комнату. Затем она увидела, что это был Джордж. Он устремился к ней и успел поддержать ее.

— Спаси меня! Мой дорогой, мой самый дорогой человек, спаси меня! — бессвязно вскрикивала она.

То ли из-за падения или какого-либо ужасного непонятного рока в ее воспаленном мозгу все смешалось.

— Что с тобой, Нэн, моя любимая!

Боже мой, как успокаивал голос Джорджа, в его объятиях она чувствовала себя вне опасности! Ей показалось, что она снова маленькая и в Хевере, что больше не существует всей суеты вокруг трона.

Анна почти сразу затихла. Ласковое обращение, нежные поцелуи успокоили ее. Она опустилась на подушки, здравый смысл вновь возвратился к ней. Мысли ее стали ясными, она заметила, как Джейн наблюдала за ними, как на какое-то мгновение на ее лице появилось выражение зависти.

Анна даже удивилась, подумав, что Джейн по-своему, пусть и довольно странным образом, любит Джорджа. Может, ей было невыносимо видеть, с какой готовностью он кинулся к постели другой женщины, хотя эта женщина и была его родной сестрой, невыносимо из-за того, что никогда она не испытывала такой теплой привязанности в кругу их друзей? Даже если ее и обуревали подобные чувства, Джейн превосходно умела держать себя в руках.

— Оставлю вас одних. Вы понимаете ее лучше всех нас, Джордж, — мягко проговорила она, слегка коснувшись плеча мужа.

Она улыбнулась Анне — многозначительно, как показалось, будто напоминая о недавней интимной беседе. Затем повернулась, чтобы успокоить возбужденную, замешкавшуюся леди Уингфилд, проявляя при этом гораздо больше терпения, чем обычно.

— Вы слышали, как Ее Величество кричала? Вы не поняли, что она кричала, бедная вы моя! Ее Величество расстроена, она звала своего брата, чтобы он спас ее. Спас ее! — повторила она несколько раз, повышая голос и наклоняясь ближе к кивающей седой голове. — Милорд знает, как успокоить Ее Величество. Лучше нам оставить их одних.

— Зачем беспокоить пожилую даму? — возразил Джордж и помог собрать разбросанное по комнате рукоделие.

Агнесса Уингфилд внимательно посмотрела на него, и хотя видела она слабо, зато память у нее была отменная. Часто, когда он был ребенком, она давала ему леденцы, и теперь при дворе он оставался ее любимцем среди этих неугомонных, экстравагантных молодых людей.

— Пресвятая дева Мария, никто другой, кроме моего заботливого Джорджа, не может так услужить старухе! — кудахтала она с довольным видом.

Увидев, что она хочет уйти, Джордж позволил жене сопроводить ее. В конце концов, при дворе ему редко удавалось побыть наедине с Анной — особенно, когда она стала королевой.

— Что беспокоит тебя, моя дорогая, кроме потери ребенка? — спросил он, затем растянулся поперек кровати в ногах и начал жевать яблоко, которое взял с ее тарелки.

— Боже мой, все из-за того, что я совсем обезумела из-за детских страхов.

— Наша драгоценная Нэн испугалась? — невнятно произнес он, вонзая крепкие зубы в розовую мякоть яблока.

Анна села, обхватив колени.

— Я не боюсь ничего, что я знаю, Джордж. Но последнее время мною овладевает леденящий ужас, и я боюсь сама не знаю чего…

— Не смотри на меня так, в твоих глазах я вижу смерть, не заставляй меня снова думать, что ты колдунья! — сказал он обиженным тоном и рассмеялся, но чувствовалось, что он чем-то встревожен.

— Ты верил в это, правда? Когда мы были маленькие, — улыбнулась Анна, сразу же позабыв о своих тревогах. — И король часто говорит, что я околдовала его.

— Тогда не понимаю, зачем тебе понадобилось звать на помощь простого виконта.

Им так много о чем надо было поговорить. Им был дарован всего один драгоценный час, когда их никто не тревожил, они словно выкрали его из часов, наполненных людьми, дворцовой жизнью. Настало время поговорить об их тайных опасениях и надеждах, обсудить положение их партии и возрастающую роль религии, о которой они не решались говорить на людях. Они обсудили предательство Норфолка и значение женитьбы Фицроя на Мэри Говард. Поговорили о смерти Мэри Саффолк и о тихом счастливом замужестве их сестры. Они обсудили все, начиная с известия об ухудшении здоровья Перси и последних стихов Тома Уайетта, до их младшего кузена Говарда и его самовосхваления.

— Если послушать молодого Суррея, со смертью Уайетта природа навсегда потеряет нужную модель для создания образа человека! — рассмеялся Джордж, стараясь изо всех сил развеселить сестру.

— Слишком поздно я поняла, что вполне согласна с ним, — вздохнула Анна.

— Джейн не так уж глупа, Нэн, если она даже уговорила тебя перестать тосковать, — отметил Джордж уже более серьезным тоном. Он знал гораздо больше, чем говорил. — Знаешь, я скажу тебе, чем мы займемся в Михайлов день. Мы восстановим нашу постановку Цирцеи. Там неплохое содержание. И уж я позабочусь о том, чтобы ты в роли Цирцеи имела все необходимое, чтобы вновь прельстить и околдовать короля!

Он покинул Анну, глаза его блестели, и он был уверен, что все ее страхи были плодом больного воображения. Джордж шел не спеша и напевал, так же как и тогда, когда входил к ней. В дверях он чуть не столкнулся с Джейн Симор и Друсиллой Зуш.

— Простите, если помешал выполнению ваших обязанностей, крошки, — весело извинился он, соображая, что уже довольно-таки поздно, так как в церкви прозвонил колокол.

Новенькая фрейлина его сестры присела в реверансе.

— Милорд, ваша жена сообщила нам, что вы находитесь у королевы, и делала все возможное, чтобы убедить нас не тревожить вас, — официальным тоном объяснила она.

Значит, он должен благодарить свою жену за этот счастливый час, проведенный вместе с Нэн. «Очень хотелось, чтобы она почаще проявляла такую заботу», — подумал он, одаривая Друсиллу легким поцелуем, и устремился вниз по лестнице вдоль галереи, чтобы не опоздать прислуживать на вечерней молитве короля.

После поддержки Джорджа Анна как бы заново начала жизнь: она отправилась в Хэтфилд навестить свою дочурку, играла в саду со спаниелями и своей гончей по кличке Уриан, а с приближением осени по вечерам играла в трик-трак.

Генрих вместе с ней принимал участие в соколиных охотах и был любезным и добрым, но проходили недели, а он не искал встречи с ней в постели.

В чем заключалась причина этого, она поняла в тот день, когда новый посол Франции вручал верительные грамоты.

Ее любимая Маргарэт вновь вернулась ко двору и помогала ей одеться со всей тщательностью. Платье из черного бархата, сшитое по фигуре, необычайно шло Анне, и француз, с присущим им вкусом, обязательно оценил бы его. Пожалуй, Анна никогда еще не выглядела так интригующе романтично, ее отличало изящество. Она чувствовала себя успокоенной и уверенной.

«Может быть, ночью король придет ко мне», — подумала она, отворачиваясь от зеркала, чтобы выбрать из фрейлин ту, которая будет прислуживать ей.

Все они так чудесно выглядели в своих нарядах, словно разноцветное поле цветов. Но все они были намного моложе ее! С годами она не уподобилась безмятежным монашкам, для которых все мировые проблемы давно улажены.

«Я не позволю этим молодым созданиям затмить меня! — решила она. — Достаточно одной. Но кого же выбрать? Друсилла — близкая подруга, но она маленького роста».

Анна не хотела, чтобы Марго заметила ее уловки. Только Джейн Рочфорд восприняла их одобрительно, с присущим ей злорадством.

Глаза Анны загорелись, когда она увидела Джейн Симор, сидящую в стороне от других на кушетке и занятую вышивкой платка. Джейн была на год или два старше Анны, такая тихая, с хорошими манерами, неприметная, бледная, если не считать волос цвета меда, собранных на затылке и украшенных бусами.

Прекрасный фон! Анна украдкой посмотрела на свое отражение в зеркале. Ни один мужчина, если он в здравом уме, не заметит Симор, когда рядом будет Болейн!

— Идите со мной, Джейн, — приказала она девушке, проходя мимо и не давая ей времени отказаться.

И Джейн гордо подняла голову, как подобает благородной даме, если такая когда-либо существовала на свете, покорно встала и без всякого волнения пошла вслед за Анной.

«Что бы ни делала она, щеки всегда остаются бледными! Бедняжка! Но в любой ситуации она умеет сохранять спокойствие!» — подумала Анна, поддавшись угрызениям совести в последнюю минуту.

Они спускались по дворцовым ступенькам, блистательная королева и невзрачная фрейлина, вниз, в заново отстроенный тронный зал, в центре которого ярко пылал камин, освещающий крутой свод над залом и витражи в высоких окнах эркера, которые переливались зеленым цветом эмблемы Тюдоров.

Вокруг длинных столов для закусок уже томились возбужденные гости, силуэты которых, казалось, удлинялись из-за фигурок людей в богатых одеждах, вытканных в полный рост на гобеленах, развешанных на стенах за спинами собравшихся. Слуги, одетые в королевские ливреи, начали разносить кушанья из-за специально сооруженных экранов, покрытых резьбой, а над этими экранами, с галереи, где разместились музыканты, раздавались голоса ребек и гобоя, исполняющих песни, сочиненные самим королем.

Под балдахином над троном стоял Генрих и приветствовал Гонтиера, нового, посла, рядом столпились ее отец, Норфолк, Саффолк и другие знатные персоны.

По части развлечений Генрих был непревзойденный мастер. Он умел создать непринужденную атмосферу, и каждый в переполненном зале чувствовал себя свободно, как дома.

Король сразу же повернулся, чтобы представить ей посла, и Анне стало тепло на душе от его учтивости и внимания и радостно, что она вновь находится в гуще веселья и всего этого великолепия.

После ужина скрипачи заиграли ее любимую танцевальную мелодию, но посол был стар для танцев, а Анну все еще мучили приступы кашля и головокружения. Она улыбнулась и покачала головой, когда Генрих галантно предложил ей руку.

— Если вам будет угодно, Ваше Величество, я буду развлекать нашего гостя, а вы выберите для танцев другую даму, — извинилась она.

Но Генрих, хоть и любил с легкостью юноши пройтись в танце вокруг зала, не выразил желания выбрать себе партнершу.

«Как он добр», — подумала Анна, и, следуя его примеру великодушия, позволила своей пугливой, словно мышка, фрейлине пойти танцевать с другими.

Король и королева сидели и мило беседовали с послом, и как-то незаметно разговор коснулся секретаря Гонтиера, молодого француза, чье остроумие изумило Генриха.

— Мне непременно надо увидеть этого юношу, хочу сравнить, насколько успешно он может соперничать с талантом моего кузена Уайетта, а также других наших дипломатов из молодых, подающих надежды! — рассмеялась Анна.

— Пойду разыщу и приведу его к вам, моя дорогая, — предложил Генрих.

Он резко поднялся, спустился вниз по ступенькам и тут же оказался между танцующими парами, заполнившими весь зал.

Когда Генрих ушел, французский посол продолжал о чем-то говорить. Анна сидела и изредка, словно заведенный механизм, подавала нужные реплики, чтобы вести разговор. Она чувствовала себя слишком уставшей и ослабевшей, кроме того, все ее внимание волей-неволей оказывалось прикованным к разодетой веселой толпе придворных.

Туда устремился Генрих, славившийся своим гостеприимством, он пробирался между гостями. Анна видела его великолепную фигуру. Генрих кланялся то вправо, то влево, приветствовал иностранных гостей, останавливался возле кого-либо из подданных, вспомнив об услуге, оказанной некогда ему, или же возле прелестной шалуньи, чтобы потрепать ее по щечке. Плоть и кровь Генриха были неразрывно связаны с Англией, никакие официальные церемонии не в состоянии были отгородить его от жизни, заставить забыть о простых человеческих радостях и удовольствиях.

Среди гостей Анна заметила также и Джорджа. Да благословит его Бог! Он пытался удержать на голове бокал, до краев наполненный рейнским вином, и одновременно уговаривал все еще трезвого Уайетта пройтись на руках, подобно акробатам. Жена Джорджа в это время строила глазки одному из французов.

— Нет, нет!.. Да, вы правы… — время от времени бормотала Анна, подавляя зевоту, а многоречивый посол продолжал развивать свои взгляды на сложившуюся ситуацию с Испанией.

Конечно же, Генрих скоро вернется и спасет ее от этого невозможного зануды! Но ни король, ни остроумный молодой секретарь не появлялись.

Вновь заиграли скрипки, гости начали танцевать, и тут-то Анна мельком увидела мужа: он стоял внизу около раздаточного столика, прижимаясь вплотную к одной даме. Между ними шел неторопливый серьезный разговор, и Генрих не делал попыток пригласить ее на танец. Разглядеть даму Анне не удавалось: мешала спина Генриха. Когда мимо проносились танцующие пары, он даже не двигался. Казалось, он удерживал силой незнакомку, опираясь одной рукой на панель над ее головой и не давая ей выскользнуть. Судя по всему, он пытался ее уговорить… Анна прекрасно знала все его ухищрения!

Она наклонилась вперед, напрочь позабыв о человеке, сидящем рядом, поворачивала голову из стороны в сторону, когда танцующие пары заслоняли от нее мужа. Если бы только они перестали загораживать их! Если бы только ей удалось увидеть эту даму! Она не сомневалась, что это была хитрая светловолосая ведьма, о которой все перешептывались вокруг. Еще немного, танец окончится, они повернутся, и наконец она все узнает…

Но они не повернулись. Анна увидела, что Генриху удалось уговорить девушку, он взял ее под руку и увлек за собой за ширму. Он проделал все это так ловко, что никто из разгоряченных гостей не заметил их, а Анна смогла только рассмотреть, что ее соперница была моложе, светлее, примерно одного с нею роста и такой же комплекции.

Анна перестала воспринимать реальность происходящего, ее всецело занимали мысли о произошедшей знакомой повседневной драме, главным героем которой еще не так давно она была сама. Она не замечала французского посла, который о чем-то говорил и говорил ей. Ее волновало лишь одно: главные герои этой конкретной драмы в эту минуту устремились вниз по лестнице через кухню в личные покои, которые располагались прямо за троном.

Когда в последний раз мелькнули за ширмой складки красного сатинового камзола Генриха, Анна неожиданно громко засмеялась. Она не пыталась даже сдержаться. Она смеялась и смеялась, и не могла никак остановиться.

Анна почувствовала, как все повернули головы к ней. Приступ кашля прервал ее дикий смех, зал поплыл перед глазами в горячечном разноцветном тумане, французский посол с глубоким возмущением вскочил на ноги.

— Мадам, я вам кажусь смешным, или я сказал что-то смешное? — потребовал он объяснений.

— Что вы! Что вы! Уверяю, ваше превосходительство… — задыхаясь, проговорила Анна, она и понятия не имела, о чем минуту назад говорил посол.

Кто-то подал ей стакан воды, она отпивала маленькими глотками и постепенно успокаивалась. Джейн Симор, как ей показалось, отправилась за ее фрейлинами.

— Все дело в короле, моем муже! Он отправился на поиски вашего секретаря, чтобы представить его мне, а между делом, — она с трудом сдерживала новый приступ смеха, — встретил одну даму и совершенно позабыл про секретаря!

Бедный Гонтиер смотрел на нее как на помешанную.

— А разве это так смешно? — не унимался он.

— Безусловно! Впрочем, нет. Боже правый, я ничего не понимаю, — в смятении запнулась Анна и попыталась извиниться, затем протянула послу руку.

Все зависело от того, с какой стороны посмотреть на происшествие. Возможно, он только пошутил, подобно тому, какие номера откалывают ее брат или бедный трудяга Уилл Сомерс. Но разве кто-нибудь в состоянии воспринять этот поступок таким образом?

Она вдруг вспомнила — Екатерина и она сама в старые времена… Теперь другая флиртует с Генрихом, а Анна Болейн, недавняя возлюбленная короля, сидит вместо Екатерины одна на троне после неудачной беременности.

Анна начала ощущать всю горечь своего положения, как когда-то чувствовала Екатерина. Но у новой королевы все же были некоторые преимущества перед своей предшественницей. Она была молода и соблазнительна, рядом с ней находились преданные, веселые, талантливые друзья. Анне не свойственны были показное великодушие и гордыня Екатерины. Свободная в своих чувствах, она готова была начать сражение.

«Я добьюсь, Генри позабудет про всех блондинок на свете!» — поклялась она, когда приглашала его принять участие в маскараде.

Теперь, когда Кромвель все больше прибирал к рукам правительство, у Генриха появилось больше свободного времени для развлечений, которые он любил.

Маскарад был потрясающим, никогда еще королева не демонстрировала в таком объеме свои музыкальные и танцевальные способности. Никогда еще ее миндалевидные глаза не сверкали так опасно, а каждое движение не было таким соблазнительным.

Король, глядя на нее, подумал, что слишком много времени уделял другим женщинам, что слишком много занимался государственными делами, что совсем забыл, насколько желанной была Анна.

Конечно, ему отвели лучшую роль — король представлял льва, тогда как другие танцующие мужчины, поддавшись соблазну Цирцеи, должны были превратиться в мелких животных. Он не сопротивлялся, когда на голову ему надели картонную рыжевато-коричневую голову льва. В пылу веселья и танцев половина мужчин, как и предполагала Анна, позабыли про своих жен. Все, кроме Генриха.

В центре зала извивалась в бешеном ритме танца Анна, она видела перед собой только брата — величественного оленя с ветвистыми рогами. Он высоко подпрыгивал, когда исполнял, как никто другой, победный танец на краю мистического кружка, организованного им.

Рядом танцевал Генрих, прирученный лев, снедаемый страстью, он прижимался к ее украшенным золотом коленям. Только для этого царя всех зверей Цирцея пела и танцевала, а лев не видел никого вокруг себя, кроме нее одной. Маскарад закончился тем, что выбившийся из сил лев, совсем не по сценарию, скинул свой наряд и поднял на руки белоногую Цирцею, закутанную в тонкую ткань.

«В тридцать три я еще на что-то способна! — подумала Анна, чувствуя, как в нем загорается страсть, такая же ненасытная, как в первую ночь во Франции. — Я справлюсь с таинственной светлой милашкой, с этой кошкой, готовой стащить, что плохо лежит, с ее холеным телом, не знавшим, что такое роды, я отвоюю у нее своего мужа!»

В эту ночь Анна вернула свое потерянное счастье! Добивалась его она не ради любви и наслаждений, а из-за острой необходимости. Она обязательно должна была родить ему сына.

Всю зиму она радовалась, что внутри нее пробивается слабый росток — будущий наследник Англии. Страшные воспоминания о перенесенных муках во время рождения Елизаветы она решительно вычеркнула из памяти. Врачи огорчили ее известием о том, что для нее роды всегда будут мучительными, в отличие от женщин с более спокойными натурами.

Анна не хотела принимать во внимание муки, которые ожидали ее впереди, потому что знала: за ними последует покой. Она вновь укрепит свое положение и станет неуязвимой. Наученная горьким опытом Екатерины, Анна понимала, что с годами Генрих сделается еще более падким на девичью свежесть, любовные интрижки будут следовать одна за другой, но она — королева Анна — останется навсегда матерью его сына. У нее хватит обаяния и красоты, чтобы заполучать его обратно всякий раз, когда возникнет необходимость в рождении новых сыновей.

Анна вновь обрела покой и удовлетворение. Генрих, как и прежде, преклонялся перед ней, и она не переставала удивляться, что могла испугаться и проговориться о размолвке, возникшей в их отношениях впервые за долгие годы взаимной страсти.

Генрих быстро оправился после долгих лет холостяцкой жизни, которую вел из-за Анны, успокоился после мучительной процедуры развода, обрел наконец необходимую уверенность в себе и загорелся страстью оставить после себя новое потомство.

— Если честно, то я верю, что ты околдовала меня, Цирцея! — часто говорил Генрих Анне.

Он и боялся ее, как Джордж, и в то же время пытался противостоять ее силе. Анна не обольщалась: Генрих уже не любит ее, как прежде, но, по крайней мере, она верила, что он позабыл о другой женщине, с которой развлекался недавно.

Вдвоем, как добрые друзья, они отправлялись в Хевер навестить дочку. Генрих — на своем чалом, а Анна — в карете.

— Больше никаких случайностей! В прошлый раз Баттс предупреждал, что не следует ехать на соколиную охоту! — сказал он ей.

Анне приятно было сознавать себя в центре всеобщего внимания, отделаться от своих врагов, чувствовать одобрение отца и видеть Джорджа и Джокунду в безопасности.

Она слишком хорошо знала цену власти, чтобы окончательно успокоиться; ведь совсем недавно она сама приложила немалые усилия, чтобы низвергнуть такого человека, как Уолси. Ей надо было родить Генриху сына, тогда ни вечно шантажирующий Норфолк, ни завистливый Саффолк не смогут столкнуть ее с высокого пьедестала, на который она взошла. Сам Генрих, в чьих руках они выглядят жалкими пигмеями, встанет на ее защиту, и ни Мэри Говард, ни дочери Саффолка, в чьих жилах есть несколько капель королевской крови, не преодолеют такого ничтожного расстояния, что отделяет их от трона.

Анна глубоко заблуждалась насчет этого безмятежного периода их семейной жизни, когда она и Генрих могли проводить много времени друг с другом, разделяя интересы. Постепенно их физическая близость могла перерасти в крепкую дружбу, время ожидания рождения ребенка могло стать приятным для них двоих. Возможно, с годами она смогла бы потушить в себе безумный огонь страсти и не пытаться выглядеть соблазнительной для мужчин.

Отправляясь в Хевер в дружеском окружении, обсуждая планы по расширению королевских детских покоев, Анна считала, что для нее настают дни спокойствия и защищенности, каких никогда не было в ее жизни.

Во всем она видела подтверждение своих мыслей. Когда она брала из колыбельки дочку, то чувствовала тепло, исходившее от нее, а та, завидев Анну, очаровательно улыбалась ей, и улыбка служила доказательством готовности Елизаветы принимать активное участие в воспитании грядущих потомков.

«Когда Генри состарится, Елизавета будет совсем взрослой!» — Анна вдруг обнаружила, что уверена в том, что сама не состарится никогда. От этой мысли ей стало даже смешно.

Анна передала Елизавету королю, с гордостью наблюдала, как он держал на руках двухгодовалую дочь, хвастался ею перед друзьями, не придавая значения тому, что она девочка, — ведь весной жена обещала подарить ему сына.

На этот раз Анна не сомневалась, что родится мальчик, как когда-то не сомневался король. Каждой частичкой своего тела она ощущала ребенка. В памяти всплывали картины их с Генри близости. Весной провозгласят о рождении принца, и все колокола зазвонят опять.

И хотя таинство коронации так и осталось не понятым ею, Анна смутно догадывалась, что ожидания ее мужа тесно переплетены с ожиданиями его подданных, что переживания его тесно связаны с их переживаниями. Несмотря на то, что в народе считали его виновным в разводе, все равно ждали рождения наследника, который был бы и их наследником, поддерживал бы их традиции, спасал бы от внутренних раздоров, а главное, не позволил бы женщине появиться на престоле, — ведь ее замужество привело бы их в ненавистную зависимость от Франции или Испании.

Но чувства, которые испытывала Анна, позабыв про свои амбиции, были гораздо проще. Она смотрела, как медленно падал снег на равнины Эссекса и покрывал белым ковром черную землю, изрытую копытами лошадей, — черную плодородную землю. Анна говорила себе: через несколько месяцев пригреет солнышко, расцветут цветы, наступит май — самое чудесное время года. В Хэмптоне вновь зазеленеют деревья вдоль покрытых травой дорожек, а на Темзе появятся прогулочные лодки. В мае состоялась ее победная коронация… Этот месяц многое значил для нее, и она с нетерпением ждала его прихода…

Анна резко вернула себя к действительности. Перед отъездом необходимо было оставить важные инструкции для мисс Эшли, преданной няни Елизаветы. Анна знала, что Генриху скоро наскучит заниматься с ребенком, поскольку брался он за любое дело с удвоенной энергией, и она оказалась права: он бродил взад и вперед в поисках новых развлечений.

Еще мгновение, и пошлет за Мэри — ей уже исполнилось девятнадцать, и она достаточно образованна, чтобы поддерживать беседу с мужчинами на нескольких языках. Генрих сердился на нее, но в его сердце всегда жил образ любящей и веселой девушки. Никто не может поручиться, что, встретившись с ней, король не захочет пригласить ее ко двору.

Анна боялась, что своим присутствием сухая и надменная Мэри разрушит наступивший покой и застрянет, словно кость в горле, не давая возможности бороться за безопасность, ради которой Анна с таким трудом распространяла свои чары!

Когда Анна приехала в Хевер, ее преследовала одна только мысль — не допустить встречи Генри со старшей дочерью. Об этом она написала тайком от всех тетушке Скелтон, требуя, чтобы во время визита короля Мэри держали в ее покоях. Руководствуясь этими же соображениями, она еще раньше поручила управление Хевером своему родственнику.

Анна пришла к выводу, что не наступило еще время для полного расслабления. В любую минуту нужно быть готовой опередить действия Генриха хоть на один шаг.

Анна поискала глазами гувернантку двух принцесс — Алисию Скелтон, и та, украдкой взглянув на сердитое лицо Генриха, утвердительно кивнула. Леди Скелтон не раз докладывала, что наедине со своей сводной сестрой Мэри часто берет ее на руки, прижимает к истосковавшемуся по любви сердцу. Но Анна не обманывалась насчет истинных чувств гордой девушки, она была уверена, что Мэри согласилась выполнить все распоряжения только для того, чтобы избежать оскверняющего присутствия ее мачехи и постыдного прислуживания незаконному ребенку! Анна легко могла представить, как выглядела бы Мэри Тюдор, появись у нее возможность высказаться — гордо расправленные плечи, красивые, как у испанок, глаза, невидящий взор от уязвленного самолюбия. Терзаясь представлениями, Анна порой будто слышала голос Мэри.

И действительно, вскоре представился случай услышать его наяву. Все слышали. Мэри играла на верджинеле, все двери и окна были предусмотрительно распахнуты. Она играла с особым чувством, гладко; король, без сомнения, не мог оставаться равнодушным! Она играла — неслыханная дерзость — мелодию, которую сочинил сам король и под которую она часто танцевала перед ним и Екатериной.

Анна поднялась и поцеловала на прощание дочку.

— Если угодно Вашему Величеству, пора отправляться обратно. Дни стали короче, и для блага нашего мальчика лучше вернуться домой засветло, — настоятельно проговорила она и сделала вид, что ее знобит, хотя, в сущности, и не притворялась.

К своей радости, она заметила, что Генрих тоже спешит уехать. К чему задерживаться после всего происшедшего, что он мог сказать своей взрослой дочери, которая прекрасно понимала, что он несправедливо обидел ее? Король любил создавать о себе мнение как о человеке с резким, но доброжелательным характером, поэтому, как верно подметила еще Мэри Болейн, все неприятные разговоры он предоставлял проводить своим чиновникам.

Как только они сели на лошадей, музыка прекратилась. Мэри отважилась на другой шаг. Она оставила верджинел и решила подышать свежим воздухом на террасе, где она и стояла, когда они проезжали мимо — маленькая, сдержанная, с гордо поднятой головой. Одета она была в дорогое платье из черной дамастной ткани, отделанное парчой, с золотой верхней юбкой и такими же золотыми рукавами. Вместо драгоценностей она повесила на грудь крестик. Совершенство покроя строгого платья Мэри произвело впечатление на окружающих. На фоне его наряд Анны, расшитый жемчугом, выглядел кричащим и вульгарным.

Страдания, превратности судьбы и болезни не пощадили Мэри Тюдор. Завяли первые ростки, обещавшие стать прекрасными, а она не предпринимала никаких усилий, чтобы скрыть от любопытного взора разрушительное действие жестоких лет.

Когда Мэри увидела великолепную фигуру отца, ехавшего впереди всех и делающего вид, что не замечает ее, она присела в глубоком реверансе со всем изяществом хрупкого тела и со всей грациозностью, подобающей ее высокому происхождению.

Все остро восприняли вызов этой одинокой прекрасной души, жизнь которой была холодной и безрадостной, как эта зима. Всем своим видом она хотела продемонстрировать миру обиды, нанесенные ей и матери.

Когда Мэри выпрямилась и спокойно посмотрела на них, Анна, королева Англии, опустила глаза. Генрих, к своей чести и к досаде Анны, круто осадил коня и поднял руку, приказывая всем остановиться, затем низко поклонился и снял бархатную шляпу с плюмажем, как будто перед ним была знатная дама. Весь кортеж последовал его примеру.

Вырвавшись на простор, король пришпорил коня и поскакал вперед, чтобы избежать ненужных разговоров. Анна так и не увидела выражение его лица. Никогда в дальнейшем он не вспоминал про эту встречу. Подобно остальным, Анна могла лишь предположить, что он был тронут до глубины души мужеством девушки.

Мэри же восприняла этот случай как свою единственную победу над потоком высокопарных слов, как молчаливое признание ее законных прав. Такую случайность могла инсценировать и другая сильная личность — Анна, инсценировать и использовать для своего блага. Но Мэри была слишком молода и совсем одна на свете, поэтому не сумела воспользоваться удобным случаем.

«При первой же возможности попробую вновь завоевать ее сердце, — решила Анна. — Как только родится мой сын, она превратится в выгодную партию для брака и ничего более того».

На Рождество и Двенадцатую ночь прошли церковные службы, празднества и пиры. Все промелькнуло и забылось.

После Нового года большую часть времени Анна проводила в Гринвиче. Там во дворце она должна была родить сына.

Все чаще и чаще Генрих уединялся с Кромвелем, задерживался подолгу в Лондоне, прибирая к рукам богатые земли церкви, которые перешли к нему после падения Уолси. Но когда бы ему ни случалось находиться в Гринвиче, он навещал ее покои с большим усердием, чем во время ее предыдущих беременностей.

— Держите ноги выше, пусть наш сын растет сильным и крепким! — наказывал он, покидая ее в очередной раз, когда его призывали государственные дела или же спортивные состязания.

За Анной ухаживала нежная Джейн Симор. Она укутывала королеву теплым одеялом, взбивала подушки. У нее были ловкие руки, тихая поступь, она беспрестанно заботилась об отдыхе Анны. Расторопность Джейн даже превзошла усердие Маргарэт, которая по неизвестной причине недолюбливала эту тихоню.

— Я хочу, чтобы Джейн оставалась рядом со мной во время родов, Генри, — попросила Анна, когда они как-то сидели вдвоем. Был весенний день, первые несмелые лучи солнца освещали спальню Анны. — Как ты думаешь, она не окажется лишней в моей спальне, когда наступит время?

— Она не будет лишней и в какой-либо другой спальне, если дойдет до дела! — поддразнил Генрих, громко расхохотавшись.

Он хотел заставить ее взглянуть из-под опущенных ресниц. Ему всегда доставляло особое удовольствие смущать благопристойную «Уилтширскую колдунью». Анна тоже рассмеялась и отправила девушку прогуляться.

— Захвати с собой спаниелей, пусть они побегают по саду, да и тебе не мешает подрумянить щечки! — сказала Анна ей, думая, что из-за своего эгоизма слишком долго продержала Джейн взаперти без свежего воздуха.

Генрих тоже заспешил, он был полон мыслей о предстоящем турнире, на котором хотел произвести впечатление на нескольких иностранных гостей и собирался пригласить их на крестины.

Но в этот день Анна почему-то не могла спокойно уснуть. Возможно, ее раздражали солнечные лучи или же стук молотков, доносившийся с арены для турниров. Ей вдруг нестерпимо захотелось выйти самой на свежий воздух.

Анна поднялась и выглянула из окна. Но она не услышала громогласных распоряжений Генриха, которые он всегда раздавал плотникам. На дорожках сада не слышен был также и лай маленьких собачек. Она решила спуститься и немного прогуляться по саду.

— Подайте теплый плащ с горностаем, — приказала она Друсилле, единственной, кто оставался возле нее.

Друсилла с усердием перебирала все в шкафу, бранила служанок, но не могла никак найти плащ.

— Я только вчера его надевала, поторопись, а то солнце скроется! — недовольно проговорила Анна.

Наконец плащ отыскался и его принесли.

— Но, Ваше Величество, стоит ли вам идти? — слабо возразила Друсилла, застегивая плащ.

— Что значит стоит? — спросила Анна, чувствуя как в ней закипает раздражение.

— Выходить на улицу. Ваше Величество, вы же слышали, что король говорил о том, чтобы вы лежали и держали ноги вверх…

— А вы должны знать, когда и что уместно говорить. Знайте свое место! — вспылила Анна и ударила по щеке возбужденную Друсиллу.

Впоследствии она часто вспоминала, как с глазами полными слез и прижимая руку к горящей щеке, бедная преданная девочка продолжала удерживать ее.

— Подождите, пожалуйста, пока я позову Маргарэт, — умоляла она, как будто присутствие Маргарэт помогло бы ей, или же ее доводы оказались бы более убедительными.

Анна оттолкнула Друсиллу Зуш и сама открыла дверь, не удосуживаясь переодеть меховые тапочки на кожаные туфли, которые, плача, протягивала эта дурочка.

«Бедная Силла, она, наверное, повздорила со своим преданным мужем, или же еще что-то стряслось…»

Но что бы ни нашло на нее, Анна решила одна спуститься в сад. Туда, где светило апрельское солнышко. Вдохнуть запах распустившихся фиалок, поиграть с собакой. Пройтись до арены, где, возможно, она найдет Генриха, посмотрит на приготовления…

Но Анне не пришлось выходить в сад, чтобы найти Генриха. Она натолкнулась на него совсем рядом, в передней прихожей ее покоев. Он сидел у окна, на заваленном подушками диване. На коленях он держал Джейн Симор.

При виде их она остановилась как вкопанная, будто ее пронзили невидимой шпагой. Внутри Анны перевернулся сын короля.

Не было ничего постыдного или ужасного в том, как Джейн охотно целовалась с ним. Проворными ручками она обхватила его шею с красными прожилками, а подол ее серой юбки так нескромно обвил его белые чулки.

Анна неслышно шла в тапочках, поэтому Генрих не отрывал своих губ от губ ее фрейлины до тех пор, пока королева не позвала его. Далее, взбесившись, Анна уже не помнила, что говорила. Она дрожала от негодования, но не от того, что он предал ее физически, а от того, что ее так оскорбительно дурачили.

Ее муж столкнул с коленей фрейлину и застыл сконфуженно. Но госпожа Симор не произнесла ни слова, не вскрикнула даже — держалась позади Генриха с удивительной самоуверенностью. Она стояла вплотную к Генриху, и это сводило с ума Анну, которая всегда проявляла столько заботы о девушке.

— Так, значит, это была ты в тот вечер, когда мы принимали посла Франции. Я думала, ты отправилась за другими фрейлинами! — кричала Анна, не обращая внимания на Генриха, как если бы он был обыкновенным безответным слугой. — Это ты прокралась вниз по черной лестнице, ведущей из кухни, словно проститутка, околачивающаяся возле театров, чтобы пообниматься с чужим мужем! Смазливая, сладкоречивая вертихвостка!

Генрих, чтобы скрыть свое замешательство, фыркал и переминался с ноги на ногу.

— Анна! Анна! — пытался он успокоить ее. — Не забывай, что ты оскорбляешь дочь нашего хорошего друга сэра Джона Симора — одну из самых добродетельных леди, которая когда-либо появлялась при дворе.

— Возможно, так и было, когда она только появилась при дворе! Вот уж, правду сказать, добродетельная — со своими юбками поверх твоего драгоценного стручка с порохом!

Генрих замолчал, уличенный в лицемерии.

— Анна, ты же знаешь, что говоришь неправду! Сколько раз ты видела, как я обнимал твоих фрейлин, и всегда обходилось без шума. Дальше этого не заходило, я клянусь! Ни сейчас, ни тогда!

Анна хорошо знала его, верила, что он говорит правду, но не могла сдержаться и громко расхохоталась в прихожей. На смех прибежала Маргарэт, а следом Друсилла, ломая руки и пытаясь на ходу объяснить, в чем дело.

— Тогда почему твой горшок с медом не шлет мне проклятия и не отрицает все? Может, она молчит из-за человеколюбия? — не унималась Анна, вне себя от гнева.

Джейн присела в реверансе.

— Клянусь Божьей матерью, мадам, я девушка. Я так же невинна, уверяю вас, какой была, когда приехала сюда.

— Из-за отсутствия подходящих условий. В это я могу поверить! — тут же заявила Анна, удовлетворенно заметив, что Джейн наконец покраснела.

Случись это в другое время, ссора двух знатных дам из-за него потешила бы самолюбие Генриха. Но сейчас перед ним была королева, которая вела себя, словно торговка рыбой! Да еще это доставляло ей удовольствие! В порыве гнева она могла покалечить Симор, если бы он не встал между ними.

Генрих крепко схватил за руки Анну, но не причиняя ей боль, и тихо заговорил.

— Успокойся, дорогая, все будет хорошо, — пообещал он, сожалея, что его прихоть привела к таким ужасным последствиям. — Обещаю, что милый горшок с медом отправится к отцу. Все будет так, как ты пожелаешь!

— Как я хотела бы верить в это! — простонала Анна, разразившись рыданиями в объятиях Маргарэт.

Неожиданное открытие было жестоким ударом, но, поразмыслив, она подумала, что он сдержит слово, по крайней мере, до тех пор, пока она не убедится, что все женщины мира ничто по сравнению с благополучием его наследника.

Анна обессилела от рыданий и ярости и позволила уложить себя в постель.

— Нэн, любовь моя, ты должна сдерживать себя! Подумай, что может произойти с тобой, — уговаривала ее Маргарэт.

Анна хорошо понимала, как ей было плохо. И действительно, вскоре тошнота начала подкрадываться к ней. Анна замерла, стараясь изо всех сил подавить ее. Одним усилием воли заставила себя перестать дрожать. Она не позволит торжествовать врагам по поводу потери ребенка во второй раз. Никогда больше она не допустит, чтобы ясные глаза Джейн Рочфорд насмехались над ней, а дядюшка Норфолк подкрадывался близко к сияющему трону.

— Дорогая Марго! Позволь подержать твою руку и помечтать, что я снова очутилась в Хевере, пока не обрету покой и здравый смысл, — прошептала она.

Спустя какое-то время она уже смеялась и подмигивала из-под одеяла своей подруге детства.

— Знаешь, Марго, если он отправит Симор обратно, то не из-за любви ко мне. Клянусь, его прошибает хладный пот при мысли, что из-за моей жуткой вспыльчивости может родиться на свет урод!

Несколько недель Анна не виделась с Генрихом наедине: она продолжала сердиться на него. Но когда он заявился в ее покои при полном вооружении однажды утром, она, подобно другим фрейлинам, не могла удержаться от радостных возгласов.

Генрих надел новые блестящие золотые доспехи, которые прислал в подарок император Испании, племянник Екатерины, в знак восстановления дружественных отношений. Тюдор не устоял перед соблазном покрасоваться перед женщинами в доспехах до начала состязаний. Вместе с ним пришли Норфолк и Саффолк, целая толпа друзей и предстоящих соперников по турниру. Наблюдая за их оживленной беседой, трудно было сказать, что больше всего радует Генриха — подарок или политические успехи.

— Вы похожи на бога солнца! — выдохнула Анна.

Она ходила вокруг него, позабыв про прошлые обиды, искренне восхищалась красивым мужчиной и хорошо выполненной работой.

— А я задыхаюсь, словно преступник в колодках! — рассмеялся он, с трудом просовывая палец под тяжелый латный воротник.

— Теперь, Ваше Величество, вы прекрасно можете понять, как мы чувствуем себя в кожаном корсете! — захихикала кузина Анны, проказница Мадж Скелтон.

— Но вам не приходится удерживать в руках рвущегося вперед боевого коня высотой почти в пять с половиной футов и брать наперевес копье длиной четырнадцать футов! — возразил Генрих и сделал вид, что собирается ущипнуть ее за розовую щечку рукой в железной перчатке.

Затем он наклонил красивую голову, чтобы его оруженосец примерил ему большой парадный шлем. Мало-помалу разговор переключился на обсуждение вопросов, связанных с достоинством доспехов, и голоса делались все приглушеннее и приглушеннее.

— Посмотрите, Чарльз, по-моему, забрало прикреплено слишком высоко.

— А я бы сделал посвободнее латную рукавицу, Генрих, чтобы легче управлять лошадью.

— Забрало не мешает смазать гусиным жиром, сэр, чтобы не заедало.

— Норрис, вы слышали замечания милорда Саффолка и моего оруженосца. Пусть обо всем позаботятся в оружейной: времени до состязаний осталось мало, а мне все понадобится перед взятием барьера.

Генрих расстегнул и ослабил доспехи, вздохнул полной грудью, поиграл мышцами, демонстрируя мощные бицепсы.

— Клянусь Богом, до чего же хорошо сразиться на турнире! — воскликнул он.

— Ваше Величество, не стоит увлекаться! По мне, работа важнее турниров, их вполне можно отложить, — заметил Норфолк.

Презрительный тон его был вызван тем, что интересы Норфолка лежали не на стороне Испании. Его приверженность Франции была известна всем.

Генрих обернулся и сделал резкий выпад и укол в камзол.

— Тьфу! Томас, старый ворон! Вы что же, хотите, чтобы я покрылся ржавчиной! Каркайте на здоровье, но я еще в силах поставить на дыбы своего боевого коня, а он не слабее других. Такое прекрасное зрелище стоит посмотреть! А вчера на предварительных состязаниях разве не я опрокинул нашего будущего победителя Бриртона? Не так уж плохо для сорока четырех лет, ваше мнение, кузен?

Анна знала, что стремление участвовать в турнире не что иное, как проявление свойственного ему упрямства и тщеславия. Она надеялась всем сердцем, что он не надорвется. Анна понимала, что Генрих не может обойтись без турниров так же, как женщина без своего единственного оружия — хитрости, что, лишившись радости участвовать в них, Генрих — превосходный спортсмен — лишится в своей жизни чего-то самого лучшего. Она подозвала Мадж с ножницами и срезала для Генриха полоску ткани со своего рукава.

— Ваше Величество, окажите мне честь, возьмите этот лоскуток с собой. Меня не будет на турнире, так пусть он вам напомнит обо мне, — попросила она.

Раньше он всегда имел при себе на турнирах, даже менее важных, какие-либо ее талисманы, но в этот раз то ли из-за смущения, то ли из-за предпочтения другой дамы, он не попросил у Анны талисмана. Когда он принял от Анны маленький лоскуток и приложил его к губам, как требовала того традиция, они оба осознали, что эта полоска веселого шелка способствовала их примирению, была попыткой сгладить его неверность и ее гнев во время ссоры из-за Симор.

— Она подходит к вашему золотому шлему, — улыбнулась Анна, благодарная, что он не отверг ее дар, которого еще так недавно со смирением ожидал.

На какое-то время они остались наедине, пока вокруг них кипел спор и заключались пари.

— По правде говоря, Нэн, когда дойдет дело до настоящих состязаний, я охотнее выступлю в старых зазубренных железных доспехах, — признался он. В голосе его послышалось уже меньше уверенности, чем раньше. — Выглядят они не такими шикарными, зато в них я пережил столько сражений. Я чувствую себя в них, словно дома.

— Мне кажется, что больше всего на свете вы любите домашний покой, — мягко заметила Анна.

Она вспомнила его незначительные любовные интрижки и почувствовала сердцем, что в душе он всегда оставался преданным домашнему очагу. В такие минуты она любила его сильнее.

Анна восхищалась, когда Генрих поднимал на дыбы своего огромного коня, у которого раздувались ноздри. При виде этого зрелища не могла устоять ни одна женщина, даже если она не испытывала к нему симпатий.

— Как же я хочу посмотреть на вас! — непроизвольно вздохнула Анна. Она вдруг вспомнила Хевер, холмы, покрытые лесами, увидела себя девчонкой, а Генриха, с прилипшими красными листьями бука на лице, восседающим на убитом олене. У нее перехватило дыхание, и в сердце вновь пробудились безумные чувства.

— Мне тоже было бы приятно, — проговорил он мягко. — Осталось совсем немного потерпеть. Мы должны быть осмотрительными. Любое волнение слишком вредно для тебя, дорогая, на турнире может всякое случиться.

Так нежно он не говорил с ней со дня ссоры из-за Джейн Симор.

Вскоре послышались звуки труб, и Генрих заторопился на турнир.

— Вы украсите собой следующий турнир, он будет самым настоящим. На нем соберется много иностранных гостей, а вы придете и принесете с собой сына! — заявил он и громко рассмеялся.

Его огненные волосы ярко выделялись на фоне золотого латного воротника, казалось, что он превратился в нетерпеливого мальчишку. Закованный в латы, он словно скидывал с плеч десяток лет, участие в турнирах неизменно делало его вновь молодым.

«По крайней мере, нашему сыну не придется занимать мужества!» — подумала Анна.

Король и его приближенные удалились, комната опустела.

«Ничего плохого не случится, если я посмотрю на турнир с какой-нибудь башни! Что за радость сидеть и скучать здесь!» — подумала Анна, но боялась ослушаться Генриха. Она вспомнила также недоброжелательные взгляды двух герцогов.

Теперь, когда Анна вновь забеременела, она решила не делать больше опрометчивых шагов. Ей осталось потерпеть месяц или два, а тогда она сможет опять присутствовать на турнирах. Тогда она не станет замечать завистливые взгляды своих придворных, тогда, может, состоится ее встреча с королевой Франции и уже на равных. Лучше уж поскучать на этот раз, чем остаться ни с чем в будущем.

Ее брат и Бриртон значились первыми в списке, они готовились к сражению. Анна позволила Джейн Рочфорд пойти посмотреть на Джорджа. Вскоре удалились и Норрис с Уэстоном, которые задержались, чтобы повеселить ее. У окна Анна заметила Марка Смитона, который стоял и о чем-то думал.

— А ты почему не уходишь? — раздраженно спросила она.

— Я музыкант, а не придворный, мадам, — ответил он.

Смитон злился из-за того, что ему как сыну ремесленника никто не предложил надеть доспехи и прислуживать королю.

— Это не причина для того, чтобы ты разгуливал вокруг меня, как лунатик, с глазами, словно тарелки с темными ободками, — возразила Анна.

Придворные дамы, сгорая от любопытства, толпились у окон, чтобы посмотреть на зрителей и участников турнира, которые должны были проехать мимо них. Анна решила, что Смитон, за отсутствием лучшего, вполне мог составить компанию, если бы, конечно, не городил всякую любовную чепуху.

— Так и быть, чем займемся, Марк, чтобы быстрее скоротать время? — вздохнула она.

— Я рад, что все ушли. Теперь я могу рискнуть.

Анна не могла сдержаться, чтобы не рассмеяться.

— Мэри, ты посмотри на этого испорченного пижона! Почему это ты так обрадовался, что веселая компания распалась?

Смитон подошел к ней вплотную, в глазах его полыхала ревность, совсем как в ту ночь, когда Генрих схватил ее на руки после маскарада Цирцеи.

— Потому что вы никогда не смотрите и не разговариваете со мной, когда рядом другие, — выпалил он.

По правде говоря, юноша представлял собой посмешище: вообразив себя в роли ее поклонника, он тратил кучу денег, из тех что платил ему король, на модные шелка и бархат, в которых щеголял перед ней.

— Марк, они мои друзья, кроме того, благородного происхождения! — попробовала Анна объяснить по-доброму. — Тебе не следует ожидать, что я привлеку тебя к беседе в их присутствии.

— Тогда вам нравится только мой голос?

— Ты мне вообще не нравишься, — холодно заявила Анна, удивленная его наглостью. — Но ты можешь посидеть у меня в ногах и спеть. А я заплачу тебе за песню.

Марк пододвинул диванную подушку поближе к ее креслу, но не сел. Выдернутый из среды, в которой родился и жил, развращенный лестью, Марк пребывал в мире галлюцинаций и романтических фантазий.

— Все знают: я готов умереть за вас! — осмелился он сказать, понижая голос, чтобы женщины у окна не расслышали его.

— Кто все? Прислуга? — насмешливо спросила Анна.

— Я постараюсь, чтобы об этом узнали все, — продолжал он говорить, не отдавая отчета своим словам, — от короля до последнего придворного!

— Что ж, король быстро расправится с тобой, — зевнула Анна, презирая себя за то, что вступила в спор с сумасшедшим. — Король уже не раз сердился из-за того, что ты вертишься у него под ногами и возле меня!

— Тогда он заметил?

— Марк Смитон, ты сошел с ума!

Анна рассердилась всерьез, а он, как безумный, опустился на колени возле нее и взмолился.

— Мадам, сжальтесь! — твердил он. — Какое значение имеет мое происхождение? Я такой же человек, как те, с кем вы шутите, кого с такой легкостью касаетесь рукой. Нас сближает музыка. Вспомните, как мы готовились к маскараду, у нас рождались схожие мысли! Я знаю, когда вы, Ваше Величество грустите или расстраиваетесь, мои песни приносят вам покой. Я не хочу бегать за другими женщинами, участвовать в состязаниях, я счастлив у ваших ног. Разве вам не приятно, что я у ваших ног?

— Разве только когда ты там вместе с собаками!

— Но собачек вы часто берете на руки!

Анна вскочила и сделала вид, что собирается пнуть его ногой. Она была уверена, что он отскочит подальше от нее, но Марк не шелохнулся — он бросил ей вызов! Глаза его сверкали, темные волосы блестели, смазанные маслом, а чувственные губы кривились в наглой усмешке.

— Что я такого сказал, чего вы не слышали от других? — потребовал он. — На прошлой недели сэр Фрэнсис Уэстон сказал вам то же самое, я прекрасно слышал.

— Я повторяю, они воспитанные люди и говорят такие вещи, не придавая им особого значения.

— А я — сын плотника! Пусть эти мысли иссушат мое сердце!

Голос Смитона был нежным и тихим, а речь — приятной. Он выглядел мрачным и красивым. У Анны не хватило духу послать за своим мажордомом и приказать тому выпороть юношу. Она позволила снисходительности одержать верх над благоразумием, кроме того, последнее время ей все реже и реже приходилось слышать заверения в любви.

— Ты слишком дерзок, — устало произнесла она, вздохнула и опустилась в кресло. — Теперь, Бога ради, пой или уходи!

Генрих часто говорил ей, что голос юноши завораживает его. Марк чувствовал ее одиночество и знал, какую выбрать песню. Он пододвинул диванную подушку еще ближе к ней, голова его, как бы случайно, коснулась ее колен, и запел.

Смутно Анна догадывалась, о чем перешептывались в противоположном углу Маргарэт и Друсилла: им неприятно было его присутствие, они боялись, что Марк скомпрометирует королеву. Анне не хотелось думать об этом, она закрыла глаза и отдыхала.

Через некоторое время на арене стихли крики и возгласы.

Анна лениво посмотрела вокруг и поискала глазами лютню. Марк как будто угадал ее желание, он протянул ей лютню. Больше всего на свете он любил петь, когда она играла.

Но не успела она коснуться струн, как дверь с шумом распахнулась и в комнату ворвались ее дядя и невестка.

— Почему вы так быстро вернулись? — удивленно спросила она.

Но они молчали. Джейн подбежала к ней, обняла, как будто хотела защитить от грозящей опасности, она вскрикивала и рыдала. Норфолк стоял со шляпой в руке, он вытирал пот со лба, по всей вероятности, ему пришлось бежать. Резкие черты лица его от возбуждения еще больше скривились.

Анна почувствовала, что Смитон пытается незаметно отползти подальше от ее колен, а Маргарэт Уайетт, наоборот, придвинулась ближе.

— О, моя бедная Нэн! — всхлипывала Джейн Рочфорд, прижимаясь к ее плечу.

Только тогда Анна сообразила, что известие касалось ее и было огромной важности, потому что первый герцог страны прибежал к ней запыхавшись. Именно в эту минуту Анна заметила, что снаружи, где еще недавно бушевали страсти, воцарилась зловещая тишина.

Она поднялась, в одной руке все еще сжимая лютню, выглядевшую в эти минуту неуместной, другую она непроизвольно вытянула вперед, пытаясь ухватить Маргарэт.

— Что случилось? — спросила она.

— Король… — прокаркал Томас Говард, подходя ближе.

— Что? Что?

— Он…

Анна топнула ногой, он напоминал ей испуганную мартышку, которая строит рожицы.

— Продолжайте! — прошептала она, хотя ей почудилось, что она закричала.

— Он предпринял выпад против сэра Симора… и все из-за проклятых испанских доспехов…

Лютня с грохотом упала на пол и сломалась, Анна судорожно пыталась за что-нибудь ухватиться. В гулкой тишине послышались чьи-то распоряжения, но голос показался неестественно тихим. Во дворе раздались грузные зловещие шаги: несли что-то тяжелое.

— Он умер? — спросила Анна, она не узнала собственный голос, он раздался откуда-то издалека.

— Еще нет, я думаю. — Речь Норфолка становилась более связной. — Ты же знаешь, сколько он весит, Нэн, даже без доспехов. Его лошадь наступила на него, сломала ему ногу и порвала вены. Врачи никак не могут остановить кровотечение. Чарльз не отходит от него, говорят, король истекает кровью.

Анна пыталась представить мужа, каким она видела его всего час назад: огромный, красивый великан с огненными волосами — теперь он лежал в луже крови, лежал тихо и больше уже не смеялся.

Мгновенно до нее дошел смысл слов Томаса Уайетта об узах брака. Любила ли она Генриха или нет, но она провела три счастливых года замужем за ним. Теперь он умирал. Больше всего ей будет не хватать его безудержного смеха и его защиты.

Что может представлять собой Анна Болейн без Генриха Тюдора?

«Может произойти любая случайность», — вспомнила Анна слова Генриха. Он так боялся навредить будущему сыну. И вот эта случайность произошла.

Все надежды выжить в борьбе с врагами у Анны были связаны с рождением сына, но в эту минуту ее первым побуждением было кинуться к Генриху. Она забыла о его эгоизме и тщеславии и видела в нем только привлекательные черты. Анна отстранила Маргарэт и Джейн и бросилась к открытой двери, но не успела сделать и шага, как споткнулась о диванную подушку, оставленную Смитоном, и упала, потеряв сознание, у ног бессердечного дяди.

Гонцы бешено неслись в ворота, разъезжаясь во все стороны, во дворце царило всеобщее смятение. Несколько часов жизнь Генриха висела на волоске, а потом потянулись долгие недели, заполненные слабостью и душевным потрясением.

Раньше срока наступили роды и у Анны.

Генрих посылал ей записки, в которых подбадривал и успокаивал ее. Генрих, который сам едва не умер и остался жить благодаря стараниям своего гофмейстера и Баттса, вовремя и искусно перевязавших ему ногу. Теперь он мог вести неотложные дела, усевшись в кресле и вытянув поврежденную ногу вперед на табуретку.

Когда наступил час родов, он послал к ней своих лучших врачей. Но все было напрасно. Как они и предполагали, роды были мучительными, но выдержала их Анна совершенно напрасно. Ребенок родился мертвым!

— Нет необходимости говорить вам, что это был мальчик! — в ярости прокричала Анна, она смотрела невидящими глазами прямо перед собой, прежняя злость охватывала ее.

Не было ни салюта, ни воззваний, и записок от короля больше не поступало. Знатные особы, прибывшие по случаю рождения ребенка, поспешно покидали невезучую королеву.

— Они сделали это со злым умыслом! — тихо проговорила она, когда отец, пожалев ее, пришел к ней в спальню.

— Дьявольски хитрый замысел! — согласился Томас Болейн, граф Уилтширский.

— Они умно использовали первую же возможность!

— Но никто не сможет обвинить их открыто в этом, потому что многие, кто был рядом в те минуты, также верили в то, что король умирает. Даже самые близкие, кто переносил его во дворец…

— И все же ко мне пришли с этой новостью именно Томас Говард и Джейн Рочфорд!

— Господи, защити меня от гадюки в моем собственном доме! — прошептал граф Уилтширский.

В уме он уже лихорадочно просчитывал свои действия, когда с помощью хитрости ему удастся предотвратить крушение их надежд. Он сидел у постели своей умной дочери и внимательно слушал ее.

— Ты уверена, что Норфолк специально…

— Да, когда со мной случилось первое несчастье: я потеряла ребенка, он пришел сообщить мне о помолвке Мэри Говард и Фицроя, при этом так насмехался надо мной! Он говорил: «Сначала убедись, что снова сможешь забеременеть!» — при этом смотрел на меня так подозрительно и жутко, как будто готов был решиться на любое злодейство, чтобы не допустить этого.

— Вы так молоды с мужем, — нерешительно проговорил граф Уилтширский, невольно копируя слова короля.

— Но я уже дважды обманула его — так он и скажет мне! Он обвинит, что тогда, в первый раз, я нарочно отправилась верхом на лошади, а сейчас, когда мои враги уже поторопились сообщить о смерти ребенка, он заявит, что это я его убила своей безумной злостью, когда устроила скандал из-за его обниманий с этой ведьмой Симор! Но она сидела у него на коленях!

При одном только воспоминании о ней, Анна подскочила на кровати.

— Я должна заполучить другого сына, — дико закричала она. — Принесите мне зеркало, кто-нибудь! Сейчас я просто развалина, но за мной поухаживают, и я вновь стану холеной и гладкой. Я снова по своему желанию смогу завоевывать сердца мужчин. Так было всегда, потому что я колдунья, я очаровывала мужчин, и они приходили ко мне. Я верну короля, клянусь тебе!

Она хвасталась, а отец смотрел на нее как на сумасшедшую и не находил слов утешения. С жалостью он погладил ее взъерошенные волосы.

— Но только не на этот раз, Нэн, — мягко проговорил он.

— Почему? — зло спросила она. — Разве я безобразная или рябая?

— Не сомневаюсь, что, пока ты жива, всегда будешь привлекательной, особенно, когда захочешь, — печально улыбнулся он. — Но когда ты снова окажешься во всеоружии и сможешь побеждать, будет слишком поздно.

— Слишком поздно? — Анна дотронулась до побледневших щек, ее запавшие глаза с мольбой смотрели на него. — Ты хочешь сказать, что мне помешает эта проститутка Симор?

Красивая рука Уилтшира пробежала по черной бороде.

— К сожалению, она не проститутка. Скажем, она стоит во главе новой партии наших противников, — с горечью объяснил он. — Она возвратила королю все его подарки. Его любовные предложения шокируют ее скромность, и она не соглашается быть его любовницей.

— Господи, помоги мне, неужели так далеко зашло?

Уилтшир неохотно кивнул.

— Она ведет благообразный образ жизни в доме родственников. А во дворце подшучивают над нами, говорят, что он навещает ее там с благородными намерениями.

— Значит, она собирается сыграть свою роль так же хитро, как ее сыграла в свое время я? Ее устраивает только положение королевы? И все это ты рассказываешь мне о девушке, которую я считала кроткой и глупой!

Отец тихонько поднялся, пока новый приступ гнева не овладел ею.

— Нэн, я посчитал необходимым предупредить тебя заранее, — сказал он на прощание.

Посещать королеву стало неразумным из политических соображений.

Предупреждение было своевременным, ужас новости подавил весь ее гнев.

— Прошу тебя, передай матери и Мэри, что я люблю их, — крикнула она вслед отцу, и горючие слезы медленно покатились из глаз.

Теперь она поняла, почему ее заблудшая фрейлина оставалась такой спокойной! Неудивительно, что все бросили ее!

Анна молча лежала и равнодушно обдумывала коварство Джейн Симор. Порой ей казалось, что та действительно добродетельна, как когда-то была она сама, отказывая Генриху. В конце концов разницы большой для нее не было: добродетельна Симор или хитра!

Постепенно мысли ее переключились с Джейн на дорогих Анне людей, она вспомнила места, где любила бывать. Она подумала о Гарри Перси, Томасе Уайетте, Джокунде, о долгих теплых вечерах в Хевере, о грачах, которые кричали на ветвях вязов.

Когда в Гринвиче наступил вечер, к ней в спальню пришел король. Она даже не успела накраситься и причесаться.

Анна услышала его шаги по галерее: не легкая уверенная походка, а шаркающая. Генри опирался на трость, за ним молча двигались придворные. Когда он подошел к ее постели, Анна поняла, что он специально так медленно шел: ведь покои его были совсем близко.

Бедро его было забинтовано, он злился на собственную неповоротливость, выругался и отослал прочь своих придворных. Генрих всегда являл собою воплощение крепкого здоровья, но сейчас лицо его посерело от боли.

— О, Генри, тогда я поверила, что ты умер! — выпалила она.

— Я же приказывал тебе оставаться на месте, — сердито проговорил он.

— Я так и сделала. Я послушалась тебя. Но они пришли и сказали…

— И как все женщины, ты сразу поверила назойливым сплетникам!

Анна пыталась доказать ему, что все было специально подстроено, но он не желал слушать и обозвал ее дурой. Она рассказала о Норфолке, но не могла понять, рассердился ли он или же не захотел поверить. Король не принимал во внимание ее слабость, он специально притащился сюда, чтобы упрекать и обвинять ее в смерти его сына.

— Я тоже чуть не умерла, еще слабая совсем, — пожаловалась она.

Жестокое разочарование мешало ему испытывать к ней чувство жалости. Анна попыталась очаровать его, но для этого у нее не осталось ничего: ни красоты, ни хитрости, ни уверенности. Она видела себя измученной и опустошенной. Но даже если бы ей удалось сохранить прежнюю красоту, она не в состоянии была бы возродить в нем желание, которое принадлежало уже другой.

Их никто не подслушивал, они остались в спальне одни и грубо бранились, как обычные женатые пары; они прекрасно знали самые уязвимые места друг друга и старались ударить по ним больней.

— Все случилось гораздо раньше, в прихожей… Твой безумный характер, как у бешеной кошки… Ты погубила моего сына!

Но дух Анны был еще не сломлен.

— Если ты считаешь, что причина была не в моем испуге за твою жизнь, то вини самого себя! Так бесстыдно прижиматься к моей служанке!

— Разве мужчине нельзя поразвлечься немного? Отдохнуть от высокомерия и вечных придирок! Для разнообразия насытиться покоем и мягкостью!

— Скажи уж прямо — променять жгучую черную красоту на светлую безжизненность! Неужели совесть позволяет тебе найти порядочное имя плотским желаниям?

— Ты мне смеешь говорить о жаждущей плоти? Сколько лет я отказывался от страстных желаний, вел жизнь монаха возле тебя, а когда пресытился твоей любовью, ты вновь околдовала меня! За две булавки я мог бы тебя сжечь!

Анна не боялась его угроз, она слишком верила в силу своей привлекательности. Он возвышался над ней подобно великану, грубый, с перекошенным от злости и боли лицом. Для Анны боль стала привычным делом, но для него совершенно новым испытанием.

Ей все еще не хотелось верить, что он стал равнодушным и безжалостным, но она видела, что ни лесть, ни мольбы, ни злоба — ничто не способно изменить эту грубую личность. Она почувствовала, что полностью потеряла над ним власть.

— Как может жена, если она не ничтожная вошь, принять такое предательство и не бороться? — выкрикнула она и позавидовала в душе гордой выдержке своей предшественницы.

— Придется тебе научиться принимать такие вещи, как умели это делать другие и получше тебя, мадам!

— Намекаешь на Екатерину?

— Попридержи свой бойкий язык и не касайся ее имени! — На миг его угрозы попритихли, он устыдился себя. — Из-за тебя я позволил ей умереть забытой всеми. Ее последние слова были обращены ко мне…

— Всем известно об этом!

— Она любила меня!

Анна оказалась в трудной ситуации, которую когда-то сама создавала для Екатерины. Она вцепилась в простыню и в эту минуту напоминала загнанного зверя.

Но удар был нанесен по ее самолюбию и ждал отмщения!

— Откуда такая уверенность, что все женщины, которых ты бросал, любили тебя? Ты считаешь, что я действительно любила тебя? — бросила она ему вызов, подавленная и униженная. Бальзамом для ее души была жестокость. — Хоть раз за все эти годы, когда ты писал красивые письма и держал себя в строгости, потому что тебе действительно было не все равно, даже в ту ночь, когда ты обнимал меня на лошади в Кале?

Анна увидела, как Генрих вздрогнул, стрела попала в цель. Анна знала, что, пока он жив, будет помнить о ней, прежняя буря чувств захлестнет его, словно ветер молодости повеет на его зрелые годы. По крайней мере, она заставила его замолчать. Но то ли потому, что уже нечем было дорожить и нечего было терять, в своей безумной ненависти она захотела причинить ему еще большую боль. С черными горящими глазами, рукой касаясь стройной шеи, как будто успокаивая порыв чувств, она продолжала добивать его.

— Неужели ты веришь, что я действительно отдалась тебе по любви? — Она презрительно рассмеялась. — Ты такой простофиля, что поверил, будто у меня не было мужчины до тебя? Ты был слишком пьян в ту ночь в Кале!

Потрясенная гримасой, исказившей лицо Генриха, Анна рукой зажала себе рот. Слишком поздно! Она сильнее прижала к своим предательским губам обе руки. Но раз уж безумные слова вырвались, ничто не сможет заглушить их.

Выглядывая из-за полога, Анна поняла, что только Генрих мог их услышать. Зная его безмерное честолюбие, она была уверена, что никакая сила в мире не могла заставить его признаться даже самому себе, что он выглядел дураком в глазах женщины. Но он навсегда сохранит их в памяти своей, эти слова всегда будут принижать его чувство собственного достоинства. И этого будет достаточно, чтобы уничтожить ее.

Генрих словно застыл в своей свирепой позе. Его маленькие голубые глаза стали холодными и беспощадными, как у змеи.

Несколько минут они с ужасом смотрели друг на друга, пелена очарования спала с глаз. Казалось немыслимым, что они могли пройти такой долгий путь от тех розовых дней любви и счастья. Они удивлялись, как могли перевернуть вверх дном всю Англию, чтобы добиться возможности законно лежать в объятиях друг друга.

И Анна с ужасающей ясностью вдруг увидела, как он изменился за годы их близости. В первый раз, когда она познакомилась с ним, его самолюбие было вскормлено неограниченной властью и местью, но он был таким покладистым, щедрым и добрым ко всем, кто любил его. Теперь Генрих превратился в безумное животное.

Анна поняла, что сама тому виной: это она научила его быть безжалостным к своей семье. Она за годы уловок и сексуального рабства сделала его таким и теперь подорвалась на собственной петарде, как он обычно говорил о солдатах, которые неумело закладывали заряд, делая пролом в городской стене.

Ужас перемешивался с искренним раскаянием, она протянула руки, умоляя его.

— Муж мой, — запинаясь проговорила она, — мы можем… прямо сейчас…

Но слова замерли под его царственным взглядом. Он наконец заговорил зловещим шепотом.

— У тебя больше никогда не будет сыновей от меня! — торжественно поклялся он, и, хотя он не повышал голоса, его жестокие, неумолимые слова достигли ее фрейлин, жавшихся у стены.

Шаркающей походкой король вышел из ее спальни, не проронив больше ни слова. Чья-то раболепная рука закрыла за ним дверь, и Анна услышала злой стук его трости, когда он проходил через комнаты. Звук его шагов постепенно затихал за закрытыми дверями.

Завтра, думала она, он покинет замок и с уязвленным самолюбием отправится в Вестминстер или в Хэмптон, и неумолимые двери навсегда захлопнутся перед ней — она окажется выброшенной навсегда из его великолепной жизни.

Когда Маргарэт и остальные попытались успокоить ее, Анна отмахнулась от них.

— Погасите свечи! — устало приказала она.

И когда длинные руки призраков достигли ее из четырех углов комнаты и окутали сумраком, она уткнулась лицом в подушку и почувствовала во рту привкус соли — горечь ее золотых честолюбивых помыслов.

Большой турнир вместо запланированного июня состоялся в мае и занял почетное место в потоке веселых праздников. В Гринвич отовсюду стекался народ: плыли по реке, добирались на лошадях; на солнце переливались яркие флаги, весело кричали дети, радовались приходу весны. Они высыпали на луг, чтобы насобирать цветов, сплести их в гирлянды и украсить королевскую трибуну, куда впервые после болезни предстояло выйти королеве. На глазах у всех она должна была занять место рядом с королем.

Фрейлины уже закончили одевать ее, Анна выглядела по-прежнему соблазнительной и стройной. Перенесенные страдания придали чертам ее лица еще большую привлекательность, но все же возраст наложил свою печать — не было той живости и энергии, свойственной молодым, тридцать три прожитых года давали о себе знать.

Долгие недели выздоровления Анна провела в полном унынии и одиночестве, единственной отрадой служили игры с собачками в опустевших садах Гринвича, да отдых в покоях, когда Марк Смитон напевал свои песни. Анна теперь уже не пела сама. Ей оставалось наблюдать и ждать, она гадала, где проведет остаток жизни и что это будет за жизнь без милости Генриха. Она, не строила никаких иллюзий, знала, что не получит его прощения.

Желая оттянуть минуту встречи с королем, Анна задержалась на пути к арене: она засмотрелась на Марка Смитона, который с трудом удерживался на норовистой лошади, которую он недавно купил. Рядом покатывались со смеху Арабелла и Мадж Скелтон. Марк, несмотря на свой пышный наряд, был никудышным наездником. Анна тоже не удержалась и улыбнулась. Она чувствовала себя легко и свободно в обществе этих двух замечательных девушек, отсутствие Джейн Рочфорд и Джейн Симор вселяло покой в ее душу.

— Господи, Марк, куда это ты так разоделся? — поддразнила она его.

— На обед к секретарю Кромвелю, — напыщенно произнес он и преисполнился при этом чувством собственного достоинства.

— А с каких это пор ты на короткой ноге с Томасом Кромвелем, ведь он такая важная персона! Никогда не присутствовал на подобных легкомысленных турнирах, а тут вдруг переменился и решил подружиться с тобой да еще пригласил к себе? — с плутовской улыбкой поинтересовалась Арабелла.

— У него собираются гости, Белла, а кому-то надо петь, — подхватила Мадж. — Вот откуда у нашего соловья появилась лошадь!

Но Смитон, покраснев до корней волос, важно достал из кармана изрядно помятое письмо и, с трудом удерживаясь в седле, наклонился и помахал у них перед носом бумагой, на которой отчетливо была видна личная печать Кромвеля.

— До него дошли слухи, что я часто провожу время с королевой, тогда как многие покинули ее, — самодовольно заявил он, бросив на Анну взгляд, полный обожания.

Затем с торжественным видом Марк выехал на дорогу, ведущую в Лондон.

Женщины рассмеялись ему вслед, а Маргарэт прошептала что-то насчет опасности, идущей от таких вот напыщенных пижонов.

— Уилл Бриртон говорил, что все недоумевают, где он достает деньги, — вскользь заметила Мадж.

Насмешки девушек вдруг напомнили Анне, с какой нежностью он обращался с ней в те ужасные часы.

— Бедный наивный мальчик! — вздохнула она, тронутая его преданностью; ее собственные страдания смягчили душу Анны.

Но вскоре она напрочь позабыла о фрейлинах и о певце. Приняв царственную осанку, Анна приблизилась к королевской трибуне. Она старалась изо всех сил унять нервную дрожь, которая охватила ее при мысли о встрече с Генрихом. Начнет ли он снова укорять и позорить ее на глазах у всех?

Но волнения ее были напрасны. Хотя он ни разу не улыбнулся ей, не обратился с личным вопросом, Генрих строго придерживался существующего этикета — торжественно поклонился, ответил на вопрос о его самочувствии, в свою очередь официально справился о ее здоровье, затем усадил ее подле себя, и никто, кроме самых близких людей, не заподозрил что-либо неладное между ними. Анна была королевой Англии и королевой турнира. Слегка бледная после болезни и жестокого разочарования, но по-прежнему элегантная и красивая. Может, ей снова улыбнется фортуна и вновь зазвучат колокола…

— Так и надо этой ведьме, она превратила доброго короля в тирана! — ворчали злые завистницы.

Но Анна переносила свое горе с таким достоинством, что женские сердца смягчились к ней.

Когда прозвучали фанфары и Норфолк как главный маршал торжественно возвестил об открытии турнира, Анна попыталась сосредоточить свое внимание на событиях, происходящих на арене, и не думать о грозном мрачном человеке, сидящем рядом. Ей это удалось, поскольку Генрих не обращал на нее внимания. Он озабоченно перешептывался с Саффолком или, когда рыцари вызывали соперника на поединок, кидались в бой, бросали друг друга на барьер, хмуро разглядывал списки желающих сразиться, в которые ему самому уже не придется вносить свое имя, не придется мериться силами и ставить на дыбы своего коня.

Анна догадалась, что вид рыцарей, не обладающих и половиной его умений, стремительно атакующих друг друга, приводит короля в бешенство, как точат его сердце мысли о нелепости положения, в которое он попал, и о потере наследника, которого он так долго ждал.

Но жалости к нему Анна не испытывала. Она отвернулась от него и решила развлечься.

При звуках труб и громком стуке копыт она наполнялась живительной силой. Как прекрасно, что она королева на таком турнире, где собрался весь цвет рыцарства, что она видит эти краски и движение вокруг. Вон брат и Бриртон, они улыбнулись ей подбадривающе, когда проезжали мимо, а Норрис, выступающий вместо короля, держит при себе ее талисман. Все они насколько могли выражали ей свои дружеские чувства, стремились скрасить небрежение Генриха.

«Мои фрейлины и мои кавалеры оказались настоящими друзьями; для них не важно, довольна ли мной высочайшая особа!» — подумала Анна и развеселилась. Она показывала пальцем, билась об заклад, гадала, кто станет победителем; зрелище полностью захватило ее — она громче всех хлопала в ладоши, когда ее молодой рыцарь вызвал на поединок ее брата и блестяще выиграл схватку с ним. Она забыла напрочь о неудовольствии короля, когда Хэл Норрис неожиданно осадил коня прямо перед трибуной.

Хэл попросил оруженосца помочь снять шлем: он весь раскраснелся от долгой борьбы и нервного напряжения и хотел немного остыть. Минуту спустя он посмотрел вверх и отдал королеве честь.

— Рад снова видеть вас, мадам! — прокричал он по-дружески, гарцуя на лошади перед нею.

Они с улыбкой, как старые добрые друзья, посмотрели друг на друга. Когда Анна увидела, что пот струится по лицу Хэла, она кинула ему носовой платок. Платок падал, кружась над шлемами алебардщиков. Норрис рассмеялся и пришпорил коня в погоне за ярким лоскутком шелка, а когда поймал его, бесцеремонно вытер вспотевший лоб.

Солнце согревало всех своими лучами, и Анне казалось, что все по-прежнему хорошо. Она забылась минутным счастьем и не заметила, как поднялся король. Не заметила она, как его бледное лицо вдруг покраснело. Реальность вернулась к ней, когда Маргарэт тронула ее за руку. Анна увидела, что волнение вызвано появлением гонца, который прокладывал путь к трибуне через толпу разодетых придворных.

— Он доставил письмо королю…

— Как он похож на племянника Кромвеля…

Смутные подозрения закрались в душу королеве. В это время Генрих показывал письмо Саффолку, затем, опираясь на плечо Уилла Сомерса и прихрамывая, начал спускаться с трибуны. Вместе со своим зятем он поторопился обратно во дворец, призывая рыцарей следовать за ним. Норриса и Бриртона тоже позвали, и им пришлось в спешке снимать доспехи. Без каких-либо объяснений турнир прервали. Король срочно выехал в Лондон и забрал с собою всю свиту.

«Наверное, Кромвель прислал ему сообщение о вторжении испанцев…» — пронесся слух по арене. Эта единственная мысль, которая могла прийти в голову легковерным и боязливым. Задача маршала упростилась: разочарованная публика быстро расходилась по домам, алебардщикам не пришлось никого разгонять.

— Вам лучше вернуться в свои покои, — любезно предложил Норфолк Анне. Он тоже собирался последовать за королем. Неизвестно было, догадывался ли он о причине столь необычного поведения Его Величества, но он упорно отказывался даже говорить на эту тему. Единственное, в чем оба были уверены, так как прекрасно знали Генриха, что, случись нападение испанцев, король обязательно объявил бы об этом подданным, собрал бы всех и повел за собой.

Остаток дня Анна провела вместе с фрейлинами в недоумении, ожидании и беспокойстве.

Только вечером, с наступлением темноты, из Лондона к ним приплыл на лодке Джордж Болейн. Джордж заплатил пажу, чтобы тот передал через Маргарэт, что он будет дожидаться королеву в зарослях ивняка на берегу реки. Такая осторожность была вызвана тем, что в Лондоне за ним следили.

Две женщины использовали ту же, что и много лет назад, уловку: они закутались в плащи, прикрыли лица капюшонами и пробрались через опустевший сад к реке. На пустые объяснения времени не оставалось.

— Нэн, письмо касалось тебя. Пришел конец всему, — сразу же объявил Джордж взволнованным тихим голосом.

— Меня? — Анна замерла, прижимая руку к бешено бьющемуся в груди сердцу.

— Все наши друзья арестованы, я могу оказаться утром в их числе — это я знаю наверняка. Король вместе с нашими врагами намеревается выследить и загнать тебя в угол…

— Но как им это удастся? Что я такого сделала?

— Дело не в том, что ты сделала, а в том, что они смогут поставить тебе в вину.

Он взял в руки ее холодные пальцы, торопясь все рассказать и опасаясь, что в любую минуту им помешают.

— Кромвель, Норфолк, Саффолк и другие на стороне короля и готовы состряпать любую подлую клевету.

— Мой муж! Я знаю, он рассержен, но я не могу поверить…

— Они обвинят тебя в нарушении супружеской верности.

Анна сдавленно вскрикнула. Джордж притянул ее подальше в тень, где она прислонилась к низенькой стене сада.

— Но я ни разу не изменяла ему! — запротестовала она.

— Он пылает страстью к Джейн Симор, — напомнила ей Маргарэт. — Если это правда, что король хочет жениться на ней, то он согласится на что угодно, как уже когда-то случалось с ним.

— И с кем они говорят, что я… что я… — жалостно начала Анна.

— Кажется, ты сыграла им на руку, когда утром кинула платок Норрису.

— Ты хочешь сказать, что причиной всему платок…

— Дорогая моя, ты лучше меня знаешь, с какой быстротой крутится флюгер при дворе!

Анну охватил ужас. Она не в силах была поверить рассказу.

— Но дружба с Хэлом приятно скрашивала не один наш день! Как только мы появились при дворе, он стал для нас словно родной брат.

— Это не спасет его! — съязвил ее родной брат, но при этом необычайная горечь чувствовалась в его словах.

— Что за ужас! Для него тоже…

— По дороге в Лондон король, умоляя его, обещал простить и вознаградить, чем тот пожелает, стоит только ему признаться в существовании флирта. Ему даже намекнули, что достаточно упомянуть о том, что ты однажды соблазнила его…

— Господи, Боже мой, какой грех! Что же Хэл, что он…

— Неужели ты считаешь его идиотом? Он сначала удивился, а потом ужаснулся, так же как и ты. Но продолжал до самых ворот Уайтхолла доказывать твою невиновность.

Анна подняла искаженное лицо к звездам.

— Несмотря ни на что, мир прекрасен! — мягко сказала она.

— Но Хэл не единственный, кого хотят обвинить!

Не веря своим ушам, Анна пристально всматривалась в бледное безжизненное лицо брата, которое вырисовывалось на фоне плакучих ив.

— Что? Они хотят представить меня обыкновенной проституткой? — заикаясь произнесла она. — Я знаю, нет лучшего средства, как возвести злобную клевету на врагов своих, но кто еще, ради всего святого, должен пострадать из-за меня? С кем еще я осквернила супружеское ложе?

— С Уиллом Бриртоном и Фрэнсисом Уэстоном…

— Джордж, это немыслимо! — запротестовала Маргарэт.

Живой ум Анны, подгоняемый страхом, уже искал лазейку в паучьей сети.

— Уилл, думаю, не предаст меня. Он такой же храбрый и сильный, как Хэл! — перебирала она, а в глазах читалось отчаяние. — Вот, Фрэнсис Уэстон, его вечные непристойности и надушенные рубашки…

— Его страсть привирать может навредить тебе, — признал Джордж.

— Но каким образом смогут эти раболепные шавки короля доказать мою вину?

— Боюсь, найдется с дюжину завистливых языков, готовых поклясться, что часто встречали названных мужчин в твоих покоях.

— Но все знают, что Фрэнсис приходит повидаться с моей кузиной Мадж, а его смелые и откровенные комплименты — один пустой звук.

— Кроме того, у всех троих хватило ума появляться в компании или же когда присутствовали фрейлины, — заметила Маргарэт. — Посмотрим, в чем смогут обвинить Нэн!

— Короли всегда находят словоохотливых свидетелей, дорогая Марго, — печально сказал Джордж.

Они примолкли, почувствовав долю правды в его словах.

— Это все? — наконец спросила потрясенная Анна.

Некоторое время Джордж молчал, не в силах заставить себя говорить. Ради спокойствия Маргарэт он не хотел упоминать имя их лучшего друга.

— Еще Том Уайетт, — промолвил он.

— Том! — вскрикнули одновременно обе женщины. В сердцах Анна подскочила, забыв о своей слабости.

— Я знала, что король ревновал, но это было давно. Томас всегда был осторожен и никогда не переступал мой порог, предпочитая скорее не видеться со мной, нежели навлечь на меня подозрения! Я была уверена, что еще давным-давно доказала свою преданность Генри!

— И вновь докажешь ему, Нэн, — успокаивала Маргарэт. — Все это кажется таким невероятным! Если они предстанут перед судом, я уверена, Джордж, что мой брат оправдается.

— Надеюсь, что всем удастся оправдаться за отсутствием свидетельств, — мрачно заявил Джордж, — надо только, чтобы Смитон держал свой гнусный язык за зубами.

— Смитон?!

Анна словно окаменела. Ей показалось, что она ослышалась, настолько все было невероятным.

— Боже правый! — воскликнула она. — Только в Бедламе серьезно смогут поверить, что я снизойду до общения с этим ничтожеством. Даже если б на земле не осталось ни единого мужчины…

Джордж предостерегающе закрыл ей рот.

— Он всегда ходил вокруг тебя и мурлыкал песенки. Король за это не раз давал ему пинка.

Из-за сильного беспокойства, что их услышат, он говорил кратко и невольно получалось грубо.

— Джордж! Как ты можешь предполагать…

— Что касается меня, то я не верю, зная твой разборчивый характер и представляя его сальные локоны, спадающие на лицо! — рассмеялся он, уверенный в ее неподдельном отвращении и ненавидя себя за то, что на миг усомнился в ней. — Но ты должна понимать, что он единственный из всех, кого легко заставить дать ложные показания, что поможет убедить окружающих в твоем грехе. Он один противостоит им, за его спиной нет высокородной семьи, готовой защитить его. Кроме того, моя жена посчитала своим долгом сообщить Кромвелю, что в день, когда случилось несчастье, она и наш прославленный дядюшка нежданно вошли к тебе и застали у твоих ног Марка Смитона, который к тому же прижимался к твоим коленям. Господи! Пусть ее мерзкая душа горит в аду!

Непроизвольно Анна и Маргарэт посмотрели друг на друга в темноте.

— Вот почему Кромвель…

— Говорят, приглашение на обед польстило самолюбию Смитона. Но в доме Кромвеля он попал в западню. За приятной беседой и бокалом крепкого вина — способ некогда изобретенный Уолси — пытались выудить у него признания. Дергающийся мальчишка, его и трезвого не надо упрашивать, он готов всем рассказывать о часах, проведенных с покинутой королевой, о том, как он успокаивал ее! Кромвель притворился, что ему понравился новый камзол Марка, чулки, которые так хорошо сидят на нем, он начал задавать глупые вопросы о том, где тот взял деньги на их покупку. Кстати вопросы, которые волнуют всех! Пока даже бедный дурак не почуял опасность, нависшую над ним.

— Опасность! Над ним? — выдохнула Анна.

— И над тобой тоже, дорогая Нэн, тебе грозит неменьшая опасность. Смитон начал бурно протестовать! Кромвель послал за двумя крепкими молодцами, которые уже давно поджидали за дверями. Они пытали его. Затащили предварительно в подвал, оттуда и доносились его вопли.

— Они — пытали его?

Анна с жалостью, присущей женщине, вспомнила, как впервые Генрих привел к ней мальчика с золотым голосом.

— Они обвязали веревками его голову и сжимали ее с помощью двух палок, — раздавался из темноты ив безжалостный голос. — Смитон кричал: «Сжальтесь, господин министр! Я скажу правду! Королева давала мне деньги!» Но когда веревки сжимались сильнее, одному Богу известно, в чем еще мог признаться этот жалкий трус. Не сомневаюсь, что он выдал свои мечты о любовной связи с тобой за действительность.

Анна вновь прижалась к стене, Маргарэт обняла ее, Анна закрыла лицо руками и затряслась от боли и ужаса, охвативших ее.

Но даже в такую минуту она не могла винить влюбленного юношу, не искушенного в дьявольских уловках в духе Макиавелли, на которые были большие мастера государственные мужи. Он подобно ей самой поднялся на незнакомую головокружительную высоту и теперь расплачивался за свою неопытность.

— После этого люди поверят всему, — жалобно повторяла Анна. — Боже мой, Томас, Хэл и двое других подвергаются страшной опасности, и неизвестно за что! Вместо меня принимают муки!

Терзаясь из-за любви и поддаваясь самобичеванию, она протянула руку Рочфорду.

— Слава Богу, что ты мой брат, Джордж! По крайней мере, такие постыдные обвинения не смогут выдвинуть против тебя!

Джордж мягко высвободил руку и молча уставился в темноту, на быстрое течение реки.

В наступившей тишине до сознания Анны дошла вся степень риска, которому подвергались ее друзья. Учитывая настоящее настроение Генриха, им грозила смерть! Хэлу, которого король всегда любил, тихому и сильному Уиллу, жизнерадостному весельчаку Фрэнсису и Томасу.

Страсть Тюдора к новой женщине положила конец их шикарной жизни, конец восхитительным выдумкам, беззаботным шуткам.

Хотя Анна искренне беспокоилась за них, но в душе, к своему стыду, благодарила Бога, что родилась женщиной. Страшно даже было подумать о таком слове — смерть. Ей-то, конечно, она не грозит!

— Как ты думаешь, он поместит меня в Тауэр? — выговорила она.

При одном только воспоминании об этом месте у нее по коже прошел мороз.

— Если они смогут доказать твою измену, — ответил Джордж и с жалостью посмотрел на нее.

Анна была в отчаянии, она хотела прижаться к брату, чтобы он успокоил ее, но по какой-то причине он старался не касаться ее. Джордж вдруг страшно постарел, потерял свою былую жизнерадостность. Он стоял не двигаясь, но Анна чувствовала всю глубину и силу его симпатии к ней — как никто другой он разделял ее трагедию.

На мгновение ей показалось, что и над ним нависла смертельная опасность.

Прежде чем скользнуть в заросли ивы, где его поджидала лодка, Джордж обернулся к Маргарэт, обнял ее и поцеловал, вложив в поцелуй всю нежность разбитой, но неувядающей любви, которую он столько лет хранил в своем сердце.

— Король ценит талант Томаса, — попытался он успокоить ее. — В любом случае, ты не в состоянии помочь ему. Теперь для меня важнее всего на свете, чтобы ты осталась с Нэн.

— Что бы ни произошло, я не брошу ее, — пообещала Маргарэт, она пристально посмотрела на него, и в глазах ее отразился свет звезд.

На следующий день утром, едва они успели разговеться, явился Норфолк в сопровождении алебардщиков, чтобы препроводить Анну в Тауэр.

— В чем меня обвиняют? — потребовала объяснений Анна, храбро представ перед дядей.

— В прелюбодеянии, — заявил он.

— Чем вызвано такое чудовищное отношение ко мне? Он хочет допросить меня? — гордо подняв голову, спросила она.

Анна была глубоко признательна Джорджу, что он предупредил ее: неожиданное известие Норфолка не привело ее в шоковое состояние, у нее хватило сил держаться с достоинством.

— Какими бы ни были его намерения, племянница, он приказал доставить тебя, пока не закончился прилив.

— Но Ее Величество не готова! Прошу вас, подождите, пока я упакую ее платья, — вежливо попросила Арабелла.

— Там не понадобятся ее наряды, только теплый плащ от холода и сырости! — рассмеялся он; его всегда отличало испорченное и странное чувство юмора.

Даже в малом им было отказано, такого удара они не ожидали.

— Но как я буду одеваться, и кто станет прислуживать мне за столом? — рассердилась Анна; она была похожа в эту минуту на Екатерину Арагонскую.

— Вам предоставят женщин, — ответил он с ненавистью. — Ваша тетушка, леди Болейн, и госпожа Косинс.

— Но они мои смертельные враги, постоянно следили за мной! — воскликнула Анна. Она была уже на грани обморока.

Все молча спустились к водяным воротам. И вдруг Маргарэт и Арабелла прыгнули на баржу, противясь воле Норфолка. Баржа предательски качнулась, когда алебардщики оттолкнули ее.

— Вам придется отвезти нас на берег или столкнуть в воду. Мисс Савайл и я тоже поплывем в Тауэр, — твердо заявила Маргарэт, вспомнив, как королева Екатерина не повиновалась герцогу Саффолку.

— Хорошо, можете остаться, — сдаваясь, проворчал Норфолк. Он не осмелился поднимать шум: на берегу и так уже собралась огромная толпа. — Но предупреждаю, гораздо приятнее находиться по другую сторону стен Тауэра. У женщин, которых выбрал король, строгие предписания. Они не позволят вам говорить с ней наедине.

Вверх по реке в Лондон они отправились по тому же пути, что и три года назад, когда Анна с подобающей ей пышностью плыла на коронацию.

— Если б только мне позволили встретиться с королем! Если б только я могла поговорить с ним! Умоляю тебя, мой добрый дядюшка, высади меня в Вестминстере! — просила Анна.

Легкие ритмичные взмахи весел неумолимо отдаляли ее от светлых надежд, веселья и радости, семьи, дочери, опьяняющего восхищения, которое она любила больше всего на свете. Никогда еще баржа не двигалась так быстро, и никогда еще не управляли ею так ловко. Никогда еще в жизни у Анны не было такого короткого путешествия.

Возможно, она все же надеялась, что он доставит ее в Вестминстер и она вновь увидит знакомые покои, сад, по дорожкам которого прогуливается уверенный в своей безжалостной правоте Генрих. Но когда баржа замедлила ход у причала Тауэра, Анна опустилась на колени не в силах более держать себя в руках.

— Неужели это правда, что Его Величество, кому я в таких муках родила ребенка, позволит заточить меня в это ужасное место! — простонала она, и слезы градом заструились по ее щекам.

Внезапно она вспомнила, как пытали Марка Смитона, и вне себя закричала:

— Дядя Томас! Дядя Томас! Что они сделают там со мной?

— Мадам, ничего не могу вам сказать, — ответил Норфолк и от стыда отвел глаза в сторону.

— Мы направляемся в подземную темницу? — спросила Анна, когда приливная волна пронесла их через ворота предателей и подъемная железная решетка захлопнулась за ними.

Кингстон, комендант Тауэра, помог ей подняться по скользким ступенькам; на фоне грубого презрения дяди его голос звучал довольно-таки ласково.

— Что вы, мадам, в ваши покои, где вы ночевали перед коронацией, — заверил он ее.

Анна то плакала, то истерически смеялась, вспоминая, как таким же майским днем три года назад, но совсем по-другому ее встречали здесь. Затем она позволила ему проводить ее на место.

Она подверглась медленной и изощренной пытке — заточению. И хотя никто к ней и пальцем не притронулся за две недели, Анна испила сполна чашу горя, ужаса и унижения. Теперь она ясно осознавала — надежды рухнули, сам король приказал так жестоко обходиться с ней. Временами на Анну находил веселый дух противоречия. У нее не было возможности побыть одной, поговорить с теми, кого любила, и эта часть жизни, заполненная ужасом, вызывала полную сумятицу чувств и мыслей у нее в голове.

Спала ли она или бодрствовала, Анна ощущала себя под неусыпным контролем. Маргарэт и Арабеллу поместили вдали от ее покоев. Ночью, когда от всей этой усталости она могла бы найти успокоение во сне, Анна рыдала и металась, стараясь не заснуть, чтобы в кошмарных снах не сказать что-либо лишнее, поскольку за занавеской подслушивали, сменяя друг друга, ревнивая тетушка и госпожа Косинс.

Днем, когда время еле тянулось, они засыпали ее наглыми вопросами о каждом известном ей мужчине — вопросы сыпались безостановочно, в надежде, что она сломается и ляпнет какую-нибудь глупость, которую их злоба и ненависть тут же сумеют обернуть против нее.

И все же беспокойство за друзей брало верх: Анна не могла молчать и униженно просила рассказать об их участи.

— Смитон закован в цепи, — с наслаждением рассказывала Косинс.

— Все пятеро сейчас в Тауэре. Они предстанут перед верховным судом в Вестминстерском дворце, — сообщила ей тетя. — А это все равно, что быть объявленным виновным.

— Виновным в чем?

— В измене. В измене королю.

Измена. Значит, их обезглавят. Всех, кроме Смитона, поскольку он не благородного происхождения. Его сначала повесят, а затем четвертуют. Остальных ждали плаха и топор…

Каждую ночь в красочном воображении Анны из темноты появлялось блестящее лезвие топора — и катится с плеч красивая голова Норриса, из сильной шеи Бриртона течет кровь… Один за другим, во мраке ночи…

Она умирала вместе с каждым, содрогалась и стонала… Но когда очередь дошла до Томаса — она громко вскрикнула. Вскрикнула и стиснула зубы.

Но поздно, они уже были рядом с ней и задавали свои вопросы.

— Это из-за того, что я пожалела, что мой кузен Уайетт больше не напишет баллады в мою честь, — лгала она.

Падала на пол и бормотала всякую нелепицу, словно безумная. А утром, вновь и вновь, она не могла удержаться, чтобы не задать вопрос:

— Где мой отец?

— Пытается сохранить себе свободу! — с насмешками отвечали они.

Затем следовали настойчивые расспросы:

— Где мой добрый брат? Господин Кингстон, кто-нибудь видел милорда Рочфорда?

— Не мучьте себя, мадам, — врала по доброте душевной супруга Кингстона, не давая Косинс разжать тонкие жестокие губы. — Уверяю вас, мой слуга видел его не так давно в Вестминстере в саду.

Но посреди этого безумия и кошмара произошло радостное событие: Маргарэт удалось встретиться с ней наедине и передать хорошие новости.

— Томас свободен! Остальных мы видели на прогулке у маяка, его среди них не было. Его вообще здесь не было, Нэн. Почти сразу же после ареста король приказал освободить его.

В сумраке коридора, ведущего в личные покои Анны, они обнялись, благодаря Бога, что он услышал их молитвы и спас хотя бы одного.

Почувствовав в себе силу и бодрость, Анна приказала, чтобы принесли лютню и перо, она хотела провести время за сочинением песен. Кингстон опасался, что она может сбить с толку некоторых стражников и заставит их тайком передать записки друзьям, а те постараются сбежать. Но Анна, вновь находясь в приподнятом состоянии, поддразнивала его за излишнюю осторожность, показывая на толстые стены тюрьмы.

— Те, кто попадали в Тауэр через ворота предателей, никогда уже не выбирались наружу, если на то не было желания короля! — говорила она.

Желание короля…

Она сама — ее ум, голос, тело — все когда-то было желанно для короля. Неужели он сейчас не может простить ее в память о полученных удовольствиях? А что если она напишет ему письмо? По крайней мере, стоило попробовать.

В этот день к ней должен был прийти Кромвель. Решится ли он выступить ее другом и передать письмо?

Анна сидела в саду коменданта, притворяясь, что сочиняет коротенькую песенку с припевом, а на самом деле торопливо писала, пока Косинс дремала на солнышке, устав от бесконечного подслушивания. У Анны не было времени оттачивать фразы, она писала прямо и смело, от чистого сердца.

В крепости Тауэра состоялся суд на Анной, они судили ее по обвинению в прелюбодеянии и измене, судили не на жизнь, а на смерть. Председателем на суде выступал ее родной дядя, его поддерживали Саффолк, Фицрой и двадцать четыре лорда. Зал суда был набит до отказа приспешниками ее врагов и почетными гражданами Лондона, которых пригласили стать свидетелями унижения королевы. Анна знала, что большинство лордов позвали, учитывая их открытую враждебность к ней. Единственными лояльными судьями были ее юный кузен Суррей и бывший любовник — Нортамберленд; по выражению их лиц можно было догадаться, что пришли они в зал суда против своей воли.

Только отца ее освободили от этого тяжкого испытания. А может, опасаясь за свою голову, он добровольно отказался высказаться в защиту королевы и предпочел остаться в стороне? Но все же когда-то он любил свою дочь…

«Наверное, граф Уилтшир охотится на королевского оленя в Виндзоре, в то время как его бич настиг меня здесь!» — с горечью подумала Анна и обвела взглядом море враждебных ей лиц.

Почему нет рядом Джорджа, как нужна его поддержка! Когда она вошла в переполненный зал, первой мыслью было отыскать его. Но Джорджа не было, видно, ему нездоровилось или же просто ему не позволили прийти.

Анна предстала перед судом в гордом одиночестве, призвав на помощь только свой проницательный ум и несгибаемую волю. Она отбросила прочь воспоминания о прошлых прегрешениях, заносчивость и жестокость и вступила в открытый бой за свою добродетель, за жизнь четырех мужчин, которых обвиняли вместе с ней. Она разоблачала якобы правдивые показания подкупленных свидетелей, выставляла своих обвинителей явными лжецами, и судьи при этом чувствовали себя неуютно.

Особенно она боролась за Уэстона, которого недооценивала. При всем своем стремлении приврать и вольно пошутить в ее присутствии, он наотрез отказался выступить против королевы.

— Вы утверждаете, что он часто появлялся в моих покоях и позволял себе довольно-таки вольные комплименты в мой адрес. Но я прошу вас пригласить свидетелем мою кузину, мисс Скелтон. Она честно скажет, к кому он приходил, — предложила Анна.

Когда ее камеристки, прельстившись на золото, которое им посулили враги Анны, лжесвидетельствовали, что не раз предоставляли места в Хэмптоне, Гринвиче и Вестминстере для любовных встреч, и присягнули в этом, цепкий ум Анны быстро выхватил нужный факт и повернул его в ее пользу, поставив остальные под сомнение.

— Как можно заявлять, что я изменила своему господину королю с Норрисом в октябре 1553 года, когда в это самое время, что с готовностью подтвердит доктор Баттс, я лежала еще в постели, не оправившись после рождения моей дочери, принцессы Елизаветы! — возмущенно выкрикнула она.

Когда один из Симоров передал суду на рассмотрение письменное признание Марка Смитона в прелюбодеянии королевы, Анна потребовала вызвать личного слугу Кромвеля — Константина, чтобы он попытался опровергнуть ее заявление о том, что признание Марка было вырвано с помощью пыток и обещаний выпустить его на свободу. Она настаивала, чтобы его вызвали в суд и она могла лично задать ему вопросы.

Анна выказала удивление по поводу его отсутствия.

Когда стало ясно, что заманить ее в западню не удается, поднялся Саффолк и заявил, что она вместе с Норрисом организовала заговор с целью убить короля!

Подобное абсурдное заявление опиралось на весьма непрочном показании одного из грумов, который якобы слышал, как королева поддразнивала Хэла, требовала отложить его женитьбу, с тем чтобы занять место ее умершего мужа.

Анна рассмеялась им в лицо.

— Уважаемые лорды и вы, почетные купцы Сити, к чьему роду принадлежу и я! Взываю к вашему разуму! — обратилась Анна к присутствующим. — Подумайте, где оказалась бы Нэн Болейн после смерти Генриха Тюдора? Напрягите свой ум, можете ли вы предъявить мне более неправдоподобное обвинение? Разве не было жестокостью со стороны милорда Норфолка притвориться, будто король убит во время майского праздника и довести меня до шокового состояния, в результате которого я лишилась сына, а вы все — наследника английского престола?

Непрестанно атакуя вражеский лагерь, Анна не давала им никакой возможности запутать себя. Она чувствовала, что постепенно напиравшие на барьеры люди, которые собрались здесь, чтобы позлорадствовать и посмотреть на ее падение, начинали симпатизировать ей, а некоторые лорды засомневались в справедливости обвинений, о которых повсюду раструбили, чувствовала, что сам процесс представлял собой пародию на суд справедливости.

С таким трудом завоеванное восхищение зала согрело Анну, она ожила и похорошела, и с еще большим усердием пыталась поколебать их уверенность в ее вине. Если б хоть один из них заступился за нее, честно высказал свои соображения на этот счет, остальные тоже рискнули бы выступить против Кромвеля и короля и вынести приговор — не виновна!

С мольбой она посмотрела на Гарри Перси. Она ждала, что он встанет и смело защитит ее, вернет ей веру в него! Но он продолжал сидеть, подперев голову руками, и выглядел больным и жалким. А потом вдруг поднялся и, не дожидаясь вынесения приговора о ее виновности, покинул зал суда, с трудом волоча ноги.

И Анна после такого упорного сопротивления потеряла всякую надежду. А Норфолк, почувствовав, как пошатнулась ее позиция, поспешил продолжить свое грязное дело.

— Пригласите обвиняемого, Джорджа Болейна, виконта Рочфорда, — приказал он герольдам.

Анна удивилась, когда рядом с ней встал брат. Но с его улыбкой зловещий зал наполнился светом.

— Ты здесь — в Тауэре! — выдохнула она, позабыв о присутствующих в зале.

— Глупая девчонка! — добродушно пошутил он. — Неужели ты не знала, что я все время находился здесь? Разве забыла мое обещание, что бы ни случилось, я всегда буду рядом с тобой?

На какое-то мгновение она успокоилась и обрадовалась. Но радость Анны была недолгой. По толпе прошла волна возбуждения, все вытягивали шею и замирали в ожидании, что последует дальше. Два высоких алебардщика сопроводили Джорджа на место, где ему зачитали обвинение.

Обвинение в кровосмесительной связи между Джорджем и Анной Болейн, сыном и дочерью Томаса Болейна, графа Уилтширского. Это было самое дикое и кошмарное обвинение! Последняя козырная карта Норфолка. По его замыслу, королева должна была лишиться сочувствия в толпе, а король, наоборот, должен был вызвать жалость у людей. Он намеренно сгустил краски, так что у присутствующих даже дух захватило.

Казалось, прошла вечность, прежде чем до Анны дошел жуткий смысл его слов, медленно осознание происходящего возвращалось к ней, она вдруг со всей ясностью поняла, что Джордж, когда приезжал в Гринвич предупредить ее, уже догадывался о кознях, которые плели против них.

Потрясенная до глубины души, она рухнула на стул, услужливо поданный ей, и молча смотрела на дрожащие руки. Она представила, что ее с братом привязали к позорному столбу и теперь они сгорают от стыда под любопытными взглядами толпы. Светлая страница ее жизни была забрызгана грязью.

Боже милосердный, дай ему выдержать это низкое обвинение!

Робко Анна подняла глаза. Брат стоял в середине зала, спокойный и изящный, сквозь узкие окна пробивались длинные косые лучи солнца и падали на него, освещая красивые черты лица и стройную высокую фигуру, придавая золотой блеск его волосам, заставляя гореть огнем драгоценные камни, нашитые на его лучший белый парчовый камзол. Посреди этого унылого болота он был единственным светлым пятном.

И Анна забыла о клевете, не вызывающей у нее ничего кроме отвращения, и улыбнулась. Как это было похоже на Джорджа! Надеть свой лучший костюм перед встречей с врагами! Он предстал перед ними в модном костюме, и в петлицу небрежно была вдета веточка цветущего боярышника!

Сгорая от стыда, Анна не смела смотреть ему прямо в глаза, но когда решилась, то увидела, что он глядит на нее через весь зал. Больше для нее никого уже не существовало — только они вдвоем с братом. Во взгляде Джорджа она читала скрытую насмешку.

Вдруг его бровь вопросительно изогнулась. Анна приняла его скрытый вызов, она вновь поднялась, чтобы лицом к лицу встретиться с клеветниками, ей казалось, что это он протянул к ней руки и помог встать. Теперь она была не одинока. Рядом стоял мужчина, готовый защищать ее! Мужчина, который поклялся защищать ее до самой смерти!

Джордж позволил выговориться словоохотливым врагам, затем без лишних слов спокойно, но с нотками возмущения в голосе, разбил вдребезги лживые показания, и лорды-судьи посчитали их до смешного глупыми. Никому не удалось сбить его с толку, вынудить произнести неосторожное слово о царственном свояке.

Только близкие друзья догадывались, что за непринужденной манерой поведения Джорджа скрывался и бушевал огонь ненависти. Джордж Болейн сильно изменился, стал мало похож на прежнего молодого кавалера, славившегося при дворе шутками и колкими замечаниями, он теперь вознесся высоко стараниями неуемной амбиции своего отца. Перед ними стоял человек, который в поисках убеждений обрел силу и сдержанность, человек, который научился скрывать неудавшийся брак и разочарование в любви под маской добродушного насмешника.

Джордж подчеркнул в своем выступлении, что в зале присутствуют люди, которые знают его с детства и готовы засвидетельствовать, что он всегда относился к королеве с великим уважением.

— У нас имеется показание старой леди Уингфилд, которое она дала на смертном одре и скрепила клятвой. Девять или десять месяцев тому назад вы попросили разрешение остаться наедине с королевой в ее спальне, — начали его обвинители.

— Так непредусмотрительно было с ее стороны умереть теперь, когда она так нужна мне! — прошептал Джордж. — Она всегда была моим другом и говорила правду — в основном.

— Госпоже Друсилле Зуш пришлось целый час выжидать под дверью.

— А рядом находилась другая фрейлина, которая изнемогала от ожидания.

— Мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать ее, — поспешил прервать представитель короля, так как по рядам прошел смешок. — Госпожа Зуш даст показания…

— И с большой неохотой, я думаю. Но вызывать ее нет необходимости. Королева была расстроена и я остался, чтобы успокоить ее.

— Расстроена? Из-за чего?

— Она плохо себя чувствовала и совсем пала духом после потери ребенка.

— Это случилось около девяти — десяти месяцев тому назад, не так ли?

— Возможно!

— Леди Уингфилд вспомнила также, что королева звала вас и умоляла спасти ее. Не подскажете, что так напугало королеву, милорд Рочфорд?

— Она боялась упасть в обморок, если мне не изменяет память.

— А может, она была в отчаянии из-за холодности короля?

— Спросите об этом лучше Хениджа! Он знает больше меня!

— Но я задал этот вопрос вам, Рочфорд! Она звала вас на помощь, чтобы вы сняли с нее позор от неумения родить сына!

— Хочу обратить ваше внимание, милорды, что нанесено оскорбление королю!

Разозлившись, они сильнее насели на него.

— И все же вы не раз со всей непристойностью хвастались перед друзьями, что мертвый ребенок, который впоследствии преждевременно родился, не был ребенком короля.

— Никогда!

— А разве это не вы говорили накануне злополучных родов, что это ваша заслуга, что королева вновь беременна?

— Конечно это мои слова, и все чистая правда! — признался Джордж.

Но рано повскакивали с мест обрадованные враги, он сразу же развеял в пух и прах их заявления. Одной незначительной фразы было достаточно.

— А разве не я организовал маскарад, на котором король вновь пленился Ее Величеством? Разве я не сделал свое дело, стараясь дать Англии ее наследника? И так же неловко, тешу я свое самолюбие, мой прославленный дядюшка сыграл свою роль и — лишил вас наследника!

Гордый Норфолк не пользовался популярностью среди народа, а обаянию Болейна невозможно было не поддаться!

— Вы использовали против меня бессвязные показания умирающей старой женщины, — продолжил свои рассуждения Джордж. — Очевидно, что их подтасовали, все перевернули с ног на голову и через третье лицо передали, словно бутоньерку, секретарю Кромвелю. Кто может утверждать, что третья сторона не заинтересованное лицо? Ведь это моя собственная жена! Которая, как старательно показали ваши свидетели, ревниво воспринимает любое уважительное отношение к Ее Величеству королеве. И раз уж миледи Рочфорд приняла такое активное участие в сборе свидетельств, не проще ли предоставить ей возможность выступить с обвинениями открыто?

Возмутительный случай был налицо, обвинение в глазах большинства присутствующих в зале принимало смехотворный характер. Леди Джейн Рочфорд дает показания против собственного мужа! Леди Джейн Рочфорд, которая сама славилась супружескими изменами! В конце концов, она могла поклясться только в том, что ее муж долго находился в спальне сестры, обнимал ее и остался с ней наедине, расположившись на кровати у нее в ногах.

— И грыз яблоки, Джейн. Не забудь рассказать про яблоки! — поддержал ее Джордж.

При этом несколько купцов Сити нагло рассмеялись. Что бы они ни думали о королеве, они не могли обвинить в таких чудовищных проступках блестящего и остроумного Рочфорда!

«Что значат для меня остальные? Пусть освободят только его!» — подумала Анна.

Она чувствовала, что в любую минуту его могут освободить. Судьи удалились, чтобы обсудить услышанные показания. Вокруг Анны шептались, все были уверены, что его оправдают. Как она хотела, чтобы ее жизнь зависела от одного этого обвинения, но на самом деле их было слишком много!

Анна молила Бога, чтобы Генрих отправил ее в монастырь, она с радостью приняла бы его решение! А может, он вышлет ее за границу…

Народ не может допустить, чтобы казнили его королеву! Смерть жутко отличалась от той, которую воспевали в сонетах; в действительности она выглядела безобразной, когда человек впервые вникал в ее тайный смысл.

Норфолк возвратился в зал, за ним прошествовали остальные. Они шли неторопливо, и Анна поняла, что судьба ее решена. Лица их были ошеломленными и непроницаемыми.

Норрис, Бриртон, Уэстон, Смитон — все приговаривались к смерти из-за королевы.

Весь зал повернул голову к ней, все, кроме ее обвинителей, которые не смели. Неужели они готовы приговорить женщину к смерти? Неужели Генрих позволит этому случиться и это случится сейчас? Анне показалось, что руки Кромвеля дрожат, а в глазах Норфолка промелькнуло выражение жалости.

Она слушала, как дядюшка резким голосом со знакомыми интонациями перечислял все ее грехи, а затем произнес фатальные слова:

— Анна, королева Англии, приговорена к сожжению или обезглавливанию, выбор остается за королем!

Быть сожженной заживо… самая ужасная смерть! Только еретиков и ведьм сжигали! Как часто, переполняясь любовной страстью, Генрих грозился сжечь ее!

Наступила жуткая, преисполненная благоговейного страха тишина, но все еще не верили в случившееся!

Лица поплыли перед глазами, мир перевернулся и почернел, Анне казалось, что она слышит мелодичный голос Генриха, который уговаривал и нашептывал ей на ухо: «Нэн, Нэн, ты моя колдунья, я должен сжечь тебя за то, что ты подчинила своей воле мои мысли и чувства! Нэн, нет в мире женщины, такой как ты, я никогда не забуду тебя…»

Посочувствовав королеве, Кромвель разрешил увести ее в покои, но Анна, взяв себя в руки, махнула рукой, чтобы фрейлины удалились. Она осталась стоять в стороне, твердо решив, что, пока в состоянии видеть и слышать, не уйдет и узнает, что уготовано Джорджу. Она надеялась, что они насытились своей местью и оправдают брата!

Но они, по всей вероятности, еще не насладились своим триумфом и решили доразбираться с ним. Лорды были возбуждены произошедшими событиями, их непрестанно подталкивал Норфолк, который, с одной стороны, старался угодить королю, а с другой — беспокоился из-за шаткой позиции своей дочери. У них в запасе оставался еще один невыясненный вопрос! Но никто не решался первым задать его.

— Скажите нам, ваша жена передавала вам слова, которые могла слышать от королевы во время выполнения своих обязанностей фрейлины, а также пользуясь дружеским расположением Ее Величества?

— Вам уже предоставлялась возможность выслушать ее и убедиться, что у нее не язык, а жало змеи! — сказал Джордж и смертельно побледнел, когда посмотрел на сестру.

Он попытался замять этот вопрос, сделать вид, что не расслышал его.

Анна сразу же вспомнила, о чем говорила с Джейн, и пожалела, что не в состоянии предупредить брата, что существуют на свете вещи, знание которых может рассматриваться как предательство. Интимные вещи, которые задевали гордость короля!

Норфолк написал что-то на листке бумаги, стыдливо отворачиваясь, сложил его и передал Джорджу.

— Леди Рочфорд когда-либо передавала вам эти слова королевы?

Лица двух герцогов, чьи дети стояли близко к трону, горели от возбуждения и нетерпения!

Анна на миг забыла о своей судьбе, она следила за рукой брата — умелого фехтовальщика. Вот он изящно развернул листок, презрительно извинился и поднес бумагу к свету.

— Извините, милорды, у герцога корявый почерк!

Он стоял и читал, а Анна пристально следила за ним. Вот дьявольская усмешка озарила его лицо. Она догадывалась о содержании записки. Вдруг незримая нить соединила их, и она прочла его мысли. Анна почувствовала, что кто-то свыше вложил меч в руки брата, чтобы он попал в цель, отомстил за зло, причиненное их семье. Ее жизнь была кончена, но за свою он мог еще побороться! Одно только слово — да или нет, сжечь записку и выйти из зала свободным.

Но Джордж принял наипочтительнейшее выражение и, делая вид, что пытается разобрать написанное, громко прочитал записку! Опешившие судьи не успели прервать его.

— Что король почти импотент? Нет, милорды, не припомню такого…

Норфолк постарался набить зал до отказа зрителями, он хотел, чтобы как можно больше народу узнало о позоре королевы и, разойдясь по домам, поведали всем о случившемся!

Теперь они могли посудачить о более интересных вещах и разнести потрясающую весть по всем тавернам Лондона, весть, за которую отдал жизнь красавец Болейн и за которую король никогда не простит надменного герцога, своего близкого родственника!

В покоях королевы было непривычно тихо. Толпу разогнали солдаты, и герольды с грохотом удалились. Теперь не нужно было сосредотачиваться, прибегать к остроумию, не нужно держаться настороже под пристальными взглядами или же балансировать на грани надежды и отчаяния.

Анна стояла у раскрытого окна с небольшим букетиком розовых маргариток в руках. В голове мелькнули воспоминания: вот она наклонилась сорвать их, когда шла через лужайку, и ее молчаливое окружение терпеливо ждало, пока она соберет их. Никто не попытался остановить ее. Возможно, они тоже подумали, что она собирает цветы в последний раз.

Люди, окружавшие Анну, или те, кто приносил еду, были похожи на призраков, их мысли и поступки больше не занимали ее. Даже две женщины, шпионившие за ней, тайком друг от друга пытались оказать ей мелкие услуги. Она была приговорена к смерти, и это сделало ее защищенной от всякой ненависти.

— Королева Екатерина умирала медленно. Но разве твое положение хуже того, что ты заставила короля сделать с ней? — тысячу раз задавала ей этот вопрос тетя, да и ее светлость тоже.

— Но Екатерина была вправе держать при себе своих друзей.

«За брата и других я с радостью перенесла бы тысячу смертей», — смело заявила тогда Анна в суде.

Как легко было сказать это на глазах у публики! Но когда предстояло умереть одной…

Она опускалась на пол, обезумевшая от страха, перед лицом неизвестной вечности… Анна неудержимо рыдала и вскрикивала, делалась слепой к чужому горю, видела только свое.

Понапрасну женщины пытались успокоить ее. Наконец, испугавшись, что она сойдет с ума, послали за Кингстоном. Анна бросилась и прильнула к нему.

— Неужели король сожжет меня? — спрашивала она дрожащими губами, наконец решаясь произнести слова, которые словно молотки стучали у нее в голове весь день.

Поскольку ему предстояло все это подготовить, он искренне надеялся, что этого не случится.

— Только не это — это не для королевы, — пролепетал он.

— Тогда меня ждет топор? — Анна потянула его теплую руку своими двумя холодными как лед, поливая ее горючими слезами. — Я слышала, что у палача иногда срывается топор…

Должна же она найти сострадание хоть где-то, никто не может идти неподготовленным. Она поднялась с достоинством, на которое только была способна. Ей стало легче, что вырвались на волю слова, которые она так долго удерживала.

— Уважаемый сэр Уильям, прошу вас, пригласите ко мне священника, я хочу, чтобы слово Господне находилось в моей часовне. — Она умоляла его, неосознанно в тяжелую минуту потянувшись к вере ее детства.

Когда выполнили ее просьбу, она часами стояла на коленях перед телом Христовым, повторяя вновь и вновь старые знакомые молитвы, время от времени вставляя в них слова, исторгнутые из глубины сердца.

— Как я хочу, чтобы Джокунда, которая была мне больше, чем мать, увидела меня сейчас!

— Если б я могла увидеть Мэри Тюдор и вымолить у нее прощение перед смертью!

— Бог милосердный, как ты выдержал распятие, помоги мне, помоги мне выдержать встречу с топором. И если это в твоей воле, не допусти, чтобы ужас этот коснулся меня!

Только сейчас Анна поняла, в чем заключался смысл ее неосознанных страхов, подчас накатывавших на нее, окутывавших мраком ее блистательные победы, заставлявших хвататься за горло в попытке снять удушье.

Когда она наконец вышла из часовни, то усадила леди Кингстон в свое кресло.

— Я хочу, чтобы вы сыграли роль принцессы Мэри, чтобы я могла публично попросить прощения, как я бы сделала, если б она была здесь, — объяснила Анна.

В полном раскаянии, не обращая внимания на то, что они подумают, Анна опустилась на колени перед женой коменданта и в слезах призналась в каждом ничтожном притеснении, которое она допустила по отношению к падчерице, в жестокости, к которой она склоняла короля.

— И я призываю тебя перед лицом Господа Бога, и ты ответишь за это на суде Божьем, чтобы ты отправилась к Ее Высочеству Мэри, встала перед ней на колени, как я встала перед тобой, и попросила прощение за все зло, которое я причинила ей. Только тогда моя совесть обретет покой.

И будто ее страстные молитвы были услышаны. Когда Анна поднялась после принесенного покаяния, она увидела Кингстона, который сообщил, что страдания ее будут облегчены.

— Франциск Валуа, — сказал он, — посылает вам из Парижа своего палача: у него секира острее, и он более опытный в такого рода делах.

Следовательно — не будет этого нелепого, грубого топора.

И Анна тут же с теплотой и благодарностью подумала о Франциске. От него пришла помощь, которую она даже представить не могла, проводя в раздумьях длинные бессонные ночи.

Но Уайетт, возможно, представил. Поскольку он часто бывал там по государственным делам, то ухитрился передать записку с другом. И Франциск, который не мог ни вмешаться, ни заставить Генриха изменить свое решение, вспомнив маскарад во дворце в Кале, Георгия и дракона, предложил Генриху цивилизованную секиру для его бойни.

Это был для Анны последний, странный подарок от Валуа.

Она всегда нравилась Франциску. Он никогда не видел ее поникшей или растерянной, борющейся за восстановление жизненных сил после рождения ребенка. В его памяти она останется навсегда такой, какой он видел ее в последний раз, — необыкновенно желанной, купающейся в любви Генриха, вызывающей восхищение мужчин, становясь еще более прекрасной. Темноволосой Венерой прозвал он ее.

Даже теперь мысль о нем вызвала таинственную улыбку на губах Анны. Глаза ее по привычке заблестели и сузились. Но она тут же взяла себя в руки. К чему теперь предаваться мыслям о плоти? Теперь, когда ее тело скоро будет изуродовано. Нужно смиренно благодарить Бога и думать только о доброте короля Франции.

— Тогда мне не будет больно. — Все, что смогла сказать она, улыбаясь Кингстону. — Шея у меня тонкая. Я могу обхватить ее одной рукой!

Слегка дурачась, она пыталась быстро переменить настроение окружающим ее людям, заставить их повеселиться.

Но порой ее покидала храбрость.

Среди потока ужасных дней один был особенным — светило яркое солнце с раннего восхода и до позднего заката, была середина мая, Англия пропиталась насквозь запахом летних цветов, но Анна, которая так любила красоту природы, не замечала столь непостоянное пышное зрелище — не испытывала ничего, кроме безумной душевной муки.

Настал день, когда из-за нее должны были умереть пятеро мужчин. Наступил день, когда должен был умереть ее брат.

Целый день она и Маргарэт провели стоя на коленях, крепко сцепив руки: они молились и молились, изредка прерывая молитвы глупыми воспоминаниями, словами, которые разрывали сердце. И хотя толпы народа уже собрались на Тауэрском холме, чуть забрезжил рассвет, душой и сердцем они возвращались в Эллингтон и Хевер.

Они предавались воспоминаниям, пока не раздались гулкие шаги стражников, которые медленно и торжественно ступали по каменным плитам крепости, и не донеслись до них монотонные звуки молитв, которые читали священники на латыни. Затем звякнули ворота. Губы женщин перестали двигаться, ухо ловило каждый звук, стараясь узнать, что происходит.

Ропот пробежал по толпе зевак, собравшихся поглядеть на смерть, словно на представление — этот ропот потрясенных людей был более зловещим, чем любые крики ужаса.

Резкий звук отрывочных команд — мертвая тишина мучительнее звуков. Затем выстрелы пушек, прокатившиеся эхом от стены к стене.

Пять отдельных залпов нарушили зловещую тишину, и с каждым залпом Анна сгибалась все ниже и ниже — она умирала вместе с друзьями.

Вскоре заботливо окутанная наступившей темнотой на подъемном мосту скорбно проскрипела телега, въезжая во двор. Анна и Маргарэт не смели подняться и посмотреть в телегу.

Там, на Тауэрском холме, были сражены навечно молодость, грация и мужественная красота. Там с безразличием оборвали подающие надежды таланты, веселье, жизнерадостность и любовь.

Вдали погасли последние лучи заката, и далекие родовые поместья погрузились во тьму — сегодня они осиротели со смертью своих старших сыновей.

— Пустите меня! Пустите меня, я должна умереть вместе с ними, мое чрезмерное честолюбие стало их погибелью! — кричала Анна. — Я посмотрю им в глаза, я буду храбрее.

— Это зрелище не для дамы, — отвечали ей стражники.

Но придет час, когда она выйдет на Тауэрский холм и предстанет перед пристальными взорами толпы. Возможно, это будет завтра…

Какая жестокость, что она должна ждать и идти на смерть одна!

Арабелла состроила глазки капитану стражников и сумела выпытать новости об их конце.

— Уэстоны богаты, и Фрэнсис выглядел красавчиком. Его мать — вдова; она предложила королю отдать все деньги, которые он заплатил за земли в Хэмптоне, даже пожертвовала их родовым поместьем в Саттоне, — рассказала она. — Но они не выпустили его.

— Что они сказали на эшафоте? — спросила Маргарэт.

— Все они перед лицом Господа признали грехи свои, но отрицали виновность в предъявленных им обвинениях. И чтобы не пострадали их семьи, они не отзывались плохо о короле.

— А Марк? — продолжала Маргарэт.

— Только он один не выдержал: «Господа, заклинаю вас, помолитесь за мою душу, я заслужил смерть!»

— Что?! С петлей на шее, подарком от Кромвеля, разве он не очистил меня от позора, который сам же и навлек? — возмущенно воскликнула Анна.

— Мне кажется, он как раз и имел в виду, что своим предательством заслужил смерть, — предположила Арабелла, пытаясь оправдать его.

— Тогда он должен был выразиться яснее, чтобы все поняли! — заявила Анна. — Но не мне осуждать его!

С сожалением махнув рукой, она как бы оставила мысли о нем и начала расспрашивать о более близком ее сердцу человеке.

— А как мой брат, Белла?

— Милорд Рочфорд! — уточнила Арабелла, и без того широкий рот ее расплылся в улыбке — такая дань памяти пришлась бы ему по вкусу.

— Он стоял и рассматривал толпу, как мне сказали, подняв бровь, как он часто делал. «Чего вы ждете? — спросил он толпу, прекрасно зная, что все просто извелись от любопытства. — Я пришел сюда умереть, а не проповедовать». И он умер, простив своих врагов и предупредив друзей не слишком доверяться благосклонности фортуны — такой веселый и чистый душой, такой галантный до последнего вздоха!

Первой не выдержала Маргарэт: заплакала и уткнулась Анне в колени.

— Нэн, — донеслось сквозь рыдания. — Какой ужас для тебя — но вы-таки встретитесь… после всего. А я должна буду жить как-то без вас двоих!

— У тебя остался Томас, — мягко напомнила ей Анна.

Арабелла всунула в руку Маргарэт листок бумаги.

— Посмотри, голубушка, тут стихи. Мой влюбленный капитан нашел после них в темнице, за поцелуй я купила их для тебя. Тюремщики говорят, что накануне вечером Рочфорд распевал веселые баллады, чтобы поднять дух друзей. Но эти стихи он написал уже на рассвете, когда все уснули. Вот что у него было на сердце.

Втроем они склонились над скомканным клочком бумаги. Знакомый почерк Джорджа показался им прощальным приветом от него.

Снаружи бушевала настоящая буря, как будто поруганная природа горевала вместе с ними. В окна хлестал дождь, а внизу, на разбушевавшейся реке, испуганно перекликались лодочники. Даже летом в Тауэре было холодно и сыро, и чья-то заботливая рука разложила огонь, чтобы хоть немного подбодрить осужденную королеву. До поздней ночи Анна, Маргарэт и Арабелла засиделись у огня, прислушиваясь к завываниям ветра, читая молитвы, даже посмеивались иногда, вспоминая прошлые дни.

— Он приехал, уважаемый Кингстон? Палач из Франции?

— Мадам, прошлой ночью был шторм, корабль, думаю, не смог бросить якорь в Дувре.

— Но сегодня утром шторм затих. Послушайте, как поют птицы!

— По всей вероятности, он задержался на дороге из Дувра, ведь это не дорога, а сплошная трясина.

Анна попыталась представить, как выглядит ее палач. Француз с острой секирой, он мчался по незнакомой стране, чтобы поскорей отсечь ей голову. Торопился из сострадания…

— Боже, он когда-либо доберется сюда? А вдруг, сэр Уильям, из-за незнания языка он поедет по другой дороге, или же его лошадь споткнулась и сбросила его. Вы обещали мне, что все свершится вчера! Я так надеялась, что к сегодняшнему дню мои муки закончатся!

— Кромвель отправил эскорт, чтобы встретить и сопроводить его. К полудню он прибудет.

— Почему вы так уверены?

— Из Вестминстера прислали пушки с солдатами из почетной артиллерийской команды с приказом оставаться в крепости и дать сигнал о свершившемся.

— Я помню, как вы оглушили весь Лондон салютами в день моей коронации. К чему теперь такие почести?

Комендант Тауэра молчал, потупив седую голову.

— Не отвечайте, я поняла, — с глубоким вздохом произнесла Анна. — Король должен знать, когда все произойдет.

Когда Кингстон ушел, она воздела к небу руки, как будто хотела отречься от всего земного! Какими прекрасными были ее руки, как часто Генрих покрывал их поцелуями!

Анна подошла к открытому окну, ее черная бархатная юбка покачивалась в такт шагов и шуршала по полу.

Снаружи, в крохотном уединенном саду, солнечные лучи скользили по траве, благоухание, доносившееся от изящных цветочных клумб, отгороженных друг от друга невысокими посадками самшита, навевало дремотную сладость. В клетке, подвешенной возле двери, весело щебетала коноплянка. Высоко в голубом небе над высокой городской стеной стремительно проплывали белые шапки облаков — последние свидетельства грозного ночного шторма. Где-то вдалеке за стенами крепости раздавались веселые голоса рабочих, стук топоров — люди занимались привычной повседневной работой.

Но обычную ли работу выполняли они сейчас?

— Это плотники, они ставят дополнительные стойла в конюшнях караула, — соврала Арабелла, стараясь сохранить на лице равнодушное выражение.

Но Анна уже догадалась, чем были заняты рабочие. Они возводили эшафот. Каждый звонкий удар топора вонзался не в тело, а разбивал и без того помутившийся рассудок женщины, для погибели которой строился этот эшафот.

— Я слышала, что его сделают слишком низким, — проговорила Анна, проведя языком по пересохшим губам.

— Чтобы народ на Тауэрском холме не смог стать свидетелем позора Тюдора и ринуться освободить тебя! — в сердцах прошептала Арабелла и обняла крепкими руками свою госпожу.

Анна благодарила Бога, что он дал ей минутную передышку, что позволил в последний раз насладиться теплом любви верных друзей, которых она обрела в последние дни свои.

— Что они сделают с моим телом — потом? — спросила она дрогнувшим голосом под перестук топоров.

Арабелла пыталась заставить замолчать Анну, она сильно беспокоилась за состояние Маргарэт.

— Об этом, дорогая Нэн, мы сами позаботимся! — напомнила она королеве.

Анна подошла к столу, за которым обычно писала: она хотела как-то скоротать мучительные часы ожидания и не изводить подруг своими тайными сомнениями. Тихо напевая под нос, чтобы не слышно было, как стучат ее зубы, Анна вытащила листок бумаги и взяла в руки перо жестом, хорошо знакомым ее близким. Она не захотела сесть и продолжала стоять, задумчиво похлопывая гусиным пером по бледной щеке — старалась собраться с мыслями. Ей необходимо было вновь обрести в себе силу духа. Ее Джордж на пороге смерти сумел владеть собою, значит, и она сумеет.

Уверенно она начала водить пером по бумаге.

— Вы пишете последнюю просьбу, я готова исполнить ее для вас, мадам! — предложила леди Кингстон, тронутая истинным раскаянием покинутой мужем и лишенной короны узницы. Она хотела напоследок оказать ей любую услугу.

— Нет, что вы, благодарю вас. Я пишу стихи, надо же скоротать время, — ответила Анна, стараясь выглядеть такой же непринужденной, как ее брат.

Но предательская слеза скатилась по щеке, когда перо вновь заскользило по бумаге.

— Какие еще стихи ты можешь писать в такой час, Нэн? — прошептала Арабелла, когда подошла к Анне и заглянула через ее плечо.

— Это колыбельная песня, Белла.

— Последние думы о своей крошке дочери! — прошептала старшая леди Болейн, лицемерно воздев глаза к небу.

— Вы ошибаетесь, для себя! — твердо поправила Анна.

В эту минуту послышался гулкий звук шагов. Анна резко обернулась — стихи остались незаконченными. Теперь людям оставалось гадать, что хотела сказать Болейн перед смертью. Такой же загадкой для всех осталась и ее жизнь…

Шаги неумолимо приближались. Анна поняла, что пришел ее конец. Рухнула ее последняя надежда на отмену смертного приговора — в минуты слабости она молила об этом Бога. Ей часто приходилось видеть на столе Генриха смертные приговоры! Своей рукой он должен был подписать и ее приговор!

В дверях показались Кингстон, священник и несколько чопорных придворных. Прежде чем пойти навстречу им, Анна задержалась у стола, наблюдая как медленно сыплется песок в узкую воронку в ее песочных часах.

«Странно, я стремилась скоротать время! Я, которой отпущено его так мало!» — подумала она, оставаясь при этом совершенно спокойной.

Палач прибыл. Теперь, как уверяли они, ей не придется долго ждать. Правда сначала он пожелал отобедать вместе со своим помощником.

«Удивительно, — снова подумала Анна, — они в состоянии есть! Конечно, дорога была тяжелой, да и все это для них обычная работа, не хуже любой другой». По словам Кингстона, они будут готовы к полудню. Готовы лишить ее жизни.

Кто-то принес ей бокал глинтвейна, но она продолжала сидеть, не притрагиваясь к нему. Кто знает, может, в своей заботе о ней, они подмешали мак или белладонну, чтобы притупить ее чувства?

Нет — она встретит смерть со светлой головой, лучше примет любые страдания, чем не сможет поступками и словами доказать невиновность свою и чистоту имени своего, а также честность и благородство друзей. Она постарается выглядеть прекрасной и пойдет с гордо поднятой головой.

Маргарэт Уайетт выдворила всех из комнаты — временами она проявляла властную настойчивость, которой никто не смел противостоять. Последние полчаса они проведут одни — Арабелла, она и Нэн.

— Принарядите меня, я хочу выглядеть очень красивой! — приказала Анна, и они рассмеялись.

Она всегда так говорила, когда предстояли ответственные встречи. Они надели на Анну ее любимое платье из черной дамастной ткани, которое расходилось посередине, обнажая ярко-малиновую юбку. Со всей тщательностью причесали ее длинные темные волосы, как будто ей предстояло участвовать в маскараде или восседать на троне. Только на этот раз они уложили их под шапочку, отделанную драгоценностями, обнажив при этом белоснежную кожу шеи. Когда падали заколки из их дрожащих рук, или же они роняли расческу, все трое делали вид, что не замечают этого, а больше некому было замечать.

Время от времени кто-нибудь подавал голос, пытаясь, чтобы слова звучали как можно обычнее, но на половине предложения замолкал.

— Если б вам не захотелось тогда попасть в дом кардинала, мне никогда не пришлось бы прислуживать вам…

— Ты выйдешь замуж и будешь очень счастлива, Белла…

— Я сразу же отправлюсь в Эллингтон и расскажу Томасу, какая ты храбрая… была…

— Лучше передай ему, дорогая Марго, что, когда ты была со мной все эти годы, я чувствовала рядом и его частицу.

Но слишком скоро за ними явился почетный эскорт.

Анна торопливо и отчаянно обняла каждую по очереди. Щеки их были холодными и мокрыми от слез, но Анна не могла позволить себе рыдать, поскольку ей еще нужно было разыграть драму на глазах у мужской публики.

В последнюю минуту она прихватила небольшой требник, который дала ей приемная мать, давным-давно, когда ее жизнь была сплошным потоком счастливых дней. Книжечка была такой маленькой, что помещалась в одной руке. В ней заключалась частица Джокунды, которая будет с ней…

— Господи, хотя я пойду по аллее, где падает тень смерти, я не испугаюсь зла, потому что ты, Господи, со мной, — прочла Анна, когда книга с позолоченной обложкой раскрылась на знакомой странице.

Но слов она не видела. Она ослепла от слез, заполнивших ее глаза.

— Не печальтесь обо мне… — Все, что она смогла сказать, когда дверь открылась и пособники Генриха пришли за ней. — Джордж и остальные, я не сомневаюсь, предстали перед лицом истинного короля, и вскоре я последую за ними.

При мысли о них необычное умиротворение охватило ее. Она перестала бояться. Почувствовала себя в их дружеском окружении, как будто они задержались, поджидая ее, и она испытала огромное желание присоединиться к ним.

Слегка приподняв малиновую юбку, расшитую жемчугом, она почти побежала вниз по ступенькам, напевая куплет какой-то песенки, точь-в-точь как если б она торопилась встретиться с ними в саду Хевера.

Страдания смягчили надменные черты. Никогда еще Анна не выглядела такой красивой, с гордо поднятой головой: нервное напряжение подрумянило ее щеки, а большие темные глаза страстно блестели.

Мужчины и женщины расступались, пропуская ее вперед, но не могли оторвать взгляда от ее лица. Первый раз в жизни они, наверное, поняли, как околдован был их король.

— Многих я повидал, кто шел на казнь, но ни один из них не шел с такой радостью! — изумился Кингстон, который собирался проводить ее через ворота на зеленую лужайку за стенами крепости.

Но когда Анна оказалась под лучами полуденного солнца, выдержка начала изменять ей. При виде эшафота она резко остановилась, дыхание перехватило, больно закололо в груди.

Она не увидела толп народа. Жалкая группка разодетых мужчин окружила эшафот, в отдалении стояли лорд-мэр Лондона и главные судьи графств в красных мантиях. Над всеми, на разбросанной по платформе эшафота соломе, стояли два главных действующих лица, не считая ее: высокий человек с острой бородкой и юноша с копной волос на голове. Палач и его помощник.

Итак, все были в сборе. Так она себе все это и представляла: с одной стороны — суровые белые стены крепости, с другой — мрачная церквушка святого Петра, где молились солдаты, грумы и узники. Все было так, как она и ожидала увидеть.

Но умереть майским утром, когда ты еще сравнительно молода! Когда левкои благоухают, а счастливые люди на соколиной охоте несутся галопом через пустоши, поросшие золотым утесником, а в жилах играет кровь, царит любовь и веселье! Настал час лишиться обыкновенной любви, тепла и простых земных радостей! Рассыпаться в прах, стать пищей могильных червей… В тридцать три женщине еще необходима любовь мужчины, веселье, наряды, счастье, а не царская корона.

Но какой смысл думать о таких вещах, когда ты уже исповедался и готов к смерти?

После минутной слабости Анна заставила трясущиеся ноги идти вперед.

Дорога оказалась ужасно короткой… Не осталось ни секунды, чтобы нарвать маргариток! Надо пройти всего несколько шагов, пересечь лужайку и подняться на четыре пологие ступеньки. На этом и закончится ее жизненный путь.

Сэр Кингстон пошел первым, чтобы помочь ей подняться. У подножия эшафота его жена быстро и смело наклонилась и поцеловала развевающийся рукав платья Анны. Маргарэт и Арабелла шли следом за королевой.

Анна поднялась на эшафот, теперь она могла рассмотреть собравшихся людей. В толпе раздался непроизвольный вздох. Анна поняла, что, лишившись короны, она все еще могла волновать сердца мужчин. Пока не упадет ее голова с плеч, она будет очаровывать их своей загадочной роковой красотой.

На душе ее стало тепло от сознания собственной власти над мужчинами, она получила оправдание всего содеянного ею. Сколько всего произошло в ее жизни с того дня, когда в тихом саду раздался голос Симонетты: «Нэн! Нэн! Теперь твоя очередь ехать ко двору!»

Единственным человеком, остававшимся равнодушным к женской красоте, был Кромвель. Норфолк, к своему позору, не пришел! Но зато присутствовал один из братьев Джейн Симор, которому хватило ума спрятаться за закованных в железо алебардщиков. Прямо напротив нее стоял Саффолк. Анна заметила его внезапное сходство с королем и решимость стоять в первом ряду. Недалеко виднелся жених ее кузины Говард — Гарри Фицрой. Молодой Фицрой впервые присутствовал на казни, до этого ни с чем подобным ему не приходилось сталкиваться в своей сытой изнеженной жизни. Несмотря на развязные манеры и чванливый вид, он выглядел позеленевшим от страха. Анна от души пожелала, чтобы от увиденного зрелища его вырвало и он потерял перед всеми свое мужское достоинство.

Но Боже! Ведь ее уже не будет, она не сможет увидеть всего этого!

После горестного созерцания врагов и отрекшихся друзей Анна подняла голову к чистому небу, но увидела только королевских пушкарей на стенах крепости. Они стояли возле своих пушек, готовые подать сигнал, которого ждал Генрих в Вестминстере, сигнал, который возвестит ему, что уплачена последняя цена за их безрассудную любовь. Что он может спокойно вздохнуть, получив долгожданную свободу, может теперь вскочить на боевого коня и отправляться к новой брачной постели…

Но зачем мучить себя воспоминаниями о соблазнительной привлекательности Генриха! Лучше было бы ей не встречать его вовек!

Кингстон тронул ее за локоть, напоминая, что она должна сказать несколько слов с эшафота, что этого ждут от нее. Что нового она могла сказать им, только повторить, что невиновна в предательстве, прелюбодеянии и кровосмешении? Лучше всего сдаться на милость короля, тогда меньший вред причинят их дочери!

Стоя на эшафоте, Анна услышала собственный голос — такой звонкий, он эхом отдавался от стен, окружавших ее.

Но мысленно Анна была вместе с Елизаветой, она пыталась заглянуть в будущее своей дочери. «Как отнесется к ней новая королева? Так же, как я отнеслась к Мэри? А вдруг мягкая Джейн окажется доброй, и дочка полюбит мачеху, как я полюбила Джокунду? На все воля Божья!» Единственное, в чем Анна не сомневалась, так это в том, что Елизавете внушат, что Анна Болейн была шлюхой, и девочка будет вспоминать о матери с позором.

— Молю Бога, чтобы он защитил короля! Для меня король долгие годы был добрым и нежным супругом, — твердо заявила Анна. Она произносила самые трудные слова в своей жизни.

На этом ее короткая речь закончилась, она порывисто обернулась к Маргарэт и Арабелле.

— Что мне сказать вам… вы никогда не предавали меня — ни в радости, ни в горе…

Что могла Анна дать им взамен, взамен преданной дружбы, длиною в одну жизнь?

Молча они посмотрели друг другу в глаза, Анна вложила Маргарэт в руку маленькую книжечку в золотом переплете — подарок Джокунды.

Полуденное солнце продолжало светить, а птицы продолжали петь, но Анне больше ничего не оставалось делать. Ничего, только опуститься на колени и положить голову на плаху.

В первый раз она решилась посмотреть на зловещую колоду с выдолбленным углублением, которое тщательно выскребли от крови предыдущей жертвы. При виде ее кровь в жилах потекла с бешеной скоростью, застучало в висках и Анне показалось, что все это слышат в наступившей торжественной тишине.

Что они сделают с ее телом после, в сотый раз она задавала себе вопрос. С ее застывшим телом и страшной окровавленной головой? Станут ли дожидаться темноты, чтобы погрузить останки на телегу, как уже делали с другими, и она печально проскрипит во дворе?

Анна была на грани истерики.

Арабелла в полуобморочном состоянии хотела повязать шарф на глаза своей госпоже, но Анна отстранила ее дрожащие руки. До последнего мгновения она должна видеть, что они собираются делать с ней…

В состоянии немого ужаса взор ее обратился к Кингстону, который с печальным видом стоял позади нее, готовый подать роковой сигнал. Затем перешел на палача, стоящего справа. На нем не было камзола, на глаза надета узкая бархатная маска, его можно было принять за одного из зрителей. Коричневая кожаная куртка спускалась до бедер, на ногах были модные коричневые чулки. Но в руках у него не было секиры, скорее всего, он спрятал ее в копне соломы.

Даже в такую минуту Анна заметила, что он был красив — своего рода мрачная красота. Может, из-за того, что он был французом, его не волновали мысли о ее виновности и грехе.

Анна непроизвольно посмотрела на него из-под опущенных ресниц. Взгляд ее миндалевидных глаз был похож, по словам женщин, на взгляд настоящей колдуньи.

И потому, что стоял майский день и она была самой соблазнительной женщиной, встречавшейся у него на пути, его темные блестящие глаза улыбнулись ей в ответ из-за черной бархатной маски. Анна поняла, что он желает ей добра, что вернется и расскажет Франциску о ее достойном конце, о том, что она была не только красивой, но и храброй женщиной.

Палач опустился на одно колено и попросил прощение за то, что ему придется свершить.

С этой минуты он стал единственным оставшимся в ее жизни мужчиной. Только от него она могла ждать помощи. Она не знала даже его имени. На грани жизни и смерти реальными были только он и она. Именно он нежно помог ей опуститься на колени, но склонить и положить гордую голову в это ужасное углубление в колоде Анна должна была сама!

Она никак не могла заставить себя сделать это.

Пальцы ее нервно теребили шапочку на голове. Все было так, как она себе представляла. Маргарэт и Арабелла отвернулись. Значит, снять ее ей тоже придется самой…

— Еще немного, уважаемый Кингстон, — попросила Анна. — Господи, дай мне силы!

Она старалась подготовиться, закрыла глаза и зашептала.

— Прости меня, Господи! В твои руки передаю свою душу! — шептала и шептала она сухими губами, продолжая стоять на коленях.

Тщетно пыталась Анна связать надежды с небесным царством.

Внезапно ее отвлек звук какого-то движения сзади, легкий шорох соломы и приближающиеся шаги. С быстротой кошки, учуявшей опасность, Анна резко повернулась на звук, раздавшийся теперь слева.

Она увидела помощника, волосы на его голове напоминали копну соломы. В руках его было пусто. Он придвинулся ближе к ней, послушный приказаниям палача, он сделал вид, что собирается…

С ужасом Анна пристально посмотрела в его глаза. В мозгу отпечаталось изображение безусого деревенского лица. Она вновь повернула голову… на миг ее внимание расслабилось.

И тотчас же, сжалившись, французский палач взмахнул острой секирой и нанес удар.

Конечно, моя дорогая (франц.).

Придворное звание.

Новую французскую королеву (франц.).

Король умер (франц.).

Королевская династия в Англии до Тюдоров.

Место близ Парижа.

Шуточный народный танец в костюмах героев легенды о Робин Гуде.

Добрый друг (франц.).

Всегда следует защищать то, что дорого (франц.).

Итальянский авантюрист, убивший своего родного брата.

Отойти подальше, чтобы прыгнуть дальше (франц.).

Мой дорогой друг (франц.).

Укротитель (франц.).

Отпуск, увольнение (франц.).

Старинный струнный смычковый музыкальный инструмент.

Моя дорогая Нанетта (франц.).

Душенька, милая (франц.).

Посмотри — худая и безобразная (франц.).

Так что? (франц.).

Мой Бог (франц.).

Не видишь (франц.).

Склонность (франц.).

Глупость (франц.).

Сметливость (франц.).

Времена меняются, и мы меняемся с ними (лат.).

[Перевод Л. Москвиной.

Взять разгон, чтобы прыгнуть дальше (франц.).

Здесь: песенка (франц.).

Здесь: главное блюдо (франц.).

Евангелие от Матфея, гл. 7.

Библия. Песни песней Соломона. Гл. 1, 2, 5.

От греческого antiphonos — звучащий в ответ, поочередное пение двух хоров или солиста и хора.

Но немного грустной (франц.).