Когда солнце склонилось над Фивами, струя свои последние лучи над известняковыми утесами, наша длинная процессия зашагала по песку. В извилистой колонне, скользящей меж холмов, словно змея, первыми шли визири Верхнего и Нижнего Египта, за ними — жрецы Амона, а следом — сотни пришедших на похороны. В тени песок быстро остывал. Он набился мне в сандалии, а когда порыв ветра пронизывал мое тонкое льняное платье, я вздрагивала. Я вышла из процессии, и мне виден был саркофаг, который тянула на телеге упряжка быков — чтобы жители Египта знали, как богат и велик был наш царевич. Нефертити обзавидуется — она-то этого не видит.

«Я ей все расскажу, когда вернусь домой, — подумала я. — Если она не будет задаваться».

Лысоголовые жрецы шли позади нашей семьи, ибо мы важнее даже представителей богов. Они размахивали золотыми шариками, и идущий от них запах навел меня на мысль об огромных жуках, воняющих на ходу. Когда погребальная процессия добралась до входа в долину, грохот систрумов прекратился и плакальщики умолкли. На всех скалах собрались люди, чтобы взглянуть на царевича, и теперь они смотрели сверху, как верховный жрец Амона исполнил ритуал отмыкания уст, возвращая Тутмосу его чувства для загробной жизни. Жрец был младше визирей, но все равно люди, подобные моему отцу, отступили, считаясь с его силой, когда жрец коснулся золотым анком губ фигуры на саркофаге и провозгласил:

— Царственный сокол взлетел на небо! На его месте появился Аменхотеп Младший!

Между скал свистел ветер, и мне почудилось, будто я услышала шелест соколиных крыльев, когда наследный царевич освободился от своего тела и взошел на небо. Народ вокруг заерзал. Дети выглядывали между ног родителей, пытаясь разглядеть нового наследника. Я тоже вытянула шею.

— Где он? — шепотом спросила я. — Где Аменхотеп Младший?

— В гробнице, — ответил мой отец.

Его лысая голова тускло поблескивала в лучах заходящего солнца, а лицо в сгущающихся тенях приобрело ястребиные черты.

— Разве он не хочет, чтобы народ увидел его? — удивилась я.

— Нет, сенит. — Так отец называл меня: «сенит», малышка. — До тех пор, пока он не получит то, что было обещано его брату.

Я недоуменно нахмурилась:

— А что?

Отец стиснул зубы.

— Соправление, — ответил он.

Когда церемония окончилась, солдаты растянулись цепочкой, чтобы никто из простолюдинов не последовал за нами в долину; предполагалось, что туда никто не пойдет, кроме небольшой группы, в которую входила и я. Позади тяжело дышали быки, влекущие свой золотой груз по песку. Со всех сторон нас окружали скалы, высящиеся на фоне темнеющего неба.

— Мы будем подниматься наверх, — предупредил отец, и моя мать слегка побледнела.

Мы с ней были кошками — мы боялись мест, которых не могли понять, долин, в которых спящие фараоны смотрели из своих тайных покоев. Нефертити — та вошла бы в эту долину, не замешкавшись ни на миг; она бесстрашием была подобна соколу, как и наш отец.

Мы шли под жутковатый грохот систрумов; я смотрела, как на моих позолоченных сандалиях отражается угасающий свет. Когда мы поднялись на скалы, я остановилась, чтобы взглянуть на землю сверху вниз.

— Не останавливайся, — предостерег меня отец. — Иди дальше.

Мы продолжали с трудом идти через холмы, а быки с пыхтением прокладывали себе путь по камням. Теперь жрецы шли впереди нас и несли факелы, освещавшие нам путь. Затем верховный жрец заколебался, и я испугалась, что он заблудился в темноте.

— Отвяжите саркофаг и распрягите быков, — распорядился жрец, и я увидела высеченный в скале вход в гробницу.

Дети заерзали, зашумев четками, а женщины, позвякивая браслетами, принялись переглядываться. Потом я увидела узкую лестницу, ведущую под землю, и поняла их страхи.

— Мне это не нравится, — прошептала мать.

Жрецы освободили быков от ноши и взвалили позолоченный саркофаг на плечи. Потом отец крепче сжал мне руку, чтобы подбодрить меня, и мы последовали за нашим мертвым царевичем в его покои, от света заходящего солнца в непроглядную тьму.

Осторожно, чтобы не оступиться на камнях, мы спустились в скользкие внутренности земли, стараясь держаться поближе к жрецам с их факелами. Внутри гробницы их свет отбрасывал тени на стены, на которых было изображено двадцать лет жизни Тутмоса в Египте. Женщины танцевали, знатные вельможи охотились, царица Тийя подносила своему старшему сыну лотос с медом и вино. В поисках поддержки я прижалась к руке матери, и, когда она не откликнулась, я поняла, что она мысленно возносит молитвы Амону.

Внизу спертый воздух сделался сырым и к запаху гробницы добавился запах земли. В свете факелов появлялись и исчезали изображения: раскрашенные желтым женщины и смеющиеся мужчины, дети, опускающие цветы лотоса в воды Нила. Но самым страшным был синеликий бог подземного мира, с посохом и цепом Египта в руках.

— Осирис, — прошептала я, но меня никто не услышал.

Мы продолжали спускаться в самые потаенные глубины земли, а затем вошли в комнату с высоким сводом, и я ахнула. Здесь были собраны все сокровища, принадлежавшие царевичу: раскрашенные баржи, позолоченные колесницы, сандалии, отделанные мехом леопарда. Мы прошли через эту комнату и вступили в самую отдаленную погребальную камеру. Отец наклонился ко мне и прошептал:

— Не забывай, что я тебе говорил.

В пустой комнате бок о бок стояли фараон и его царица. В свете факелов нельзя было разглядеть ничего, кроме их силуэтов и длинных саркофагов усопшего царевича. Я почтительно поклонилась, и моя тетя сдержанно кивнула мне; она запомнила меня во время ее нечастых визитов в Ахмим. Отец никогда не брал ни Нефертити, ни меня в Фивы. Он держал нас подальше от дворца с его интригами и похвальбой придворных. Сейчас, в дрожащем свете факелов, я заметила, что царица не изменилась за те шесть лет, что я ее не видела. Она по-прежнему была маленькой и бледной. Ее светлые глаза оценивающе взглянули на меня, когда я протянула руки в приветствии. Интересно, что она думает о моей темной коже и необычно высоком росте? Я выпрямилась. Верховный жрец Амона открыл «Книгу мертвых» и принялся читать нараспев слова умирающих смертных, обращенные к богам.

— Позвольте душе моей прийти ко мне оттуда, где она есть. Придите за моей душой, о вы, Стражи небес. Пусть душа моя узрит мое тело, пусть она опочиет в моем мумифицированном теле, пусть оно никогда не будет уничтожено и не пострадает…

Я оглядела зал в поисках Аменхотепа Младшего. Он стоял в стороне от саркофага и каноп, сосудов, в которых внутренние органы Тутмоса должны были отправиться в загробную жизнь. Царевич был высок, выше меня, и красив, несмотря на светлые вьющиеся волосы. Я задумалась: можем ли мы ожидать от него великих свершений, если всегда предполагалось, что царствовать будет его брат? Аменхотеп передвинулся к изваянию богини Мут, и я вспомнила, что при жизни Тутмос очень любил кошек. С ним должны были похоронить его любимицу, Та-Мив, чье мумифицированное тельце лежало в отдельном золотом саркофаге. Я осторожно коснулась руки матери, и мать обернулась.

— Ее убили? — шепотом спросила я.

Мать, проследив за направлением моего взгляда, посмотрела на крохотный гробик рядом с саркофагом принца.

— Говорят, будто после смерти царевича она отказалась от пищи.

Верховный жрец затянул Песнь души, плач, обращенный к Осирису и богу с головой шакала, Анубису. Затем он закрыл «Книгу мертвых» и объявил:

— Благословение внутренних органов!

Царица Тийя сделала шаг вперед. Она опустилась на колени, встав прямо на землю, и по очереди поцеловала все канопы. Затем то же самое проделал фараон. Я увидела, как он резко обернулся, взглядом отыскивая в темноте младшего сына.

— Теперь ты, — приказал фараон.

Его младший сын не шелохнулся.

— Теперь ты! — прикрикнул фараон, и эхо многократно усилило его голос.

Все затаили дыхание. Я посмотрела на отца; он угрюмо покачал головой.

— Почему я должен склоняться перед ним? — с негодованием произнес Аменхотеп. — Он отдал бы Египет жрецам Амона, как и все цари до него!

Я в испуге прикрыла рот ладонью. На мгновение мне показалось, что сейчас Старший кинется через погребальную камеру, чтобы убить его. Но Аменхотеп был его единственным оставшимся в живых сыном, единственным законным наследником египетского трона, и народ ожидал, что его сделают соправителем отца, как всегда делалось с наследным царевичем, достигшим семнадцатилетия. Старший будет фараоном Верхнего Египта и Фив, а Аменхотепу предстоит править Нижним Египтом из Мемфиса. Если и этот его сын умрет, род Старшего пресечется. Царица быстро подошла к младшему сыну.

— Ты благословить внутренности твоего брата! — приказала она.

— Почему?

— Потому что он — царевич Египта!

— И я тоже! — яростно произнес Аменхотеп.

Царица Тийя сощурилась.

— Твой брат служил нашему царству, вступив в войско. Он был верховным жрецом Амона, посвященным богам.

Аменхотеп расхохотался.

— Так ты любила его сильнее потому, что он мог убивать то, что благословлял?

Царица Тийя гневно втянула воздух.

— Иди к своему отцу. Попроси его, чтобы он сделал тебя солдатом. А потом посмотрим, какой из тебя выйдет фараон.

Аменхотеп развернулся и порывисто склонился перед фараоном.

— Я стану воином, как мой брат, — поклялся он.

Подол его белого плаща скользнул по земле, и визири покачали головами.

— Мы с тобой вместе сможем возвысить Атона над Амоном, — пообещал царевич. — Мы сможем править так, как некогда представлял себе твой отец.

Фараон вцепился в свой посох, как будто тот мог поддержать его клонящуюся к концу жизнь.

— Это было ошибкой — растить тебя в Мемфисе, — заявил он. — Нужно было растить тебя вместе с твоим братом. Здесь, в Фивах.

Аменхотеп быстро поднялся и распрямил плечи.

— У тебя остался только я, отец. — Он протянул руку старику, завоевавшему дюжину стран. — Вот, возьми. Возможно, я не воин, но я построю царство, которое будет стоять вечно.

Когда стало понятно, что фараон не возьмет руку Аменхотепа, мой отец шагнул вперед, чтобы выручить принца из неловкого положения.

— Позволь твоему брату упокоиться с миром, — негромко попросил он.

Аменхотеп наградил своего отца взглядом, от которого даже Анубису стало бы не по себе.

Наша барка готова была к отплытию в Фивы через четыре дня после визита тети в Ахмим. Солнце, поднявшееся над храмами нашего города, застало меня в моем маленьком садике с травами; я сорвала листик мирриса, понюхала его и закрыла глаза. Я буду очень скучать по Ахмиму.

— Не ходи ты с таким унылым видом, — раздался сзади голос сестры. — Для тебя найдется достаточно садов в Мальгатте.

— Откуда тебе знать?

Я посмотрела на мои любовно ухоженные растения. Васильки, мандрагора, маки, маленькое гранатовое дерево, которое мы с Ранофером посадили вместе.

— Что значит — откуда? Ты будешь сестрой главной жены царя. Если там нет садов, я прикажу их устроить!

Я рассмеялась, и Нефертити присоединилась к моему смеху. Она взяла меня за руку.

— И кто знает? Может, мы построим для тебя целый храм и сделаем тебя богиней сада!

— Нефертити, не говори так!

— Через два дня я выйду замуж за бога, а значит, стану богиней, а ты — сестрой богини. Ты станешь божеством по родству, — непочтительно пошутила она.

Наша семья была слишком близка к фараонам Египта, чтобы верить в их божественную природу так, как в нее верили простолюдины, — так, как им велели верить, чтобы они не оспаривали власть фараонов. Отец объяснил мне это однажды вечером, и я боялась, что следом он скажет, что Амон-Ра тоже ненастоящий, но этого он не сказал. Есть вещи, в которые веришь удобства ради, — а есть слишком священные, чтобы оспорить их хоть словом.

Невзирая на обещания Нефертити, мне было жалко покидать мой маленький сад. Я взяла с собой столько трав, сколько могла, рассадив их по маленьким горшочкам, и велела слугам заботиться об остальных. Они обещали, но мне не верилось, что они и вправду будут уделять внимание ююбе или поливать мандрагору столько, сколько ей требуется.

Путешествие из Ахмима в Фивы было недолгим. Наша барка пробралась через тростники и рогоз и поплыла по мутным водам Нила на юг, к городу фараонов. Отец улыбнулся сестре с носа барки, а она, восседая в кресле под навесом, улыбнулась ему в ответ. Потом он поманил меня пальцем.

— На солнце у тебя глаза, как у кошки, — сказал он. — Зеленые, словно изумруды.

— Как и у мамы, — ответила я.

— Да, — согласился отец. Но он подозвал меня не затем, чтобы побеседовать о моих глазах. — Мутноджмет, в грядущие дни твоя сестра будет нуждаться в тебе. Времена нынче опасные. Когда на трон восходит новый фараон, это всегда сопряжено с неизвестностью, и сейчас — более, чем когда-либо. Ты станешь главной дамой при твоей сестре, но ты должна быть очень осторожна во всем, что говоришь и делаешь. Я знаю, что ты честна. — Он улыбнулся. — Но иногда честность — это недостаток. Двор — не место для честности. Будь осторожна с Аменхотепом.

Отец посмотрел на реку. На берегу висели рыбачьи сети. В это время дня всякие работы прекращались.

— Кроме того, ты должна управлять Нефертити.

Я удивленно уставилась на него:

— Как?

— Давая ей советы. Ты терпелива, и ты умеешь обращаться с людьми.

Я покраснела. Отец никогда прежде не отзывался обо мне так.

— Нефертити вспыльчива. И я боюсь…

Отец покачал головой, но так и не договорил, чего же он боится.

— Ты сказал тете Тийе, что Нефертити сможет сдерживать царевича. Но зачем его сдерживать?

— Потому что он тоже вспыльчив. И честолюбив.

— Но разве честолюбие — это плохо?

— Такое — да. — Отец накрыл мою ладонь своей. — Ты сама увидишь. Просто смотри внимательно вокруг, котеночек, и будь начеку. Если что-то случится, первым делом иди ко мне.

Отец понял, по какому руслу устремились мои мысли, и улыбнулся.

— Не надо так беспокоиться. Все не так уж плохо. В конце концов, это не слишком большая цена за корону Египта. — Он взглядом указал на берег. — Мы уже почти приплыли.

Я посмотрела вперед. Теперь, когда мы приблизились ко дворцу, вокруг стало больше судов, длинных кораблей с треугольными парусами, как и у нас. Женщины подбегали к бортам кораблей, чтобы бросить взгляд на нашу барку и рассмотреть, кто там есть. Золотой вымпел, реющий над мачтой, указывал, что на этом корабле плывет первый вельможа Старшего, и все, должно быть, знали, что эта барка несет будущую царицу Египта. Нефертити исчезла в каюте и появилась вновь, облаченная в новое платье. На груди у нее, сверкая на солнце, висели редкостные драгоценности, оставленные тетей. Нефертити подошла и встала рядом со мной на носу, подставив лицо прохладным брызгам.

— Великий Осирис! — Я указала вперед. — Смотри!

На берегу стояло пять десятков солдат и не менее двух сотен слуг, и все они ожидали нашего прибытия.

Первым с корабля спустился отец, за ним — мать, а потом уже Нефертити и я. Таково было соподчинение в нашей семье. Интересно, а как изменится иерархия после коронации моей сестры?

— Гляньте на носилки! — воскликнула я.

Носилки были украшены золотом и лазуритом, а шесты у них были из черного дерева.

— Должно быть, это носилки Старшего, — произнесла пораженная Нефертити.

Нам помогли забраться в носилки, каждому — в свою занавешенную кабинку, и я отодвинула занавеску, чтобы во второй раз взглянуть на Фивы, сияющие под послеполуденным солнцем. Я не понимала, как Нефертити может спокойно сидеть в носилках, если она никогда прежде не видала Фивы. Но я видела ее тень, горделивую и прямую, в середине носилок; она сдерживалась, невзирая на то, что нас сейчас несли по городу, куда отец никогда нас не брал. Дюжина флейтистов сопровождала нас, пока мы проплывали мимо домов из песчаника и сотен зевак. Я пожалела, что мы с матерью в разных носилках; мне хотелось бы разделить ее радость при виде акробатов и музыкантов, развлекающих собравшиеся толпы. Мы миновали храм Аменхотепа Великолепного и две огромные статуи, изображающие его в виде бога. Потом на горизонте блеснуло озеро, окруженное пустыней. Я чуть не выпала из носилок, так мне хотелось его разглядеть. Это было рукотворное озеро, вырытое в форме полумесяца; оно окружало дворец. Там, где полагалось бы находиться песку и пальмам, по водной глади скользили лодки с маленькими парусами, и я вспомнила рассказ отца о том, что Аменхотеп Великолепный создал это озеро в знак своей любви к царице Тийе, и о том, что подобного ему нет во всем Египте. Оно сияло под солнцем, словно жидкий лазурит и серебро, и, когда мы приблизились к воротам дворца, толпа отступила.

Я быстро откинулась на подушки и опустила занавески. Мне не хотелось выглядеть деревенской девчонкой, никогда не бывавшей за пределами Ахмима. Впрочем, даже с опущенными занавесками я поняла, когда мы вошли в пределы дворца. На дорогу легла тень деревьев, и мне видны были очертания маленьких храмов, домов чиновников, царской мастерской и маленьких, приземистых жилищ слуг. Носильщики поднялись по лестнице и наверху опустили носилки. Когда мы раздвинули занавески, перед нами раскинулись все Фивы: озеро в форме полумесяца, глинобитные дома, рынки, поля, а за всем этим — Нил.

Отец стряхнул пылинки со своего схенти[2] и объявил слугам:

— Сейчас нас препроводят в наши покои, и там мы разберем вещи. Когда мы вымоемся и переоденемся, мы отправимся на встречу со Старшим.

Слуги низко поклонились в знак почтения, и я поняла, что на мать произвела впечатление власть, которой ее супруг обладал в Фивах. В Ахмиме он был просто нашим отцом, человеком, который любил читать у пруда с лотосами и посещать храм Амона, чтобы полюбоваться, как солнце садится за полями. Но во дворце он был визирем Эйе, одним из самых уважаемых людей во всем царстве.

Появился молодой слуга, щеголяющий юношеским локоном. Он был изящен, а его схенти было отделано золотом. Лишь слуги самого фараона носили такую одежду.

— Я отведу вас в ваши комнаты. — Он двинулся вперед. — Почтенный визирь Эйе и его супруга будут жить в покоях слева от покоев фараона. Справа оттуда — покои царевича, а рядом с ними комнаты госпожи Нефертити и госпожи Мутноджмет.

Позади слуги проворно подхватили нашу дюжину сундуков. Дворец был построен в форме анка, центром которого был фараон. Вокруг во внутренних двориках располагались покои его визирей, и, когда мы проходили через них, женщины и дети останавливались, чтобы посмотреть на нашу процессию. «Вот какой теперь будет наша жизнь», — подумала я. Мир тех, кто смотрит.

Наш проводник провел нас через несколько двориков, вымощенных яркой плиткой, с росписями, изображающими заросли папируса, и дошел до покоев, в которых остановился.

— Это покои визиря Эйе, — церемонно провозгласил слуга.

Он распахнул дверь, и из каждой ниши в комнате на нас уставились гранитные статуи. Комната была светлой и роскошно обставленной, с тростниковыми корзинами и деревянными столами с резными ножками из слоновой кости.

— Отведи моих дочерей в их комнаты, — распорядился отец, — а потом сопроводи их в Большой зал к ужину.

— Мутни, оденься сегодня как следует, — предупредила мать, ставя меня в неловкое положение перед слугами. — Нефертити, там будет царевич.

— С Кийей? — уточнила Нефертити.

— Да, — ответил отец. — Мы договорились, что украшения и наряды принесут к тебе в комнату. Чтобы к закату ты была готова. Мутни тебе поможет, если что-то потребуется.

Отец посмотрел на меня. Я кивнула.

— Да, еще я договорился, чтобы вам прислали личных служанок. Это самые искусные женщины во дворце.

— А в чем они искусны? — по невежественности переспросила я.

В Ахмиме у нас не было личных служанок. Нефертити покраснела.

— В наведении красоты, — ответил отец.

Коронация нового фараона Египта и его царицы состоялась двадцать первого фармути, и мой отец делал все, что только мог, чтобы Нефертити была на глазах у Аменхотепа.

Утром мы вошли в широкие бронзовые ворота Арены, которую Аменхотеп III возвел в честь Амона. Нефертити крепко сжала мою руку. Никто из нас не видал прежде ничего столь же огромного и величественного. Лес колонн окружал углубление, заполненное песком, а покрытые росписями стены уходили в небо. На нижнем ярусе собралась знать со слугами, держащими напитки и медовые лепешки. Здесь Аменхотеп любил ездить по утрам, потому мы теперь сидели здесь, глядя, как царевич несется по дорожке на своей золоченой колеснице. Но Кийя тоже была здесь, как и визирь Панахеси, и, когда царевич час спустя перестал разыгрывать из себя воина, он подошел к Кийе, чтобы поцеловать ее, и с нею он смеялся, а Нефертити тем временем приходилось улыбаться и напускать на себя довольный вид, чтобы не давать сопернице повода злорадствовать.

В полдень мы снова были в Большом зале: сидели у помоста, ели и весело болтали, как будто все шло на руку нашей семье. Нефертити смеялась и кокетничала, и я заметила, что чем чаще Аменхотеп видит свою будущую жену, тем труднее ему оторвать от нее взгляд. У Кийи не было ни капли неотразимого обаяния Нефертити. Она не умела привлекать к себе всеобщее внимание, как моя сестра. Но когда дневная трапеза закончилась, царевич и Нефертити не обменялись ни словом, и, когда мы вернулись в наши покои, сестра была молчалива. Ипу с Мерит хлопотали вокруг нас, а я с возрастающим беспокойством наблюдала за Нефертити. Аменхотеп по-прежнему относился к ней всего лишь как к жене, которую навязала ему мать, и я не понимала, как отец намеревается это изменить.

— Что ты будешь делать? — спросила я в конце концов.

— Повтори-ка мне, что он сказал тогда в гробнице.

Мерит — она как раз потянулась, чтобы приложить к груди Нефертити золотое украшение, — напряглась. Это было дурной приметой — говорить о том, что произошло под землей.

Я заколебалась.

— Он сказал, что никогда не склонится перед своим братом. Никогда не склонится перед Амоном.

— А у фонтана он тогда сказал, что хочет, чтобы его любил народ, — многозначительно произнесла Нефертити. — Что он хочет быть народным фараоном.

Я медленно кивнула.

— Мутноджмет, пойди отыщи отца, — велела Нефертити.

— Что, сейчас? — Ипу как раз подкрашивала мне брови сурьмой. — Неужто это не может подождать?

— Чего подождать? — отрезала Нефертити. — Пока Кийя родит ему сына?

— Ну а что ты собираешься ему сказать? — нетерпеливо спросила я.

Я не хотела никуда идти, пока меня не убедят, что отца и вправду следует побеспокоить.

— Я собираюсь сказать ему, каким образом мы можем привлечь царевича на свою сторону.

Я вздохнула, чтобы дать Нефертити понять, что все это мне не нравится, а потом вышла. Но мне не удалось найти отца. Его не было ни в его покоях, ни в Зале приемов. Я обыскала сады, пробралась через лабиринт кухни, а потом выскочила во дворик перед дворцом. Там меня остановил слуга и спросил, что мне нужно.

— Я ищу визиря Эйе.

Старик слуга улыбнулся:

— Он там же, где и всегда, моя госпожа.

— И где же?

— В Пер-Меджат.

— Где-где?

— В Зале книг. — Слуга понял по моему виду, что я не знаю, где это, и спросил: — Госпожа, показать тебе дорогу туда?

— Да.

Я поспешила за ним, мимо Большого зала, в сторону Зала приемов. Для старика слуга был на редкость проворным. Вскоре он остановился у двустворчатой деревянной двери, и стало ясно, что заходить туда он не намерен.

— Это здесь?

— Да, моя госпожа. Это Пер-Меджат.

Он подождал, глядя, что я стану делать: постучусь или сразу войду. Я распахнула дверь и застыла, изумленно уставившись на самую великолепную комнату во всем Мальгатте. Я никогда прежде не видела целый зал, заполненный книгами. Две винтовые лестницы уходили к потолку, и повсюду, насколько хватало глаз, лежали свитки в кожаных двусторонних футлярах; должно быть, тут хранилась вся мудрость фараонов. Отец сидел за кедровым столом. Царица тоже была здесь, равно как и моя мать, они разговаривали между собой, быстро и напряженно. Когда я вошла, они умолкли. На меня устремились пронзительные взгляды двух пар голубых глаз; лишь теперь я поняла, насколько отец и его сестра похожи друг на друга.

Я откашлялась и обратилась к отцу:

— Нефертити хочет говорить с тобой.

Эйе повернулся к сестре:

— Мы поговорим об этом позже. Возможно, сегодня что-то изменится. — Он посмотрел на меня. — Чего она хочет?

— Сказать тебе что-то про царевича, — ответила я, когда мы вышли из Пер-Меджата в коридор. — Она думает, что нашла способ привлечь его.

В наших покоях Ипу с Мерит закончили наряжать Нефертити. На руках у нее позванивали парные узорные браслеты, а в уши были вдеты серьги. Я замерла, потом ахнула и кинулась вперед, посмотреть на результат усилий наших служанок. Они сделали ей в мочке уха не по одной дырке, а по две.

— Ну кто так делает — две дырки!

— Я! — отозвалась Нефертити, вскидывая голову.

Я повернулась к отцу. Он лишь одобрительно посмотрел на нее.

— У тебя какие-то новости о царевиче? — спросил он.

Нефертити взглядом указала на служанок.

— С этого момента ваши личные служанки — ваши лучшие подруги. У Кийи свои женщины, а у вас — свои. И Мерит, и Ипу прошли тщательный отбор. Они верны нам.

Я взглянула на Мерит. Та редко улыбалась, и я порадовалась, что отец выбрал мне в служанки более веселую Ипу.

— Ипу, — тихо распорядился отец, — встаньте с Мерит у дверей и негромко разговаривайте.

Он отвел Нефертити в сторону, и до меня долетали лишь обрывки их беседы. В какой-то момент вид у отца сделался чрезвычайно довольным. Он похлопал Нефертити по плечу и произнес:

— Отлично. Я тоже так думаю.

Потом они подошли к двери, и отец обратился к Мерит:

— Пойдем-ка. У меня есть для тебя работа.

И они, все трое, вышли из комнаты.

Я с удивлением посмотрела на Ипу:

— Что случилось? Куда они пошли?

— Сделать так, чтобы царевич отвернулся от Кийи, — ответила Ипу. Она указала на стул, и я села, чтобы она закончила мой макияж. — Надеюсь лишь, что они добьются успеха, — добавила она.

Мне стало любопытно.

— А почему?

Ипу взяла кисточку и откупорила стеклянный флакончик.

— Потому что Кийя, до того как выйти за царевича, была близкой подругой Мерит.

Я приподняла брови. Ипу кивнула:

— Они обе были дочерями писцов и росли вместе. Но Панахеси сделался великим визирем и забрал Кийю с собой во дворец. Так она встретилась с царевичем. Отец Мерит тоже должен был стать визирем, хотя и не таким значительным. Старший хотел повысить его в должности. Но Панахеси сказал Старшему, что отец Мерит — ненадежный человек.

Я ахнула:

— Какое вероломство!

— Кийя боялась, что, если Мерит появится во дворце, царевич может потерять интерес к ней. Но у Мерит на уме всегда был совсем другой мужчина. Она должна была выйти замуж за Херу, сына визиря Кемосири, как только ее отец получит новую должность. Когда этого так и не случилось, Херу сказал отцу, что он все равно любит Мерит, даже если она — всего лишь дочь писца. Они переписывались в надежде, что когда-нибудь Старший узнает, что его обманули. Потом письма перестали приходить.

Я выпрямилась на стуле.

— А что случилось?

— Мерит не знает. Но позднее она обнаружила, что Кийя завлекала Херу.

— Завлекала?

— Ну да. Хотя знала, что собирается замуж за царевича.

— Как жестоко…

Я представила улыбающуюся Кийю — точно так же она улыбалась мне там, в купальне. «В тебя, наверное, влюблены все девушки», — должно быть, сказала ему она.

Ипу, взяв гранатовую пасту, тихонько прищелкнула языком.

— Конечно, когда Кийя вышла замуж, ей уже было все равно, попадет ли Мерит во дворец.

— А ее отец?

— А! — Ямочки исчезли со щек Ипу. — Он по-прежнему писец. — Ее голос сделался низким и жестким. — Поэтому Мерит по-прежнему ненавидит Кийю.

— Но как Нефертити сможет занять место Кийи?

Ипу улыбнулась:

— Благодаря слухам.

Утром того дня, когда должны были состояться свадьба и коронация Нефертити, по дворцу поползли слухи, что в Фивы явилась красавица, равной которой Египет еще не видел, и что она станет царицей. Ипу подозревала, что толчком к возникновению этих слухов послужили дебены, служащие деньгами металлические кольца, розданные моим отцом, — ибо к восходу, куда бы Нефертити ни пошла, на нее изо всех окон пялились слуги. Знатные женщины, прибывшие ко двору по случаю коронации, принялись заглядывать в наши покои под всякими надуманными поводами и интересоваться, не нужны ли Нефертити благовония, или льняные ткани, или вино с пряностями. Через некоторое время мать заперла нас в своей комнате и опустила шторы на всех окнах.

Нефертити пребывала в раздражении; она не спала всю ночь. Она вертелась с боку на бок, стягивала с меня одеяло и то и дело шепотом звала меня, проверяя, сплю ли я.

— Стой спокойно, или я не смогу застегнуть твое ожерелье! — сказала я.

— И держись любезно, — посоветовала мать. — Эти люди даже сейчас, в эту самую минуту, нашептывают принцу новости и рассказывают ему о тебе.

Нефертити, которой Мерит как раз намазывала лицо кремом, кивнула.

— Мутноджмет, найди мои сандалии — те, которые с янтарем. И сама надень такие же. И неважно, что они неудобные, — добавила она, заметив мою реакцию. — Ты сможешь потом их снять.

— Но никто и не взглянет на мои сандалии! — возразила я.

— Еще как взглянут, — отозвалась Нефертити. — На все будут смотреть: и на твои сандалии, и на платье, и на твой съехавший набок парик. — Она неодобрительно взглянула на меня, а Мерит оторвалась от своего занятия и поправила на мне парик. — О боги, Мутни, что бы ты без меня делала?

Я вручила ей усыпанные янтарем сандалии.

— Ухаживала бы за своим садом и жила тихо-мирно.

Нефертити рассмеялась, и я улыбнулась тоже, хотя она была сегодня невыносима.

— Надеюсь, все пройдет хорошо, — с чувством произнесла я.

Сестра посерьезнела.

— Должно — либо наша семья переехала в Фивы и изменила всю свою жизнь впустую.

Послышался стук, и мать встала, чтобы отворить дверь. На пороге стоял отец с шестью стражниками. Они заглянули в комнату, и я поспешно пригладила волосы, пытаясь придать себе вид, подобающий сестре главной жены царя. Нефертити же не обратила на них никакого внимания; она сидела, закрыв глаза, и ждала, пока Мерит не нанесет на ее лицо последние штрихи сурьмой.

— Все готово?

Отец вошел в комнату, а стражники остались у двери, вглядываясь в отражение Нефертити в зеркале. Меня они даже не заметили.

— Да, почти готово, — отозвалась я.

Стражники впервые взглянули в мою сторону, а мать недовольно нахмурилась.

— Ну так не стой там. — Отец махнул рукой. — Помоги сестре.

Я покраснела.

— Чем?

— Чем угодно. Писцы ждут, и вскоре баржи поплывут в Карнак, и у нас будет новый фараон.

Я повернулась к отцу, ибо в голосе его звучала неприкрытая ирония, но он махнул рукой, веля мне пошевеливаться:

— Скорее!

Наконец Нефертити была готова. Она встала, и расшитое бисером платье заструилось до пола, а золотое ожерелье и браслеты засверкали на солнце. Нефертити взглянула на стражников, изучая их реакцию. Стражники выпрямили плечи и подтянулись. Нефертити двинулась вперед, подхватив отца под руку, и победно произнесла:

— Я рада, что мы приехали в Мальгатту.

— Не спеши приживаться здесь, — предостерег ее отец. — Аменхотеп останется в Мальгатте лишь до тех пор, пока Тийя не решит, что он готов уехать. А тогда мы отправимся в столицу Нижнего Египта, чтобы править им.

— В Мемфис? — воскликнула я. — Мы уедем в Мемфис? Навсегда?

— Навсегда — это слишком большое слово, Мутни, — отозвался отец. Мы вышли в коридор с мозаичным полом и зашагали между колонн. — Возможно, не навсегда.

— А тогда на сколько? Когда мы вернемся?

Отец посмотрел на мать, и им без слов стало ясно, что отвечать следует ей.

— Мутни, твоя сестра будет царицей Египта, — сказала она тоном, каким говорят с маленькими детьми, а не с тринадцатилетними девушками. — Когда Старший уйдет в загробный мир, Аменхотеп вернется в Фивы, чтобы принять правление и над Верхним Египтом тоже. Но пока Старший жив, мы не вернемся.

— А когда это будет? Фараон может прожить еще двадцать лет!

На это никто не ответил, и я поняла по виду моего отца, что стражники, возможно, услышали мои слова.

— Теперь, когда двор разделится, начнутся опасные игры, — понизив голос, произнес отец. — Кто останется при старом царе, а кто сделает ставку на молодого? Панахеси поедет с Кийей в Мемфис, поскольку она носит ребенка Аменхотепа. Мы, конечно же, поедем тоже. Твоя обязанность будет заключаться в том, чтобы предостерегать Нефертити от всех неприятностей.

Мы вошли в открытый дворик у дворца, где ждала процессия; мать поставила Нефертити рядом с царицей Тийей. Я схватила отца за руку, пока он тоже не ушел.

— А вдруг она не захочет меня слушать?

— Захочет, потому что она слушает тебя всегда. — Отец положил руку мне на плечо. — И потому, что ты единственная, кто честен с нею.

Процессия должна была начаться в полдень. Старший и царица Тийя — на колесницах. За ними — придворные на открытых носилках, под тонкими пологами из льна. И лишь Аменхотепу с Нефертити предстояло идти пешком, как то предписывала традиция, через весь город к барже фараона, ждущей их на фиванской пристани. Оттуда баржа должна была отплыть в Карнак. Там царственная пара вступит в ворота храма, и их коронуют как царя и царицу Нижнего Египта.

По мере того как дворик заполнялся знатью, стражники держались все более напряженно. Они нервно переминались с ноги на ногу, понимая, что, если во время процессии что-то случится, они поплатятся жизнью. Мое внимание привлек один из солдат, молодой военачальник с длинными волосами, в схенти с заложенными складками. Ипу проследила за моим взглядом и сказала:

— Военачальник Нахтмин. Всего двадцать один год. Я могу вас познакомить…

— Не смей! — выпалила я.

Ипу рассмеялась:

— Восемь лет разницы — не так уж и много!

Нефертити услышала наш смех и нахмурилась.

— Где Аменхотеп? — недовольно спросила она.

— Я бы на твоем месте не волновался, — иронически отозвался отец. — Собственной коронации он не пропустит.

Когда царевич появился, по одну руку от него шла Кийя, а по другую — ее отец, Панахеси. Оба они что-то быстро нашептывали царевичу на ухо; когда они подошли к нам, Панахеси холодно поздоровался с отцом. Потом он увидел Нефертити в диадеме царицы и скривился, словно что-то кислое съел. Но Кийя лишь улыбнулась и, прежде чем отойти от Аменхотепа, нежно коснулась его руки.

— Да будет ваше высочество благословенно в этот благоприятный день, — с тошнотворной любезностью произнесла она. — Да пребудет с тобою Атон.

Нефертити взглянула в глаза отцу. Кийя только что благословила Аменхотепа именем Атона. Вот чем она держит его.

Глаза отца заблестели.

— Держись поближе, — предупредил он меня. — В Карнаке мы пойдем до храма пешком, а там на улицах будет столько народу, сколько ты в жизни не видала.

— Это из-за коронации? — спросила я.

Но отец меня не услышал. Мой голос утонул в шуме, производимом лошадьми, колесницами и стражниками.

— Да, и из-за разошедшихся по городу слухов о явлении нового воплощения Исиды.

Я обернулась. Молодой военачальник улыбнулся мне:

— Красавица, способная исцелять прикосновением руки, — если верить дворцовым слугам.

Он протянул руку и помог мне взобраться на носилки.

— А отчего слуги так говорят?

— Ты хочешь сказать — отчего кому-то потребовалось платить слугам, чтобы они так говорили? — переспросил военачальник. — Да потому, что если твоя сестра способна завоевывать людские сердца, — пояснил он, — то ваша семья поднимется еще выше.

Носилки двинулись вперед, и молодой военачальник исчез в людском море.

Когда процессия вышла в город, люди начали скандировать имя царевича, а когда мы проходили через рынки, меня ошеломила страстность, с которой тысячи египтян, толпящиеся на улицах, выкликали имя моей сестры, моля о благословении Исиды и повторяя: «Да здравствует царица! Да здравствует Нефертити!»

Глядя на толпящихся людей, я пыталась представить себе, к какой огромной сети сторонников должен был обратиться мой отец, — и я поняла, насколько могуществен визирь Эйе на самом деле. Стражники постоянно отпихивали людей. Я обернулась и увидела, как Аменхотеп с изумлением смотрит на женщину, которую так любят в его царстве. Я видела, как Нефертити взяла руку Аменхотепа и подняла ее, и по улицам прокатился оглушительный рев. Нефертити повернулась к нему с победным видом, и на лице ее было написано: «Я — не просто жена, которую выбрала тебе мать!»

Когда мы добрались до баржи, уже весь город выкрикивал:

— А-мен-хо-теп! Не-фер-ти-ти!

При виде такой любви народа лицо царевича просияло.

Нефертити снова вскинула руку царевича и воскликнула так громко, что ее услышал бы и Осирис:

— Народный фараон!

Потом толпа, собравшаяся на берегу, начала становиться все более неуправляемой. Стражникам стоило немалых трудов доставить нас к пристани; мы быстро вышли из носилок и перешли на баржу, но простолюдины уже окружили корабль. Стражникам пришлось буквально отрывать их от поручней и бортов. Когда баржа двинулась вперед, на берегу остались тысячи. Толпа тут же двинулась по берегу, следом за баржей, выкрикивая благословения и бросая в воду цветы лотоса. Аменхотеп посмотрел на Нефертити с видом человека, захваченного врасплох.

— Уж не поэтому ли визирь Эйе предпочел растить своих дочерей в Ахмиме?

Нефертити победно зарделась и напустила на себя скромный вид.

— Да, и еще визирь не хотел, чтобы мы верили, как его сестра, в силу жрецов Амона.

Я в страхе сжала губы. Но я понимала, что делает Нефертити. Она ухватилась за подсказку, оброненную Кийей.

Аменхотеп удивленно моргнул:

— Так ты считаешь, что я прав?

Нефертити коснулась его руки, и я словно бы почувствовала жар его ладони, когда она убежденно прошептала:

— Фараон устанавливает, что правильно, а что нет. А когда эта баржа доплывет до Карнака, ты будешь фараоном, а я — твоей царицей.

На следующее утро Нефертити пришла ко мне в постель. Я крепко спала, измотавшись за день, но сестра потрясла меня за плечо, и я тут же вскочила, испугавшись, что что-то не так.

— Что такое? Что случилось?

— Я занималась любовью с царем.

Я потерла слипающиеся глаза и посмотрела на ее половину кровати. Постель была нетронута.

— И провела с ним всю ночь! — Я отбросила покрывало. — Ну и как оно?

Нефертити уселась и повела смуглым плечиком.

— Больно. Но потом привыкаешь.

Я ахнула.

— И сколько же раз вы этим занимались? — вырвалось у меня.

Нефертити лукаво улыбнулась:

— Несколько.

Потом она оглядела нашу комнату.

— Нам следует немедленно сменить покои. Царица Египта не спит в одной постели со своей сестрой. Отныне я буду спать с Аменхотепом.

Я кое-как поднялась с кровати.

— Но мы пробыли в Фивах всего четыре дня. А сегодня Тийя объявит, когда мы уезжаем, — наверное, может не пройти и месяца.

Нефертити пропустила мою мольбу мимо ушей.

— Слуги помогут тебе собрать твои травы. Они прекрасно могут расти на солнышке и в нескольких комнатах отсюда.

Нефертити не сказала никому про переезд, и мне вовсе не хотелось, чтобы сообщать об этом отцу пришлось мне. Он велел приходить к нему при малейших признаках сложностей, а насколько я могла судить, в том, чтобы переехать на другую сторону внутреннего дворика, никаких сложностей не было. Кроме того, все равно скоро весь дворец об этом узнает.

— Кийя просто лопнет от злости!

Нефертити ухмыльнулась и чуть ли не пустилась в пляс по своей новой комнате, указав попутно на занавески, которые она хотела убрать.

— Будь поосторожнее с Кийей, — отозвалась я. — Ее отец способен причинить нам неприятности. А если у Кийи родится сын, то Панахеси станет дедом наследника египетского престола.

— Я уверена, что к концу Шему буду беременна.

Мы дружно взглянули на ее живот. Нефертити была маленькой и хрупкой. Но к пахону она, возможно, будет носить наследника трона.

— И мои сыновья всегда будут первыми в линии наследования. Если я смогу родить Аменхотепу пятерых сыновей, у нашей семьи будет пять шансов.

И только если все ее сыновья умрут, только тогда у сыновей Кийи появится возможность унаследовать корону.

Нефертити взяла щетку и принялась расчесывать волосы — шелковистую глубокую тьму, обрамляющую ее лицо. Затем дверь распахнулась и в покои стремительно вошел Аменхотеп.

— О царица Египта и царица моей… — Тут он увидел меня и осекся. Настроение молодого фараона ухудшилось на глазах. — О чем это вы тут сплетничаете, сестры?

— Конечно же, о тебе! — Нефертити, отмахнувшись от его подозрений, обняла супруга. — Поведай же, — задушевным тоном произнесла она, — что нового?

Лицо Аменхотепа прояснилось.

— Завтра мать объявит, когда мы отправляемся в Мемфис. А там мы построим храмы, каких мир еще не видел!

— Нужно будет начать сразу же, — согласилась моя сестра. — Тогда в свой час ты станешь известен как Аменхотеп Строитель.

— Аменхотеп Строитель… — Взгляд Аменхотепа сделался мечтательным. — Когда люди увидят мои деяния, они позабудут о Тутмосе. Когда мы отправимся в Мемфис, — решительно произнес царевич, — нужно, чтобы отцовский архитектор поехал с нами.

Он отступил на шаг, высвободившись из объятий Нефертити.

— Я напишу Майе, дабы убедиться, что он осознает стоящий перед ним выбор. Последовать в будущее, — бросил царевич уже на ходу, направляясь в свою комнату, — или быть похороненным в прошлом.

Дверь за ним захлопнулась. Я посмотрела на Нефертити. Она отвела взгляд. В дверь постучали, и Нефертити быстро отворила.

— Визирь Панахеси! — радостно произнесла она. — Заходите же!

Панахеси попятился, потрясенный тем, что видит ее в личных покоях царя. Потом он все-таки вошел, но осторожно, как будто думал, уж не спит ли он. Нефертити без особой любезности поинтересовалась:

— Что вам нужно?

— Я пришел повидаться с фараоном.

— Фараон занят.

— Не играй со мной, дитя! Я увижусь с ним. Я — визирь Египта, а ты — всего лишь одна из многих жен. Неплохо бы тебе было не забывать об этом. Возможно, ныне он пылает страстью к тебе, но к концу Шему его пыл остынет.

Я затаила дыхание в ожидании ответа Нефертити. Она резко развернулась и отправилась за Аменхотепом, оставив меня наедине с Панахеси. Визирь кивком указал на вторую комнату:

— Это теперь твоя комната?

— Да.

— Интересно.

Аменхотеп вышел в сопровождении моей сестры, и Панахеси тут же согнулся в поклоне.

— Вы прекрасно справились сегодня, ваше величество. — Он скользнул поближе к царю и добавил: — Теперь осталось лишь приплыть в Мемфис и взойти на трон.

— И дождаться, пока Старший умрет, — с жуткой прямотой отозвался Аменхотеп. — Он не замечает алчности жрецов Амона.

Панахеси посмотрел на Нефертити, затем на меня.

— Может, нам стоило бы поговорить где-нибудь в другом месте?

— Мой муж доверяет мне, визирь, — тут же отреагировала Нефертити. — Что бы ты ни хотел сказать, ты можешь сказать это при всех, кто находится здесь. — Она нежно улыбнулась Аменхотепу, но в глазах ее явственно читалось предупреждение: «Я могу перестать любить тебя, и обожание народа исчезнет». Она коснулась плеча супруга. — Ведь правда?

Аменхотеп кивнул:

— Конечно. Я доверяю моей жене так же, как доверяю Атону.

Панахеси впал в ярость.

— Тогда, быть может, ваше величество не пожелает, чтобы тайные сведения стали известны более молодой и впечатлительной женщине?

— Моя сестра и не молода, и не впечатлительна, — любезно произнесла Нефертити. — Или вы судите по тому, какой была в этом возрасте ваша дочь?

Аменхотеп рассмеялся:

— Ну хватит, визирь. Что ты хотел сказать?

Но теперь Панахеси предпочел отступить.

— Я просто пришел, чтобы поздравить ваше высочество.

Он уже повернулся было уходить, а потом добавил, как будто эта мысль лишь сейчас пришла ему в голову:

— Хотя многие желали бы видеть вчера на вашем месте вашего брата, я знаю, что вы станете правителем, наделенным великой мудростью и силой.

— Кто? Кто желал видеть на троне Тутмоса?

Панахеси умудрился-таки обойти Нефертити.

— Есть группировки, мой господин, которые жалеют о Тутмосе. Конечно же, ты их видишь. Само собой, когда мы отправимся в Мемфис, все станет ясно по тому, кто решит отправиться с нами, а кто — остаться здесь.

— Архитектор Майя едет с нами? — задал вопрос Аменхотеп.

— Возможно. — Панахеси развел руками. — Если мы его возьмем.

— А войско?

— Оно будет разделено на две части.

Аменхотеп умолк, потом раздраженно произнес:

— Позаботься, чтобы все придворные знали, что, когда я отправлюсь в Мемфис, они будут либо со мной, либо против меня. И лучше бы им не забывать, какой из фараонов будет жить дольше!

Панахеси, кланяясь, двинулся к выходу:

— Я все сделаю, как вы велели, ваше величество.

Нефертити захлопнула дверь за визирем, и Аменхотеп рухнул в позолоченное кресло с кожаным сиденьем.

— Почему твой отец не пришел поздравить меня с коронацией?

— Мой отец не рассыпается в ненужных поздравлениях. Все и так знают, что боги избрали тебя в фараоны.

Аменхотеп взглянул на нас из-под густых ресниц. Он был мальчишкой. Дующимся, не уверенным в себе ребенком.

— Тогда почему Панахеси говорит…

— Он лжет! — воскликнула Нефертити. — Кто может быть настолько глуп, чтобы желать видеть на троне твоего брата, когда можно служить такому фараону, как ты?

Но в глазах Аменхотепа вспыхнул нехороший огонек, и он отвернулся.

— Если бы мой брат не умер, ты стала бы его женой.

— Я никогда не вышла бы замуж за Тутмоса, — быстро произнесла Нефертити.

Мысли царя приняли опасное направление. Аменхотеп повернулся ко мне:

— Говорят, что сестра Нефертити никогда не лжет. Твой отец когда-нибудь говорил дома о Тутмосе?

Нефертити побледнела. Я медленно кивнула.

— Он намеревался отдать твою сестру за него?

Мне хватило ума понять, что, если я сейчас не солгу, любимой женой фараона в Мемфисе будет Кийя, а Нефертити — всего лишь еще одной из множества царских жен. Аменхотеп подался вперед, лицо его потемнело. Нужно было солгать всего лишь раз, чтобы изменить вечность, чтобы обеспечить нам возможность навеки запечатлеть наши имена на великолепных монументах Фив. Я взглянула на Нефертити. Та ждала, что я стану делать. Я посмотрела Аменхотепу в глаза и дала ответ, который хотел бы слышать мой отец и который сейчас надеялась услышать Нефертити.

— Визирь Эйе всегда верил, что на трон Египта взойдешь ты. Именно тебе он предназначал свою дочь, даже когда ты еще был ребенком.

Аменхотеп потрясенно уставился на меня.

— Это судьба… — прошептал он, снова откидываясь на спинку кресла. — Судьба! Твой отец знал, что я займу трон Египта!

— Да, — прошептала Нефертити, глядя на меня.

Я проглотила вставший в горле комок. Я солгала ради моей сестры. Я пошла против совести, чтобы защитить нашу семью.

Семнадцатилетний фараон Египта встал.

— Эйе будет великим визирем всей этой страны! — провозгласил он. — В Мемфисе он будет отвечать за наши отношения с другими странами, и я возвышу его над всеми прочими визирями!

Аменхотеп снова посмотрел на меня.

— Можешь идти, — небрежно бросил он. — У нас с царицей дела.

Нефертити протянула было руку — остановить меня, но я строго покачала головой и проскользнула мимо нее к двери. На глаза у меня навернулись слезы, и я смахнула их тыльной стороной ладони. Я солгала царю Египта, наивысшему представителю Амона в этой земле. «Маат будет стыдно за меня», — прошептала я вслух, но среди колонн коридоров меня было некому услышать.

Я подумала было, не пойти ли к матери — но она скажет, что я поступила правильно. Я ушла в сад и уселась на самой дальней каменной скамье. Боги накажут меня за мою ложь. Маат захочет возмездия.

— Нечасто сестра царицы гуляет в саду одна.

Это оказался военачальник Нахтмин.

Я смахнула слезы.

— Если фараон увидит нас вместе, он будет недоволен, — сказала я строго, пытаясь взять себя в руки.

— Неважно. Новый фараон скоро уедет в Мемфис.

Я бросила на него быстрый взгляд.

— А ты не поедешь?

— Поедут только те, кто сам решит ехать. Большая часть войска останется в Фивах. — Военачальник уселся рядом, не спрашивая у меня дозволения. — Так почему же ты сидишь среди ив одна?

Мои глаза снова увлажнились. Мне было стыдно перед богами.

— Ну так что? Кто-то разбил твое сердце? — настойчиво спросил Нахтмин. — Хочешь, я изгоню его?

Я невольно рассмеялась.

— Меня не интересуют юноши, — сказала я.

Мы немного помолчали.

— Так почему же все-таки ты плакала?

— Я солгала, — прошептала я.

Нахтмин посмотрел на меня, и уголки его губ поползли вверх.

— И это все?

— Может, для тебя в этом нет ничего особенного, но для меня это очень важно. Я никогда не лгала.

— Никогда? Ни про разбитую посуду, ни про ожерелье, которое кто-то потерял, а ты нашла?

— Нет. Никогда с тех пор, как я сделалась достаточно взрослой, чтобы понимать законы Маат.

Военачальник ничего не ответил, и я поняла, что кажусь ему, человеку, повидавшему войну и кровопролитие, сущим ребенком.

— Это неважно, — прошептала я.

— Это важно, — серьезно возразил он. — Ты ценишь правду. Ты солгала лишь сейчас.

Я промолчала.

— Ничего страшного, твоя тайна умрет вместе со мной.

Я вскочила, рассердившись.

— Зря я стала с тобой разговаривать!

— Ты думаешь, что я перестану тебя уважать из-за твоей лжи? — Он добродушно рассмеялся. — Египетский двор построен на лжи. Ты увидишь это сама в Мемфисе.

— Тогда я закрою глаза, — отозвалась я с ребяческим упрямством.

— И подвергнешь себя опасности. Лучше держи их открытыми, госпожа моя. От этого зависит судьба твоего отца.

— Откуда ты знаешь, от чего зависит судьба моего отца?

— Ну, если ты не сохранишь способность рассуждать здраво, то кто же это будет? Твоя красавица-сестра? Фараон Аменхотеп Младший? Они будут слишком заняты постройкой храмов, — ответил Нахтмин. — А может, — изменнически произнес он, — даже борьбой со жречеством, чтобы завладеть его богатствами.

Должно быть, вид у меня был ошеломленный, потому что военачальник поинтересовался:

— Ты что, вправду считаешь, что никто, кроме твоей семьи, этого не замечает? От молодого фараона лучше держаться подальше. Если жрецы Амона падут, та же судьба ждет и многих других богатых людей, — предсказал он.

— Моя сестра не имеет с этим ничего общего, — твердо произнесла я и зашагала обратно ко дворцу.

Мне не понравилось, как Нахтмин припутал мою семью к замыслам Аменхотепа. Но он пошел за мною следом, приноравливаясь к моей походке.

— Госпожа моя, я тебя обидел?

— Да, обидел.

— Извини. Впредь я буду осторожнее. В конце концов, ты же будешь одной из самых опасных женщин при дворе.

Я остановилась.

— Посвященной в тайны, ради которых визири и жрецы будут щедро платить шпионам, лишь бы разузнать их.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Об информации, госпожа Мутноджмет, — ответил Нахтмин и зашагал в сторону конюшен.

— А что, по-твоему, способна сделать информация? — крикнула я ему вслед.

— Все, что угодно, — бросил он через плечо, — если попадет не в те руки.

На этот раз, когда мы отправились на Арену, посмотреть, как Аменхотеп ездит верхом, он взял нас с собой на конюшню и спросил у Нефертити, какая лошадь ей нравится больше. Кийя на ее месте захлопала бы ресницами и ответила, что больше всего ей нравится лошадь с самой красивой гривой. А Нефертити оценила ширину груди, мышцы, играющие под шкурой, и огонь в глазах и решительно отозвалась:

— Вон та темная. Гнедая в деннике у входа, которая хрупает овес.

Аменхотеп кивнул:

— Приведите гнедую!

Кийя повернулась к трем придворным дамам, сопровождавшим ее повсюду, рослым женщинам, высящимся над моей сестрой, словно башни, и одна из них нарочито громко, чтобы было слышно нашей семье, произнесла:

— Этак он следующим шагом позволит ей выбирать, какое схенти ему надевать.

Они захихикали, а Нефертити решительно подошла к Аменхотепу, стоящему рядом с моим отцом и Панахеси, и стала смотреть, как он надевает кожаные перчатки.

— А давно ты ездишь? — спросила Нефертити.

— Еще с самого детства, когда фараон жил в Мемфисе! — огрызнулся Панахеси.

Нефертити взглянула на ожидающих чуть в стороне юношей, сыновей других визирей, тренирующихся вместе с царем. Аменхотеп проследил за ее взглядом и твердо произнес:

— Они проигрывают мне каждое утро не потому, что обязаны это делать. Я могу обогнать любого наездника в войске моего отца.

Нефертити шагнула ближе.

— Так ты говоришь, ты ездишь с самого детства?

Аменхотеп застегнул шлем и отозвался:

— Я езжу на колеснице с тех пор, как научился ходить.

— А если я захочу научиться водить колесницу? — спросила у него Нефертити.

— Женщины не ездят на Арене! — отрезала стоящая в другом конце конюшни Кийя.

— В Ахмиме я ездила, — заявила Нефертити.

Я посмотрела на отца. Отец отвернулся. Он промолчал, и Нефертити, взяв шлем с ближайшей полки, беззастенчиво надела его.

— Я хочу, чтобы ты научил меня.

Аменхотеп помешкал, пытаясь понять, насколько она серьезна.

— Я хочу насладиться ездой на лучших конях Египта, — с лучезарным видом произнесла Нефертити. — Я хочу учиться у лучшего колесничего Египта.

Аменхотеп рассмеялся.

— Позовите главного конюшего! — приказал он, и Панахеси с Кийей тут же засуетились.

— Она же убьется! — воскликнул Панахеси.

Конечно же, на самом деле он был недоволен вовсе не этим, а тем, что его дочь оказалась недостаточно сообразительна или недостаточно проворна, чтобы додуматься до этого сама. Теперь же Арена будет принадлежать Нефертити. Даже наш отец не додумался до этого, но на самом деле это был отличный ход. Просто безукоризненный. Если Нефертити сумела запустить коготки в личные покои Аменхотепа, в его политику, а вот теперь и в его развлечения, в чем они будут разъединены?

— Но, ваше величество… — произнес Панахеси.

Аменхотеп обернулся с мрачным видом:

— Довольно, визирь! Моя царица желает научиться ездить на колеснице, и я буду ее учить.

Мы уселись на деревянные скамьи нижнего яруса, под льняным навесом, и стали смотреть на них; Кийя прошипела в мою сторону:

— Чем это она занимается? Что она себе воображает?

Я посмотрела на мою сестру, смеющуюся и сияющую, как она отбрасывает свои длинные волосы за спину и как они блестят на солнце. Аменхотеп смеялся вместе с нею, и я ответила:

— Она очаровывает царя. Что же ей еще остается, раз наставника больше нет рядом?

— А вдруг я не понесла, а Кийя через шесть месяцев родит мальчика?

Нефертити расхаживала взад-вперед по прихожей. Солнце село, но Аменхотеп был не с Нефертити. Он отправился с визитом к Кийе.

— Кто знает, надолго ли он задержится у нее этой ночью? Вдруг он останется там до утра? — ударилась в панику Нефертити.

Я попыталась успокоить ее:

— Не говори глупостей. Фараон не спит в одной постели со своими женами.

— Со мной — спит! — взвизгнула Нефертити и остановилась. — Но сегодня вечером он не пришел на мое ложе! Он что, думает, что может бегать от одной жены к другой? Что я ничем не отличаюсь от других его рабынь?

Она перешла на крик.

— Значит, так он думает?

Нефертити уселась перед зеркалом.

— Кийя не красивее меня.

Это не было вопросом.

— Конечно нет.

— Может, она хитрее?

На этот вопрос я ответить не могла.

Нефертити развернулась. В глазах ее вспыхнула новая идея.

— Ты должна пойти и посмотреть, чем они занимаются, — решила она.

— Что?! Ты хочешь, чтобы я шпионила за твоим мужем? — Я решительно покачала головой. — Если меня за этим поймают, стражники отведут меня к фараону.

— Мутноджмет, мне нужно знать, чем они занимаются вместе.

— Почему? Какая тебе разница?

— Да потому, что мне нужно быть лучше, чем она! — Нефертити вскинула голову. — Нам всем это нужно. Это же не только для меня, это для всей нашей семьи. Для нашего будущего.

Она приблизилась и положила руку мне на плечо.

— Пожалуйста, узнай лишь, о чем он говорит с ней.

— Это слишком опасно! — запротестовала я.

— Я могу рассказать тебе, как подобраться к их окну.

— Что?! Снаружи? Ты хочешь, чтобы я ползала по грязи? А вдруг меня поймают?

— Под окнами второй жены никто не будет ставить стражу! — огрызнулась Нефертити. — Пожалуйста, надень только плащ, — не унималась она.

Одолеваемая нехорошими предчувствиями, я накинула плотный льняной плащ и присела перед зеркалом, чтобы подобрать волосы. Нефертити наблюдала за мной из-за спины.

— Хорошо, что ты темноволосая и смуглая, — заявила она. — Тебя никто не заметит.

Я сердито посмотрела на нее, но сестра уже не глядела на меня. Все ее мысли сейчас были сосредоточены на Кийе, и она уставилась в коридор, словно могла увидеть, чем сейчас занимается ее муж. Уложив волосы, я подошла к двери и остановилась. Отец хотел бы, чтобы я это сделала. Это ради блага нашей семьи. А соглядатайство — не против законов Маат. Я же не буду ничего красть — только послушаю.

— Мне нужно знать обо всем, что он будет ей говорить, — сказала Нефертити. Она набросила поверх облегающего платья длинный плащ и содрогнулась. — Я подожду тебя здесь. И еще, Мутни…

Я нахмурилась.

— Будь осторожнее.

Я выскользнула во внутренний дворик, чувствуя, как сердце бьется где-то у горла. Воздух был теплым, и плетеные тростниковые циновки негромко постукивали под ветром об окна дворца. Снаружи никого не было. В небе серебрилась луна, и если за мной никто не следил, то ни у кого и не было причин бродить под окнами дворца. Я прошла через цепочку внутренних двориков, считая их на ходу. Я держалась поближе к стенам, в тени кустарников и плюща. Добравшись до дворика Кийи, я остановилась и прислушалась, но вокруг не было слышно ни звука. Я подкралась к третьему окну. Оглядела дворик, никого не увидела, присела на корточки и стала слушать. Теперь стали различимы чьи-то голоса. Я прижалась к стене, пытаясь расслышать, о чем же говорит фараон.

— Когда ты садишься в западные земли света, земля погружается во тьму, словно во смерть. Львы выходят из логовищ своих. Змеи кусаются. Тьма нависает, а земля безмолвствует, когда создатель их отдыхает в краю света.

Аменхотеп читал стихи.

— Земля яснеет, когда ты пробуждаешься в краю света. Когда ты посреди дня сияешь, Атон, когда ты шлешь свои лучи, Две Земли празднуют. Пробуждаются они и встают, ибо ты пробудил их!

— Позволь мне дочитать остальное, — раздался голос Кийи.

Послышался шорох страниц, а потом она начала читать:

— Дороги расстилаются перед тобой, когда ты встаешь. Рыбы в реке стрелою несутся навстречу тебе. Твои лучи проникают в глубь моря. Ты — Тот, кто заставляет семя расти, кто творит жизнь, кто питает сына во чреве матери, кто осушает его слезы. О Хранитель во чреве, о Податель дыхания! Ты питаешь все, что создаешь!

Так вот какими чарами опутывала его длинноногая Кийя — волшебством тихого пристанища. Вдали от постоянных замыслов и политических планов Нефертити Аменхотеп и Кийя вместе читали стихи. Из окна до меня доносился аромат воскуряемых благовоний. Я подождала, слушая, о чем еще они станут говорить, и Аменхотеп принялся рассказывать жене о том, как будет устроена жизнь в Мемфисе, где он рос в детстве.

— Мои покои будут в центре дворца, — сказал фараон, — а справа я размещу тебя и наделю всем самым лучшим.

Кийя хихикнула, словно ребенок. Нефертити никогда не хихикала — она смеялась, низко, с придыханием, как женщина.

— Идем!

Должно быть, он схватил ее, потому что я услышала, как они тяжело рухнули на кровать. Я в ужасе прикрыла рот ладонью. Как он может возлечь с беременной? Он же навредит ребенку!

— Погоди, — прошептала Кийя, и голос ее сделался строже. — А как же мой отец?

— Визирь Панахеси? Конечно, он поедет с нами в Мемфис! — заявил Аменхотеп таким тоном, словно иначе и быть не могло. — И я дам ему наивысшую должность при дворе.

— Это какую же?

— Любую, какую он пожелает, — пообещал фараон. — Тебе не о чем беспокоиться. Твой отец верен мне и моему делу. Во всем Египте нет визиря, которому я доверял бы больше, чем Панахеси.

Я бросила взгляд на другую сторону дворика. Там, в серебристом свете луны, стоял визирь и слушал все то же, что и я. Он стоял неподвижно, и на миг мне почудилось, что у меня остановилось сердце. Увидев, что я его узнала, Панахеси улыбнулся.

Я рванула с места и бежала, не останавливаясь, до самых покоев Нефертити. Я позабыла о стихах Аменхотепа и вопросах Кийи. Нефертити кинулась мне навстречу.

— Что случилось? — воскликнула она, увидев мое лицо.

Но я не могла произнести ни слова.

— Мутни, что случилось? Тебя что, застукали?

Мое дыхание было судорожным, прерывистым. Мысли лихорадочно метались. Я думала, следует ли рассказать сестре про Панахеси. Мы оба с ним были соглядатаями, прячущимися в ночи. Мне не стоит ничего говорить об этом, равно как и ему.

Нефертити схватила меня за плечи и встряхнула.

— Тебя поймали?

— Нет, — выдохнула я. — Они читали стихи.

— Тогда почему ты бежала? Что произошло?

— Он сказал, что доверяет Панахеси больше всех прочих визирей Египта. Он пообещал Кийе, что даст ее отцу самую высокую должность при дворе!

Нефертити тут же метнулась к двери и велела одному из стражников пойти привести визиря Эйе. Отец быстро явился, и мы втроем уселись вокруг собственной жаровни царя. Если Аменхотеп вернется, он застукает нас за плетением заговоров против него.

Сестра выпрямилась.

— Я скажу Аменхотепу, что Панахеси нельзя доверять, — решила она.

— И рискнешь навлечь на себя его гнев? — Отец покачал головой. — Нет. Панахеси можно будет обойти. Куда большая угроза растет сейчас в чреве Кийи.

— Тогда, возможно, нам следует убить эту угрозу, — сказала сестра.

— Нефертити!!!

Они с отцом посмотрели на меня.

— Если добавить ей в вино нужную смесь трав… — задумчиво произнес отец.

Я не хотела этого слышать. Я не хотела в этом участвовать.

— Но она вполне может забеременеть снова, — подвел он итог своим размышлениям.

— А у визиря возникнут подозрения, — отозвалась Нефертити. — Он скажет о них Аменхотепу, и нам тогда конец. Мне придется просто перехитрить его.

— Продолжать действовать так же, как начала, — согласился отец. — Он без ума от тебя.

Нефертити приподняла бровь.

— Ты имеешь в виду — продолжать славить Атона?

Отец посуровел.

— Это единственный способ удержать его, — быстро произнесла Нефертити.

— И именно это делает Кийя, — заметила я.

— Кийя ничего не делает! — запальчиво воскликнула Нефертити.

— Она слушает его стихи. А тебе он их не читает!

— Когда мы переедем в Мемфис, ему следует быть поосторожнее с жрецами Амона, — перебил нас отец. — Пусть он не вмешивается в их дела. Нефертити, ты должна позаботиться об этом.

Я ждала, что сестра расскажет отцу о сделке, которую Аменхотеп заключил в саду с Хоремхебом, но она промолчала.

— Если он возьмет в свои руки слишком много власти, это может погубить нас всех. У Старшего есть и другие сыновья, которые смогут заменить Аменхотепа, если он вдруг умрет.

У меня перехватило дыхание.

— Чтобы жрецы Амона убили царя?!

Отец с сестрой снова посмотрели на меня и проигнорировали мою вспышку негодования.

— А если он сумеет отнять власть у жрецов? — спросила Нефертити.

— Даже и не думай об этом.

— Почему же? — сердито спросила она.

— Потому что тогда фараон получит безраздельную власть над Мемфисом, а твой муж недостаточно мудр, чтобы совладать с подобной властью.

— Тогда ее можешь взять ты. Ты можешь стать силой за троном, — искушающе произнесла сестра. — Ты станешь недосягаем.

В этом было нечто новое. Визирь царя станет более влиятельным, если ему придется отвечать за свои действия только перед царем, не оглядываясь на жрецов и знать. Я увидела, что отец задумался, а сестра продолжала напирать:

— Именно этого он хочет. Он будет занят, возводя храмы Атона. А кто будет править лучше, ты или верховный жрец Фив?

Я поняла, что отец признал правоту Нефертити. Раз равновесие все равно нарушено, отчего бы не сместить его выгодным для нас образом? Отец куда больше смыслит в тонкостях внутренней и внешней политики, чем жрец, отрезанный от мира стенами храма Амона.

— Тийя будет недовольна, — предостерег отец. — Это рискованная игра. Все может пойти прахом.

— А как еще я могу остаться его любимой женой? — Нефертити вскочила с места. — Сказав ему, что его ожидает падение? Он все равно не откажется от своих замыслов, хоть со мной, хоть без меня!

— Ты что, не можешь отвлечь его от мыслей об Атоне?

— Да он только об этом и думает!

Отец встал и направился к выходу.

— Нужно провернуть это постепенно, — решил он. — При дворе есть люди, которых ни тебе, ни твоему мужу лучше не иметь врагами.

Мы слышали, как его шаги стучат по плиткам пола, удаляясь в сторону его покоев.

Нефертити рухнула в кресло.

— Так значит, пока Аменхотеп читает стихи этой шлюхе, царица Египта проводит ночь в обществе своей сестры!

— Не злись, или он на тебя разобидится, — предупредила я.

Нефертити сердито взглянула на меня, но не стала смеяться над моим предостережением.

— Сегодня ночью я буду спать вместе с тобой, — решила она, и я не стала жаловаться.

Мне бы тоже не хотелось, чтобы мой муж забирался ко мне в постель после ночи, проведенной с другой женщиной.

На следующий день во дворце начались лихорадочные сборы. Мои родители занимались носилками и вьючными ослами, а Нефертити то и дело кричала из своей комнаты, задавая мне всякие вопросы. Забирать ей свои парики или велеть сделать новые? Что ей носить во время пути до Мемфиса? А Ипу и Мерит поедут с нами? Весь дворец был вверх дном. Даже войско охватило смятение, потому что Старший принялся выбирать, кто останется с ним, а кто отправится в путь. Военачальникам предстояло выбирать самим.

Я ушла в дворцовый сад, подальше от суматохи, и отправилась гулять по аллее, обсаженной сикоморами; их яркие кроны отбрасывали тень на мощеную дорожку. Я неспешно шла вперед, останавливаясь полюбоваться купами цветущих белых миртов у оливковой рощи; их пышный цвет использовался для лечения кашля, дурного дыхания и простуды. Вокруг дворца росло множество растений, способных исцелять или причинять вред. Интересно, знал ли царский садовник, что жасмин хорошо помогает при упадке сил, и случайно ли он посадил виноградные лозы рядом с желтой и белой ромашкой, или он все-таки знал, что придворные лекари используют ромашку, чтобы снижать давление?

Я могла просидеть в саду целый день, и никто бы этого не заметил — разве только Нефертити вдруг что-то понадобилось от меня. Я подобрала камушек и бросила в воду, и вдруг одновременно с плеском послышалось пронзительное мяуканье. Из кустов стрелой вылетело двое котят, испуганных этим плеском. Одна из дворцовых кошек недавно родила, и теперь котята носились следом за своей поджарой черной матерью, ловили друг друга за хвосты и кувыркались в траве. Я подозвала одного из котят. Зеленоглазая кошечка, точная копия мамаши, свернулась у меня на коленях и замяукала, требуя угощения.

— Спорим, тебе нравится здесь, в саду? — с легкой завистью произнесла я, почесав кошечку под подбородком. — Никто тебе не докучает, никто не спрашивает, какое схенти надеть.

Кошечка, не обращая внимания на мои слова, взобралась по моему платью и уткнулась головенкой мне в шею. Я засмеялась и подхватила ее.

Кошечка растопырила крохотные когтистые лапки, пытаясь за что-нибудь зацепиться.

— Вот сюда.

Я посадила кошечку на сгиб руки, и она, устроившись там, принялась зачарованно наблюдать за стрекозами.

— Мутни! — донесся до меня голос Нефертити. Как всегда, ей что-то было срочно нужно. — Мутни, ты где?

Она появилась из-за деревьев и двинулась ко мне по берегу пруда с лотосами. На глазах ее блестели слезы, но Нефертити не плакала. Она никогда не плакала.

— Что случилось? — Я вскочила, позабыв про котенка. — Что такое?

Нефертити схватила меня за руку и потянула к каменной скамье.

— У меня месячные, — сообщила она.

Я недоуменно посмотрела на нее.

— Но ты замужем за Аменхотепом всего лишь…

Она впилась ногтями в мою руку.

— Кийя уже почти на четвертом месяце! — выкрикнула она. — На четвертом! Ты наверняка знаешь что-нибудь такое, что мне нужно попить, Мутни. Ты же училась травознанию у Ранофера!

Я покачала головой.

— Нефертити…

— Ну пожалуйста! Вспомни, что он тебе говорил! Ты же всегда его слушала!

Да, хотя Ранофер был влюблен в Нефертити, не она, а я терпеливо слушала, когда он сыпал названиями лекарственных трав. Мне захотелось улыбнуться, но в глазах Нефертити стоял страх, и я поняла, насколько это будет серьезно, если Кийя родит сына, а Нефертити к этому времени еще даже не будет беременна.

— Мандрагора, — сказала я.

— Хорошо. — Нефертити выпрямилась, и щеки ее снова порозовели. — Что еще?

— Мед и растительное масло.

Нефертити быстро кивнула:

— Это я могу достать. С мандрагорой, конечно, сложнее.

— Попробуй мед, — предложила я, понимая, что бесполезно напоминать о том факте, что Кийе понадобился почти что год, чтобы понести.

Ко второму пахона я начала различать матросов нашего судна. Они кивали мне, когда я проходила мимо, но они были уставшими и обессиленными — ведь им приходилось грести целый день под солнцем, а для поддержания сил у них была лишь похлебка да вода. Впрочем, у них всегда находилось время для Ипу. Когда она шла по палубе, покачивая бедрами и тяжелыми золотыми серьгами, мужчины разговаривали с ней, словно братья с сестрой, и тихонько, когда никто не видит, смеялись. Но со мной они не говорили никогда, ограничиваясь вежливым: «Госпожа».

На третий день путешествия я начала скучать. Я пыталась читать — про деревья, растущие в царстве Миттани, далеко на севере, там, где сливаются Евфрат и Хабур. За семь дней, которые мы плыли, нигде не причаливая, я прочла все семь трактатов, которые Ипу купила на рынке в Фивах. Затем, на восьмую ночь, даже Аменхотеп устал от непрерывного пути, и мы сошли на берег, чтобы развести костры и размять ноги.

Слуги собрали дрова, чтобы зажарить диких гусей, которых они наловили на реке, и все мы поели из лучшей фаянсовой посуды Старшего. Это было приятной переменой после черствого хлеба и фиг. Ипу присела рядом со мной у костра, с чашей лучшего царского вина в руках. Вокруг нас, у десятка костров, солдаты пили, а придворные играли в сенет. Ипу заглянула в свою чашу и улыбнулась.

— Никогда не пробовала такого хорошего вина, — призналась она.

Я приподняла брови:

— Даже на отцовских виноградниках?

Ипу кивнула и придвинулась поближе.

— По-моему, они открыли бочки с самым старым вином.

Я ахнула.

— Ради сегодняшнего вечера? А фараону что, безразлично?

Ипу посмотрела на Аменхотепа. Я проследила за ее взглядом. Пока придворные смеялись, а Нефертити негромко разговаривала с нашим отцом, Аменхотеп сидел и смотрел на огонь. Губы его сошлись в тонкую линию, а лицо в свете костра казалось изнуренным.

— Его сейчас волнует только одно: как бы добраться до места, — ответила Ипу. — Чем быстрее он прибудет в Мемфис, тем быстрее он сможет принять посох и цеп Египта.

К нашему костру сквозь круг собравшихся пробрался Панахеси в сопровождении Кийи; ее беременность уже была явственно заметна. Когда они подошли к костру, Нефертити повернулась и сильно ущипнула меня за руку.

— Что она тут делает? — сердито спросила она.

Я потерла руку.

— Ну, вообще-то она едет с нами в Мемфис.

Но до Нефертити мой сарказм не дошел.

— Она беременна. Ей полагается находиться на корабле.

«Подальше от Аменхотепа», — явно хотелось добавить ей.

Одна из женщин Кийи положила на песок пуховую подушку, и Кийя присела напротив Аменхотепа, положив руку на свой большой, подкрашенный хной живот. Она вся была такая мягкая и свежая, такая естественная в своей беременности, — в то время как Нефертити, сидящая по другую сторону костра, сверкала малахитом и золотом.

— Мы одолели полпути до Мемфиса, — объявил Панахеси. — Вскоре мы прибудем на место, и фараон взойдет на престол в своем дворце.

Небольшая группка народу у костра кивнула, продолжая негромко разговаривать между собой. Но мой отец внимательно наблюдал за ним.

— Хорошо ли продвигаются планы строительства, ваше величество?

Аменхотеп выпрямился, очнувшись от оцепенения.

— Великолепно. У моей царицы настоящий талант к проектированию. Мы уже набросали схематический план храма с внутренним двориком и тремя алтарями.

Панахеси снисходительно улыбнулся.

— Если вашему величеству потребуется какая-нибудь помощь…

Он развел руками, и Аменхотеп кивнул, давая знать, что ценит его верность.

— У меня уже есть кое-какие замыслы на твой счет, — сказал молодой фараон.

Придворные у ближайших костров перестали играть в сенет.

— Когда мы прибудем в Мемфис, — объявил Аменхотеп, — я поручу тебе проследить, чтобы военачальник Хоремхеб успешно собрал налоги со жрецов Амона.

В костре треснула ветка, огонь зашипел, и Панахеси сумел скрыть свое потрясение. Он взглянул на Нефертити, дабы проверить, в курсе ли она, пытаясь оценить, насколько фараон ныне доверяет ей. Затем все визири заговорили одновременно.

— Но, ваше величество! — не удержался один из них. — Благоразумно ли это?

Панахеси кашлянул.

— Конечно же, благоразумно. Храмы Амона никогда не платили налогов. Они запрятали богатство Египта и тратят, словно собственное.

— Вот именно! — воскликнул Аменхотеп.

Он ударил кулаком по ладони, и многие солдаты обернулись послушать, о чем это там говорит фараон. Я посмотрела на отца. Лицо его было непроницаемо, как у истинного придворного, но я знала, о чем он думает. «Царю всего семнадцать лет. Что же будет через десять лет, когда власть будет лежать на его плечах, словно удобный привычный плащ? Что он ниспровергнет тогда?»

Панахеси наклонился и сказал царю:

— Моя дочь скучала по вам эти восемь ночей плавания.

Аменхотеп быстро взглянул на Нефертити.

— Я не забыл свою первую жену, — изрек он. — Я приду к ней снова… когда мы прибудем в Мемфис.

Он посмотрел через костер на Кийю. Та притворилась, будто знать не знает, о чем ведет речь ее отец. Она нежно улыбнулась супругу. «Вот ведь маленькая дрянь, — подумала я. — Она прекрасно знает, что делает отец».

— Может, пойдем пройдемся по берегу? — тут же предложила Нефертити, схватила меня за руку и увлекла за собой.

Когда мы отошли, я затаила дыхание. Я думала, что сестра в гневе. Но нет, она была в прекрасном настроении. Мы шли по влажному берегу Нила, а за нами на некотором расстоянии двигались два стражника. Нефертити посмотрела на усеянный звездами небосвод и вдохнула прохладный воздух.

— Все, Кийя больше не имеет власти над сердцем Аменхотепа. Он не придет к ней до тех пор, пока мы не прибудем в Мемфис.

— Не такой уж большой срок, — заметила я.

— Но это я проектирую с ним храм. Я правлю вместе с ним. Не она. А вскоре я рожу ему ребенка.

Я взглянула на нее искоса:

— Ты беременна?

У Нефертити вытянулось лицо.

— Нет пока что.

— Ты принимаешь мед?

— Лучше того! — Она рассмеялась, словно в опьянении. — Мои слуги отыскали мандрагору!

— И изготовили сок?

Это было нелегким делом. Я только раз видела, как Ранофер его готовил.

— Да. Прошлой ночью я его выпила. Теперь это может произойти в любой момент.

В любой момент. Моя сестра, беременная наследником египетского трона. Я посмотрела на нее, освещенную серебристым светом, и нахмурилась.

— Но разве тебя не пугают его планы?

— Конечно нет! С чего бы вдруг мне бояться?

— Да с того, что жрецы могут восстать против вас! Они могущественны, Нефертити. Вдруг они попытаются убить вас?

— Без войска? Это как же? Войско на нашей стороне. С нами Хоремхеб.

— А вдруг люди вас не простят? Это их золото. Их серебро.

— И мы освободим его от мертвой хватки жрецов Амона. Мы вернем людям то, что жрецы у них отняли.

— Как?

Даже мне самой собственный тон показался циничным.

Нефертити устремила взгляд на воды Нила.

— Через Атона.

— Через бога, которого никто, кроме вас, не понимает?

— Бога, которого будет знать весь Египет!

— Потому что на самом деле этот бог — Аменхотеп?

Нефертити бросила на меня быстрый взгляд, но промолчала.

В первое мое утро в Мемфисе отец с Нефертити тихонько нырнули ко мне в комнату и закрыли за собою дверь. Ипу, спавшая в комнате напротив, вместе с еще одной служанкой и моим стражником, громко похрапывала.

Я выбралась из-под одеяла.

— Что случилось?

— Отныне мы встречаемся здесь, — сказал отец.

Нефертити уселась ко мне на кровать. Я потерла глаза, прогоняя сон.

— А почему здесь?

— Потому что покои Панахеси выходят в тот же внутренний дворик, что и отцовские, и, если я заведу обыкновение навещать отца там, Панахеси заведет обыкновение подсылать соглядатаев.

Я оглядела комнату.

— А где мама?

Отец уселся.

— В купальне.

Очевидно, она не будет участвовать в наших совещаниях. Оно и к лучшему. Она потеряла бы сон от беспокойства.

— Завтра Аменхотеп начнет собирать налоги с храмов, — сказал отец. — Нам нужно составить план на тот случай, если дела станут плохи.

Я подалась вперед.

— На какой случай?

— Если Хоремхеб выступит против фараона, а жрецы взбунтуются, — коротко отозвалась сестра.

От страха у меня сдавило горло.

— Но почему это может случиться?

Нефертити пропустила мой вопрос мимо ушей.

— Если завтра дела пойдут скверно, — решил отец, — все члены семьи соберутся за храмом Амона. Мы возьмем колесницы в северной части дворца, где ворота не охраняются, и поедем к пристани. Если войско выступит против нас, они будут штурмовать дворец с юга. У причала нас будет ждать корабль, готовый к отплытию. Если фараона убьют, мы вернемся в Фивы.

Нефертити быстро взглянула в сторону двери, убедиться, что нас никто не подслушивает.

— А если не убьют? — поинтересовалась она, понизив голос.

— Тогда мы проследуем на корабль все вместе.

— А если он не пойдет?

— Тогда тебе придется идти без него. — Голос отца был суров. — Потому что он будет обречен и не доживет до ночи.

Я содрогнулась, и даже Нефертити, похоже, заволновалась.

— Если дела пойдут скверно, — повторила она. — Но нет никаких указаний на то, что они и вправду пойдут скверно.

— И все же мы подготовимся. Пускай Аменхотеп, если хочет, принимает опрометчивые решения, но нашу семью он за собою не утащит.

Отец встал, но Нефертити не шелохнулась.

— Вы обе поняли, что следует делать?

Отец посмотрел на нас. Мы кивнули.

— Я буду в Пер-Меджат.

Он отворил дверь и удалился в сторону Зала книг.

Нефертити, озаренная лучами встающего солнца, посмотрела на меня.

— Завтра решится судьба царствования Аменхотепа, — сказала она. — Он пообещал Хоремхебу множество вещей. Войну с хеттами. Новые колесницы. Щиты большего размера.

— И он выполнит обещания?

Нефертити пожала плечами:

— После того как он соберет налоги, какое это будет иметь значение?

— Мне бы не хотелось заполучить Хоремхеба во враги.

— Да. — Нефертити коротко кивнула. — И я не настолько глупа, чтобы думать, что мы непобедимы. Но у Тутмоса никогда не хватило бы мужества бросить вызов жрецам. Если бы я вышла замуж за Тутмоса, мы до сих пор сидели бы в Фивах, ожидая, пока Старший умрет. Аменхотеп же видит новый, более великий Египет.

— А чем плох Египет нынешний?

— Да ты посмотри по сторонам! Если нашему царству грозят хетты, у кого должны быть деньги на ведение войны?

— У жрецов. Но если власть фараона станет безраздельна, — возразила я, — кто скажет ему, когда следует вести войну, а когда нет? Вдруг он захочет начать бесполезную войну? А жрецов, чтобы остановить его, не будет?

— Как это война может быть бесполезной? — удивилась сестра. — Все они служат возвеличиванию Египта!

Сокровищница опередила даже храм Амона.

К началу тота рядом с дворцом было воздвигнуто величественное двухэтажное здание. Еще не успела осесть пыль во внутреннем дворике, как Майя распахнул тяжелые металлические двери, и мы застыли в благоговении, потрясенные тем, что сумел совершить архитектор за столь краткий срок. Из всех четырех углов сокровищницы на нас смотрели Аменхотеп и Нефертити — больше, чем в жизни, больше, чем самые великолепные статуи Старшего в Фивах.

— Кто это создал? — ахнула я, и Майя улыбнулся мне:

— Скульптор по имени Тутмос.

Изваяния были великолепны: такие высокие, такие потрясающие — мы были перед ними словно крохотные ростки в лесу сикоморов. Стоящие за нами визири и придворные безмолвствовали. Даже Панахеси ничего не сказал. Нефертити подошла к одной из статуй. Ее голова доходила статуе до щиколотки. Сходство было поразительным: тонкий нос, маленький рот, огромные черные глаза под высокими дугами бровей. Нефертити провела рукой по подолу платья из песчаника и сказала мне одними губами:

— Жаль, что здесь нет Кийи!

Аменхотеп величественно провозгласил:

— Теперь мы начнем строительство храма Атона!

У отца сделался такой вид, словно он не верил своим ушам, но Майя явно не удивился.

— Конечно, ваше величество.

— А визирь Панахеси будет надзирать за строительством.

Мы стояли на вершине бесплодного холма, что глядел на Нил, протекающий через Мемфис.

— Храм будет двухэтажным, и занимать он будет еще два холма.

Майя указал на выжженные солнцем холмы. Их гребни высились один над другим: белые песчаные конусы, блестящие в солнечном свете.

— Откуда будут браться строительные материалы? — спросила Нефертити.

— Камень будет доставляться из восточной каменоломни.

— Сколько на это уйдет времени? — нетерпеливо поинтересовался Аменхотеп.

Порыв ветра заглушил слова архитектора. Панахеси с моим отцом придвинулись поближе.

— Шесть сезонов, если люди будут работать ежедневно.

Лицо Аменхотепа потемнело.

— За шесть сезонов меня могут убить! — воскликнул он.

С тех пор как он лишил жизни верховного жреца Амона, это сделалось его постоянным страхом. Куда бы фараон ни шел, его повсюду сопровождали шесть стражников-нубийцев. Они стояли под дверью, пока он спал, и торчали, словно вороны, за его креслом, пока он ел. Вот и сейчас они были тут — сбились в кучу у подножия холма и держали копья наготове, готовые расправиться с любыми врагами царя. Во дворце Нефертити шепотом сообщила мне, что Аменхотеп боится, что люди его не любят.

— Почему? — спросила я ее.

И ответом стал сам ее вид: из-за того, что произошло с верховным жрецом Амона. Теперь Аменхотеп ощущал на улицах людской гнев, и ни одному визирю не хватало мужества сказать царю, что это правда. Но наш отец предостерег Нефертити.

— Откуда ты знаешь? — застенала она, и отец показал ей найденный на рынке рисунок: змея с головой царя проглатывала статую великого бога Амона.

Теперь же Аменхотеп расхаживал по вершине холма, и тон его не допускал никаких возражений.

— Шесть сезонов — это неприемлемо! — бушевал он.

— Но что же мне делать, ваше величество? Я сужу по числу работников, достаточно искусных для того, чтобы строить храм…

Аменхотеп выпятил челюсть.

— Значит, мы используем войско.

Нефертити шагнула вперед; в голосе ее прорезалось возбуждение.

— Если солдаты помогут строить храм, за сколько можно будет управиться?

Майя нахмурился:

— О каком количестве солдат идет речь, ваше величество?

— Три тысячи, — мгновенно отозвался Аменхотеп, не думая ни о войне, которую обещал Хоремхебу, ни о границах Египта, нуждающихся в защите.

— Три тысячи? — Майя попытался скрыть удивление. — Тогда может потребоваться… — Он умолк на миг, производя расчеты. — Если у нас будет столько работников, мы, возможно, справимся всего за три сезона.

Аменхотеп решительно кивнул:

— В таком случае все солдаты, находящиеся в Мемфисе, сегодня же вечером будут приставлены к делу.

— А как же границы Египта? — твердым тоном поинтересовался отец. — Их необходимо защищать. Да и дворец требуется охранять. Возьмите тысячу, — сказал он, но я знала, что это предложение причиняет ему боль.

Отец бросил на мою сестру предостерегающий взгляд, и она кивнула:

— Да. Тысячу. Мы не хотим, чтобы границы Египта остались без защиты.

Аменхотеп подчинился. Затем он взглянул на Майю.

— Но ты сегодня же вечером сообщишь людям об этом.

— И Хоремхебу? — спросил отец. — Он будет недоволен.

— Значит, пускай будет недоволен! — огрызнулся Аменхотеп.

Отец покачал головой:

— Он может поднять войско против вас.

Панахеси мгновенно очутился рядом с Аменхотепом.

— Заплатите войску больше, чем они могли бы получить с добычи, отвоеванной у хеттов, — предложил он. — Утихомирьте их. Теперь, благодаря налогам, денег предостаточно.

— Отлично. Отлично! — Аменхотеп улыбнулся. — Я дам такую плату, что солдаты меня не покинут!

— А военачальник? — снова спросил отец.

Аменхотеп прищурился.

— А что военачальник?

Куда бы ни шла Нефертити, Тутмосу надлежало идти за ней. Ему велено было сделать зарисовки, изображающие царственную пару во все моменты их жизни, и даже позволено было сидеть рядом с помостом в Зале приемов — с точки зрения моей матери, это было возмутительно.

— Откуда нам знать, что ему можно доверять? — спросил отец.

Нефертити рассмеялась:

— Да оттуда, что он художник, а не шпион!

Даже фараон был очарован этим изящным молодым художником. Тутмос — всегда со свитком на коленях — изучал Аменхотепа, пока царь играл в сенет или гнал колесницу по мемфисской Арене. От входа на Арену я видела, как Тутмос уселся рядом с матерью, и она улыбнулась, когда он выразил восхищение ее глазами.

— Да осталось ли для него хоть что-то недозволенное? — возмутилась я.

Нефертити проследила за моим взглядом. Мерит помогала моей сестре надеть кожаные поножи для верховой езды, хотя та была на пятом месяце беременности.

— Только наши покои, — призналась Нефертити. — Но мне кажется, Аменхотеп передумает.

— Нефертити! Ты что, шутишь?

Нефертити самодовольно улыбнулась.

— Ваши покои?!

— А почему бы и нет? — бесстыдно вопросила она. — Что там прятать?

— Но что же тогда остается личным?

Нефертити подумала мгновение, затем надела шлем.

— Ничего. В наше царствие личного нет ничего, и потому нас запомнят в Египте навеки.

Я прошла вместе с сестрой до выхода на Арену. Ее ждала колесница, запряженная двумя могучими конями. Тутмос протянул мне руку, помочь подняться на ярус для зрителей. Я поколебалась, потом приняла руку. Рука оказалась на удивление гладкой для скульптора, работающего с резцом и известняком.

— Сестра главной жены царя, — произнес Тутмос.

Я подумала, что сейчас он скажет что-нибудь лестное и про мои глаза, но он лишь молча рассматривал меня. В кои-то веки вокруг него не толпилось два десятка придворных дам. Сегодня Аменхотепу захотелось проехаться рано утром, и придворные еще крепко спали в своих постелях. Я вздрогнула, и Тутмос кивнул.

— Значит, ты пришла посмотреть на его величество. — Скульптор многозначительно обвел взглядом пустые ряды. — Ты — преданная сестра.

— Или глупая, — пробормотала я.

Тутмос рассмеялся, придвинулся ближе и сознался:

— Даже я сегодня утром всерьез задумался, стоит ли мне покидать постель.

Мы дружно посмотрели на Аменхотепа, который в своей ослепительно сверкающей колеснице мчался наперегонки с Нефертити и его нубийскими стражниками. Их радостные крики были слышны даже сквозь храп лошадей и топот копыт, и стены Арены отражали и усиливали этот шум. От нашего дыхания в холодном утреннем воздухе поднимались струйки пара. Внезапно одна из колесниц остановилась у низкой стены, рядом с тем местом, где сидел Тутмос, и Аменхотеп радостно крикнул:

— Сегодня я хочу видеть рисунок, изображающий меня на Арене!

Он стащил шлем; влажные темные кудри прилипли к голове.

— Мы сделаем из этого рисунка барельеф!

Тутмос взял лист папируса и быстро встал.

— Конечно, ваше величество.

Он указал на высокие колонны Арены.

— Я нарисую, как ваши колесницы сверкают в лучах зимнего солнца. Видите? Свет, проходящий между колоннами, образует анк.

Все обернулись, и я впервые заметила неровные очертания анка на пыльной земле.

Аменхотеп ухватился за край своей колесницы.

— Вечная жизнь… — прошептал он.

— Отпечатавшаяся на песке. Золото колесниц, а за ними — пылающий анк жизни.

Я уставилась на Тутмоса, осознав вдруг, что в нем есть кое-что сверх лести и болтовни. Я снова посмотрела на символ вечной жизни, сотворенный игрой солнца и теней, и удивилась, почему я прежде его не замечала.

Дитя Нефертити должно было появиться на свет в пахоне. Нефертити отказалась рожать наследника египетского трона в том же самом павильоне, в котором рожала Кийя, поэтому Аменхотеп приказал рабочим, трудящимся на строительстве храма, возвести у пруда с лотосами родильный павильон.

— В нем должны быть окна, глядящие на все четыре стороны света. — Моя сестра раскинула руки, дабы рабочие поняли, что ей видится — помещение, полное воздуха и света. — Окна от потолка до пола, — распорядилась она.

Солдаты послушно поклонились, и скульпторы принялись трудиться, вырезая листву на столбиках кровати и рисуя рыб на зелено-голубых плитах пола.

Когда Нефертити не руководила возведением своего павильона, она ездила вместе с Аменхотепом посмотреть, как там продвигается строительство храма — а теперь, когда часть рабочих занялась другим, оно замедлилось.

— Мутни, найди свой плащ! — крикнула мне сестра. — Мутни, мы едем в храм!

В храме я увидела военачальника Нахтмина. Он отдавал распоряжения строителям. Что он делает в Мемфисе? Он же был твердо намерен оставаться в Фивах! Когда мы проезжали мимо, Нахтмин улыбнулся, и я отвела взгляд, чтобы Нефертити не подумала, будто между нами что-то есть. Но Ипу, ехавшая в одной колеснице со мной, тихонько прошептала:

— Фараон сделал солдатам предложение, от которого не отказываются. Двадцать дебенов серебра в месяц за работу на стройке в Мемфисе.

Я обернулась к ней, потрясенная:

— Военачальник Нахтмин явился сюда ради серебра?

Ипу посмотрела на военачальника и улыбнулась, заиграв ямочками на щеках.

— Или по иной причине.

Однажды утром сестра слишком плохо себя чувствовала, чтобы ехать в колеснице, и она захотела, чтобы вместо нее поехала я.

— Я не хочу, чтобы Аменхотеп отправился туда с Кийей! — со злобой произнесла она. — Я прямо вижу, как она едет по строительной площадке и сочиняет стихи в честь сверкающих новых зданий! А с него еще станется ради нее написать это на стене храма!

Я бы засмеялась при этих словах, но просьба Нефертити меня напугала.

— Ты хочешь, чтобы я поехала на стройку? Одна?

— Конечно не одна. Ты возьмешь с собой Ипу.

— Но что я буду там делать?

Нефертити положила руку на живот; моя неосведомленность утомила ее.

— То же самое, что всегда делаю я, — огрызнулась она. — Будешь присутствовать в храме, чтобы строители не ленились. Будешь смотреть, чтобы рабочие не воровали золото, алебастр или известняк.

— А если они все-таки будут воровать?

— Не будут, — невозмутимо произнесла Нефертити. — У тебя на глазах — не посмеют.

Пока главный конюший готовил мою колесницу к выезду, Ипу поинтересовалась:

— А где фараон? Он разве не едет?

— Моей сестре нездоровится, и она хочет, чтобы фараон был рядом с ней.

— Так мы едем одни? Без охраны?

— Совершенно одни.

Когда колесница была готова, мы покинули дворец и поехали туда, где строился храм. Солдаты ломали каменные глыбы и обтесывали их. Алебастр, похоже, никто не воровал, но несколько человек весело помахали Ипу, когда мы проезжали мимо. Я приподняла брови. Ипу улыбнулась:

— У меня есть друзья в странных местах, госпожа. А поскольку вы не можете заводить друзей среди солдат, я завожу их для вас.

Я проследила за ее взглядом и увидела, что какой-то человек встал на пути у нашей колесницы, раскинув руки. Лошади остановились, словно подчинившись некоему приказу, и Нахтмин улыбнулся нам.

— Военачальник, — официальным тоном произнесла я и поклонилась.

— Госпожа моя Мутноджмет, — отозвался он.

Ипу ухмыльнулась.

— И как продвигается работа в храме? — спросила я.

Мне же нужно было делать вид, будто я надзираю за его людьми. Рабочие с ворчанием устанавливали на место тяжелую каменную колонну.

На губах военачальника заиграла едва заметная улыбка.

— Как видишь, люди трудятся изо всех сил ради великих устремлений его величества. Но разве ты не хочешь спросить, почему я здесь?

От работы на солнце кожа военачальника приобрела оттенок темной бронзы, сделавшись темнее, чем его длинные волосы и светлые глаза.

— Я уже знала, что ты здесь, — ответила я. — Фараон сделал солдатам предложение, перед которым невозможно устоять. Двадцать дебенов серебра в месяц.

Военачальник Нахтмин сощурился под безжалостным солнцем.

— Так вот что ты думаешь? Что я продался за горсть серебра?

Я взглянула на него в упор.

— А почему же еще ты мог приехать?

Нахтмин отступил на шаг, и вид у него сделался задумчивым.

— В юности я скопил деньги, полученные в войске, и купил ферму в Фивах. А когда мой отец умер, я унаследовал его владение. Так что нет, я явился сюда не ради пригоршни дебенов.

Я почувствовала, что чем-то обидела его. Военачальник не отводил взгляда, и мне пришлось спросить:

— Тогда почему ты приехал?

Нахтмин посмотрел на Ипу.

— Возможно, ты, госпожа, сможешь это объяснить. А я должен вернуться к моим солдатам, пока они не начали воровать известняк. — Он улыбнулся. — Или алебастр.

Я посмотрела ему вслед и повернулась к Ипу:

— Почему ему нравится играть со мной?

— Потому что он тобой интересуется. И не уверен, что ты интересуешься им.

Я онемела.

— Только смотри, чтобы твоя сестра не застукала тебя в таком виде, — предостерегла меня Ипу. — А то во дворце поднимется буча похуже той, которая была при рождении царевича.

Аменхотеп расхаживал взад-вперед.

— Моя мать в Зале приемов. На ней корона царицы Египта. Эта корона теперь твоя. Хочешь, я ее заберу?

Мы сидели кружком в самых богатых покоях Мальгатты: мать, отец, Ипу и я. Мы приплыли в Фивы на похороны фараона, и теперь покои Старшего принадлежали Аменхотепу. Теперь мы сидели и смотрели, как Мерит подкрашивает Нефертити глаза. Отныне сестра была выше нас. Могущественнее, чем Тийя. Даже могущественнее, чем отец. Пока Старший был жив, всегда оставалась возможность при неприятностях обратиться за помощью к нему. Теперь же у нас была только Нефертити.

— Пускай оставит себе, — повелела сестра. — Я буду носить корону, какой не было еще ни у одной из цариц Египта. Корону, которую создам сама.

Она взглянула на Тутмоса, следующего за нами повсюду.

Но Аменхотепа ее ответ не устроил.

— Корону надо отобрать, — с жестокой настойчивостью заявил он. — Тийя может быть опасна для нас.

Отец посмотрел на Нефертити. Та немедленно встала.

— В этом нет необходимости.

— Она — жена моего отца! — с угрозой отозвался Аменхотеп.

— И сестра моего отца. Он будет присматривать за ней — ради тебя.

Аменхотеп изучающе взглянул на отца, потом пожал плечами, как будто ему хотелось побыстрее прикрыть эту тему.

— Я хочу уехать из этого города, как только мы найдем место для строительства.

— Конечно уедем, — пообещала Нефертити и погладила мужа по щеке. — Но нам нужно навести порядок.

— Да, — согласился Аменхотеп. — Необходимо избавиться от жрецов Амона, пока они не подослали убийц…

— Ваше величество! — перебил его отец.

— Я не позволю им лишать меня сна! — разбушевался Аменхотеп. — Они мне снятся ночи напролет! Они проникли даже в мои сны! Но я отправлю жрецов в каменоломни!

Я ахнула, и даже Нефертити застыла, услышав эти слова. Ведь речь шла о людях, которые в жизни своей не занимались тяжелым трудом, о представителях Амона, проводивших жизнь в молитвах.

— Может, нам просто выслать их? — предложила Нефертити.

— Чтобы они плели заговоры где-то в другом месте? — возмутился Аменхотеп. — Нет! Я отправлю их всех в каменоломни.

— Но они же умрут! — вырвалось у меня.

Аменхотеп бросил на меня мрачный взгляд.

— Вот и отлично.

— А как насчет тех, которые склонятся перед Атоном? Их можно пощадить, — попросила Нефертити.

Аменхотеп заколебался.

— Мы предоставим им шанс. Но если кто откажется, того закуют — и в каменоломни!

Он вышел, велев стражникам, чтобы они шли в семи шагах за ним.

— Старший еще и месяца не пролежал в своей гробнице, а ты уже планируешь разрушение Фив? — с яростью спросил отец. — Люди увидят, что это против законов Маат. Они никогда этого не забудут.

— Тогда мы сделаем так, чтобы им было о чем помнить, кроме этого, — клятвенно пообещала Нефертити. Глаза ее были накрашены, а на шее висел золотой анк, символ жизни. — Принесите мою корону.

Тутмос удалился. Затем Нефертити сняла парик, и все дружно вскрикнули.

— Что ты сделала?! — воскликнула мать.

Нефертити побрилась наголо. Прекрасные черные пряди, обрамлявшие ее лицо, исчезли.

— Побрилась, чтобы носить корону.

Мать схватилась за сердце.

— Да что же это за корона?

— Корона, которая для всех будет связана с Египтом, — ответила Нефертити.

А я поняла, что даже без волос Нефертити все равно красива. Она была грозной, могущественной и великолепной. Нефертити посмотрела в зеркало. Тут у нее за спиной возник Тутмос. Он поднял корону с плоским верхом — так, чтобы все ее увидели, — а потом возложил ее на голову Нефертити. Никто другой не мог бы носить эту корону. Корона была создана для нее: высокая, изящная, с изображением змеи, готовой плюнуть ядом в глаза своим врагам. Нефертити повернулась, и, если бы я была простой крестьянкой, я бы подумала, что вижу богиню.

Царские баржи подготовили для плавания на юг. Панахеси и Кийя должны были плыть на собственном судне, которому дали имя «Ослепительный Атон». Я стояла на пристани и расспрашивала сестру, как Эхнатон узнает, какое именно место подходит для возведения города.

— Очевидно, оно должно быть неподалеку от Нила, — огрызнулась Нефертити. — Между Мемфисом и Фивами, в таком месте, где не строил еще ни один фараон.

Она злилась на меня за то, что я отказалась ехать с ней, а отец не стал меня заставлять.

Когда баржи подняли паруса, на ветру зареяли вымпелы с изображением Атона. Сотни солдат и рабочих отправлялись в путь. Они должны были остаться в пустыне, чтобы начать строить Амарну. Я помахала Нефертити с пристани, но она лишь сердито посмотрела на меня, а махать не стала. Когда баржи скрылись из виду, я отправилась в сад, поискать семян. В новом городе тоже нужно будет посадить сады…

Какой-то дворцовый слуга наблюдал за мной из тени сикомора, потом подошел ко мне.

— Госпожа, может, тебе помочь? — Схенти пожилого слуги было в земле, и под ногти тоже набилась земля. Настоящий садовник. — Ты — сестра главной жены царя, — сказал он. — Та самая, к которой женщины ходят за лекарствами.

Я посмотрела на него с удивлением:

— Откуда ты…

— Я видел травы, которые растут у тебя в горшочках, — признался он. — Все они — лекарственные.

Я кивнула:

— Да. Иногда кто-нибудь из женщин приходит ко мне за помощью.

Садовник улыбнулся, как будто знал, что случается это вовсе не иногда, что временами по шесть-семь женщин в день заглядывают ко мне за травами, которые Ипу добывает для меня на рынках. Мои горшки были не настолько велики, чтобы вместить все растения, которые мне хотелось бы выращивать, но остальное Ипу отыскивала у хлопотливых торговцев на пристани. Я посмотрела на царский сад и вздохнула. В бескрайней пустыне между Мемфисом и Фивами зелени не будет. И кто знает, когда там появится рынок, на котором можно будет купить листья малины или акации? Я посмотрела на золотарник и морингу. В Амарне не будет ничего, кроме травы и кустов тамариска.

— Можно, я возьму с собой несколько черенков?

— Для нового города Амарны, госпожа?

Я отступила на шаг и посмотрела на старого слугу повнимательнее.

— Ты многое слышишь в своем саду.

Старик пожал плечами.

— Военачальник любит иногда заходить сюда, и мы с ним беседуем.

— Военачальник Нахтмин? — быстро переспросила я.

— Да. Он заходит из казарм, госпожа. — Садовник посмотрел на юг. Я проследила за его взглядом и увидела в той стороне ряд приземистых зданий. — Он любит посидеть здесь под акациями.

— Почему? Что он здесь делает?

— Иногда мне кажется, что он чего-то ждет, госпожа. — Старый слуга внимательно взглянул на меня, словно что-то знал, но не хотел говорить. — Но в последнее время он бывает редко. В последнее время военачальник очень занят.

«Занят сокрушением храмов Амона», — подумала я. Действительно ли садовник имел в виду именно это? Я посмотрела на него повнимательнее, но долгая практика сделала его лицо непроницаемым.

— Как тебя зовут? — спросила я старика.

— Амос.

— А ты знаешь, где сейчас военачальник?

Амос широко улыбнулся.

— Думаю, госпожа, военачальник сейчас со своими солдатами. Они стоят у дворца и поддерживают порядок среди явившихся просителей.

— Но ведь фараон уехал.

— Просители пришли к великому визирю Эйе. Не желает ли госпожа, чтобы я отвел ее к военачальнику?

Я задумалась на мгновение, представив, как взбесилась бы Нефертити, узнав, что я собралась увидеться с Нахтмином.

— Да, отведи меня к нему.

— А черенки? — спросил садовник.

— Можешь оставить их Ипу, моей личной служанке.

Садовник собрал свои инструменты и зашагал к воротам Мальгатты. Мы подошли к большой арке в конце сада, а то, что обнаружилось за ней, больше всего напоминало птичий рынок в Ахмиме. Просить милости нового фараона пришли самые разные люди. Тут были женщины с детьми, старики с ослами, мальчишка, играющий с сестрой в салочки среди утомленной жарким солнцем толпы.

Я даже попятилась от удивления.

— Тут всегда так?

Садовник стряхнул грязь со схенти.

— Скорее да. Конечно, — добавил он, — теперь, когда Старший скончался, просителей стало больше.

Мы пересекли забитый людьми внутренний двор и увидели, что люди стоят и дальше, насколько хватает взгляда. Там были и богатые женщины с мелодично позванивающими золотыми браслетами на руках, и бедные женщины в отрепьях, сердито одергивающие детей, которые носились вокруг них. Амос провел нас в тенистый угол под дворцовой крышей, где не умеющие себя вести сыновья знатных женщин боролись в грязи. На нас они не обратили никакого внимания. Один мальчишка даже закатился мне на ноги, испачкав сандалии пылью.

— Ох, госпожа, ваш наряд! — воскликнул Амос.

Я рассмеялась:

— Ничего страшного.

Садовник посмотрел на меня с удивлением. Но поскольку я не тряслась над своей внешностью, как Нефертити, я просто отряхнула платье и оглядела двор.

— А почему у богатых своя очередь, а у бедных — своя?

— Бедные хотят простых вещей, — объяснил Амос. — Новый колодец, дамбу получше. А богатые хотят сохранить свои должности при дворе.

— К несчастью, большинство из них фараон отвергнет, — произнес кто-то мне на ухо.

Я обернулась. Позади стоял военачальник Нахтмин.

— А почему он их отвергнет? — с искренним интересом спросила я.

— Потому что все эти люди прежде работали на его отца.

— А он терпеть не может все, что когда-то принадлежало отцу, — закончила мысль я. — Даже отцовскую столицу.

— Амарна. — Нахтмин внимательно посмотрел на меня. — Визири говорят, он желает, чтобы дворец был построен за год…

— Да. — Я прикусила губу, чтобы не сказать еще что-нибудь о честолюбивых замыслах моих родичей, потом шагнула к военачальнику. — А какие вести из храмов? — тихо спросила я.

— Храмы Амона по всему Египту закрыты.

Я попыталась представить себе это: храмы, стоящие со времен Хатшепсут, закрыты, и двери их заколочены, и священные источники оставлены высыхать… Что станется со всеми статуями Амона и с жрецами, поклонявшимися им? Откуда бог узнает, что мы по-прежнему хотим быть под его рукой? Я закрыла глаза и мысленно вознесла молитву богу, оберегавшему нас вот уже два тысячелетия.

— А храмы Исиды? А Хатор? — спросила я военачальника.

— Разрушены.

Я в ужасе прикрыла рот ладонью.

— Многих ли убили?

— Я — никого, — твердо произнес он.

Тут к нам подошел какой-то солдат.

— Военачальник, — позвал он. Когда он увидел меня, в глазах его вспыхнуло удивление. Он поспешно поклонился: — Госпожа Мутноджмет, твой отец сейчас в Зале приемов. Если ты ищешь его…

— Я его не ищу.

Солдат с любопытством взглянул на Нахтмина.

— Что тебе нужно? — спросил его Нахтмин.

— Там какая-то женщина утверждает, что она — родственница Старшего, но на ней нет ни золота, ни серебра, и она никак не может подтвердить свои слова. Я поставил ее в очередь вместе со всеми остальными, но она говорит, что…

— Поставь ее со знатью. Если она лжет, то поплатится за это, потому что ей откажут в прошении. Только предупреди ее об этом, прежде чем переставлять.

Солдат поклонился:

— Благодарю, военачальник. Госпожа…

Он ушел, и я заметила, что и садовник Амос тоже куда-то исчез.

— Может, мне отвести тебя обратно во дворец? — спросил Нахтмин. — Жаркий, грязный двор, забитый просителями, — не место для сестры главной жены царя.

Я приподняла брови.

— Где же тогда мое место?

Нахтмин взял меня за руку, и мы вместе вошли под тенистую сень сада.

— Рядом со мной. — Он остановился под акацией. — Ты устала быть служанкой твоей сестры. Иначе ты сейчас была бы с ней. Выбирала бы место для Амарны.

— Между нами ничего не может быть, военачальник…

— Нахтмин, — поправил меня он и взял меня за руки, и я не стала возражать.

— Мы скоро отправимся в пустыню, — предупредила я. — Мы будем жить там в шатрах.

Нахтмин привлек меня к себе.

— Я живу в шатрах и казармах с двенадцати лет.

— Но там не будет той свободы, которой мы располагаем здесь.

— Что? — Нахтмин рассмеялся. — Ты что, подумала, что я предлагаю тебе тайные свидания?

— А что же?

— Я хочу жениться на тебе, — просто сказал он.

Я зажмурилась, наслаждаясь ощущением прикосновения его теплой кожи.

— Она никогда меня не отпустит, — предупредила я его.

— Я — один из самых высокопоставленных военачальников в войске фараона. Мои предки были визирями, а до того среди них было много писцов. Я не простой наемник. Каждый фараон выдавал своих сестер и дочерей за военачальников, чтобы защитить царскую семью.

— Только не этот фараон, — сказала я, вспомнив о том, как Эхнатон боится войска. — Эта царская семья не похожа на другие.

— Тогда ты им не принадлежишь.

Его губы коснулись моих, и сотни просителей у нас за спиной исчезли.

Мы оставались в саду, пока солнце почти не спряталось за горизонт, а небо загорелось пурпурным и красным. Когда я наконец-то вернулась в свои покои, Ипу была уже сама не своя от беспокойства.

— Я чуть не отправила стражников искать тебя, госпожа!

Я улыбнулась и бросила льняной плащ на кровать.

— Вовсе незачем было это делать.

Наши взгляды встретились.

— Госпожа! Неужто ты была с военачальником?

Я едва сдержалась, чтобы не хихикнуть.

— Да.

А потом воодушевление покинуло меня: я осознала, что это значит.

— А как же фараон? — прошептала Ипу.

— Нефертити его уговорит, — сказала я.

Ипу отыскала в одной из корзин чистое домашнее платье и накинула на меня. Во взгляде ее читалось беспокойство.

— Мне уже пятнадцать лет!

Ипу продолжала смотреть на меня. Она присела на краешек кресла из черного дерева и золота и сложила руки на груди.

— Думаю, госпожа, это добром не кончится.

Я вспомнила объятие сильных рук Нахтмина и почувствовала, что бледнею.

— Я не могу вечно оставаться ее служанкой! — воскликнула я. — У нее есть муж и семья и сотни обожающих ее слуг! У нее бесчисленное множество знатных дам, которые только и ждут ее появления, чтобы помчаться следом и приняться подражать ее нарядам, ее прическам, ее серьгам. Чего ей нужно от меня?

— Она всегда будет нуждаться в тебе.

— Но я этого не хочу! Мне это не нужно!

Я раскинула руки, указывая на тяжелые тканые гобелены и ярко горящие лампы из слоновой кости.

— Нет. — Я покачала головой. — Ей придется это принять. Придется смириться.

На лице Ипу появилось напряженное выражение.

— Осторожнее. Подумай о положении военачальника.

— Мы подождем, пока переезд не завершится. А потом я ей скажу.

— А если его выгонят из войска?

Если его выгонят, то я буду знать, какое место я занимаю в нашей семье.

— Боюсь, она так и будет до конца жизни ухаживать за своим садиком с травами. Без мужа, без детей… — донеслись до меня в саду слова моей служанки.

Три месяца назад, в тот день, когда я обнаружила, что кто-то отравил меня, чтобы убить ребенка Нахтмина, я сама отыскала этот особняк, новый, пустой, стоящий на золотистом склоне над городом. Никакая семья еще не заняла его, потому я въехала сюда и объявила дом своим. Никто не посмел оспорить мой выбор.

Три месяца ушло на высадку растений, но теперь я могла, наклонившись, коснуться листьев молодого сикомора, теплых и мягких. Голос служанки приблизился.

— Она за домом, там же, где и всегда, — произнесла Ипу. В голосе ее прозвучало беспокойство. — Ухаживает за своими травами, чтобы потом продать их женщинам.

Ее присутствие за спиной ощущалось словно каменная колонна. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это. Кроме того, я услышала запах ее благовоний — лилию и кардамон.

— Мутноджмет!

Я повернулась и прикрыла глаза ладонью от солнца. С тех пор как я покинула дворец, я больше не носила парик. Мои длинные волосы растрепались. Ипу говорила, что на солнце мои глаза напоминают изумруды, твердые и неподатливые.

Я низко поклонилась:

— Ваше величество.

Царица Тийя удивленно моргнула.

— Ты изменилась.

Я подождала, пока она не уточнит, что именно изменилось.

— Ты стала выше и, пожалуй, смуглее.

— Да. Я провожу много времени на солнце, здесь, у себя.

Я поставила лопату. Пока мы шли к дому, Тийя оглядела сад.

— Очень впечатляющий сад.

Это она заметила финиковые пальмы и цветущую глицинию.

Я улыбнулась:

— Спасибо.

Мы вошли на веранду, и тетя села. Я изменилась, а вот она осталась все той же: маленькой, проницательной, с поджатыми губами и расчетливым взглядом. Я уселась напротив тети на небольшую пуховую подушку. Тийя приехала в Амарну с моим отцом, оставив по его просьбе Фивы, и теперь каждое утро работала с ним в Пер-Меджат, занимаясь изучением свитков, написанием писем и обсуждением условий договоров.

Ипу принесла горячий чай. Царица взяла чашу.

— Я пришла не затем, чтобы уговаривать тебя вернуться, — сказала она.

— Я знаю. Для этого ты слишком разумна. Ты понимаешь, что я покончила с дворцом. С Нефертити, с ее статуями и ее бесконечными интригами.

Царица Тийя слабо улыбнулась.

— Мне уже приходила в голову мысль, что я выбрала не ту сестру.

Я поразилась: неужто кто-то мог предпочесть меня Нефертити? Потом я решительно покачала головой:

— Нет. Я никогда не хотела бы быть царицей.

— Вот именно поэтому из тебя получилась бы хорошая царица. — Тийя поставила чашку. — Но скажи мне, Мутноджмет, что ты предложила бы старой женщине, у которой болят суставы?

Я вопросительно взглянула на нее.

— Ты пришла ко мне за травами?

— Как я уже сказала, я пришла не за тем, чтобы уговаривать тебя вернуться во дворец. Ты верно говоришь — для этого я слишком разумна. Да и кроме того, зачем тебе покидать этот особняк? — Тийя взглянула на вьющиеся лозы и высокие раскрашенные колонны. — Это тихий приют, вдали от города и дурацкой политики моего сына.

Она наклонила голову. Ее драгоценное ожерелье из золота и лазурита мелодично зазвенело. Потом она с доверительным видом подалась вперед.

— Ну так скажи, Мутноджмет, чем бы мне воспользоваться?

— Но придворные лекари…

— Сильно уступают тебе в знании трав.

Тийя посмотрела на мой ухоженный сад, на растущие ровными рядами сенну и хризантемы, на их освещенную солнцем ярко-зеленую и желтую листву. Там был можжевельник — от головной боли, и полынь — от кашля. Для женщин, которые отчаянно в этом нуждались, я все-таки посадила акацию. Даже помня, что это мои же травы убили моего ребенка, я не могла им отказать.

— Женщины говорят, что ты стала настоящей целительницей. Они называют тебя Секем-Мив, Могущественная Кошка, — сказала она.

Я тут же вспомнила Нахтмина, и взгляд мой затуманился. Тетя критически посмотрела на меня, потом дотянулась и погладила по руке.

— Пойдем. Покажешь мне травы.

Сад был пестрым от игры теплых солнечных лучей и тени. Скоро станет жарко, и роса высохнет. Я вдохнула пьянящий запах земли, наклонилась и сорвала зеленую ягоду с куста можжевельника.

— Неплохо бы попить можжевельник. — Я вручила ягоду тете. — Я могу сделать тебе чай, но его нужно будет пить дважды в день.

Тийя раздавила ягоду и понюхала пальцы.

— Она пахнет, как письма из Миттани! — удивилась она.

Я посмотрела на нее. Ей уже сорок лет, а она все еще заключает союзы с другими народами и втайне договаривается с моим отцом, как лучше править царством.

— Почему ты до сих пор занимаешься этим? — спросила я, и Тийя мгновенно поняла, что я имею в виду.

— Ради Египта. — Солнце отражалось в ее золотисто-каштановых глазах и на золотых браслетах. — Я когда-то была духовным и физическим главою этой страны. И что изменилось? Что на престоле теперь сидит мой глупый сын? Конечно, если бы фараоном стал Тутмос…

Тийя вздохнула, а я тихо спросила:

— Каким он был?

Тетя посмотрела на свои кольца.

— Умным. Терпеливым. Страстным охотником. — Она покачала головой, охваченная сожалением, понятным до конца только ей одной. — Тутмос был солдатом и жрецом Амона.

— А Эхнатон терпеть не может ни того ни другого.

— Когда твоя сестра вышла за него замуж, я опасалась, что она слишком слабая. — У тети вырвался отрывистый смешок. — Кто бы мог подумать, что Нефертити, маленькая Нефертити окажется такой…

Она умолкла, пытаясь подобрать подходящее слово. Взгляд ее упал на лежащий внизу город — белую жемчужину на фоне песка.

— Страстной, — подсказала я.

Тетя с сожалением кивнула:

— Этого я не предполагала.

— И я тоже.

У меня задрожали губы, и тетя, заметив мои слезы, взяла меня за руку.

— Ипу думает, что ты одинока.

— У меня есть мои травы. А по утрам ко мне приходит мать, приносит мне хлеб. Кунжутные лепешки и хороший шедех из дворца.

Царица медленно кивнула.

— А твой отец?

— Он тоже приходит, и мы с ним обсуждаем новости.

Тийя приподняла брови:

— И что он тебе рассказывал в последнее время?

— Что Катна умоляет о помощи в защите от хеттов, — сказала я.

Лицо Тийи посуровело.

— Катна вот уже сто лет зависит от нас. Если мы потеряем ее, то прямо скажем хеттам, что сражаться мы не хотим. Это уже второе из наших зависимых государств просит о помощи. Я пишу успокаивающие письма, а мой сын у меня за спиной требует прислать побольше цветного стекла. Им нужны солдаты, — Тийя повысила голос, — а он требует стекло! Что мы будем делать, когда все наши союзники падут и между нами и хеттами не останется никого?

— Тогда они вторгнутся в Египет.

Тийя прикрыла глаза.

— По крайней мере, у нас есть войско в Кадеше.

Я пришла в ужас:

— Но там же всего сто человек!

— Да, но хетты-то этого не знают. А я не стала бы недооценивать силу Хоремхеба или Нахтмина.

День за днем деревенские женщины приходили ко мне за травами, а иногда я и сама разносила их. В городе, раскинувшемся за белыми колоннами дворца, я кружила по узким улочкам и частенько оказывалась в доме, где женщина только что родила и надежды на то, что мать выживет, нет. Я склонялась над ее ложем, осматривала чрево и готовила особый чай с маслом крапивы. А женщина сжимала в руках запрещенный амулет с изображением Хатор и шепотом молилась богине материнства. Увидев этот запрещенный амулет впервые, я удивилась, и тамошняя служанка поспешно объяснила:

— Она защищает Египет уже тысячу лет.

— А Атон? — с любопытством поинтересовалась я.

Служанка напряглась.

— Атон — это солнце. К солнцу не прикоснешься. А Хатор можно подержать в руках и можно ей поклониться.

Итак, они прозвали меня в мои семнадцать лет Секем-Мив, и я стала известна в деревнях вокруг Амарны больше, чем сам фараон.

— Куда ты сегодня, госпожа?

Это был тот колесничий из дворца. Он был не на дежурстве, а я как раз добралась до конца длинной дороги, идущей от моего особняка. Он улыбнулся мне с колесницы, и я попыталась удержаться от воспоминаний от Нахтмине.

— За семенами, — ответила я и зашагала быстрее, не обращая внимания на быстро забившееся сердце.

— У тебя тяжелые корзины. Может, тебя подвезти?

Он придержал коней, а я задумалась. При мне не было стражников. Я отказалась от охраны, когда оставила Нефертити и ее дворец. Но в результате я осталась и без колесничего, а до пристани было далеко. Колесничий заметил мои колебания.

— Садись.

Он протянул руку, и я, приняв ее, взобралась на колесницу. Он поклонился:

— Меня зовут Джедефор.

Он стал появляться каждое утро.

— Ты что, так и будешь поджидать меня тут каждый день? — спросила я.

Джедефор ухмыльнулся.

— Нет, не каждый.

— Не надо так делать! — серьезно попросила я.

— А почему?

Мы двинулись в сторону пристани. Я отправлялась туда раз в несколько дней, поискать новые травы у иноземных торговцев.

— Потому что я — сестра главной жены царя. Фараон меня не любит.

— Зато тебя любит царица.

«Когда ей что-нибудь нужно», — подумала я и крепко сжала губы.

— Если ты ценишь свое место при доме фараона, — строго произнесла я, — тебе не следует появляться на людях вместе со мной. Я не принесу тебе пользы.

— Вот и хорошо, потому что я не стремлюсь получить от тебя пользу. Я просто сопровождаю тебя на рынок и обратно.

Я вспыхнула.

— Знай: человек, которого я люблю, сейчас в Кадеше.

Я впервые заговорила о Нахтмине с кем-то помимо родственников.

Джедефор склонил голову:

— Как я уже сказал, я ничего от тебя не хочу. Только удовольствие сопровождать тебя.

Когда Ипу впервые увидела меня с Джедефором, у нее глаза сделались как блюдца. Она ходила за мной по дому — хуже, чем Бастет, — и пыталась вызвать меня на разговор.

— А где вы с ним познакомились? Он возит тебя каждый день? А жена у него есть?

— Ипу, он — не Нахтмин.

Улыбка Ипу померкла.

— Но он красивый.

— Да, он красивый, добрый солдат. И только.

Ипу понурилась.

— Ты слишком молода, чтобы быть одной, — прошептала она.

— Но моя сестра именно этого и желает, — ответила я.

Наш новый дом стоял на берегу Нила; он примостился на утесе, словно задумчивая цапля. В глубокой ночи здание казалось холодным и пустым, и его владелец очень удивился, когда мы появились у его дверей и сказали, что хотим купить дом на берегу.

— Я строил его для дочери городского головы, — объяснил он, — но она сказала, что дом слишком мал для ее высочества.

Он оценивающе взглянул на мои украшения и тонкий лен моего платья, прикидывая, не будет ли дом слишком маленьким и для меня. Потом он заметил:

— Ночь — странное время для покупки дома.

— Но мы все-таки его возьмем, — отозвался Нахтмин.

Владелец взглянул на нас, приподняв брови.

— А откуда вы узнали, что этот дом продается?

Нахтмин предъявил свиток. Владелец поднес его к лампе. Потом взглянул на нас уже по-иному.

— Дочь визиря? — Он снова посмотрел на свиток. — Так ты и есть сестра главной жены царя?

Я расправила плечи:

— Да.

Он поднял свечу, чтобы получше разглядеть меня.

— У тебя кошачьи глаза.

Нахтмин нахмурился, а владелец дома рассмеялся:

— А вы не в курсе, что мы с Эйе вместе ходили в школу? — Он свернул свиток и вернул его Нахтмину. — Мы оба выросли при дворце в Фивах.

— Я этого не знала, — отозвалась я.

— Уджаи, — добавил он. — Сын Шалама. Ну?

Я лишь простодушно моргнула.

— Что?! Он никогда не рассказывал тебе о наших мальчишеских похождениях? Не рассказывал, как мы подшучивали над слугами Старшего, как бегали голышом в лотосовом саду, как купались в священном водоеме Исиды? — Заметив мой изумленный вид, он сказал: — Понятно. Эйе изменился.

— Честно говоря, я не представляю визиря Эйе бегающим без схенти по лотосовому саду, — признался Нахтмин, внимательно разглядывая пожилого домовладельца.

— Ага. — Уджаи похлопал себя по животу и рассмеялся. — Но тогда мы были моложе, и у меня на животе было меньше волос, а на голове — больше.

Нахтмин улыбнулся:

— Хорошо, что ты — друг нам, Уджаи.

— Я всегда буду другом для дочери Эйе.

У него был такой вид, словно он хочет добавить что-то еще, но вместо этого он повернулся и махнул рукой. Мы вошли следом за ним в коридор. Сидящий там пес насторожился при нашем появлении, но не стронулся с места.

— Думаю, вам следует быть осторожными, — сказал Уджаи. — Вы явились среди ночи, без корзин, без слуг… Это может означать лишь одно: вы вызвали гнев фараона.

Он посмотрел на схенти Нахтмина с вышитым золотым львом.

— Ты из военачальников. Как твое имя?

— Военачальник Нахтмин.

Уджаи остановился и развернулся к нам.

— Тот самый военачальник Нахтмин, который воевал с хеттами в Кадеше?

Нахтмин насмешливо улыбнулся:

— Новости расходятся быстро.

Уджаи шагнул вперед. В голосе его звучало глубочайшее уважение.

— Люди только о тебе и говорят, — сказал он. — Но ты же был в тюрьме!

Я напряглась.

— А моя сестра освободила его.

Лицо Уджаи озарилось пониманием. Теперь он сообразил, что мы делаем здесь среди ночи и почему при нас нет ни нашего багажа, ни даже дневного запаса еды.

— Так значит, это правда, — прошептал он, — что фараон собрался казнить великого военачальника Хоремхеба?

Нахтмин напрягся.

— Да. Я свободен лишь благодаря госпоже Мутноджмет. Хоремхебу же такого счастья не выпало.

— Если только боги не на его стороне, — отозвался Уджаи, взглянув на стенную роспись с изображением Амона. Заметив мой взгляд, он пояснил: — Люди не забыли бога, который дал им жизнь и сделал Египет великим.

Он тактично кашлянул, словно бы думая, что сказал дочери Эйе слишком много.

— Ты думаешь спрятаться здесь от фараона? — спросил Уджаи.

— Никто не может спрятаться от фараона, — ответил Нахтмин. — Мы приехали сюда, чтобы создать семью и мирно жить вдали от двора. Завтра они уже будут знать, где мы теперь. Но фараон не станет высылать за нами своих людей. Он слишком боится мятежа.

«И Нефертити», — подумала я.

Уджаи достал ключ из золотой шкатулки.

— Плата — раз в месяц, первого числа. Или можете заплатить сразу.

— Мы заплатим сразу, — тут же сказал Нахтмин.

Уджаи поклонился:

— Это честь для меня — иметь дело с военачальником, которым гордился бы и Старший.

Мятежа в Амарне так и не произошло, хотя всякий раз, как приходило письмо от отца, мы думали, что обнаружим там весть о начале бунта. Хоремхеба позабыли, и люди терпели тяжелые налоги во славу Атона, как и по всему царству. Они меньше ели, они больше работали, и все новые женщины искали акацию и мед. Чем меньше ртов нужно кормить, тем меньше еды придется покупать. Но, глядя, как в постройках Эхнатона поднимаются колонна за колонной, они втайне собирались, чтобы помолиться Амону. Здесь, в Фивах, мы построили собственный алтарь, спрятав его в беседке из жасмина. Так прошел конец лета и вся осень. Я знала, что сестре моей уже скоро рожать. И однажды, когда я сидела рядом с Ипу и объясняла ей, как использовать чужеземные травы, прибыло послание, которого я ждала.

Я думала, что увижу на свитке печать отца: два сфинкса, вставшие на дыбы и сжимающие в лапах анк, символ вечной жизни. Но письмо было от матери. Она писала:

«Настал мехир, и твоя сестра призывает тебя в Амарну. Однако же она не может поручиться за безопасность Нахтмина. Хоремхеб все еще в тюрьме, и фараон мечтает о том, чтобы он там и умер. Твой отец сказал ему, что, если он поднимет руку на Хоремхеба, быть гражданской войне. Но все это не будет иметь значения, если Нефертити произведет на свет царевича. Твой отец также просит тебя приехать. Он пришлет за тобой царскую барку».

— Ты должна ехать, — просто произнес Нахтмин. — Она — твоя сестра. Вдруг она умрет родами?

Я содрогнулась. Нефертити сильна и упорна. Она не умрет.

— Но ведь ты не можешь поехать! — возразила я. — Если люди, завидев тебя, взбунтуются, фараон прикажет тебя убить!

— Значит, я останусь здесь и буду ждать твоего возвращения. Возьми Ипу. Со мной все будет в порядке, — пообещал Нахтмин. — И кроме того, нужно же заниматься гробницей.

Да. Теперь мы были женаты, и следовало начать работу над нашей гробницей. Мне вспомнилась гробница Тутмоса, ее сырость и непроглядная темнота, и меня передернуло. Мне не хотелось выбирать место для моей собственной усыпальницы. Пускай уж лучше Нахтмин сам подыщет в холмах за Фивами место для нашего последнего упокоения. Он может выбрать его где-нибудь среди выходов камня, неподалеку от спящих фараонов, в долине, где покоятся мои и его предки. Я посмотрела на мужа, и меня затопила нежность. Он ждал моего ответа, и я кивнула:

— Я поеду.

Я отплыла на царской барже вместе с Ипу, в достаточно ранний час, чтобы избежать любопытных глаз соседей: они непременно пожелали бы узнать, что эта баржа тут делает, кто это на ней плывет и куда он направляется. Мы двинулись вниз по реке, и я подумала о том, сколь многое изменилось за восемь месяцев, с того момента, как я покинула город фараона в песках. Теперь я была замужней женщиной, у меня был свой дом и собственное хозяйство. У меня были овцы и куры, и мне не нужно было больше оставаться в тени Нефертити. Мне не нужно было разыскивать ее платье или готовить для нее сок, чтобы знать, что она любит меня. Мы с ней были сестрами, и, глядя на великий Нил, я поняла, что этого должно быть достаточно.

Наш корабль едва вошел в порт, а мой муж уже был на пристани. Он отвел меня домой и уложил на нашу кровать. Я посмотрела на стены. Когда мы въехали в этот дом, стены были белыми и матовыми. Теперь же на них красовались росписи, изображающие реку, и фаянсовые изразцы.

— Кто все это сделал? — спросила я.

— Я нанял одного художника из города. Он управился за три дня.

Я оценила работу этого художника по достоинству. Она была хороша. Не так великолепна, как мог бы сделать Тутмос, но все равно было красиво. Для реки он подобрал насыщенные и разнообразные цвета.

— Ну, рассказывай! — попросил Нахтмин.

Я вздохнула и рассказала ему про рождение Анхесенпаатон, потом про Кийю и про то, как меня изгнали из Амарны. Нахтмин обнял меня и крепко прижал к себе.

— Что же в тебе такое, мив-шер, что так притягивает к тебе людей? Я думал о тебе каждый день и размышлял: а вдруг твоя сестра задумает подослать ко мне убийц, а потом, когда я буду мертв, выдаст тебя замуж за кого-то другого?

Я ахнула.

— Нахтмин!

— Ты для нее — все, — сдержанно произнес он.

— А ты — все для меня. Нефертити понимает это. И если бы она услышала хоть шепоток в твой адрес, она остановила бы руку фараона…

— Она сделалась настолько могущественна?

— Ты бы видел всех этих людей у Арены и на улицах! Они сделают ради нее все, что угодно.

— А ради него?

— Не знаю.

Нахтмин погладил меня по щеке:

— Давай сейчас подумаем о другом.

И мы занялись любовью. Позднее Ипу принесла нам обед: фиги и миндаль, рыбу и свежевыпеченный хлеб. Мы ели и разговаривали, и Нахтмин рассказал мне о нашей гробнице в холмах за Фивами, о том, как основательно она сделана и как красиво рабочие ее отделали.

— Я нашел рабочих, которых нанимал фараон до переезда в Амарну. Теперь они работают по найму на любого знатного человека, который готов платить. Фараон сделал глупость, не взяв их с собой.

— Фараон сделал много всяких глупостей, — отозвалась я.

Тут со скрипом растворилась дверь, и рука Нахтмина метнулась к ножу. Я посмотрела вниз и рассмеялась:

— Это всего лишь Бастет! Иди сюда, огромный мив!

Нахтмин нахмурился:

— Ты только глянь, какой он большущий вырос!

Я посадила Бастета на колени, и он замурлыкал, радуясь вниманию.

— Даже удивительно, что он не сердится на меня за то, что я уезжала.

Нахтмин приподнял брови.

— Ну… Он тоже тосковал не меньше меня, пока тебя не было.

Я посмотрела на Бастета.

— Мив, ты хорошо себя вел?

— Спроси у своего любимого льняного платья.

Я помедлила.

— Что, того самого?..

Нахтмин кивнул.

— Ты порвал мое платье?! — воскликнула я, и Бастет прижал уши, как будто точно знал, о чем я говорю.

— Сомневаюсь, что он тебя понимает, — заметил Нахтмин.

— Еще как понимает! Он испортил мое любимое платье!

— Возможно, это научит тебя не уезжать из дома, — шутливо заметил Нахтмин.

Мы улеглись, укрывшись легкими льняными покрывалами, а Бастет свернулся у нас в ногах. Я рассказывала про Амарну, Северный дворец и Арену, над которыми трудились тысячи человек, а Нахтмин слушал. Когда настал вечер, мы отворили двери и уселись на балконе, любуясь встающей над рекой луной. В реке отражались большие дома, мерцающие сотнями огоньков.

— Как он может думать, что Амарна когда-либо сравнится с этим? — спросила я.

Я была очень благодарна Амону за то, что я жива и сижу вместе с человеком, которого люблю, на балконе, глядящем на величайший город Египта.

— Тебя ждет на пристани сюрприз! — шепотом сообщил на следующее утро Нахтмин, едва лишь я открыла глаза.

Я тут же села и заморгала от яркого света.

— Что там такое?

— Вставай и посмотри! — поддразнил меня муж.

Я спихнула Бастета с кровати и прошла к окну, а затем, узнав сине-голубые вымпелы барки моих родителей, вскрикнула:

— Ипу! — Я проворно натянула нарядное платье. — Прибыли визирь Эйе и моя мать! Приготовь дом и достань хорошее вино.

Ипу возникла в дверях.

— Что стоишь? Иди за вином! — воскликнула я.

Ипу заговорщически улыбнулась Нахтмину:

— Уже все сделано.

Я посмотрела на мужа. Тот ухмыльнулся, словно Бастет. Тут до меня дошло.

— Так вы знали?

— Конечно, он знал! — энергично отозвалась Ипу. — Он скрывал этот сюрприз целых десять дней!

Я остановилась, так и не застегнув на шее золотую цепочку, и на глаза мне навернулись слезы.

— Скорее! — поторопил меня Нахтмин. — Они ждут!

Я побежала навстречу родителям, как ребенок бежит на рынок, чтобы встретиться с друзьями. Увидев меня, мать изменилась в лице.

— Мутноджмет! — воскликнула она и крепко обняла. — Ты хорошо выглядишь. — Она отстранилась, чтобы оглядеть меня. — И стала не такая худущая. А дом!

— Красивый особняк, — оценивающе произнес отец, изучая фаянсовые изразцы и окружающие холмы.

В Ниле мерцало отражение дома, а встающее солнце забрызгало воду золотом. Фиванцы с обеих сторон реки уже глазели в окна, распознав на барке царские цвета и гадая, кто же это посетил город.

— Ипу! Найди лист папируса и напиши, что я сегодня не принимаю посетителей! — распорядилась я. — И повесь на дверь!

Слуги остались позади, у корабля, а я повела мать и отца через сад. Отец торжественно поздоровался с Нахтмином.

— Ну, рассказывай, что происходит в Фивах, — сказал он.

Я не стала слушать, о чем они говорят. Я это уже знала. А пока они беседовали на веранде за жареным гусем и вином с пряностями, мы с матерью сидели в саду. Мать посмотрела вниз, на Нил, мысленно сравнивая увиденное с Амарной.

— Здесь как-то красивее, — сказала она.

— Фивы старше. Здесь меньше показной пышности и спешки.

— Да. В Амарне все куда-то спешат, — согласилась она.

— А как там Нефертити? — спросила я, поднимая чашу.

Мать вздохнула:

— По-прежнему сильна.

«В смысле — по-прежнему честолюбива».

— А мои племянницы?

— Даже будь они дочерьми самой Исиды — их и то не баловали бы больше. Ни одна лошадь или колесница не достаточно хороши для них. — Мать прищелкнула языком.

— Это скверный способ учить их.

— Я говорила Нефертити об этом, но она меня не слушает. — Мать понизила голос, хотя здесь, в саду, ее никто не слышал, кроме меня. — Ты слышала про Миттани?

— Да. — Я прикрыла глаза. — И мы не послали солдат им на помощь, — предположила я.

— Ни единого человека, — прошептала мать. — Потому твой отец и приехал сюда, Мутноджмет.

Я выпрямилась.

— Разве он приехал не затем, чтобы повидаться со мной?

— Конечно, за этим, — быстро произнесла мать. — Но еще и затем, чтобы поговорить с Нахтмином. Народ видит в нем героя, и он для нас — ценный союзник. Ты мудро поступила, выбрав его в мужья.

— Потому что теперь он может помочь нам? — с горечью спросила я.

И тут же пожалела о своем тоне. Мать, ничуть не превосходившая меня ни в хитрости, ни в претенциозности, отшатнулась.

— Если царствование Эхнатона завершится крахом, он будет нужен Египту.

— А под Египтом ты понимаешь нашу семью.

Мать поставила чашу и, перегнувшись через стол, положила ладонь поверх моей.

— Это твоя судьба, Мутноджмет. Путь к трону Гора был проложен задолго до твоего рождения и рождения Нефертити. Это было судьбой вашей бабушки, и матери бабушки, и матери ее матери. Ты можешь принять ее или опуститься вниз и измотать себя во всеобщей гонке.

Я подумала об отце: как он сидит сейчас на веранде с Нахтмином, интригует, плетет свою паутину, чтобы опутать нас и привести обратно в Амарну.

— Нефертити всегда будет царицей, — продолжала мать. — Но ей нужен — сын. Ей нужен наследник, чтобы быть уверенной, что Небнефер никогда не будет править Египтом.

— Но у нее лишь царевны.

— Надежда еще есть, — произнесла мать, и что-то в ее тоне заставило меня податься вперед.

— Она…

Мать кивнула.

— Через три месяца после рождения Анхесенпаатон?

У меня задрожали губы. На этот раз наверняка будет мальчик, о Небнефере все позабудут, и наша семья будет в безопасности. Так значит, Нефертити беременна четвертым ребенком. Четвертым.

— Ох, Мутноджмет! Не плачь…

Мать обняла меня.

— Я не плачу, — отозвалась я, но слезы потекли сильнее, и я уткнулась лицом ей в грудь. — Но ты не разочарована, мават? Не страдаешь оттого, что у тебя никогда не будет внука?

— Тсс! — Она погладила меня по голове. — Мне безразлично, сколько у тебя будет детей, один или десять.

— Но у меня нет ни одного! — вскрикнула я. — Разве Нахтмин не заслужил ребенка?

— Это в воле богов, — решительно произнесла мать. — И заслуги тут ни при чем.

Я вытерла слезы. Нахтмин с отцом вышли в сад; оба они были мрачны.

— Сегодня вечером мы встречаемся с бывшими жрецами Амона, — сообщил отец.

— У меня в доме?! — воскликнула я.

— Мутноджмет, Миттани сожжена дотла, — сказал Нахтмин.

Я в ужасе посмотрела на отца.

— Но не следует ли тебе, в таком случае, быть в Амарне? Царь Миттани будет просить солдат. Уж теперь-то наверняка…

— Нет. Сейчас мне лучше быть здесь и заняться планами, на которые в Амарне может не оказаться времени.

Я вздрогнула.

— А Нефертити знает, что ты делаешь?

— Она знает то, что хочет знать.

Вести о приближающихся родах Нефертити пришли в первом месяце перета, только на этот раз мне не было велено присутствовать. Если моя сестра умрет, меня даже не будет там, чтобы попрощаться.

Я отправилась к себе в лавку, Нахтмин последовал за мной. Он уселся на ярко-оранжевую подушку для посетителей и стал смотреть, как я сняла с полки ящичек с корицей, прогоняющей вшей и наполняющей дом благоуханием. Корица была для женщины, приходящей раз в десять дней, в одно и то же время; она была дочерью уважаемого писца, который мог позволить себе покупать подобные предметы роскоши из Пунта.

Нахтмин все смотрел на меня. Я обернулась к нему.

— Я редко вижу, как ты работаешь, — объяснил он. — Меня вечно нет дома.

Кожа его потемнела — он много занимался с местными солдатами, — и сочетание с цветом волос и глаз было просто потрясающее. Я была уверена, что мужчины красивее не существует. Нахтмин встал и обнял меня.

— Я рад, что ты не едешь в Амарну, — признался он, целуя меня в шею. — Я очень скучал по тебе, когда ты уезжала.

Восемь долгих месяцев после рождения четвертой дочери Нефертити Египет терзала засуха. Горячий ветер дул над иссохшей землей, сжигая посевы и вытягивая жизнь из Нила. Так начался сезон перет. Сперва вместо холодного ночного воздуха из пустыни стало тянуть теплым ветерком. Затем жара вторглась в тень, прокравшись повсюду, где должна была бы царить прохлада, и старики начали спускаться к реке, чтобы постоять в воде под испепеляющим солнцем и поплескать водой в лицо.

У колодцев женщины, а у городских храмов мужчины стали поговаривать, что фараон отвернулся от Амона-Ра, и теперь великий бог жизни дал волю гневу и обрушил на нас засуху — от нее у наших соседей уже передохла половина скота, а дети рыбаков начали побираться на улицах. Один лишь Джеди, казалось, не обращал внимания на голод и говорил Ипу, что теперь самое время отправляться в плавание, что они могут подняться вверх по Нилу до Пунта и вернуться с сокровищами, что ценнее любой рыбы: с черным деревом, корицей и золотом.

— Но Ипу — не матрос! — воскликнула я. — Она умрет в Пунте!

Нахтмин посмеялся надо мной.

— Джеди — способный человек. Он наймет матросов, а торговцы вложат деньги в его экспедицию.

— Но Ипу хочет детей, — пожаловалась я.

Нахтмин пожал плечами:

— Значит, она обзаведется ими в Пунте.

От чудовищности этого мнения я лишилась дара речи.

— Она сама выбрала эту жизнь, — напомнил Нахтмин, — и лично я попрощался бы с ней еще до утра.

Я отправилась к Ипу с тяжелым сердцем. Я теряла свою ближайшую подругу. Ипу была со мной с тех самых пор, как я впервые переступила порог Мальгатты, — и вот теперь она отправлялась в путешествие в чужедальние земли, откуда могла вовсе не вернуться. Я тихо сидела и смотрела, как моя служанка, которая была больше чем просто служанкой, складывала одежду в корзины и заворачивала косметику в папирус.

— Я еду не на край земли, — попыталась уговорить меня Ипу.

— А ты хоть знаешь, как там, в Пунте, обращаются с женщинами? Откуда ты знаешь, что не так, как в Вавилоне?

— Оттуда, что египтяне уже бывали там.

— И египтянки?

— Да. Во времена фараона Хатшепсут Пунтом правила женщина.

— Но это было во времена Хатшепсут. А кроме того, ты никогда не плавала на корабле подолгу. Откуда ты знаешь, что тебя не будет тошнить?

— Я возьму с собой имбирь. — Ипу взяла меня за руку. — И я буду осторожна. Когда я вернусь, то привезу тебе травы, которых никогда не видали в Фивах. Я обыщу там для тебя все местные рынки.

Я кивнула, пытаясь примириться с тем, чего я все равно не могла изменить. Я заставила Ипу еще раз пообещать, что она будет беречь себя.

— И не смей рожать ребенка в чужих краях, без меня!

Ипу рассмеялась:

— Я скажу ему, чтобы он подождал возвращения к крестной.

На следующее утро они с Джеди отплыли на своем корабле, полном матросов и торговцев, в землю, что казалась нам, египтянам, далекой, словно солнце.

Муж больше не напоминал мне о моем обещании, сделанном на берегу реки, и я и сама не заметила, как прошли перет и шему и прибыла весть о том, что в порт вошел корабль Джеди. Я надела свой лучший парик и самый красивый пояс.

Нахтмин приподнял брови:

— Ты, похоже, решила, что это приехала царица.

Мы поехали в порт и отыскали там корабль Джеди — такой же большой и внушительный, каким он мне запомнился. В воздухе сильно пахло жареным кумином. Нам пришлось проталкиваться через толпу: люди сбились на пристани в кучу, словно рыбы в стае. Многие из них пришли, чтобы увидеть своих близких. В тот день тота с Джеди уплыло больше пятидесяти матросов, и теперь их жены толпились здесь, с цветами в волосах. Когда я разглядела на палубе Ипу, то ахнула. Она ждала ребенка!

— Госпожа! — Ипу пробилась ко мне через толчею. — Госпожа!

Она повисла у меня на шее, а мне еле-еле хватило рук, чтобы обнять ее.

— Гляди! — Ипу, улыбнувшись, показала на свой круглый живот. — Он подождал тебя.

— Сколько месяцев? — спросила я.

— Почти девять.

— Девять, — повторила я.

Мне просто не верилось. Ипу, моя Ипу, ждет ребенка.

Ипу повернулась к Нахтмину.

— Я думала о тебе по дороге, — призналась она. — На берегах Пунта солдаты носят оружие, совершенно не похожее на египетское. Мой муж привез тебе образцы. Самые разные. Из черного дерева и кедра. И даже одну штуку из металла, который они называют железом.

Ипу положила руку на круглый живот. Я никогда еще не видела ее более цветущей.

— Может, вы бы пошли вдвоем домой? — мягко предложил Нахтмин. — Я могу остаться тут, помочь Джеди, а вы пока поговорите. Здесь не место для женщины на девятом месяце беременности.

Я отвела Ипу в дом, где она не была почти целый год. По пути она рассказывала мне о земле, где живут люди с кожей более темной, чем у египтян, но более светлой, чем у нубийцев.

— И они носят в волосах странные украшения. Из бронзы и слоновой кости. Чем богаче женщина, тем больше амулетов она носит.

— А травы? — нетерпеливо спросила я.

— Ох, госпожа, ты никогда не видела таких трав! Джеди привез для тебя целый сундук с травами.

Я захлопала в ладоши.

— А ты расспросила местных женщин, для чего они?

— И большую часть записала, — отозвалась Ипу. Тут мы подошли к ее дому, и Ипу замедлила шаги. Она в немом изумлении уставилась на двухэтажный дом с коричневой отделкой вокруг окон и дверей.

— Я успела позабыть, как это здорово — быть дома, — сказала она, держась за живот, и меня затопило непривычное мне ощущение зависти.

В доме было очень тихо — такую тишину мне доводилось встречать только в гробницах Фив. Ипу посмотрела на статуи Амона; все было на тех же местах, где она их оставила. Все осталось точно таким же, если не считать тонкого слоя пыли. И самой Ипу. Первой заговорила я:

— Надо убрать все эти занавески, пусть будет посветлее.

Я стала подвязывать плетенные из тростника занавески, а Ипу смотрела на меня. Я обернулась.

— Что случилось?

Ипу опустилась на скамью, положив руки на живот:

— Мне так нехорошо, что это я буду рожать! Я так хотела, чтобы у тебя был ребенок!

— Ох, Ипу, — с нежностью произнесла я и обняла ее. — Это в воле богов. На все есть какая-то причина.

— Но какая? — с горечью спросила Ипу. — Что это может быть за причина? Я молилась за тебя, когда была там, — созналась она. — Местной богине.

Я ахнула:

— Ипу!

— Хуже от этого не будет, — твердо заявила она, и в голосе ее звучала такая серьезность, какую мне редко доводилось слышать от нее.

Мы посмотрели друг на друга в солнечном свете, пробивающемся через занавески, и я сказала:

— Ты хороший друг, Ипу.

— И ты, госпожа.

Мы принялись беседовать и попутно убирать: вытряхивать пыль с настенных драпировок и отмывать полы. Ипу рассказала обо всех ее приключениях на Ниле. Они сперва поднялись вверх по реке до Котпоса, потом, оставив корабль на попечение одного из матросов, отправились с караваном на восток, по Вади-Хаммамат. Когда они добрались до побережья, Джеди купил три лодки для всех тех товаров, которые он намеревался привезти обратно, они наняли еще матросов и отправились на юг. Ипу вспомнила, как одного из их людей, когда он пошел искупаться, чуть не убил крокодил и как ей всю ночь не давало спать хриплое урчание гиппопотамов.

— И ты не боялась?

— Там был Джеди и пятьдесят вооруженных матросов. На воде там бояться нечего, кроме животных, а когда мы заплыли дальше на юг, там стали встречаться такие животные, каких ты никогда не видела.

Я опустила запыленный подол.

— Например?

— Например, змеи длиной с эту комнату и кошки величиной… — Ипу оглядела веранду. — Величиной с этот стол.

У меня глаза полезли на лоб.

— Больше, чем их изваяния в храме Амона?

— Намного больше.

Потом она принялась описывать великолепные травы, которые ей удалось отыскать, и корицу — они привезли полные сундуки корицы.

— Мы ходили повсюду, госпожа. Там женщины не ездят в носилках. Только на ослах. А когда я округлилась, мне было легче ходить, чем ездить.

Джеди позволял ей посещать чужеземные рынки, где женщины продавали темные стручки, пахнущие имбирем и лимоном, — ими приправляли медовые лепешки и хлеб. Ипу видела взрослых мужчин ростом с ребенка и высоких пятнистых животных, объедающих листья с верхушек деревьев. Женщины продавали пряности и ароматные чаи, и на рынке царили шафраново-желтый, землисто-фиолетовый и огненно-красный цвета.

— Как их одежда.

— А что, там все носят красное?

— Только богатые. Там не так, как в Египте, — объяснила Ипу.

В Египте все, и бедные, и богатые, носили белое.

Когда с пристани пришли Джеди с Нахтмином, следом за ними тянулись матросы, тащившие сундуки с товарами. Дом заполонил запах кедра. Мы уселись на веранде и стали разглядывать необычные находки и слушать связанные с ними истории. Там была шкатулка из слоновой кости, с травами, которые Ипу собрала сама, и деревянный ящик с оружием для Нахтмина. Еще Ипу привезла для меня ярко-синее платье. Остальное были вещи для дома и украшения для будущего ребенка. Это должно было стать его наследством: слоновая кость и золото из страны Пунт.

Тем вечером мы хорошо поели и просидели до утра, слушая, как хохочет Джеди, рассказывая про одного матроса: он съел какое-то местное блюдо, а потом целый день не мог отойти от ямы — в отличие от Египта, туалетов в Пунте не знали. Джеди с Ипу хохотали, вторя друг другу, и, когда мы отправились домой, унося мою шкатулку с травами и новое оружие Нахтмина, нам казалось, будто они никогда и не уезжали.

Схватки начались несколько месяцев спустя, на рассвете. Эти роды были у моей сестры самыми продолжительными, и повитухи, собравшись в углу, обеспокоенно переглядывались и обсуждали, не дать ли ей ревень и руту.

— Что они говорят? — вскрикнула Нефертити.

— Что у тебя никогда еще не было настолько болезненных родов, — правдиво ответила я.

— Если что-то пойдет не так — скажи мне! — выдохнула сестра. — Если они что-то поймут…

— Ничего страшного не происходит, — оборвала я ее и успокаивающе положила руку ей на лоб, а Нефертити вцепилась в ручки родильного кресла.

— Мават! — вскрикнула она. — Где отец? Больно как!

— Тужься! — хором закричали повитухи, и Нефертити снова напряглась и пронзительно закричала, так что и Анубис проснулся бы, — а потом появились они.

Не один ребенок — двое.

— Двойня! — закричали повитухи, и Нефертити нетерпеливо спросила:

— Кто? — Она изо всех сил пыталась разглядеть детей. — Кто?!

Повитухи обеспокоенно переглянулись, потом одна выступила вперед и сообщила:

— Девочки, ваше величество.

Тут новорожденные громко завопили. Нефертити рухнула на кресло. Она предприняла пять попыток. Пять попыток — и шесть девочек. Павильон заполнился радостными возгласами. Моя мать высоко подняла одну из царевен.

— Отнесите меня обратно на кровать, — прошептала Нефертити.

Эхнатона впустили в комнату лишь после того, как ее переодели и уложили в постель.

— Нефертити!

Фараон оглядел комнату, убедился, что жена жива, и принялся искать взглядом детей.

— Двойня!

Повитухи сделали вид, будто они вне себя от радости, и вид у Эхнатона сделался триумфальный. Но потом на лице его проступила тревога.

— Сыновья? — быстро спросил он.

— Нет. Две прекрасные дочери, — ответила самая старшая из повитух, и, как ни странно, похоже было, что Эхнатон рад без памяти.

Он тут же кинулся к Нефертити.

— Как мы их назовем?

Нефертити улыбнулась ему, хотя я знала, что ее сейчас терзает жестокое разочарование.

— Сетепенре, — ответила она. — И…

— Нефернеферуатон.

— Нет! Нефернеферуре.

Я посмотрела на Нефертити и по ее решительному виду поняла, что она не намерена называть своих дочерей в честь бога, пославшего ей шестерых царевен. Интересно, а Амон смог бы дать ей царевича?

Эхнатон взял руку моей сестры и прижал к груди.

— Нефернеферуре, — уступил он, — вслед за прекраснейшей матерью в мире.

Когда мой отец услышал эти новости, он уселся под родильным павильоном и велел принести ему вина.

— Шесть девочек, — глухо произнес он, не в силах поверить в это. — Он дал Кийе сына, а твоей сестре — шесть девочек.

— Но он любит их. Он просто без ума от них.

Отец посмотрел на меня.

— Он может любить их больше, чем самого Атона, но что подумают люди?

Несмотря на то что отец восторжествовал над Панахеси, к сезону урожая Кийя забеременела. И Панахеси, невзирая на бедствие, постигшее его в Зале приемов, носился по дворцу, выкрикивая приказы, словно уже ощущал тяжесть египетской короны в своих руках.

Одним сыном можно было пренебречь, но народ не сможет не обращать внимания на двух царевичей, двух наследников престола. Если Кийе удастся родить второго сына, вопрос о престолонаследии будет окончательно решен.

Эхнатон отыскал Мерит в Большом зале и велел ей сообщить Нефертити эту новость. Сам он был для этого слишком труслив.

— Только непременно скажи ей, что никакой ребенок никогда не займет место Меритатон в моем сердце. Она — наше золотое дитя, дитя Атона.

Я посмотрела, как фараон повел своих девочек прочь. Своих обожаемых царевен. Дочерей, которые, как он верил, никогда не выступят против него, как мог бы выступить сын, как он сам выступил против своих брата и отца. «Если он думает, что девочки не бывают хитроумны, значит, он ничего в них не смыслит», — подумала я.

Мерит посмотрела на меня, закипая от негодования.

— И как я должна говорить ей об этом?

Мы подошли к дверям Зала приемов.

— Просто скажи, да и все. Нефертити сама это предсказывала, так что это не должно стать для нее неожиданностью.

В зале Нахтмин играл в сенет с моей матерью. На помосте сидели отец с Нефертити, наклонившись друг к другу; в кои-то веки сестру не окружала толпа придворных дам. Они все отправились посмотреть, как Эхнатон ездит на колеснице.

— А ты решила остаться? — удивилась я.

— Мне не до Арены! — огрызнулась Нефертити. — Он может кататься, когда захочет, а мне нужно изучить чертежи стен. Если случится вторжение, мы окажемся беззащитны перед хеттами — но Эхнатона это не волнует… — Она оборвала фразу и внимательно взглянула на нас с Мерит. — Что вы хотели?

Я кивнула Мерит. Отец положил свиток с чертежами на колени.

— Ваше величество, — начала Мерит, — у меня для вас известия, которые вас не обрадуют. — И она, стремясь побыстрее отделаться от неприятного поручения, выпалила: — Говорят, что Кийя беременна.

Нефертити застыла. Молчание затянулось, и Мерит, почувствовав себя неловко, продолжила:

— Ваше величество, это у нее всего лишь второй ребенок. А у вас есть шесть царевен, и Эхнатон пожелал, чтобы я сказала вам…

Нефертити швырнула свитки на пол и встала.

— Мой муж послал тебя сообщить мне об этом? — пронзительно взвизгнула она.

Отец поспешно встал рядом с ней.

— Нам следует поторопиться, — сказал он. — Нужно показать всему Египту, что фараон намерен впоследствии передать бразды правления не Небнеферу, а Меритатон.

Что-то невысказанное промелькнуло между ними, и я спросила:

— Но как?

На мой вопрос никто не ответил.

— Как вы можете это показать?

Глаза Нефертити как-то странно заблестели.

— Так, как это никогда еще не делалось, — ответила она.

Гости прибыли со всех краев земли: нубийцы, ассирийцы, вавилоняне, греки. Женщины, явившиеся из-за пределов далеких пустынь, закрывали лица покрывалами, а мы вообще были едва одеты, но зато накрасили груди и ступни хной и надели парики, мелодично звеневшие под теплым ветром с запада.

Слуги суетились вокруг моей сестры, словно мотыльки: приглаживали, подкрашивали и подправляли корону. Тутмос нарисовал ее, пока она сидела, привыкшая, что вокруг нее суетятся и над ней хлопочут, а Мерит трудилась над ней.

— Может, скажешь все-таки, что там у тебя за сюрприз? — поинтересовалась я. — Ты, часом, не забеременела снова?

— Конечно нет. Это больше, чем сын для Египта. Это и есть Египет, — возбужденно произнесла она.

Тутмос понимающе улыбнулся Нефертити, и я повернулась к скульптору.

— Ты что, знаешь? — Я снова перевела взгляд на Нефертити. — Ты сказала Тутмосу, а мне, своей сестре, не говоришь?

Нефертити вскинула голову:

— Тутмосу нужно это знать. Ему предстоит это все запечатлеть.

Запели трубы, и Мерит отступила. На Нефертити сверкали самые драгоценные украшения Египта. Даже ее дочь, унаследовавшая ее красоту, не могла с ней соперничать. Меритатон подошла к матери.

— А это будет хороший сюрприз, мават?

— Это будет и мое, и твое достояние, — пообещала Нефертити.

Она взяла дочь за руку и позвала меня. За нами двинулись Мекетатон и трехлетняя Анхесенпаатон.

— Где фараон?

— У Окна Появлений, — ответила она.

Я услышала радостные крики еще из внутреннего дворика дворца, а когда мы подошли к окну, где мои родители о чем-то оживленно переговаривались с Эхнатоном, я затаила дыхание. Внизу было воздвигнуто и увенчано миррисом две сотни алтарей. Вокруг них собрались тысячи жрецов, и на каждом алтаре забили и поднесли Атону по быку: две сотни жертвоприношений, дабы показать всем богатство и великолепие дворца Амарны. Для дурбара, которому предстояло войти в историю, не останавливались ни перед какими расходами. Повсюду — на шеях знатных женщин и на лодыжках писцов — блестели сердолик, лазурит и полевой шпат. Люди, устроившись в тени навесов, пили, пировали и смотрели вверх, надеясь узреть бога на земле, даровавшего им все это. Жрецы были все в золоте, от лодыжек до сверкающих ожерелий на шеях, а над ними, у самого высокого алтаря, возвышался Панахеси.

— Ну что, впечатляет? — поинтересовался подошедший Эхнатон.

Мне показалось странным, что его вдруг заинтересовало мое мнение. Я посмотрела вниз, прислушиваясь к смеху, музыке арф и песням, в которых люди восхваляли великого Атона, бога, сотворившего столько золота и вина. Запах жареного мяса и мирры поднимался к окнам дворца; а еще сильно пахло пивом.

— Это запомнят навеки, — ответила я.

— Да. Навеки.

Затем Эхнатон взял Нефертити за руку и подошел к Окну Появлений.

— Дурбар для величайших фараонов Египта! — провозгласил он, и люди встретили его радостными кличами. — Фараон Эхнатон и фараон Нефернеферуатон-Нефертити!

Я ахнула.

— А что это значит? — спросила Меритатон.

Нефертити с Эхнатоном так и остались стоять у окна, а люди подняли такой крик, что богам впору было оглохнуть.

— А что это значит? — повторила Меритатон, и ей ответил мой муж, поскольку я еще не отошла от потрясения:

— Это значит, что твоя мать стала тем, чем не бывала до нее ни одна царица. Она теперь фараон и соправитель Египта.

Это было немыслимо. Чтобы царица стала царем! Чтобы она была соправителем своего супруга! Даже моя тетя не сделала себя фараоном. Лицо отца было непроницаемо, но я знала, о чем он сейчас думает. Наша семья никогда еще не поднималась так высоко.

Я оглядела покои:

— А где Тийя?

— Принимает представителей Миттани, — ответил отец.

— А Панахеси? — спросил мой муж.

Отец кивком указал на Панахеси, багрового от ярости. Тот смотрел по сторонам, пытаясь найти, как бы ему выбраться со двора, заполненного жрецами и тысячами сановников, но выхода не было. Тогда он посмотрел на картину, которую являла собою наша семья — с Окном Появлений вместо рамы.

Я отошла в сторону. Стоявший рядом Нахтмин покачал головой; судя по блеску в глазах, он пытался прикинуть, что это будет означать для царицы, не имеющей сыновей. Но я уже знала, что это значит. Теперь никто — ни Кийя, ни Небнефер, ни Панахеси — не низвергнет нашу семью.

— Мутноджмет! Меритатон! Идите сюда! — позвала Нефертити.

Мы подошли.

— Где Нахтмин? — спросил Эхнатон. Он увидел моего мужа, стоящего в другом конце покоев. — И ты тоже иди сюда.

Отец быстро шагнул вперед.

— Чего вы хотите, ваше величество?

— Чтобы бывший военачальник встал рядом со мной. Он встанет здесь, и люди увидят, что даже Нахтмин склонился перед фараонами Египта.

У меня забилось сердце: я знала, что Нахтмин откажется. Я перехватила взгляд мужа. Но тут отец приблизился к нему и что-то прошептал на ухо.

Завидев в Окне Появлений Нахтмина, люди внизу, солдаты и простолюдины, подняли такой крик, что Эхнатон даже отшатнулся, как от удара.

— Возьми меня за руку! — приказал Эхнатон и поклялся: — Они будут любить меня так же, как любят тебя!

Он поднял руку Нахтмина, и казалось, будто весь Египет выкрикнул: «Эх-на-тон!» Слева от него был Нахтмин. Справа — Нефертити. Эхнатон повернулся к своей царице-фараону и воскликнул: «Мой народ!» — сияя от любви простолюдинов, купленной хлебом и вином.

— Фараон Нефернеферуатон-Нефертити!

Когда Нефертити взяла посох и цеп, наглядные знаки царского сана в Египте, крики сделались оглушительными. Я отступила назад, а Нефертити воскликнула:

— Добро пожаловать на величайший дурбар в истории!

Шакалоголовый бог обрушился на Египет, когда простолюдины еще плясали на улицах, а сановники веселились во дворце. Сперва он крался по ночным переулкам, хватая рабочих фараоновой гробницы, а потом осмелел и явился в пекарский квартал посреди бела дня. Когда паника наконец-то докатилась до дворца, уже никто в Амарне не смог бы отрицать того, что видел.

Анубис явился с Черной смертью в зубах.

В шестой день дурбара отец вошел в Зал приемов, чтобы сообщить фараону эту новость. В открытых двориках, глядящих на реку, все еще танцевали.

— Ваше величество, — произнес отец, и лицо его было столь серьезно, что смеявшаяся Нефертити осеклась.

— Слушаю тебя. — Эхнатон широко улыбнулся. — В чем дело, визирь?

Отец остался все так же серьезен.

— Ваше величество, мне сообщили, что в рабочих районах появилась чума.

Эхнатон бросил взгляд на Нефертити и прошипел:

— Это невозможно! Мы пожертвовали Атону двести быков!

— И уже одиннадцать рабочих, трудившихся на постройке гробницы, умерло.

Несколько сановников попятились прочь от помоста, а Нефертити прошептала:

— Должно быть, это хетты.

— Ваше величество, я предлагаю вам перебраться на карантин в Северный дворец.

— Во дворец второй жены?! — воскликнула Нефертити.

— Нет. Мы останемся здесь, — решительно заявил Эхнатон.

Он оглядел Зал приемов. Придворные застыли в ужасе перед чумой. В соседних покоях еще играла музыка, но женский смех стих.

— Ваше величество, — перебил его отец. — Прошу, подумайте, мудро ли оставаться в этом дворце? По крайней мере, хеттов нужно изолировать от всех. Всех, явившихся с севера, нужно отослать…

— Никто никого никуда не будет отсылать! — рявкнул фараон. — Дурбар еще не окончен!

Теперь даже музыканты остановились. Эхнатон повернулся к ним и велел:

— Продолжайте играть!

Они тут же затянули какую-то мелодию, а Панахеси быстро подошел к помосту. Я даже не заметила, откуда он взялся.

— Мы можем провести в храме особое жертвоприношение, — предложил он.

Эхнатон, пренебрежительно отвернувшись от отца, улыбнулся Панахеси:

— Прекрасно. И Атон защитит город.

— Но заприте городские ворота! — взмолился отец. — Пускай никто не входит и не выходит!

— Да, ворота нужно запереть, — согласилась Нефертити.

— Чтобы наши гости подумали, что здесь чума?

— Они и так вскоре узнают об этом, — негромко произнес отец. — Зараза уже появилась в квартале пекарей.

На миг все в ужасе смолкли, а затем сановники заговорили все разом. Придворные прихлынули к помосту, желая знать, что делать и куда идти. Эхнатон поднялся с трона, а отец собрал нашу семью — Тийю, мою мать и Нефертити.

— Разойдитесь по своим покоям, — велел отец придворным. — Сидите там и не выходите.

— Здесь фараон я, и никто не пойдет в свои покои!

Но Нефертити воспротивилась:

— Делайте, как сказал визирь!

Вся наша семья ринулась прочь, и даже шаги Тийи были поспешны. Мы свернули в коридор, ведущий к царским покоям, но тут Эхнатон отказался идти дальше.

— Нам следует подготовиться к сегодняшнему вечеру!

Нефертити впала в бешенство, и я поняла, что ее трясет от страха.

— Тут чума на дворе, а ты хочешь готовиться к пиру?! Мы же не знаем, кто уже болен! Это может быть вся Амарна!

— И что, мы позволим нашим врагам увидеть нас слабыми? — возмутился в ответ Эхнатон. — Чтобы они увидели, как неприятности испортили нам празднество?

Нефертити не ответила.

— Тогда я сам приготовлюсь к празднеству, и никто не сможет забыть, для чего они собрались здесь. Ради славы Атона. Вот что войдет в историю!

Нефертити посмотрела вслед мужу, кинувшемуся в Большой зал, а мне вспомнилось, как много лет назад мы плыли на лодке и как отец сказал: «Он ненадежен». Сестра посмотрела на собственные резные изображения и изображения ее семьи, и глаза ее наполнились слезами.

— А ведь это должен был быть великолепный праздник…

— Ты пригласила хеттов, хотя знала, что у них зараза, — напомнила ей я.

— А что мне было делать? — огрызнулась Нефертити. — Разве его остановишь?

— Ты тоже этого хотела.

Нефертити покачала головой. Это в равной мере можно было понимать и как «да», и как «нет».

— Люди будут винить нас, — сказала она, когда мы дошли до ее покоев. — Они будут винить нашу преданность Атону.

Нефертити закрыла глаза, уже понимая, что за трагедия разворачивается сейчас на улицах Амарны и по всему царству.

— А вдруг чума доберется до дворца? — спросила она. — Вдруг она уничтожит все, что мы создали?

Я подумала об Ипу: она как-то упомянула, что ее отец использовал мяту, чтобы отгонять крыс от погреба, и что ни один из его работников не умер от чумы.

— Используй мяту, — сказала я ей. — Мяту и руту. Повесь ее себе на шею и на все двери.

— Тебе следовало бы уехать, Мутноджмет. Ты беременна. — Нефертити захлебнулась слезами. — А ты так хотела ребенка!

— Мы еще точно не знаем, чума ли это, — с надеждой произнесла я.

Отец, прежде чем войти в царские покои, бросил на меня долгий взгляд:

— Это чума.

Мы стояли у колонн храма и смотрели на освещенную закатным солнцем аллею припавших к земле сфинксов с головами баранов, напоминающих о том, что строил Аменхотеп Великолепный и что пытался уничтожить его сын. Вокруг собрались лысоголовые жрецы Амона и знать. Верховный жрец Амона вскинул сосуд, я затаила дыхание — и хлынула вода, смывая имя фараона, который едва не погубил Египет.

— Тутанхатон, во имя Амона, бога Фив и отца всех нас, отныне твое имя перед Осирисом — Тутанхамон.

Нахтмин поддержал головенку Тута, когда его окатили водой. Ребенок был слишком мал, чтобы понимать, что значит его имя. Нефертити стояла рядом со своими дочерьми.

Анхесенпаатон опустилась на колени и подставила шею под освященную воду, чтобы стать Анхесенамон. Но когда верховный жрец призвал царевну Меритатон, Нефертити ступила вперед и с силой произнесла:

— Нет.

Когда присутствующие поняли, что она делает, возникло краткое замешательство.

— Меритатон не надо. Она будет править вместе со мной. Она будет моей соправительницей и напоминанием о нашем прошлом. Помажьте ее на царство как Меритатон, царицу Египта, — пускай жрецы Атона знают, что они не покинуты.

Либо Нефертити предприняла умный шаг, чтобы умиротворить жрецов Атона, либо она не желала полностью стирать память о своем муже, сделавшем ее фараоном Египта.

Отец резко втянул воздух, а верховный жрец изобразил улыбку согласия. Он взял второй сосуд, с маслом, и поднял его над Меритатон. Маленькая царевна шагнула вперед с изяществом, непостижимым для ее семи лет, склонила голову и приняла корону.

Верховный жрец заколебался.

— А под каким именем мне короновать фараона Египта? — спросил он у Нефертити.

Все повернулись к моей сестре, а она посмотрела на меня и объявила:

— Под именем Сменкхара.

«Сильный в душе Ра».

Нефертити приняла официальное имя, в котором не упоминался Атон, и тем самым ясно дала всем понять, что ныне наступило иное царствование, что возвращаются времена, когда владения Египта простирались от Евфрата до Судана. Сейчас у Египта оставалась лишь Нубия. Эхнатон все упустил, все — Кносс, Родос, долину Иордана, Микены. Повернувшись, я увидела, как Хоремхеб отдает честь фараону, и подумала: «Это не навеки. Придет день, и Египет снова станет великим».

Я посмотрела на Нахтмина:

— Ты не отправишься вместе с Хоремхебом на войну с хеттами?

Нахтмин посмотрел на наших сыновей на руках у кормилиц и улыбнулся:

— Нет, мив-шер. Здесь тоже хватит работы. Нужно учить солдат, которых при Эхнатоне толком не обучали. Я могу с этим справиться. А Хоремхебу придется выступить против хеттов еще с кем-нибудь.

— Но с кем? — забеспокоилась я.

— Возможно, с Рамсесом. — Муж указал на солдата, украшенного знаками отличия, рыжего, словно солнце. — Он был комендантом крепости Сэйл и когда-нибудь станет визирем. Мы с ним вместе воевали в Нубии. Он умный писец и талантливый солдат. Никто не мог превзойти его во владении луком.

— Кроме тебя.

Нахтмин улыбнулся, но возражать не стал.

Мышцы Бараки напряглись; он натянул тетиву и послал стрелу в мишень, стоящую на противоположном краю двора. Оперение стрелы сверкнуло красным и золотым.

— Хороший выстрел, — похвалил сына Нахтмин.

Барака довольно кивнул. Он выглядел в точности как отец: те же широкие плечи и буйные темные волосы. Просто не верилось, что ему всего девять лет. Его вполне можно было принять за одиннадцати-двенадцатилетнего.

— Теперь твоя очередь, — сказал Барака и уступил место Анхесенамон.

— Спорим, я выстрелю лучше, чем Тут! — хвастливо заявила девочка. — Пока ты сидишь учишься, я прихожу сюда тренироваться с Нахтмином, — поддразнила она Тутанхамона и натянула лук.

— Так держать, — подал голос Барака.

Стрела свистнула и впилась почти в самый центр мишени. Анхесенамон радостно завизжала. Барака заткнул уши.

— Очень хорошо, — одобрительно произнес Нахтмин. — Из тебя получается хороший солдат, Анхесенамон. Скоро твоей матери придется разрешить тебе заниматься вместе с моими учениками.

— Я хочу когда-нибудь стать солдатом!

Нахтмин взглянул на меня. Трудно было представить себе ребенка, более не похожего на своего отца.

— Давайте поплывем во дворец и покажем маме, что я умею! — с гордостью предложила Анхесенамон.

— Думаешь, царице это понравится? — поинтересовался практичный Барака.

Анхесенамон откинула с лица юношеский локон. Через два года ей предстоит сбрить этот локон и сделаться женщиной.

— А кого волнует, что там себе думает Меритатон? Она только и делает, что читает свитки и декламирует стихи. Она как Тутанхамон, — обвиняюще заявила девочка.

Тут обиделся.

— И вовсе я не такой, как царица! — возразил он. — Я каждый день хожу на охоту!

— Ты тоже декламируешь стихи, — поддразнила его Анхесенамон.

— Ну и что такого? Наш отец писал стихи.

Барака оцепенел, а Анхесенамон зажала рот руками.

— Все в порядке, — поспешил вмешаться Нахтмин.

— Но Тут сказал…

Анхесенамон не договорила.

— Неважно, что он сказал. А давай-ка мы отправимся сейчас к твоей матери и покажем ей, что ты умеешь? Она в любом случае будет ждать нас.

Солнце уже почти зашло. Вскоре нас действительно должны были ждать в Большом зале Мальгатты. Когда мы плыли через реку — на веслах сидели двое слуг, — Анхесенамон повернулась к Тутанхамону:

— Тебе не следовало так говорить про отца.

— Оставь его в покое, — сказал Барака, выступив на защиту Тута. — Он был и твоим отцом тоже.

Анхесенамон набычилась:

— Спорим, Мутноджмет это не понравилось бы!

— Что не понравилось?

Трое детей посмотрели на меня. Я улыбнулась с невинным видом.

Анхесенамон изо всех сил постаралась сделать вид, что правота на ее стороне.

— Разговоры про царя-еретика. Я знаю, что ты бы этого не одобрила, — сказала девочка. — Мать говорит, что о нем не следует говорить, особенно при людях, и что это из-за него творятся эти беспорядки в Нижнем Египте. Если бы он не отказался от богов и не создал жрецов Атона, они сейчас не дрались бы на севере, и нашим жрецам в Фивах ничего бы не грозило, потому что никто не нападал бы на них по ночам и не устраивал беспорядки.

— Твоя мать так говорит? — с интересом спросил Нахтмин.

— Да.

Но Анхесенамон продолжала смотреть на меня, ожидая моего ответа, и в конце концов все, кто был на барке, повернулись ко мне, посмотреть, что я скажу.

— Возможно, и вправду лучше не говорить о фараоне Эхнатоне при людях, — признала я, и Анхесенамон заносчиво посмотрела на Тутанхамона. — Однако же нет ничего дурного в том, чтобы помнить о человеке хорошее.

Анхесенамон уставилась на меня. Нахтмин приподнял брови.

— Он писал стихи. — Я заколебалась. — Он искусно управлялся с луком и стрелами. Возможно, вы унаследовали эту способность от него.

— Моя мать хорошо стреляет из лука! — возразила Анхесенамон.

— Это верно, но Эхнатон управлялся с ним необыкновенно проворно.

И мне тут же вспомнилась та женщина в Зале приемов, которая пыталась бежать от чумы, чтобы спасти своего ребенка. Я запахнула плащ на груди, а Анхесенамон потянулась ко мне, словно ей очень нужен был ответ на какой-то важный вопрос.

— А мой отец вправду был еретиком? — спросила она.

Я неловко поерзала на подушке, избегая взгляда Нахтмина.

— Он был ревностным приверженцем Атона, — осторожно произнесла я.

— Это поэтому мать встречается со жрецами Атона, хотя визирь Эйе говорит, что это опасно? Из-за того, что наш отец верил в Атона и ей их жалко?

Я посмотрела на Нахтмина.

— Не знаю, — ответила я. — Я не знаю, почему она встречается с ними, хотя все ей говорят, что это опасно. Возможно, она до сих пор грустит.

— О чем?

— О том, что поддалась обману Атона, в то время как великий бог Египта — это Амон, — заявил Барака.