13 августа

Ки-Уэст

Я положила письма туда, где они лежали, — в бумажный пакет, достала хирургические перчатки, засунула их в свой черный медицинский чемоданчик и, войдя в лифт, спустилась на первый этаж. В морг.

В выложенном плиткой коридоре было еще сыро после недавней уборки, а прозекторскую уже заперли. Выйдя из лифта, я прошла по диагонали к холодильнику из нержавеющей стали и потянула на себя тяжелую, массивную дверь. Изнутри привычно пахнуло холодом и скверным запахом. Долго искать нужную каталку не пришлось, причем я даже не смотрела на бирки — просто узнала торчащую из-под белой простыни тонкую, изящную ступню. Берилл Мэдисон я изучила с головы до пят.

Дымчато-голубые глаза бесстрастно смотрели из-под полуопущенных век; лицо казалось расслабленным, глубокие порезы, большая часть которых пришлась на левую сторону, побледнели. Шею раскроили до спины, перерезав подъязычную мышцу. Девять проникающих ран над левой грудью казались большими красными бутоньерками и располагались почти строго вертикально. Удары наносили быстро, один за другим, и с большой силой — кое-где на коже остались следы рукоятки. Порезы на руках, от запястий до плеч, разнились по длине — от четверти до четырех с половиной дюймов. Всего режущих ран насчитывалось двадцать семь, включая две на спине и не считая колотые на груди и шее, и все их жертва получила, пытаясь защититься от широкого, острого лезвия.

Мне не нужны были ни фотографии, ни диаграммы. Закрыв глаза, я видела перед собой лицо Берилл Мэдисон. Видела во всех отвратительных подробностях, что сделали с ней ненависть и злоба. Левое легкое проколото в четырех местах. Сонная артерия почти перерезана. Пострадали дуги аорты и маммарная артерия, пробиты сердце и околосердечная сумка. К тому моменту когда безумец практически обезглавил жертву, она уже была мертва.

Я пыталась понять, как такое могло случиться. Ей угрожали. Перепуганная до смерти, она сбежала в Ки-Уэст. Берилл Мэдисон не хотела умирать. И погибла в первую же ночь после возвращения в Ричмонд.

Зачем ты впустила его в дом? Почему ты это сделала?

Я поправила простыню и откатила тележку к задней стене холодильника. Завтра после полудня тело кремируют, а прах отправят в Калифорнию. В следующем месяце Берилл исполнилось бы тридцать шесть. Живых родственников у нее, похоже, не осталось, только сводная сестра во Фресно. Тяжелая дверь стальной камеры закрылась с глухим, всасывающим звуком.

Бетон парковочной площадки за офисом службы судебно-медицинской экспертизы прогрелся за день, в воздухе ощущался слабый запах креозота от расположенных неподалеку железнодорожных эстакад. Погода стояла не по сезону теплая. И это под самый Хеллоуин.

Боковая дверь была открыта, один из уборщиков поливал из шланга бетон. Увидев меня, он поднял шланг, так что я прошла под водяной аркой.

— А вы сегодня рано, доктор Скарпетта.

Часы показывали половину пятого, а уходила я обычно не раньше шести.

— Вас подвезти? — спросил уборщик.

— Спасибо, за мной приедут.

Я родилась в Майами, неплохо знала ту часть света, где скрывалась летом Берилл Мэдисон, и легко могла представить Ки-Уэст с его волшебными красками. Закрыв глаза, я видела его яркую зелень, необычайную голубизну неба и закаты, настолько кричаще роскошные, настолько вульгарно-цветистые, что такое могло сойти с рук только Творцу. Уж лучше было бы Берилл Мэдисон оставаться там и никогда не возвращаться в Ричмонд.

Сияющая как черное зеркало, новенькая «корона виктория» неспешно и с достоинством вплыла на стоянку. Ожидая увидеть знакомый потрепанный «плимут», я слегка растерялась, когда оконное стекло «форда» почти бесшумно скользнуло вниз.

— Ждешь автобуса или как?

В отполированной до блеска дверце отразилось мое удивленное лицо. Лейтенант Пит Марино безуспешно пытался изобразить пресыщенность жизнью и равнодушие к ее дарам. Электронный замок открылся с уверенным, твердым щелчком.

— Впечатляет, — сказала я, устраиваясь в шикарном интерьере автомобиля.

— Шла в придачу к назначению. — Он поддал газу. Мотор заревел. — Неплохо, а?

Замученные, хрипящие клячи ушли наконец-то в прошлое — Марино приобрел настоящего жеребца.

Доставая из пачки сигарету, я заметила дырку на приборной панели.

— Откуда это? Пытался подключить мигалку или только электробритву?

— Черт!.. — жалобно простонал лейтенант. — Какой-то придурок слямзил мой прикуриватель. На автомойке. Представляешь? На следующий же день после того, как я ее купил. Жуть, да? Сначала недоумки сломали щеткой антенну, и, пока я прочищал им мозги, кто-то спер прикуриватель. Так расстроился, что…

Иногда Марино напоминал мою мать.

— …увидел чертову дырку уже возле дома. — Он на секунду замолчал и, пока я искала в сумочке спички, выудил из кармана зажигалку и бросил мне на колени. — Как же так, док? А кто божился, что бросает курить?

— Я и бросаю. С завтрашнего дня.

В тот вечер, когда убили Берилл Мэдисон, мне сначала пришлось высидеть два часа на скучной опере, а потом в дорогущем английском пабе выслушивать напыщенные разглагольствования отставного судьи, поведение которого плохо соответствовало статусу человека, носившего почетный титул «ваша честь». У меня не было с собой пейджера, и полиция вызвала на место преступления моего заместителя Филдинга. Вот почему в дом убитой писательницы я отправлялась впервые.

Виндзор-Фармс не тот район, где убийства — привычное дело. Дома здесь большие, они расположены на идеально ухоженных участках в глубине от дороги. Большинство снабжены охранной сигнализацией и системой кондиционирования, так что открывать окна для проветривания помещения вовсе не обязательно. За деньги бессмертия не приобретешь, но купить некоторую долю безопасности на них можно. Раньше по служебным делам я здесь не бывала.

— Похоже, деньжата у нее водились, — заметила я, когда Марино остановился перед запрещающим знаком.

Старушка с белыми как снег волосами провела мимо пушистого мальтийца. Собачонка уставилась на нас, обнюхала травку и задрала лапу.

— Ну какой от нее толк! — неодобрительно пробормотал Марино, провожая старушку и ее любимца неодобрительным взглядом. — Ненавижу этих шавок. Только и знают, что тявкать до хрипоты да гадить в каждом углу. Хочешь завести собаку — возьми кого-нибудь клыкастого.

— Некоторым они нужны только лишь для компании, — отреагировала я.

— Да уж. — Лейтенант помолчал и, вспомнив мою последнюю реплику, пояснил: — Деньжата у Берилл Мэдисон точно были, но пошли, как я думаю, на строительство своего гнездышка. А все сбережения профукала в Краю Гомосеков.[1] Бумаги еще не разобрали.

— Их кто-то трогал?

— Не похоже. Между прочим, с писательством у нее неплохо получалось. В смысле зелени. Публиковалась под несколькими псевдонимами. Эдер Уайлдс, Эмили Стрэттон, Эдит Монтегю.

Имена ничего мне не говорили. Только Стрэттон показалось знакомым.

— Стрэттон… Ее второе имя.

— Может быть, от него и прозвище? Стро — Соломинка.

— Или оттого, что у нее светлые волосы, — напомнила я.

Волосы у Берилл были цвета меди, с выгоревшими на солнце золотистыми прядями, черты лица ровные и тонкие, фигура хрупкая. Возможно, ее находили красивой. Трудно сказать. Из прижизненных фотографий я видела только одну, на водительском удостоверении.

— Я разговаривал с ее сводной сестрой, — продолжал Марино. — Стро ее называли только близкие. Тот, кому она писала из Ки-Уэста, определенно входил в этот круг. Такое у меня сложилось впечатление. — Он поправил «козырек». — Только вот зачем понадобилось копировать собственные письма? Сколько ни думаю, понять не могу. А ты, док? Тебе попадались люди, которые делают фотокопии личных писем?

— Ты уже сказал, что она вообще много чего хранила.

— Точно. Это мне и не дает покоя. Предположим, тот псих угрожал ей несколько месяцев. Что делал? Что говорил? Не знаю. Ничего этого она не записывала. Ни звонки на магнитофон, ни даже время. Странно, да? Дамочка делает фотокопии личных писем, но не удосуживается записать ни слова из угроз, которыми ее стращал маньяк. Ты что-нибудь понимаешь?

— Не все думают так, как мы с тобой.

Лейтенант покачал головой:

— А я так скажу. Некоторые не думают потому, что голова у них забита кое-чем другим. Чем-то таким, о чем посторонним лучше не знать.

Машина свернула на подъездную дорогу и вскоре остановилась перед дверью гаража. Лужайка заросла травой, ведь за ней некому было ухаживать. Кое-где покачивались под ветром высокие одуванчики. Возле почтового ящика висела табличка с надписью «Продается». Переднюю дверь серого цвета запечатывала желтая полицейская лента.

— Колеса в гараже, — сказал Марино, когда мы вышли. — Очень даже приличная черная «хонда аккорд ЕХ». Думаю, тебе стоит на нее взглянуть. Есть кое-что интересное.

Я остановилась и огляделась. Косые, но еще теплые лучи солнца согревали плечи и шею, хотя в воздухе уже ощущалась прохлада. Нас окружала тишина, нарушаемая лишь нетерпеливым жужжанием осенних насекомых. Я медленно и глубоко вдохнула. Не знаю почему, но на меня вдруг навалилась усталость.

Дом, спроектированный в так называемом интернациональном стиле, отличался упрощенным силуэтом, горизонтальным передним фасадом из больших, опирающихся на пилястры первого этажа окон. Он отдаленно напоминал корабль с открытой нижней палубой. Построенный из плитняка и дорогого дерева, он мог бы принадлежать богатой молодой парочке — просторные комнаты, высокие потолки, много дорогого и неиспользованного пространства. Участок Берилл был последним на Уиндэм-Драйв, и это объясняло тот факт, почему никто ничего не видел и не слышал. С двух сторон его окружали дубы и сосны, создавая естественный барьер между Берилл и ближайшими соседями. Задний двор заканчивался крутым склоном глубокого, заросшего кустами и заваленного булыжниками оврага, за которым начинался, простираясь насколько хватало взгляда, густой, нетронутый лес.

— Черт! Бьюсь об заклад, у нее тут лани под окном ходили, — сказал Марино, когда мы обошли дом. — Ничего местечко, да? Выглядываешь из окна — и весь мир перед тобой. А зимой вид, наверно, вообще потрясающий. Не отказался бы от такой хижины. Разжигаешь камин, наливаешь бурбона в стаканчик, и больше ничего не надо — просто сидишь и смотришь на лес. Похоже, быть богатым не так уж и плохо.

— Особенно если ты при этом еще и жив.

— И то верно, — согласился Марино.

Сухие опавшие листья похрустывали под ногами. Мы обогнули западное крыло. Передняя дверь была на одном уровне с патио, и я заметила в ней «глазок». Он таращился на меня как пустой, невидящий глаз. Марино щелчком отбросил окурок, и тот, описав дугу, упал в траву. Пиджак лейтенант снял, оставшись в белой рубашке с короткими рукавами, расстегнутой вверху и смявшейся у левого плеча, где висела кобура. Над ремнем зеленовато-синих брюк колыхался живот.

Порывшись в карманах, Марино выудил ключ с желтой полицейской биркой и стал возиться с замком. Меня уже не впервые поразили его руки. Огромные, заскорузлые, сильные, они напоминали бейсбольные рукавицы. Ни музыкант, ни дантист из него никогда бы не получился. Лет пятидесяти с небольшим, с редеющими седыми волосами и давно потерявшим товарный вид лицом, лейтенант выглядел достаточно грозно, чтобы посеять сомнения в душе самого отчаянного правонарушителя. Большим копам вроде него драться приходится редко. Уличная шпана с появлением такого представителя закона обычно затихает, засовывая браваду в задний карман.

Мы вошли в прихожую и, остановившись в прямоугольнике света, натянули перчатки. В доме присутствовал тот характерный запах пыли, плесени и залежалого сыра, который сам собой появляется в запертых надолго помещениях. Хотя прибывшая по вызову оперативная бригада отдела ричмондского полицейского управления провела здесь несколько часов, все осталось на своих местах. Марино заверил меня, что дом выглядит точно так, как и при обнаружении тела Берилл Мэдисон двумя днями раньше. Он закрыл дверь и включил свет.

— Как видишь, — голос запрыгал эхом между стенами, — она впустила его сама. Никаких признаков взлома и насильственного проникновения не обнаружено. В доме установлена система сигнализации повышенного, тройного уровня надежности. — Марино привлек мое внимание к панели на стене возле входной двери. — Сейчас она отключена, но когда мы приехали сюда в тот вечер, завывала на полную. В общем-то поэтому ее и нашли так быстро.

Все началось со звонка. В начале двенадцатого ночи один из соседей Берилл набрал «911» и сообщил, что уже полчаса слышит вой сирены. К дому направили патрульную машину. Передняя дверь была приоткрыта. Через пару минут патрульный связался с участком и затребовал подкрепления.

В гостиной царил совершенный хаос. Стеклянный кофейный столик лежал на боку, выставив вперед свои хрупкие ножки. Коврик устилали осколки хрустальной пепельницы, пары стеклянных чаш в стиле ар-деко, цветочной вазы и растрепанные журналы. У стены — перевернутое кресло, обитое голубой кожей. Рядом — подушка от такого же голубого диванчика. На белой стене, слева от ведущей в холл двери, — темные пятна засохшей крови.

— Сигнализация срабатывает сразу или с задержкой? — спросила я.

— С задержкой. Дверь открывается, она срабатывает и жужжит секунд пятнадцать, прежде чем включиться на полную силу. Так что времени, чтобы ввести код, вполне достаточно.

— Тогда получается, что она открыла дверь, отключила сигнализацию, впустила гостя и снова ее включила, пока он был еще здесь. В противном случае сигнализация не сработала бы после того, как он ушел. Интересно.

— Да уж, интересней некуда.

Мы стояли в гостиной у опрокинутого стеклянного столика, припорошенного темно-серым порошком. Журналы на полу, новостные и литературные издания были далеко не новые.

— А свежие газеты и журналы кому-нибудь попадались? Если она купила здесь местную газету, то могла увидеть какой-то материал. Куда она отправилась, сойдя с самолета? Не мешало бы проверить.

Марино поиграл желваками. Он не терпел, когда ему указывали, что и как делать.

— Кое-что нашли в спальне наверху, там, где она оставила сумки и «дипломат». Обе газеты местные. «Майами геральд» и какой-то «Обзор» с перечислением всей предлагающейся к продаже недвижимости. Может, подумывала перебраться в Ки-Уэст? И та и другая вышли в понедельник. Скорее всего, она и купила их уже в самый последний момент перед посадкой, в аэропорту, когда возвращалась в Ричмонд.

— Хотелось бы узнать, что говорит ее риэлтор…

— Ничего, — перебил Марино. — Ему сказать нечего. Утверждает, что понятия не имел, куда Берилл уезжала, а в доме после ее отъезда побывал только раз. Им интересовалась одна молодая парочка. Цена показалась завышенной, и дальше разговора дело не пошло. Берилл просила за дом триста тысяч зеленых. — Он огляделся, с трудом сохраняя непроницаемое выражение на своем суровом лице. — Похоже на то, что теперь кто-то неплохо погреет руки.

— Вечером в аэропорту Берилл взяла такси. — Я упрямо старалась следовать за фактами и не давать Марино отвлекаться.

Он вытряхнул из пачки сигарету и ткнул ею, как указкой.

— Да. Квитанцию нашли вон там, в холле, на столике у двери. Таксиста уже проверили. Парня зовут Вудро Ханнел. Тупой как пробка. Сказал, что стоял в очереди на стоянке в аэропорту. Она села в его машину около восьми. В самый дождь. Высадил ее здесь, возле дома, минут через сорок. У нее было два чемодана. Парень донес их до двери и уехал. Заплатила двадцать шесть баксов, включая чаевые. Примерно полчаса спустя он уже взял другого пассажира. Там же, в аэропорту.

— Ты уверен или полагаешься только на то, что он сказал?

— Конечно, уверен. — Марино помял сигарету, постучал фильтром по пальцу. — Мы все проверили. Ханнел сказал правду. Дамочку он не трогал. Да и времени у него не было.

Я проследила за его взглядом и увидела темные пятна возле двери. Убийца наверняка перепачкался в крови. Таксист в окровавленной одежде вряд ли сел бы за руль и преспокойно вернулся в аэропорт за другим пассажиром.

— Дома она пробыла недолго. Приехала около девяти, а сосед позвонил в одиннадцать. К тому времени, по его словам, сигнализация работала уже полчаса, значит, убийца ушел около половины одиннадцатого.

— Верно, — согласился Марино. — Вот тут и начинается самое непонятное. Судя по тем письмам, леди кого-то боялась. И вот она возвращается тайком в город, запирается в доме, даже кладет сдачу, три восемьдесят, на кухонный стол — я тебе потом покажу — и вдруг… Звонок в дверь или что? Так или иначе, она впускает этого психа в дом и переустанавливает сигнализацию. О чем это говорит? О том, что они были знакомы.

— Я бы не стала категорически исключать незнакомца. Если он вел себя прилично и не показался ей подозрительным, она, возможно, поверила ему и почему-то впустила.

— В такой-то час? — Лейтенант с сомнением покачал головой. — С какой стати? Что он мог предложить? Подписку на журнал? Шоколадный батончик? В десять часов вечера?

Я не ответила. Потому что не знала, что ответить.

Мы остановились у двери, ведущей в холл.

— Это первая кровь, — сказал Марино, указывая взглядом на засохшие пятна на стене. — Здесь он ее ударил. Она побежала, он за ней. С ножом.

Я представила раны на лице и руках Берилл.

— Думаю, порезал ей левую руку, или лицо, или спину. Кровь на стене — капли с лезвия. Он замахнулся для второго удара, а капли с лезвия полетели на стену.

Пятна были эллиптической формы, около шести миллиметров в диаметре, и все более удлинялись по мере удаления от двери. Растянулись они никак не меньше чем на десять футов. Нападавший размахивал орудием убийства, как теннисист ракеткой. Какое чувство руководило им? Не злость, в этом я уже не сомневаюсь. Здесь было кое-что похуже.

Почему она его впустила?

— Судя по расположению пятен, он был здесь. — Марино отошел на несколько ярдов и остановился слева от двери. — Бьет ее еще раз, ранит, нож продолжает движение, и капли летят на стену. Следы, как видишь, начинаются отсюда. — Лейтенант указал на верхние пятна, находящиеся почти на высоте головы. Заканчивался кровавый пунктир в нескольких дюймах от пола. Марино с вызовом посмотрел на меня. — Ты ее осматривала. Что думаешь? Левша или нет?

Копы всегда об этом спрашивают. И сколько им ни объясняй, что гаданием я не занимаюсь, они все равно продолжают этим интересоваться.

— По одному лишь расположению пятен определить невозможно. — Во рту стало сухо, словно я наглоталась пыли. — Все зависит от положения убийцы относительно жертвы. Что касается колотых ран на груди, то они нанесены с небольшим наклоном слева направо. Так мог бы нанести удар левша. Но опять-таки все зависит от его положения относительно жертвы.

— Мне показалось интересным, что порезы есть только на левой стороне тела. Представьте, она убегает. Он нападает слева, а не справа. Нетрудно сделать вывод: убийца — левша.

— Все зависит от положения жертвы и нападающей стороны относительно друг друга, — снова, но уже нетерпеливо повторила я.

— Да, я понял, — буркнул Марино. — Все от чего-то зависит.

Пол в коридорчике был деревянным. Обведенные мелом пятна крови вели к лестнице футах в десяти налево от нас. Берилл бежала туда, к лестнице. Страх сильнее боли, и он гнал ее наверх. Почти у каждой ступеньки на левой стене остались длинные следы перепачканных кровью пальцев.

В долгом пути до дома меня сопровождала повисшая над Ричмондом полная луна. Свет фар выхватывал из темноты припозднившихся шутников с отвратительно корчившимися масками. Наверняка звонили сегодня и в мою дверь. В канун Дня Всех Святых мой дом пользовался особой популярностью, поскольку я, не имея собственных детей, всегда щедро одаривала конфетами соседских. Припасенные заранее и оставшиеся нераспакованными четыре пакета со сладостями придется раздать утром сотрудникам.

Телефон зазвонил, когда я только поднималась по ступенькам, но мне все же удалось схватить трубку до включения автоответчика. Голос показался сначала незнакомым.

— Кей? Это Марк. Слава богу, ты дома.

У меня перехватило дыхание.

Ощущение было такое, что Марк Джеймс говорил как будто со дна пустой цистерны. Звуковым фоном служил шум проносящихся машин.

— Где ты? — с трудом проговорила я, понимая, что не смогла скрыть нервозность.

— На Девяносто пятой, примерно в пятидесяти милях к северу от Ричмонда.

Я опустилась на край кровати.

— В телефонной будке, — продолжал Марк. — Объясни, как к тебе проехать. — В трубке зашумело, и он сделал паузу. — Мне нужно срочно с тобой повидаться. Я провел всю неделю в Вашингтоне, сегодня несколько раз пытался до тебя дозвониться, в конце концов решил рискнуть и взял машину. Ты не против?

Что я могла ответить?

— Посидим, выпьем, вспомним былое, — бубнил он. Тот, кто когда-то разбил мое сердце. — Я уже заказал номер в «Рэдиссоне». Завтра утренним рейсом вернусь в Чикаго. Подумал, что… Вообще-то мне нужно кое-что с тобой обсудить.

Обсуждать что-то с Марком? Я не представляла, что́ мы можем обсуждать.

— Так ты не против? — снова спросил он.

Конечно, я была против! Еще как против!

— Разумеется, Марк. Буду рада тебя видеть.

Дав необходимые инструкции, я положила трубку и прошла в ванную: освежиться и подумать. Пятнадцать лет назад мы вместе учились в Школе права. Немалый срок. Золото волос потускнело под дымкой пепла. Голубизна глаз утратила сияние и блеск. За все эти годы мы ни разу не виделись. Беспристрастное зеркало ежедневно напоминало, что мне уже никогда не будет тридцать девять и что существует такая штука, как подтяжка лица. Марк остался в моей памяти двадцатичетырехлетним парнем, таким, каким и был в тот год, когда стал объектом страсти и зависимости, которые и привели меня в конце концов к полнейшему отчаянию. После того как все кончилось, у меня не осталось ничего, кроме работы.

Оказалось, что он по-прежнему быстро ездит и любит красивые автомобили. Не прошло и сорока пяти минут, как я открыла переднюю дверь и увидела его выходящим из взятого напрокат «стерлинга». Передо мной был тот Марк, каким я его помнила: подтянутый, высокий, с уверенной походкой. Легко взбежав по ступенькам, он сдержанно улыбнулся. Мы неуклюже обнялись и на секунду задержались в фойе, немного смущаясь и не зная, что сказать друг другу.

— По-прежнему предпочитаешь скотч? — спросила наконец я.

— В этом отношении ничего не изменилось, — ответил он, следуя за мной.

Достав из бара бутылку «Глен», я машинально приготовила скотч точно так, как готовила его много лет назад: на два пальца виски, лед и немного сельтерской. Двигаясь по кухне, я ощущала на себе его взгляд. Марк кивнул, взял стакан и, опустив глаза, медленно покачал его, как делал всегда в минуты напряжения. А я смогла наконец как следует рассмотреть знакомое лицо. Тонкие черты, высокие скулы, ясные серые глаза — все осталось прежним, и только на висках проступила седина.

Мой взгляд скользнул на кружащийся в стакане кусочек льда.

— Так ты работаешь в какой-то чикагской фирме?

Он откинулся на спинку стула, поднял голову и кивнул.

— Занимаюсь апелляциями, иногда выступаю в суде. Некоторое время назад случайно наткнулся на Дайснера. От него и узнал, что ты в Ричмонде.

Дайснер занимал в Чикаго должность главного судмедэксперта. Мы встречались на нескольких конференциях и даже работали в каком-то комитете. Он ни разу не упомянул, что знает Марка Джеймса. Откуда Дайснеру стало известно о нашем давнем знакомстве, для меня было загадкой.

Словно прочитав мои мысли, Марк объяснил:

— Я как-то рассказал ему, что знаю тебя по Школе права, и теперь он сам при случае всегда старается уколоть меня этим.

В это я могла поверить. Дайснер не отличался деликатностью, был агрессивен, как молодой козел, и не питал симпатии к адвокатам. Некоторые из его реплик и выходок в зале суда даже стали легендами.

— Как и большинство судмедэкспертов, Дайснер был склонен принимать сторону обвинения, и каждый, кто представляет убийцу, по его мнению, был плохим парнем. Он частенько разыскивает меня только для того, чтобы поведать о твоей очередной публикации или каком-нибудь жутком деле с твоим участием. Доктор Скарпетта. Знаменитая доктор Скарпетта. — Марк рассмеялся, но глаза его остались серьезными.

— Несправедливо говорить, что мы, судмедэксперты, всегда принимаем сторону обвинения, — ответила я. — Такое впечатление создается из-за того, что, когда улики на стороне защищающей стороны, дело просто не доходит до суда.

— Кей, я и сам все прекрасно знаю, — заметил он с легкой досадой, как человек, чью шутку просто не поняли. — Мне ясна твоя позиция. И на твоем месте я бы тоже стремился к тому, чтобы посадить всех этих ублюдков на горячую сковороду и отправить в пекло.

— Да, Марк, тебе ясна моя позиция, — начала я и остановилась.

Боже, все тот же старый спор. Невероятно. Мы пробыли вместе меньше пятнадцати минут, а уже схватились из-за того, из-за чего когда-то разошлись. Именно в этом вопросе нам никогда не удавалось достичь согласия. К тому времени когда мы познакомились в Джорджтаунской школе права, я уже была доктором медицины и вдоволь насмотрелась на темную сторону жизни, видела жестокость и трагедии невинных. Я своими руками прикасалась к окровавленным останкам. Для Марка же, блестящего выпускника престижного университета ассоциации «Лиги плюща», наихудшим преступником был тот, кто поцарапал гвоздем крыло его «ягуара». Адвокатом он собирался стать только потому, что адвокатами были его отец и дед. Я была католичкой — Марк протестантом. Я итальянкой — он англосаксом до мозга костей. Я выросла в бедной семье — Марк в одном из престижных кварталов Бостона. Когда-то я верила, что наш союз освящен Небесами.

— Ты не изменилась, Кей. Все такая же. Разве что, пожалуй, стала решительней. Жестче. Не хотел бы я столкнуться с тобой в суде.

— Я себя жесткой не считаю.

— Не принимай за критику. Я лишь хотел сказать, что выглядишь ты потрясающе. — Он пробежал взглядом по кухне. — Похоже, у тебя все в порядке. Счастлива?

— Мне нравится в Вирджинии. — Я отвела глаза. — Жаловаться не приходится. Разве что на зимы. Но Чикаго в этом отношении даст Ричмонду сто очков вперед. Там ведь зима шесть месяцев в году. И как только ты такое выносишь?

— Сказать по правде, до сих пор не привык. Тебе бы там не понравилось. Такой тепличный цветок, как ты, не протянул бы в Чикаго и месяца. — Он сделал глоток скотча. — Не замужем?

— Была.

— Хм-м-м. — Он наморщил лоб, припоминая что-то. — Тони… как же его? Помню, ты начала с ним встречаться… Да, Бенедетти. Не ошибся? Ты начала встречаться с ним на третьем курсе.

Вообще-то Марк меня удивил. Не думала, что он заметил. И уж тем более помнит.

— Мы развелись. Давно.

— Сочувствую, — тихо сказал он.

Я потянулась за стаканом.

— Встречаешься с кем-нибудь? — спросил Марк. — Есть на примете приятный парень?

— В данный момент ни с кем не встречаюсь И на примете никого нет. Ни приятных, ни иных.

Раньше бы Марк рассмеялся. Сейчас лишь сухо заметил:

— Я едва не женился пару лет назад, но не сложилось. Точнее, если уж быть честным до конца, в последний момент я просто запаниковал.

Мне как-то не верилось, что Марк так ни разу и не женился. И он снова будто прочел мои мысли.

— Это случилось уже после смерти Джанет. — Он помолчал, потом добавил: — Она умерла.

— Джанет?

Тающий кусочек льда застучал о стенку стакана.

— Мы познакомились уже после Джорджтауна, в Питсбурге. Она работала адвокатом по налоговым делам в одной фирме.

Я пристально посмотрела на него, удивленная тем, что вижу. Марк изменился. Та внутренняя сила, что когда-то привлекла меня к нему, ощущалась в нем и теперь, но стала иной. Может быть, более темной.

— Дорожное происшествие, — пояснил он. — Субботний вечер. Джанет отправилась за попкорном. Мы собирались посмотреть какой-то фильм. Пьяный водитель вылетел на ее полосу. У него даже фары не горели.

— Господи, Марк. Мне очень жаль. Это ужасно.

— Прошло уже восемь лет.

— Детей не было? — тихо спросила я.

Он покачал головой.

Некоторое время мы оба молчали.

— Моя фирма открывает представительство в округе Колумбия, — сказал Марк, когда наши взгляды встретились.

Я промолчала.

— Не исключено, что меня переведут туда. В последнее время творится что-то невероятное. Настоящая экспансия. Взяли сотню с лишним юристов, открыли офисы в Нью-Йорке, Атланте, Хьюстоне.

— И когда собираешься переехать? — спокойно спросила я.

— Думаю, к началу следующего года.

— Так ты уже твердо решил?

— Понимаешь, Кей, я сыт по горло этим чертовым Чикаго. Надо сменить обстановку. Хотел предупредить тебя заранее, поэтому и приехал. Ну, есть и еще одна причина, но эта главная. Представляешь, я перебираюсь в Ди-Си[2] и мы сталкиваемся в каком-нибудь ресторане или театре. Я буду жить в Северной Вирджинии, у тебя офис в Северной Вирджинии. Всякое случается. Мне бы не хотелось сюрпризов.

Я представила себе, как сижу в Центре Кеннеди и замечаю впереди Марка, склонившегося к ушку своей миленькой юной подружки. Старая боль напомнила о себе, и я ощущала ее почти физически. У Марка соперников не было — все мои эмоции сфокусировались исключительно на нем. Поначалу какая-то часть меня понимала, что чувство это не было взаимным. Потом смутное ощущение сменилось уверенностью.

— Это главная причина, — повторил он тоном адвоката, приступающего к изложению сути дела в суде. — Но есть и кое-что еще, не имеющее никакого отношения к нам лично.

Я молчала.

— Пару дней назад, здесь, в Ричмонде, убили одну женщину. Берилл Мэдисон…

Очевидно, я не смогла скрыть изумления, и Марк остановился.

— Мне в отель позвонил Бергер, один из наших партнеров. Он-то все и рассказал. Я хочу поговорить с тобой о…

— Но ты-то здесь при чем? — не выдержала я. — Ты ее знал?

— Немного. Встречался однажды, прошлой зимой в Нью-Йорке. Наш нью-йоркский офис специализируется на делах, связанных со сферой развлечений. У Берилл возникли проблемы с публикацией, споры по контракту, и она обратилась к «Орндорфф и Бергер», чтобы урегулировать разногласия. Так случилось, что я оказался в Нью-Йорке в тот самый день, когда мисс Мэдисон встречалась со Спарачино, юристом, который вел ее дело. Спарачино и пригласил меня на ланч с Берилл в «Алгонкине».

— Если упомянутый тобой спор может иметь пусть даже отдаленное отношение к ее убийству, тебе надо разговаривать не со мной, а с полицией, — раздраженно и уже начиная злиться, заявила я.

— Кей, в моей фирме никто не знает, что я разговариваю с тобой, понимаешь? Бергер позвонил мне совсем по другому вопросу. В ходе разговора он ненароком упомянул об убийстве Берилл Мэдисон, попросил просмотреть местные газеты, поискать информацию.

— Отлично. Иначе говоря, он попросил тебя выудить все, что можно, у бывшей… — Я почувствовала, что краснею, по шее поднималось тепло. У кого у бывшей? Как меня правильно назвать?

— Все совсем не так. — Тем не менее Марк отвел взгляд. — Я думал о тебе раньше… Собирался позвонить еще до разговора с Бергером. До того, как узнал о Берилл. Черт возьми, я дважды снимал трубку, чтобы набрать твой номер. Но не смог. И может быть, так и не позвонил бы, если бы Бергер не рассказал, что случилось. Считай, что Берилл стала поводом для звонка. Да, признаю. Но все было не так, как ты думаешь…

Я уже не слушала. Обиднее всего было то, что мне очень хотелось ему поверить.

— Если твоя фирма проявляет интерес к ее убийству, скажи, в чем именно заключается этот интерес.

Он ненадолго задумался.

— Не уверен, что наш интерес в данном случае имеет законное основание. Дело скорее личное. В некотором смысле это вопрос чести. Для тех из нас, кто знал ее живой, убийство стало шоком. Могу также сказать, что юридический спор, одной из сторон в котором выступала Берилл Мэдисон, касается подписанного восемь лет тому назад контракта. На нее оказывалось очень сильное давление. Случай крайне запутанный. В деле замешан Кэри Харпер.

— Романист? — недоуменно спросила я. — Тот самый Кэри Харпер?

— Как ты, наверное, знаешь, он живет неподалеку отсюда, в каком-то особняке в стиле восемнадцатого века. Да, Катлер-Гроув. Это на реке Джеймс, в Уильямсберге.

Я попыталась вспомнить, что знаю о Кэри Харпере, написавшем лет двадцать назад роман и получившем за него Пулитцеровскую премию. Легендарный затворник. Живет с сестрой. Или с тетей? Одно время о личной жизни знаменитости ходило немало самых разных слухов. Упорное нежелание Харпера давать интервью и принимать у себя журналистов порождало все новые и новые предположения.

Я закурила.

— Так и не бросила, — заметил Марк.

— Для этого потребовалось бы удаление лобной доли.

— В общем, мне известно немногое. Когда-то — Берилл было тогда лет около двадцати — у нее установились с Харпером некие отношения. Она даже жила с ним и его сестрой в одном доме. Берилл прочили блестящее будущее, к тому же она как будто заменила Харперу дочь, которой у него никогда не было. Стала его протеже. При его содействии ей удалось в двадцать два года опубликовать первый, весьма посредственный, роман под псевдонимом Стрэттон. Харпер даже согласился дать отзыв на обложку — несколько слов об открытом им талантливом авторе. Многие восприняли такой шаг современного классика с откровенным недоумением. Роман был не столько литературным произведением, сколько коммерческим проектом, а сам Харпер к тому времени ничего не писал уже более десяти лет.

— Но какое отношение это все имеет к спору из-за контракта?

Марк состроил кислую гримасу.

— Харпер, может быть, и простофиля, клюнувший на удочку юной обольстительницы, но он еще и дьявольски скрытен. Прежде чем запустить первую книгу мисс Мэдисон, он вынудил девушку подписать контракт, запрещавший публиковать какие-либо материалы о нем самом и отношениях с ним Берилл до смерти его самого и его сестры. Сейчас ему нет и шестидесяти, сестра на пару лет старше. Фактически контракт связывал Берилл пожизненно и не давал ей возможности написать мемуары, потому что она не могла это сделать, выбросив из них этого самого Харпера.

— Написать-то могла, — сказала я. — Только вряд ли они стали бы продаваться.

— Вот именно.

— Почему Берилл пользовалась псевдонимами? Это тоже было частью договоренности с ее покровителем?

— Думаю, да. Полагаю, Харпер хотел, чтобы Берилл оставалась его маленьким секретом. Он обеспечил ей литературный успех, но не спешил делиться ею с миром. Имя Берилл Мэдисон почти никому не известно, хотя книги ее пользовались спросом и приносили доход.

— Если я правильно тебя поняла, мисс Мэдисон намеревалась нарушить условия контракта и поэтому обратилась за советом к «Орндорфф и Бергер»?

Марк приложился к стакану.

— Позволь напомнить, что она не была моим клиентом и, следовательно, всех деталей этого дела я не знаю. У меня сложилось впечатление, что Берилл исписалась, исчерпала прежнюю тему и решила сотворить нечто значительное. Здесь мы подходим к тому, что ты, вероятно, уже знаешь. Очевидно, у нее возникли какие-то проблемы, ее запугивали, ей угрожали…

— Когда это началось?

— Прошлой зимой, примерно в то время, когда я познакомился с ней на том самом ланче. Где-то в конце февраля.

— Продолжай, — попросила я. История получалась интересная.

— Берилл понятия не имела, кто ее преследует. Началось ли это до того, как она взялась за воспоминания, или уже после, точно определить невозможно.

— И как же она собиралась обойти запрет на публикацию?

— Сомневаюсь, что ей удалось бы это сделать. Тактика Спарачино состояла в том, чтобы предложить Харперу выбор. Он мог бы дать согласие на публикацию, сотрудничать с автором и в результате обеспечить полную безопасность конечного продукта. Другими словами, Харпер получил бы ограниченное право на цензуру. В противном случае он повел бы себя как сукин сын, и тогда Спарачино прошелся бы по нему в газетах, «Шестидесяти минутах» и еще где только можно. Ситуация для Харпера складывалась незавидная. Он, конечно, мог бы подать на Берилл в суд и ее обязали бы выплатить штраф, но больших денег, по крайней мере в его понимании, у нее не было. К тому же скандал только поднял бы спрос на мемуары. Как ни поверни, Харпер оставался в проигрыше.

— Разве он не мог добиться судебного запрета на публикацию?

— Это повлекло бы за собой слишком много шуму. Да и остановка тиража дело дорогое. Пришлось бы раскошеливаться на несколько миллионов.

— И вот теперь Берилл мертва. — Я положила дымящуюся сигарету в пепельницу. — Книга, полагаю, не закончена. Харпер может ни о чем не тревожиться. Ты к этому клонишь, Марк? Харпер причастен к убийству?

— Я всего лишь знакомлю тебя с подоплекой нашего дела.

Он смотрел на меня ясными, чистыми глазами. Порой — я знала это по собственному опыту — они могли быть невероятно непроницаемыми.

— Что думаешь?

Мне показалось весьма странным, что Марк поделился со мной такими подробностями. Не важно, что Берилл не была его клиенткой. Согласно кодексу профессиональной этики юриста, сведения, полученные одним сотрудником фирмы, доступны только тем, кто в ней работал. Он практически преступил запретную черту, что было совершенно несвойственно тому осторожному и осмотрительному Марку Джеймсу, которого я помнила. С таким же успехом он мог бы заявиться ко мне домой с выставленной напоказ татуировкой.

— Думаю, тебе стоит поговорить об этом с лейтенантом Марино. Расследованием занимается он. Или, что еще лучше, я сама передам ему все, о чем ты рассказал. В любом случае он выйдет на вашу фирму, чтобы задать несколько вопросов.

— Отлично. Никаких проблем.

Мы помолчали. Я откашлялась.

— Какой она была?

— Я уже говорил, что видел ее только один раз. Но Берилл Мэдисон не из тех, кто легко забывается. Энергичная, остроумная, привлекательная, вся в белом. Чудный белоснежный костюм. На мой взгляд, довольно сдержанная. Тайн она хранила немало. В ней ощущалась непостижимая глубина. И еще она много пила. По крайней мере, в тот день. Пропустила за ланчем три коктейля. Помню, мне это показалось несколько чрезмерным, учитывая довольно раннее время. Но, может быть, это был единственный случай. Нервы, неприятности, напряжение… Случившееся не доставляло Берилл удовольствия, и к «Орндорфф и Бергер» она обратилась лишь по необходимости. Нисколько не сомневаюсь, что тот спор с Харпером ужасно ее угнетал.

— Что она пила?

— Извини?

— Три коктейля. Что именно она пила?

Марк нахмурился, потер щеку.

— Черт возьми, не помню. А это важно?

— Пока не знаю, — сказала я, припоминая, что видела в шкафчике. — Берилл рассказывала об угрозах в свой адрес? Я имею в виду — в твоем присутствии?

— Да, рассказывала. И Спарачино тоже упоминал об этом. Насколько я помню, она получала телефонные звонки весьма специфического характера. Звонил всегда один и тот же голос. Незнакомый. Так она, по крайней мере, говорила. Речь шла и о каких-то других странных событиях. Деталей не помню — как-никак почти год прошел.

— Она вела учет этих странных событий? Записывала их?

— Не знаю.

— И никаких предположений, кто и почему это делал?

— Мне показалось, что никаких. — Марк отодвинул стул.

Время приближалось к полуночи. Я уже проводила его до дверей, как вдруг кое-что вспомнила.

— Спарачино. Как его зовут?

— Роберт.

— А под инициал «М» он никак не подходит?

— Нет. — Марк удивленно посмотрел на меня.

Пауза затягивалась.

— Будь осторожнее за рулем.

— Спокойной ночи, Кей, — ответил он, задержавшись у двери.

Может быть, все дело в воображении, но в какой-то момент мне показалось, что Марк намеревается меня поцеловать. В следующую секунду он повернулся и сбежал по ступенькам крыльца. Вернувшись в дом, я услышала звук отъезжающего автомобиля.

Проехав с десяток кварталов, я завернула на еще одну платную автостоянку и опустила в прожорливую щель два последних четвертака. На приборной доске моей служебной машины всегда стоит красная карточка с надписью «Судмедэксперт», но дорожная полиция упрямо делает вид, что ничего не замечает. Пару месяцев назад один коп набрался наглости и выписал штраф, когда я среди белого дня работала на месте преступления в центре города.

Торопливо взбежав по цементным ступенькам, я толкнула стеклянную дверь и, миновав вестибюль, вошла в главный филиал публичной библиотеки. Между столами, заваленными книгами, бесшумно сновали посетители. Окунувшись в атмосферу тщательно оберегаемой тишины, почтенной неторопливости и невольно проникшись ею, я сбавила шаг. У противоположной стены расположилась каталожная секция с аппаратами для чтения микрофильмов. Я достала ручку и начала выписывать книги, изданные Берилл Мэдисон под разными псевдонимами. Последнее произведение, роман о временах Гражданской войны, вышел полтора года назад под именем Эдит Монтегю. Скорее всего, это не имело никакого отношения к трагедии и Марк был прав. За последние десять лет Берилл опубликовала шесть романов. Ни об одном из них я ничего не слышала.

Потом наступила очередь периодики. Ничего. Берилл писала только романы. Я не нашла ни одной журнальной статьи, ни одного интервью. Может быть, поискать в газетах? Местная «Ричмонд таймс» опубликовала несколько рецензий на ее книги, но пользы от этого не было никакой, поскольку автор проходил в них под псевдонимом. Убийца же знал настоящее имя Берилл.

На экране проплывали одна за другой знакомые и незнакомые фамилии: Мейбери, Мейкон и, наконец, Мэдисон. Посвященная Берилл небольшая заметка в «Таймс» появилась в прошлом ноябре.

Автор выступает с лекцией.

Романистка Берилл Стрэттон Мэдисон прочтет лекцию «Дочерям американской революции»[7] в ближайшую среду в отеле «Джефферсон» на Адамс-стрит. Мисс Мэдисон, протеже лауреата Пулитцеровской премии Кэри Харпера, известна своими историческими драмами, действие которых разворачивается на фоне американской революции и Гражданской войны. Тема ее лекции — «Жизненность легенды как средство передачи факта».

Записав нужную информацию, я немного задержалась, чтобы просмотреть несколько книг Берилл.

В офисе ждала бумажная работа, но мое внимание постоянно переключалось на телефон. Это не твое дело. Я прекрасно понимала, что юрисдикция судмедэксперта не покрывает всю сферу компетенции полиции, но…

Из холла долетели громкие голоса уборщиц. Они всегда приходили к половине седьмого. Миссис Мактиг, значившаяся в газетной заметке одним из организаторов лекции, скорее всего, ушла домой. Номер телефона, который я списала в библиотеке, вероятно, принадлежал офису «Дочерей американской революции», и, следовательно, мне никто не ответит.

Но трубку взяли после второго гудка.

— Миссис Мактиг? — неуверенно спросила я.

— Что? О да. Я миссис Мактиг.

Было уже поздно, и мне ничего не оставалось, как перейти прямо к делу.

— Миссис Мактиг, вас беспокоит доктор Скарпетта.

— Доктор — кто?

— Скарпетта. Я судебно-медицинский эксперт и занимаюсь расследованием обстоятельств смерти Берилл Мэдисон.

— О господи! Да-да, я читала. Боже мой! Какое несчастье! Она была такая милая, такая чудесная… Просто невероятно.

— Насколько мне известно, мисс Мэдисон выступала в прошлом ноябре перед собранием «Дочерей американской революции»…

— Мы ужасно обрадовались, когда она согласилась. Знаете, Берилл не часто соглашалась участвовать в публичных мероприятиях.

Судя по голосу, миссис Мактиг была весьма преклонного возраста, и я уже собиралась свернуть разговор, но дальше меня поджидал сюрприз.

— Понимаете, Берилл сделала для нас исключение. Иначе мы бы никогда ее не заполучили. Мой покойный муж был дружен с Кэри Харпером, писателем. Думаю, вы о нем слышали. Джо знал, как мне будет приятно, и договорился обо всем сам. Мне всегда нравились ее книги.

— Где вы живете, миссис Мактиг?

— В Гарденс.

Чемберлейн-Гарденс. Дом престарелых неподалеку от центра города. Одна из самых мрачных вех в моей профессиональной жизни. За последние несколько лет у меня было с десяток «клиентов» из этого и других подобного рода заведений.

— Вы не против, если я загляну к вам ненадолго по пути домой?

— Конечно нет. Приезжайте. Буду ждать. Как, вы сказали, вас зовут?

— Доктор Скарпетта, — медленно повторила я.

— Я в номере триста семьдесят восьмом. Поднимайтесь на лифте на третий этаж.

Поскольку все научно-технические лаборатории службы судебно-медицинской экспертизы размещались в том же здании, где работала и я, ожидать отчетов не приходилось. Подобно мне, эксперты знали многое еще до того, как начинали их писать. Все улики по делу Берилл Мэдисон я сдала ровно неделю назад и не сомневалась, что Джони Хэмм уже составила по ним определенное мнение и готова поделиться своими предварительными заключениями. Вот почему, покончив с утренними делами, я захватила чашку кофе и поднялась на лифте на четвертый этаж.

Кабинет Джони, если можно так назвать крохотный закуток между лабораториями трасологического и химического анализов, находился в самом конце коридора. Когда я вошла, Джони сидела за черным столом, прильнув к окуляру стереоскопического микроскопа. Рядом лежал блокнот, страницы которого были испещрены аккуратными записями.

— Не вовремя? — осведомилась я.

— Вовремя не бывает, — ответила она, обернувшись через плечо.

Я пододвинула стул.

Джони — миниатюрная молодая женщина с черными короткими волосами и широко расставленными темными глазами — училась по вечерам и успевала воспитывать двух детишек. Она выглядела вечно усталой и слегка растрепанной. С другой стороны, то же можно было сказать и о других экспертах, включая меня.

— Как дела по убийству Берилл Мэдисон? Что-нибудь нашла?

— Больше, чем хотелось бы. — Она пролистала блокнот. — Кошмарное дело.

Я не удивилась, потому что сама отправила в лабораторию гору конвертов и пакетов с уликами. Окровавленное тело Берилл собирало на себя мусор, как липучка для мух. Особую трудность для исследования представляли волокна и нити, поскольку их требовалось сначала очистить и только потом класть под микроскоп. Каждый предмет опускали в отдельный контейнер, наполненный мыльным раствором, а уже потом сам контейнер ставили в ультразвуковую ванну. Избавившись от крови и грязи, раствор пропускали через стерильный бумажный фильтр, а исследуемый образец помещали на предметное стекло.

Джони провела пальцем по строчке.

— Вообще-то я бы предположила, что Берилл Мэдисон убили вне дома.

— Невозможно. Ее убили в комнате наверху, и с момента ее смерти до прибытия полиции прошло не так уж много времени.

— Понимаю. Начнем с тканей, характерных для ее дома. Три образца взяты с окровавленных участков коленей и ладоней. Это шерсть. Два образца темно-красные, один золотистый.

— Насколько я понимаю, они принадлежат молитвенному коврику из холла наверху?

— Да. Тестируемые образцы полностью совпадают с теми, что были предоставлены полицией для сравнения. Если Берилл Мэдисон стояла на коврике на четвереньках, то объяснить, как волоски попали на ладони и колени, нетрудно. Но это самое легкое.

Джони подтянула полочку с картонными коробочками, перебрала их и осторожно вытащила нужную. В коробке рядами лежали предметные стекла.

— Кроме этих ниток было еще много белых хлопчатобумажных волосков. Толку от них никакого, попасть на тело они могли где угодно. Думаю, это от белой простыни, которой накрывали тело. Я успела просмотреть с десяток других образцов, взятых с ее волос, окровавленных участков шеи и груди и из-под ногтей. Синтетика. — Она посмотрела на меня. — И они не совпадают с теми, что предоставила полиция.

— Ни с одеждой, ни с покрывалами с кровати?

Джони покачала головой:

— Ни с чем. Они посторонние, а поскольку взяты из-под ногтей и с окровавленных участков, то, скорее всего, они там появились в результате пассивного переноса с убийцы на жертву.

Неожиданный подарок! Когда Филдинг в конце концов дозвонился до меня той ночью, я распорядилась, чтобы он ждал меня в морге. Я приехала около часа пополуночи, и мы чуть ли не до утра изучали тело Берилл под лазером и снимали все, что к нему прилипло. Тогда все собранное представлялось мне бесполезным домашним мусором. Удивлял сам факт обнаружения десяти оставленных убийцей волокон. В большинстве случаев приходилось довольствоваться одной-двумя незнакомыми частицами и считать себя счастливчиком, если попадалось три или четыре. Я помнила немало случаев, когда не оставалось вообще ничего. Увидеть мельчайшие частицы, волоски, волокна очень трудно, а малейшее нарушение положения тела или легкое движение воздуха зачастую приводит к их перемещению еще до прибытия на место преступления судмедэксперта или доставки тела в морг.

— Что за синтетика?

— Олефин, акрил, нейлон, полиэтилен и динел, — ответила Джони. — Цвет варьируется: красный, синий, зеленый, золотистый, оранжевый. К тому же они и между собой не совпадают.

Она разложила образцы на предметном столике и наклонилась к окулярам.

— В продольном направлении одни бороздчатые, другие нет. Большинство содержат двуокись титана в разной концентрации. Это означает, что они полуматовые. Есть матовые. Есть блестящие. Диаметр довольно большой, близок к диаметру ковровых волокон, но профиль поперечного сечения меняется.

— То есть у нас есть десять волокон разного происхождения?

— По крайней мере, так представляется на данный момент. Они определенно атипичны. Если их оставил убийца, то получается, что он носил на себе весьма необычный набор волокон. Ясно, что более грубые — не от одежды, потому что они напоминают ковровые. Но и к коврам внутри дома не относятся. Странно вот еще что. Человек постоянно, на протяжении всего дня, цепляет на себя самые разные волокна и частицы, но долго на нем они не задерживаются. Вы садитесь, цепляете нитку, потом теряете ее, когда садитесь где-то еще, и цепляете совсем другую. Или частицы просто сдувает воздухом.

Я ничего не понимала. Джони перевернула страницу.

— Кроме того, доктор Скарпетта, я исследовала образцы, собранные методом вакуумной чистки. Тут, доложу я вам, чего только нет. Особенно в образце, взятом с молитвенного коврика. — Она дошла до списка и начала читать: — Табачный пепел, розоватые бумажные частицы, совпадающие с маркой на сигаретных пачках, стеклянные шарики, пара кусочков битого стекла от пивной бутылки и автомобильной фары. И, как обычно, разной величины остатки растений и насекомых и металлический шарик. Много соли.

— Соли? Столовой соли?

— Да, столовой.

— И все это было на молитвенном коврике?

— На нем и на полу в том месте, где обнаружили тело. То же самое на теле, под ногтями и в волосах.

Берилл не курила. Как могли попасть в ее дом табачный пепел и частицы бумаги от сигаретной пачки? Столовая соль ассоциируется с пищей, и в спальне наверху, а также на теле ей делать совершенно нечего.

— Марино принес шесть образцов. Все они с ковров и с тех участков пола, где нашли кровь, — продолжала Джони. — И еще я взглянула на контрольные образцы, взятые с ковров и пола в тех местах, где не обнаружено ни крови, ни следов борьбы и куда убийца, как предполагает полиция, не заходил. Они сильно отличаются. Вывод: значительную часть мусора, обнаруженного в образцах с места преступления, убийца носил с собой. Может быть, на подошвах обуви. Возможно, на одежде или в волосах. Мусор оставался везде, куда он заходил, где останавливался, к чему прикасался.

— Какой-то неряха, — пошутила я.

— Невооруженным глазом заметить эти частички практически невозможно, — напомнила вечно серьезная Джони. — Скорее всего, он и не догадывался, что носит на себе столько мусора.

Я пробежала взглядом по написанным от руки перечням. Пожалуй, лишь в двух из моих предыдущих дел мусора было так же много. Одно — когда тело нашли то ли на свалке, то ли в придорожной канаве, то ли на автостоянке. И второе — когда убитого перевозили с места преступления в кузове грузовика. К Берилл ни один из вариантов не подходил.

— Рассортируйте их по цвету. Какие волокна от одежды и какие от ковра?

— Нейлоновых волокон шесть: красный, темно-красный, синий, зеленый, зеленовато-желтый, темно-зеленый. Зеленые могут быть на самом деле черными, потому что черное под микроскопом не выглядит черным. Все эти волокна имеют грубую структуру и соотносятся с волокнами коврового типа. На мой взгляд, речь может идти о ковровом покрытии, используемом не в жилом помещении, а в автомобиле.

— Почему?

— На это указывает найденный мусор. Например, стеклянные шарики часто ассоциируются с отражающей краской, вроде той, что используется для окраски уличных знаков. Металлические шарики часто встречаются в образцах, взятых в автомобиле. Это шарики припоя, остающиеся при монтаже шасси. Их не видно, но они есть. Кусочки битого стекла — этого хватает везде, особенно на обочинах и на автостоянках. В салон машины они переносятся с обувью. То же относится и к сигаретному мусору. Что остается? Соль. Соль тоже указывает на автомобиль. Люди ходят в «Макдоналдс». Берут чипсы навынос. Едят в салоне. Думаю, соль можно найти едва ли не в каждой машине.

— Предположим, вы правы. Допустим, эти волокна от автомобильных ковриков. Но это не объясняет, почему у нас шесть разных нейлоновых ковровых волокон. Вряд ли кто-то держит в салоне шесть разных ковриков.

— Сомнительно, — согласилась Джони. — Но их ведь могли занести в машину извне. Может быть, убийца работает в таком месте, где постоянно сталкивается с разными ковриками. Может быть, он в течение дня бывает в нескольких машинах.

Я представила «хонду» Берилл, безупречно чистую как снаружи, так и внутри.

— Автомойка?

Джони задумчиво прикусила губу.

— Да, вполне может быть что-то вроде этого. Если он работает на автомойке, где чистят и салон, то, конечно, цепляет на себя кучу мусора. Другой вариант — автомеханик.

Я отпила остывшего кофе.

— Хорошо. Перейдем к четырем оставшимся волокнам. Что вы можете о них сказать?

Она бросила взгляд на страничку.

— Акрил, олефин, полиэтилен и динел. И опять-таки первые три соотносятся с волокнами коврового типа. Другое дело динел. Он вообще встречается не часто и ассоциируется обычно с искусственным мехом, париками и тому подобным. Но данное волокно очень тонкое и, пожалуй, могло использоваться в плательном материале.

— Других волокон, которые соответствовали бы пошивочным тканям, не было?

— Похоже, что так.

— Полиция считает, что на Берилл был брючный костюм светло-коричневого цвета…

Джони покачала головой:

— Это не динел. По крайней мере, к жакету и брюкам он отношения не имеет. Там материал смесовый, хлопок и полиэстер. Возможно, из динела была блузка, но ничего определенного сказать невозможно, пока нет самой блузки. — Она достала из коробки и положила на предметный стол еще один образец. — Что касается оранжевой нитки, то она единственная акриловая и имеет весьма необычный профиль поперечного сечения. Я, по крайней мере, такого еще не встречала.

Она быстро нарисовала три соединенных в центре кружочка, вызвавших в памяти трилистник клевера, только без стебля. Для получения волокон расплавленные или растворенные полимеры прогоняют через мелкие отверстия фильеры. Профиль поперечного сечения получающихся в результате нитей соответствует форме отверстия в фильере. Более обыденный пример — выдавливаемая из тюбика зубная паста. Сечения в форме трилистника я прежде тоже не встречала. Наиболее распространенные профили акриловых нитей — овал, круг, гриб, колокол.

— Вот, посмотрите. — Джони подвинулась, освобождая мне место.

Я приникла к окулярам. Волокно напоминало покрытую кляксами переплетенную ленту оранжевого цвета с черными крупинками двуокиси титана.

— Цвет, как видите, тоже весьма необычный. Оранжевый. Окрашенность неровная. Черные вкрапления призваны приглушать блеск волокна. И тем не менее оранжевый — это слишком ярко, слишком пестро, вульгарно. Он хорош для Хеллоуина, но не для одежды или коврового покрытия. Диаметр сечения довольно большой.

— То есть по диаметру волокно совпадает с ковровым, — предположила я. — Несмотря на слишком кричащий цвет.

— Допускаю, — без энтузиазма согласилась Джони.

Я постаралась вспомнить встречающиеся в повседневной жизни ярко-оранжевые предметы.

— Как насчет жилетов для дорожных рабочих? Цвет у них подходящий, а нитка легко может попасть в машину.

— Не похоже. Большинство таких жилетов шьют из нейлоновой ткани, а не из акриловой, и профиль у нее грубее, толще, чтобы не рвалась. То же относится к ветровкам и курткам, которыми пользуются дорожные полицейские и рабочие. И они тоже из гладкого и грубого нейлона. Чтобы не рвались. — Джони помолчала, потом добавила: — К тому же в такие нейлоновые нити вряд ли станут добавлять матирующее вещество — ведь чем ярче, тем лучше.

Я выпрямилась и отступила от микроскопа.

— Как бы там ни было, волокно настолько отличается от других, что, на мой взгляд, должно быть запатентовано. Даже если мы не найдем материала для сравнения, кто-то обязан его узнать.

— Желаю удачи.

— Понимаю. Намекаете, что в текстильной промышленности патенты оберегают так же ревниво, как обычные люди свои любовные похождения…

Джони помассировала шею и плечи.

— Не перестаю удивляться, как это федералы добились такого сотрудничества в деле Уэйна Уильямса. — Она имела в виду взволновавшие всю страну события в Атланте, где жертвами орудовавшего на протяжении двадцати двух месяцев серийного убийцы стали тридцать чернокожих детей. Найденные на телах двенадцати жертв фиброзные остатки помогли установить связь с квартирой и автомобилями, которыми пользовался Уильямс.

— Может быть, обратиться к Хэнуэллу? — предложила я. — Попросить его взглянуть на эти волокна? Особенно на оранжевую нитку.

Рой Хэнуэлл был специальным агентом ФБР и работал в лаборатории микроскопического анализа в Квантико. Именно он исследовал улики в деле Уильямса, после чего его услугами стремились воспользоваться едва ли не все следственные органы мира, посылавшие в Квантико разнообразные улики — от кашемира до паутины.

— Желаю удачи, — снова усмехнулась Джони.

— Вы ему позвоните?

— Вряд ли он согласится взглянуть на то, что уже исследовали другие. Вы же знаете федералов.

— Мы вместе ему позвоним, — пообещала я.

Как-то так получилось, что выпивка со Спарачино затянулась на целый час. Это было ужасно. Он вел себя так, словно понятия не имел, кто я такая. Но я прекрасно понимала, что встреча вряд ли была случайной. В таком мегаполисе, как Нью-Йорк, могло ли быть иначе?

— Ты уверен, что он не знал о моем приезде? — спросила я Марка.

— Не представляю, как он мог узнать об этом.

Мы возвращались по Пятьдесят пятой улице, и я ощущала тревогу Марка — так напряженно он сжимал пальцами мой локоть. Карнеги-холл уже опустел, прохожих почти не встречалось. Было около часа ночи, и мои мысли слегка путались от алкоголя, а нервы были натянуты до предела.

Спарачино проглотил несколько порций «Гранд Марнье» и после каждого пропущенного бокала становился все более разговорчивым и льстивым.

— Он своего не упустит. Думаешь, набрался и утром уже ничего не вспомнит? Черта с два. Всегда начеку, даже когда спит.

— Спасибо, успокоил.

Пройдя через фойе, мы направились к лифту. Поднимались молча, не глядя друг на друга, наблюдая за мельканием цифр на световом табло. Расстеленный во всю длину коридора ковер приглушал шаги. Переступив порог, я впервые за вечер испытала облегчение — сумка стояла у кровати.

— Ты где-то рядом?

— Через два номера от твоего. — Марк рассеянно огляделся. — Угостишь стаканчиком на ночь?

— У меня с собой ничего нет…

— Не сомневаюсь, в баре обязательно что-нибудь найдется. По собственному опыту знаю.

Стаканчик на ночь был мне нужен, как дырка в голове.

— Интересно, что же задумал Спарачино?

Бар представлял собой небольшой холодильник, заполненный пивом, вином и крошечными бутылочками с более крепкими напитками.

— Он видел нас вместе. Что дальше?

— Зависит от того, что я ему скажу.

Я подала ему пластмассовый стаканчик со скотчем.

— Хорошо, тогда позволь мне сформулировать вопрос несколько иначе. Что ты собираешься ему сказать?

— Что-нибудь совру.

Я опустилась на край кровати.

Марк пододвинул стул. Наши колени почти соприкасались.

— Скажу, что пытался выудить из тебя кое-какую информацию. Скажу, что хотел ему помочь.

— Что использовал меня. — Мысли рассыпались, как карточные домики. — Что у тебя есть ко мне подходы. Потому что когда-то мы были вместе.

— Да.

— И все это ложь? — вырвалось у меня.

Марк рассмеялся, а я вдруг вспомнила, как сходила с ума от одного лишь этого смеха.

— Не вижу ничего смешного. — В комнате было жарко. Лицо горело от выпитого скотча. — Если все это вранье, то что же тогда правда?

Марк все еще улыбался, и его глаза не отпускали меня.

— Кей, я всегда говорил тебе правду. — Он помолчал, потом наклонился и прикоснулся к моей щеке, а мне стало страшно — я жаждала поцелуя.

— Почему бы тебе не задержаться? Хотя бы до завтрашнего вечера? Утром мы могли бы поговорить со Спарачино.

— Нет. Именно этого он от меня и ждет.

— Как скажешь. Тебе решать.

Потом, когда Марк наконец ушел, я лежала на кровати, глядя в темноту и чувствуя прохладную пустоту рядом. В те давние дни он никогда не оставался на ночь, и по утрам я бродила по комнате, собирая разбросанную одежду, стаканы, тарелки, бутылки из-под вина и полные окурков пепельницы. Тогда курили мы оба. Засиживались допоздна, до двух-трех ночи, болтали, смеялись, ласкались, пили и курили. И еще спорили. Как я ненавидела эти споры, слишком часто переходившие в злобный обмен репликами, когда на удар отвечали ударом, на выпад — выпадом, на цитату из кодекса — философским высказыванием. И я постоянно ждала, когда же он скажет, что любит меня. Но не дождалась. По утрам я просыпалась с тем же ощущением пустоты, которое познала еще ребенком, когда после Рождества помогала матери собирать разбросанную упаковочную бумагу.

Я сама не знала, чего хочу. Может быть, не знала этого никогда. Эмоциональная разобщенность никогда не компенсировалась близостью, и тем не менее я не извлекла для себя никаких уроков и ничему не научилась. Ничего не изменилось. Все осталось по-прежнему. Стоило Марку протянуть руку, и я бы потеряла остатки рассудка. Желанию чуждо благоразумие, и потребность в близости неистребима. Много лет я не позволяла себе вспоминать давние картины: горячие губы… жадные руки… ненасытный голод страсти… Теперь эти воспоминания снова мучили меня.

Накануне я забыла предупредить, чтобы меня разбудили утром, и не стала заводить будильник, но поставила свои внутренние часы на шесть и проснулась точно вовремя. Сидя на кровати, я чувствовала себя так же отвратительно, как и выглядела. Горячий душ и последующие процедуры не помогли спрятать темные мешки под глазами и замаскировать бледность. Яркий свет в ванной и зеркало явили меня самой себе с жестокой откровенностью. Я позвонила в «Юнайтед эйрлайнз» и ровно в семь уже стучала в дверь номера Марка.

— Привет. — Он неприятно поразил меня свежестью и бодростью. — Передумала?

— Да. — Знакомый запах одеколона в одно мгновение перетряхнул мои мысли, как кусочки разноцветного стекла в калейдоскопе.

— Я так и знал.

— Откуда ты мог это знать?

— Ты никогда не увиливала от драки, — сказал Марк, глядя на меня в зеркало, перед которым завязывал галстук.

В телефонном справочнике Чикаго значилось пять Марков Джеймсов и три М. Джеймса. Вернувшись домой, я попробовала позвонить на все номера, и каждый раз мне отвечали либо женщины, либо незнакомые мужчины. Совершенно сбитая с толку, я не могла уснуть.

Только на следующее утро мне пришло в голову позвонить Дайснеру, главному судмедэксперту Чикаго, на которого Марк ссылался в разговоре.

Решив действовать напрямую, я ограничилась обычными вступительными фразами и сразу перешла к делу.

— Прошу извинить, но я пытаюсь разыскать Марка Джеймса, чикагского юриста. Вы, возможно, его знаете.

— Джеймс… Марк Джеймс… — задумчиво повторил Дайснер. — Боюсь вас огорчить, Кей, но это имя мне незнакомо. Говорите, он юрист и работает в Чикаго?

— Да. В «Орндорфф и Бергер». — Надежда еще не умерла, но уже едва теплилась.

— «Орндорфф и Бергер»? Знаю. Весьма почтенная фирма. Но вот имя… э-э… Марк Джеймс… Нет, не припоминаю. — Я услышала, как он открывает ящик и перелистывает страницы. Прошло не меньше минуты, прежде чем Дайснер снова взял трубку. — Нет, Кей. В «Желтых страницах» такого нет.

Я поблагодарила его, положила трубку, налила еще одну чашку черного кофе и подошла к окну, за которым висела пустая кормушка для птиц. Серое утро обещало дождь. На работе наверняка скопилось столько бумаг, что без бульдозера и не справиться. Была суббота, а понедельник выпал на праздничный день. В офисе пусто, люди вовсю наслаждаются трехдневным уик-эндом. Мне бы следовало пойти туда и, воспользовавшись тишиной и покоем, привести в порядок все дела, но я никуда не пошла. К черту порядок! Мысли снова и снова возвращались к Марку. Он исчез, пропал, растворился, как будто и не существовал вовсе, а был всего лишь плодом моего воображения. Пытаясь разобраться в случившемся, я лишь все больше путалась в собственных мыслях. Что же, черт возьми, происходит?

Дойдя до грани отчаяния, я даже позвонила в справочную и попросила дать мне номер Роберта Спарачино. К счастью для меня, в общедоступном списке адвоката не оказалось. Звонок ему был бы для меня равносилен самоубийству. Марк солгал. Сказал, что работает в «Орндорфф и Бергер». Что живет в Чикаго. Что знает Дайснера. Все оказалось ложью! Я не отходила далеко от телефона, втайне надеясь, что Марк все же позвонит. Убралась в доме. Постирала. Погладила. Приготовила томатный соус и фрикадельки. Просмотрела почту.

Телефон зазвонил только в пятом часу.

— Привет, док! Ты дома! — приветствовал меня знакомый голос. — Не стал бы беспокоить в выходной, но в другое время тебя не найти. Звонил вчера. И позавчера. Вот и решил удостовериться, что у тебя все в порядке.

Марино снова примерял на себя роль ангела-хранителя.

— У меня тут видеопленка, — продолжал он. — Хочу, чтоб ты тоже взглянула. Подумал, может быть, заскочу по пути… У тебя видик есть?

Идиотский вопрос! Марино прекрасно знал, что видеомагнитофон у меня есть, потому что уже не раз «заскакивал» с кассетами раньше.

— Что за запись? — спросила я.

— Допрос одного олуха по делу Берилл Мэдисон. Провозился с ним целое утро.

Он замолчал. По опыту общения с Марино я чувствовала, что лейтенант доволен собой. В последнее время он все чаще обращался с предложениями посмотреть на что-то и высказать свое мнение. Отчасти я объясняла этот феномен тем, что он спас мне жизнь и тот жуткий случай как бы объединил нас в весьма неподходящую со всех точек зрения пару.

— Ты на дежурстве?

— А когда я не на дежурстве? — проворчал он.

— Серьезно.

— Только без протокола, ладно? Закончил в четыре, но жена укатила в Джерси навестить мать, а у меня «хвостов» больше, чем у семи кошек.

Жена уехала. Дети выросли. Хмурая, противная суббота. Марино не хотелось возвращаться в пустой дом. Да и мне у себя было не слишком весело. Я посмотрела на булькающую на огне кастрюлю с соусом.

— Буду дома, так что заезжай со своей пленкой. Посмотрим вместе. Ты спагетти любишь?

Он заколебался.

— Ну-у…

— С фрикадельками. И я уже собираюсь готовить пасту. Поешь со мной?

— Да, — сказал он. — Пожалуй, не откажусь.

Назавтра было воскресенье. Я проспала и даже не слышала звонок будильника. Проспала службу. Проспала ланч. Из кровати выбралась совершенно разбитая и с тяжелой головой. Я не помнила, что мне снилось, но знала, что ничего приятного не видела.

Телефон зазвонил в начале восьмого, когда я нарезала лук и перец для омлета, съесть который, как выяснилось, было не суждено. Через несколько минут я уже мчалась по темному 64-му Восточному шоссе, поглядывая на прилепленный к приборной доске клочок бумаги с наспех нацарапанными координатами Катлер-Гроув. Мысли блуждали по замкнутому кругу, перемалывая полученную скудную информацию. Убит Кэри Харпер. Час назад он вернулся домой из какой-то уильямсбергской таверны и подвергся нападению, когда вышел из машины. Все произошло очень быстро. Преступление совершено с особой жестокостью. Кэри Харперу, как и Берилл Мэдисон, перерезали горло.

Уже стемнело, и густые клочья тумана отбрасывали свет фар мне в глаза. Видимость упала почти до нуля, и шоссе, по которому я проезжала сотни раз, стало вдруг странно чужим. Ориентиры пропали, и я уже не совсем представляла, где нахожусь. Беспокойства добавили и появившиеся за спиной огни. Темная машина, разглядеть которую не удалось, пронеслась мимо в опасной близости, но не исчезла в темноте, а сбавила скорость и вскоре снова оказалась у меня за спиной. На протяжении нескольких миль чужой автомобиль упрямо держался на одной дистанции, прибавляя, когда прибавляла я, и сбрасывая ход, когда я убирала газ. Мало того, таинственный преследователь и с шоссе свернул вслед за мной.

Мне было не по себе: дорога на карте не обозначена, чужой автомобиль следовал за мной как привязанный, а револьвер остался дома. Моим единственным оружием был газовый баллончик, постоянно валявшийся в аптечке. Наконец за поворотом появился большой особняк, «пятачок» перед которым заполнили полицейские машины и карета «скорой помощи».

— Слава богу… — облегченно выдохнула я, выезжая в круг света.

Мой преследователь тоже остановился, едва не уткнувшись мне в бампер. Дверца открылась, и из машины, к моему полнейшему изумлению, вылез Марино.

— Вот так сюрприз! — раздраженно воскликнула я.

— Да уж, сюрпризов хватает, — проворчал он, поднимая воротник пальто и поворачиваясь к старому белому «роллс-ройсу», припаркованному к заднему входу и окруженному переносными прожекторами. — Дело дрянь. Больше мне сказать нечего. Дело дрянь.

Копов здесь было с избытком. В ярком искусственном свете их лица казались неестественно бледными. Громко ворчали моторы. В сыром, холодном воздухе плавали обрывки реплик. Попискивало радио. Желтая лента заключала место преступления в зловещий прямоугольник.

К нам подошел мужчина в старой кожаной куртке.

— Доктор Скарпетта? Детектив Потит.

Я открыла чемоданчик, достала пару резиновых перчаток и фонарик.

— Тело никто не трогал, — сообщил детектив. — Все сделано так, как нам рекомендовал доктор Уоттс.

Доктор Уоттс был терапевтом, одним из пятисот официально назначенных патологоанатомов штата и десяти величайших зануд в моем рейтинге. Получив от полиции уведомление о случившемся, он сразу же позвонил мне. Согласно должностной инструкции, главного судмедэксперта надлежало незамедлительно извещать о любом случае с подозрением на насильственную смерть, если речь шла об известной личности. Уоттс же взял за правило по мере возможности перекладывать на чужие плечи все дела, дабы не затруднять себя бумажной волокитой. На место преступления он старался не выезжать вообще, а потому я нисколько не удивилась, не обнаружив его здесь.

— Приехал почти одновременно с опергруппой, — объяснил Потит, — и могу заверить, доктор, что ребята ограничились необходимым минимумом. Тело не переворачивали, одежду не снимали. Только удостоверились, что он уже мертв.

— Спасибо, — рассеянно бросила я.

— Похоже, его сначала ударили по голове, а потом зарезали. Может, застрелили. Здесь повсюду рассыпана дробь. Сами сейчас увидите. Орудия убийства не нашли. Приехал он примерно без четверти семь, припарковался в этом самом месте. Скорее всего, подвергся нападению, как только вышел из машины.

Детектив посмотрел на белый «роллс-ройс», скрытый густыми тенями окружавших дом высоких старых деревьев.

— Когда вы приехали, дверь со стороны водителя была открыта? — спросила я.

— Нет, мэм. Ключи валялись на земле. Вероятно, он держал их в руке, когда упал. Как я уже сказал, мы здесь ничего не трогали, ждали вас. Конечно, если бы погода испортилась… — Потит посмотрел на затянутое серыми тучами небо. — Как бы дождь не пошел. Или даже снег. В салон заглянули — там все в порядке, никаких следов борьбы. Я так думаю, что нападавший поджидал его за кустами. Точно могу сказать одно: все произошло очень быстро. Его сестра говорит, что выстрела не слышала. Ни выстрела, ни чего-то еще.

Я оставила его с Марино, а сама поднырнула под желтую ленту и, машинально поглядывая под ноги, подошла к «роллс-ройсу». Автомобиль стоял параллельно дому, примерно в десяти футах от ступенек. Обойдя украшенный характерным орнаментом капот, я остановилась и достала фотоаппарат.

Кэри Харпер лежал на спине, голова почти касалась переднего колеса. Белое крыло было забрызгано кровью, бежевый свитер грубой вязки стал красным. Рядом валялась связка ключей. В безжалостно-ярком свете прожекторов все, на что я смотрела, казалось красным. Седые волосы слиплись от крови, лицо изуродовано жестоким ударом тупым предметом, в нескольких местах рассекшим кожу. Горло перерезано от уха до уха, так что голова почти отделилась от шеи. И повсюду, куда бы я ни направляла фонарь, блестели, подобно крохотным капелькам росы, мелкие дробинки. Их были сотни — на теле, вокруг него, даже на капоте. Дробинки, которыми не стреляли.

Я обошла убитого, сфотографировав его с нескольких точек, потом присела, достала длинный химический градусник и, осторожно приподняв свитер, засунула его под левую подмышку. Температура тела составляла 92,4 градуса, температура воздуха 31 градус. В таких условиях тело остывало со скоростью примерно три градуса в час, поскольку Харпер был довольно легко одет и не отличался плотным сложением. В мелких мышцах уже наблюдалось трупное окоченение. По моим расчетам, он был мертв менее двух часов.

Теперь мне предстояло отыскать трасологические улики, которые могли не пережить путешествия до морга. Волокна, волоски и все прочее, что прилипло к крови, я отнесла ко второй очереди. В первую же очередь меня интересовали свободные частицы. Медленно водя фонариком, я осматривала тело и землю в непосредственной близости от погибшего. Узкий луч выхватил что-то рядом с шеей. Я наклонилась — это был маленький зеленоватый комочек чего-то очень похожего на пластилин. К нему приклеилось несколько дробинок. Я аккуратно подняла комочек и положила в пластиковый конверт. В этот момент задняя дверь вдруг открылась, и я, подняв голову, увидела в фойе женщину с широко открытыми от ужаса глазами. Рядом с ней, держа в руке планшет, стоял полицейский.

Дверь оставалась открытой недолго. Марино и Потит, поднырнув под оградительную ленту, подошли к дому, и полицейский с планшетом присоединился к ним.

— С ней кто-нибудь останется? — спросила я.

— Да, конечно, — ответил Потит, выдыхая струйку пара. — Мисс Харпер сказала, что ожидает подругу, так что с ней все в порядке. Мы оставим неподалеку пару постов на случай, если преступник вдруг надумает вернуться. — А что ищем, док?

Он стоял надо мной, засунув руки в карманы куртки, притопывая на месте от холода. Пошел снег. Первые снежинки размером с десятицентовик, кружась, спускались на землю из темноты.

— Орудия убийства, — ответила я, указывая окровавленным пальцем. — Раны на голове и лице нанесены тупым предметом. Что касается шеи, то здесь явно орудовали неким острым инструментом. Теперь о дробинках. Они не деформированы и в ткани тела не проникли.

Марино, очевидно не ожидавший услышать такое заключение, растерянно огляделся.

— Я тоже так подумал, — кивнул Потит. — Из ружья вроде бы никто не стрелял, но наверняка, конечно, сказать еще нельзя. Тогда получается, что мы ищем не дробовик, а нож и что-то вроде… например, домкрата?

— Может быть, но не обязательно. Пока могу с уверенностью сказать только о том, что шею перерезали чем-то острым, а голову разбили чем-то тупым и без выступов.

— Хотелось бы поопределеннее, док, — нахмурился Потит.

— Да, хотелось бы, — согласилась я.

Насчет дроби кое-какие подозрения у меня уже возникли, но высказывать их вслух я, основываясь на собственном печальном опыте, не спешила. Обобщения часто воспринимаются буквально, и я хорошо помнила, как полицейские при осмотре места преступления не заметили окровавленную булавку в гостиной жертвы, потому что были сориентированы на нечто похожее на пестик для колки льда.

— Можно уносить, — сказала я, выпрямляясь и стягивая перчатки.

Харпера завернули в чистую белую простыню и положили в специальный мешок с «молнией». «Скорая помощь» мигнула огнями, медленно развернулась и покатила по темной пустынной дороге. Ни сирен, ни мигалки — спешить некуда, когда везешь мертвеца. Снегопад усилился, снежинки налипали на волосы, одежду.

— Уезжаешь? — спросил Марино.

— А что, опять за мной потянешься? — хмуро ответила я.

Лейтенант уставился на старенький «роллс-ройс», по-прежнему стоявший в круге света на краю «пятачка». Пятна крови на гравии постепенно исчезали под белым снежным саваном.

— Я за тобой не тянулся, — сказал Марино. — Получил сообщение по радио, когда возвращался в Ричмонд…

— Возвращался в Ричмонд? — перебила я. — И откуда же ты возвращался?

— Отсюда. — Лейтенант опустил руку в карман. Звякнули ключи. — Харпер, оказывается, был завсегдатаем «Таверны Калпепера». Вот я туда и рванул, думал поговорить. Просидели мы с ним, может, полчаса, а потом он послал меня куда подальше. И сам умотал. Что мне оставалось? Покатил домой. Миль за пятнадцать до Ричмонда получил сообщение от диспетчера, что меня разыскивает Потит и что Харпера нашли убитым. Пришлось поворачивать. Смотрю, знакомая тачка. Ну, я и решил сесть на хвост, чтобы ты ненароком не заблудилась.

— Хочешь сказать, что ты разговаривал с Харпером в таверне перед самым убийством?

— Точно. Потом он уехал, а еще минут через пять получил по голове возле собственного дома. — Лейтенант развел руками, покачал головой и направился к своей машине. — Мне еще надо потолковать с Потитом, уточнить кое-что. А утром жди в гости. Хочу поприсутствовать при вскрытии, если не возражаешь.

Я проводила его взглядом и стала собирать вещи. Марино уехал. Холодало. Я уселась в свой «плимут» и повернула ключ зажигания. «Дворники» дернулись, прочертили полосу в тонком слое снега и остановились на середине ветрового стекла. Двигатель предпринял еще одну неудачную попытку вернуться к жизни и категорически отказался от последующих.

Библиотека Харпера оказалась уютной, теплой комнатой с красными персидскими ковриками и прекрасной антикварной мебелью из дорогих пород дерева. Диван определенно вышел из-под резца самого Чиппендейла,[9] и мне впервые выпала честь сидеть на такой роскоши. Высокий потолок украшала узорчатая лепнина в стиле рококо, вдоль стен выстроились книжные шкафы. Большинство книг было в кожаных переплетах. В мраморном камине потрескивали поленья.

Подавшись вперед, я протянула к огню озябшие руки и перевела взгляд на висевший над каминной полкой портрет. Изображенная на нем миловидная девочка в белом платье сидела на скамеечке. Длинные светлые волосы, в руке серебряная расческа. Лицо неясно мерцало в поднимающейся от камина волне жара, под густыми ресницами блестели глаза, влажные губы приоткрылись, глубокий вырез платья слегка обнажал молочно-белую неоформившуюся грудь. Кто она и почему портрет выставлен именно в библиотеке, на почетном месте? Размышляя над этим, я не сразу заметила сестру Кэри Харпера, которая вошла в комнату, неслышно притворив за собой дверь.

— Я подумала, это поможет вам согреться. — Она протянула мне бокал с вином, поставила поднос на кофейный столик и опустилась в мягкое, обитое красным бархатом кресло, убрав ноги в одну сторону, как и полагается настоящей леди, получившей должное воспитание.

— Спасибо, — сказала я и еще раз извинилась.

Аккумулятор в машине приказал долго жить, и никакие мои усилия по его реанимации успеха не имели. Полицейские, узнав о поломке, пообещали отвезти меня в Ричмонд, как только закончат осмотр места преступления. Выбор был невелик, а мерзнуть еще час под снегом или в машине не хотелось. Так что я постучала в заднюю дверь и напросилась в гости.

Потягивая мелкими глотками вино, мисс Харпер рассеянно смотрела на огонь. Элегантная и ухоженная, она служила живым дополнением к собранным в этой комнате прекрасным, стильным и дорогим вещам. Патрицианское лицо обрамляли серебристо-белые волосы. Высокие скулы, тонкие, выразительные черты лица, несколько долговязая, но гибкая фигура под бежевым свитером и вельветовой юбкой. Глядя на Стерлинг Харпер, никто бы не осмелился назвать ее старой девой.

Хозяйка молчала. Снег оставлял на оконном стекле следы своих холодных поцелуев, под карнизом глухо постанывал ветер. Жить в этом доме одной? Я бы определенно не смогла.

— У вас есть родственники?

— Живых не осталось.

— Извините, мисс Харпер…

— Перестаньте повторять одно и то же, доктор Скарпетта.

Она подняла бокал, и в свете камина блеснуло кольцо с крупным изумрудом. Ее глаза смотрели на меня почти бесстрастно, от недавнего ужаса не осталось и следа. Самообладанию хозяйки можно было только позавидовать.

— Кэри следовало быть осторожнее, — вдруг произнесла мисс Харпер. — Самое поразительное для меня то, как это случилось. Никогда бы не подумала, что у кого-то хватит смелости пробраться к дому и поджидать его здесь.

— И вы ничего не слышали?

— Слышала только, как он подъехал. Потом ничего. Я подождала, а когда он не пришел, открыла дверь. И сразу же набрала «911».

— Ваш брат посещал другие места, кроме «Таверны Калпепера»?

— Нет. Он никуда больше не ходил. — Взгляд ее скользнул в сторону. — Я предупреждала его, напоминала об опасностях нашего времени. Понимаете, он всегда брал с собой наличные. А зацепить мог любого. У Кэри это отлично получалось. Обычно он не задерживался у «Калпепера» надолго. Час, самое большее, два. Говорил, что ходит туда за вдохновением, пообщаться с простыми людьми. После «Острого угла» Кэри больше нечего было сказать.

Я прочитала роман, когда училась в Корнеллском университете и сохранила только общее впечатление: готический Юг, насилие, инцест, расизм — все это подано через восприятие молодого писателя, живущего на вирджинской ферме. На меня книга подействовала угнетающе.

— Мой брат был из числа тех незадачливых талантов, которых хватило только на один роман, — добавила мисс Харпер.

— Такова судьба многих прекрасных авторов.

— Он прожил все в юности, — тем же бесстрастным тоном продолжала она. — После этого в нем ничего не осталось, кроме отчаяния доживающего свои дни человека. Каждая очередная попытка написать что-то новое заканчивалась провалом, бумага летела в огонь, и он сидел перед камином, насупясь и глядя, как пламя пожирает страницы. А потом бродил по дому, словно рассерженный бык. А потом снова садился за работу. Так продолжалось долгие годы.

— Вы слишком суровы к брату, — осторожно заметила я.

— Я так же сурова и к себе, доктор Скарпетта, — ответила она, когда наши взгляды встретились. — Мы с Кэри одного поля ягоды. Разница между нами в том, что я никогда не ощущала потребности анализировать то, что невозможно изменить. Он же постоянно копался в себе, препарировал собственную натуру, ворошил прошлое, изучал сформировавшие его силы. Тем и заработал Пулитцеровскую премию. Я же предпочитала не вести борьбу с очевидными вещами.

— Что же это?

— Род Харперов иссяк и исчерпал себя. После нас уже никого не будет.

Вино было недорогое, молодое бургундское, сухое и со слабым металлическим привкусом. Долго ли еще будут работать полицейские? Мне вроде бы послышалось урчание мотора. Приехали за моим «плимутом»?

— Я приняла это как волю судьбы — ухаживать за братом, заботиться о нем, как-то скрасить угасание семьи. Я буду скучать по Кэри только как по брату. И не собираюсь сидеть здесь и распространяться о том, какой он был чудесный. — Она отпила еще вина. — Вы, наверное, считаете меня холодной и бездушной.

Я бы, пожалуй, выразилась иначе.

— Ценю вашу откровенность.

— У Кэри было воображение, он мог испытывать сильные чувства. У меня нет ни того ни другого. Будь иначе, я бы не справилась. И уж определенно не смогла бы здесь жить.

— Живя в таком доме, чувствуешь себя отрезанным от мира, — сказала я, решив, что именно это имеет в виду мисс Харпер.

— Дело не в этом.

— Тогда в чем? — спросила я, доставая сигареты.

— Еще вина? — предложила мисс Харпер. Одна половина ее лица оставалась в тени, и оно казалось разрезанной пополам маской.

— Нет, спасибо.

— Нам не следовало сюда переезжать. В этом доме никогда не случалось ничего хорошего.

Пустота в ее глазах дышала холодом.

— Что вы намереваетесь делать, мисс Харпер? Останетесь здесь?

— Мне некуда идти, доктор Скарпетта.

— Думаю, продать Катлер-Гроув было бы нетрудно. — Мое внимание снова привлек портрет над каминной полкой. Девушка в белом платье загадочно улыбалась из полутьмы, словно намекая на одной ей известные тайны.

— Трудно отказаться от кислородной подушки, доктор Скарпетта.

— Простите?

— Я слишком стара для перемен. Слишком стара, чтобы стремиться улучшить свое здоровье и строить новые отношения. За меня дышит прошлое. Это моя жизнь. Вы еще молоды, доктор Скарпетта, но придет день, и вы тоже поймете, каково это — оглядываться назад. Вы поймете, что от этого не уйти. Увидите, что ваша личная история тянет вас туда, в знакомые комнаты, где и случилось то, что дало ход цепи событий, которые в конечном итоге разобщили вас с жизнью. Жесткие стулья былых несчастий со временем станут уютнее, а друзья, обманувшие ваши ожидания, ближе и роднее. Вы поспешите в объятия боли, той самой, от которой когда-то бежали. Вот и все, что я могу сказать. Так легче.

Я не могла это слушать и, чтобы сменить тему, спросила напрямик:

— Вы можете предположить, кто мог сделать такое с вашим братом?

Она молча смотрела на огонь.

— А как насчет Берилл? — не отставала я.

— Я лишь знаю, что до того, как это случилось, ее преследовали на протяжении нескольких месяцев.

— Нескольких месяцев? — недоверчиво переспросила я.

— Мы с Берилл были очень близки.

— И вы знали, что ее преследуют?

— Да. Ей угрожали.

— Она сама сказала вам об этом?

— Конечно.

Марино уже просмотрел все телефонные счета Берилл Мэдисон. Никаких звонков в Уильямсберг там не было. Не нашел он и писем. Ни от мисс Харпер, ни от ее брата.

— Так, значит, вы много лет поддерживали с ней тесные отношения?

— Очень тесные. По крайней мере, настолько тесные, насколько это позволяли обстоятельства. Я имею в виду книгу, над которой она работала, и явное нарушение договоренности с моим братом. Получилось очень некрасиво. Кэри был в ярости.

— Как он узнал о книге? Может быть, Берилл сама ему сказала?

— Не Берилл, ее адвокат.

— Спарачино?

— Что именно он сказал Кэри, я не знаю. — Голос пожилой дамы изменился, стал жестче. — Так или иначе, моего брата известили о планах Берилл. И вероятно, сообщили какие-то детали, достаточно неприятные, чтобы вывести его из равновесия. Этот адвокат только подогревал инцидент, действуя за кулисами. Сновал между ними, от Берилл к Кэри, от него к ней, и перед каждым выставлялся союзником.

— Вам известно, где сейчас эта книга? — осторожно спросила я. — Она у Спарачино? Может быть, ее уже готовят к печати?

— Он позвонил Кэри несколько дней назад. Я услышала только часть разговора, но поняла, что рукопись пропала. Упоминалась ваша служба. Я слышала, как Кэри сказал что-то насчет судмедэксперта. Вероятно, речь шла о вас. Он очень рассердился. Похоже, мистер Спарачино пытался удостовериться в том, что рукописи у моего брата нет.

— А вы такую возможность не допускаете?

— Берилл никогда бы не отдала рукопись Кэри, — с чувством ответила мисс Харпер. — Такое даже представить себе невозможно. Он был категорически против того, что она делала.

Мы помолчали. Я первой не выдержала тишины:

— Мисс Харпер, чего так боялся ваш брат?

— Жизни.

Я ждала продолжения. Она смотрела на огонь.

— И чем больше он ее боялся, тем дальше от нее отступал. Затворничество меняет сознание. Выворачивает наизнанку, раскручивает мысли так, что они разлетаются в стороны. Думаю, мой брат любил только одного человека. Берилл. Цеплялся за нее. Отчаянно хотел удержать при себе. И не желал ни с кем ее делить. В какой-то момент Кэри решил, что она предала его, что он больше не властен над ней. И тогда его безумие приняло крайние формы. Вероятно, ему представилось, что она сочиняет о нем невообразимые гадости, выставляет на всеобщее обозрение нашу частную жизнь.

Мисс Харпер снова потянулась за бокалом. Рука ее дрожала. О брате она говорила так, будто он умер много лет назад. Даже его имя она произносила как-то жестко. Колодец любви к брату у этой женщины был выложен кирпичами боли и гнева.

— У нас с Кэри никого не было, когда появилась Берилл. Родители умерли. Мы остались вдвоем. С Кэри было нелегко. Это дьявол, пишущий как ангел. Он нуждался в близком человеке. А я согласилась помочь ему оставить свой след в этом мире.

— Такие жертвы часто сопровождаются обидой, — рискнула вставить я.

Молчание. Отсвет пламени играл на ее окаменевшем лице.

— Как вы нашли Берилл?

— Это она нас нашла. Берилл жила тогда во Фресно с отцом и мачехой. Писала. Писательство было ее страстью, ее манией. — Мисс Харпер уже не смотрела на меня и, похоже, говорила не столько со мной, сколько с огнем в камине. — Однажды Кэри через своего издателя получил от нее письмо. К нему прилагался написанный от руки рассказ. Я до сих пор его помню. Способности у нее были. И воображение. Но все это требовало развития и шлифовки. Они начали переписываться, а потом, через несколько месяцев, Кэри пригласил ее к нам и послал ей билет. Вскоре он купил этот дом и взялся его реставрировать. Для нее. Чудесная, очаровательная девушка. Она принесла в его жизнь сказку.

— А в вашу?

Мисс Харпер ответила не сразу. Прогоревшие поленья зашуршали и рассыпались, разбрасывая искры.

— Не скажу, что в нашей жизни после ее приезда не было осложнений. Я видела, что происходит между ними.

— Между вашим братом и Берилл?

— Я не хотела, чтобы наш дом стал для нее тюрьмой. Кэри же стремился во что бы то ни стало удержать Берилл, сохранить ее только для себя. Из-за этого он ее и потерял.

— Вы очень любили Берилл?

— Это трудно объяснить. — Голос ее дрогнул. — Порой бывало очень тяжело.

Вопросов накопилось много, и я понимала, что другого шанса получить ответы может и не представиться.

— Ваш брат не хотел, чтобы вы поддерживали с ней отношения?

— Не хотел. Особенно в последние месяцы, из-за книги. Кэри отказался от нее, лишил ее всего, что завещал. Ее имя было запрещено упоминать в этом доме. Он не позволял мне поддерживать с ней никаких контактов.

— Но вы поддерживали.

— Мы очень мало общались, — сдержанно сказала она.

— Вам, должно быть, пришлось нелегко. Потерять связь с дорогим человеком…

Огонь по-прежнему привлекал хозяйку больше, чем гостья.

— Мисс Харпер, когда вы узнали о ее смерти?

Она не ответила.

— Вам кто-то позвонил?

— Услышала по радио на следующее утро, — прошептала она. — Боже, какой ужас…

Больше она не произнесла ни слова. Я не могла ни исцелить ее раны, ни даже смягчить ее боль. И как ни хотела предложить утешение и сочувствие, нужные слова не приходили. Мы долго сидели молча. Когда я наконец взглянула украдкой на часы, они показывали почти полночь.

В доме было тихо. Слишком тихо, с тревогой поняла я.

После теплой библиотеки прихожая показалась холодной, как пустой собор. Я отворила заднюю дверь и ахнула. Снег не только продолжал идти — началась метель. Подъездная дорожка и «пятачок» скрылись под толстым белым покрывалом. Следы колес едва угадывались. Чертовы копы уехали, забыв про меня. Мой служебный «плимут» утащили еще раньше, поэтому им даже и в голову не пришло, что я нахожусь в доме. Черт! Черт! Черт!

Когда я вернулась в библиотеку, мисс Харпер подкладывала в камин дрова.

— Похоже, обо мне забыли. — Я так расстроилась, что не смогла это скрыть. — Можно воспользоваться вашим телефоном?

— Боюсь, что нет, — равнодушно ответила она. — Телефон отключился вскоре после того, как уехали полицейские. У нас такое часто случается из-за непогоды.

Я смотрела, как мисс Харпер тычет кочергой в полено. Видела тянущиеся вверх ленточки дыма и прыгающие в трубу искры.

Я забыла…

И вспомнила только сейчас.

— Ваша подруга…

Она запихнула полено подальше.

— Полиция сказала, что вы ждете подругу…

Мисс Харпер медленно выпрямилась и повернулась ко мне раскрасневшимся от жара лицом:

— Да, доктор Скарпетта. Спасибо, что пришли. Вы очень любезны.

Мисс Харпер принесла еще вина. Часы на лестничной площадке мелодично пробили двенадцать.

— Часы… — вздохнула хозяйка. — Опаздывают на десять минут. Давно…

Телефоны в особняке действительно не работали. Идти в город пешком по занесенной снегом дороге? Я поняла, что придется здесь переночевать.

Брат умер. Берилл умерла. Осталась только мисс Харпер. Я закурила и сделала еще глоток вина.

Мисс Харпер не могла убить Берилл и брата, она просто была слишком слаба физически. А если убийца охотится и за ней? Если он вернется?

Револьвер остался дома.

Потит обещал, что полиция будет патрулировать местность.

На чем? На снегоходах?

Словно издалека донесся голос хозяйки.

— Извините. — Я вымученно улыбнулась.

— Мне кажется, вы замерзли, — проговорила она.

Мисс Харпер снова опустилась в кресло и повернулась к огню. Ее лицо выражало достоинство и умиротворенность. В камине прыгало и гудело пламя, ветер, врываясь в трубу, разбрасывал пепел. Но все же мое присутствие, похоже, ободряло хозяйку. На ее месте я тоже вряд ли захотела бы остаться в такую ночь одна.

— Спасибо, я в порядке, — соврала я. Мне действительно было холодно.

— Принести вам свитер?

— Пожалуйста, не беспокойтесь. Мне ничего не нужно.

— Этот дом невозможно согреть, — продолжала она. — Слишком высокие потолки. И теплоизоляции нет. Впрочем, человек ко всему привыкает.

Я подумала о своем теплом домике в Ричмонде. О широкой кровати с жестким матрасом и электрическим одеялом. О блоке сигарет на полочке у холодильника и бутылке доброго виски в баре. И представила стылую, пыльную комнату на втором этаже особняка.

— Я прекрасно устроюсь здесь. На диване.

— Чепуха. Огонь скоро погаснет. — Она по-прежнему смотрела в камин, но пальцы нервно вертели пуговицу на свитере.

Попробовать еще раз?

— Мисс Харпер, как вы думаете, кто мог это сделать? С Берилл, с вашим братом? И почему?

— Полагаю, это один и тот же человек. — Она произнесла это твердо, без тени сомнения.

— Может быть.

— Мне бы хотелось чем-то вам помочь, но это уже не важно. Что сделано, то сделано.

— И вы не хотите, чтобы он понес наказание?

— Какой прок от наказания? Совершённого уже не поправить.

— А Берилл? Разве она не хотела бы, чтобы его поймали?

Мисс Харпер повернулась ко мне.

— Жаль, что вы не знали Берилл.

— Да, жаль, но мне кажется, что я уже знаю ее. Немного.

— Это трудно объяснить…

— Вы и не обязаны ничего объяснять.

— Все могло бы быть так чудесно…

На какое-то мгновение боль вырвалась наружу, исказив ее черты, но уже в следующую секунду мисс Харпер овладела собой. Она не договорила, но я поняла, что ей хотелось сказать. Все могло бы быть так чудесно… потому что теперь никто не разлучил бы этих двух женщин. Двух подруг. Жизнь пуста, когда ты один, когда некого любить.

— Мне очень жаль. Мне ужасно жаль, мисс Харпер.

Она вздохнула и отвернулась.

— Середина ноября, и уже снег. Так рано… Скоро опять наступит оттепель. Утром вы сможете уехать. Думаю, к тому времени о вас вспомнят. Хорошо, что вы пришли.

Она как будто знала, что я приеду. Я не могла избавиться от чувства, что мисс Харпер неким образом все спланировала. Но, конечно, это было невозможно.

— Я хочу попросить вас кое о чем.

— О чем, мисс Харпер?

— Приезжайте сюда весной. В апреле. — Она смотрела в камин и как будто обращалась не ко мне, а к кому-то другому, кого здесь не было.

— С удовольствием.

— Расцветут незабудки. Луг будет голубым. Это мое любимое время года. Мы с Берилл обычно выходили и собирали букет. Вы когда-нибудь присматривались к незабудкам? Или вы из тех, кто все принимает за данность и не обращает внимания на мелочи? Они такие красивые, если смотреть на них вблизи. Такие красивые, словно сделаны из фарфора и раскрашены рукой самого Господа. Мы вплетали их в волосы и ставили в вазы по всему дому. Мы с Берилл. Пообещайте, что вернетесь в апреле. Обещаете, да? — Она повернулась, и столько мольбы было в ее взгляде, что мне стало больно.

— Да, конечно. Обещаю, — ответила я совершенно искренне.

— Вам приготовить что-то особенное на завтрак? — спросила мисс Харпер, поднимаясь.

— Меня устроит все, что вы готовите себе.

— Продукты найдете в холодильнике, — как-то странно сказала она. — Берите вино, и я провожу вас наверх.

Поднимаясь по украшенной тонкой резьбой лестнице, хозяйка держалась за перила. Верхнего света здесь не было, только лампы на стене. Спертый воздух отдавал подвальным холодом.

— Если что-то понадобится, я буду в комнате по другую сторону коридора. Третья дверь, — сказала она, впуская меня в маленькую спальню.

Мебель была дорогая, красного дерева, с мозаичными инкрустациями. На оклеенных голубыми обоями стенах висели написанные маслом картины: цветы и речные пейзажи. На кровати под высоким балдахином высилась горка одеял. Приоткрытая дверь вела в выложенную плиткой ванную. Здесь тоже попахивало плесенью и пылью, как будто окна никогда не открывались и покой комнаты не тревожило ничто, кроме воспоминаний. Похоже, спальня пустовала много лет.

— В верхнем ящике найдете фланелевый халат. Чистые полотенца и все необходимое в ванной. Устроитесь?

— Да, спасибо. — Я улыбнулась ей. — Доброй ночи.

Дверь запиралась на довольно хлипкую задвижку. В ящике, кроме халата, больше ничего не было. Лежавший под ним пакетик-саше давно потерял аромат. Остальные ящики оказались пустыми. В ванной я обнаружила завернутую в целлофан зубную щетку, маленький тюбик зубной пасты, кусочек лавандового мыла, которым ни разу не пользовались, и, как и обещала хозяйка, стопку чистых полотенец. Раковина была совершенно сухая, а когда я повернула золоченую рукоятку, из крана потекла ржавая вода. Прошла, казалось, вечность, прежде чем вода стала чистой и достаточно теплой, чтобы я решилась ополоснуть лицо.

Халат, старый, но чистый, был того же, что и незабудки, выцветшего голубого цвета. Я легла, натянула на себя одеяло и только потом выключила лампу. Подушка оказалась слишком высокой, и мне пришлось изрядно ее помять, чтобы придать подходящую форму. Дрожа от холода, с торчащим из-под одеяла посиневшим носом, я лежала, вглядываясь в темноту, в комнате, где когда-то жила Берилл. Вина уже не осталось. В доме было так тихо, что казалось, если прислушаться, можно услышать, как падает за окном снег.

В какой-то момент сон все же сморил меня, но ненадолго. Очнулась я внезапно, резко открыв глаза и боясь пошевелиться. Бешено колотилось сердце. Кошмар исчез, но страх остался, и я не сразу вспомнила, где нахожусь. Меня разбудил какой-то шум. Но был ли этот шум реальный или он тоже мне приснился? В ванной подтекал кран, и капли с раздражающе долгими интервалами падали в раковину. Где-то за пределами моей запертой на засов спальни едва слышно скрипнули половицы.

Мысли, цепляясь и путаясь, пронеслись по кругу. Дерево скрипит при падении температуры. Мыши. Кто-то прошел по коридору. Я задержала дыхание. Прислушалась. Мягкие, осторожные шаги прошелестели за дверью. Мисс Харпер. Похоже, спустилась вниз. Уснуть не получалось. Я ворочалась и металась, наверное, с час; в конце концов включила лампу и выбралась из постели. Часы показывали половину четвертого, и о сне не стоило даже и мечтать. Дрожа в чужом фланелевом халате, я накинула пальто, отодвинула задвижку и осторожно направилась по коридору к проступающему в темноте изогнутому силуэту лестничных перил. Холодный холл освещался лишь зыбким мерцанием луны, сочившимся через два оконца по обе стороны от входной двери. Снег прекратился, на небе сияли звезды. Деревья и кусты застыли, облитые белой глазурью. В надежде на сохранивший тепло камин я пробралась в библиотеку.

Мисс Харпер сидела на диване, закутавшись в вязаную шерстяную шаль. Взгляд ее, как и раньше, был устремлен на угасающее пламя, на щеках блестели слезы, которые она не потрудилась смахнуть. Тихонько откашлявшись, чтобы не напугать, я позвала ее по имени.

Хозяйка не шевельнулась.

— Мисс Харпер? — повторила я уже громче. — Извините, но мне показалось…

Откинувшись на резную спинку дивана, она, не мигая, смотрела прямо перед собой. Я подошла, опустилась рядом и поднесла руку к ее шее. Голова качнулась. Кожа была еще теплая, но пульс не прощупывался. Я стащила мисс Харпер на коврик и приникла губами к сухим губам, отчаянно пытаясь вдохнуть жизнь в легкие, заставить биться сердце. Сколько это продолжалось, не знаю. Когда я наконец сдалась, губы мои онемели, мышцы спины и рук дрожали, всю меня просто колотила дрожь.

Телефоны по-прежнему не работали. Я не могла никому позвонить. Я ничего не могла сделать. Я стояла у окна библиотеки и смотрела сквозь слезы на невероятную белизну, залитую бледным светом луны. За рекой тьма сгущалась, и все, что было там, терялось во мраке. Мне удалось втащить тело на диван. Я укрыла покойную шалью. Огонь в камине догорел, и юная девушка на портрете отступила в тень. Смерть Стерлинг Харпер застала меня врасплох и оглушила. Я села на коврик у камина и долго смотрела на умирающее пламя. Оживить его тоже было выше моих сил. Впрочем, я и не пыталась это сделать.

Я не плакала, когда умер отец. Он болел так долго, несколько лет, что мне пришлось научиться гасить свои эмоции. Большую часть моего детства он пролежал в постели, а когда наконец умер однажды вечером, страшное горе матери загнало меня на холм отчужденности, и там, на казавшейся безопасной и неуязвимой позиции, я довела до совершенства искусство созерцания обломков моей семьи.

С невозмутимым, как казалось со стороны, спокойствием взирала я на анархию, захлестнувшую мать и младшую сестру, Дороти, которая со дня рождения отличалась поразительным нарциссизмом и полной безответственностью. Я молча отошла в сторону от их шумных, крикливых споров и стычек. Я бежала от них, чтобы спастись, чтобы не видеть этих бесконечных войн. После школы я, вместо того чтобы возвращаться домой, работала у «Серых сестер» или просиживала часами в библиотеке, где постепенно осознавала свое опережающее сверстников умственное взросление и те плоды, которые оно может принести. Меня увлекали естественные науки, и особенно биология человека. В пятнадцать лет моей любимой книгой, основой самообразования, движущей силой прозрения стала «Анатомия Грея».[10] Я собиралась уехать из Майами и поступить в колледж. В эпоху, когда женщины подались в учителя, секретарши и домохозяйки, я намеревалась стать врачом.

Я училась на пятерки, занималась теннисом и читала, читала, читала, а тем временем мои родные вели бесконечную войну, напоминая тех ранних конфедератов, которые упрямо сражались и после победы северян. Меня мало интересовали свидания, у меня было мало друзей. Окончив школу в числе первых, я поступила в Корнеллский университет на полную стипендию. Потом были Медицинский центр Джонса Хопкинса, Школа права в Джорджтауне и возвращение в Медицинский центр Хопкинса на освободившееся место патологоанатома. Я весьма смутно представляла, что делаю. Избранная карьера постоянно возвращала меня на место ужасного преступления, к смерти отца. Я препарировала смерть и тысячи раз складывала ее заново. Я постигла ее коды и несла ее в суд. Я познала ее механизмы. Но ничто, никакие знания не вернули к жизни моего отца, и ребенок во мне так и не освободился от печали.

Под шипение угасающих углей на меня снизошел беспокойный сон.

Моя тюрьма материализовалась постепенно, в холодной, неприветливой просини рассвета. Боль прострелила спину и ноги, когда я неуклюже поднялась и шагнула к окну. Солнце бледным яйцом повисло над серой полоской реки. На фоне белого снега чернели стволы деревьев. Камин остыл. А в моем воспаленном мозгу стучали два вопроса. Умерла бы мисс Харпер, если бы меня здесь не было? Момент для смерти, когда в доме такая гостья, и впрямь весьма удобный. Почему она спустилась в библиотеку? Воображение рисовало картину: мисс Харпер идет по лестнице, подбрасывает в огонь полено и располагается на диване. И вот, пока она сидела, всматриваясь в язычки пламени, сердце вдруг остановилось. Или, может быть, в конце своей жизни она смотрела на портрет?

Я зажгла все лампы. Пододвинула к камину стул. Встала на него и приподняла картину. Вблизи портрет выглядел совершенно обычным, весь его будоражащий воображение эффект терялся в мягких тонах красок и сдержанных мазках. Я спрыгнула и положила картину на пол, стряхнув многолетнюю пыль. Ни даты, ни подписи. К тому же при ближайшем рассмотрении полотно оказалось не таким уж и старым. Вероятно, краски приглушили намеренно, потому что потрескаться они не успели.

Перевернув картину, я осмотрела коричневую бумажную подложку. На ней стояла золотая печать с выгравированным названием уильямсбергской художественной мастерской. Я записала информацию в блокнот и, забравшись на стул, повесила портрет на место. Потом присела перед камином, достала ручку и стала разгребать пепел. Обугленные куски дерева покрывала странная белая зола, рассыпавшаяся при первом же прикосновении. Под ней оказался комок чего-то, напоминающего расплавленный пластик.

На следующее утро Марино появился в морге в тот момент, когда я делала Y-образный разрез грудной клетки на теле Кэри Харпера.

Раздвинув ребра, я вынула из грудной клетки весь блок органов. Марино молча наблюдал за моими манипуляциями. В раковинах журчала вода, звякали хирургические инструменты, в противоположном углу скрежетала о брусок сталь — один из ассистентов натачивал длинный нож. На утро были запланированы четыре вскрытия, и все секционные столы оказались заняты.

Поскольку Марино не изъявлял желания поделиться информацией добровольно, мне пришлось заговорить первой:

— Выяснил что-нибудь о Джебе Прайсе?

— На него ни черта нет, — ответил лейтенант, отводя глаза. — Не был арестован, не привлекался, не штрафовался по-крупному. Ничего. И петь тоже отказывается. А если б запел, то, наверное, выдал бы партию сопрано. Здорово ты его угостила. Я перед уходом заглянул к парням из отдела идентификации. Они там проявляют пленку из его фотоаппарата. Принесу снимки, как только будут готовы.

— Посмотрел?

— Взглянул на негативы.

— И?

— Там только то, что он снимал в морге. Харперы.

Ничего другого не стоило и ждать.

— Только не говори, что он работает на какую-то желтую газетенку, — пошутила я.

— Ха, размечталась.

Я подняла голову. Марино был не в том настроении, чтобы шутить: растрепаннее обычного, с двумя свежими порезами на подбородке, глаза налиты кровью.

— Репортеры не таскают с собой автоматический пистолет, заряженный «глейзерами». И когда на них поднажмешь, начинают ныть, изворачиваться, просят монетку, чтобы позвонить адвокату. Нет, этот парень не газетчик. Настоящий профи. Вскрыл замок. Выбрал понедельник, праздничный день, когда в морге никого нет. Тачку его нашли в трех кварталах отсюда, на стоянке возле «Фарм фреш». Машина взята напрокат вместе с сотовым телефоном. В багажнике куча запасных обойм. Хватит на небольшую армию. Плюс автоматический «Мак-10» и кевларовый бронежилет. Хорош репортер.

— Насчет профи у меня уверенности нет, — сказала я, вставляя в скальпель новое лезвие. — Профессионалы работают аккуратно, а этот оставил коробку от пленки в холодильнике. И еще. Время выбрано не самое удачное, гораздо безопаснее было бы проникнуть в морг часа в два-три ночи, а не среди белого дня.

— Ты права. С коробкой у него вышла промашка, — согласился Марино. — А вот время… Я понимаю, почему он полез днем. Предположим, заявляются ребята из похоронного бюро или бригада привозит очередное тело. Видят Прайса, так? Вид у него вполне пристойный, может прикинуться, что работает здесь. А теперь подумай, как отвертеться, если тебя застукали в два часа ночи. То-то и оно, что сказать нечего.

Так или иначе, но Джеб Прайс явно отправлялся не на прогулку и настроен был вполне серьезно. Патроны «глейзер», о которых упомянул Марино, страшная штука. Начиненные мелкой дробью, они рвут человеческую плоть, как свинцовый град. «Мак-10» — любимая игрушка террористов и наркобаронов, и пользуются ими везде, от Центральной Америки до Ближнего Востока. А также в моем родном Майами.

— Подумай, может, стоит поставить замок на холодильник, — добавил Марино.

— Уже позвонила.

С замками мы тянули несколько лет. Тела доставляют в холодильник не только днем, в рабочие часы, но и вечером, и даже ночью. Значит, охранников нужно обеспечить ключами. Дежурных судмедэкспертов тоже. Люди начнут возмущаться. Неизбежно возникнут проблемы. Черт, как же я устала от этих дурацких проблем!

Вопросительный взгляд Марино напомнил о лежащем на столе теле. Впрочем, для определения причины смерти вскрытие и не требовалось. При желании можно было обойтись даже без судмедэксперта.

— Многочисленные проломы черепа и повреждения мозга, — объяснила я.

— Горло перерезали напоследок, как и в случае с Берилл?

— Рассечены яремные вены и сонные артерии, однако внутренние органы не слишком бледные. При наличии кровяного давления он умер бы от кровопотери за несколько минут. Другими словами, Харпер умер не от потери крови. Причиной смерти стали повреждения головного мозга. Он скончался еще до того, как ему перерезали горло.

— Как насчет защитных ран?

— Нет. — Я отложила скальпель и стала один за другим разгибать закоченевшие пальцы. — Ни сломанных ногтей, ни порезов, ни ушибов. Он даже не пытался отвести удар.

— Наверное, он так и не понял, что случилось. Приехал, когда стемнело. Убийца уже поджидал его у дома. Скорее всего, прятался в кустах. Харпер припарковался, вышел из машины и, вероятно, закрывал дверцу, когда тот выскочил и огрел его чем-то сзади по голове.

— Сужение канала двадцать процентов, — пробормотала я, отыскивая взглядом ручку.

— Харпер сразу же упал, и псих добивал его уже лежачего.

— Двадцать процентов. — Я записала цифры на пустом конверте из-под перчаток. — Шрамов от предыдущих инфарктов нет. Сердце здоровое, но немного увеличенное. Кальциноз аорты. Атеросклероз средней степени.

— А потом перерезал горло. Чтобы наверняка.

Я посмотрела на Марино.

— Ему надо было знать наверняка, что Харпер мертв, — повторил Марино.

— Не уверена, что он руководствовался рассудком. Посмотри на него, Марино. — Я указала скальпелем на треснувший как орех череп. — Нанесено по меньшей мере семь очень сильных ударов. Чтобы убить, хватило бы и одного. И после этого нападавший еще и перерезал горло. Это уже явно лишнее. Перебор, как и в случае с Берилл.

— Ладно. Перебор. Не буду спорить. Я только хочу сказать, что в обоих случаях убийца действовал наверняка. Чтобы не было ни малейшего шанса выжить. Потому что если отрезаешь кому-то голову, то можешь не беспокоиться, что твоя жертва оживет и поведает кому-то всю историю.

Я начала собирать содержимое желудка в картонный контейнер, и Марино состроил гримасу.

— Можешь не трудиться. Я и так скажу, что он ел. Сам это видел. Орешки и два мартини.

Орешки к моменту смерти едва успели перевариться. Кроме них в желудке присутствовала коричневатая, отдающая алкоголем жидкость.

— Ты от него хоть что-нибудь узнал?

— Ни черта.

Наклеивая ярлычок, я мимолетно взглянула на Марино. Лейтенант пожал плечами.

— Я видел в таверне. Тянул тоник с лаймом. Зашел примерно без четверти пять. Ровно в пять появился Харпер.

— Как ты узнал, что это он?

Почки выглядели вполне здоровыми. Я положила их на весы и записала вес на том же пустом конверте.

— По седым волосам. Такую гриву не пропустишь. Потит точно его описал, так что я сразу его узнал, — объяснил Марино. — Садится он за отдельный столик, ничего никому не говорит, заказывает «как обычно» и ждет. Грызет орешки. Я наблюдаю. Потом встаю, подхожу, придвигаю стул и представляюсь. Он говорит, что помочь мне ничем не может и разговаривать со мной не желает. Я не отступаю, начинаю поджимать, рассказываю, что Берилл долго угрожали, спрашиваю, знал ли он об этом. Отвечает, что не знал. И с таким, знаешь, недовольным видом…

— Думаешь, Харпер сказал тебе правду?

— Не знаю, — ответил Марино, стряхивая на пол пепел. — Потом я спрашиваю его, где он был в ночь убийства. Харпер отвечает, что был, как всегда, в таверне, а потом вернулся домой. Я задаю следующий вопрос: может ли его сестра подтвердить алиби? Ответ: ее не было дома. Ну как?

Моя рука со скальпелем застыла в воздухе.

— И где же она была?

— Уезжала из города.

— Куда, не сказал?

— Нет. Сказал вот что, цитирую: «Это ее дело. Меня не спрашивайте». — Марино поморщился, глядя, как я режу на куски печень, и вздохнул. — Когда-то я больше всего любил печенку с луком. Даже не верится, да? Не знаю ни одного копа, который бы побывал на вскрытии и не отказался от…

Его заглушил визг пилы — я приступила к черепу. Марино все-таки не выдержал и отступил — в едком воздухе повисла костная пыль. Если даже тело в хорошем состоянии, запах при вскрытии не самый приятный. Да и визуально зрелище не для слабонервных — это вам не на Мэри Поппинс любоваться. Надо отдать должное Марино. Он приходил в морг всегда, даже в самых тяжелых случаях.

Мозг был мягкий, с многочисленными рваными порезами, но крови мало, что подтверждало мое первоначальное предположение: после первого удара Харпер прожил недолго. Ему повезло хотя бы в том, что смерть наступила быстро. В отличие от Берилл, он не успел испугаться и ощутить боль. Не молил о пощаде. Были и другие отличия. Харпер не получал угроз, по крайней мере мы о них не знали. Отсутствовал и сексуальный подтекст. Его ударили тупым предметом, но не закололи, и вся одежда осталась при нем.

— В кошельке было сто шестьдесят восемь долларов, — сказала я. — Часы и золотое кольцо с печаткой у меня.

— А ожерелье? — спросил Марино.

Я недоуменно посмотрела на него, не понимая, о чем идет речь.

— Харпер носил на шее толстую золотую цепь с какой-то монетой. На монете было изображено что-то вроде герба. Я сам видел. В таверне.

— Привезли его без нее. Да и на месте я вчера ничего такого не… — Я осеклась. Вчера? Конечно, не вчера. Харпера убили в воскресенье вечером. Сегодня вторник. Я совершенно потеряла чувство времени. Два последних дня прошли как будто во сне, и, не прослушай я утром сообщение Марка, его звонок, возможно, тоже попал бы в этот провал.

— Значит, тот хмырь забрал ее с собой. Еще один сувенир, — подвел итог Марино.

— Не складывается. Можно понять, почему он взял сувенир в случае с Берилл — при условии, что ее убийство дело рук ненормального, одержимого навязчивой идеей. Но зачем ему сувенир от Харпера?

— Может, как трофей? — предположил Марино. — Знаешь, как шкура для охотника. А может, там орудовал профи, у которого слабость к таким вещицам. Коллекцию собирает.

— По-моему, профессионалам надо быть поосторожнее с уликами, — возразила я.

— Да, это ты так думаешь. А посмотри на Джеба Прайса — профи, а наследил. Вот и вся твоя логика, — ухмыльнулся Марино.

Я стащила перчатки, наклеила этикетки на пробирки с образцами, собрала бумаги, и мы пошли наверх.

На столе в кабинете лежала оставленная Розой газета. Заголовки на первой странице кричали об убийстве Кэри Харпера и внезапной смерти его сестры, но мне в глаза бросилась сопроводительная врезка. Настроение моментально испортилось.

В выходных данных значился Нью-Йорк, материал принадлежал «Ассошиэйтед Пресс», и речь в заметке шла о моей «схватке» с проникшим в морг человеком по имени Джеб Прайс. За бездоказательным утверждением о моей причастности к «исчезновению» рукописи явно чувствовалось влияние Спарачино. Источником информации о Джебе Прайсе наверняка был полицейский отчет. Просматривая листочки с телефонными сообщениями, я отметила, что интерес ко мне проявляют главным образом репортеры.

— Ты проверил ее компьютер?

Марино подобрал газету.

— Да, проверил.

— И что? Нашел книжку, из-за которой столько шума?

Лейтенант пробегал глазами первую страницу.

— Нет.

— Нет? — От огорчения я даже всплеснула руками. — Нет в компьютере? И как же это могло случиться, если Берилл работала над ней на компе?

— Меня не спрашивай. Я лишь сообщаю, что просмотрел все папки и файлы и, должно быть, с десяток дисков. Ничего свежего, одно старье. По-моему, ее прежние романы. Никакой личной информации, ни слова о Харпере. Нашел несколько давних писем, в том числе два, адресованных Спарачино. Ничего интересного.

— Может быть, перед отъездом в Ки-Уэст она спрятала диски в надежном месте?

— Может быть. Но нам их не найти.

В кабинет вошел Филдинг. В рабочей форме, с выступающими из коротких рукавов зеленой куртки здоровенными руками и следами талька на пальцах и запястьях он был похож на борца. В каком-то смысле так оно и было: Филдинг стремился к физическому совершенству и бог знает сколько времени тратил на занятия бодибилдингом. На мой взгляд, его одержимость созданием идеального тела была обратно пропорциональна одержимости работой. Компетентный заместитель, он находился на этой должности немногим более года и уже проявлял признаки морального истощения. Согласно моей теории, Филдинг мог продержаться еще пару лет, после чего либо уйти в более спокойный и удобный с финансовой точки зрения мир больничной патологии, либо стать прямым наследником Невероятного Халка.[11]

— Мне придется еще поработать со Стерлинг Харпер, — сообщил он, беспокойно кружа у стола. — Содержание алкоголя ноль-ноль-три, в желудке ничего настораживающего. Ни кровотечений, ни необычных запахов. Сердце в порядке, признаков перенесенных инфарктов не наблюдается, коронарные сосуды чистые. Мозг в норме. И все-таки что-то в ней есть. Печень увеличена, около двух с половиной тысяч граммов, селезенка около тысячи, капсула утолщена.

— Метастазы?

— Не заметил.

— Проверьте быстренько под микроскопом.

Филдинг кивнул и торопливо вышел.

Марино вопросительно посмотрел на меня.

— Может быть все что угодно, — ответила я. — Лейкемия, лимфома, какое-то коллагеновое заболевание. Селезенка и лимфатические узлы — часть иммунной системы. Другими словами, селезенка почти всегда имеет отношение к болезням крови. Что касается увеличения печени, то в постановке диагноза это нам, скорее всего, не поможет. В любом случае точно ничего не скажу, пока не проверю гистологические изменения.

— Тебе не хочется иногда поговорить на английском? — Марино закурил. — Изложи своими словами, что такое нарыл Доктор Шварценеггер.

— Ее иммунная система реагировала на что-то. То есть мисс Харпер была больна.

— Больна настолько, что умерла прямо на диване?

— Ты имеешь в виду внезапность смерти? Сомневаюсь.

— А как насчет лекарств? Может, она выпила целый пузырек или наглоталась таблеток, а упаковку бросила в огонь, поэтому мы и не нашли в доме никаких лекарств, кроме тех, что продаются без рецепта. Кстати, это может объяснить, откуда в камине появился тот расплавленный пластик.

Передозировка, естественно, стояла на одном из первых мест в моем списке возможных причин смерти, но волноваться сейчас по этому поводу не имело смысла. Как ни проси, как ни умоляй, как ни требуй — результаты токсикологической экспертизы, несмотря на все обещания рассмотреть дело в первоочередном порядке, будут готовы не раньше чем через несколько дней, а то и недель.

Что же касается брата мисс Харпер, то некое подобие теории у меня уже сложилось.

— Думаю, Кэри Харпера ударили чем-то вроде самодельной биты. Может быть, куском металлической трубы, наполненной для тяжести дробью, а конец, чтобы дробь не высыпалась, заделали пластилином. После нескольких ударов пластилин отвалился и дробь разлетелась.

Марино задумчиво стряхнул пепел. На сей раз в пепельницу.

— Не знаю. Со снаряжением Джеба Прайса такая самоделка не согласуется. С другой стороны, старушка вроде мисс Харпер до этого бы просто не додумалась.

— То есть ни пластилина, ни замазки, ни дроби ты в доме не нашел.

Он удрученно покачал головой:

— Ни черта я там не нашел.

Национальная академия ФБР в Квантико представляет собой оазис из стекла и камня в бушующем море войны понарошку. Мне навсегда запомнился первый визит сюда несколько лет назад. Ложиться и вставать приходилось под непрерывный треск выстрелов, а когда в одном месте я ошиблась с поворотом, меня едва не переехал танк.

Мы приехали в Квантико утром в пятницу. Встречу организовал Бентон Уэсли, и Марино заметно оживился и подтянулся, завидев фонтан и флаги академии. Переступив порог просторного солнечного вестибюля нового корпуса, не только похожего на высококлассный отель, но и заслужившего прозвище «Квантико-Хилтон», лейтенант прибавил ходу, и я отчаянно засеменила, стараясь не отстать от него. Марино сдал дежурному оружие, назвал наши имена, и нам вручили временные пропуска. Дежурный позвонил Уэсли и, получив подтверждение допуска, пропустил нас дальше.

Секции кабинетов, аудиторий и лабораторий соединялись лабиринтом стеклянных переходов, так что из здания в здание можно было переходить, не высовывая носа на улицу. Каждый раз, посещая Квантико, я неизменно терялась. Марино же шагал уверенно, по-видимому отдавая себе отчет в том, куда движется, и мне ничего не оставалось, как только покорно следовать за ним по пятам и наблюдать парад курсантов в разных формах. В красных рубашках и брюках хаки — полицейские. В серых рубашках и черных, заправленных в сапоги брюках — новобранцы АКН.[14] Ветераны щеголяли во всем черном. Новички ФБР носили голубое и хаки. На общем фоне выделялись агенты элитного подразделения по освобождению заложников. Как женщины, так и мужчины служили образцом воплощения бодрости, здоровья и силы духа. В их поведении, манере держаться, выражении лица и речи явственно, как запах ружейной смазки, ощущались армейская сдержанность и замаскированное чувство превосходства.

В кабине служебного лифта Марино нажал кнопку с буквами «НН». Тайное бомбоубежище Гувера располагается на глубине шестидесяти футов, двумя этажами ниже стрелкового тира. В том, что академия поместила отдел поведенческих структур ближе к преисподней, чем к небесам, прослеживалась не лишенная основания логика. Названия отдела периодически меняются (последний раз, как я слышала, профайлеров назвали агентами уголовных расследований), но работа остается той же. В мире никогда не переведутся психопаты, социопаты, маньяки и прочие любители получать удовольствие, причиняя мучения другим.

Выйдя из кабины, мы проследовали по унылому, серому коридору. Ожидавший гостей Уэсли встретил нас у двери кабинета и провел в скромный конференц-зал, где за длинным полированным столом сидел Рой Хэнуэлл. Знаменитый эксперт, похоже, плохо запоминал лица — или, может, это касалось только меня, — поэтому я представилась.

— Конечно, конечно, доктор Скарпетта. Как вы? — по обыкновению осведомился он, пожимая мне руку. — Все в порядке?

Уэсли закрыл дверь. Марино огляделся, не обнаружив пепельницы, нахмурился и достал из мусорной корзины пустую банку из-под колы. Я не без труда подавила импульс вынуть из сумочки свою пачку. К курению в академии относились примерно так же, как в палате интенсивной терапии.

Мятая на спине белая рубашка, тени под глазами, озабоченность во взгляде свидетельствовали о том, что и Уэсли приходится нелегко. Порывшись в папке, он достал нужные бумаги и незамедлительно перешел к делу:

— Что нового по Стерлинг Харпер?

Накануне вечером я еще раз просмотрела ее гистологические слайды. То, что я обнаружила, меня в общем-то не удивило, однако и к пониманию причин внезапной смерти не приблизило.

— У нее была хроническая миелоидная лейкемия.

Уэсли вскинул голову:

— Это и есть причина смерти?

— Нет. Вообще-то я даже не уверена, что мисс Харпер знала о существовании этой болезни.

— Интересно, — протянул Уэсли. — Выходит, можно быть больным лейкемией и не догадываться об этом?

— В самом начале хроническая лейкемия почти незаметна. Это довольно коварная болезнь. Проявляется в ночной потливости, слабости, потере веса. Симптомы не слишком характерные. С другой стороны, не исключено, что заболевание все же диагностировали, но потом наступила ремиссия. Так или иначе, о бластном кризе говорить не приходится. Прогрессивных лейкемических инфильтраций не отмечено, от каких-либо значительных инфекций она не страдала.

Хэнуэлл озадаченно посмотрел на меня.

— В таком случае что же ее убило?

— Не знаю, — призналась я.

— Лекарства? — делая пометки, спросил Уэсли.

— Токсикологи пошли по второму кругу тестов. Согласно предварительному отчету, содержание алкоголя в крови — ноль-ноль-три. Кроме того, она приняла декстрометорфан. Это средство от кашля, входящее в состав многих продающихся без рецепта супрессантов. В ванной наверху нашли наполовину пустой пузырек робитуссина.

— То есть он тут тоже ни при чем, — пробормотал Уэсли.

— Ничего страшного не случилось бы, даже если бы она выпила целый пузырек, — сказала я. — Согласна, выглядит странно, но что есть, то есть.

— Держите меня в курсе дела, ладно? Как только появится что-то новенькое, сразу же сообщите. — Уэсли перевернул еще пару страниц. — Пойдем дальше. Рой исследовал волокна, обнаруженные в доме Берилл Мэдисон. Давайте поговорим об этом. А потом, Пит, Кей, — он посмотрел на нас обоих, — я хотел бы обсудить с вами еще кое-что.

Судя по всему, ему было не до веселья, и я все больше проникалась мыслью, что вызвали нас совсем не для того, чтобы сообщить нечто приятное. Хэнуэлл, как обычно, держался невозмутимо. Тусклые, неопределенного цвета волосы, такие же брови, серые глаза и серый костюм — унылая, скучная, навевающая сон однотонность. Мне он всегда казался бесцветным, равнодушным, полусонным и непробиваемо-безмятежным. Настолько безмятежным, что порой возникало желание проверить, есть ли у него вообще кровяное давление.

— Прежде всего, доктор Скарпетта, скажу, что представленные образцы — за одним исключением — не таят в себе особых сюрпризов. Это касается как краски, так и профиля поперечного сечения. Изучив их, я пришел к выводу, что все шесть имеют разное происхождение. Этим заключением я уже поделился с вашим экспертом, и она со мной полностью согласна. Четыре образца соответствуют материалам, используемым в качестве автомобильных ковриков.

— Как вы это определили? — спросил Марино.

— Нейлоновая обивка и коврики очень быстро портятся под действием солнечного света и тепла, — сказал Хэнуэлл. — Если материал не обработан металлизированной краской, содержащей термальные и ультрафиолетовые стабилизаторы, напольное покрытие весьма быстро выцветает или рассыпается. С помощью рентгеноскопии мне удалось обнаружить ничтожное присутствие металла в четырех образцах нейлоновых волокон. Я не могу с полной уверенностью утверждать, что они из напольного покрытия, но, по крайней мере, с ним совпадают.

— А проследить марку и модель можно? — продолжал допытываться Марино.

— Боюсь, что нет. За исключением случаев, когда речь идет о некоем необычном волокне с запатентованными свойствами, проследить такую вещь до изготовителя представляется невозможным, особенно если транспортное средство было произведено в Японии. Позвольте привести пример. Исходным продуктом для коврового покрытия в «тойоте» служат пластмассовые катышки, которые поставляются из нашей страны в Японию. Там их добавляют в волокно, и материал возвращается в Штаты, где из него делают коврики. Затем эти коврики отправляются в Японию, и ими комплектуется готовый автомобиль.

Слушая Хэнуэлла, можно было впасть в отчаяние.

— Впрочем, с отечественными машинами головной боли бывает не меньше. Например, «крайслер» может получать некий краситель для тех же ковриков от трех разных поставщиков. Проходит какое-то время, и руководство корпорации принимает решение поменять одних поставщиков на других. Допустим, лейтенант, у нас с вами одинаковые машины, черный «ле барон» с интерьером «бургунди» восемьдесят седьмого года. Так вот, поставщики коврового покрытия у нас могут быть разные. К чему я все это рассказываю? К тому, что единственный заслуживающий внимания пункт во всех представленных для рассмотрения нейлоновых образцах — это их несовпадение. Два могут быть из домашнего напольного покрытия, а четыре — из автомобильных ковриков. Цвет и профиль сечения меняются. Принимаем в расчет олефин, динел, акриловое волокно и получаем весьма любопытное, я бы сказал, «рагу».

— Очевидно, — перебил эксперта Уэсли, — наш убийца в силу профессиональных обязанностей или какого-то рода деятельности контактирует с многочисленными и разнообразными ковровыми покрытиями. И тогда получается, что в момент убийства Берилл Мэдисон он был одет во что-то такое, к чему все эти волокна по какой-то причине пристали.

«Шерсть, — подумала я. — Или вельвет. Или фланель. Но тогда почему на месте преступления не нашли ни шерстяных, ни окрашенных хлопчатобумажных волокон, которые должен был оставить убийца?»

— Как насчет динела?

— Он обычно ассоциируется с женским платьем. С париками, искусственным мехом. — Хэнуэлл пожал плечами.

— Обычно — да, но не исключительно, — заметила я. — Рубашка или слаксы из динела электризуются, как и полиэфир, так что к ним бы тоже много чего пристало. Вот и возможное объяснение того, почему убийца оставил так много следов.

— Согласен, — кивнул Хэнуэлл.

— Так, может, этот упырь был в парике, — задумчиво произнес Марино. — Мы знаем, что Берилл впустила его в дом. Следовательно, она его не боялась. Большинство женщин открыли бы дверь… кому? Другой женщине.

— Полагаешь, мы имеем дело с трансвеститом? — спросил Уэсли.

— Допускаю, — ответил Марино. — Их же от настоящих женщин и не отличишь. Такие бывают малышки, что дух захватывает. Да, поганое дело. Я и сам пару раз едва не попался — хорошо, пригляделся к личику.

— Если преступник был переодет, — заметила я, — то как же тогда быть с волокнами? Мы предположили, что он цепляет их на работе, но на работе ведь он не может находиться переодетым в женщину.

— Если только не работает в таком виде на улице, — тут же добавил Марино. — Скачет всю ночь из машины в машину или катается по полу в мотелях.

— В таком случае выбор жертвы выглядит бессмысленным, — вставила я.

Марино покачал головой:

— Зато становится понятно, почему отсутствовала семенная жидкость. Мужчины-трансвеститы… педики… эти женщин не насилуют.

— Но и не убивают.

Хэнуэлл посмотрел на часы.

— Я упомянул исключение. Это та самая оранжевая акриловая нить, которая вас так заинтересовала. — Серые глаза смотрели на меня удручающе бесстрастно.

— С сечением в форме трилистника.

— Совершенно верно, — кивнул эксперт. — Форма, что и говорить, весьма необычная. Ее назначение — скрывать грязь и рассеивать свет. Найти такой материал, насколько мне известно, можно сейчас только в «плимутах», производившихся в конце семидесятых, — там эти волокна присутствовали в нейлоновых ковриках. Профиль поперечного сечения полностью совпадает с профилем нити из дела Берилл Мэдисон.

— Но у нас нить акриловая, а не нейлоновая, — напомнила я.

— Верно, доктор Скарпетта. Я упомянул о «плимутах» только для того, чтобы продемонстрировать уникальные свойства данного волокна. Итак, у нас не нейлоновое, а акриловое волокно. Это первое. Второе: яркие цвета, такие как оранжевый, почти никогда не используются в производстве автомобильных ковриков. Следовательно, мы можем исключить несколько возможных вариантов происхождения данной нити, включая и производство тех самых «плимутов» в конце семидесятых. Я бы вообще исключил из рассмотрения все автомобили.

— Значит, ничего похожего на наше оранжевое волокно вы прежде не видели? — спросил Марино.

— Как раз к этому я и подхожу. — Хэнуэлл замялся.

— В прошлом году нам попалась нить во всех отношениях идентичная данной, оранжевой, — подхватил Уэсли. — Исследовал ее тоже Рой. Нить обнаружили в «Боинге-747», который пытались захватить в аэропорту Афин. Вы, наверное, помните тот случай.

Молчание.

Даже Марино не нашелся что сказать.

Уэсли вздохнул, и я поняла, что дальше последует главное: то, ради чего он нас и пригласил.

— Угонщики убили двух находившихся на борту американских солдат и сбросили их тела на взлетную полосу. Первым — Чета Рамси, двадцатичетырехлетнего морского пехотинца. Оранжевую нитку нашли в крови на левом ухе.

— Что-нибудь из интерьера самолета? — спросила я.

— Похоже, что нет, — ответил Хэнуэлл. — Мы сравнивали ее с чем только можно: с напольным покрытием, обивкой сидений, одеялами. Ни одного совпадения. Вообще ничего похожего. Либо Рамси подцепил волокно где-то в другом месте — а такой вариант представляется маловероятным, поскольку нить прилипла к крови, — либо имел место пассивный перенос от одного из террористов. Есть и третий вариант: волокно попало на него от кого-то из находившихся на борту пассажиров, но в таком случае тот человек должен был физически контактировать с Рамси после ранения. Из показаний свидетелей явствует, что никто из них к нему не приближался. Сразу же после захвата Рамси увели в переднюю часть салона, подальше от заложников, избили, застрелили, завернули тело в одеяло и выбросили на летное поле. Одеяло, кстати, было светло-коричневое.

Первым подал голос Марино. Судя по тону, новость окончательно испортила ему настроение.

— Может, объясните, какое, черт возьми, отношение имеет захват самолета в Греции к убийству двух писателей в Вирджинии?

— Оранжевое волокно связывает по меньшей мере два случая, — ответил Хэнуэлл. — Захват лайнера и смерть Берилл Мэдисон. При этом, лейтенант, я вовсе не имею в виду, что эти два преступления действительно как-то связаны. Но оранжевая нить настолько необычна, настолько уникальна, что мы волей-неволей вынуждены допустить возможность наличия некоего общего фактора у происшествия в Афинах и ричмондской трагедии.

Возможность? Хэнуэлл, конечно, осторожничал. Оба случая определенно что-то связывало. Человек, место, орудие. Одно из трех. В памяти медленно всплывали подробности афинского дела.

— Террористов так и не допросили. Двое погибли. Еще двое ухитрились скрыться, и, если я правильно помню, их так и не поймали.

Уэсли кивнул.

— А есть ли основания утверждать, что они действительно были террористами? — спросила я.

— Обнаружить их связь с какой-либо из известных групп нам не удалось, — ответил он после паузы. — Предположение базируется на сделанном ими антиамериканском заявлении. Самолет был американский. Треть пассажиров — граждане США.

— Как были одеты угонщики?

— В гражданскую одежду. Слаксы, рубашки — ничего необычного.

— И никаких оранжевых волокон на телах двух убитых угонщиков не нашли?

— Мы не знаем, — вступил в разговор Хэнуэлл. — Расстреляли их на бетонной площадке у ангара, а мы действовали недостаточно расторопно. Востребовать тела и перевезти их в Штаты вместе с убитыми солдатами не успели. Греческие власти прислали нам только отчет по оранжевому волокну. Исследовать одежду убитых или изучить обнаруженные улики возможности не было. Скорее всего, многое просто безвозвратно пропало. Но даже если бы на теле убитого угонщика и нашлись еще волокна, установить их происхождение мы, вероятно, все равно бы не смогли.

— Послушайте-ка, что это вы такое говорите? — возмутился Марино. — Что же получается? Что мы имеем сбежавшего угонщика, террориста, который убивает теперь в Вирджинии?

— К сожалению, Пит, такой вариант полностью исключать нельзя. При всей его кажущейся невероятности.

— Итак, принадлежность четверки угонщиков к какой-либо известной террористической группе не установлена, — заговорила я, вытягивая из памяти новые детали. — Цели их неизвестны, личности тоже. Мы лишь знаем, что двое были ливанцами, а еще двое, те, что сбежали, предположительно греками. Помнится, тогда писали, что истинной целью террористов мог быть американский посол, намеревавшийся лететь тем же рейсом со своей семьей.

— Верно, — подтвердил Уэсли. — После того как американское посольство в Париже несколькими днями ранее подверглось обстрелу, посол — он, кстати, находился в отпуске — изменил планы, хотя официально об этом и не сообщалось.

Глядя куда-то мимо меня, Уэсли задумчиво постукивал ручкой о палец.

— Мы не исключаем и еще один вариант. Угонщики были профессионалами, нанятыми кем-то специально для захвата или убийства посла.

— Ладно-ладно, — нетерпеливо перебил его Марино. — Никто не исключает и того, что Берилл Мэдисон и Кэри Харпер убил сработавший под психопата наемный киллер.

— Полагаю, нам нужно прежде всего попытаться установить происхождение оранжевого волокна. — Я помолчала и все же решилась: — И может быть, стоит присмотреться к Спарачино, проверить, не был ли он как-то связан с послом.

Уэсли промолчал.

Марино опустил голову и, вытащив перочинный ножичек, занялся ногтем большого пальца.

Хэнуэлл огляделся и, обнаружив, что вопросов к нему, похоже, ни у кого больше нет, извинился и вышел из комнаты.

Марино закурил.

— Если хотите знать мое мнение, — сказал он, выдувая струю дыма, — все это становится похожим на игру в прятки в темноте. Одно с другим не складывается. Объясните мне, кому придет в голову нанимать террориста-чужака, чтобы пришить дамочку-сочинительницу и бывшего романиста, за десять лет не написавшего ни одной строчки.

— Не знаю. Все зависит от того, какие у кого связи. Да что говорить, Пит, много от чего зависит. Ты и сам знаешь. Что нам остается? Только работать с теми уликами, которые у нас есть. Ничем другим мы не располагаем. Кстати, о том, что есть. Джеб Прайс.

— Его отпустили, — брякнул Марино.

Я подумала, что ослышалась.

— Когда? — спросил Уэсли.

— Вчера. Отпустили под залог. В пятьдесят штук.

— Может, объяснишь, как это у него получилось? — Больше всего меня возмутило, что Марино ничего не сказал мне об этом раньше.

— Объясню, док. Тайны тут нет.

Освободиться под залог можно тремя способами: во-первых, под собственную гарантию; во-вторых, под залог денежных средств или собственности; в-третьих, с помощью поручителя, который назначает гонорар в десять процентов суммы залога и требует определенных гарантий того, что не останется с пустыми руками, если обвиняемому вздумается покинуть город. Джеб Прайс, как сообщил Марино, выбрал последний вариант.

— Мне нужно знать, как это ему удалось, — повторила я и, закурив, пододвинула поближе банку из-под колы.

— Я знаю один верный ход. Прайс позвонил своему адвокату, тот открыл в банке счет условного депонирования и переслал расчетную книжку Лаки.

— Лаки?

— Ты не знаешь Лаки? «Гарантийная компания Лаки». На Семнадцатой улице. Расположена удобно, всего в квартале от городской тюрьмы. Для задержанных контора Чарли Лаки что-то вроде ломбарда. Мы с Чарли давно знакомы, иногда перекидываемся парой слов. Может подсказать, дать наводку, а может и затянуть рот на веревочку. В данном случае так и получилось. Как я ни старался, как ни прижимал, Лаки не поддался и имя адвоката не назвал. Но мне почему-то кажется, что он не местный.

— Ясно одно: связи у Прайса хорошие, — вздохнула я.

— Точно, — хмуро согласился Уэсли.

— И он так ничего и не сказал?

— Воспользовался правом хранить молчание, — пожал плечами Марино.

— А как насчет его арсенала? — спросил Уэсли, записывая что-то на листок. — Проверил парня через БАТО?[15]

— Все зарегистрировано на его имя. Имеет разрешение на ношение скрытого оружия. Выдано шесть лет назад каким-то старикашкой-судьей в Северной Вирджинии. Судья давно вышел в отставку и переселился на юг. Согласно представленной информации, Прайс не женат, в момент получения лицензии работал в Вашингтоне на валютной бирже Финкльштейна. И знаете что? Этого Финкльштейна как волной смыло.

— Что слышно из УАТ?[16]

— Ничего особенного. На него зарегистрирован «БМВ». Адрес указан вашингтонский, квартира неподалеку от Дюпон-Серкл, но наш клиент, похоже, съехал оттуда прошлой зимой. В бюро проката числится лицом свободной профессии. Работу мы продолжаем. Послали запрос в налоговую службу, хотим получить декларацию за последние пять лет.

— Как, по-твоему, он не может быть частным сыщиком? — спросила я.

— Только не в округе Колумбия.

Уэсли поднял голову:

— Кей, его кто-то нанял. Для чего, мы не знаем. Ясно, что задание свое Прайс провалил. Тот, кто стоит за ним, скорее всего, повторит попытку. Я не хочу, чтобы ты наткнулась на следующего.

— И что я должна сказать? Что тоже этого не хочу?

— Я имею в виду, — тоном строгого родителя продолжал Уэсли, — что тебе нужно стараться избегать потенциально опасных ситуаций. Например, не оставаться в офисе после окончания рабочего дня, когда в здании уже никого нет. И не только по выходным. Ты работаешь до шести, а то и до семи вечера. В это время все уже дома. На стоянку ты идешь одна. Это опасно. Может быть, стоит уходить в пять?

— Постараюсь об этом не забыть.

— А уж если задерживаешься, позвони охраннику и попроси проводить до машины, — упрямо наставлял Уэсли.

— Черт возьми, в крайнем случае позвони мне, — предложил свои услуги Марино. — Сбрось на пейджер. А если меня нет, скажи диспетчеру, чтобы прислали машину.

«Отлично, — подумала я. — Доверься Марино и, может быть, если повезет, к полуночи попадешь домой».

— Просто не забывай об осторожности. — Уэсли не спускал с меня глаз. — В конце концов, дело-то серьезное. Убиты два человека. Убийца на свободе. И выбор жертв, и мотивация достаточно необычны, так что возможно все.

По пути домой я повторяла его слова. Если возможно все, то нет ничего невозможного. Один плюс один будет… Сколько? Два? Или, может, три? Смерть Стерлинг Харпер не вписывалась в уравнение с Берилл Мэдисон и ее братом. А если?..

— Ты сказал, что в ночь убийства Берилл Стерлинг Харпер не было в городе. Что-нибудь об этом узнал? — спросила я Марино.

— Ничего.

— Как, по-твоему, если она куда-то уезжала, то кто сидел за рулем? Сама?

— Нет. Машина у Харперов только одна, белый «роллс», и в ночь убийства Берилл на ней ездил Харпер.

— Откуда ты знаешь?

— Навел справки в «Таверне Калпепера». В тот вечер он прикатил туда в обычное время. Посидел и уехал около половины седьмого.

Дождь начался после полуночи, а к утру, когда температура упала, мир покрылся стеклянной пленкой. В субботу я осталась дома. Мысли снова и снова возвращались к разговору с Элом Хантом. Меня угнетало чувство вины. Как и каждый, кого когда-либо задело самоубийство знакомого человека, я терзала себя упреками за то, что ничего не сделала, чтобы его остановить.

Я добавила Эла к списку. Теперь в нем было четверо. Двое стали жертвами злобного маньяка, еще двое умерли своей смертью, и тем не менее все четыре случая были как-то связаны между собой. Возможно, оранжевой нитью. В субботу и воскресенье я работала дома, может быть, потому, что в офисе чувствовала бы себя ненужной — ведь я находилась в отпуске. Там все прекрасно шло и без меня. Люди тянулись ко мне, обращались за советом и… умирали. Главный прокурор штата попросил о помощи, а я ничего не смогла ему предложить.

У меня осталось только одно оружие. Я сидела у компьютера, приводя в порядок мысли и записи, обложившись справочниками и держа под рукой телефон.

С Марино в эти дни мы не виделись и встретились только в понедельник утром на железнодорожной станции Стэплз-Милл-роуд. Было темно и ветрено, но воздух согревало теплое дыхание двигателей. Пахло маслом. Мы прошли между двумя поездами, отыскали свой вагон и, заняв места, возобновили начатый на станции разговор.

— Доктор Мастерсон оказался не из болтливых, — сказала я, осторожно опуская на пол дорожную сумку. Разговор с психиатром Эла Ханта состоялся накануне. — По-моему, он помнит его гораздо лучше, чем готов признать… И почему только мне всегда достаются сиденья со сломанной подножкой?

Марино широко зевнул, не потрудившись, разумеется, прикрыть рот, и опустил свою подножку. У него все работало. Поменяться местами он не предложил. Если бы предложил, я бы согласилась.

— Так сколько ему было? Восемнадцать? Девятнадцать? Рановато для психушки.

— Да. Тяжелая форма депрессии.

— Я так и подумал.

— То есть?

— Такие всегда в депрессии.

— Какие такие?

— Ну, скажем так: пока я разговаривал с парнем, слово «гомик» приходило на ум чаще обычного.

Я подумала, что слово «гомик» вообще не выходит у Марино из головы, когда он разговаривает с теми, кто не похож на него.

Поезд плавно, тихо и почти незаметно, как лодка от пирса, отошел от платформы.

— Жаль, что не записала разговора. — Марино снова зевнул.

— С доктором Мастерсоном?

— Нет, с Хантом. Когда он завалился к тебе в гости.

— Теперь это уже не важно.

— Не скажи. По-моему, парень чертовски много знал. Хотел бы я с ним потолковать еще разок.

Сказанное Хантом имело бы значение, если бы он не повесился, а его алиби не было бы стопроцентно непробиваемым. Полиция только что не разобрала дом на кирпичики. Ничего, что связывало бы Эла Ханта с убийством Берилл Мэдисон и Кэри Харпера, обнаружить не удалось. Более того, в первом случае Хант обедал с родителями в загородном клубе, а во втором ходил с ними же в оперу. Полиция проверяла показания — Ханты говорили правду.

Вагон тряхнуло, потом качнуло. В темноте злобно свистнул гудок. Мы катили на север.

— Это все из-за истории с Берилл, — бубнил Марино. — Хочешь знать мое мнение? Он настолько отождествлял себя с убийцей, что начал потихоньку сходить с рельсов и, когда понял, чем это пахнет, полез в петлю.

— У меня другое мнение. Думаю, Берилл открыла старую рану. Напомнила ему о том, что он не способен иметь отношения с женщинами.

— Похоже, они оба, Хант и убийца, одного поля ягоды. У обоих проблемы с женщинами. Оба неудачники.

— Хант не проявлял агрессии и не был склонен к насилию.

— А может, его тянуло, ты ж не знаешь? Он понял, что не в силах противиться, и… — Марино закончил мысль выразительным жестом.

— Мы не знаем, кто убил Берилл и Харпера, — напомнила я. — Мы ничего не знаем об убийце. Мы не знаем мотива. Сравнивать убийцу с Хантом нет оснований. Может быть, он того же поля ягода, что и Джеб Прайс. Или некто по кличке Джим-Джим.

— Джим-Джим, вот еще сказала! — фыркнул Марино.

— Мы не можем сейчас никого исключать.

— Да уж. Наткнешься на этого Джим-Джима, выпускника «Валгаллы» и террориста по совместительству, разгуливающего с оранжевыми нитками на рукаве, звякни, ладно? — Он заворочался, устроился поудобнее и, закрыв глаза, пробормотал: — Мне нужен отпуск.

— Мне тоже. Мне нужен отпуск от тебя.

Накануне вечером позвонил Бентон Уэсли. Мы поговорили о Ханте, и я упомянула, куда и зачем иду. Он сразу же заявил, что отправляться одной неразумно, и посоветовал привлечь к этому делу Марино. Я бы не имела ничего против, но поездка обернулась сущим кошмаром. На утренний поезд, в 6.35, свободных мест не оказалось, и Марино взял билеты на еще более ранний, отправляющийся в 4.48. В три я заехала в офис за пенопластовым ящиком, который лежал теперь в дорожной сумке. Я не выспалась, чувствовала себя разбитой и злилась на весь свет. Джеб Прайс и ему подобные могли не беспокоиться: их миссию — свести меня в могилу — успешно выполнял мой ангел-хранитель, лейтенант Марино.

Остальные пассажиры выключили верхний свет и преспокойно дремали. Поезд неспешно тащился через Ашленд, мимо аккуратных, чистеньких каркасных домиков. «Что за люди в них живут?» — думала я, глядя на темные окна и голые флагштоки, приветствовавшие нас с пустынных крылечек. Потянулись сонные витрины, парикмахерская, магазин канцтоваров, банк. Мы обогнули кампус колледжа Рэндольф-Мейкон с его строениями в георгианском стиле и припорошенной снежком спортивной площадкой с выстроившимися рядком разноцветными санями. Поезд набирал ход. За городом открылись глинистые берега и темнеющий за ними лес. Легкое, ритмичное покачивание убаюкивало. Я прислонилась к спинке сиденья и закрыла глаза. По мере удаления от Ричмонда напряжение постепенно отпускало, по телу растекалось тепло. Незаметно для себя я задремала.

Примерно через час случайный толчок вывел меня из полузабытья. Я открыла глаза — за стеклом синел рассвет, и мы проезжали Квантико-Крик. На застывшей свинцовой воде слегка покачивались лодки. Я подумала о Марке. Вспомнила нашу ночь в Нью-Йорке и более ранние времена из казавшегося таким далеким прошлого. После того загадочного послания на автоответчик никаких других вестей от него не было. Где он и что делает? Я хотела бы это знать и вместе с тем боялась, что открою нечто неприятное, может быть, даже страшное.

Марино, проснувшись, тупо уставился на меня. Пришло время завтрака и сигарет, причем необязательно именно в таком порядке.

Вагон-ресторан примерно наполовину заполняли пребывающие в полукоматозном состоянии личности. Таких можно встретить везде, на каждой автобусной или железнодорожной станции Америки, и везде они выглядят одинаково, и везде чувствуют себя как дома. Молодой человек сонно покачивался в такт музыке, звучавшей в его наушниках. Усталая женщина держала на руках ребенка. Пожилая пара забавлялась картишками. Мы отыскали свободный столик в углу, и пока Марино делал заказ у стойки, я успела закурить. Лейтенант принес сэндвич с ветчиной и яйцом, единственным достоинством которого было то, что его успели разогреть. Кофе оказался вполне сносным.

Разорвав зубами целлофановую упаковку, Марино бросил взгляд на мою дорожную сумку. В ней лежал пенопластовый ящик с образцами печени Стерлинг Харпер, пробирками с ее кровью и содержимым желудка. Все это было обложено сухим льдом.

— И скоро оттает? — поинтересовался лейтенант.

— Не беспокойся, времени у нас много. Только бы не пустили в объезд.

— Насчет времени ты права. Чего-чего, а его нам девать просто некуда. Может, расскажешь про тот сироп от кашля? Знаю, ты уже объясняла, но я как-то плохо соображаю ночью.

— И не только ночью. Уже утро, а ты никак не проснешься.

— Послушай, док, ты когда-нибудь устаешь?

— Ох, Марино, я так устала, что даже не знаю, доживу ли до конца поездки.

— Ну-ну, перестань, ты мне нужна живая. Сам я эти потроха ни за что не повезу.

Я вздохнула и заговорила неторопливо и размеренно, как диктор, начитывающий на пленку лекцию.

— Активным ингредиентом обнаруженного в ванной комнате мисс Харпер сиропа от кашля служит декстрометорфан, аналог кодеина. В умеренных дозах он безвреден. Он является D-изомером сложного вещества, название которого тебе ни о чем не говорит…

— Неужели? Откуда ты знаешь, что оно мне ни о чем не говорит? А может, говорит?

— Триметокси-N-метилморфинан.

— Ладно, док, твоя взяла. Не слыхал. Ну и словечко, язык сломаешь.

— Есть еще один препарат, являющийся L-изомером того же вещества. L-изомер называется левометорфаном и обладает мощным наркотическим действием, которое примерно в пять раз превосходит действие морфина. Отличить один изомер от другого можно только с помощью оптического прибора, поляриметра. Декстрометорфан отклоняет свет вправо, тогда как левометорфан — влево.

— Другими словами, без этой штуковины два лекарства не различишь, — заключил Марино.

— По крайней мере, при проведении обычных токсикологических тестов это невозможно. Левометорфан легко спутать с декстрометорфаном, потому что у них одинаковый состав. Единственное отличие состоит только в том, что они по-разному отклоняют свет. То же наблюдается и в случае с D-сахарозой и L-сахарозой. Они тоже отклоняют свет в противоположных направлениях, хотя структурно обе являются дисахаридами. D-сахароза — обычный столовый сахар, а L-сахароза никакой питательной ценности для человека не имеет.

— Не уверен, что дошло, — признался Марино, потирая глаза. — Если они одинаковые, то почему разные?

— Представь, что декстрометорфан и левометорфан — близнецы. Люди они разные, но выглядят одинаково. Только у одного рабочая рука правая, а у другого левая. Один практически безвреден, другой вполне может убить. Ну как, понял?

— Вроде бы. И сколько надо принять этого левометорфана, чтобы отправиться в мир иной?

— Думаю, мисс Харпер хватило бы тридцати миллиграммов. Или пятнадцати двухмиллиграммовых таблеток.

— Допустим, она их приняла. Что дальше?

— А дальше глубокая кома и смерть.

— Как, по-твоему, она знала всю эту ерунду про изомеры?

— Не исключено. Нам известно, что у нее был рак. Мы также можем подозревать, что мисс Харпер хотела скрыть самоубийство. На это указывает расплавленный пластик в камине и пепел чего-то еще, что она сожгла перед смертью. Возможно, сироп от кашля оставлен на полке специально для того, чтобы сбить нас со следа. Так что в общем-то я и не удивилась, когда тесты показали наличие декстрометорфана.

Родственников у Стерлинг Харпер не было, друзей — в лучшем случае — мало, и она не произвела на меня впечатление бывалой путешественницы. Узнав о ее недавней поездке в Балтимор, я сразу же подумала о больнице Джонса Хопкинса с прекрасной онкологической клиникой, считающейся одной из лучших в мире. Несколько коротких звонков по телефону подтвердили мое предположение: мисс Харпер действительно периодически посещала клинику, где у нее брали анализы крови и костного мозга. Такие анализы проводят обычно при онкологическом заболевании, которое она тщательно от всех скрывала. Потом я получила данные анализов, и разрозненные кусочки мозаики заняли вдруг свои места. В нашей лаборатории поляриметра не было, и провести тест на левометорфан мы не могли. К счастью, доктор Исмаил из балтиморской клиники обещал оказать помощь, если я доставлю ему необходимые образцы.

Было около семи, и мы подъезжали к границе округа Колумбия. Тянувшиеся за окном леса и болота сменились вдруг городскими постройками, между деревьями мелькнул белым пятном Мемориал Джефферсона. Высокие офисные здания так близко подходили к железнодорожному полотну, что за безукоризненно чистыми стеклами окон можно было рассмотреть цветы в горшочках и абажуры на лампах. Потом поезд вильнул и, как крот в нору, устремился в туннель под Моллом.

Доктора Исмаила мы отыскали в фармакологической лаборатории онкологической клиники. Я открыла сумку и поставила на стол пенопластовый ящик.

— Здесь те образцы, о которых мы говорили? — с улыбкой спросил он.

— Да. Они заморожены. Мы к вам прямиком с вокзала.

— Что ж, если концентрация достаточная, я смогу дать ответ через день-два.

— А что вы собираетесь с ними делать? — полюбопытствовал Марино, оглядывая лабораторию, которая, на мой взгляд, ничем не отличалась от остальных.

— Все просто, — снисходительно ответил доктор Исмаил. — Сначала получим экстракт содержимого желудка. Это самая трудная и продолжительная часть исследования. Потом поместим экстракт в поляриметр, с виду похожий на обычный телескоп, только с поворотными линзами. Смотрим в окуляр и крутим объектив. Вправо и влево. Если в представленном образце содержится декстрометорфан, луч будет отклоняться вправо и свет в поле кадра становиться ярче по мере вращения объектива вправо. В случае с левометорфаном все будет наоборот.

Найдя в лице Марино внимательного слушателя, доктор объяснил, что левометорфан используется как сильное болеутоляющее средство, которое выписывают почти всем больным раком. Поскольку лекарство разработали здесь, клиника с целью изучения терапевтического диапазона вела учет всех пациентов, получавших его по рецепту.

— Мисс Харпер приезжала к нам каждые два месяца. Мы проводили анализ костного мозга и крови и каждый раз обеспечивали ее запасом лекарства, что составляло около двухсот пятидесяти таблеток по два миллиграмма каждая. Давайте посмотрим… — Доктор Исмаил разгладил страницы толстого журнала. — Так… Последний раз она приезжала к нам двадцать восьмого октября. У нее должно было остаться по меньшей мере семьдесят пять, а то и сто таблеток.

— Мы их не нашли, — сказала я.

— Жаль. Очень жаль. — Он поднял голову и посмотрел на меня грустными глазами. — Все шло хорошо. Она отлично держалась. Очень приятная женщина. Я всегда с удовольствием общался и с ней, и с ее дочерью.

Мы с Марино переглянулись.

— Вы сказали, с дочерью? — спросила я после паузы.

— Мне так показалось… Молодая женщина. Блондинка…

— Она была с мисс Харпер в последний раз? — перебил его Марино. — В конце октября?

Доктор Исмаил наморщил лоб.

— Нет. По крайней мере, в клинике я ее не видел. Мисс Харпер была одна.

— Сколько лет мисс Харпер приезжала сюда?

— Точно не помню, нужно посмотреть регистрационную карту. Но не меньше двух лет.

— И эта молодая женщина всегда ее сопровождала?

— Вначале не всегда, но последний год, насколько я помню, они всегда приходили вместе. Кроме того, октябрьского визита. Должен признать, на меня это произвело сильное впечатление. Приятно, когда больной получает такую поддержку со стороны родственников. К сожалению, чаще случается иначе.

— Где останавливалась мисс Харпер, когда приезжала в Балтимор? — спросил Марино.

— Большинство наших пациентов останавливаются в расположенных поблизости отелях, но мисс Харпер особенно нравилась бухта.

Нервное напряжение и недостаток сна сказались на быстроте моей реакции.

— А вы не знаете, в каком отеле? — не отставал Марино.

— Нет. Даже не представляю.

У меня перед глазами как будто вспыхнули обрывки отпечатанных на белых завитках пепла слов.

— Извините, доктор Исмаил, у вас есть телефонный справочник?

Через пятнадцать минут мы с Марино уже стояли на улице и высматривали такси. Ярко светило солнце, но воздух был прохладный.

— Черт. Надеюсь, ты права, — повторил лейтенант.

— Скоро узнаем, — ответила я, безуспешно пытаясь скрыть волнение.

В деловом разделе телефонного справочника значился отель под названием «Харбор-Корт» — «бор Ко», «бор К» с обожженных клочков бумаги. Отель относился к числу самых роскошных в городе и находился через улицу от Харбор-Плейс.

— Я скажу тебе, что у меня в голове не укладывается, — продолжал Марино, провожая взглядом очередное промчавшееся мимо такси. — С чего такая секретность? Мисс Харпер решила свести счеты с жизнью, да? Ладно, пусть. Но зачем заметать следы? Сжигать бумаги? Ты что-нибудь понимаешь?

— Мисс Харпер была гордая женщина и, скорее всего, считала самоубийство постыдным деянием. Наверное, она хотела, чтобы ее смерть выглядела естественной, и, может быть, поэтому выбрала для последнего шага ночь, когда в доме была я.

— Почему?

— Возможно, не хотела, чтобы ее тело нашли только через неделю. — Машины пролетали мимо, и я уже начала подумывать, не лучше ли отправиться пешком.

— Думаешь, она знала насчет всех этих изомеров?

— Думаю, знала.

— С какой стати?

— С такой, что мисс Харпер хотела уйти из жизни достойно. Я допускаю, что она уже давно планировала самоубийство на случай обострения болезни, так как не хотела ни страдать сама, ни мучить своими страданиями других. Левометорфан — идеальный выбор. Искать его, при наличии в доме средства от кашля, никто никогда бы не стал.

— Ловко. — Марино махнул рукой, и такси, слава богу, повернуло в нашу сторону и подкатило к тротуару. — Знаешь, я ее зауважал.

— Это трагедия. Настоящая трагедия.

— Как посмотреть. — Он сунул в рот жевательную резинку и с ожесточением задвигал челюстями. — Я бы, к примеру, не хотел оказаться на больничной койке с трубкой в носу. Может быть, поступил бы так же.

— Она покончила с собой не из-за рака.

— Понимаю. — Мы шагнули к машине. — Но одно с другим связано. Ей и без того оставалось недолго, а тут сначала убивают Берилл, потом брата. — Он пожал плечами. — Какой смысл коптить небо?

Такси влилось в общий поток. Я назвала адрес. Минут десять мы ехали молча, потом машина свернула под узкую арку и выползла в широкий мощеный дворик с многочисленными клумбами и крохотными деревцами. Швейцар во фраке и цилиндре мгновенно взял меня под локоть и сопроводил в великолепный, ярко освещенный вестибюль, отделанный в розово-кремовой гамме. Все здесь было чистеньким, новеньким, блестящим: прекрасная мебель, свежие цветы, вышколенный персонал, услужливый, расторопный, но не навязчивый.

Нас провели в офис. Менеджер отеля, мистер Т. М. Бланд, если верить латунной табличке на отполированном до блеска письменном столе, увидев нас, быстро закончил телефонный разговор. Марино не стал тратить время на любезности и сразу же перешел к делу.

— Список наших гостей — документ конфиденциальный, — радушно улыбаясь, ответил мистер Бланд.

Не дожидаясь приглашения и не обращая внимания на плакат с предостерегающей надписью «У нас не курят. Спасибо», Марино занял кожаное кресло, закурил и помахал перед менеджером полицейским жетоном.

— Пит Марино, — лаконично сообщил он. — Управление полиции Ричмонда, отдел убийств. Со мной доктор Кей Скарпетта, главный судмедэксперт штата Вирджиния. Можете не сомневаться, мы понимаем, что у вас тут все конфиденциально. Такое отношение к клиентам заслуживает уважения. Но вот какое дело: Стерлинг Харпер мертва. Ее брат, Кэри Харпер, тоже мертв. Мало того, еще и Берилл Мэдисон мертва. Кэри Харпер и мисс Мэдисон убиты. Что случилось с мисс Харпер, мы пока не знаем. Поэтому и пришли.

— Я читаю газеты, детектив. — Мистер Бланд стрельнул в меня взглядом. — Разумеется, наш отель всегда готов оказать властям любую необходимую помощь.

— Итак, они останавливались у вас…

— Кэри Харпер никогда не был нашим гостем.

— Но его сестра и мисс Берилл Мэдисон были.

— Совершенно верно.

— Как часто они у вас останавливались и когда это было в последний раз?

— Извините, мне нужно проверить регистрацию. — Мистер Бланд поднялся. — Будьте добры немного подождать.

Минут через пятнадцать он вернулся с компьютерной распечаткой, которую передал Марино.

— Как видите, за последние полтора года мисс Харпер и Берилл Мэдисон шесть раз почтили нас своим вниманием.

— То есть они останавливались здесь примерно раз в два месяца, — заметила я, пробегая глазами по столбику дат. — За исключением последней недели августа и конца октября, когда мисс Харпер была одна.

Менеджер кивнул.

— С какой целью они приезжали в Балтимор? — спросил Марино.

— Возможно, по делам. За покупками. Или просто отдохнуть. Не знаю. Мы не следим за нашими гостями.

— Меня ваши гости тоже не интересуют, — проворчал Марино, — если только не попадают на кладбище. Вы заметили что-нибудь необычное в поведении двух леди за то время, что они находились здесь? Расскажите, чем они занимались.

Улыбка окончательно сползла с лица мистера Бланда. Он взял со стола ручку с золотым пером, повертел ее, как будто забыл, для чего она предназначена, опустил в нагрудный карман розовой рубашки и робко откашлялся.

— Я могу говорить лишь о том, что видел сам.

— Большего и не требуется.

— Приезжали они обычно порознь. Мисс Харпер вечером, Берилл Мэдисон на следующий день. Выезжали тоже в разное время и никогда вместе. Почти никогда не пользовались одним и тем же видом транспорта. Например, я ни разу не видел, чтобы они вместе садились в такси.

— Из отеля обе отправлялись на железнодорожный вокзал? — поинтересовалась я.

— Мисс Мэдисон, по-моему, чаще уезжала в аэропорт, а мисс Харпер… да, она обычно пользовалась поездом.

— Как они устраивались в отеле?

— Да, — вставил Марино. — В бумажке ничего про это не сказано. — Он постучал пальцем по распечатке. — Какой номер брали? Двухместный или одноместный? Ну, с двумя кроватями или с одной?

Мистер Бланд слегка покраснел.

— Леди всегда останавливалась в двухместном номере с видом на бухту. И раз уж это так вас интересует, детектив, они пользовались правами гостей отеля. Только имейте в виду, эта информация конфиденциальная.

— Я что, по-вашему, похож на репортера?

— Подождите, — вмешалась я. — Вы хотите сказать, мистер Бланд, что они останавливались у вас бесплатно?

— Совершенно верно, мэм.

— Может, объясните? — насторожился Марино.

— Таково было пожелание Джозефа Мактига, — с достоинством ответил менеджер.

— Извините? — Я подалась вперед. — Джозефа Мактига? Подрядчика из Ричмонда? Того самого Мактига?

— Покойный мистер Мактиг занимался застройкой набережной. Его холдинг является одним из крупнейших держателей акций этого отеля. Исполняя пожелания мистера Мактига, мы всегда, даже после его смерти, проявляли к мисс Харпер максимум внимания.

Через несколько минут мы с Марино уже садились в такси. Право отблагодарить швейцара долларовой монетой лейтенант любезно предоставил мне.

— Может, ты скажешь мне, кто такой, черт побери, этот Джозеф Мактиг? — спросил Марино, захлопывая дверцу. — Что-то подсказывает мне, что ты его знаешь.

— Я навещала его вдову в Ричмонде. В Чемберлейн-Гарденс. Вспомни. Я рассказывала.

— Черт возьми!

— Да, для меня это стало сюрпризом.

— И что, по-твоему, из этого следует?

Я и сама не знала, но кое-какие выводы напрашивались сами собой.

— Вообще все немного странно, — продолжал Марино. — Начать с того, что мисс Харпер уезжала поездом, а Берилл почему-то улетала. Спрашивается, какой смысл, если обеим по пути.

— Ничего странного. Очевидно, они просто не могли путешествовать вместе. Не могли позволить себе такой риск. Из-за Кэри Харпера. Он ведь запретил сестре общаться с Берилл. Представь, что было бы, если бы Харпер приехал встречать ее на вокзал и увидел бы их вместе. А может быть…

— Что? — не выдержал паузы Марино.

— Может быть, мисс Харпер помогала Берилл с книгой, рассказывала о семье, снабжала информацией…

Марино отвернулся к окну.

— Хочешь знать, что я думаю?

— Что?

— Эти две дамочки — тайные лесбиянки.

Таксист бросил любопытный взгляд в зеркало заднего вида.

— Думаю, они действительно любили друг друга, — согласилась я.

— И крутили романчик? Срывались каждые пару месяцев в Балтимор и думали, что их здесь никто не видит.

Я промолчала.

— А что? — не сдавался Марино. — Может, поэтому Берилл и решила сбежать в Ки-Уэст. Это ж дом родной для всей розовой братии.

— Твоя гомофобия отвратительна. И утомительна. Будь осторожнее, а то как бы люди не стали задавать вопросы о тебе.

— Да уж, — буркнул Марино.

Я только вздохнула.

— Тут ведь какой вариант просматривается, — продолжал Марино. — Берилл, пока отсиживалась там, вполне могла найти себе подружку.

— Вот и проверь.

— Ну уж нет. В эту проклятую американскую столицу СПИДа и москитов меня и медом не заманишь. А уж тратить время на болтовню с кучкой педиков…

— Местная полиция проверила ее контакты? Ты отправлял запрос? — перебила я Марино.

— Да, ребята поводили носом. Поручение не из приятных. Парни ничего не ели, пили только воду. Один из тех, о ком она писала, сейчас умирает от СПИДа. Копы перчаток не снимали.

— Когда разговаривали?

— Да, беседовали в хирургических масках, представляешь? Ничего полезного не выяснили. Так, по мелочам.

— Конечно, — возмутилась я. — Вряд ли стоит рассчитывать на сотрудничество, если относишься к человеку как к прокаженному.

— Хочешь знать мое мнение? Взять бы пилу да отпилить к чертям этот кусок Флориды. Пусть себе плывет…

— Как хорошо, что твоим мнением никто не интересовался.

Рано утром я стояла у окна гостиной, всматриваясь в тени на моем участке.

«Плимут» из ремонта еще не вернули, и я, глядя на стоящий напротив дома фургон через едва разведенные шторы, думала о том, может ли спрятаться под ним взрослый мужчина. Спрятаться и схватить меня за ногу, когда я стану открывать дверцу. Убивать меня ему не обязательно — я и сама умру с перепугу. Улица была пуста, тусклый свет фонарей едва пробивался сквозь дымку тумана. Никого не видно. Ничего не слышно. Все как обычно. Наверное, и Кэри Харпер, возвращаясь домой из таверны, не заметил ничего странного.

До завтрака с главным прокурором оставалось меньше получаса — чтобы не опоздать, нужно было набраться смелости, выйти за дверь и преодолеть расстояние в тридцать футов до машины. Я еще раз прошлась взглядом по кустам, растянувшимся невысокой стеной за передней лужайкой. Их силуэты вырисовывались все четче на фоне светлеющего неба. Над ними сиял круглый диск луны. В ее свете серебрилась прихваченная изморозью трава.

Как он подбирался к их домам? Как подобрался к моему дому? Скорее всего, на машине. Странно, но над этим вопросом, похоже, до сих пор никто как следует не задумывался. Даже Бентон ничего не сказал, хотя средство передвижения — такой же важный пункт в составлении профиля преступника, как возраст, пол и расовая принадлежность. Перед глазами снова встало необычно хмурое лицо Уэсли во время нашего последнего разговора в Квантико.

Своим беспокойством я поделилась за завтраком с Этриджем.

— Полагаю, дело в том, что Уэсли просто не обо всем тебе говорит, — пожал плечами прокурор.

— Раньше он всегда был со мной откровенен.

— Не забывай, Кей, что Бюро — особенная организация, и там предпочитают держать рот на замке.

— Обычно он охотно делился со мной своими теориями, высказывал разные мнения, но в данном случае все не так. У меня создалось впечатление, что у него просто нет времени на эти дела. Да и ведет он себя как-то странно. Серьезен, даже угрюм, в глаза не смотрит. — Я перевела дыхание. — Уэсли изменился, и, должна признаться, это мне действует на нервы.

— Думаешь, от тебя что-то скрывают? — спросил Этридж.

— Думаю, что да, Том.

— И чувствуешь себя немного параноиком, а, Кей?

— Не без того.

— А мне ты доверяешь? Веришь, что я на твоей стороне и забочусь в первую очередь о твоих интересах?

Я кивнула и снова перевела дыхание.

Мы сидели в обеденном зале отеля «Капитолий», излюбленном месте встреч политиков и плутократов. В трех столиках от нас расположился сенатор Партин, его изрезанное морщинами лицо заметно отличалось от того, что мелькало нередко на экранах телевизоров. Сенатор разговаривал о чем-то с молодым человеком, которого я видела где-то, но вспомнить, где именно, никак не могла.

— Большинство из нас в тяжелые времена испытывают подобные чувства. Нам кажется, что мы одиноки, всеми брошены, что мы одни в дремучем лесу. — Говоря это, Этридж сочувственно смотрел на меня.

— Так и есть, я одна в лесу. Но только мне это не кажется — такова реальность.

— Я понимаю озабоченность Уэсли.

— Конечно.

— Меня беспокоит, Кей, что ты строишь свои теории на интуиции, что идешь на поводу у инстинкта. Иногда такой путь ведет к беде.

— Может быть. Но порой к беде ведет и другой путь, когда люди чрезмерно все усложняют. Убийство же чаще всего удручающе примитивно.

— Не всегда, Кей.

— Почти всегда, Том.

— Ты не думаешь, что Спарачино каким-то образом причастен к этим смертям?

— Я думаю, что мы не можем позволить себе объяснять все случившееся его махинациями. Не исключено, что Спарачино и убийца идут параллельными курсами. Они оба опасны. Даже смертельно опасны. Но они разные. И никак не связаны. Ими движут разные силы.

— По-твоему, исчезнувшая рукопись тут ни при чем?

— Не знаю.

— И прогресса в этом направлении нет?

Разговор все более напоминал допрос, и я чувствовала себя неловко, как школьница, не выполнившая домашнее задание. Уж лучше бы и не спрашивал.

— Нет, Том. Я не знаю, где она.

— Возможно ли, что Стерлинг Харпер сожгла рукопись в камине перед смертью?

— Не думаю. Мы исследовали обгоревшие клочки бумаги. Эксперт пришел к заключению, что в камине сожгли высококачественную, дорогую бумагу. Такую используют для переписки или составления важных юридических документов. Вряд ли кому-то придет в голову расходовать ее на черновик книги. Скорее всего, мисс Харпер уничтожила какие-то личные документы, письма.

— Письма от Берилл Мэдисон?

— Это мы еще не установили, — ответила я, хотя лично для себя такую возможность уже исключила.

— Может быть, письма Кэри Харпера?

— Его письма нашли в доме. Впечатление такое, что все на месте и их давно не трогали.

— Если письма были от Берилл Мэдисон, зачем мисс Харпер их сжигать?

— Не знаю, — снова ответила я, понимая, что Этридж думает о Спарачино.

Да, Спарачино. Вот уж кому не откажешь в решительности. Мне уже показали поданное им исковое заявление, все тридцать три страницы. Адвокат обвинял меня, полицию, губернатора. Роза рассказала по телефону, что ей несколько раз звонили из журнала «Пипл», а один репортер, изгнанный охранником из фойе, снимал мой офис с автостоянки. Похоже, слава бежала впереди меня. А еще я становилась специалистом по отказу от комментариев и улепетыванию от газетчиков.

— Думаешь, мы имеем дело с психопатом? — в лоб спросил Этридж.

Как бы ни запутывала дело оранжевая акриловая нить, указывавшая на возможную связь убийцы с угонщиками самолета, версия с психопатом представлялась более вероятной, о чем я и сказала прокурору.

Он опустил голову, помолчал, а когда поднял глаза, то их выражение сразило меня наповал. Печаль, боль, сочувствие…

— Кей, — начал Этридж, — мне нелегко это говорить… — Я потянулась за печеньем. — И все же ты должна знать. Что бы ни происходило вокруг тебя, какого бы мнения ты лично ни придерживалась, я не могу оставлять тебя в неведении.

Есть уже не хотелось. Я решила, что лучше закурить.

— У меня есть один знакомый. Скажу так, он имеет отношение к Министерству юстиции…

— Если это касается Спарачино…

— Это касается Марка Джеймса.

Я была бы не так потрясена, если б он выругался.

— И что Марк?

— Может быть, мне бы следовало задать этот вопрос тебе.

— Что ты имеешь в виду?

— Несколько недель назад вас видели вместе в Нью-Йорке. В ресторане «Галлаксер». — Наступила неловкая пауза, и Этридж, прочистив горло, не к месту добавил: — Уж и не помню, когда я там был. — Дым от сигареты струйкой поднимался вверх. — Стейки там замечательные…

— Перестань, Том, — тихо сказала я.

— В былые времена там собиралось много ирландцев. Вот уж любители выпить да поболтать…

— Прекрати, черт возьми! — Получилось излишне громко.

Сенатор Партин повернулся и посмотрел в нашу сторону. Взгляд его на мгновение задержался на Этридже, потом перешел на меня. Подлетевший к столику официант подлил кофе и осведомился, не нужно ли нам что-то еще. Мне вдруг стало жарко.

— Хватит нести ерунду, Том. Кто меня видел?

Прокурор покачал головой:

— Важно другое: откуда ты его знаешь?

— Мы давно знакомы.

— Это не ответ.

— Еще со Школы права.

— Вы были близки?

— Да.

— Интимно?

— Господи, Том!

— Извини, Кей. Это важно. — Он промокнул салфеткой губы, пододвинул чашку с кофе и обвел взглядом зал. Этридж явно чувствовал себя не в своей тарелке. — Известно, что вы провели вместе ночь в Нью-Йорке. В «Омни».

У меня вспыхнули щеки.

— Мне нет никакого дела до твоей личной жизни, Кей. Сомневаюсь, что это вообще кого-то интересует. Но данный случай — исключение. Мне очень жаль. — Он еще раз прокашлялся и наконец посмотрел мне в глаза. — Будь оно проклято! Приятелем Марка, Спарачино, вплотную занимается Министерство юстиции.

— Приятелем?

— Все очень серьезно, Кей, — продолжал Этридж. — Я не знаю, каким был Марк Джеймс, когда ты с ним познакомилась, но хорошо знаю, каким он стал. Я видел его досье. После того как вас заметили вместе, я провел небольшое расследование. Семь лет назад у Марка Джеймса случилась неприятная история в Таллахасси. Рэкет. Мошенничество. В общем, его осудили на несколько лет. Он даже посидел в тюрьме. Закончилось тем, что Джеймс сошелся со Спарачино, которого подозревают в связях с организованной преступностью.

Наверное, я сильно побледнела, потому что Этридж быстро протянул мне стакан воды и терпеливо выждал несколько секунд, понадобившихся для того, чтобы взять себя в руки. Но, когда наши глаза снова встретились, он не стал уходить от темы, а продолжал с того, на чем остановился.

— Марк Джеймс никогда не работал в «Орндорфф и Бергер». В фирме о нем никто не слышал. Что и неудивительно, поскольку он, похоже, никогда не занимался адвокатской деятельностью. Его лишили лицензии. Сейчас Марк Джеймс не более чем личный помощник Спарачино.

— Спарачино работает в «Орндорфф и Бергер»? — поинтересовалась я.

— Да, работает. Его сфера — индустрия развлечений. Здесь Джеймс тебя не обманул.

Я промолчала, изо всех сил сдерживая подступившие к глазам слезы.

— Держись от него подальше, Кей, — негромко предупредил Этридж. — Ради бога, порви с ним. Что бы между вами ни было, порви с ним.

— Рвать нечего, Том, — дрожащим голосом ответила я. — Между нами ничего нет.

— Когда ты разговаривала или виделась с ним в последний раз?

— Несколько недель назад. Он мне звонил. Разговор занял не больше тридцати секунд.

Этридж кивнул, как будто ничего иного и не ожидал.

— Ему не позавидуешь. Знаешь, преступникам живется не так уж сладко. Сомневаюсь, что Марк Джеймс может позволить себе долго разговаривать по телефону. Он бы и с тобой на контакт ни за что не вышел, если бы не крайняя необходимость. Расскажи, как ты оказалась с ним в Нью-Йорке.

— Он сказал, что хочет со мной увидеться. Что ему нужно предупредить меня насчет Спарачино. — Я опустила глаза.

— И что же? Он тебя действительно предупредил?

— Да.

— Что он сказал?

— Примерно то же самое, что только что говорил ты.

— Зачем? Зачем Марку понадобилось предупреждать тебя?

— Он объяснил, что хочет меня защитить.

— И ты ему веришь?

— Черт возьми, я уже не знаю, кому верить.

— Ты его любишь?

Я промолчала, только посмотрела на него в упор.

Этридж поднял руку.

— Пойми, Кей, мне нужно знать, насколько ты уязвима. Ради бога, не думай, что мне приятно вести этот разговор и задавать такие вопросы.

— Вот и ты, Том, не думай, что мне все это доставляет удовольствие.

Мой голос прозвучал немного резковато. Этридж взял с колен салфетку, аккуратно сложил ее и подсунул под тарелку.

— Я боюсь, Кей, — произнес он настолько тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы услышать его. — Боюсь, что Марк Джеймс может доставить тебе очень большие неприятности. Есть основания полагать, что за вторжением в твой офис стоит именно он. В таком случае…

— Какие основания? — перебила я, повышая голос. — О чем ты говоришь, Том? Какие у тебя могут быть основания… — Слова застряли в горле, потому что у нашего столика появился вдруг сенатор Партин и его молодой спутник. Я даже не заметила, как они поднялись из-за стола и подошли. Судя по выражению их лиц, оба понимали, во что вмешиваются.

— Джон, рад тебя видеть. — Этридж отодвинул стул. — Ты ведь знаком с Кей Скарпетта, нашим главным судмедэкспертом?

— Конечно, конечно. Здравствуйте, доктор Скарпетта. Надеюсь, все в порядке? — Он с вежливой улыбкой пожал мне руку. — Познакомьтесь, мой сын Скотт.

Мне сразу же бросилось в глаза, что сын явно пошел не в отца и не унаследовал ни его грубоватых черт, ни мощного телосложения. Передо мной стоял высокий, красивый, по-спортивному подтянутый молодой человек с великолепными черными волосами. Ему было за двадцать, и он смотрел на меня с высокомерным любопытством, граничащим с дерзостью. Недолгая дружеская беседа не помогла избавиться от напряжения, и, когда отец с сыном наконец оставили нас в покое, лучше мне не стало. Официант принес еще кофе и удалился.

— Где-то я его уже видела.

— Кого? Джона?

— Нет-нет. С сенатором мы встречались и раньше. Его сына, Скотта. Лицо показалось очень знакомым.

Этридж пожал плечами:

— По телевизору. — Он мельком взглянул на часы. — Скотт Партин — актер. По крайней мере, пытается таковым стать. По-моему, сыграл пару ролей в каких-то сериалах.

— О боже… — прошептала я.

— Может быть, даже снялся в двух-трех фильмах. Побывал в Калифорнии, сейчас живет в Нью-Йорке.

— Нет!

Этридж опустил чашку и с беспокойством посмотрел на меня.

— Как он мог узнать, что мы здесь встречаемся? — спросила я, понизив голос.

Память не подвела: я прокрутила эпизод с обедом в «Галлаксере» и вспомнила. Одинокий молодой человек, лениво потягивавший пиво за столиком в углу зала.

— Понятия не имею, Кей. — Глаза Этриджа озорно блеснули. — Но, откровенно говоря, не удивлен. Молодой Партин уже несколько дней следует за мной как тень.

— Это ведь не твой контакт из Министерства юстиции…

— Упаси господи. — Прокурор покачал головой.

— Спарачино?

— Не исключаю такой возможности. По крайней мере, это объяснимо, не так ли, Кей?

— Объяснимо? Но зачем ему преследовать тебя?

Этридж проверил счет.

— Чтобы знать, что происходит. Шпионить. Запугивать. — Он поднял голову. — Выбор за тобой, Кей.

Больница «Валгалла» располагалась в тихом уголке округа Албемарль, куда меня в течение года периодически приводили обязательства перед Вирджинским университетом. Проезжая по автостраде, я часто видела угрюмое кирпичное строение на вершине далекого холма, но ни разу не посещала это заведение ни по личным, ни по служебным делам.

Размещавшийся там роскошный отель для богатых и знаменитых обанкротился в годы депрессии, и его приобрели три брата-психиатра, вознамерившиеся основать что-то вроде лечебницы в духе Фрейда, курорта для душевнобольных, куда располагающие средствами семьи могли бы сбывать плоды своих генетических прегрешений, слабоумных стариков и распрограммированных подростков.

Меня совсем не удивило, что Эл Хант еще подростком провел в «Валгалле» несколько месяцев. Неприятным сюрпризом стало явное нежелание лечащего врача обсуждать данный конкретный случай. За профессиональной любезностью доктора Уорнера Мастерсона скрывалась скала секретности, способная противостоять самым напористым дознавателям. Я знала, что он не хочет разговаривать со мной. Он знал, что не может уклониться от разговора.

Оставив машину на усыпанной мелким гравием стоянке для гостей, я вошла в вестибюль с викторианской мебелью, восточными коврами и тяжелыми шторами на резных карнизах. Не успела я понять, к кому здесь обратиться, как за спиной прозвучал мужской голос:

— Доктор Скарпетта?

Я обернулась — передо мной стоял высокий, стройный чернокожий мужчина в синем, европейского покроя костюме. В волосах мелькала благородная седина, скулы и лоб отвечали аристократическим стандартам.

— Уорнер Мастерсон, к вашим услугам. — Он широко улыбнулся и протянул руку.

Лицо его показалось знакомым, и я уже собиралась спросить, не встречались ли мы раньше, но он опередил меня, сообщив, что узнал меня по фотографиям в газетах. Чаще всего такие фотографии появлялись не в самые приятные моменты моей жизни, так что напоминание о них удовольствия мне не доставило.

— Давайте пройдем в мой офис, — любезно предложил он. — Надеюсь, доехали без проблем? Могу предложить вам что-нибудь? Кофе? Содовую?

Мы уже шли по длинному коридору, и я изо всех сил старалась не отставать. Немалая часть человечества даже не догадывается о том, какое неудобство причиняют короткие ноги, а вот мне частенько приходится оказываться в неприятном положении пыхтящего паровозика, затесавшегося в компанию скоростных поездов. В конце коридора доктор Мастерсон наконец оглянулся, подождал меня и, открыв дверь, с улыбкой пропустил в кабинет. Не дожидаясь приглашения, я опустилась в кресло, воспользовавшись паузой, чтобы отдышаться. Мастерсон устроился за столом и принялся набивать табаком дорогую вересковую трубку.

— Не стоит, наверное, и говорить, доктор Скарпетта, — неторопливо, словно обдумывая каждое слово, заговорил он, пододвигая к себе пухлую папку, — как я огорчился, узнав о смерти Эла Ханта.

— Но неожиданностью она для вас не стала?

— В общем-то нет.

— Пока мы разговариваем, я хотела бы просмотреть его досье.

Возникшая пауза едва не вынудила меня напомнить уважаемому психиатру, что я имею законное право доступа ко всем относящимся к делу документам. В последний момент доктор Мастерсон снова улыбнулся и подтолкнул папку в мою сторону.

— Разумеется.

Я открыла ее, стараясь не обращать внимания на проплывающие над головой и обволакивающие меня ароматическим благовонием клубы сизого дыма. Стандартные формуляры, заполняемые при приеме пациентов и по результатам физического осмотра, не таили в себе ничего неожиданного. Утром 10 апреля, одиннадцать лет назад, поступивший в «Валгаллу» Эл Хант пребывал в полном физическом здравии. А вот картина, сложившаяся в результате обследования его психологического состояния, свидетельствовала о другом.

— Поступил в состоянии кататонии? — спросила я.

— Скорее глубокой депрессии. На вопросы не отвечал. Не смог сказать, почему попал сюда. Он вообще ничего не мог сказать. Крайняя эмоциональная истощенность. Мы не смогли даже провести ни тест Стэнфорда-Бине, ни Миннесотский многофакторный личностный опросник, и их пришлось перенести на более поздний срок.

Я обнаружила эти данные, перевернув пару страниц. По тесту интеллектуальных способностей Стэнфорда-Бине Эл Хант набрал 130 баллов. Впрочем, сомнений в его сообразительности у меня не было и раньше. Что же касается Миннесотского теста, то показатели Ханта не отвечали критериям ни шизофрении, ни органического психоза. Согласно заключению доктора Мастерсона, пациент страдал от «шизотипического расстройства личности, проявлявшегося в форме кратковременного реактивного психоза, когда он, закрывшись в ванной, порезал запястье столовым ножом». Нанесенные поверхностные раны были лишь суицидальным жестом, мольбой о помощи, но никак не серьезной попыткой лишить себя жизни. Мать отвезла сына в ближайшую больницу, откуда его отпустили после оказания необходимой помощи. На следующий день Эл Хант поступил в «Валгаллу». В разговоре с врачом приемного отделения миссис Хант призналась, что эпизоду в ванной предшествовал «инцидент» за обедом, когда «ее муж сорвался и накричал на сына».

— Сначала, — продолжал доктор Мастерсон, — Эл держался в стороне от всех, отказывался участвовать в групповых занятиях, сеансах трудотерапии и прочих обязательных для каждого пациента мероприятиях. Лечение антидепрессантами значимого эффекта не давало, и во время сеансов мне стоило немалых трудов выжать из него хотя бы слово.

Поскольку никакого улучшения после первой недели не наступило, доктор Мастерсон решился применить электроконвульсивную терапию, или ЭКТ, что равносильно перезагрузке компьютера в противовес поиску ошибок. Конечным результатом такого метода может стать восстановление проводящих путей нервной системы головного мозга, своего рода повторное вправление, или, выражаясь компьютерным языком, ресинхронизация, дающая надежду на избавление от проблемных моментов психики. Но, как правило, электроконвульсивную терапию стараются не использовать в случае с юными пациентами.

— И что ЭКТ? Вы ее применили? — спросила я, не обнаружив в папке никаких соответствующих записей.

— Нет. Именно тогда, когда я уже решил, что никаких других альтернатив не осталось, случилось маленькое чудо. Произошло оно однажды утром, во время психодрамы.

— Объясните подробнее, как вы проводили психодраму в том конкретном случае, — попросила я, воспользовавшись возникшей паузой, когда Мастерсон раскуривал потухшую трубку.

— Обычно вначале устраивается что-то вроде разминки. В тот раз пациентов построили в ряд и попросили имитировать цветы. Тюльпаны, нарциссы, маргаритки — любые, по собственному выбору. Разумеется, выбор цветка позволял врачу сделать определенные выводы. Эл Хант участвовал в групповом занятии впервые. Описывал круги руками, наклонял голову. — Доктор продемонстрировал движения. На мой взгляд, Мастерсон больше напоминал слона, чем цветок. — Терапевт спросила, какой цветок он показывает, и Эл ответил: «Анютины глазки».[18]

Я промолчала. Мы вызвали из прошлого несчастного, одинокого подростка, и мне было бесконечно жаль его.

— Конечно, сначала мы предположили, что выбор Эла является ответом на отношение к нему отца. — Мастерсон снял очки и тщательно и неторопливо, как делал вообще все, стал протирать стекла носовым платком. — Женственные черты, определенная утонченность, даже хрупкость, несомненно, вызывали насмешки и оскорбления со стороны отца. Однако, как мы вскоре выяснили, дело было не только в этом. — Доктор водрузил очки на переносицу и пристально посмотрел на меня. — Вы знаете о цветовых ассоциациях Эла?

— Немного.

— Анютины глазки — синоним цвета.

— Да. Темно-фиолетового.

— Именно такой цвет получается при смешении синего цвета депрессии и красного цвета ярости, агрессии. Цвет синяков, кровоподтеков, боли. И цвет Эла. Он сказал, что именно такой исходит от его души.

— Очень интенсивный. Цвет страсти.

— Эл Хант и был таким, доктор Скарпетта. Впечатлительным, пылким, глубоким. Вы слышали о том, что он считал себя ясновидящим?

— Кое-что.

— Магическое мышление Эла включало в себя ясновидение, телепатию и многое другое. Особенно отчетливо эти свойства проявлялись в моменты сильного стресса, когда он действительно верил в свою способность читать мысли других людей.

— А на самом деле?

— Эл обладал очень сильной интуицией. — Доктор снова чиркнул зажигалкой. — Должен признать, сделанные им выводы и просто наблюдения часто свидетельствовали о глубокой проницательности, и именно в этом заключалась одна из его проблем. Он ощущал, что думают другие, и чувствовал, а порой как будто знал наперед, как они поступят или что уже сделали. Трудности, как я упомянул в нашем телефонном разговоре, начинались тогда, когда Эл проецировал свои восприятия вовне. Тогда он просто терялся, растворялся в других, возбуждался, впадал в паранойю. Частично потому, что его собственное эго было слишком слабым. Подобно воде, оно принимало форму заполняемого сосуда или, если пользоваться клише, персонифицировало Вселенную.

— Опасная тенденция, — заметила я.

— Да уж. Как-никак, Эла с нами больше нет.

— Итак, по-вашему, он считал себя эмпатом?

— Определенно.

— Но такое заключение представляется несовместимым с диагнозом. Люди, страдающие пограничными расстройствами личности, обычно не питают к окружающим никаких чувств.

— В том-то и особенность магического мышления Эла, доктор Скарпетта. Свою социальную неприспособленность он объяснял непомерной эмпатией к другим. Эл Хант совершенно искренне верил, что чувствует и даже испытывает на себе боль окружающих, знает их мысли. Но фактически он жил в состоянии социальной изоляции.

— В больнице, где он работал санитаром, сотрудники отмечают его тактичность, умение найти подход к больному, — напомнила я.

— И неудивительно, — стоял на своем доктор Мастерсон. — Эл работал санитаром в пункте первой помощи. В стационаре он долго бы не продержался. Эл мог быть очень внимателен, но только при условии, что обстоятельства не вынуждали бы его к сближению с пациентом, к формированию привязанности, установлению отношений.

— Это объясняет, почему он сумел получить степень магистра, но оказался не способен продолжить психиатрическую практику.

— Совершенно верно.

— Как складывались его отношения с отцом?

— Они не сложились. Мистер Хант — человек жесткий, суровый, требовательный и властный. В его понимании воспитание сына состоит в том, чтобы выбить из него все, что понимается как слабость, и выковать настоящего мужчину. Элу просто недоставало эмоциональной прочности, чтобы противостоять постоянному давлению, запугиванию, казарменной муштре, которые, по мнению отца, должны были подготовить его к жизни. Из отцовской «учебки» он периодически перебегал под крыло матери, что тоже не способствовало формированию ясного представления о себе. Вы и без меня знаете, доктор Скарпетта, что многие мужчины-гомосексуалисты выросли в семьях, главы которых разъезжают в пикапах с дробовиком на коленях и наклейками с флагом конфедератов на бампере.

Я подумала о Марино. У него был взрослый сын, о котором лейтенант никогда не рассказывал и который жил где-то на западе.

— Хотите сказать, что Эл был гомосексуалистом?

— Я лишь хочу сказать, что он был слишком неустойчив, что над ним довлело ощущение собственной неадекватности и что в силу этого он не мог устанавливать какие-либо интимные отношения. Что касается гомосексуального опыта, то, насколько мне известно, его у Эла не было. — Мастерсон произнес это с непроницаемым лицом, посасывая трубку и глядя поверх моей головы.

— Что же произошло в тот день на психодраме? Вы упомянули о маленьком чуде. С чем оно связано? С его имитацией анютиных глазок? Или с чем-то еще?

— Разминка, так сказать, приоткрыла дверцу, но чудом — будем называть это так — стал в высшей степени страстный диалог с отцом, роль которого исполнял пустой стул в центре комнаты. На определенной стадии диалога терапевт почувствовал, что происходит, и, сев на стул, стал подавать реплики от лица Ханта-старшего. К тому моменту Эл так увлекся, что находился в состоянии, близком к трансу. Он уже не мог отличить реальное от воображаемого, и в конце концов гнев прорвался.

— В чем это проявилось? Эл повел себя агрессивно?

— Он разрыдался.

— Что говорил его «отец»?

— Ничего особенного. Критиковал, указывал на недостатки, упрекал в отсутствии мужественности. Эл был сверхчувствителен к критике. Отчасти причина его проблем крылась именно в этом. Он считал, что остро чувствует других, тогда как на деле воспринимал только себя.

— У Эла был прикрепленный социальный работник? — спросила я, листая страницы и не находя записей терапевта.

— Конечно.

— Кто? — Похоже, в досье недоставало нескольких страниц.

— Тот самый терапевт, о котором я только что упоминал, — вежливо ответил Мастерсон.

— Тот, что проводил психодраму? — уточнила я.

Доктор кивнул.

— Он еще работает у вас?

— Нет, Джима у нас больше…

— Джима? — перебила я. — Его звали Джим?

Мастерсон принялся выбивать трубку.

— Как его фамилия? Где он сейчас живет?

— К сожалению, Джим Барнс умер. Погиб несколько лет назад в дорожной аварии.

— Когда именно это случилось?

Теперь доктор снова принялся протирать очки.

— Точно не помню, лет восемь-девять назад.

— Можете рассказать подробнее? Где, при каких обстоятельствах?

— Деталей я не помню.

— Очень жаль, — сказала я, сделав вид, что потеряла интерес к Джиму Барнсу.

— Нужно ли понимать так, что вы считаете Эла Ханта подозреваемым в вашем деле?

— Есть два дела. Два убийства.

— Предположим.

— Прежде всего, доктор Мастерсон, считать кого-то подозреваемым или не считать не входит в сферу моей компетенции. Это дело полиции. Я занимаюсь сбором информации об Эле Ханте, чтобы установить, свойственно ли ему суицидальное мышление.

— А разве могут быть в этом какие-то сомнения? В конце концов, Эл Хант повесился, не так ли? Или речь может идти и не о самоубийстве?

— Он был странновато одет, — сухо ответила я. — Рубашка и спущенные брюки. Такое обычно наводит на размышления.

— Вы имеете в виду аутоэротическую асфиксию? — Мастерсон удивленно вскинул брови. — Случайная смерть при мастурбации?

— Я бы хотела исключить такую возможность.

— Понимаю. Семья может оспорить ваше заключение в случае возникновения проблем со страховкой.

— Мы принимаем во внимание все возможные варианты.

— У вас действительно есть сомнения относительно того, что случилось? — Он нахмурился.

— Нет. Эл Хант покончил с собой. Думаю, он спустился в подвал именно для этого, а брюки, скорее всего, сползли, когда он вынул ремень. Эл Хант повесился на собственном ремне.

— Хорошо. Возможно, доктор Скарпетта, я помогу вам прояснить еще один вопрос. Эл никогда не проявлял агрессивных тенденций. Насколько я знаю, вред он причинил только одному человеку — самому себе.

Я поверила ему. Но также уверилась в том, что Мастерсон о многом умалчивает, а забывчивость и неопределенность ответов есть не что иное, как тщательно рассчитанный ход. Джим Барнс — вот о ком я думала. Джим-Джим.

Пора менять тему.

— Долго ли Эл находился у вас?

— По-моему, четыре месяца.

— Вы заключали его в изолятор?

— У нас, в «Валгалле», изолятора как такового нет. Есть камера — у нас ее называют «чулан», — в которой мы содержим психотических пациентов, представляющих опасность для самих себя. Невменяемых преступников «Валгалла» не принимает.

— Эл попадал в эту камеру?

— Такой необходимости не возникало.

— Что ж, спасибо за внимание, — сказала я, поднимаясь. — Вы обяжете меня, если пришлете фотокопию этого досье.

— С удовольствием. — Мастерсон приветливо улыбнулся, но глаз на меня не поднял. — Если что-то понадобится, звоните, не стесняйтесь — я всегда к вашим услугам.

Возвращаясь в вестибюль по длинному пустынному коридору, я думала, не допустила ли ошибку, не расспросив доктора о Фрэнки. И все же инстинкт подсказывал, что пока упоминать это имя не следует. Чулан. Камера для буйных. Эл Хант упомянул о невменяемых преступниках. Что это, плод воображения или ошибка? По словам доктора Мастерсона, изолятора в «Валгалле» нет. Но это не значит, что в чулане не содержался некто по имени Фрэнки. Может быть, потом наступило улучшение и его перевели в другое отделение? Может быть, Фрэнки всего лишь вообразил, что убил свою мать, выдал желаемое за содеянное?

Фрэнки насмерть забил свою мать. Поленом. Кэри Харпера забили насмерть обрезком железной трубы.

В офис я вернулась, когда уже стемнело. Даже уборщицы ушли. Я села за стол и включила компьютер. Экран ожил, а еще через несколько секунд передо мной открылось дело Джима Барнса. Трагический инцидент случился девять лет назад, двадцать первого апреля, в округе Албемарль. Причина смерти — «закрытая черепно-мозговая травма». Содержание алкоголя в крови вдвое превышало допустимый уровень, кроме того, в бардачке нашли нортриплин и амитриптилин. Похоже, у Джима Барнса были проблемы.

В офисе компьютерного анализа, расположенном, к счастью, на одном этаже со мной, нашелся древний аппарат для чтения микрофильмов. Приземистая машина напоминала статуэтку сидящего Будды. Мои навыки обращения с аудиовизуальной техникой оставляли желать лучшего, и все же, порывшись в фильмотеке, я нашла то, что искала, и даже заправила пленку в аппарат. По экрану поползли смазанные, нечеткие строчки текстов. К тому времени, когда очередь дошла до полицейского отчета, написанного от руки, у меня уже болели глаза. Я остановила пленку и подстроила резкость.

В пятницу вечером, около десяти сорока пяти, «БМВ» Барнса 1973 года выпуска мчался на большой скорости по автостраде И-64. В какой-то момент водитель не справился с управлением, проскочил разделительную полосу и вылетел с трассы. Прокрутив пленку, я нашла отчет судмедэксперта. В разделе для заметок некий доктор Браун написал, что в тот день погибшего уволили из больницы «Валгалла», где он занимал должность социального работника. Свидетели показали, что, покидая больницу примерно в пять часов пополудни, Барнс находился в состоянии сильного возбуждения. Он не был женат и умер на тридцать первом году жизни.

Понедельник накатил приливом низких серых туч, окутавших подножие Голубого хребта и скрывших из глаз «Валгаллу». Ветер бил в лицо, и когда мы наконец припарковались на стоянке, в ветровое стекло уже постукивали мелкие, похожие на крупу снежинки.

— Черт! — жалобно пробормотал Марино. — Вот только этого нам и недоставало для полного счастья.

— То ли еще будет, — заверила я лейтенанта, отворачиваясь от впивающихся в щеку ледяных колючек, и, наклонив голову, поспешила к главному входу. Марино молча последовал за мной.

Доктор Мастерсон дожидался нас в вестибюле с принужденной улыбкой на каменном лице. Обменявшись рукопожатием, мужчины враждебно, как два кота, посмотрели друг на друга. Я даже не попыталась ослабить возникшее напряжение. Доктор вел игру, от которой меня уже тошнило. Он располагал необходимой информацией, и мы приехали, чтобы получить ее, какой бы неприятной для больницы она ни была. От доктора Мастерсона зависело одно: поделится он с ней добровольно, признав неизбежное, или выложит под давлением, по постановлению суда. Выбор оставался за ним. Не тратя время на любезности, мы прошли в офис. На этот раз доктор плотно закрыл дверь.

— Итак, чем могу помочь теперь? — спросил он, едва опустившись на стул.

— Нам нужна информация, — ответила я.

— Разумеется. Но, доктор Скарпетта, — продолжал Мастерсон, обращаясь исключительно ко мне и как будто не замечая Марино, — вы ведь ознакомились с досье Эла Ханта, а я рассказал все, что помню…

Марино поднял руку.

— Неужели все? — Он достал сигареты. — Что ж, если у вас так плохо с памятью, мы ее освежим. И сегодня нас интересует не только Эл Хант.

— Не понимаю.

— Нас интересует его приятель.

— Какой еще приятель? — Доктор холодно взглянул на лейтенанта.

— Имя Фрэнки вам что-нибудь говорит?

Мастерсон принялся протирать очки; похоже, этим приемом он пользовался чаще всего, надеясь протянуть время.

— В одно время с Элом Хантом у вас был еще один пациент, паренек по имени Фрэнки, — добавил Марино.

— Боюсь…

— А вы не бойтесь, док. Просто скажите, кто такой Фрэнки.

— В «Валгалле» одновременно пребывает до трехсот пациентов, лейтенант. И вряд ли справедливо требовать, чтобы я знал по имени каждого, особенно тех, кто находился здесь несколько недель или даже меньше.

— Хотите сказать, что Фрэнки пробыл у вас недолго?

Мастерсон потянулся за трубкой. Он понял, что допустил промашку, и злился на себя.

— Ничего подобного, лейтенант. Вы неверно истолковали мои слова. — Трубка была его второй уловкой, позволявшей выиграть драгоценные секунды. — Но, возможно, я и смогу его вспомнить, если… Что еще вам известно о нем, кроме того, что он «приятель Эла Ханта»? Мне нужны дополнительные данные.

Я поняла, что пора вмешаться.

— Очевидно, находясь в вашем заведении, Эл Хант подружился с кем-то по имени Фрэнки. Эл сам упомянул о нем в разговоре со мной. У нас есть основания полагать, что по прибытии сюда этот пациент провел какое-то время в чулане, а затем был переведен на другой этаж, где и познакомился с Хантом. Мы также располагаем описанием Фрэнки — высокий, худощавый, с темными волосами. Любил вязать. Согласитесь, такое увлечение среди мужчин-пациентов встречается весьма редко.

— Все это вам рассказал Эл Хант? — бесстрастно спросил Мастерсон.

— Фрэнки также отличался исключительной аккуратностью, — добавила я, избегая ответа на вопрос.

— Сомневаюсь, что увлечение пациента вязанием могло привлечь к нему мое внимание, — заметил доктор, раскуривая трубку.

— И еще, — продолжала я, с трудом сохраняя терпение, — он заикался, когда сильно нервничал.

— Гм. Одна из наиболее распространенных причин заикания — спазматическая дисфония. Если так, соответствующая запись должна быть в различительном диагнозе. Это уже кое-что… для начала.

— Для начала перестаньте нести чушь, — буркнул Марино.

— Послушайте, лейтенант, — снисходительно улыбнулся Мастерсон, — мне совершенно непонятна ваша враждебность.

— Да уж, конечно, непонятна. Но это поправимо. Мне ничего не стоит получить ордер, и тогда вам придется отвечать уже за соучастие в убийстве. И разговаривать мы будем не здесь, а в полиции. Вам больше по вкусу такой вариант?

— Знаете, я не намерен больше выслушивать ваши оскорбления, — с невозмутимым спокойствием ответил доктор. — И ваши угрозы, лейтенант, меня не пугают.

— А я не терплю, когда меня пытаются водить за нос, — отрезал Марино.

— Кто такой Фрэнки? — спросила я, понимая, что разговор заходит в тупик.

Мастерсон повернулся ко мне.

— Повторяю, я не могу ответить на ваш вопрос вот так, с ходу. Но если соблаговолите подождать, попробую найти что-нибудь в компьютере.

— Спасибо. Мы подождем здесь.

Он поднялся и вышел из офиса.

— Кусок дерьма, — проворчал лейтенант с явным расчетом на то, чтобы его услышала не только я.

— Перестань.

— Подумай сама, док. Молодых тут можно по пальцам пересчитать. Бьюсь об заклад, что процентов семьдесят пять здешних пациентов — старики, которым перевалило за шестьдесят. А раз так, то молодежь и запоминается лучше, согласна? Этот хмырь прекрасно знает, кто такой Фрэнки. Знает даже, какой у него был размер тапочек.

— Возможно.

— Никаких «возможно», док. Говорю тебе, твой приятель просто водит нас за нос.

— И будет водить, пока ты не угомонишься и не перестанешь пререкаться по пустякам.

— Вот же дерьмо! — Марино поднялся, подошел к окну и раздвинул шторы. День обещал быть таким же серым и ненастным, как и утро. — Терпеть не могу, когда мне врут. Попомни мои слова, док, если придется, я ему задницу прищемлю. Знаешь, я этих психиатров на дух не переношу. Подсунь им на лечение Джека Потрошителя, они и бровью не поведут. Будут врать, выворачиваться, вилять, уложат мерзавца в постельку и станут кормить с ложечки куриным супчиком, как будто он какой-нибудь Мистер Американский Яблочный Пирог. — Лейтенант помолчал, потом непонятно к чему добавил: — Ладно, хоть снег перестал.

Я подождала, пока он вернется на место.

— Думаю, насчет соучастия в убийстве ты перегнул палку.

— Зато подействовало, верно?

— Не загоняй его в угол. Дай шанс.

Марино угрюмо уставился в зашторенное окно.

— Надеюсь, Мастерсон уже понял, что сотрудничать с нами в его же интересах, — добавила я.

— Но играть с ним в кошки-мышки не в моих интересах. Пока мы тут кресла протираем, этот псих Фрэнки разгуливает по городу и вынашивает свои грязные планы. А может, и придумал уже что-то, и часики уже тикают.

Я невольно представила свой дом в тихом квартале, покачивающийся на дверной ручке медальон Кэри Харпера и вкрадчивый голос из автоответчика: «У тебя такие чудесные светлые волосы. Натуральные или ты их осветляешь?» Странно. Какое значение имеет для него цвет волос? В чем смысл этого вопроса?

Я вздохнула.

— Если Фрэнки действительно тот, кого мы ищем, то никакой связи между убийствами и Спарачино может и не быть.

— Посмотрим, — бросил Марино, закуривая вторую сигарету и сверля недовольным взглядом дверь.

— Что значит «посмотрим»? Хочешь сказать…

— Знаешь, док, я и сам порой удивляюсь, как одно влечет за собой другое, — загадочно заметил он.

— Что? Что «одно» и что «другое»? Ты можешь выражаться яснее?

Лейтенант посмотрел на часы:

— Черт, где его только носит! Может, уже свалил на ланч?

— Будем надеяться, что мистер Мастерсон ищет информацию на нашего Фрэнки.

— Да уж, на него надейся…

— Так что ты имел в виду? Как одно ведет за собой другое? — снова спросила я. — Объясни толком.

— Скажем так, у меня предчувствие. Что-то говорит мне, что, если бы не та дурацкая рукопись Берилл, все трое были бы живы. Да и Хант, скорее всего, тоже.

— Не знаю. Не уверена.

— Конечно, не уверена. Ты же такая, черт возьми, объективная. А вот я уверен. — Он повернулся ко мне. Потер усталые, покрасневшие глаза. — Есть у меня такое чувство, понимаешь? И оно подсказывает, что между Спарачино и книгой существует связь. Она существует между убийцей и Берилл. А потом одно потянуло за собой другое. После Берилл наш псих мочит Харпера. Мисс Харпер принимает лошадиную дозу пилюль, потому что у нее уже нет сил слоняться по пустому особняку, зная, что рак грызет ее изнутри. И наконец, Хант спускается в чертов подвал со спущенными подштанниками и вешается на ремне.

Странное оранжевое волокно с необычным сечением, рукопись Берилл, Спарачино, Джеб Прайс, сынок сенатора Партина, миссис Мактиг, Марк… Все они были частями, связками, членами некоего пазла, сложить который мне никак не удавалось. Все они необъяснимым образом сходились к тому, кого звали Фрэнки.

Марино был прав. Одно ведет к другому. Убийство никогда не возникает из ничего. Зло не рождается из вакуума. Так просто не бывает.

— Есть предположения, что это может быть за связь?

— В том-то и дело, что ни черта у меня нет.

Марино зевнул, и в этот момент Мастерсон вошел в кабинет и закрыл за собой дверь.

Я с удовлетворением отметила, что вернулся он не с пустыми руками, а со стопкой папок.

— Прежде всего, — заговорил доктор, не глядя на нас, — я не нашел ни одного пациента, которого звали бы Фрэнки. Полагаю, это было его прозвище. Далее. Я просмотрел списки, исходя из предоставленных вами параметров времени, возраста и пола, и отобрал шесть белых мужчин, исключая Эла Ханта, проходивших лечение в «Валгалле» в указанный вами временной отрезок. Возраст — от тринадцати до двадцати четырех.

— Давайте сделаем так, док, — почти миролюбиво предложил Марино, — мы полистаем бумажки, а вы пока покурите.

— Исходя из требований конфиденциальности, лейтенант, предпочитаю иной вариант. Я даю краткую характеристику каждого, и если кто-то вызовет у вас интерес, мы рассмотрим его более детально. Устраивает?

— Устраивает, — поспешно согласилась я, бросив предостерегающий взгляд на Марино.

— Тогда начнем. — Доктор открыл верхнюю папку. — Девятнадцать лет. Из Хайленд-парка, штат Иллинойс. Поступил в декабре тысяча девятьсот семьдесят восьмого. Злоупотребление наркотиками, особенно героином. — Он перевернул страницу. — Рост — пять футов восемь дюймов. Вес — сто семьдесят фунтов. Глаза карие. Волосы русые. Курс лечения — три месяца.

— Эл Хант поступил только в апреле следующего года, — напомнила я. — Так что встретиться здесь они не могли.

— Да, вы правы, доктор Скарпетта. Эту деталь я упустил. Итак, вычеркиваем. — Мастерсон отложил папку на край стола, а я снова посмотрела на Марино — лейтенант сидел набычившись и, казалось, был готов взорваться.

Доктор открыл вторую папку и пробежал глазами по строчкам.

— Кто у нас здесь? Так, четырнадцать лет, блондин, голубые глаза, пять футов и три дюйма, сто пятьдесят фунтов. Принят в феврале тысяча девятьсот семьдесят девятого, выписан через шесть месяцев. Расстройство социального поведения, фрагментарные галлюцинации… Диагноз — шизофрения спонтанного или гебефренического типа.

— Может, объясните, что это еще за хрень? — встрял Марино.

— Заболевание проявляется в алогичности поведения, эксцентричных поступках, крайней социальной самоизоляции и других странностях в поведении. Например… — Мастерсон заглянул на другую страницу, — он уходит утром из дома, чтобы поехать на автобусе в школу. Но там не появляется. Позднее его находят сидящим под деревом с блокнотом, заполненным непонятными, бессодержательными рисунками.

— Ага. А теперь он знаменитый художник и живет в Нью-Йорке, — съязвил Марино. — Как его зовут? Фрэнк? Франклин? Или что?

— Нет. Его имя начинается совсем с другой буквы.

— Ладно. Кто там дальше?

— Дальше… Двадцать два года. Из Делавэра. Рыжие волосы, светлые глаза… м-м, пять футов десять дюймов. Вес — сто пятьдесят. Поступил в марте тысяча девятьсот семьдесят девятого, выписали в июне. Согласно поставленному диагнозу, страдал органическим психозом, осложненным бредовым расстройством. Сопутствующие факторы… височная эпилепсия… злоупотребление марихуаной. Осложнения… дисфорическая депрессия и попытки кастрировать себя как реакция на бред.

— Дисфорическая? Это как понимать? — поинтересовался Марино.

— Беспокойство, волнение, угнетенное состояние.

— Это до или после того, как парень попытался сменить баритон на сопрано?

Доктор Мастерсон недовольно поморщился. Меня реплики Марино тоже начали понемногу раздражать.

— Следующий, — буркнул лейтенант тоном сержанта, которому подсунули для воспитания пару маменькиных сынков.

— Четвертый. Восемнадцать лет. Волосы черные, глаза карие. Пять футов девять дюймов. Сто сорок два фунта. Поступил в мае тысяча девятьсот семьдесят девятого. Диагноз — шизофрения параноидного типа. — Доктор перевернул страницу и протянул руку за трубкой. — Несфокусированная злость. Беспокойство. Неуверенность в гендерной идентичности. Страх, что его могут принять за гомосексуалиста. Симптомы психоза появились, очевидно, после того, как в мужском туалете к нему обратился гомосексуалист…

— Притормозите-ка здесь, док. — Марино на мгновение опередил меня. — С этим надо разобраться поподробнее. Сколько он пробыл в «Валгалле»?

Мастерсон чиркнул зажигалкой. Попыхтел, раскуривая трубку. Перелистал страницы.

— Десять недель.

— То есть он вполне мог состыковаться с Элом Хантом?

— Совершенно верно.

— Значит, к парню подошли в туалете и он растерял свои шарики? Что дальше? Какой там психоз?

Доктор нацепил очки.

— Эпизод спровоцировал бредовое восприятие. Он решил, что Бог разговаривает с ним, отдает ему приказы.

— Какие приказы? — Марино подался вперед.

— Здесь не указано. Ничего специфического. Говорится только, что пациент странно выражался.

— И у него параноидная шизофрения?

— Да.

— Давайте уточним. Какие еще симптомы?

— Симптомы ясно выражены, соответствуют классическому описанию. Утрата ассоциативных связей, бред, галлюцинации. Возможны бредовая ревность, крайняя обостренность межличностных отношений, конфликтность, в некоторых случаях стремление к насилию.

— Откуда он прибыл? — спросила я.

— Из Мэриленда.

— Черт! — проворчал Марино. — Жил с родителями?

— С отцом.

— Вы уверены, что речь идет о параноидной, а не о недифференцированной шизофрении? — спросила я.

Различие имело большое значение. Для шизофреников недифференцированного типа часто характерно в высшей степени дезорганизованное поведение. Обычно они просто не способны спланировать преступление и избежать последующего ареста. Тот же, кого мы искали, не только совершил два преднамеренных убийства, но и успешно скрылся от правосудия.

— Совершенно уверен, — твердо ответил Мастерсон и, немного помолчав, добавил: — Занятно. Имя пациента — Фрэнк. — Он протянул нам папку. — Посмотрите.

Фрэнк Итан Эймс. Фрэнк И., то есть Фрэнки, покинул «Валгаллу» в июле 1979-го и вскоре, как явствовало из сделанной тогда же доктором Мастерсоном пометки, убежал из своего дома в Мэриленде.

— Откуда вы узнали, что он сбежал из дома? — спросил Марино, отрывая взгляд от документа. — Как узнали, что с ним случилось потом, после выписки?

— Мне позвонил его отец. Он был очень расстроен.

— И что дальше?

— Дальше? Ничего. Видите ли, лейтенант, Фрэнк достиг полного совершеннолетия и мог поступать как ему угодно.

— Вы не помните, здесь кто-нибудь называет его Фрэнки? — спросила я.

Мастерсон покачал головой.

— А Джим Барнс? Он был его социальным работником?

— Да, — нехотя признал доктор.

— Между ними случались конфликты? Я имею в виду Фрэнка Эймса и Джима Барнса.

— Возможно, — неуверенно произнес Мастерсон.

— Какого рода?

— Предположительно сексуального характера. Ради бога, доктор Скарпетта, вы же видите, что я пытаюсь помочь. Возможно, вы примете во внимание всю деликатность ситуации.

— Деликатность? Конечно, док. Примем, — ответил Марино. — Пресс-релиз выпускать точно не станем.

— Итак, Фрэнк знал Эла Ханта, — подытожила я и вопросительно посмотрела на доктора Мастерсона, ожидая продолжения.

Отступать было поздно, и психиатр сдержанно кивнул. Держался он уже не самоуверенно, как вначале, а напряженно.

— Да. Именно Эл Хант и выступил тогда с обвинениями.

— Бинго, — пробормотал под нос Марино.

— Что вы имеете в виду? С какими обвинениями?

— Я имею в виду, что Эл Хант пожаловался на одного из наших работников. — Понимая уязвимость своей позиции, Мастерсон заговорил по-другому: — Мы попытались расспросить Фрэнка, но он наотрез отказался отвечать на наши вопросы. Такой сердитый и совершенно закрытый молодой человек. Принимать какие-либо меры на основании одного лишь заявления Ханта, без сотрудничества со стороны Эймса, я не мог.

Мы с Марино молчали. Мастерсон окончательно разнервничался.

— Извините, но помочь вам в поисках Фрэнка не в моих силах. Больше мне ничего о нем не известно. В последний раз я слышал о нем лет семь или восемь назад, и опять-таки от его отца.

— Что послужило причиной разговора? — осведомилась я.

— Мистер Эймс сам позвонил мне.

— Зачем?

— Хотел узнать, не располагаю ли я какими-либо сведениями о Фрэнке.

— И что вы ему сказали?

— То же, что и вам. К сожалению, я ничем не мог ему помочь.

— Почему мистер Эймс связался с вами? Что послужило причиной звонка? — Я замерла в ожидании ответа, зная, что от него зависит едва ли не все.

— Он хотел разыскать сына и надеялся, что я подскажу, где его искать. Умерла его мать. То есть мать Фрэнка.

— Где она умерла и что случилось?

— Во Фрипорте, штат Мэн. При невыясненных обстоятельствах.

— Она умерла своей смертью?

— Нет. — Доктор Мастерсон отвел глаза. — Повторяю, я не знаю деталей.

Детали мы узнали довольно быстро. Марино позвонил в управление полиции Фрипорта и получил ответ. Миссис Уилма Эймс умерла 15 января 1983 года после того, как подверглась жестокому избиению со стороны «грабителя», проникшего в дом, пока она ходила по магазинам. Ей было сорок два года, и она красилась под блондинку. Убийство осталось нераскрытым.

Ровно в полдень я спустилась по трапу на прогретый солнцем бетон международного аэропорта Майами и, пройдя в главный вестибюль, села у столика, наполовину скрытого пальмами. Положила купленную по пути местную газету, поставила чашку с кофе; оглянувшись, сняла теплый шерстяной блейзер и закатала рукава. Блузка уже промокла от пота, капельки которого еще катились по спине. Глаза болели от недосыпания, голова раскалывалась, а заметка на первой странице «Геральд» ничуть не улучшила настроения. На снимке в левом нижнем углу пожарные поливали из шлангов полыхающую машину. Сцену впечатляюще дополнили горящие деревья, струи воды и клубящийся дым. Подпись внизу гласила:

Ричмондские пожарные тушат охваченную огнем машину детектива из отдела убийств на одной из тихих улочек города. В момент взрыва в автомобиле «форд ЛДТ» никого не было. Пострадавших нет. Предполагается поджог.

Я точно знала, что не могла оставить свет включенным, а потому решила, что погасить лампу позабыла горничная, приходившая сменить постельное белье и вытряхнуть пепельницу. Закрыв за собой дверь и негромко мурлыча что-то под нос, я направилась к ванной, когда вдруг почувствовала, что в номере есть кто-то еще.

Марк сидел на стуле возле окна. Перед ним стоял раскрытый кейс. Я нерешительно застыла на месте, наши взгляды встретились, и ужас сжал мое сердце.

Он был в сером шерстяном костюме и, судя по брошенной у кровати сумке, только что прибыл из аэропорта. Будь у меня что-то вроде счетчика душевного состояния, стрелка наверняка бы запрыгнула на красную отметку. Его прислал Спарачино! Я подумала о лежащем в сумочке «рюгере», но тут же отбросила эту мысль: никогда и ни при каких обстоятельствах я не смогла бы повернуть оружие против Марка Джеймса, а уж тем более спустить курок.

— Как ты вошел? — спросила я, не двигаясь с места.

— Назвался твоим мужем. — Он опустил руку в карман и вытащил гостиничный ключ с номерком.

— Негодяй. — Сердце колотилось все сильнее.

Он побледнел и отвел глаза.

— Кей…

— Боже, какой же ты негодяй!

— Кей, меня прислал Бентон Уэсли. Пожалуйста, выслушай. — Он поднялся и шагнул ко мне.

Не найдя, что ответить, я молча наблюдала за ним. Марк достал бутылку виски, прошел к бару, бросил в стакан льда. Все это он делал неторопливо, без резких движений, как будто поставил целью не провоцировать меня на крайние действия. Вид у него был усталый.

— Ты уже поела?

Оттолкнув предложенный стакан, я прошла к туалетному столику. Бросила рюкзак и сумочку.

— А я голоден как волк. — Он расстегнул ворот рубашки, стащил галстук. — Представь, было три пересадки. После завтрака только орешками и кормился.

Я молчала.

— Заказ я уже сделал, — продолжал Марк. — На двоих. Надеюсь, к тому времени аппетит у тебя появится.

За окном лилово-серые облака повисли над гудящими улочками Старого города. Марк пододвинул стул, сбросил туфли и положил ноги на кровать.

— Дай знать, когда будешь готова выслушать объяснение.

— Что бы ты ни сказал, я ничему не поверю.

Мой холодный тон, похоже, ничуть его не задел.

— Справедливо. Ты не поверишь, но вот я привык жить во лжи. К тому же за это неплохо платят.

— Да, — эхом откликнулась я. — И получается у тебя неплохо. Как ты меня нашел? Только не ссылайся на Бентона. Он не знает, в каком отеле я остановилась, а их на острове не меньше полусотни, не считая пансионов.

— Верно, отелей здесь хватает, но мне, чтобы найти тебя, хватило ровно одного звонка.

Я устало опустилась на кровать.

Марк вынул из внутреннего кармана пиджака сложенную вдвое брошюру и протянул ее мне.

— Узнаешь?

Это была памятка для туристов и гостей Ки-Уэста. Та самая, которую Марино нашел в спальне Берилл и фотокопия которой лежала в папке по ее делу. Я просматривала ее несколько раз. На одной стороне был напечатан список отелей, магазинов и достопримечательностей, а другая представляла собой карту городу, дополненную рекламными объявлениями, одно из которых приглашало именно в этот отель. Запав в память, именно оно и подсказало, где остановиться по прибытии в Ки-Уэст.

— Бентон дозвонился до меня только вчера после полудня. Был очень расстроен, сообщил, что ты умчалась сюда. Мы попытались вычислить, где тебя искать. Наверное, в деле Берилл есть копия этой памятки. Он предположил, что ты тоже ее видела и даже, может быть, сделала себе копию. В общем, мы решили, что начать поиски следует, ориентируясь на брошюрку.

— Откуда она у тебя?

— Купил в аэропорту. Рекламы других отелей не было, и я первым делом позвонил сюда. Номер ты заказала на свое имя.

— Все так. Похоже, заметать следы я еще не научилась.

— Да, беглянка из тебя никудышная.

— Ты прав, отель я выбрала именно из памятки. «Холидей инн» на Дюваль. Запоминается легко. К тому же я подумала, что Берилл, впервые приехав в Ки-Уэст, могла остановиться здесь же. По крайней мере, провести здесь первую ночь.

— И что? — Марк поднял стакан. — Берилл останавливалась здесь?

— Нет.

В дверь постучали. Марк неслышно скользнул к двери и вынул из-за пояса пистолет. Я сжалась от страха. Он посмотрел в «глазок», убрал пистолет и открыл дверь. Молодая женщина вкатила тележку с заказанным обедом и, получив от Марка деньги, приветливо улыбнулась.

— Спасибо, мистер Скарпетта. Надеюсь, вам понравятся наши стейки.

— Почему ты представился моим мужем? — раздраженно спросила я.

— Спать я буду на полу, но, по крайней мере, одна ты здесь не останешься, — ответил Марк, перенося подносы на столик у окна и откупоривая бутылку с вином. Потом снял пиджак, бросил его на кровать и, вынув пистолет, положил рядом с моей сумочкой и рюкзаком.

Лишь когда он сел, я спросила насчет оружия.

— Это маленькое чудовище — мой единственный друг, — сказал он, орудуя ножом. — Полагаю, ты свой «рюгер» тоже захватила. В рюкзаке?

— Ошибаешься, в сумочке, — усмехнулась я. — А теперь объясни, откуда ты знаешь, что у меня именно «рюгер»?

— Бентон сказал. И еще сообщил, что у тебя есть разрешение на скрытое ношение оружия и что в последние дни ты без этой штуки из дому не выходишь. — Он отпил вина. — Гм, неплохо.

— А размер моего платья Бентон тебе не сообщил? — поинтересовалась я, заставляя себя поесть, хотя желудок и просил воздержаться от этого.

— Ну, это я и без него знаю. Ты по-прежнему носишь восьмой и выглядишь так же хорошо, как и тогда, в Джорджтауне. Нет, даже лучше.

— Я была бы очень признательна, если бы ты прекратил разыгрывать из себя обольстительного мерзавца и объяснил, откуда тебе известно имя Бентона Уэсли и когда ты успел так близко с ним сойтись.

— Кей, с Бентоном я познакомился раньше тебя. — Он отложил вилку и, подняв голову, спокойно выдержал мой сердитый взгляд. — Неужели ты еще не поняла? Неужели тебе, как младенцу, надо все разжевывать?

— Да уж, разжуй, пожалуйста. И напиши большими красивыми буквами вот на этой стене. Потому что я не знаю, чему верить. Я не узнаю тебя. Говоря откровенно, я чертовски тебя боюсь.

Он откинулся на спинку стула. Таким серьезным Марка Джеймса я не видела еще никогда.

— Мне очень жаль, Кей, что все так получилось. Что ты боишься меня и не доверяешь мне. Но так и должно быть, потому что лишь очень немногие знают, кто такой Марк Джеймс на самом деле. Должен признаться, я и сам частенько забываю об этом. Объяснить тебе все раньше я не мог, но теперь, слава богу, имею на это право. — Он помолчал, потом добавил: — Бентон был моим наставником в академии задолго до того, как ты познакомилась с ним.

— Ты работаешь на ФБР? — изумленно спросила я. — Ты — агент?

— Да.

— Нет. — В голове у меня все смешалось. — Нет! На этот раз, черт возьми, я тебе не поверю!

Не говоря ни слова, Марк встал, подошел к столику с телефоном и набрал номер.

— Подойди сюда. — Он протянул мне трубку.

— Алло? — Я сразу узнала знакомый голос.

— Бентон?

— Кей? Ты в порядке?

— Здесь Марк Джеймс. Он меня нашел. И я в порядке.

— Слава богу! Ты в надежных руках. Уверен, он все объяснит.

— Не сомневаюсь. Спасибо, Бентон. До свидания.

Марк взял у меня трубку и положил на рычаг. Мы вернулись к столу. Прежде чем заговорить, он долго смотрел на меня.

— После смерти Джейн я оставил адвокатскую практику. Почему, сам не знаю, но это уже не важно. Занимался оперативной работой в Денвере. Потом ушел под прикрытие. Прикрытием послужил «Орндорфф и Бергер».

— Надеюсь, ты не собираешься открыть мне глаза на Спарачино? Что он тоже работал на федералов? — спросила я, чувствуя, что начинаю дрожать.

— Нет, конечно нет. — Он отвел взгляд.

— В чем он замешан?

— Из последних нарушений — обман Берилл Мэдисон, махинация с ее авторскими гонорарами. Обычные для него проделки. Как я уже говорил, он настраивал ее против Кэри Харпера, а Харпера против нее, готовил большой скандал, чтобы привлечь к книге нездоровое внимание. Ничего, в сущности, нового.

— Значит, то, что ты рассказывал о нем в Нью-Йорке, правда?

— Правда, но не вся. Всей правды я рассказать тебе не мог.

— Спарачино знал, что я прилетаю в Нью-Йорк? — Этот вопрос мучил меня несколько недель.

— Да, знал. Я все подстроил, чтобы вытащить побольше информации и склонить тебя к разговору с ним. Он понимал, что ты никогда не согласишься встретиться. Поэтому я согласился выманить тебя и доставить к нему.

— Господи…

— Думал, что все под контролем. Думал, что он не следит за мной. И только в ресторане понял, что все пошло к чертям.

— Почему?

— Потому что Спарачино посадил мне на хвост сынка сенатора Партина. Я давно знал, что этот парень у него на подхвате. Жизнь в Нью-Йорке недешевая, а роли дают не всегда, даже в рекламных роликах. Наверное, Спарачино заподозрил меня в двойной игре.

— Но зачем посылать Партина? Разве он не понимал, что ты его узнаешь?

— Спарачино не догадывался, что мне известно о роли сынка сенатора. Увидев парня в ресторане, я сразу понял: его задача состоит в том, чтобы удостовериться, что ты прилетела, что ты со мной, и известить об этом Спарачино. Этот проходимец любит загребать жар чужими руками. Как в случае с Джебом Прайсом, которого он отправил почистить твой офис.

— Хочешь сказать, что Джеб Прайс — еще один бедный, нуждающийся актер?

— Нет. Мы арестовали его в Нью-Джерси на прошлой неделе. Больше он уже никого не побеспокоит.

— Насчет Дайснера ты, надо полагать, тоже соврал.

— Он есть в моей легенде, но реально я с ним не знаком.

— Твой визит в Ричмонд тоже был частью игры? — сдерживая слезы, спросила я.

Марк подлил вина.

— Вообще-то я прилетел тогда из Нью-Йорка по поручению Спарачино. Добыть информацию по убийству Берилл.

Мы помолчали. Сердце уже не колотилось, слезы отступили.

— Он как-то причастен к ее убийству?

— Я поначалу так и думал. Предполагал, что Спарачино мог зайти слишком далеко, заиграться с Харпером и тот сорвался и убил Берилл. Но потом погиб сам Харпер, а каких-либо улик Спарачино найти не удалось. Думаю, он просто параноик и хотел, чтобы я выяснил все, что мог, о смерти Берилл.

— Может быть, его беспокоило, что полиция найдет в кабинете Берилл какие-то документы, подтверждающие факты махинации с ее гонорарами?

— Может быть. Что я точно знаю, так это то, что ему очень нужна рукопись. Насчет остального — не уверен.

— А его обвинения, заявления в суд, война с прокурором штата?

— Шум в прессе ему только на руку — дополнительная реклама. Этриджа он ненавидит и будет рад его унижению, а еще больше отставке.

— Здесь уже побывал Скотт Партин. Не так давно. Задавал вопросы о Берилл Мэдисон.

— Интересно, — только и сказал Марк, с аппетитом уминая стейк.

— Ты давно связан со Спарачино?

— Более двух лет.

— Господи…

— Готовились очень долго и тщательно. Бюро разработало подходящую легенду. Меня познакомили со Спарачино под именем Пола Баркера, юриста, охотника до быстрых денег. Все устроили так, чтобы он клюнул. Разумеется, Спарачино навел справки, а когда кое-какие детали не сошлись, вызвал меня на откровенный разговор. Потребовал объяснений. Я признался, что живу под чужой фамилией, что участвую в федеральной программе защиты свидетелей. Короче говоря, он поверил, что в прошлой жизни я имел отношение к нелегальному бизнесу в Таллахасси, был арестован, но дал важные показания, за что получил амнистию и шанс начать вторую жизнь.

— Ты действительно имел отношение к нелегальному бизнесу?

— Нет.

— А вот у Этриджа на этот счет другое мнение. Он даже уверен, что ты сидел в тюрьме.

— Удивляться нечему, Кей. Бюро тесно контактирует со Службой федеральных маршалов. Надо признаться, на бумаге Марк Джеймс, которого ты знаешь, выглядит изрядным мерзавцем. Преступивший черту закона, дисквалифицированный адвокат, отсидевший к тому же два года за решеткой.

— Сотрудничество Спарачино с «Орндорфф и Бергер», как я понимаю, тоже прикрытие?

— Да.

— Но для чего все это, Марк? Не могу поверить, что дело только в мошенничестве с договорами и раздувании публичных скандалов.

— У нас есть основания полагать, что он отмывает деньги для мафии. Деньги от наркоторговли. Связан с организованной преступностью, контролирующей казино. Тут завязаны многие политики, судьи, прокуроры. Масштабы этой сети ты даже представить себе не можешь. Кое-какой информацией мы уже располагали, но нам не хватало признательных показаний, верных улик. Поэтому в игру ввели меня. Чем больше я копал, тем больше открывалось. Три месяца растянулись до шести, а дальше счет пошел на годы.

— Не понимаю. Его фирма действует на вполне законных основаниях.

— В Нью-Йорке Спарачино чувствует себя как рыба в воде. У него там огромное влияние. У него власть. В «Орндорфф и Бергер» не имеют представления о его истинных делах. Я на них никогда не работал. Они обо мне даже не слышали.

— Но Спарачино ведь знает, кто ты. Я сама слышала, как он называл тебя Марком.

— Да, он знает мое настоящее имя. Как я уже сказал, Бюро разработало операцию очень тщательно. Всю мою жизнь переписали. Проследив бумажный след, ты найдешь Марка Джеймса, которого вряд ли узнаешь и который определенно не вызовет ничего, кроме отвращения. — Он нахмурился. — Со Спарачино мы договорились, что Марком он будет называть меня только в твоем присутствии. Все остальное время я для него — Пол. Я работал на него. Я даже жил у него дома. Он считает меня своим вторым сыном.

— Я знаю, что в «Орндорфф и Бергер» о тебе не слышали. Пыталась дозвониться, искала тебя в Нью-Йорке и Чикаго. Даже разговаривала с Дайснером. Везде одно и то же: мы такого не знаем. Пусть я никудышная беглянка, но и из тебя шпион не лучше.

Он немного помолчал.

— Бюро пришлось меня отозвать, Кей. На сцену вышла ты, и я многим рисковал. Я боялся за тебя и наделал немало глупостей.

— Не знаю, что и сказать.

— А ты и не говори. Пей вино, смотри на луну, любуйся пейзажем.

Но всего этого мне было уже мало — меня неудержимо влекло к Марку Джеймсу.

— Есть еще кое-что, чего я не понимаю.

— Ты многого не понимаешь, Кей, и никогда не поймешь. Мы на несколько лет потеряли друг друга из виду, и всего, что случилось, за один вечер не расскажешь.

— Подожди. Ты сказал, что Спарачино поручил тебе выведать у меня все, что я знаю об убийстве Берилл. Но откуда ему известно, что мы вообще были знакомы? Это ты рассказал?

— Разговор завел он. Вскоре после убийства Берилл Мэдисон. Тогда же прозвучало и твое имя как главного судмедэксперта Вирджинии. Я запаниковал. Не хотел, чтобы он втягивал тебя в свои сети. Решил, что лучше мне самому выйти с тобой на связь.

— Ценю твою галантность, — съязвила я.

— Спасибо, — кивнул он. — Пришлось сказать, что мы когда-то встречались. Я хотел, чтобы он сам предложил мне заняться тобой. И он клюнул.

— И это все?

— Ну, боюсь, я руководствовался и другими мотивами.

— Какими же?

— Наверное, соблазнился перспективой снова увидеть тебя.

— Это я уже слышала.

— Я не врал.

— А сейчас? Врешь?

— Не вру, Кей. Клянусь.

Я вдруг вспомнила, что так и не переоделась, что на мне рубашка поло и шорты, что волосы грязные, а тело липкое от пота. Извинившись, я вышла из-за стола и скрылась в ванной. Пока меня не было, Марк успел уснуть. На кровати.

Он застонал, когда я села рядом.

— Спарачино очень опасный человек. — Волосы у Марка остались такими же мягкими.

— Точно, — пробормотал он.

— Это он посылал сюда Партина. Но откуда ему знать, что Берилл вообще была в Ки-Уэсте?

— Она сама звонила ему отсюда. И сама же проговорилась.

Я кивнула. Да, Берилл до самого конца зависела от своего адвоката и полагалась на него, но, очевидно, и у нее появились сомнения в чистоте его помыслов. Иначе она передала бы рукопись ему, а не оставила малознакомому бармену по имени Пи-Джей.

— Что бы он сделал, если бы узнал, что ты здесь? — тихо спросила я. — Что бы он сделал, если бы узнал, что мы здесь? Вдвоем.

— Позавидовал бы мне.

— Серьезно.

— Возможно, попытался бы убить, если бы рассчитывал, что это сойдет ему с рук.

— Но ведь он не узнает?

Он обнял меня, притянул к себе и прошептал на ухо:

— Никто не узнает.

Из-под козырька на лоб свисала черная прядка.

— Вам только нужно расп-п-писаться здесь, мэм, — сказал он, не глядя мне в глаза, и протянул планшет.

В моей голове звучали другие голоса.

Они опаздывали, потому что в аэропорту потеряли багаж мистера Харпера.

У тебя такие чудесные светлые волосы. Натуральные или ты их осветляешь, Кей?

Все они ушли. Все умерли.

В прошлом году нам попалась нить, во всех отношениях идентичная данной, оранжевой. Исследовал ее тоже Рой. Нить обнаружили в «Боинге-747».

Это было уже после того, как мальчик доставил багаж.

Игра слов: Key West и Queer (англ. — похожий на гомика) West. (Здесь и далее, за исключением специально оговоренных случаев, примечания переводчика.)

Имеется в виду Вашингтон, округ Колумбия. (Прим. ред.)

 У э б с т е р Уильям Х е д ж к о к — государственный деятель, юрист. В 1978–1987 гг. — директор Федерального бюро расследований.

 Ч а р л ь з Миллз М э н с о н (род. 1934) — американский преступник, лидер коммуны «Семья», отдельные члены которой в 1969 г. совершили ряд жестоких убийств. (Прим. ред.)

 Теодор Роберт «Т е д» Б а н д и (1946–1989) — американский серийный убийца, известный под прозвищем «нейлоновый убийца». Точное число его жертв неизвестно: оно колеблется в пределах от 26 до более 100, общее количество преступлений — 35. Банди был признан виновным в десятках убийств и казнен на электрическом стуле во Флориде. (Прим. ред.)

 Отделение части конечности. (Прим. ред.)

 «Дочери американской революции» — женская общественная организация, объединяющая потомков участников Войны за независимость. Создана в 1890 году. Выступает за «сохранение идеалов американизма».

 Д ж о н Джозеф Г о т т и Младший (1940–2002) — босс семьи Гамбино в 1986–1992 гг., получил прозвище «тефлоновый дон», так как длительное время ему удавалось избегать наказания. (Прим. ред.)

 Томас Ч и п п е н д е й л (1718–1779) — крупнейший мастер английского мебельного искусства эпохи рококо и раннего классицизма. (Прим. ред.)

 «Анатомия Грея» — популярный англоязычный учебник анатомии человека, признанный классическим. Впервые учебник был издан в Великобритании под названием «Анатомия Грея: описательная и хирургическая теория» в 1858 году, через год — в США. (Прим. ред.)

 «Невероятный Халк» — американский фантастический боевик, снятый по одноименному комиксу, главный герой которого в гневном состоянии мутирует, превращаясь в зеленого монстра. (Прим. ред.)

 Х ь ю г о Лафайет Б л э к (1886–1971) — американский политик и юрист.

 «Ромашка» (daisy wheek — англ.) — лепестковый литероноситель, печатающая головка с металлическими или пластмассовыми печатающими элементами у лепестковых принтеров. Имеет форму ромашки, на каждый лепесток которой нанесены литеры.

 АКН — сокр. от Агентства США по контролю за применением законов о наркотиках.

 БАТО — Бюро по контролю за алкоголем, табаком и огнестрельным оружием.

 УАТ — Управление автомобильного транспорта.

 Так часто называют Нью-Йорк. (Прим. ред.)

 Анютины глазки — по-англ. pansy. Это слово имеет также значение «гомосексуалист».

 Тифозная Мэри — Мэри Маллон. Повариха-ирландка, которая, работая во многих американских семьях, заразила брюшным тифом более 50 человек, из которых трое умерли. Была бациллоносителем, однако сама обладала иммунитетом к болезни. Вошла в историю под прозвищем Тифозная Мэри. В 1907–1910 и в 1914–1938 гг. принудительно содержалась в изоляции в одной из больниц Нью-Йорка.

 …Как Боги и Баколл… — слова из песни Берти Хиггинса «Ки-Ларго». Боги и Баколл — Хамфри Богарт и Лорен Баколл.