На хирургическом столике стоял прибор, внешне похожий на микроволновку, но поменьше, с ярко-зелеными лампочками на передней панели. В кромешной тьме лаборатории он казался неким космическим объектом, чем-то вроде летающей тарелки. Витой шнур соединял его со светящимся шпателем.

Эта конструкция (довольно простая) была не чем иным, как лазером, который наша лаборатория получила прошлой зимой.

В обычных условиях молекулы и атомы излучают свет независимо друг от друга и на волнах разной длины. Однако, если на атом воздействовать теплом и если с ним столкнется световая волна определенной длины, то он начнет излучать свет в соответствии с определенными фазами.

— Сейчас-сейчас. — Нейлз Вандер колдовал над лазером. — Что-то он сегодня тормозит. Да и я не лучше, — добавил он мрачно.

Я наблюдала за манипуляциями Нейлза сквозь желтые защитные очки. Прямо передо мной лежало то, что недавно было Лори Петерсен. Я совершенно успокоилась и сосредоточилась. Твердой рукой я откинула простыню. Тело еще не остыло — Лори испустила дух совсем недавно, и он, казалось, витал над оболочкой, как едва уловимый запах.

Наконец Вандер сказал «готово» и щелкнул выключателем.

И тотчас синхронизированный свет выхватил из темноты стол. Словно жидкий хризоберилл разлился в лаборатории и не рассеял тьму, а, наоборот, поглотил ее. Свет не сиял, а будто плескался на столе. Нейлз, облаченный в белый халат, тоже светящийся, стал водить шпателем по голове убитой.

Мы исследовали тело сантиметр за сантиметром. Тончайшие волокна вспыхивали под лучом лазера, и я собирала их пинцетом: казалось, это никогда не кончится, я так и буду ходить туда-сюда — от залитого светом стола с телом к контейнерам с вещдоками. Лазер выхватывал то уголок рта, то кровоподтек на скуле, то кончик носа — убитая представлялась какой-то мозаикой, пазлом. Впрочем, я и пальцы свои воспринимала отдельно от себя.

Быстрая смена света и темноты вызывала головокружение: чтобы не упасть, я старалась сосредоточиться на каждой операции, настроить движения и мысли на одну волну.

— Санитар сказал, что она, — Вандер кивнул на тело, — проходила стажировку в хирургии.

— Угу.

— Вы были знакомы?

Странный вопрос. А я-то чего напряглась? Ну да, я читала лекции на медицинском факультете, но там таких студенток и стажерок человек триста. Разве всех упомнишь?

Разговор я не поддерживала, только давала Вандеру указания: «Посвети сюда», «Правее». Вандер был каким-то заторможенным и от этого нервничал. Я тоже была на пределе. Мы оба замучились — от лазера толку оказалось не больше, чем от пылесоса. Я уже смотреть не могла на волокна.

Мы и раньше часто использовали лазер, хотя реально он помог нам всего пару раз. Лазер высвечивает незаметные пылинки и волокна, а также может выявлять частички пота — под лучом они фосфоресцируют. Теоретически отпечаток пальца на коже способен светиться, и за счет этого его можно идентифицировать, если магнитный порошок и другие способы не годятся. Однако в моей практике был только один случай обнаружения отпечатков пальцев на коже — женщину убили в солярии, и преступник вляпался в крем для загара. Вряд ли нам с Вандером снова так повезет.

И вдруг мы увидели кое-что интересное.

Прямо над правой ключицей Лори Петерсен высветились три размазанных отпечатка, да так ярко, точно у преступника пальцы были в фосфоре. Вандер присвистнул, а у меня вспотела спина.

Вандер обработал ключицу магнитным порошком, и отпечатки стали еще заметнее.

Я уже и надеяться боялась.

— Ну что?

— Отпечатки частично смазаны, — отозвался Вандер и стал фотографировать плечо «Полароидом». — Но то, что осталось, прекрасно видно. Думаю, мы сможем их идентифицировать. Я прямо сейчас посмотрю.

— Кажется, мы имеем дело с тем же веществом, — рассуждала я вслух, — которое находили прежде.

Маньяк снова оставил автограф. Нет, не могло нам так повезти. Не стоило и рассчитывать на то, что мы обнаружим отпечатки, — это было бы слишком хорошо.

— Да, очень похоже. Но на этот раз у него, кажется, все руки были в этой дряни.

Прежде убийца не оставлял отпечатков, зато светящееся вещество, «блестки», как мы его назвали, находилось постоянно, так что мы не удивились. Только на этот раз «блесток» было гораздо больше. Вандер нашел их и на шее — в темноте «блестки» сверкали, как пресловутое горлышко бутылки. Вандер отложил шпатель, я потянулась за стерильной тканью.

Количество «блесток» возрастало от жертвы к жертве. На теле первой «блесток» было совсем чуть-чуть, четвертая же просто фосфоресцировала. Мы, конечно, отослали образцы на экспертизу, да их пока не удалось идентифицировать. Эксперты уверяли только, что «блестки» — неорганического происхождения.

У нас уже был длинный список веществ, которыми «блестки» оказаться не могли, но легче от этого не было. В течение последних недель мы с Вандером только и делали, что тестировали все подряд — от маргарина до лосьонов для тела, причем мазались этим сами. Кое-какие вещества светились — мы и предполагали, что они будут светиться, — однако до неопознанных «блесток» им было далеко.

Я осторожно просунула палец под удавку и ощупала ссадину на шее. Края ссадины были неярко выраженные — значит, удушение происходило медленнее, чем я предполагала. Видимо, маньяк несколько раз затягивал и ослаблял петлю, пока наконец не затянул ее окончательно и бесповоротно. На удавке оказалась еще пара «блесток». Все, нам, похоже, больше ничего не светило. Я велела Вандеру проверить провод на лодыжках.

Мы продолжали осмотр. Ниже на теле Лори Петерсен тоже обнаружилось несколько светлых «блесток», но гораздо меньше, чем на шее. На лице, на волосах и на ногах, например, их не было вовсе. Немного «блесток» мы нашли на предплечьях, а плечи и грудь сияли не хуже Млечного Пути. Шнур, стягивавший запястья, мерцал как лунная дорожка. «Блестки» угодили и на распоротую ночную сорочку.

Итак, восстановим ход событий, а сигарета нам поможет.

Руки преступника были в «блестках», и они оставались на телах жертв. Сорвав с Лори Петерсен сорочку, маньяк схватил ее за плечо и оставил отпечатки пальцев на ключице. Совершенно ясно, что он прикоснулся сначала к плечу — там концентрация «блесток» оказалась самой высокой.

Но вот это-то и было странно.

Прежде я думала, что преступник сначала запугивал жертву, возможно приставив ей к горлу нож, потом связывал ее, а уж в самом конце своей процедуры распарывал одежду и действовал согласно сценарию. Естественно, с каждым новым прикосновением «блесток» на его руках становилось все меньше. Почему же их так много на ключице? Может, ключицы миссис Петерсен были обнажены? Вряд ли: на ней была ночная сорочка из плотного хлопка, фасоном напоминающая закрытую футболку с длинными рукавами, без молний и пуговиц. Как мог убийца оставить «блестки» на ключице жертвы, одетой в такую «броню»? И вообще, почему на ключице столько «блесток»? В таких количествах они нам с Вандером еще не встречались.

Я вышла в холл и велела полицейским, подпиравшим стены, прекратить травить анекдоты, немедленно связаться с Марино и попросить его как можно скорее мне позвонить. Детектив ответил по рации, но мой номер набирать не спешил. Я ходила взад-вперед по анатомичке, стуча каблуками по кафельному полу. В полутьме поблескивали столы из нержавейки, с каталок скалились скальпели, где-то подтекал кран. Мерзко пахло дезинфектором, но другие запахи, которые он не мог перебить, были еще отвратительнее. Телефон молчал, будто поддразнивая. Ну, не телефон, конечно, дразнил, а Марино — он знал, что я жду, и наслаждался, чувствуя себя хозяином положения.

Я забыла о трупе и думала теперь только о Марино — я всегда о нем думала, когда нервничала. Почему у нас с ним не получалось нормально сотрудничать? Что ему во мне не нравилось? Уж я, кажется, все делала для того, чтобы наладить деловые отношения. При первой встрече я поздоровалась с Марино за руку, вложив в рукопожатие все свое уважение к его заслугам. А он? Он только смерил меня презрительным взглядом.

Наконец он позвонил — я засекла — ровно через двадцать минут.

Марино все еще торчал в доме Петерсенов — допрашивал мужа. Последний, по словам доблестного сержанта, оказался тупым, как дерево.

Я рассказала Марино о «блестках», повторив свои прежние соображения: возможно, «блестки» — это какой-нибудь порошок для чистки плиты или что-то в этом роде, раз мы обнаруживали их на телах всех четырех жертв; возможно, маньяк в своем безумном мозгу разработал целый ритуал убийства, и «блестки» служили обязательным компонентом этого ритуала.

Мы уже протестировали все вещества, которые люди держат в доме, — начиная с талька и заканчивая стиральным порошком. Если «блестки» не используются в хозяйстве — а интуиция подсказывала мне, что не используются, — значит, убийца нацеплял их у себя дома или на работе и, может быть, сам не заметил как. В этом случае мы могли бы напасть на его след.

— Я думал об этом, — перебил Марино. — Только у меня имеются и собственные соображения.

— Какие?

— Этот муженек — он ведь актер, верно? У него репетиции каждую пятницу, вот он и приезжает домой поздно. Провалиться мне на этом месте, если актеры не пользуются гримом! — Марино выдержал паузу. — Что скажете?

— Скажу, что актеры гримируются только для генеральных репетиций и для спектаклей.

— Черт, верно. — Сержант медлил, собираясь, видимо, поразить меня силой мысли. — Все верно. А Петерсен говорит, что именно вчера у него была генеральная репетиция и именно с этой репетиции он якобы вернулся и якобы нашел свою жену мертвой. Короче, мой внутренний голос подсказывает…

— А вы взяли у Петерсена отпечатки пальцев? — резко перебила я.

— Нет, черт побери, я тут всю дорогу спектаклем наслаждался!

— Пожалуйста, положите образец в пластиковый пакет и, как только подъедете, передайте мне.

Марино не понял, куда я клоню.

Я не стала объяснять — настроения не было.

На прощание Марино произнес:

— Не знаю, когда смогу заехать. Работы вагон. Чувствую, проторчу тут целый день.

Все ясно: до понедельника ни Марино (бог с ним), ни отпечатков (а это уже хуже) мне увидеть не светило. Сержант напал на след — на этот след нападают все полицейские, не обремененные интеллектом. Будь муж погибшей хоть святым Антонием, находись он хоть в другом полушарии на момент убийства, для копов он — первый (хорошо, если не единственный) подозреваемый.

Конечно, случается, что мужья отравляют, забивают до смерти, режут кухонными ножами или стреляют из именного оружия в своих жен, но вряд ли найдется муж, который, желая избавиться от жены, станет ее связывать, насиловать и медленно душить.

— Кофе будешь?

— Буду.

Когда бы я ни пришла в лабораторию Нейлза Вандера, он вместо приветствия спрашивал: «Кофе будешь?» Я всегда была рада подпортить свое здоровье кофеином или никотином, а лучше и тем и другим.

Ни за что не куплю машину без надежной системы безопасности, ни за что не включу зажигание, не пристегнувшись. По всему дому у меня противопожарная сигнализация плюс дорогущая сигнализация от взлома. И еще ненавижу летать на самолете.

А вот кофеин, никотин и холестерин — мои лучшие друзья, и мне наплевать, что они — «чума» XX века. Периодически я посещаю конференции судмедэкспертов — уж, казалось бы, кто лучше представителей нашей профессии знает, что именно губит людей! Однако семьдесят процентов медиков не занимаются йогой, не делают зарядку, ненавидят пешие прогулки, не упускают возможности посидеть лишнюю минутку в удобном кресле или на диване, предпочитают лифт и обходят горы стороной. Треть медиков курит, подавляющее большинство не прочь пропустить стаканчик, и все едят так, словно завтра наступит конец света.

Мы оправдываем свои дурные привычки стрессом, депрессией, дефицитом положительных эмоций. Как говорит моя подруга, помощник начальника полиции в Чикаго: «Жить вообще вредно — от этого умирают». Золотые слова!

Вандер направился к кофемашине. Сто лет он варит мне кофе, а все не может запомнить, что я пью черный.

Мой бывший муж тоже не мог запомнить, что я люблю и чего не люблю. Мы прожили шесть лет, а он так и не усвоил, что кофе я предпочитаю черный, бифштекс — средней прожарки, а не с кровью и не с коричневой коркой. Я уже не говорю об одежде. У меня сорок шестой размер и хорошая фигура, мне идет практически любой фасон, но я не выношу всякие рюшки, блестки, перья и тому подобное. Тони же постоянно покупал мне фривольную одежду сорок четвертого размера. Хотя с собственной матушкой проколов у него не было. Свекровь любила все ярко-зеленое, носила одежду пятидесятого размера, обожала оборки, ненавидела пуловеры, предпочитала молнии, страдала аллергией на шерсть, не желала заморачиваться с химчисткой и глажкой, органически не переносила фиолетовых и пурпурных вещей, считала белый и бежевый цвета непрактичными, ни за что не надела бы ничего в горизонтальную полоску или с узором из «огурцов», под страхом смерти не стала бы носить вареную замшу, свято верила, что ей не идет плиссировка, и была неравнодушна к карманам — чем больше, тем лучше. И Тони демонстрировал феноменальную память в отношении всех этих подробностей.

Вандер, по своему обыкновению, насыпал по две полные ложки сухих сливок и сахара в обе чашки.

Я никогда не видела Вандера опрятным — вечно он был растрепан, жидкие седые волосы торчали дыбом, халат будто с чужого плеча, заляпан чернилами, которые используют для снятия отпечатков пальцев, карманы на груди оттопырены из-за целой коллекции шариковых ручек и фломастеров. Вандер был высокий, с длинными и костлявыми руками и ногами и непропорционально огромным животом. Голова его по форме напоминала лампочку, в блекло-голубых глазах постоянно отражалась напряженная работа мысли.

Как-то зимой, еще когда я работала здесь первый год, Вандер заехал ко мне в офис вечером специально, чтобы сообщить, что на улице идет снег. На нем был длиннющий красный шарф, на голове кожаный летный шлем — не иначе как из каталога товаров Банановой республики. В таком шлеме Вандер отлично смотрелся бы в кабине истребителя. Мы прозвали Вандера «Летучим голландцем» — он вечно торопился, носился по коридорам со скоростью звука, путаясь в полах халата.

— Ты читала газеты? — спросил Вандер и подул на кофе.

— Их только ленивый не читал, — мрачно отозвалась я.

Воскресная газета оказалась под стать субботней. Заголовок, набранный самым крупным шрифтом, с трудом втискивался в узкие рамки полосы. На боковой врезке помещалась краткая биография Лори Петерсен, фотографию Эбби тоже выбрала впечатляющую. У Тернбулл хватило наглости и бестактности попытаться взять интервью у родных миссис Петерсен, для чего она не поленилась слетать в Филадельфию — родственники убитой, по всей видимости, послали ее куда подальше, и тогда Эбби в статье назвала их «обезумевшими от горя».

— Хорошую они нам свинью подложили, — проговорил Вандер. — Хотел бы я знать, откуда просачивается информация, — тогда я бы кое-кого подвесил вверх тормашками.

— В Полицейской академии не учат держать язык за зубами — а то на что же копы станут жаловаться? — объяснила я.

— Не думаю, что это копы. А моя жена себя не помнит от страха. Если бы мы жили в городе, она бы сегодня же устроила переезд.

Вандер уселся за свой стол. Об этом столе стоит рассказать отдельно. Там среди залежей распечаток, под толстым слоем фотографий и стикеров всегда можно найти бутылку пива или кусок кафельной плитки с засохшим следом окровавленной подошвы — это, оказывается, вещдоки, ранее аккуратно упакованные в герметичные пакеты. На столе валяются — правда, в разных углах — с десяток коробочек с формалином, в каждой из которых находится обуглившийся отпечаток пальца, отрезанный точно на второй фаланге. В случае, если труп успел разложиться или сильно обгорел, отпечатки пальцев для установления личности добыть непросто, и обычные методы тут не годятся. Венчает этот бардак флакон крема для рук на вазелиновой основе.

Вандер намазал руки и надел хлопчатобумажные перчатки. У него была чувствительная кожа, а ведь ему постоянно приходилось возиться с ацетоном и ксиленом и полоскаться в воде. Порой Вандер так увлекался выявлением скрытых отпечатков пальцев, что начинал работать с нингидрином, не надев перчаток, а потом целую неделю ходил с багровыми руками. Он закончил свои процедуры, и мы отправились на четвертый этаж.

Там у нас помещалась лаборатория с компьютерами. Количество последних, а также неземная стерильность помещения наводили на мысли о космическом корабле. Прибор, более всего напоминавший ряд умывальников и сушилок для рук, был не чем иным, как устройством для идентификации отпечатков пальцев, способным найти конкретные отпечатки в обширной базе данных, хранящейся на магнитных дисках. Эта штуковина сличала восемьсот отпечатков в секунду. Вандер не любил сидеть без дела, ожидая результатов. Обычно он задавал программу и оставлял компьютер работать на всю ночь — мой коллега утверждал, что так у него есть стимул встать рано утром и поехать на работу.

Основную часть поисков Вандер закончил уже в субботу: он увеличил снимки найденных нами отпечатков в пять раз, каждый снимок снабдил листом кальки, отметил фломастером наиболее заметные характеристики и все это отсканировал. Затем Вандер вернул снимки в масштаб «один к одному». Он переместил снимки на схему и загрузил последнюю в компьютер. Теперь оставалось только кликнуть на иконку «печатать».

Вандер уселся в кресло с достоинством пианиста перед ответственным концертом. Мне даже показалось, что он грациозно откинул полы лаборантского «фрака» и возложил музыкальные пальцы в перчатках на клавиатуру. Его роялем были монитор, сканер и процессор для идентификации отпечатков пальцев. Сканер, помимо всего прочего, считывал образцы отпечатков, которые обычно берут у подозреваемых. И вот процессор сразу выдал все характеристики.

Вандер распечатал длиннющий список подозреваемых и разделил его на десять частей, отметив фамилии тех личностей, с которыми уже имел дело.

Нас особенно интересовал идентификационный номер 88–01651 — именно он был присвоен отпечаткам пальцев, найденным на теле Лори Петерсен.

При сличении на компьютере «пальчиков» используется та же лексика, что и на политических выборах. Лица из базы данных, для которых вероятность идентичности их отпечатков и отпечатков, найденных на месте преступления, весьма велика, называются кандидатами, их классифицируют по количеству совпадений в рисунках папиллярных линий: каждое совпадение — это «голос». В нашем случае оказался только один «кандидат», он набрал более тысячи «голосов». Попался, голубчик.

У Вандера от возбуждения случился приступ красноречия.

— Мы сделали это! Мы его вычислили! Ай да мы! — кричал он.

Победитель носил ничего нам не говоривший номер NIC112.

Често говоря, я не ожидала, что мы так быстро его идентифицируем.

— Выходит, отпечатки, оставленные на теле жертвы, уже есть в базе данных?

— Именно так, — ответил Вандер.

— Значит, у этого типа криминальное прошлое?

— Не исключено, но это совсем не обязательно, — сказал Вандер, начиная проверку данных. Несколько секунд он смотрел на монитор, потом добавил: — Возможно, у него взяли отпечатки, когда он оформлял лицензию на вождение такси.

Вандер задал программу поиска. На экране появилась таблица с указанием пола кандидата, его расовой принадлежности, даты рождения и прочих данных.

— На. — Вандер протянул мне распечатку.

Я уставилась в таблицу. Перечитала ее несколько раз.

Жаль, что с нами не было Марино.

Если верить компьютеру — а он не ошибается, — отпечатки пальцев на плече Лори Петерсен принадлежали Мэтту Петерсену, ее мужу.

Компьютеры у нас стояли на втором этаже, один из них — в моем кабинете. Он был подсоединен к главному компьютеру в холле, но на нем можно было работать, по крайней мере в «Ворде», даже если главный компьютер «зависал».

Марино принес две дискеты, обнаруженные в спальне Петерсенов. Сейчас мы с ним пытались их открыть.

На одной оказалась диссертация Мэтта Петерсена на тему «Теннесси Уильямс: секрет успеха пьес, в которых за показным аристократизмом и благородством героев скрывается их стремление к доминированию над другими посредством насилия, агрессии и грубого секса».

Довольный Марино, заглядывая мне через плечо, выдал:

— Что и требовалось доказать. Теперь понятно, почему он аж позеленел, когда я сказал, что забираю дискеты. Да сами посмотрите.

Я стала быстро «листать» страницы. Замелькали слова «гомосексуальность», «каннибализм», обрывки спорных трактовок этих явлений в интерпретации Уильямса. Бросились в глаза ссылка на Стэнли Ковальски[2] и упоминание жиголо-кастрата из «Сладкоголосой птицы юности».[3] Не нужно было быть телепатом, чтобы прочитать мысли Марино, примитивные, как первая страница бульварной газеты. Он считал все эти «высокие» отношения не более чем сюжетом для порнофильма, учебным пособием для психопатов, вызывающим у них новые извращенные фантазии. Для Марино не существовало никакой разницы между улицей и сценой, каждый спектакль он воспринимал как очередное дело.

Ведь ясно же, что люди вроде Петерсена или самого Уильямса, интересующиеся грязными сторонами жизни, сами никогда ничего подобного не делают.

Я смерила Марино уничтожающим взглядом.

— А что бы вы сказали, если бы выяснилось, что Петерсен посещает воскресные службы?

Марино пожал плечами и посмотрел, по своему обыкновению, сквозь меня.

— Вряд ли в церкви читают проповеди о сексуальных извращениях.

— Об изнасилованиях, расчлененке и проституции там тоже не говорят. А что касается литературы… Даже Трумен Капоте[4] не был серийным убийцей. Не так ли, сержант?

Марино отвернулся от экрана и уселся на стул позади меня. Я крутанулась на компьютерном кресле, чтобы посмотреть на него. Обычно Марино, когда заходил ко мне в кабинет, ни за что не хотел садиться — ему больше нравилось стоять у меня над душой. Но теперь он почему-то сел, и мы могли беседовать, глядя друг другу в глаза. Наверное, Марино решил у меня задержаться.

— Давайте-ка распечатаем петерсеновскую диссертацию — будет что почитать на сон грядущий. — Марино натянуто улыбнулся: — А вдруг там есть выдержки из маркиза де Сада?

— Маркиз де Сад был француз.

— Какая разница?

Бывают же такие тупицы! Интересно, что бы сделал Марино, если бы убили жену какого-нибудь судмедэксперта? Полез бы шарить по книжным полкам, забитым томами по истории криминалистики? Уж там он бы нашел более чем достаточно доказательств вины мужа. Согласно его теории, конечно.

Не спуская с меня прищурившихся глаз, Марино зажег сигарету и затянулся. Он держал паузу, выпуская в потолок длинную струйку дыма.

— Не могу понять, почему вы симпатизируете Петерсену. Признайтесь, все дело в том, что он актер и окончил университет?

— Никому я не симпатизирую. Мне ничего не известно о Петерсене, но я совершенно уверена, что он не душил ни свою жену, ни остальных женщин.

Марино сделал умное лицо.

— А вот я кое-что о нем знаю. Я его несколько часов допрашивал. — Сержант извлек из кармана своего клетчатого драпового пиджака две микрокассеты и положил их на стол. Я тоже закурила.

— Вот послушайте, как все было. Мы с Беккером и Петерсеном торчим в кухне. Полицейская машина только что уехала. И не успела она отчалить вместе с телом, как — что бы вы думали? — Петерсена точно подменили. Он уже сидит прямо, говорит четко, да еще и жестикулирует, будто на сцене! Я просто обалдел! То у него скупая мужская слеза покажется, то голос задрожит, то он бледнеет, то краснеет. Ну, думаю, это уже не допрос, это спектакль!

Марино откинулся на спинку стула и ослабил узел своего знаменитого галстука.

— Смотрю я, значит, на Петерсена, а сам думаю: где я это видел? Уж очень похож он был на Джонни Андретти — я его допрашивал в Нью-Йорке. Тоже, бывало, сидит, весь из себя: костюм шелковый, сигареты импортные — элегантный, черт его подери! До того, паршивец, обаятельный, что невозможно представить, что он больше двадцати человек замочил. А то еще был такой Фил-сутенер — тот колотил своих шлюшек вешалками и двух забил до смерти, а потом лил крокодиловы слезы в своем ресторане, а ресторан-то — только прикрытие для его бизнеса. Так переживал за своих «девочек», бедняга, все меня просил: «Пит, поймайте этого негодяя, это животное. Попробуйте наше кьянти, Пит. Вам понравится». Я к чему клоню: таких, как Петерсен, я уже немало повидал. И попомните мое слово: он нарочно стрелки переводит, как и Андретти, и Фил. Он думает, раз я в Гарварде не учился, так, значит, поведусь на его паршивую комедию. Ха! Не дождется!

Не реагируя на тираду Марино, я вставила кассету в плеер.

Детектив одобрительно кивнул.

— Акт первый, сцена первая. Кухня в доме Петерсенов. Главный герой — Мэтт. Роль — трагическая. Бледный, глаза запали. Он в ударе. Что делаю я? Я смотрю спектакль. Сроду не был в Бостоне и не отличу Гарвард от сортира, но, верите ли, тут прямо-таки воочию увидал всю его гребаную альма-матер.

Марино замолчал, потому что раздался голос Петерсена. Сержант опоздал на несколько секунд включить диктофон, и первая часть фразы оказалась «съедена». Петерсен рассказывал о Гарварде, видимо отвечая на вопрос о том, как они с Лори познакомились. Мне в свое время тоже приходилось проводить допросы, я знала, как это делается, но тут, кажется, чего-то не догоняла. Какая разница, где и когда Петерсен познакомился со своей женой? Какое отношение к убийству имеют обстоятельства развития их романа? Однако внутренний голос подсказывал мне, что это действительно важно.

Марино тщательно взвешивал каждое слово Петерсена, Марино пытался найти хоть какую-то зацепку, хоть какой-то намек на его одержимость или склонность к извращениям, а еще лучше — доказательства того, что Петерсен — психопат.

Я закрыла дверь. Тихий голос на пленке продолжал:

«…я уже несколько раз видел ее в кампусе. Она всегда была отрешенной, держала в руках стопку учебников. И все время куда-то торопилась».

Марино: «Мэтт, а почему вы обратили внимание на Лори? Потому что она блондинка?»

Петерсен: «Конечно нет. То есть не только поэтому… В ней, понимаете ли, было что-то загадочное, что привлекает на расстоянии. Это трудно объяснить. Может быть, все дело в том, что Лори постоянно была одна, постоянно торопилась и не обращала ни на кого внимания. Точно преследовала какую-то только одной ей видимую цель. Она меня заинтриговала».

Марино: «И часто с вами такое случается? Я имею в виду, часто ли вас заинтриговывают на расстоянии привлекательные женщины?»

Петерсен: «Нет. То есть не чаще, чем всех остальных. Но с Лори все было иначе».

Марино: «Ну-ну, продолжайте. Как вы с ней познакомились?»

Петерсен: «Это случилось весной, в начале мая. Мы встретились на вечеринке, которую устраивал приятель моего соседа по комнате. Этот парень жил в городе, а не в кампусе. Оказалось, что они вместе с Лори работают в лаборатории, поэтому она тоже была приглашена. Лори пришла примерно в девять — я как раз собирался уходить. Тим — ну, тот парень, с которым она работала, — открыл для нее пиво, и они начали разговаривать. А прежде я ни разу не слышал ее голоса. У Лори оказалось контральто, очень мягкое, очень приятное. Ее голос будто гладил по шерсти, если вы понимаете, о чем я. Услышав такой голос, сразу начинаешь искать, кому он принадлежит. Лори рассказывала какие-то байки об одном профессоре, все вокруг смеялись. И так всегда бывало: стоило Лори открыть рот, как окружающие замолкали и слушали только ее».

Марино: «Другими словами, с вечеринки вы не ушли. Вы увидели Лори и решили остаться».

Петерсен: «Именно так».

Марино: «Расскажите, как Лори тогда выглядела».

Петерсен: «Волосы у нее были длиннее, она их высоко закалывала, как балерина. Она была намного тоньше и очень, очень хороша собой».

Марино: «Значит, вам нравятся стройные блондинки. Это ваш тип женщин».

Петерсен: «Просто она казалась мне очень привлекательной. И дело не только во внешности. Лори была умница. Такую женщину нечасто встретишь».

Марино: «Ну-ну, продолжайте».

Петерсен: «Что вы имеете в виду?»

Марино: «Просто хочу понять, что вас привлекло в Лори. — Пауза. — Мне просто интересно».

Петерсен: «Ну, как вам объяснить? Любовь — это загадка. Никогда не знаешь, почему нравится один человек и не нравится другой. Вдруг встречаешь женщину, и в тебе все переворачивается. И не можешь объяснить почему. Думаю, человеку не дано этого знать — в этом-то вся суть».

Снова пауза, на сей раз длинная.

Марино: «То есть вы хотите сказать, что Лори была из тех женщин, которые сразу привлекают внимание?»

Петерсен: «Именно. Причем в любой обстановке. Не важно, сидели мы с ней в кафе или приходили на вечеринку к друзьям — она тут же оказывалась в центре внимания. Мне до нее было далеко. Но я не обижался. Наоборот: мне это нравилось. Я обычно помалкивал, смотрел на Лори и пытался понять, почему люди так тянутся к ней. У нее была харизма. А харизма такая штука: она либо есть, либо нет».

Марино: «Вы говорите, что, когда вы видели Лори в кампусе, она ни на кого не обращала внимания. А вообще она легко сходилась с людьми? Могла она сама заговорить с незнакомцем — например, в магазине или на заправке? Могла пригласить в дом посыльного или заболтаться с почтальоном?»

Петерсен: «Боже упаси. Лори никогда не разговаривала с незнакомыми людьми, никогда не впустила бы в дом ни посыльного, ни кого другого. Тем более если была одна, без меня. Одно время она жила в Бостоне и привыкла быть начеку. К тому же Лори работала в хирургии, а туда такие экземпляры поступают, только держись. Она ни за что не открыла бы дверь незнакомцу. А когда начались эти убийства, Лори вообще покой потеряла. Вы бы видели, как мы расставались по воскресеньям! Лори чуть не плакала! Она и прежде не любила ночевать одна, а тут просто начала бояться».

Марино: «Получается, она должна была проверять все замки, в том числе и на окнах, когда ложилась спать».

Петерсен: «Я ей говорил об этом. Наверное, она думала, что окно закрыто».

Марино: «Но ведь это вы не заперли окно ванной!»

Петерсен: «Я не помню, запер я его или нет. Просто это единственное объяснение, какое приходит мне в голову».

Беккер: «А Лори случайно не говорила, что кто-то ошивается около дома или что видела какого-нибудь подозрительного типа? Припомните, пожалуйста: любая мелочь может оказаться зацепкой. Может, она заметила на улице чужую машину? Может, к ней кто-то приставал?»

Петерсен: «Нет, ничего такого Лори не рассказывала».

Беккер: «А она вообще стала бы вам рассказывать о подобных вещах?»

Петерсен: «Разумеется. У Лори не было от меня тайн. Пару недель назад ей послышался какой-то шум во дворе, — так она тут же позвонила в полицию. Приехала патрульная машина. Оказалось, это кошка катала консервную банку. В общем, Лори всегда была со мной откровенна».

Марино: «Чем она еще занималась, помимо работы?»

Петерсен: «У Лори было мало друзей. В основном она общалась с двумя девушками — они вместе работали в больнице. С ними Лори иногда выбиралась перекусить или прошвырнуться по магазинам. Иногда они ходили в кино. Но в целом Лори было не до развлечений. После смены она сразу ехала домой. Лори постоянно занималась, иногда играла на скрипке. По будням у нее просто не оставалось времени, а на выходные она ничего не планировала, чтобы побыть со мной — мы всегда проводили субботу и воскресенье вместе».

Марино: «Последний раз вы видели вашу жену в прошлое воскресенье?»

Петерсен: «Да, в воскресенье днем, около трех, — потом я уехал в Шарлотсвилл. День был дождливый, мы никуда не пошли. Сидели дома, пили кофе, разговаривали…»

Марино: «Как часто вы перезванивались в течение недели?»

Петерсен: «При любом удобном случае».

Марино: «Последний раз вы разговаривали по телефону в четверг вечером?»

Петерсен: «Я позвонил Лори и предупредил, что немного задержусь, потому что у нас генеральная репетиция. В эти выходные у нее не было дежурства. Мы собирались поехать на пляж, если погода позволит».

Пауза. Петерсен, видимо, старался взять себя в руки.

Марино: «А она вам не говорила, что у нее какие-то проблемы? Может, заметила что-нибудь необычное? Может, кто-то звонил ей на работу или домой?»

Пауза.

Петерсен: «Нет, ничего такого. Лори была веселая, смеялась. Говорила, как здорово было бы наконец выбраться на пляж. Она так ждала этой поездки!»

Марино: «Мэтт, расскажите о вашей жене поподробнее. Нам каждая мелочь может пригодиться. Например, кто ее родители, какой у нее был характер, к чему она стремилась?»

Петерсен, глухо и словно по бумажке: «Лори родилась в Филадельфии, ее отец — страховой агент. У Лори два брата, оба младше ее. Она всегда хотела только одного — стать врачом. Говорила, что это ее призвание».

Марино: «А какая именно область медицины ее привлекала?»

Петерсен: «Пластическая хирургия».

Беккер: «Ага, вот это уже интересно. Почему именно пластика?»

Петерсен: «Когда Лори было лет десять, ее мать заболела раком груди. Ей полностью удалили грудь. Мать Лори выжила, но, кажется, перестала видеть в себе женщину после этой операции. Она, наверное, думала, что всем теперь противна, что никому больше не нужна. Лори иногда говорила об этом. Вот почему она решила стать пластическим хирургом».

Марино: «А еще ваша жена играла на скрипке».

Петерсен: «Да».

Марино: «Она когда-нибудь участвовала в концертах? А может, она играла в оркестре?»

Петерсен: «Не знаю, разве что когда училась в школе. Я же говорю, у нее совершенно не было времени».

Марино: «Вот вы заняты в спектакле. А ваша жена любила театр? Как она относилась к вашему увлечению?»

Петерсен: «Лори обожала театр. Меня это сразу в ней подкупило, еще когда мы только-только познакомились. Мы ушли с вечеринки, ну, с той самой, и несколько часов бродили по улицам. Я стал ей рассказывать, что хожу на курсы актерского мастерства, и сразу понял, что она разбирается в театральном искусстве. Мы разговорились о театре. Я тогда был занят в пьесе Ибсена, и беседа у нас сама собой перешла на такие материи, как реальность и иллюзия, благородство и подлость, личность и общество. В творчестве Ибсена, если вам это о чем-нибудь говорит, одна из ведущих тем — отчуждение от родных, от дома. Ее-то мы и обсуждали. И вот тут Лори меня удивила. Никогда не забуду, как она со смехом сказала: „Вы, люди искусства, думаете, будто только вы одни и разбираетесь в таких вещах. А ведь все остальные тоже чувствуют опустошенность, тоже бывают одиноки. Только мы, простые смертные, не умеем выразить своих ощущений. Потому и страдаем. Причем я уверена, что все люди чувствуют примерно одно и то же — независимо от национальности, социального положения и тому подобного“. Мы заспорили — по-дружески, ни о какой ссоре и речи не шло. Я не соглашался с Лори. Я говорил, что есть люди с более тонкой душевной организацией, что есть чувства, недоступные большинству, и вообще у каждого разная чувствительность. Вот поэтому-то каждый человек в душе одинок…»

Марино: «Вы действительно так считаете?»

Петерсен: «Я так воспринимаю мир. Я не всегда разделяю чувства другого, но я всегда могу понять эти чувства. Меня ничем не удивишь — ведь я изучал литературу, актерское мастерство и чего только не начитался и не насмотрелся! Влезать в чужую шкуру — моя профессия. Чтобы сыграть роль, я должен научиться чувствовать, как мой персонаж, — только тогда поступки этого персонажа в моем исполнении будут казаться естественными. Но, конечно, я не „вселяюсь“ в своих персонажей, и если я что-то и проповедую со сцены, совсем не обязательно разделяю эти убеждения. Мне кажется, я потому считаю себя не таким, как все, что хочу испытать в жизни все, весь спектр человеческих эмоций, понять каждого человека, побывать на месте каждого».

Марино: «А чувства человека, который сделал такое с вашей женой, вы тоже можете понять?»

Молчание.

Петерсен, едва слышно: «Господи, нет, конечно».

Марино: «А вы в этом уверены?»

Петерсен: «Уверен. Уверен, что не могу понять. И не хочу!»

Марино: «Мэтт, я отдаю себе отчет, что вам страшно об этом думать. Но попытайтесь. Представьте, что репетируете роль маньяка-убийцы. Каким он должен быть?»

Петерсен: «Не знаю! Я не хочу играть такого отморозка!» Тут голос Мэтта сорвался, и внезапно ярость, видимо давно уже накопившаяся у него на Марино, вырвалась наружу: «Не понимаю, зачем вы меня об этом спрашиваете! Чертовы копы! Это вы должны вычислить убийцу, вы, а не я!»

И он замолчал.

Пленка продолжала мотаться, но ничего, кроме кашля Марино и скрипа стульев, не было слышно.

Наконец раздался голос Марино: «Беккер, у вас случайно нет запасной кассеты?»

Неожиданно Петерсен (явно сквозь слезы) пробормотал: «У меня есть кассеты, но они в спальне».

«Мы будем вам очень признательны», — холодно произнес Марино.

Через полчаса мы с Уэсли и Марино (я — во главе стола, мужчины по бокам) рассматривали фотографии четырех убитых женщин.

Самая сложная (и занимающая уйму времени) работа — определение внешнего вида, социального положения и возраста убийцы. Затем ищут общие черты у всех его жертв и снова высказывают предположения относительно характеристик преступника.

Уэсли взялся описать убийцу. Это был его конек: никто лучше Уэсли не мог обрисовать психологический портрет маньяка и охарактеризовать его эмоции во время совершения убийства. Во всех четырех случаях маньяк действовал в соответствии с предварительно составленным планом. Он избивал, насиловал и душил хладнокровно, спокойно, методично.

— Думаю, убийца — белый, но голову на отсечение не дам. Сесиль Тайлер была темнокожая, а маньяки, как правило, предпочитают насиловать женщин своей расы, если только у них нет навязчивой идеи «отомстить» представителям другой расы. — Уэсли взял фотографию Сесиль Тайлер, очень хорошенькой секретарши, работавшей в инвестиционной компании на севере Ричмонда. Как и Лори Петерсен, она была связана и задушена. — В последнее время мы часто сталкиваемся с такой формой извращения, — продолжал Уэсли. — Однако тут есть одна загвоздка: черные мужчины насилуют белых женщин, но белые мужчины не насилуют черных женщин. Проститутки не в счет. — Он со вздохом окинул взглядом фотографии жертв. — Эти женщины не были проститутками. В противном случае, — пробормотал фэбээровец, — наша работа была бы полегче.

— Чего не скажешь об их работе, — хмыкнул Марино.

Уэсли не отреагировал.

— Тогда мы, по крайней мере, могли бы провести определенную параллель. А так я просто ничего не понимаю. По какому принципу он выбирает жертвы?

— А что по этому поводу сказал Фортосис? — спросил Марино, имея в виду психиатра, доктора судебной медицины.

— Да ничего определенного, — отозвался Уэсли. — Я с ним разговаривал сегодня утром. Он отвечал очень уклончиво. Видимо, убийство доктора Лори Петерсен заставило его пересмотреть кое-какие прежние версии. Но он по-прежнему уверен, что маньяк — белый.

Перед моим мысленным взором появилось белое расплывчатое лицо из ночного кошмара.

— Ему от двадцати пяти до тридцати пяти лет, — продолжал Уэсли, неотрывно глядя в хрустальный шар, украшавший стол. — Так как убийства происходили в разных районах города, маньяк наверняка передвигается на автомобиле — именно на автомобиле, а не на мотоцикле, грузовике или в фургоне. Думаю, он оставляет машину где-нибудь в темном переулке и дальше идет пешком. Машина у него старой модели, возможно, отечественного производства, темная, бежевая или серая — в общем, неприметная. Очень может быть, что его автомобиль похож на те, на которых ездят полицейские, когда не хотят привлекать к себе внимание.

Уэсли и не думал шутить. Бывают такие отморозки: они интересуются работой полиции и словно бросают полицейским вызов. Обычное поведение обиженного психопата, которого не взяли на службу в полицейский участок. Классика жанра. Такой тип прикончит человека, спрячет тело где-нибудь в лесу, а потом будет проявлять подозрительное рвение, оказывая всяческое содействие полиции. Он даже может стать своим в полицейском участке и попивать пиво с копами, свободными от дежурства.

Примерно один процент населения — психопаты. Но наличие соответствующего гена говорит лишь о том, что такой человек способен стать хорошим руководителем. Данное генетическое отклонение при хорошем раскладе делает из человека тайного агента, героя войны, генерала, миллиардера или Джеймса Бонда, а при плохом — Нерона, Гитлера или Джека Потрошителя. Это уже асоциальные элементы, хотя с медицинской точки зрения такие граждане вполне вменяемы. Они совершают зверские убийства, но не чувствуют при этом раскаяния.

— Преступник — этакий одинокий волк, — строил Уэсли свою теорию. — Ему трудно близко сходиться с людьми, хотя окружающим он кажется приятным, а иногда и обаятельным парнем. Ни друзей, ни постоянной женщины у него нет. Он может подцепить девушку в баре, провести с ней ночь — но ему это не доставляет особенного удовольствия. Обычный секс кажется ему примитивным, не приносит удовлетворения.

— Как я его понимаю! — не преминул съязвить Марино.

Уэсли развивал свою мысль:

— Гораздо больше его возбуждает жесткое порно, детективы, соответствующие журнальчики. Возможно, сначала он только предавался извращенным сексуальным фантазиям и лишь потом стал воплощать их в жизнь. Не исключено, что он любит подглядывать, смотреть в чужие окна, наблюдать за одинокими женщинами. Дальше — больше. Он начинает насиловать. Постепенно к изнасилованию добавляется избиение жертвы. Наконец он доходит до точки — изнасилование завершается убийством женщины. Убийства, в свою очередь, становятся раз от раза все более жестокими. И вот уже цель нападения на женщину — не изнасилование, а убийство. Изнасилование — лишь часть его плана. Скоро маньяку уже и убийства недостаточно. Он начинает методично издеваться над жертвами.

Уэсли потянулся за фотографиями Лори Петерсен (из-под рукава пиджака агента показался безупречный накрахмаленный манжет). Он долго, с непроницаемым лицом рассматривал снимки, затем положил их на место.

— Совершенно ясно, — сказал Уэсли, повернувшись ко мне, — что в случае с доктором Петерсен убийца применял настоящие пытки. Вы согласны?

— Абсолютно, — ответила я.

— Вы о переломанных пальцах? — Марино, кажется, решил втянуть нас в спор. — Это по части хулиганья. Сексуальные маньяки такими делами не занимаются. Доктор Петерсен играла на скрипке, ведь так? Значит, тот, кто ломал ей пальцы, об этом знал. Тут личные счеты, можете не сомневаться.

Я ответила как можно спокойнее:

— Сержант, у Лори Петерсен на столе лежали медицинские справочники, скрипка стояла на видном месте. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы получить представление о ее занятиях.

— Конечно, может быть, сломанные пальцы и ребра — результат борьбы жертвы с насильником, — предположил Уэсли.

— Нет, это исключено, — отрезала я. — Никакой борьбы не было. Почему вы решили, что они дрались?

Марино смерил меня неприязненным взглядом своих карих глазок.

— По-вашему, синяки и ссадины — не доказательства того, что жертва защищалась? Очень любопытно. А что тогда является доказательством?

— Хотите, чтобы я их перечислила? Пожалуйста. — Я выдержала взгляд Марино. — Сломанные ногти — раз. Ссадины и другие повреждения на руках, как если бы жертва заслонялась от ударов — два. Достаточно? У Лори Петерсен ничего подобного не обнаружено.

— Таким образом, мы пришли к выводу, что на этот раз преступник был особенно жесток, — подытожил Уэсли.

— Да что там жесток — он просто садюга, — поспешно произнес Марино, словно боясь, что это за него скажем мы с Уэсли. — А что я всю дорогу пытаюсь втолковать — убийство Лори Петерсен отличается от трех предыдущих.

Я чуть не взорвалась, но все-таки сдержалась. Три женщины были связаны, изнасилованы и задушены. Это что, не проявление садизма? Надо было и им пальцы переломать, тогда бы Марино остался доволен?

— Можете не сомневаться: с пятой жертвой маньяк поступит еще более жестоко, — мрачно предрек Уэсли. — Там точно не обойдется без пыток. Преступник убивает, потому что не может не убивать. Для него это как наркотик: чем больше он мучает своих жертв, тем больше ему хочется их мучить. Но каждое новое убийство приносит ему все меньше удовлетворения, что конечно же злит его и толкает на поиски очередной жертвы. Маньяк как будто становится менее восприимчивым, и для удовлетворения ему надо каждый раз придумывать что-нибудь новенькое. Только удовлетворение, даже от самого жестокого убийства, проходит, и с каждым разом все быстрее. Напряжение убийцы нарастает день ото дня, и он вынужден искать новую жертву. Промежутки времени между убийствами становятся все короче. Не исключено, что скоро он перестанет насиловать, а будет только убивать — так Банди делал, помните?

Да, есть о чем подумать. Первая женщина была убита 19 апреля, вторая — 10 мая, третья — 31 мая. Лори Петерсен погибла 7 июня — то есть между двумя последними убийствами прошла всего неделя.

То, что еще поведал нам Уэсли, я знала и без него: убийца происходит из неблагополучной семьи, в детстве подвергался унижениям, либо физическим, либо моральным, со стороны матери. На жертвах он вымещал злобу, накопившуюся у него против матери и необъяснимым образом связанную с сексуальным влечением.

Интеллект преступника, по мнению Уэсли, выше среднего уровня. У маньяка есть навязчивые идеи, он отличается одержимостью и невероятной педантичностью. У него наверняка свои заморочки и фобии — например, он очень следит за своим внешним видом или у него мания чистоты, а может, он строго придерживается какой-то определенной (и вряд ли действительно необходимой для здоровья) диеты. В общем, преступник всеми способами стремится упорядочить свою жизнь, и это дает ему ощущение, что он все держит под контролем.

Работает он где-нибудь на производстве или в автосервисе, то есть занимается механическим трудом.

Лицо Марино постепенно краснело и к тому моменту, когда Уэсли дошел до места работы преступника, стало совсем багровым. Он беспокойно оглядывался.

— Для маньяка, — продолжал Уэсли, — самое приятное — процесс планирования убийства. Он предается сексуальным фантазиям и разрабатывает план. Убийство как таковое — просто неизбежный элемент этого плана. Как, по-вашему, при каких обстоятельствах он впервые видит свою жертву?

Хотела бы я знать! Но и сами женщины, останься они в живых, не смогли бы сказать ничего определенного. Разве можно идентифицировать тень, мелькнувшую на границе поля зрения? Однако где-то ведь преступник встречал своих жертв. Может быть, он намечал очередную свою жертву в супермаркете или в автомобиле, остановившемся на светофоре.

— Что именно его возбуждало в каждой конкретной женщине? — Уэсли снова задал риторический вопрос.

И снова мы не знали ответа. У погибших женщин не было ничего общего, кроме того обстоятельства, что каждая из них становилась легкой добычей, потому что жила одна или, как в случае с Лори Петерсен, преступник полагал, что женщина живет одна.

Тут вмешался Марино:

— Вас послушать, так преступник — этакий работяга.

Мы с Уэсли опешили.

Стряхнув пепел, Марино всей своей грузной фигурой навис надо мной.

— Это у вас гладко звучит. Но я, знаете ли, не девочка Элли, которая шагает по дороге из желтого кирпича.[8] Ведь не все такие пути ведут в Изумрудный город, не так ли? Сантехник, говорите? А вспомните-ка Теда Банди. Он был студентом, причем учился на юриста. А насильник, что орудовал в округе Колумбия? Кем он работал? Зубным врачом. А наш маньяк может оказаться хоть бойскаутом.

Марино тупо и упорно проталкивал свою версию. Я уже знала, что он скажет в следующий момент.

— Я к чему клоню: этот тип может быть студентом. Или даже актером, которого профессия обязывает иметь богатое воображение. Все убийства на сексуальной почве похожи, независимо от того, кто их совершает, если, конечно, маньяк не пьет кровь и не жарит жертву на вертеле. И если хотите знать, почему такие убийства, за редким исключением, похожи друг на друга, пожалуйста: потому что все люди одинаковые. И врач, и судья, и индейский вождь. Если они одержимы какой-то идеей, то они думают и действуют одинаково. Ничего не изменилось со времен, когда неандертальцы за волосы утаскивали своих женщин в темный лес.

Уэсли сначала долго смотрел на Марино, потом спросил как можно мягче:

— Пит, вы в самом деле так думаете?

— Я вам сейчас скажу, что я думаю! — Сержант сжал челюсти, на шее у него выступили вены. — Меня достали эти домыслы насчет характеристик убийцы. Меня от них уже тошнит. Я знаю только одно: есть тип, который пишет леденящую кровь диссертацию о сексе, насилии и каннибализме. Мало того что он сам по себе странный, так у него на руках обнаружены «блестки» — такое же вещество, как на телах всех четырех жертв. Его отпечатки найдены на теле его жены; в комоде у него нож — а на ноже тоже «блестки». Плюс ко всему, гаденыш каждую неделю возвращается домой в ночь с пятницы на субботу именно в то время, когда совершаются убийства. Но нет, по-вашему выходит, он невиновен. А все почему? Потому, что он, видите ли, не «синий воротничок». Он слишком утонченный для убийцы.

Уэсли в замешательстве уставился на Марино. Я смотрела на фотографии мертвых женщин, разложенные на столе, которым и в самых страшных снах не снилось, что с ними может такое произойти.

— Вам нужны еще доказательства? Пожалуйста. — Ого, тирада Марино, оказывается, не закончилась. — Все дело в том, что миляга Мэтт далеко не такой белый и пушистый, как некоторым хотелось бы думать. Я сегодня, пока дожидался результатов в серологии, позвонил Вандеру. Хотел узнать, откуда в картотеке отпечатки Петерсена. И как вы думаете, откуда? — Вопрос относился ко мне. — А я вам скажу. Вандер через своих ребят все выяснил. Ваш красавчик Мэтт шесть лет назад был арестован в Новом Орлеане. Это случилось как раз в то лето, когда он поступал в университет, задолго до того, как он встретил свою докторшу. Она, бедняжка, небось так об этом и не узнала.

— О чем об этом? — спросил Уэсли.

— О том, что ее муженька-актера обвиняли в изнасиловании, вот о чем.

Повисла бесконечная пауза.

Уэсли крутил на столе шариковую ручку и играл желваками. Марино действовал не по правилам. Ему следовало сразу нам все рассказать, а не выдавать информацию, как козырную карту. Мы с Уэсли чувствовали себя проигравшей стороной в суде.

Наконец я произнесла:

— Раз Петерсена обвиняли в изнасиловании, но не осудили, значит, его оправдали.

Надо было видеть, каким взглядом смерил меня Марино — под дулом пистолета я, наверное, и то почувствовала бы себя спокойнее.

— Я ведь еще не закончил изучать его прошлое, — сказал Марино.

— Сержант, к вашему сведению, в такие престижные учебные заведения, как Гарвард, не принимают уголовников.

— А вдруг они не знали? — не сдавался детектив.

— Они могли не знать только в одном случае — если обвинение с Петерсена было снято.

— Мы это проверим, — проговорил Уэсли, чтобы как-то разрядить обстановку.

Марино извинился и поспешно вышел. Не иначе в туалет побежал.

Уэсли и бровью не повел, будто поведение Марино было абсолютно нормальным. Он только спросил как будто невзначай:

— Кей, какие новости из Нью-Йорка? Результаты исследований готовы?

— Определение ДНК требует времени, — рассеянно ответила я. — До второго убийства мы ничего не посылали в лабораторию. Скоро результаты по первым двум убийствам будут у меня на руках. Что касается Сесиль Тайлер и Лори Петерсен, анализы будут готовы не раньше июля.

Уэсли одобрительно кивнул.

— Мы пока знаем только, что во всех четырех случаях убийца — человек, у которого антигены не обнаруживаются.

— Да, больше нам ничего не известно.

— Не сомневаюсь, что все убийства совершены одним человеком.

— Совершенно с тобой согласна.

Мы молча ждали Марино. Его голос все еще звучал в моих ушах, я вся взмокла, сердце колотилось.

Уэсли, должно быть, прочитал мои мысли относительно Марино и понял, что я уже окончательно причислила доблестного сержанта к разряду неприятных и опасных в своем служебном рвении людей, с которыми невозможно работать, потому что он вдруг нарушил тишину:

— Кей, ты должна его понять.

— Как хочешь, Бентон, но это выше моих сил.

— Он хороший следователь. Один из лучших.

Я не ответила.

Снова повисло молчание.

Мое раздражение все росло и наконец вырвалось наружу:

— Черт возьми, Бентон! Мы должны найти этого отморозка! Мы не смогли защитить этих женщин, так надо хотя бы предотвратить следующие убийства. Пока Марино за уши притягивает улики к Петерсену, настоящий маньяк еще кого-нибудь задушит. У Марино, видите ли, амбиции, а могут погибнуть невинные люди.

— Ничего он не притягивает.

— Нет, притягивает. — Я взяла себя в руки и заговорила на полтона ниже: — Разве ты не видишь, что он хочет, чтобы убийцей оказался Петерсен? Это означает, что настоящего убийцу он искать не станет.

Марино, слава богу, не торопился возвращаться. Уэсли перестал играть желваками, но, когда заговорил, старался не смотреть мне в глаза.

— Я бы тоже не сбрасывал Петерсена со счетов. Я понимаю, звучит неправдоподобно, что один и тот же человек убил жену и еще трех женщин. Но Петерсен — особый случай. Вспомни Гэйси.[9] Мы до сих пор не знаем, сколько народу он на тот свет отправил. Одних лишь детей было тридцать три. А на самом деле, может, их было несколько сотен. И всех, заметь, он видел в первый и последний раз в жизни. А потом Гэйси убил родную мать, расчленил ее тело и затолкал куски трупа в мусорный контейнер…

Да за кого он меня принимает? Уэсли, видно, решил прочитать мне лекцию «для новичков» — то-то он выпендривается, как подросток на первом свидании.

— Или Чэпмен. Когда его арестовали после убийства Джона Леннона, у него была книга «Над пропастью во ржи». В Рейгана стрелял некто Брэйди,[10] который, между прочим, с ума сходил по одной актрисе. Улавливаешь связь? Наше дело — предотвратить преступление, видеть на шаг вперед. Но это не всегда получается. Не всегда получается разгадать ход мыслей преступника.

От перечисления маньяков Уэсли перешел к статистике. Двенадцать лет назад убийства составляли 95–96 % от всех преступлений. Сейчас эта цифра снизилась до 74 % и продолжает падать. Причем чужих убивают чаще, чем своих. Я почти не слушала.

— Кей, честно говоря, Мэтт Петерсен меня очень беспокоит, — вдруг произнес Уэсли.

Мне стало интересно.

— Он ведь человек искусства. А психопаты по сравнению с обычными убийцами, совершающими преступления из ревности, ради денег или из мести, — тоже своего рода художники, Рембрандты, так сказать. Петерсен — актер. Откуда нам знать, что за роли он играет в собственном воображении? Откуда нам знать, что он не воплощает их в жизнь? А вдруг он дьявольски умен? Может, он убил жену из практических соображений?

— Каких-каких соображений? — Я не поверила собственным ушам, тем более что передо мной лежали фотографии задушенной Лори Петерсен: лицо багровое, ноги связаны, провод натянут между ногами и шеей, как тетива. Я снова и снова прокручивала в уме сцену изнасилования. А он говорит: «Из практических соображений»!

— Кей, я хотел сказать, а вдруг Петерсену необходимо было избавиться от жены? — объяснил Уэсли. — Вдруг она заподозрила, что именно ее муж убил первых трех женщин? Петерсен запаниковал и решил убрать жену. И не придумал ничего лучше, чем поступить с ней так же, как с остальными жертвами, чтобы сбить полицию со следа.

— Эта песня не нова, — холодно заметила я. — Сержант Марино уже излагал мне свою теорию.

Медленно и раздельно Уэсли произнес:

— Кей, мы должны отрабатывать все версии.

— Вот именно, все. А если Марино зациклился на одной — возможно, у него есть на то свои причины, — мы далеко не уедем.

Уэсли бросил взгляд на открытую дверь и чуть слышно произнес:

— Согласен, у Пита свои предубеждения.

— И хорошо бы ты мне о них поведал.

— Полагаю, будет достаточно, если я скажу следующее. Когда мы в Бюро решили, что Марино — подходящая кандидатура для региональной команды, мы стали наводить о нем справки. Я знаю, в какой семье и в каких условиях вырос Пит. Тебе такое и в страшном сне не снилось. Не всем везет.

Уэсли не сообщил мне ничего принципиально нового. Я и сама уже поняла, что Марино не повезло родиться в бедной семье. Люди в его представлении делились на благополучных и неблагополучных, и с первыми Марино было не по себе. Он ассоциировал их с правильно «прикинутыми» одноклассниками и высокомерными одноклассницами, презиравшими его за то, что он не принадлежал к их кругу, и еще за то, что его отец был простым работягой с вечно грязными ногтями.

Все эти слезливые истории я слышала уже энное количество раз. У личностей вроде Марино в жизни только два преимущества — они белые и крутые, а потому считают, что «пушка» и полицейский значок сделают их еще белее и круче.

— Бентон, нам нельзя себя оправдывать. Мы ведь не оправдываем преступников только из-за того, что у них было трудное детство. Если мы начнем использовать данные нам полномочия против людей, которые всего лишь напоминают нам о нашем тяжелом детстве, то куда же мы придем?

И не то чтобы я такая черствая. Я прекрасно понимаю, что значит расти в неблагополучной семье. И раздражение Марино могу объяснить. Я сотни раз сталкивалась с предубеждением, которое свойственно практически каждому. Например, в суде. Ведь известно: если обвиняемый — симпатичный молодой человек с аккуратной стрижкой и в костюме за двести долларов, то, как бы ни были убедительны улики, присяжные в глубине души не поверят, что он действительно виновен.

Сама я могла поверить во что угодно, лишь бы улики были неоспоримые. Но разве Марино анализирует улики? И способен ли он вообще хоть что-нибудь анализировать?

Уэсли отодвинулся от стола, встал и потянулся.

— У Пита свои тараканы в голове. Ты привыкнешь. Я его сто лет знаю. — Он выглянул в коридор. — Да куда этот Марино, черт возьми, запропастился? Его что, волной смыло?

У Кэгни, уж конечно, никогда не возникало ни подобных проколов, ни волнений по их поводу. Порой мне казалось, что дух предшественника, которого я даже никогда не видела, витает надо мной как символ силы и неуязвимости — именно этих качеств мне всегда недоставало. В нашем мире все давно забыли, что такое рыцарство, а доктор Кэгни просто гордился своим цинизмом — щеголял им, как пышным плюмажем на шлеме, и я в глубине души завидовала его хладнокровию.

Он умер внезапно. Буквально упал как подкошенный на пути к телевизору — показывали Кубок кубков, и доктор Кэгни намеревался его посмотреть. Тело обнаружили рано утром в понедельник — и отправили на вскрытие. Про доктора Кэгни нельзя было сказать, что он сапожник без сапог. Однако доступ в его лабораторию всегда был открыт только патологоанатому. И три месяца никто не заходил в его кабинет — разве что Роза вытряхнула пепельницу.

Первое, что я сделала, когда меня перевели в Ричмонд, — осквернила ремонтом святая святых, кабинет доктора Кэгни. Я не пощадила ничего, что могло бы напоминать мне или посетителям о прежнем хозяине. Начала я с пафосного портрета доктора Кэгни в университетской мантии, висевшего над огромным столом и оснащенного подсветкой. Портрет отправился в ссылку в отдел патологии одной из больниц сети Вэлли Медикал Сентер. За ним последовал шкаф, набитый вещественными доказательствами особо ужасающих случаев из практики покойного. Почему-то считается, что все судмедэксперты увлекаются такого рода коллекционированием, хотя на самом деле доктор Кэгни был скорее исключением, чем правилом.

Бывший кабинет доктора Кэгни — а теперь мой — был прекрасно освещен, на полу лежал ярко-голубой ковер, а на стенах — гравюры с пасторальными сценками. Лишь по нескольким штрихам можно было определить, чем занимается его хозяйка, и лишь один из этих штрихов намекал на сентиментальность последней — посмертная маска с лица убитого мальчика, личность которого так и не удалось установить. К основанию шеи маски я прикрепила распластанный свитер. Неопознанный мальчик смотрел на дверь грустными пластиковыми глазами, словно ждал, что сейчас его окликнут по имени.

В общем, мой кабинет отличался хорошим вкусом, был удобным, но не позволял расслабиться. Я не перегружала рабочее место игрушками, календариками и прочей ерундой. И хотя порой не без самодовольства я убеждала себя, что лучше быть профессионалом, чем легендой, меня все время терзали сомнения.

Присутствие Кэгни чувствовалось в этом кабинете до сих пор.

О моем предшественнике мне не напоминал только ленивый. Я постоянно вынуждена была выслушивать истории о докторе Кэгни, обраставшие с течением времени все менее правдоподобными подробностями. Кэгни якобы работал без перчаток. Он принимался за бутерброд, едва прибыв на место преступления. С полицейскими Кэгни ездил на охоту, с судьями — на барбекю, и предыдущий спецуполномоченный ходил перед ним на цырлах, потому что доктору удалось его до смерти запугать.

В общем, я не выдерживала никакого сравнения с доктором Кэгни, — а нас все время сравнивали, в этом я даже не сомневалась. Охоту и барбекю мне с успехом заменяли суды и конференции — на первых я играла роль мишени, на вторых — бекона. Если в течение первого года в кресле спецуполномоченного Элвин Эмберги только «раскачивался», то последующие три года не сулили его подчиненным ничего хорошего. Эмберги так и норовил занять мою беговую дорожку — мало ему было своей. Он постоянно контролировал мою работу. Недели не проходило, чтобы спецуполномоченный не отправил мне по электронной почте требование срочно предоставить статистические данные или аргументированно ответить, почему кривая убийств упорно ползет вверх, в то время как процент остальных преступлений медленно, но все же понижается. Как будто я несла личную ответственность за то, что населению штата Вирджиния нравилось заниматься самоуничтожением.

Вот чего Эмберги никогда прежде не делал, так это не назначал мне встречу с бухты-барахты.

Если ему требовалось что-то обсудить, он сообщал мне о предмете разговора либо по электронке, либо через одного из своих помощников. Я не сомневалась, что и на этот раз в планы Эмберги не входило гладить меня по головке и рассыпаться в благодарностях за отлично проделанную работу.

Я изучала завалы на собственном столе, подыскивая что-нибудь, что могло бы послужить мне щитом, например папку или файл. Войти в кабинет к Эмберги с пустыми руками было бы для меня все равно что явиться к нему в одном белье. Выпотрошив карманы халата, в которые я имела привычку совать что ни попадя, я ограничилась тем, что прихватила с собой лишь пачку сигарет, или «раковых палочек», как называл их наш спецуполномоченный. Я вышла из офиса. День клонился к вечеру.

Эмберги «царствовал» буквально через дорогу, в здании Монро,[14] на двадцать четвертом этаже. Выше его в прямом смысле не было никого — разве только какой-нибудь голубь вздумал бы устроить гнездо на чердаке. Все подчиненные Эмберги размещались в порядке убывания своих полномочий под ним, на нижних этажах. Я еще никогда не удостаивалась чести посетить кабинет спецуполномоченного.

Двери лифта открылись, и я оказалась в просторной приемной, где за U-образным столом, как крепость возвышавшимся на ковре цвета спелой пшеницы, обитала секретарша Эмберги. Это была рыжая девица лет двадцати, с весьма внушительным бюстом. Когда она соизволила оторвать глаза от монитора и с самодовольной улыбочкой произнесла «добрый день», мне показалось, что следующей ее фразой будет: «Вы уже забронировали номер? Коридорного прислать?»

Я назвалась, но мое имя, по-видимому, девице ни о чем не говорило. Пришлось добавить:

— Мистер Эмберги назначил мне встречу в четыре.

Девица сверилась с расписанием и бодро сообщила:

— Присядьте, пожалуйста, миссис Скарпетта. Доктор Эмберги скоро вас примет.

Я уселась на кожаную кушетку бежевого цвета и осмотрелась. На столе лежали журналы, были расставлены композиции из искусственных цветов, но пепельницы я не увидела. На стенах висело целых два объявления: «Просьба не курить. Спасибо за понимание».

Минуты ползли еле-еле.

Рыжая секретарша потягивала что-то через соломинку, не переставая печатать. В какой-то момент до нее дошло, что неплохо бы и посетительнице предложить какой-нибудь напиток, но я, с достоинством улыбнувшись, ответила: «Спасибо, не надо», и она продолжала стучать по клавишам, да так, что компьютер периодически пищал. Время от времени девица тяжко вздыхала, точно получала неутешительные известия от своего налогового инспектора.

Пачка сигарет буквально жгла мне карман. Хотелось уже только одного — пробраться в туалет и покурить.

В половине пятого заверещал местный звонок. Секретарша сняла трубку и, снова скроив дежурную улыбку, произнесла:

— Вы можете войти, миссис Скарпетта.

На слове «миссис» она почему-то запнулась.

Дверь в кабинет спецуполномоченного слабо щелкнула вращающейся медной ручкой, и тотчас же из-за стола поднялись трое мужчин — а я-то ожидала увидеть только одного. Кроме этого одного, в кабинете находились Норман Таннер и Билл Болц. Когда очередь пожать мне руку дошла до Болца, я посмотрела ему прямо в глаза, и он нехотя, но все же ответил на мой взгляд.

Меня это задело. Болц мог бы и сказать, что собирается к Эмберги. И вообще, мог бы подать хоть какие-то признаки жизни после нашей мимолетной встречи у дома Лори Петерсен.

Эмберги кивнул мне, что можно было расценить в большей степени как «чего притащилась?», чем как приветствие, и процедил: «Спасибо, что уделили нам время».

Эмберги был невысокого роста и сбегающими глазками. Прежде он работал в Сакраменто — там-то наш спецуполномоченный и понабрался замашек коренного калифорнийца, позволявших ему теперь скрывать, что вообще-то он родился и вырос в Северной Каролине. Эмберги происходил из семьи фермеров и стыдился этого. Он любил узкие галстуки с серебряными булавками и был всей душой предан полосатым костюмам. На безымянном пальце правой руки Эмберги носил серебряный перстень с бирюзой. Глаза спецуполномоченного были мутно-серые, как лед, а голова практически лысая — неровности его черепа еще больше подчеркивала слишком тонкая кожа.

Кресло цвета слоновой кости, с подушечкой для головы, отодвинули от стены явно специально для меня. Когда я присела, кожа скрипнула. Эмберги уселся за свой стол. Об этом столе ходили легенды, но мне еще не доводилось его видеть. Действительно, было на что посмотреть — сделанный из розового дерева и богато украшенный резьбой, он казался настоящим произведением искусства, вещью, которая выпячивала как свою антикварную ценность, так и китайское происхождение.

За спиной Эмберги из дорогущего панорамного окна открывался великолепный вид на центр города, на реку Джеймс, которая поблескивала вдали, и на южную часть Ричмонда, напоминавшую отсюда лоскутное одеяло. Эмберги щелкнул замком портфеля из страусиной кожи и извлек стопку гербовой бумаги, исписанной какими-то каракулями. Мой босс основательно подготовился к этой встрече — он никогда ничего не делал без шпаргалки.

— Думаю, вам известно, насколько общественность обеспокоена последними убийствами, — произнес Эмберги, обращаясь ко мне.

— Разумеется.

— Вчера мы с Биллом и Нормом провели, так сказать, экстренное совещание. В числе прочего мы обсуждали статьи, которые появились в газетах за выходные дни. Как вы, доктор Скарпетта, возможно, знаете, новость о последнем убийстве, то есть трагической гибели молодой женщины-хирурга, уже распространилась по всему городу.

Я этого не знала, но ничуть не удивилась.

— Уверен, что вам задавали вопросы по поводу этого убийства, — мягко продолжал Эмберги. — Мы должны в корне пресекать любые попытки взять интервью, иначе нам несдобровать. Именно об этом мы вчера и говорили.

— А если бы вы в корне пресекали убийства, — заметила я не менее мягко, — то давно бы уже получили Нобелевскую премию.

— Именно к этому мы и стремимся в первую очередь, — отреагировал Болц — он успел расстегнуть свой темный пиджак и откинулся в кресле. — Мы постоянно работаем с полицейскими. Однако мы также считаем, что подобные утечки секретной информации недопустимы. Журналисты раздувают подробности происшествия, и в итоге люди паникуют, а убийца в курсе всех наших планов.

— Совершенно с вами согласна. — Тут мой язык меня подвел — и потом я горько пожалела о своих следующих словах: — Можете быть уверены: я не делала никаких заявлений из офиса, не давала никакой информации, кроме самой необходимой.

Я ответила на еще не заданный вопрос, и мой внутренний голос натянул поводья, сдерживая идиотскую прямоту. Если меня вызвали для того, чтобы обвинить в неосторожности, я должна была, по крайней мере, заставить их — или хотя бы одного Эмберги — перейти к обсуждению весьма скользкой темы. А я сама на блюдечке поднесла им доказательства, то есть дала понять, что их подозрения были справедливы.

— Итак, — подытожил Эмберги, глядя на меня своими глазками-буравчиками, — вы только что предъявили нам нечто, что требует более пристального изучения.

— Я ничего такого не предъявляла, — безразличным тоном ответила я. — Просто констатировала факт.

В дверь тихонько постучали — это рыжая секретарша принесла кофе. В кабинете мгновенно повисла тишина. Однако девушку это ничуть не смутило — она не торопилась уходить, с достойным лучшего применения рвением проверяя, каждому ли достались чашка, ложка, сахар. А Билла Болца она прямо-таки опутала липкой, как паутина, заботой. Болц, возможно, был не лучшим из прокуроров штата, но, без сомнения, самым красивым. Он принадлежал к тому редкому типу блондинов, к которым время относится более чем лояльно — ни волосы у них не выпадают, ни пивной живот не образуется. Только тоненькие «гусиные лапки» в уголках глаз говорили о том, что Биллу почти сорок.

Когда секретарша наконец удалилась, Болц произнес, не обращаясь ни к кому конкретно:

— Нам известно, что у полицейских периодически возникают проблемы с утечкой информации. Мы с Нормом говорили с одним высшим чином. Никто понятия не имеет, откуда просачиваются сведения.

Я подавила желание высказаться. А чего, интересно, они ожидали? Что какой-нибудь высший чин крутит роман с Эбби Тернбулл? Что какой-нибудь коп с виноватым видом скажет: «Извините, ребята, это я раскололся»?

Эмберги хлопнул по столу стопкой листов.

— Пока что, доктор Скарпетта, в статьях обнаружились ссылки на некий «медицинский источник». Этот самый источник цитировали семнадцать раз с момента первого убийства, что наводит меня на определенные мысли. Подтверждает мои подозрения и характер подробностей, приведенных в прессе, а именно: поврежденные проводом сосуды, свидетельства сексуального насилия, способ, которым убийца забирается в дом, информация о том, где именно были найдены тела, а также тот факт, что в данный момент идет работа по идентификации ДНК. Согласитесь, что все эти подробности легко соотносятся с упомянутым «медицинским источником». — Эмберги посмотрел на меня долгим пристальным взглядом. — И, насколько я понимаю, вся эта информация соответствует действительности?

— Не совсем. В газетах были некоторые неточности.

— Например?

Ох, как мне не хотелось вдаваться в подробности! И вообще обсуждать эту тему с Эмберги. Но он имел полное право спрашивать. Я должна была обо всем докладывать спецуполномоченному, потому что над ним стояло высшее начальство — и тоже требовало отчета.

— Например, после первого убийства в новостях сообщалось, что Бренду Степп задушили поясом коричневого цвета. А на самом деле это были колготки.

Эмберги записал мои слова.

— Что еще?

— В случае с Сесиль Тайлер писали, что ее лицо, а также постельное белье были в крови. Это, мягко говоря, преувеличение. На теле не обнаружено столь серьезных повреждений. Да, у Сесиль шла кровь из носа и рта, однако это — результат удушения, не более того.

— А упоминали ли вы об этом в предварительных отчетах? — поинтересовался Эмберги, закончив писать.

Вот оно. Наконец-то понятно, что у него на уме. Впрочем, мне понадобилось лишь несколько секунд, чтобы успокоиться. Эмберги имел в виду предварительный отчет о ходе расследования. Эксперт просто описывает то, что видит на месте преступления и узнает от полиции. Данные в таком отчете не всегда точны, потому что он пишется не в самых подходящих для сосредоточения условиях и до вскрытия.

К тому же отчеты составляют не судмедэксперты, а обычные практикующие врачи, добровольцы, за пятьдесят долларов, положенных за каждый выезд на место аварии, самоубийства или убийства, способные сорваться с места среди ночи или испортить семье выходные. В первую очередь они должны определить, требуется ли вскрытие, все подробно описать и сделать побольше фотографий. Даже если один из врачей-волонтеров, находящихся у меня в подчинении, и спутал спросонья колготки с поясом, никакого криминала в этом не было — мои врачи никогда не давали интервью.

Но Эмберги уперся:

— И все же я хочу знать, были ли упомянуты в предварительных отчетах коричневый пояс и окровавленные простыни.

— Нет. По крайней мере, не так, как об этом писали журналисты.

— Знаем мы, как пишут журналисты — делают из мухи слона, — встрял Таннер.

— Послушайте, — начала я, по очереди оглядев всех троих, — если вы намекаете на то, что информация просочилась в прессу через моих врачей-добровольцев, то вы глубоко заблуждаетесь. Я прекрасно знаю обоих врачей, которые писали отчеты о первых двух убийствах. Я работаю с этими людьми уже несколько лет. Они ни разу не прокололись. Отчеты по третьему и четвертому убийствам я составляла сама. Журналисты получают сведения не из моего офиса. На месте преступления толкалось достаточно народу — проболтаться мог кто угодно. Хотя бы ребята из бригады «скорой помощи».

Эмберги заерзал в кресле — заскрипела кожа.

— Я это проверил. Всего было задействовано три бригады. Ни в одном из четырех случаев ни один санитар не появлялся непосредственно на месте преступления.

Я спокойно заметила:

— Как правило, неизвестные источники при ближайшем рассмотрении оказываются сложной комбинацией источников известных. Ваш «медицинский источник» может представлять собой этакий дайджест — что-то сказал санитар, что-то — полицейский, остальное журналист подслушал или подсмотрел, пока вертелся около дома жертвы.

— Все это вполне возможно, — кивнул Эмберги. — Думаю, никто из нас не считает, что информация в прессу просачивается из главного офиса судмедэкспертизы — по крайней мере, что она просачивается умышленно…

И тут я взорвалась.

— Умышленно? Вы что, намекаете, что мы умышленно информируем журналистов? — Я уже приготовилась привести убийственные аргументы в свою защиту, однако слова внезапно застряли у меня в горле.

По шее вверх поползла горячая волна. Я все поняла. Моя база данных. Неужели Эмберги намекает на вторжение в мою базу данных? Откуда же он узнал?

Эмберги продолжал, как ни в чем не бывало:

— Люди любят поговорить, и наши сотрудники — не исключение. Вечером поделился с женой, завтра рассказал что-то приятелю — и все без задней мысли. А теперь — попробуй найди крайнего. Как говорится, слухами земля полнится. Оглянуться не успеешь — а журналистам уже известно все и даже больше. Мы должны выяснить, чьих это рук дело, — камня на камне не оставить, но выяснить. Надеюсь, вы понимаете, что утечка кое-каких сведений — уже произошедшая утечка — может существенно усложнить расследование?

Таннер был лаконичен:

— Мэр очень недоволен. Мало того что Ричмонд лидирует по количеству убийств на душу населения, так еще и пресса расстаралась. Более неподходящий момент для появления таких статей и представить трудно. У нас тут отелей понастроили для конференций, а после сообщений про маньяка разве к нам кто-то приедет? Кому охота жизнью рисковать?

— Никому, — холодно отвечала я. — Только вряд ли кто-нибудь одобрит такую позицию городских властей. Вряд ли кому-нибудь будет приятно узнать, что мэр думает лишь о том, как бы не сократились доходы от туризма.

— Кей, — Болц попытался меня урезонить, — никто ничего такого не имел в виду.

— Ни в коей мере, — поспешно вставил Эмберги. — Но мы все должны учитывать. А ситуация непростая. Одна ошибка с нашей стороны — и нам всем несдобровать.

— Несдобровать? Почему? — спросила я осторожно и по привычке посмотрела на Болца.

Болц напрягся — видно было, что он что-то знает. Наконец он нехотя произнес:

— Из-за последнего убийства мы все словно на пороховой бочке. В деле Лори Петерсен есть некие обстоятельства, о которых пока не говорят. Слава богу, журналисты еще не пронюхали. Правда, это только дело времени. Кто-нибудь да разузнает, и если мы первыми не решим проблему — без шума и пыли, — то слетит немало голов.

Эстафету подхватил Таннер — его длинное, точно фонарь, лицо было мрачно, как этот же фонарь после акта вандализма.

— Здесь пахнет крупной судебной тяжбой. — Таннер посмотрел на Эмберги и, прочитав в его взгляде одобрение, продолжал: — Видите ли, произошла роковая ошибка. Оказывается, Лори Петерсен звонила в полицию из дома в ночь с пятницы на субботу. Мы узнали об этом от одного из дежуривших тогда диспетчеров. Без одиннадцати минут час оператор службы «911» зафиксировал звонок. На экране компьютера появился адрес дома Петерсенов, но связь тут же прервалась.

Ко мне наклонился Болц:

— Если помнишь, телефон стоял на прикроватной тумбочке, а шнур был сорван со стены. Наша версия: когда убийца проник в дом, доктор Петерсен проснулась. Она дотянулась до телефона, однако единственное, что успела, — набрать «911». Ее адрес появился на экране, но и только. Подобные звонки положено переадресовывать полиции. В девяти случаях из десяти — это детишки забавляются, но полиция обязана проверять все звонки. Вдруг у человека сердечный приступ или припадок? Вдруг на него напали? Поэтому оператор должен присваивать таким звонкам первую степень важности и переадресовать их дежурному патрулю, чтобы тот как минимум приехал по указанному адресу и проверил, все ли в порядке. Но оператор ничего подобного не сделал. Он присвоил звонку Лори Петерсен четвертую степень важности. Сейчас этот оператор отстранен от работы.

Вмешался Таннер:

— В ту ночь в городе было неспокойно. Телефон буквально разрывался. А чем больше звонков, тем легче ошибиться при их распределении. Вот оператор и присвоил звонку Лори Петерсен четвертую степень важности. Будь звонков поменьше, он и классифицировал бы их иначе. Беда в том, что после того, как звонку присвоен номер, исправить уже ничего нельзя. Диспетчер рассматривает звонки в порядке убывания степени важности. Он ведь не знает, что стоит за каждым звонком, и не узнает, пока до звонка не дойдет очередь. А с какой радости диспетчер станет заниматься звонком четвертой степени важности прежде, чем разберется со звонками первой, второй и третьей степеней?

— Оператор, конечно, виноват, — мягко произнес Эмберги, — но ведь все мы люди…

Я едва дышала.

Болц так же монотонно подытожил:

— Полиция подъехала к дому Петерсенов только через сорок пять минут после звонка Лори. Патрульный полицейский утверждает, что включил прожектор и осветил дом с фасада. Света в окнах не было, все выглядело, по его словам, спокойно. Тут ему позвонили и сказали, что в разгаре драка и дело может кончиться плохо. Он поспешил по вызову. А вскоре после этого приехал мистер Петерсен и обнаружил тело своей жены.

Мужчины еще что-то говорили, что-то пытались объяснять. Вспомнили случай в Говард-Бич — тогда из-за халатности полицейских в Бруклине зарезали несколько человек.

— Суды округа Колумбия и Нью-Йорка постановили, что правительство не несет ответственности за то, что не защитило граждан от преступника.

— Нам без разницы, что полиция делает и чего не делает.

— Абсолютно. Если на нас подадут в суд, мы выиграем процесс, но все равно проиграем из-за шумихи, — а от нее никуда не деться.

Я не слышала ни слова. Воображение, подстегнутое рассказом о прерванном звонке в службу спасения, рисовало в моем мозгу кошмарные картины убийства Лори Петерсен.

Я знала, что произошло.

Лори Петерсен после дежурства валилась с ног, да и муж сказал ей, что задержится. Она решила лечь и поспать хотя бы до его приезда — я тоже так делала, поджидая Тони, возвращавшегося из библиотеки юридической литературы в Джорджтауне. Я тогда еще жила в квартире при больнице. Лори проснулась, потому что почувствовала: в доме кто-то есть. Может, она услышала шаги, приближающиеся к спальне. Она окликнула мужа по имени.

Ответа не последовало.

В кромешной тьме несколько мгновений, что прошли в ожидании ответа, наверное, показались Лори вечностью. Она поняла, что по коридору идет вовсе не Мэтт.

В ужасе она зажгла лампу, чтобы позвонить в полицию.

Но едва Лори набрала «911», как убийца оказался в спальне. Он сорвал со стены телефонный провод прежде, чем Лори успела сказать хоть слово.

Возможно, он выхватил из ее рук телефонную трубку. Возможно, накричал на Лори, или она стала умолять о пощаде. Но все пошло не так, как планировал убийца.

Он озверел. Возможно, ударил Лори. Не исключено, что именно этим ударом он переломал ей ребра. Пока Лори корчилась от боли, преступник осматривал комнату. Именно осматривал — ведь Лори включила лампу. Тогда-то убийца и заметил на столе охотничий нож.

А ведь до убийства могло и не дойти! Можно было спасти Лори Петерсен!

Если бы только звонку присвоили первую степень важности, если бы его сразу же переадресовали патрулю, полиция оказалась бы у дома Петерсенов в считаные минуты. Офицер увидел бы свет в окне спальни — как бы преступник отрезал шнуры от ламп и телефона и связывал свою жертву в полной темноте? Полицейский вышел бы из машины и услышал шум. А если бы и не услышал, его прожектор выхватил бы из мрака открытое окно, разрезанную москитную сетку, скамейку. Преступник следовал своему ритуалу, а этот ритуал требовал времени. У полиции был шанс предотвратить убийство!

У меня пересохло во рту, и я была вынуждена отхлебнуть кофе. Лишь сделав несколько глотков, я смогла спросить:

— Сколько человек об этом знают?

— Кей, об этом пока никто не заговаривал, — отвечал Болц. — Даже сержант Марино не в курсе — по крайней мере, мы так думаем. В ту ночь было не его дежурство. Мы позвонили ему домой уже после того, как человек в форме прибыл на место преступления. Сами мы узнали обо всем из министерства. Полицейские, которым известно, что произошло на самом деле, ни с кем не станут обсуждать такие темы.

Я понимала, что это означает. Тому, кто распустит язык, грозит понижение до регулировщика или прозябание за столом регистратора.

— Мы все это для того вам рассказываем, — Эмберги тщательно подбирал слова, — чтобы вы понимали смысл действий, которые мы вынуждены будем предпринять.

Я напряглась. Эмберги подходил к самому главному.

— Вчера вечером я говорил с доктором Спиро Фортосисом, судебным психиатром. Доктор Фортосис был настолько любезен, что поделился с нами своими догадками. Я также обсуждал эти убийства с ФБР. И вот вам мнение людей, которые собаку съели на выявлении такого типа преступников: пресса и репортажи в новостях только усугубляют проблему. Нашего маньяка все это вдохновляет на новые «подвиги». Он чувствует себя суперменом, когда читает в газетах о себе. У него просто голова кружится от успехов.

— Не в нашей власти ограничить прессу в правах, — резко напомнила я. — Как прикажете контролировать журналистов?

— А вот как, — произнес Эмберги, глядя в окно. — Они не смогут написать ничего существенного, если мы им ничего существенного не расскажем. К сожалению, мы и так уже сообщили репортерам слишком много. — Спецуполномоченный выдержал паузу: — По крайней мере, один из нас.

Я, конечно, не знала точно, на кого намекает Эмберги, но все указатели на выбранном им направлении целили именно в меня.

Эмберги продолжал:

— Сенсационная информация, просочившаяся в прессу, — мы ее уже обсуждали — стараниями журналистов превратилась в настоящие ужастики. Кошмарные подробности вынесены в огромные заголовки. Доктор Фортосис — а он эксперт — считает, что именно шумиха повинна в том, что преступник совершил четвертое убийство почти сразу после третьего. Маньяка подстегивает осознание того факта, что он теперь знаменитость. В нем снова просыпаются темные желания, и ему хочется побыстрее найти новую жертву. Как вы знаете, между убийствами Сесиль Тайлер и Лори Петерсен прошла всего неделя…

— А вы обсуждали это с Бентоном Уэсли? — перебила я.

— Нет, но я говорил с Саслингом, коллегой Уэсли из отдела бихевиоризма[15] в Квантико. Саслинг — известный специалист в этой области, он на тему бихевиоризма написал огромное количество статей.

Слава богу. Если бы Уэсли три часа назад сидел у меня в конференц-зале и ни словом не обмолвился о том, что мне сейчас рассказали, я бы просто этого не пережила. Наверняка он разозлился не меньше моего. Спецуполномоченный тоже приложил руку к расследованию. Он вздумал обойти Уэсли, Марино, да и меня в придачу, и сам вести это дело.

Эмберги продолжал:

— Ошибка оператора службы спасения из-за утечек информации может стать достоянием общественности. Не исключено, что в городе начнется паника. А это значит, доктор Скарпетта, что мы должны принять самые серьезные меры. Отныне право давать интервью будут иметь только Норм и Билл. Из вашего же офиса без моей санкции не должно просочиться ни единого слова. Я понятно излагаю?

Из моего офиса никогда прежде не просачивалась информация, и Эмберги об этом прекрасно знал. У нас не было ни малейшего желания «светиться». Я сама, когда мне случалось давать интервью, взвешивала каждое слово.

Вот интересно, что подумают журналисты — да и вообще все, — когда придут ко мне узнать о результатах вскрытия, а я им скажу: «Извините, теперь такую информацию дает господин спецуполномоченный»? Система судебной экспертизы существует в штате Вирджиния сорок два года, но распоряжение Эмберги не имело прецедентов. Сначала спецуполномоченный затыкает мне рот, а там, того и гляди, и от должности освободит на основании того, что мне нельзя доверять.

Я обвела мужчин взглядом. И Таннер, и Болц, и Эмберги избегали смотреть мне в глаза. Болц, плотно сжав челюсти, внимательно изучал свою чашку. Мог бы хоть ободряюще улыбнуться.

Эмберги снова взялся за свои бумажки.

— Особенно следует опасаться — и это ни для кого не новость — Эбби Тернбулл. Она получает награды вовсе не за скромность. — Следующая реплика относилась ко мне: — Вы знакомы?

— Эбби редко удается прорвать оборону, которую держит моя секретарша.

— Понятно. — Эмберги перевернул страницу.

— Тернбулл очень опасна, — встрял Таннер. — «Таймс» относится к одной из крупнейших в стране медиасетей. У них полно агентов.

— Совершенно ясно, что все зло исходит от мисс Тернбулл. Остальные журналисты просто передирают ее статьи — так новости появляются во всех газетах и газетенках, какие только есть в Ричмонде, — с расстановкой произнес Болц. — Нам нужно выяснить, где эта стерва добывает сведения. — Болц повернулся ко мне: — Следует принимать во внимание все каналы. Кей, у кого еще есть доступ к твоим документам?

— Я отсылаю копии в Центральное управление и в полицию, — спокойно ответила я. И Болц, и Таннер имели отношение к Центральному управлению и работали в полиции.

— А родственники жертв не могли проболтаться?

— Пока что я не получала запросов о результатах вскрытия ни от одной из семей убитых женщин, а если бы и получила, то направила бы их к вам.

— А страховые компании имеют право знать подробности?

— Да, они могут сделать запрос. Но после второго убийства я запретила своим служащим отсылать отчеты куда бы то ни было, кроме вашего офиса и полиции. Отчеты пока предварительные. Я изо всех сил тяну время, чтобы их подольше никто не видел.

— Мы всех перечислили? — произнес Таннер. — Да, а как же отдел статистики? Они ведь, помнится, хранили данные об убийствах в своем главном компьютере. Вы отсылали им предварительные отчеты и отчеты о вскрытиях, разве нет?

Я настолько опешила, что не сразу нашлась, что ответить. Таннер неплохо подготовился к нашей встрече. С чего это он так интересуется моими делами?

— Как только наш офис компьютеризировали, мы перестали отсылать в департамент статистики отчеты, написанные на бумаге, — объяснила я. — Конечно, отдел статистики в конце концов получает от нас данные. Когда они начинают работать над годовым отчетом…

Таннер перебил меня. Его предположение имело эффект приставленного к виску ствола.

— В таком случае остается ваш компьютер. — Таннер принялся размешивать остывший кофе. — Полагаю, у вашей базы данных достаточно степеней защиты?

— Я тоже хотел задать этот вопрос, — пробормотал Эмберги.

Повисло напряженное молчание.

Лучше бы Маргарет не говорила мне о вторжении в базу данных.

Я пыталась придумать подходящий ответ, и вдруг меня охватил ужас. А что, если преступник был бы уже пойман, что, если талантливый хирург Лори Петерсен осталась жива, если бы не произошло утечки информации? Что, если неопознанный «медицинский источник» — вовсе не человек, а мой офисный компьютер?

Мне ничего не оставалось делать, кроме как честно признаться:

— Несмотря на все меры предосторожности, случилось так, что некто проник в нашу базу данных. Сегодня мы обнаружили, что была совершена попытка получить информацию по делу Лори Петерсен. Попытка не увенчалась успехом, так как я еще не внесла эти данные в компьютер.

Давно я не чувствовала себя так скверно.

Несколько минут все молчали.

Я закурила. Эмберги с негодованием глянул на мою сигарету и произнес:

— А данные по первым трем убийствам были в компьютере?

— Да.

— Вы уверены, что тот, кто влез в базу данных, — не ваш сотрудник или не представитель одного из районов?

— Уверена.

Снова повисло молчание. И снова нарушил его Эмберги.

— Кто бы ни был этот человек, возможно ли, что прежде ему удавалось добывать сведения?

— Я не могу поручиться, что это была его первая попытка проникнуть в базу данных. Обычно Маргарет оставляет компьютер в режиме ожидания, чтобы мы с ней имели возможность связаться с офисом из дома. Мы сами не понимаем, откуда этому типу стал известен пароль.

— Как вы узнали, что в базу данных было совершено вторжение? — в каком-то замешательстве спросил Таннер. — Вы ведь выяснили это сегодня? Похоже, если бы попытки вторжения происходили прежде, вы бы сразу их обнаружили.

— Мой системный администратор поняла, что кто-то пытался взломать базу данных, потому что этот «кто-то» по небрежности не удалил команды — они были на экране. Иначе мы никогда не узнали бы о вторжении.

Глаза Эмберги сверкнули, он побагровел. Он вертел в руках нож для вскрытия почты, с рукояткой, инкрустированной эмалью, и водил большим пальцем по тупому лезвию. Это продолжалось целую вечность. Наконец спецуполномоченный вынес приговор:

— Полагаю, нам не мешает еще раз взглянуть на ваши компьютеры и попытаться узнать, какие именно данные искал этот тип. Возможно, они ничего общего не имеют с газетными статьями. Уверен, так оно и есть. Доктор Скарпетта, я также хочу еще раз ознакомиться с отчетами обо всех четырех убийствах. Мне постоянно задают множество вопросов. Я хочу знать любые подробности.

Что я могла поделать? Оставалось сидеть и покорно слушать. Эмберги просто третировал меня. Он решил отдать меня вместе со всеми исследованиями, которые проводятся в моем офисе — между прочим, сугубо частными, — на съедение бюрократической машине. Одна мысль о том, как он будет читать отчеты и рассматривать фотографии четырех замученных женщин, приводила меня в бешенство.

— Вы можете ознакомиться с делами жертв в моем офисе, который, как вам известно, находится через дорогу отсюда. Отчеты не подлежат ксерокопированию. Их нельзя выносить из моего офиса. Разумеется, исключительно из соображений безопасности, — холодно добавила я.

— Займемся этим прямо сейчас. — Эмберги посмотрел на Таннера и Болца: — Билл, Норм, вы идете?

Все трое поднялись. На выходе Эмберги сказал секретарше, что сегодня уже не вернется. Девица проводила Болца томным взглядом.

Когда все плохо, я начинаю готовить. Это, по крайней мере, у меня получается всегда.

Некоторые после скверного дня идут играть в теннис, другие доводят себя до изнеможения в тренажерном зале. Одна моя приятельница из Корал-Кэйблз любила свалить на побережье и там, лежа в шезлонге, снимать стресс, жарясь под солнцем и читая порнографический роман: своим коллегам — а работала девушка судьей — она никогда бы не призналась, что читает подобные книги. Большинство копов снимают стресс пивом в забегаловках.

Я никогда не увлекалась спортом, а в пределах досягаемости не наблюдалось ни единого подходящего пляжа. Напиться и забыться — вообще не мой стиль. А на готовку у меня, как правило, не бывает времени. И, хотя моя любовь к еде не ограничивается исключительно итальянской кухней, именно спагетти, пицца и лазанья удаются мне лучше всего.

— Тереть нужно на самой мелкой терке, — наставляла я Люси, перекрывая шум воды из-под крана.

— Да-а, на мелкой тру-удно, — ныла девочка.

— Зрелый пармезан сам по себе твердый. Смотри, пальцы не обдери.

Я вымыла зеленый перец, грибы и лук, вытерла их насухо и положила на разделочную доску. На плите закипал соус, рецептуру которого я сама придумала прошлым летом: помидоры, базилик, орегано и толченый чеснок — всегда держу соус в холодильнике для таких вот случаев. Колбаса и подрумяненная постная говядина обсыхали на салфетках. Тесто подходило под влажным полотенцем, раскрошенная моцарелла дожидалась своего часа в миске. Когда я покупала сыр в своем любимом магазине на Вест-авеню, он еще был в рассоле. Моцареллу привозят прямо из Нью-Йорка. При комнатной температуре он мягкий, как масло, а если его растопить, становится как тянучка.

— А мама всегда покупает какие-нибудь консервы и добавляет к ним ветчину, — сказала Люси, переводя дыхание. — Или приносит готовую еду из супермаркета.

— И это весьма прискорбно, — отвечала я, зная, что говорю. — Разве такое можно есть? — Я начала шинковать овощи. — Вот когда мы были маленькими, мы бы к подобной еде и не притронулись. Ну, разве что твоя бабушка подержала бы нас с недельку на хлебе и воде.

Моя сестра никогда не любила готовить. А я никогда не понимала почему. Лучшие часы в детстве мы провели именно за обеденным столом. Отец тогда еще не болел. Он обычно сидел во главе стола и церемонно накладывал нам целые тарелки дымящихся спагетти, фетуццини или — по пятницам — фриттата. Даже когда родителям приходилось туго, стол всегда ломился от еды и вина, и как же здорово было прийти домой из школы и уже с порога по запаху определить, какую именно вкуснятину приготовила сегодня мама.

Люси ничего этого не видела — ее мать упорно нарушала семейные традиции. Представляю, как бедная девочка, вернувшись из школы, попадает в атмосферу полного пофигизма. Для Дороти приготовление обеда — тяжкий крест, она откладывает этот процесс до последнего. Моя сестра никогда не была для Люси настоящей матерью. Порой я даже сомневаюсь, а итальянка ли Дороти вообще?

Я смочила ладони оливковым маслом и принялась месить тесто. Месила долго, пока не заныли руки.

— А ты можешь закрутить его, как показывают по телевизору? — спросила Люси, оставив терку и приготовившись увидеть трюк.

Я продемонстрировала свое искусство.

— Ух ты, здорово!

— Это нетрудно, — улыбнулась я, наблюдая, как жгут из теста распрямляется буквально на глазах. — Весь фокус в том, чтобы не наделать в тесте дырок пальцами.

— А можно мне попробовать?

— Сначала дотри сыр, — велела я с напускной строгостью.

— Ну, пожалуйста…

Люси слезла со скамейки для ног и подошла ко мне. Я взяла руки девочки в свои, намазала ей ладони оливковым маслом и сложила пальцы в кулаки. Странно, что ладони Люси почти такого же размера, как мои. Когда она только родилась, кулачки у нее были величиной с грецкий орех, не больше. Помню, как Люси тянула ко мне ручонки и хватала меня за указательный палец. Она держалась за мой палец и улыбалась, а в груди у меня разливалось тепло, непривычное и чудесное. Я спрятала кулаки девочки в тесто и помогла ей раскрутить тестяной жгут. Получилось довольно неуклюже.

— Теста все больше и больше, — воскликнула Люси. — Классно!

— Тесто подходит под действием центробежной силы — в старину подобным способом делали стекло. Ты ведь видела витражные окна — на стекле неровности, будто волны, помнишь?

Люси кивнула.

— Стекло раскатывали в большой тонкий блин…

Тут послышался шорох шин по гравию, и мы обе выглянули в окно. К дому подъехала белая «ауди», и настроение у Люси тут же испортилось.

— Это он, — кисло произнесла девочка.

Из машины с двумя бутылками вина вылез Билл Болц.

— Люси, он тебе понравится, — увещевала я, ловко выкладывая тесто в форму. — Он просто мечтает с тобой познакомиться.

— Он твой парень.

Я вымыла руки.

— У нас всего лишь общие дела. И потом, мы вместе работаем.

— А он женат? — продолжала Люси развивать мысль, наблюдая, как Болц приближается к дверям.

— Его жена умерла в прошлом году.

— Ой, — смутилась Люси, но ненадолго. — А отчего она умерла?

Я чмокнула девочку в макушку и пошла открывать. У меня не было ни малейшего желания отвечать на вопрос Люси. Неизвестно, как бы она восприняла эту информацию, особенно в свете последних событий.

— Отошла после сегодняшнего? — спросил Билл, целуя меня.

Я заперла дверь.

— Какое там!..

— Погоди, сейчас я тебя вылечу. Пара бокалов этого живительного напитка — и все пройдет. — Билл кивнул на бутылки, точно это были трофеи удачливого охотника. — Из моих личных запасов. Тебе понравится.

Я коснулась его плеча, и он последовал за мной на кухню.

Люси пыхтела над теркой. Она снова взобралась на скамеечку для ног и специально повернулась спиной к двери. Когда мы вошли, она даже не соизволила оглянуться.

— Люси!

Натереть сыр было, конечно, важнее, чем поздороваться.

— Люси! — Я подтолкнула к ней Билла. — Это мистер Болц. Билл, это моя племянница.

Люси нехотя оставила терку в покое и посмотрела мне прямо в глаза.

— Тетя Кей, я содрала кожу на пальцах. Видишь? — И она продемонстрировала левую ручку. Костяшки слегка кровоточили.

— Ах ты, господи! Подожди, сейчас я принесу пластырь.

— Кусочек кожи попал в сыр, — продолжала Люси: было видно, что она готова разрыдаться.

— Кажется, пора вызывать «скорую», — произнес Билл. Он снял Люси со скамейки, обнял и сцепил пальцы в замок у нее под коленками, чем немало удивил девочку. Получилось живое кресло. Билл завыл, как сирена «скорой помощи», подхватил Люси и помчался к раковине. — Алло, «скорая»? У нас тут одна славная девочка ободрала костяшки. Ну-ка, а что нам ответит диспетчер? А он ответит: «Доктор Скарпетта, немедленно окажите пострадавшей первую помощь».

Люси захихикала. Она моментально забыла об ободранных пальцах и с нескрываемым обожанием смотрела на Билла, откупоривавшего бутылку.

— Пусть подышит, — объяснил он Люси свои действия. — Видишь ли, сейчас вино резковато, а через часок будет в самый раз. Со временем оно становится мягче — как и все в этой жизни.

— А мне дадите попробовать?

— Лично я не против, — отвечал Билл с напускной серьезностью, — если твоя тетя Кей позволит. Но не хотелось бы, чтобы ты перебрала.

Я укладывала на тесто мясо, овощи и пармезан и поливала все это соусом. Сверху положила кусочки моцареллы и задвинула пиццу в духовку. Вскоре густой чесночный аромат наполнил кухню. Я занялась салатом и сервировкой стола, а Люси и Билл болтали и смеялись.

Мы сильно припозднились с ужином, а вино пошло Люси на пользу. К тому времени, как я начала убирать со стола, глаза у девочки уже слипались и, хотя ей давно пора было спать, она отказывалась пожелать нашему гостю спокойной ночи. Биллу удалось завоевать сердце Люси.

— Вот удивил так удивил, — сказала я Биллу, уложив, наконец, племянницу и вернувшись к нему на кухню. — Ты просто волшебник. От Люси, знаешь ли, можно было ожидать какой угодно реакции.

— Ты опасалась, что она начнет тебя ревновать? — улыбнулся Билл.

— Можно и так сказать. Ее мать заводит романы практически со всем, что шевелится.

— То есть у нее остается не так уж много времени на ребенка? — Билл снова наполнил наши бокалы.

— Это еще мягко сказано.

— Очень жаль. Люси удивительная девочка. Умна не по годам. Наверное, пошла в свою тетушку. — Билл отхлебнул вина и спросил: — Чем она занимается целыми днями, пока ты на работе?

— С ней Берта. Обычно Люси торчит у меня в кабинете за компьютером.

— Играет?

— Станет она играть, как же! Да Люси разбирается в компьютере лучше меня. Последний раз, когда я застала ее у экрана, она, ты только вообрази, занималась программированием на «бейсике» и реорганизацией моей базы данных.

Билл уставился на свой бокал. Через несколько минут он спросил:

— А с твоего компьютера можно войти в компьютер в городе?

— Ты на что намекаешь?

— Тогда бы еще ладно… Я просто надеялся… — Билл посмотрел на меня.

— Люси бы никогда такого не сделала, — с чувством произнесла я. — И что ты имеешь в виду, говоря «тогда бы еще ладно»?

— Что лучше десятилетняя племянница, чем журналист. Если бы это оказалась Люси, Эмберги отстал бы от тебя.

— Эмберги так просто не отстанет, — отрезала я.

— Это верно, — сухо произнес Билл. — Смысл его жизни — лишить тебя должности.

— Я это подозревала.

Эмберги пользовался авторитетом у афроамериканцев, потому что публично осудил действия полиции, якобы не обращавшей внимания на убийства, если жертвы были темнокожие. Когда темнокожего члена городской управы застрелили в собственной машине, Эмберги и мэр Ричмонда решили, что удачным пиар-ходом будет появиться на следующее утро в морге, не афишируя свои действия. По крайней мере, так я объяснила себе его поведение.

Возможно, все было бы не так скверно, если бы Эмберги задавал мне вопросы, пока я проводила вскрытие, и если бы он держал язык за зубами потом. Но в Эмберги боролись врач и политик. Победил последний — именно поэтому наш спецуполномоченный поделился с журналистами, оцепившими морг, «конфиденциальной информацией»: смерть члена городского совета наступила в результате выстрела из дробовика с близкого расстояния, свидетельством чего являются многочисленные следы от ранений дробью в верхней части грудной клетки. Позднее мне пришлось применить все свои дипломатические способности, объясняя журналистам, что «многочисленные следы от ранений дробью» были на самом деле следами от крупнокалиберных игл, с помощью которых санитары пытались сделать пострадавшему переливание крови, втыкая их в подключичные артерии. Смерть же члена городского совета наступила в результате единственного пулевого ранения в затылок.

Журналисты тогда неплохо воспользовались идиотской ошибкой спецуполномоченного.

— Вся беда в том, что Эмберги по образованию врач, — сказала я Биллу, — и то, что он знает о человеческом организме, дает ему повод считать себя экспертом в судебной медицине. Эмберги уверен, что смог бы справляться с моим делом лучше меня, а ведь он в нем ни черта не смыслит.

— И ты допустила ошибку, дав ему это понять.

— А что мне было делать? Кивать и притворяться, что знаю не больше Эмберги?

— Итак, мы имеем дело с самой обычной завистью, — подытожил Билл. — Такое случается.

— Я не знаю, с чем мы имеем дело. Откуда у тебя такая уверенность? Да люди в половине случаев не в состоянии объяснить свои поступки. Может, я напоминаю Эмберги его мамашу — так бывает, я читала.

Мое раздражение обрело второе дыхание, и по лицу Билла я поняла, что слишком разошлась.

— Полегче, Кей, — сказал он и поднял руку, будто жестом хотел погасить мой гнев. — Не надо на мне зло срывать. Я здесь ни при чем.

— Но ты же был на сегодняшнем совещании.

— А что ты хотела? Чтобы я сказал Эмберги и Таннеру: «Извините, ребята, у нас с Кей особые отношения, поэтому я не могу присутствовать на совещании»?

— Может, и хотела, — сказала я, чувствуя себя совершенно несчастной. — Может, я хотела, чтоб ты Эмберги морду набил.

— Неплохая мысль. Только проблема в том, что скоро перевыборы прокурора штата. И ты вряд ли станешь вызволять меня из кутузки. И залог за меня не внесешь.

— Смотря какую сумму запросят.

— Вот видишь!

— Почему ты меня не предупредил?

— О чем?

— О совещании. Ты наверняка знал о нем еще вчера. — А может быть, и за неделю, чуть было не сказала я. Не исключено, что именно поэтому Билл даже не позвонил мне на выходных! Я осеклась на полуслове и мрачно посмотрела на него.

Билл снова начал изучать свой бокал. Он явно обдумывал ответ. Наконец он произнес:

— Я не видел смысла в том, чтобы предупреждать тебя о совещании. Ты бы только лишние дни волновалась, к тому же мне казалось, что совещание — обычная формальность.

— Хороша формальность! — Я бросила на Билла недоверчивый взгляд. — Эмберги чуть меня не съел, офис мой распотрошил, а ты называешь это формальностью?

— Разве не ясно, что энтузиазм Эмберги был вызван лишь твоим замалчиванием факта взлома базы данных? А вчера я об этом не знал. Да что я — вчера даже ты, Кей, об этом не знала.

— Где ж неясно — ясно, — холодно произнесла я. — Никто не знал о взломе, пока я сама все не рассказала.

Повисло молчание.

— Ты на что намекаешь?

— Удивительное совпадение — Эмберги вызвал меня на совещание всего через несколько часов до того, как мы обнаружили взлом базы данных. Я почти уверена, что он каким-то образом это выяснил.

— Может, и выяснил.

— Мне от этого не легче.

— Все равно теперь уже ничего точно установить невозможно, — продолжал Билл таким тоном, словно речь шла о пустяках. — Допустим, Эмберги знал о взломе к началу совещания — и что с того? Может, кто-то сболтнул лишнего — например, системный администратор. И слух дошел до двадцать четвертого этажа. — Билл пожал плечами. — Эмберги подумал: «Только этого нам и не хватало». Ты правильно сделала, что сказала правду, — так ты сняла с себя подозрения.

— Я всегда говорю правду.

— Не всегда, — кокетливо заметил Билл. — Ты лжешь о наших отношениях — то есть ты недоговариваешь…

— Возможно, Эмберги знал, — перебила я. — Мне только хотелось услышать, что ты был не в курсе.

— Клянусь, я ни сном ни духом, — уверил меня Билл. — Если бы мне что-то стало известно, я бы тебя предупредил. Кей, я бы ринулся к ближайшей телефонной будке и…

— …и супермен бы отдыхал.

— Черт, — пробормотал Билл, — ты что, смеешься надо мной?

Болц напустил на себя мальчишескую обидчивость. У него всегда было в запасе множество ролей, и с каждой он великолепно справлялся. Иногда я сомневалась в том, что он влюблен в меня. Может, это просто очередная роль.

Я бы голову дала на отсечение, что половина женского населения Ричмонда видела Билла Болца в самых сладких снах, и менеджер, проводивший предвыборную кампанию, умело этим пользовался. Билл улыбался с фотографий, развешенных у дверей ресторанов и супермаркетов, с телеграфных столбов и жилых домов. И кто же устоит перед таким красавцем — светловолосым, загорелым (недаром Билл часами играет в теннис на открытом воздухе)? Лицо мистера Болца прямо-таки притягивало взгляды.

— Билл, никто над тобой не смеется, — устало ответила я. — Давай не будем ссориться.

— А я и не ссорюсь.

— Я так устала. Ума не приложу, что делать.

Билл явно уже думал об этом, потому что сразу сказал:

— Было бы неплохо, если бы ты прикинула, кто интересовался твоим компьютером. — Он выдержал паузу. — А еще лучше, если бы нашла доказательства своим подозрениям.

— Доказательства? — Я так устала, что еле ворочала языком. — Ты хочешь сказать, что кого-то подозреваешь?

— Да. Только у меня нет никаких видимых оснований.

— Кого? — Я зажгла сигарету.

Билл обвел взглядом кухню.

— Первая в списке подозреваемых — Эбби Тернбулл.

— Очень свежая мысль.

— Кей, я серьезно.

— Да, она амбициозна, — и что с того? — нетерпеливо бросила я. — Тебе не кажется, что ее имя упоминается слишком часто? Эбби не настолько влиятельна, как кое-кому хотелось бы думать.

Билл со звоном поставил бокал на стол.

— Конечно, не настолько, черт возьми, — резко произнес он. — И все же Тернбулл — настоящая змея. Я знаю, что она карьеристка и все такое. Она даже хуже, чем кажется. Эбби злая и умеет манипулировать людьми. Она очень, очень опасна. Эта сука способна на все.

Билл говорил с такой горячностью, что я просто опешила. Обычно он не употреблял подобных выражений по отношению к кому бы то ни было. Особенно если знал человека недостаточно — а по моим предположениям, Билл знал Эбби недостаточно.

— Вспомни, что она обо мне писала всего месяц назад.

Недавно «Таймс» наконец поместила очерк (между прочим, обязательный) о прокуроре штата. Очерк был длинный, вышел в воскресном номере, и я не помнила, что конкретно Эбби в нем настрочила. Единственное, что мне врезалось в память, — это нейтральный стиль. Зная Эбби, можно было ожидать гораздо более яркой статьи.

Об этом я и сказала Биллу:

— Насколько помню, статья была беззубая. От таких ни холодно, ни жарко.

— Это неспроста, — вспылил Болц. — Подозреваю, что она собиралась написать совсем не то, что ее в конце концов заставили.

Билл намекал совсем не на нейтральность очерка. Нет, тут крылось что-то другое. Я напряглась.

— В тот день она мне всю душу вымотала. Таскалась со мной повсюду, на все встречи, даже в химчистку поехала, и все в моей машине. Ты же знаешь, до чего эти журналисты назойливые. Стоит зазеваться — и они в туалет за тобой проскользнут. Ну, так вот, чем ближе к вечеру, тем более неприятный и неожиданный оборот принимали дела.

Билл замолчал, чтобы уяснить, понимаю ли я, куда он клонит.

Я прекрасно понимала.

Билл с серьезным лицом продолжал:

— Она просто довела меня своим постоянным присутствием. На последнюю встречу мы поехали примерно в восемь. Потом она настояла на совместном ужине. Ужин оплачивала газета, а эта выдра еще не все вопросы мне задала. Не успели мы выйти из ресторана, как Эбби заявила, что ей дурно — перебрала, а может, переела. Короче, она хотела, чтобы я отвез ее не в редакцию, где была припаркована ее машина, а прямо домой. Я так и сделал — доставил ее к дому. И только я затормозил у ворот, как она повисла у меня на шее. Вот был кошмар.

— А ты что? — спросила я с деланым равнодушием.

— Да ничего. Она, естественно, обиделась — это же надо, отказал, когда женщина просит! С тех пор она пытается стереть меня в порошок.

— И в чем это выражается? Она тебе звонит, а может, шлет письма с угрозами? — Я, конечно, спросила в шутку. Но ответ Билла меня весьма озадачил.

— А ты посмотри, что она обо мне пишет. А твоя база данных? Может, я псих, только мне кажется, что тут присутствуют личные мотивы…

— Утечка информации? Ты думаешь, Эбби влезла в мой компьютер и пишет статьи с сенсационными подробностями, чтобы стереть тебя в порошок?

— А если дойдет до суда, кому, по-твоему, не поздоровится?

Я не ответила. Я смотрела на Билла, не веря собственным глазам.

— Мне, кому же еще. Я буду вести эти дела. Преступления и без того гнусные, процесс и так станет сенсацией, а Тернбулл своими статейками еще более усугубляет ситуацию. Меня по головке за это не погладят. И Тернбулл это знает, Кей, можешь не сомневаться. Она мне подлянку готовит.

— Билл, — произнесла я, понизив голос. — У Эбби работа такая — вынюхивать, делать из мухи слона. На то она и журналистка. Но не это главное. Главное — с помощью ее статей можно будет оказать давление на суд, только если единственной уликой будет признание обвиняемого. Тогда защита станет склонять его отказаться от своих показаний. Защита будет построена на том, что обвиняемый страдает психозом, а подробности убийств узнал из газет. Он якобы лишь воображает, будто совершил эти преступления. Выродок, что убил несчастных женщин, не признает себя виновным, нечего и рассчитывать на это.

Билл осушил бокал и налил еще вина.

— Возможно, копы будут разрабатывать эту версию. Возможно, заставят подозреваемого заговорить. Может, именно так у них все и происходит. И не исключено, что с преступниками его будет связывать только это обстоятельство. Ведь у нас нет ни единого вещественного доказательства, которое нельзя было бы оспорить.

— Ни единого вещественного доказательства? — перебила я. Похоже, я ослышалась. А может, Билл просто перебрал и теперь не понимает, что говорит? — Да ведь преступник оставил чуть ли не литр спермы. Когда его поймают, тест на ДНК подтвердит его виновность.

— Ах да, как же я забыл про ДНК! В нашем штате результаты теста на ДНК доходили до суда от силы пару раз. Прецедентов практически нет, приговоров общенационального масштаба еще меньше — а по тем, что все-таки были вынесены, поданы апелляции. И, кстати, эти процессы до сих пор не завершены. Попробуй объяснить суду присяжных в Ричмонде, что человек виновен на основании результатов теста на ДНК. Хорошо, если хоть один присяжный знает, как расшифровывается эта аббревиатура! Наш суд — самый гуманный суд в мире: оправдает каждого, у кого коэффициент IQ выше сорока пунктов. Я уже столько об этом говорил…

— Билл…

— Черт! — Болц забегал по кухне кругами. — У нас не вынесешь приговор, даже если пятьдесят человек присягнут, что видели, как преступник спустил курок. Адвокаты найдут кучу компетентных свидетелей, лишь бы замутить воду и безнадежно запутать дело. Тебе ли, Кей, не знать, насколько сложно провести тест на ДНК.

— Билл, мне не раз приходилось объяснять присяжным не менее сложные вещи.

Он хотел что-то сказать, однако осекся, снова обвел взглядом кухню и глотнул вина.

Повисла напряженная тишина. Если исход судебного процесса зависит исключительно от результатов теста на ДНК, то получается, что я — главный свидетель, выступающий со стороны обвинения. Мне неоднократно приходилось фигурировать в этом качестве, и что-то я не припомню, чтобы Билл так переживал из-за этого.

Теперь все было иначе.

— Да в чем дело, Билл? — Я прямо-таки заставила себя задать этот вопрос. — Ты волнуешься из-за наших отношений? Думаешь, кто-нибудь о них расскажет и нас обвинят в служебном романе, скажут, что я подтасовываю результаты анализов, чтобы помочь обвинению?

Он бросил на меня взгляд и покраснел.

— Ничего я не думаю. Да, мы встречаемся, но не более того. Мы всего-то раз выбрались в ресторан и раза три — в театр…

Билл не закончил мысль, да этого от него и не требовалось. Никто не знал о наших отношениях. Обычно он приезжал ко мне домой или мы ехали куда-нибудь подальше от Ричмонда, в Уильямсберг или в округ Колумбия, где вероятность встретить знакомых приближалась к нулю. Я всегда больше Билла опасалась, что о нас кто-нибудь узнает. По крайней мере, Билл если и боялся, то виду не подавал.

А если сейчас он намекает совсем не на наши совместные вылазки, а на нечто, что может куда сильнее задеть мои чувства?

Мы с Биллом не были любовниками в том смысле, который обычно вкладывается в это слово, и данное обстоятельство создавало небольшое, но ощутимое напряжение в наших отношениях.

Думаю, мы действительно очень нравились друг другу и все же дали волю своим чувствам лишь несколько недель назад. Прежде Билл ограничивался тем, что после сложного и длинного процесса предлагал мне выпить. Мы шли в ближайший ресторан, а после пары скотчей Билл провожал меня домой. Все случилось внезапно. Мы завелись с полоборота, как подростки, между нами пробегали вполне реальные электрические разряды. Запретность этой близости сделала желание еще более неистовым, и, когда мы оказались на кушетке в моей темной гостиной, я запаниковала.

Билл набросился на меня так, словно несколько лет не видел женщин. Он довольно грубо повалил меня на кушетку, он не ласкал, а овладевал. Мне почему-то вспомнилась его покойная жена, как она лежала в кровати, осев на подушки из голубого атласа, точно прелестная кукла. Ее белая кружевная сорочка впереди была заляпана уже запекшейся кровью, а в нескольких дюймах от ее безвольно опущенной правой руки лежал девятимиллиметровый самозарядный пистолет.

Когда я прибыла на место самоубийства, то знала только, что погибшая — жена прокурора штата. Мы с Биллом еще не были знакомы. Я осмотрела миссис Болц. Я в прямом смысле держала в ладонях ее сердце. И вот эти-то видения, четкие, точно нарисованные тушью, замелькали у меня перед глазами много месяцев спустя, в темной гостиной моего дома.

Больше мы не были близки. Я никогда не объясняла Биллу причин отказа, хотя он домогался меня еще несколько недель после этого случая, причем гораздо более настойчиво. Нет, он по-прежнему мне нравился. Но между нами выросла стена. И я не могла ни разрушить эту стену, ни перелезть через нее. Да и не хотела.

Я пропустила мимо ушей тираду Болца, уловив только конец.

— …и я не понимаю, как ты могла подтасовать результаты теста на ДНК, если соблюдаешь тайну следствия, руководишь частной лабораторией, в которой тесты проводятся, и половиной бюро судебной экспертизы в придачу…

— Что? — опешила я. — Подтасовала результаты теста?

— Да ты меня не слушаешь! — нетерпеливо воскликнул Билл.

— Да, я действительно задумалась и не слышала.

— Я говорю, никто не может тебя обвинить в подтасовке результатов каких бы то ни было тестов. Поэтому наши с тобой отношения не касаются того, о чем я подумал…

— Пусть так.

— Просто… — Он запнулся.

— Просто что? — спросила я. Болц осушил свой бокал, и я добавила: — Билл, ты ведь за рулем…

Он отмахнулся.

— Так что ты хотел сказать? — не отставала я.

Билл сжал губы и отвернулся. Потом выдавил:

— Просто я не знаю, что к тому времени будут думать о тебе присяжные.

Если бы Билл дал мне пощечину, я и то не была бы так ошарашена.

— Господи… Билл, ты что-то знаешь. Что? Что?! Скажи мне, что замышляет этот сукин сын! Он решил извести меня из-за чертова вторжения в базу данных? Он это тебе сказал?

— Эмберги-то? Ничего он не замышляет, не бойся. Да ему это и не нужно. Если твоих подчиненных обвинят в распространении секретных сведений и если народ поверит в душераздирающие истории о том, почему преступнику требуется все меньше времени на поиски жертв, твоя голова полетит и без помощи Эмберги. Надо же найти козла отпущения. Я не могу допустить, чтобы у моего главного свидетеля были проблемы подобного рода.

— И вы с Таннером именно это с таким увлечением обсуждали после ланча? — Я чуть не плакала. — Я вас видела — вы выходили из «Пекина».

Последовало долгое молчание. Билл ведь тоже заметил меня тогда, но не подал виду. Почему? Да потому, что они с Таннером говорили как раз обо мне!

— Мы обсуждали последние убийства, — уклончиво отвечал Болц. — И еще много чего.

Мои нервы были на пределе. Я не решалась раскрыть рот, чтобы не сорваться на визг или не разрыдаться.

— Послушай, Кей, — устало произнес Билл, ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. — Так мы бог знает до чего можем договориться. Я совсем не хотел, чтобы наша беседа приняла такой оборот. Клянусь. Ты устала, расстроенна, и я тоже устал и расстроен. Извини.

Я мрачно молчала.

Билл перевел дух.

— Неужели нам не о чем больше поговорить? Есть совершенно конкретные проблемы, и мы вместе должны их решать. Я сейчас просто прикидывал, как все может обернуться в худшем случае, чтобы мы с тобой были готовы к трудностям.

— А я, по-твоему, что должна делать? — Мне удалось произнести эту фразу ровным голосом.

— Еще раз все обдумай. Это как в теннисе. Если проигрываешь или начинаешь психовать, соберись, успокойся. Концентрируйся на каждой подаче, ни на секунду не спускай глаз с мяча.

Аналогии Билла с игрой в теннис порой действовали мне на нервы. Сейчас как раз был такой случай.

— Я, Билл, всегда думаю о том, что делаю, — произнесла я с раздражением. — И не надо меня учить. Я, чтобы ты знал, подачи не пропускаю.

— Сейчас это особенно важно, и все из-за этой змеи Эбби. Она интригует против нас, голову даю на отсечение. Против нас обоих, заметь. Она пытается чужими руками жар загребать — использует тебя, точнее, твой компьютер, чтобы добраться до меня. А если в ходе процесса пострадает правосудие, так Эбби на это плевать. Дело замнут, а нас с тобой уволят, так и знай.

Может, он и был прав, но мне как-то не верилось, что Эбби Тернбулл оказалась такой сволочью. Да, если в ее жилах есть хоть капля человеческой крови, она должна желать для преступника самого сурового наказания. Эбби не стала бы использовать четырех замученных женщин в качестве орудий мести — если она вообще замышляла месть, в чем я сильно сомневалась.

Я уже собиралась сказать Биллу, что он преувеличивает, что это его скверные воспоминания об Эбби Тернбулл представляют все в мрачном свете, но что-то меня остановило.

Мне больше не хотелось обсуждать случай у дома Эбби.

Я боялась его обсуждать.

И вот что меня особенно тревожило: Билл ждал сегодняшнего дня, чтобы рассказать мне о домогательствах Эбби. Почему? Ведь с тех пор прошло уже несколько недель. Если Эбби под нас копает, если она была так опасна для нас обоих, почему Болц не предупредил меня раньше?

— Думаю, тебе надо выспаться, — мягко сказала я. — Нам лучше прекратить этот разговор и вести себя так, как будто его и не было.

Билл отодвинулся от стола.

— Ты права. Ты, как всегда, права. Боже, я не хотел, чтобы все так получилось, — снова воскликнул он. — Я ведь приехал, чтобы тебя подбодрить. Какой же я осел…

Он извинялся всю дорогу до входной двери. Не успела я щелкнуть замком, как Билл полез ко мне целоваться. Он был горячий, его дыхание отдавало винными парами. Мое тело отозвалось немедленно и независимо от меня: внизу позвоночника заворочался клубок, ужас пробежал по спине. Я против воли отстранилась и пробормотала:

— Спокойной ночи.

Билл, скрипнув зубами, направился к машине. Его темный силуэт мелькнул на дорожке, в кабине на мгновение высветился его профиль. Уже и красные огоньки фар скрылись из виду, а я все стояла на крыльце, не в силах стряхнуть оцепенение.

Марино никогда не упускал случая подразнить Винго, моего лучшего помощника в анатомичке. К сожалению, при этом Винго отличался гиперчувствительностью.

Марино, не успев ввалиться в главный офис отдела судмедэкспертизы, тут же выдал:

— О да, это она и была — «встреча, которая перевернет всю вашу жизнь»! Роковой поцелуй с «фордом»!

Ввалившийся вместе с Марино патрульный полицейский заржал.

Винго побагровел. Он тыкал вилкой в розетку, пытаясь включить пилу «страйкер». Желтый провод свешивался со стального стола.

— Не обращай внимания, Винго, — шепнула я. Мои руки были в крови.

Марино, прищурившись, посмотрел на патрульного; я ждала продолжения хохмы.

Нельзя быть таким ранимым, особенно если работаешь в анатомичке. Я всерьез беспокоилась за Винго. Он принимал чужие страдания настолько близко к сердцу, что нередко плакал над покойниками, погибшими особенно мучительной смертью.

В то утро мы стали свидетелями очередной злой шутки, которые любит разыгрывать судьба. Накануне вечером молодая женщина засиделась в придорожном баре. В два часа ночи она пешком отправилась домой, и на шоссе ее сбила машина, причем водитель скрылся с места происшествия. Патрульный в поисках документов полез в бумажник женщины и обнаружил там клочок бумаги с предсказанием судьбы — в такие заворачивают печенье. Предсказание гласило: «В скором времени вас ожидает встреча, которая перевернет всю вашу жизнь».

— Может, она искала своего принца…

Я уже открыла рот, чтобы как следует отбрить Марино, но тут Винго включил пилу «страйкер», и ее визг заглушил реготанье доблестного сержанта. Пила завывала не хуже бормашины. Винго начал распиливать череп погибшей. Костные опилки полетели во все стороны, и Марино с патрульным вынуждены были ретироваться в дальний угол анатомички, где происходило вскрытие жертвы последнего убийства — в беднягу выпустили целую обойму.

Винго вскрыл черепную коробку и выключил пилу. Я оставила «свой» труп и подошла взглянуть на мозг погибшей в аварии женщины. Никаких кровоизлияний — ни в подкорку, ни в подпаутинное пространство мозга.

— Что тут смешного? — по своему обыкновению, возмущался Винго. — Что смешного в том, что человек погиб? Как можно острить на такие темы?!

Вскрытие черепной коробки показало, что смерть наступила не в результате удара по голове. Женщина умерла от множественных переломов костей таза. Удар по ягодицам был так силен, что на теле остался отпечаток решетки радиатора. Несчастную явно сбила не легковая машина, а грузовик, раз удар пришелся не по ногам, а по тазу.

— Эта женщина сохранила бумажку с предсказанием, потому что ей хотелось в него верить. Для нее это предсказание было важно. Может, бедняжка и в бар пошла из-за него — искала человека, о котором мечтала много лет, человека, способного перевернуть всю ее жизнь. А это оказался пьяный водила, который свалил ее в кювет.

— Винго, — устало произнесла я, доставая фотоаппарат, — тебе не следует представлять все в таких душераздирающих подробностях.

— Они сами так и лезут в голову…

— Учись беречь от них свою голову.

Винго бросил в сторону Марино взгляд, исполненный боли. Сержант никогда не успокаивался, пока не доводил моего незадачливого ассистента. Коллеги-криминалисты тоже без конца его дразнили. Они были слишком шумные для Винго, слишком грубые. Он не понимал черного юмора полицейских и санитаров морга, не любил смаковать подробности убийств. Он вообще был не от мира сего.

Высокий и узкокостный, Винго много внимания уделял своей прическе: коротко стриг черные волосы на висках, на макушке взбивал пышный кок, а на затылке оставлял жиденький кудрявый хвостик. Винго был женственно красив, а в несколько великоватой, но всегда очень модной одежде и туфлях из мягкой кожи (непременно сделанных в Европе) выглядел как фотомодель. Даже темно-синие халаты, которые Винго и покупал, и стирал сам, выглядели на нем очень стильными. Он со мной не заигрывал, не возмущался, когда я, женщина, говорила ему, что делать и чего не делать. Его, кажется, никогда не интересовало, что у меня под халатом, равно как и под деловым костюмом. Я настолько привыкла к Винго, что, если он случайно заглядывал в подсобку, когда я меняла жакет на халат, совсем не стеснялась.

Думаю, если бы несколько месяцев назад, проводя с Винго собеседование, я поинтересовалась его наклонностями, у меня пропало бы желание принимать его на работу. Я всегда с большой неохотой признаю, что недолюбливаю геев.

Правда, с моей работой сложно относиться к ним лояльно. Чего только я не насмотрелась! Попадались трансвеститы с накладной грудью и подкладками на бедрах; «голубые», убивавшие своих любовников из ревности; любители мальчиков, рыскавшие в парках развлечений — на них охотились люмпены-гомофобы. Были и заключенные с похабными татуировками и рассказами о том, как они насиловали в тюрьме все, что шевелится, и алчные сутенеры, «работавшие» в саунах и барах, которых не волновало, что одним носителем ВИЧ станет больше.

Впрочем, все это не имело отношения к симпатяге Винго.

— Сможете выключить? — Винго с остервенением мыл руки в окровавленных перчатках.

— Я закончу сама, — сказала я рассеянно, продолжая измерять огромное отверстие в груди.

По дороге к двери Винго собирал пузырьки с дезинфектором и грязные тряпки. Он включил плеер, отгородившись таким образом от окружающего мира.

Пятнадцать минут спустя Винго уже убирал в маленьком морозильнике, в котором мы на выходные оставляли образцы тканей, мазки и тому подобное. Краем глаза я видела, как Винго долго что-то рассматривал.

Он приблизился к моему столу. Наушники плеера Винго снял — они висели на нем как ошейник. Лицо у моего ассистента было озадаченное, даже взволнованное. В руке он держал небольшой конверт — в таких мы хранили пробы, взятые с трупов.

— Смотрите, доктор Скарпетта, — произнес Винго, откашлявшись. — Я нашел это в морозильнике.

Он протянул мне конверт.

Пояснения были излишни.

Внутри у меня все сжалось. Я бессильно уронила руку со скальпелем. На наклейке стояли номер дела, имя Лори Петерсен и дата вскрытия. Я точно помнила, что сдала эти материалы четыре дня назад.

— Это было в морозильнике?

Нет, тут явно какая-то ошибка.

— Да, в дальнем углу, на нижней полке, — ответил Винго и робко добавил: — На конверте нет ваших инициалов. Я хочу сказать, вы его не подписали.

Не может быть, чтобы этому не нашлось объяснения.

— Конечно, не подписала, — отрезала я. — У меня, Винго, был только один такой конверт.

Но уже когда я произносила эти слова, сомнения закрались в душу и охватили меня с быстротой лесного пожара. Я напрягла память.

Пробы с тела Лори Петерсен я хранила в морозильнике в течение выходных, вместе с пробами, взятыми со всех остальных трупов, которые поступили в субботу. Я точно помнила, что взяла расписку в получении проб по ее делу из лаборатории, и было это в понедельник утром. Я сдала в лабораторию все, в том числе образцы мазков, взятых изо рта, заднего прохода и влагалища. Я не сомневалась, что у меня был только один такой конверт. Я никогда не отсылала образцы без конверта и всегда аккуратно упаковывала их в пластиковые пакеты: отдельно — тампоны с мазками, отдельно — в конвертах — волосы, отдельно — пробирки и все остальное.

— Понятия не имею, откуда это взялось, — произнесла я. Возможно, слишком жестко.

Винго в замешательстве переминался с ноги на ногу, стараясь не смотреть мне в глаза. Я знала, о чем он думает. Винго был не из тех, кто способен прямо сказать начальнику, что тот чрезмерно резок.

Мы с Винго все это время подвергались опасности. До сих пор нам удавалось ее избегать — даже когда Маргарет загрузила в компьютер программу, автоматически выдающую ярлыки.

Программа была следующая: перед тем как взяться за очередное дело, патологоанатом должен внести в компьютер информацию о «своем» покойнике. Тут же появлялись ярлыки на все случаи — для данных о группе крови, желчи, моче, содержимом желудка и повреждениях, заметных невооруженным глазом. Программа экономила массу времени и была удобна в использовании, при условии, что патологоанатом не путал ярлыки и не забывал ставить на них свою фамилию.

Кое-что в этой программе меня сильно смущало. Дело в том, что несколько ярлыков неизбежно оставались незаполненными — ведь патологоанатом далеко не всегда берет все возможные образцы, особенно если в лаборатории работы невпроворот, а сотрудников не хватает. Зачем, спрашивается, отправлять на экспертизу образцы ногтей покойника, если это — восьмидесятилетний старик, подкошенный инфарктом на собственной лужайке, которая так и осталась недостриженной?

Куда девать ненужные ярлыки? Не оставлять же их валяться на столе, где их всегда могут по ошибке приклеить не на ту пробирку! Патологоанатомы, как правило, просто рвали их на кусочки. Я всегда подшивала ярлыки к делу. Так проще было выяснить, какие анализы проводились, а какие нет и сколько пробирок с теми или иными образцами было отослано наверх.

Винго судорожно перебирал пакеты и водил пальцем по страницам журнала учета. Я почувствовала на себе взгляд Марино — сержант будто бы ждал, когда я отдам ему все пули из последнего трупа. Винго попятился, и Марино приблизился ко мне.

— К нам в тот день поступило шесть трупов, — напомнил Винго так, словно мы с ним были одни. — Это была суббота. Да, суббота, я уверен. На столе валялась куча ярлыков. Может, один из них…

— Не может, — отрезала я. — Не может, и точка. Я не оставляла чистых ярлыков по этому делу где попало. Они все у меня в папке, подшиты, как положено…

— Черт, — подал голос Марино. Он с удивлением смотрел мне через плечо. — Это то, о чем я подумал?

Я поспешно сняла перчатки, взяла у Винго конверт и ногтем надорвала его. Внутри лежали четыре предметных стекла с мазками, но на них не было обычных отметок от руки, которые их идентифицируют. Стекла вообще не были маркированы, если не считать ярлыка на самой папке.

— Может, вы прикрепили ярлык, собираясь сделать запись, а потом передумали и забыли? — предположил Винго.

Я не ответила. Я не могла вспомнить!

— Когда ты последний раз заглядывал в морозильник?

Винго пожал плечами.

— На той неделе, может, неделю назад, в понедельник, когда доставал образцы, чтобы сдать в лабораторию. В этот понедельник меня не было. Я сегодня первый раз на этой неделе заглянул в морозильник.

Я припомнила, что Винго в понедельник отпрашивался. Я собственноручно достала анализы Лори Петерсен из морозильника, перед тем как заняться другими делами. Могла ли я проглядеть этот конверт? А вдруг я от усталости настолько плохо соображала, что перепутала ярлыки и прикрепила к делу Лори Петерсен ярлык с анализами одного из пяти трупов, поступивших в тот день? Если так, то какой конверт с предметными стеклами действительно был из дела Лори — тот, что я отнесла наверх, или тот, что я сейчас держала в руках? Мне не верилось, что я могла так опростоволоситься. Я же очень внимательная!

Обычно я не выходила из морга в спецодежде. Даже во время учебной пожарной тревоги я успевала переодеться. Неудивительно, что, когда через несколько минут я выскочила из анатомички и понеслась по коридору в своем заляпанном кровью зеленом халате, у моих подчиненных глаза на лоб полезли. Бетти была у себя — пила кофе, пристроив чашку среди пробирок. Она взглянула на меня, и глаза ее потемнели.

— У нас проблемы, — начала я с порога.

Бетти посмотрела на конверт в моих руках, перевела взгляд на ярлык.

— Винго прибирался в морозильнике. Вот это он нашел всего несколько минут назад.

— О господи, — только и смогла произнести Бетти.

По пути в лабораторию я объясняла, что точно не заводила второго конверта с пробами по делу Лори Петерсен. И понятия не имею, откуда взялся лишний ярлык.

Бетти надевала перчатки, одновременно тянулась к пузырькам в шкафу и пыталась меня разубедить.

— Кей, по крайней мере то, что ты отдала мне, в полном порядке. Мазки на предметных стеклах совпадают с мазками на тампонах и с описаниями. Все тесты показывают на то, что у преступника нет антигенов в сперме. Может, ты завела еще один конверт и просто забыла об этом?

Может быть! Может быть, я завела еще один конверт, а может, и нет. Кто за это поручится? Только не я! Я не помню, что было в прошлое воскресенье! Разве я способна шаг за шагом проследить свои действия?

— А здесь нет тампонов? — спросила Бетти.

— Нет, только мазки. Больше Винго ничего не нашел.

— Хм, — задумалась Бетти. — Посмотрим, что мы имеем.

Она изучила под микроскопом все мазки и после долгого молчания выдала:

— Мы имеем крупные чешуйчатые клетки, а это значит, что мазки могут быть либо изо рта, либо из влагалища, но никак не из заднего прохода. Кроме того, — Бетти взглянула на меня, — здесь нет никакой спермы.

— Господи, — простонала я.

— Проверим еще раз, — сказала Бетти.

Она вскрыла упаковку стерильных тампонов, смочила их водой и осторожно провела каждым по мазку на предметном стекле. Понадобилось всего три тампона. Затем Бетти провела тампонами по белому бумажному фильтру.

Проделав все это, Бетти ловко накапала из пипеток фосфатом на бумажный фильтр. Затем в ход пошел солевой реактив. Мы замерли, ожидая, что сейчас капли станут пурпурными.

Однако мазки не вступали в реакцию. До чего же мучительно было смотреть на эти мокрые пятнышки! Время, за которое совершается реакция, давно истекло, а я все гипнотизировала их, словно мой взгляд мог воздействовать на наличие спермы в мазках. Мне хотелось верить, что Винго нашел запасной конверт с предметными стеклами. Мне хотелось верить, что в случае с Лори Петерсен я действительно взяла по два образца мазков, просто забыла об этом. Мне хотелось верить во что угодно — только не в то, что было ясно как день.

Предметные стекла с мазками, которые нашел Винго, были не из дела Лори Петерсен. Они просто не могли быть из ее дела.

По застывшему лицу Бетти я поняла, что она тоже встревожена и изо всех сил старается это скрыть.

Я покачала головой.

Бетти нехотя признала:

— Да, эти мазки явно не из дела Лори Петерсен. Конечно, я постараюсь их классифицировать. Проверю, присутствуют ли тельца Барра.

— Бетти… — я с трудом вдохнула.

Бетти продолжала, стараясь меня подбодрить:

— Слизь, которую я отделила от спермы преступника, принадлежит Лори Петерсен — она соответствует ее группе крови. Волноваться пока не стоит. Я уверена, что ты передала первый конверт…

— Этот вопрос уже поднимали, — произнесла я совершенно убитым голосом.

Адвокаты будут в восторге. Они просто запрыгают от счастья до потолка. Им удастся заставить присяжных усомниться в том, что пробы, за исключением проб крови, принадлежат Лори Петерсен. Присяжные начнут гадать, а те ли анализы были отправлены в Нью-Йорк на выявление ДНК? Как доказать, что анализы взяты именно с тела Лори Петерсен?

Срывающимся голосом я произнесла:

— Бетти, к нам в тот день поступило шесть трупов. У трех я брала такие же пробы, как и с тела Лори Петерсен, потому что они тоже подверглись сексуальному насилию.

— Все три — женщины?

— Да, — проговорила я едва слышно, — женщины.

В память мне врезались слова Билла, произнесенные в среду вечером, — он был тогда подавлен, да и алкоголь развязал ему язык. Как будут вестись эти дела, если меня обвинят в распространении секретной информации? Под вопросом окажется не только дело Лори Петерсен, но и дела Бренды Степп, Пэтти Льюис и Сесиль Тайлер. Меня загнали в угол, не оставив ни единой лазейки. Что же мне, делать вид, что никакого конверта не было? Он был и означал только одно: я не могла под присягой подтвердить, что цепочка улик не нарушена.

Поезд ушел. Я не смогу снова взять пробы, начать все с начала. Анализы уже переданы в лабораторию в Нью-Йорк. Забальзамированное тело Лори Петерсен похоронили во вторник. Об эксгумации нечего и думать — толку от нее не будет, наоборот, она вызовет нежелательный интерес общественности. Люди захотят узнать, почему мертвую не оставляют в покое.

Мы с Бетти одновременно повернулись к двери как раз в тот момент, когда на пороге появился Марино.

— Мне тут кое-что пришло в голову. — Марино помолчал. Лицо у него было мрачное, он переводил глаза с предметных стекол на фильтр.

Я смотрела на Марино остановившимся взглядом.

— Я передал конверт Вандеру. Может, вы оставили конверт в морозильнике. Хотя… Может, и не вы.

Не успела я сообразить, к чему клонит Марино, как мой собственный мозг подбросил страшную догадку.

— Не я? Кто-то другой?

Марино пожал плечами:

— Я просто хотел сказать, что не следует исключать эту возможность.

— Но кто?

— Понятия не имею.

— И как такое могло случиться? Получается, кто угодно может зайти в анатомичку и влезть в морозильник! И ярлык был приклеен…

Ярлыки! Вот она, зацепка! Ярлыки, которые я не заполнила! Они же были в конверте с пробами с тела Лори Петерсен! А кроме меня, в конверт могли заглянуть только три человека — Эмберги, Таннер и Билл.

Когда эта тройка в понедельник вечером выходила из моего офиса, главная дверь была заперта на цепь. Всем троим пришлось идти через морг. Первыми ушли Эмберги и Таннер, Билл немного задержался.

Анатомичка была на замке, а морозильник — нет. Нам приходилось оставлять его незапертым, чтобы похоронные бюро и бригады спасателей могли привозить и забирать тела в нерабочие часы. В морозильник вели две двери: одна открывалась в коридор, другая — в анатомичку. Неужели Эмберги, Таннер или Билл из морозильника проникли в анатомичку? Там на полке, ближайшей к входу, хранились улики, в том числе пробы. У Винго полки всегда были плотно заставлены.

Я позвонила Розе и велела ей отпереть ящик моего стола. Потом попросила ее открыть дело Лори Петерсен.

— Там в папке должны быть ярлыки, — сказала я.

Пока Роза искала папку, я напрягала память. Должно было остаться шесть, максимум семь ярлыков — не потому что я взяла мало проб, а потому, что распечатала вдвое больше ярлыков. Должны были остаться ярлыки с надписями «сердце», «легкие», «почки» и другими. И еще один — для описания повреждений, заметных невооруженным глазом.

— Доктор Скарпетта, ярлыки на месте, — раздался в трубке голос Розы.

— Сколько штук?

— Сейчас посмотрю. Пять.

— С какими надписями?

— «Сердце», «легкие», «селезенка», «желчный пузырь» и «печень».

— И все?

— Все.

— Роза, а вы уверены, что там нет ярлыка «повреждения, заметные невооруженным глазом»?

Пауза.

— Уверена. Тут только пять ярлыков.

— Раз вы приклеили ярлык «повреждения», значит, на нем должны быть ваши отпечатки, — произнес Марино.

— Только если Кей была без перчаток, — вмешалась Бетти, с тревогой наблюдавшая за происходящим.

— Я обычно снимаю перчатки, чтобы наклеить ярлыки, — пробормотала я, — ведь перчатки в крови.

— Хорошо, — мягко продолжал Марино. — Вы, значит, перчатки сняли, а Динго не снял…

— Винго, — перебила я. — Его зовут Винго.

— Какая разница. — Марино собрался уходить. — Фишка в том, что вы трогали ярлык голыми руками — значит, на нем должны быть ваши отпечатки. — Уже из коридора Марино добавил: — А вот больше ничьих отпечатков быть не должно.

Наступил вечер пятницы и как-то незаметно прошел. Марино не позвонил.

В субботу, в семь утра, я уже была в морге и судорожно листала журнал учета.

Мне не требовались уверения — я не сомневалась, что в случае чего узнаю обо всем одной из первых. В журнале не было записей о поступлении новых трупов, но тишина казалась зловещей.

Я не могла отделаться от мысли, что где-то меня поджидает труп очередной жертвы маньяка, что кошмар еще не закончился. С замиранием сердца я ждала звонка Марино.

В половине восьмого из дома позвонил Вандер.

— Пока ничего? — спросил он.

— Как только — так сразу. Не волнуйся, я тебе сообщу.

— Я буду на телефоне.

Лазер стоял на каталке в лаборатории Вандера — в случае необходимости нужно было только перевезти его в рентгеновский кабинет. Я заняла первый стол для вскрытия — накануне вечером Винго натер его до зеркального блеска и оставил на каталках все необходимые хирургические инструменты и контейнеры для проб и вещественных доказательств. Пока ни стол, ни инструменты никому не понадобились.

У меня на субботу было два трупа — погибший от передозировки кокаина прибыл из Фредериксберга, утопленник — из округа Джеймс-Сити.

Приближался полдень. Мы с Винго заканчивали вскрытие.

Винго со скрипом проехался кроссовками по влажному кафельному полу, прислонил швабру к стене и выдал:

— Провалиться мне на этом месте, если сегодня ночью добрая сотня полицейских не работала сверхурочно.

— Будем надеяться, их труды были не напрасны, — отвечала я, продолжая заполнять свидетельство о смерти.

— Были бы, если б они охотились за мной. — Винго принялся поливать из шланга заляпанный кровью стол. — Преступник не дурак, он дома отсиживается. Один коп сказал мне, что полиция останавливает каждого, кто ночью ходит по улицам. У всякого, кого заметят, проверяют документы. Да еще и чек со стоянки потребуют, если машину обнаружат в окрестностях.

Я подняла глаза на Винго:

— Какой, говоришь, коп тебе об этом поведал?

Сегодня к нам не поступали трупы из Ричмонда, соответственно и полицейские из Ричмонда не приезжали.

— Один из тех копов, что привезли утопленника из Джеймс-Сити.

— Коп из округа Джеймс-Сити? Откуда ему известно, что делается по ночам в Ричмонде?

Во взгляде Винго читалось: «Что ж тут непонятного?»

— Его брат служит в полиции в Ричмонде, — объяснил мой ассистент.

Я отвернулась, чтобы скрыть раздражение. Вот что называется «язык без костей». Какой-то коп, у которого брат, видите ли, служит в Ричмонде, запросто — и в красках — рассказывает первому встречному обо всех делах в полиции. Интересно, что он еще разболтал? Слишком много толков. Я другими глазами посмотрела на сложившуюся ситуацию — да уж, опасаться следовало всего и всех…

Винго продолжал:

— Мне кажется, преступник залег на дно. Решил выждать, пока все успокоятся. — Винго сделал паузу. По столу барабанили струи воды. — Тут одно из двух: либо маньяк затих, либо сегодня ночью он еще кого-то задушил, просто тело пока не обнаружили.

Я молчала, едва сдерживая гнев.

— А вообще-то, кто его разберет? — Голос Винго заглушала вода. — Как-то не верится, что он так скоро взялся за свое. Ведь риск-то какой! Но я слышал одну версию: вроде как такие маньяки, убив несколько человек, становятся безрассудными, будто дразнят, а на самом деле они хотят, чтобы их поймали. Получается, преступник уже и не хочет убивать, а все равно убивает и умоляет, чтобы ему помогли остановиться…

— Винго! — попыталась я прервать его тираду.

Однако он не отреагировал на мою реплику.

— Это как болезнь. Маньяк знает, что болен. Я почти уверен, что он знает. Может, он просит людей защитить его от самого себя…

— Винго! — Я повысила голос и развернулась вместе со стулом. Винго выключил воду, но было поздно. Мои слова в гулкой анатомичке прозвучали шокирующе громко:

— Он не хочет, чтобы его поймали!

Винго от удивления раскрыл рот, лицо его вытянулось — он не ожидал, что я могу быть такой резкой.

— О господи! Простите, доктор Скарпетта, я не хотел вас огорчить. Я…

— Ты меня не огорчил, — отрезала я. — Однако заруби себе на носу: такие выродки не хотят, чтобы их поймали. Преступник — не больной. Он — дерьмо, он — само зло, и он убивает, потому что ему нравится убивать, ты понял?

Винго проскрипел в своих кроссовках к умывальнику, взял губку и принялся, избегая смотреть на меня, оттирать ножки стола.

Зря я на него накричала.

Винго не отрывал глаз от губки.

Состояние у меня было прескверное.

— Винго! — позвала я, отодвигаясь от стола. — Винго!

Он нехотя подошел, и я коснулась его руки.

— Винго, прости меня. Не следовало срывать на тебе раздражение.

— Ничего страшного, — ответил он и так на меня посмотрел, что я совсем расклеилась. — Я понимаю, каково вам приходится. Столько всего произошло! Как представлю, прямо мороз по коже. Я тут все думаю, как вам помочь — ну, как распутать этот клубок. Если б я только мог хоть что-нибудь для вас сделать!..

Так вот оно что! Я, оказывается, не столько обидела Винго, сколько своим раздражением подтвердила самые худшие его опасения. Винго волновался за меня. Он видел, что я в последние дни была как натянутая струна, в любой момент готовая лопнуть. Впрочем, не исключено, что это замечали и все остальные. Сначала утечка информации, потом взлом базы данных, в довершение всего — перепутанные мазки. Да, пожалуй, никто не удивится, если в скором времени меня обвинят в некомпетентности…

«Все к тому и шло, — будут говорить обо мне. — Последние события совсем выбили ее из колеи».

Во-первых, я почти не спала. Пыталась расслабиться, но в моем организме заклинило выключатель. Мозг ни на минуту не прекращал работу и в конце концов раскалялся, а нервы гудели, как телеграфные провода на ветру.

Накануне вечером я попыталась развеселить Люси — мы с ней были в ресторане, потом в кино. И что? Я все время проверяла, не пришло ли мне сообщение на пейджер и не сели ли в нем батарейки. Мне уже и тишина внушала подозрения.

К трем часам дня я успела надиктовать два отчета о вскрытии и стереть с пленки диктофона все лишнее. Я уже подходила к лифту, когда у меня в кабинете зазвонил телефон. Я метнулась к столу и схватила трубку.

Это оказался Билл.

— Твои планы не поменялись?

Я не нашла в себе сил сказать «нет». Вместо этого делано бодрым голосом ответила:

— Жду встречи. Но вряд ли мое общество доставит тебе удовольствие.

— А я трудностей не боюсь.

Я вышла из здания.

День снова выдался солнечный, только стало еще жарче. Трава на газоне у офиса начала жухнуть, а по радио передали, что, если не пойдет дождь, весь урожай помидоров в Ганновере погибнет на корню. До чего же изменчивая выдалась весна! То несколько дней подряд светило солнце и дул сильный ветер, то неизвестно откуда появлялась целая армада тяжелых туч. Из-за грозы во всем городе отключали электричество, ливень стоял стеной. Но он не приносил облегчения после удушающей жары — так не приносит облегчения страдающему от жажды полное ведро воды, опрокинутое на голову, — человек не успевает сделать ни единого глотка.

Порой параллели между явлениями природы и моей жизнью бывали просто поразительными. Например, мои отношения с Биллом очень напоминали вот эти бешеные ливни. Билл ворвался в мою жизнь, словно шторм (все-таки красота — страшная сила), мне же, как выяснилось, нужен был тихий дождик, способный смягчить мое иссохшее сердце. Я и хотела провести вечер с Биллом, и боялась этого свидания.

Билл, как всегда, был пунктуален — он подъехал ровно в пять.

— Это и хорошо, и плохо, — заметил Билл, когда мы в моем дворике разводили огонь, чтобы жарить мясо на гриле.

— Плохо? — переспросила я. — Ты правда так думаешь?

День клонился к вечеру, но было все еще жарко. По небу неслись облака: они то и дело заслоняли солнце — нас накрывала тень, чтобы через несколько мгновений смениться нереально ярким светом. Ветер налетал порывами — погода никак не хотела успокаиваться.

Билл вытер лоб рукавом рубашки и покосился на меня. Порыв ветра заставил склониться деревья, подхватил бумажное полотенце.

— А плохо, Кей, вот почему: затишье может означать, что маньяк уехал из Ричмонда.

Мы отвернулись от тлеющих углей и взяли по бутылке пива. Не хватало еще, чтобы преступник скрылся! Нет, я хотела, чтобы он оставался в Ричмонде. Мы, по крайней мере, знали, чего от него ожидать. Больше всего я боялась, что маньяк начнет орудовать в других городах, где его преступления станут расследовать детективы и медэксперты, не знающие всего того, что успели выяснить мы. Хуже нет, когда вести дело берутся несколько следователей. Полицейские удавиться готовы из-за «добычи». Каждый хочет лично арестовать преступника, каждый считает, что сможет сделать это лучше других. Каждый думает, что у него особые права на тот или иной сложный случай.

Да и я, если на то пошло, ничуть не лучше.

Я чувствовала ответственность за убитых женщин. Мне казалось, что единственный способ восстановить справедливость — поймать и наказать преступника именно в Ричмонде. Здесь маньяка, пожалуй, приговорили бы к высшей мере, а если его арестуют в другом штате, наказание может быть недостаточно суровым. Жестокая мысль. А вдруг убийства в Ричмонде — только разминка для этого отморозка, и его ждут еще более «великие» дела? Тогда его новые «подвиги» заслонят изнасилования и убийства, совершенные в нашем городе, и получится, что эти последние вовсе не повлияют на приговор. Значит, и я страдаю впустую.

Билл поливал угли «жидким дымом». Он повернулся ко мне — лицо было красное от жара — и спросил:

— Кей, а как твой компьютер? Что-нибудь выяснилось?

Мне стало не по себе, хотя поводов уклоняться от ответа вроде бы не было. Билл прекрасно знал, что я проигнорировала распоряжение Эмберги — не сменила пароль и не сделала ничего для «обеспечения безопасности» (конец цитаты). Билл как раз стоял рядом, когда в этот понедельник я активировала автоответчик и оставила на экране последнюю команду, что задал взломщик, словно вновь приглашая его поискать что-нибудь интересное. Это был специальный маневр.

— Попыток проникнуть в базу данных больше не было, если ты это имеешь в виду.

— Очень интересно, — пробормотал Билл, отхлебнув пива. — Что-то я ничего не понимаю. Ты ведь рассчитывала, что взломщик снова попробует получить информацию по делу Лори Петерсен.

— Этих данных нет в компьютере, — напомнила я Биллу. — Я не заношу данные в компьютер, пока по ним ведется активное расследование.

— Так, значит, данных в компьютере нет. Но как эта стерва узнает, что их там нет, пока не посмотрит?

— Эта стерва?

— Эта стерва, этот гад — какая разница?

— Хорошо. Эта стерва, этот гад — короче, взломщик, которому с первого раза ничего не удалось узнать о деле Лори.

— Все равно непонятно, Кей, — гнул свое Билл. — Сама подумай. Даже когда взлом произошел в первый раз, он выглядел как-то подозрительно. Только представь человека, который сечет в компьютерах. Он наверняка понимает, что, если вскрытие проводилось в субботу, к понедельнику данных по нему в компьютере еще не будет. Чего ж он тогда лезет?

— Под лежачий камень и вода не течет, — пробормотала я.

Я злилась на Билла. Ему что, не о чем больше поговорить? Обязательно надо портить вечер?

Ребрышки в маринаде ждали своей очереди на кухне. Откупоренная бутылка красного вина «дышала» на столе. Люси готовила салат. Девочка пребывала в прекрасном настроении, учитывая, что от ее мамочки не было ни слуху ни духу. Люси, кажется, очень радовало это обстоятельство. В мечтах она уже видела себя постоянно проживающей у тети Кей, и частота, с которой племянница намекала на то, как мы с мистером Болцем поженимся, начинала меня напрягать.

Рано или поздно мне придется вернуть Люси с небес на землю: девочка отправится к матери, как только та снова появится в Майами, а мы с Биллом жениться не собираемся.

Я стала рассматривать Билла, словно видела его впервые. Он устремил задумчивый взгляд на огонь и, кажется, забыл о бутылке пива, которую держал в обеих ладонях. Руки и ноги Билла на солнце казались присыпанными светящейся пыльцой — такие тонкие, золотистые были у него волосы. Я видела его сквозь вуаль дыма и язычки пламени — последние наводили меня на мысль о растущей между нами стене.

Почему жена Билла застрелилась из его же собственного пистолета? Просто потому, что это был самый удобный способ лишить себя жизни? Или она хотела наказать Билла — откуда мне знать, за какие прегрешения?

Миссис Болц выстрелила себе в сердце, сидя на постели — на супружеской постели. В то утро — был понедельник — она нажала на курок буквально через несколько минут после того, как закончила заниматься сексом со своим мужем. В ее влагалище нашли сперму. Когда я обследовала тело, оно еще хранило слабый аромат духов. Что такое сказал Билл своей жене перед тем, как уйти на работу?

— Ке-ей! Ау!

Я вздрогнула. Билл смотрел прямо на меня.

— Витаешь в облаках? — прошептал он, положив руку мне на талию, и я почувствовала его горячее дыхание на своей щеке. — Можно присоединиться?

— Я просто задумалась.

— О чем? Только не говори, что о работе.

Я решилась спросить.

— Билл, у меня пропали кое-какие бумаги. Пропали из папки, которую позавчера просматривали ты, Эмберги и Таннер…

Рука Билла, на тот момент уже гладившая меня по заду, вдруг замерла. Я почувствовала, как от злости у него напряглись пальцы.

— Какие бумаги?

— Я не совсем уверена, — выдавила я. У меня язык не повернулся сказать, что это были незаполненные ярлыки из дела Лори Петерсен. — Я только хотела спросить, может, ты заметил, как кто-то случайно поднял какую-нибудь бумажку…

Билл отдернул руку, выпалив:

— Черт, Кей, неужели ты не можешь хотя бы один вечер не думать об этих гребаных убийствах?

— Билл…

— Может, хватит? — Он сунул руки в карманы шортов и отвернулся. — Кей, я с тобой точно чокнусь! Они мертвы. Эти женщины мертвы, пойми ты наконец! Мертвы! А мы с тобой живы. Жизнь продолжается. По крайней мере, должна продолжаться. Ты… Нет, мы, мы оба рехнемся, если будем все время думать о мертвых.

Весь вечер я ждала, что зазвонит телефон. Билл и Люси болтали о разных пустяках, я же каждую минуту была готова услышать звонок. Звонок Марино.

Телефон зазвонил рано утром. В окна хлестал ливень, я время от времени проваливалась, точно в обморок, в беспросветный тягучий сон.

Я нащупала трубку.

На том конце провода молчали.

— Алло! — повторила я, включая лампу.

До меня доносились обрывки телепередачи. Я не могла разобрать слов, но, с негодованием бросив трубку, поймала себя на том, что мое сердце гулко стучит о ребра.

Гостиную заливало солнце. Она была наполнена комнатными растениями, как оранжерея. Комната находилась на втором этаже и носила следы недавнего (и явно обошедшегося в кругленькую сумму) ремонта. На дубовом паркете лежал большой ковер — индийский, хлопчатобумажный, с бахромой и геометрическим зелено-голубым узором по белому полю. Мебель тоже была белая, с острыми углами. На диване в художественном беспорядке располагались подушечки пастельных тонов. На беленых стенах развешена внушительная коллекция репродукций с монотипа местного художника-абстракциониста Грегга Карбо. Комната не несла никакой функциональной нагрузки. Эбби, по-видимому, обустраивала ее, руководствуясь исключительно собственными вкусовыми предпочтениями. Гостиная мисс Тернбулл впечатляла и обдавала холодом, красноречиво свидетельствуя о головокружительной карьере и цинизме хозяйки.

Сама она, поджав ноги, притулилась в уголке обитой белой кожей кушетки и нервно курила длинную тонкую сигарету. Я никогда особенно не рассматривала Эбби, а зря — ее внешность заслуживала внимания. Во-первых, у нее были разные глаза — один с прозеленью, другой — нет; во-вторых, полные губы, казалось, случайно попали на это лицо — они совсем не сочетались с длинным тонким носом. Каштановые волосы Эбби, пушистые на концах и седеющие, производили впечатление щетки, покалывающей плечи владелицы. Скулы были высокие, вокруг глаз и рта наметились «гусиные лапки». Стройная и длинноногая Эбби казалась мне ровесницей, хотя, возможно, была на несколько лет моложе.

Эбби смотрела на нас с Марино глазами испуганной лани. Сержант поднялся и закрыл дверь за полицейским.

— Примите мои соболезнования. Я понимаю, как вам сейчас тяжело, — начал было Марино свою обычную в таких случаях речь. Он мягко объяснил Эбби, насколько важны для следствия ее ответы на все вопросы и каждая мелочь, которую ей удастся вспомнить о сестре, например: ее привычки, ее друзья, ее работа, — хорошо бы побольше таких подробностей. Эбби словно окаменела и не издавала ни звука. Я села напротив.

— Вас ведь не было в городе? — спросил Марино.

— Не было. — Голос Эбби дрожал, ее трясло, будто в ознобе. — Я уехала в пятницу днем, чтобы встретиться с одним человеком в Нью-Йорке.

— По какому поводу?

— По поводу книги. Я собираюсь заключить контракт на написание книги. У меня была встреча с моим агентом. Потом я заскочила к другу.

На стеклянном журнальном столике беззвучно включился диктофон. Эбби подняла на него невидящий взгляд.

— Вы звонили сестре из Нью-Йорка? Или, может быть, она вам звонила?

— Вчера вечером я пыталась ей дозвониться, чтобы сообщить, когда вернусь. — Эбби глубоко вздохнула. — Телефон не отвечал. Мне это не понравилось. Но потом я подумала, что Хенна просто пошла куда-нибудь развеяться. С вокзала я ей не звонила. Я имею в виду железнодорожный вокзал. У нее сегодня должны были быть уроки. Я взяла такси. Никакие предчувствия меня не мучили. Но я все поняла, только когда увидела, что дом оцеплен…

— Как долго ваша сестра жила с вами?

— Прошлой осенью Хенна рассталась с мужем. Она хотела сменить обстановку, подумать, разобраться во всем. Я предложила ей пожить у меня, пока она не успокоится или не решит вернуться к мужу. Это было осенью. Точнее, в конце августа. Хенна переехала ко мне и устроилась на работу в университет.

— Когда вы ее видели в последний раз?

— В пятницу днем. — Голос Эбби сорвался. — Хенна отвезла меня на вокзал. — Эбби заплакала.

Марино извлек из заднего кармана мятый носовой платок и вручил его журналистке.

— Вы не знаете, чем ваша сестра намеревалась заняться в выходные?

— Хенна собиралась поработать. Она мне сказала, что останется дома и будет готовиться к урокам. Вроде бы больше у нее не было никаких планов. Хенна была домоседка. У нее была пара подруг, тоже преподавателей. А работы — выше головы. Хенна говорила, что в субботу сходит за продуктами, вот и все.

— А в какой супермаркет она обычно ходила?

— Понятия не имею. Какая разница? Она ведь все равно туда не пошла. Меня тут уже просили проверить, не заметила ли я что-то необычное на кухне. Продуктов там точно нет. В холодильнике шаром покати. Хенну, наверное, убили в ночь на субботу. Как и всех остальных. Пока я прохлаждалась в Нью-Йорке, Хенна лежала тут. Совсем одна!..

С минуту мы молчали. Марино с непроницаемым лицом осматривал гостиную. Эбби дрожащими руками зажгла очередную сигарету и повернулась ко мне.

Я уже знала, о чем она меня сейчас спросит.

— Картина преступления такая же, как в предыдущих случаях? Я знаю, вы уже осмотрели ее. — Эбби замолчала, пытаясь взять себя в руки. Когда она снова заговорила, мне показалось, что еще секунда — и черная туча ее отчаяния разразится истерикой: — Что он с ней сделал?

Я поймала себя на том, что произношу:

— Пока экспертиза не закончена, я ничего не могу вам сказать.

— Ради бога, я должна знать! Это же моя сестра! — вскричала Эбби. — Я хочу знать, что сделал с ней этот выродок! О боже! Ей было больно? Умоляю, скажите, что ей не было больно!..

Эбби плакала, а мы даже не пытались ее успокоить. Она осталась наедине со своим горем. Боль воздвигла между Эбби и окружающими стены такой высоты, что ни один смертный не смог бы нарушить священные границы ее скорби. Мы с Марино сидели молча. Сержант смотрел на Эбби застывшим, непроницаемым взглядом.

Как же я ненавидела себя в такие моменты! Вот я сижу — холодная, стерильная, вся из себя высокопрофессиональная — и изъясняюсь медицинскими терминами с человеком, который обезумел от горя! Что я должна была ответить Эбби? «Конечно, мисс Тернбулл, вашей сестре было очень больно. А как же иначе — сначала она почувствовала, что в спальне кто-то чужой, потом стала осознавать, чем все закончится. Да, она испытала животный ужас, усугубленный еще и вашими же, мисс Тернбулл, заметками в газетах. Это не говоря о физических страданиях»?

— Ну конечно, разве вы скажете! — Эбби разозлилась, фразы ее стали отрывистыми и ядовитыми: — Знаю ваши штучки! Вы мне ничего не расскажете, потому что Хенна — моя сестра. Зачем вам раскрывать карты? Все это мне известно не хуже вашего. Но какой смысл скрывать от меня подробности? Сколько еще женщин должен убить этот козел, чтобы копы его наконец-то вычислили? Шесть, десять, пятьдесят?!

Марино не сводил с Эбби непроницаемых глаз.

— Не надо всех собак вешать на полицию, мисс Тернбулл, — выдавил он. — Мы ведь хотим вам помочь…

— Да пошли вы со своей помощью! — рявкнула Эбби. — Где вы были на прошлой неделе? Где, мать вашу?

— На прошлой неделе? Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду того козла, что следил за мной, когда я возвращалась с работы! — разорялась Эбби. — Он сел мне на хвост. Пришлось даже заехать в магазин. Я думала, я от него избавилась! Как бы не так! Через двадцать минут я вышла, а он тут как тут! В своей поганой машине! И опять все сначала. Я позвонила в полицию, как только добралась до дома. И что? Ни-че-го! Через два часа приехал коп, спросил, все ли в порядке. Я ему все рассказала — и машину описала, и номер дала. Думаете, он меня слушал? Ни слова не сказал! А я уверена — Хенну убил тот козел в машине! Моя сестра мертва! Ее больше нет, потому что одному копу было лень поискать тачку с известными номерами!

В глазах Марино появились проблески интереса.

— Когда все это случилось?

Эбби на минуту задумалась.

— Во вторник. Завтра как раз неделя. Примерно в десять, может, в половине одиннадцатого вечера. Поздно, одним словом. Я допоздна работала, заканчивала статью…

Марино смутился.

— Хм, поправьте меня, если я ошибаюсь. Во вторник вы работали в ночную смену, с шести вечера до двух ночи, верно?

— Нет, в прошлый вторник я поменялась дежурством с одним сослуживцем. Я должна была приехать пораньше, чтобы закончить заметку, которую редактор хотел поместить в следующем номере.

— Понятно, — произнес Марино. — Так что с машиной? Когда вы заметили «хвост»?

— Трудно сказать. Где-то через несколько минут после того, как выехала со стоянки. Этот придурок, наверное, ждал меня. Может, раньше уже видел, не знаю. Но он чуть ли не цеплялся за мой задний бампер и фары включил. Я поехала медленнее — думала, он обгонит. Он тоже сбавил скорость. Я поехала быстрее — и он поднажал. Я не могла от него отделаться. Мне не хотелось, чтобы он проследил, где я живу, поэтому я решила поехать в Фарм-Фреш. Но он не отстал. Этот гад, видимо, колесил по району, а может, поджидал меня на ближайшей улице. И дождался-таки, урод, и до дома проводил.

— Вы уверены, что вас преследовала одна и та же машина?

— Это был новый «ягуар» черного цвета. Я абсолютно уверена. Я связалась с дорожным патрулем и сообщила им номер, раз полицейские решили себя не утруждать. Оказалось, что машину взяли напрокат. Я нашла адрес этой конторы. А номер машины у меня записан, если вам интересно.

— Конечно, — отвечал Марино.

Эбби порылась в сумке и извлекла клочок бумаги. Ее руки дрожали.

Марино взглянул на номер и сунул бумажку в карман.

— Итак, что же было дальше? Машина вас преследовала. До самого дома?

— Ну да. Куда ж мне было деваться? Не могла же я всю ночь кататься по улицам. Этот урод видел, где я живу. Я первым делом позвонила в полицию. Думаю, пока я звонила, он уехал — я потом посмотрела в окно, но никакой машины уже не было.

— А раньше вы видели эту машину?

— Не могу сказать. Конечно, мне попадались черные «ягуары». Только откуда мне знать, тот это «ягуар» или нет?

— Вам удалось рассмотреть водителя?

— Нет — было темно, и мне было неудобно оборачиваться. Но я точно помню, что в машине находился один человек — водитель.

— Вы уверены, что это был мужчина?

— Я видела широкие плечи и коротко стриженную голову. Думаю, достаточно, чтобы сделать вывод — машину вел мужчина. Это был кошмар! Выродок сидел очень прямо и сверлил глазами мой затылок. Представляете — темная тень, которая пялится на вас! Он ехал, чуть ли не касаясь моего бампера. Я все рассказала Хенне. Я предупредила ее, чтобы она была осторожнее и следила, не появится ли где черный «ягуар», а если появится, чтобы немедленно звонила в «911». Хенна знала, что творится в городе. Мы с ней обсуждали эти убийства. Господи! В голове не укладывается! Она же знала! Я же говорила ей, что нельзя оставлять окна открытыми! Что надо быть начеку!

— Вы хотите сказать, что ваша сестра обычно оставляла окно незапертым или даже открытым?

Эбби кивнула и вытерла глаза.

— Хенна всегда спала с открытыми окнами. В доме бывает очень жарко. Я все собиралась купить кондиционер, думала установить его к июлю. Да я и дом-то купила незадолго до приезда Хенны. А это было в августе. Дел и так хватало, а тут осень, потом зима… Покупка кондиционера как-то отодвинулась на второй план. Господи! Я ей тысячу раз говорила! Хенна вечно витала в облаках. Она была такая рассеянная! Ей постоянно приходилось обо всем напоминать. Даже о том, что надо пристегивать ремни безопасности. Хенна младше меня. Поэтому она терпеть не могла, когда я начинала учить ее жизни. Мои наставления от нее отскакивали как от стенки горох. А я предупреждала! Я обо всем ей рассказывала — не только об этих убийствах, но и об изнасилованиях, и о грабежах. Она лишь нетерпеливо пожимала плечами. Просто не хотела слушать. Бывало, только начнешь серьезный разговор, как Хенна перебивает: «Ах, Эбби, ты все видишь в черном свете. Давай сменим тему». У меня был револьвер. Я говорила Хенне, чтобы она держала его у кровати, когда меня нет. Но она к нему и не прикасалась. Никогда! Предлагала же научить ее стрелять, купить пистолет для нее — Хенна ни в какую! И чем все закончилось? Моей сестры больше нет! Господи! Какое значение теперь имеют ее привычки, зачем о них рассказывать?

— Огромное значение! Для нас все крайне важно.

— Нет, привычки моей сестры тут ни при чем. Я знаю, за кем охотился маньяк. Он понятия не имел о существовании Хенны! На ее месте должна была быть я!

Повисло молчание.

— Почему вы так решили? — мягко спросил Марино.

— Если тот урод в машине и есть маньяк, то он охотился за мной. Я знаю. Не важно, кто он, важно, что я писала о нем. А заметки-то подписаны моим именем. Он знает, кто я такая.

— Возможно.

— Не возможно, а точно.

— Не исключено, мисс Тернбулл, что маньяк охотился за вами, — спокойно произнес Марино. — Но мы не можем утверждать это на сто процентов. Мы должны отрабатывать все версии. А вдруг он видел где-нибудь вашу сестру — например в кампусе, в ресторане или в магазине. Может, преступник не знал, что Хенна жила с вами, особенно если он выслеживал ее, когда вы были на работе, — я хочу сказать, когда Хенна возвращалась вечером одна и открывала дверь своим ключом. Может, преступнику и в голову не приходило, что вы — сестра Хенны. Вдруг это просто совпадение? Вспомните, куда ваша сестра ходила чаще всего. Какой-нибудь ресторан, бар, что-то в этом роде?

Эбби снова вытерла глаза и стала вспоминать.

— На улице Фергюсон есть одно кафе, до него от школы рукой подать. От Школы дикторов, я имею в виду. Хенна обедала там пару раз в неделю. По барам она не ходила. Время от времени мы с ней ужинали в ресторане «У Анджелы» на юге, но Хенна не бывала там одна. Конечно, она ходила по магазинам. Не знаю, по каким. Я за ней не следила.

— Вот вы говорите, Хенна переехала к вам в августе прошлого года. А она уезжала на выходные или, может быть, путешествовала?

— Вы что, думаете, ее выследили за городом? — с сомнением спросила Эбби.

— Я только пытаюсь выяснить, где она бывала и где не бывала.

Эбби нехотя произнесла:

— В позапрошлый четверг Хенна ездила в Чэпел-Хилл. Она хотела встретиться со своим бывшим мужем, а потом с подругой. Хенны не было почти неделю — она вернулась только в среду. Как раз началась летняя сессия — сегодня первый день занятий…

— А муж Хенны здесь бывал?

— Нет, — осторожно ответила Эбби.

— Он что же, был груб с вашей сестрой, бил ее?

— Нет, — быстро перебила Эбби. — Джефф ничего такого не делал. Просто они решили, что им надо отдохнуть друг от друга. У них до скандалов не доходило. Мою сестру убил тот же козел, что и остальных четырех женщин!

Марино изучал диктофон. На диктофоне загорелась красная лампочка. Марино пошарил в карманах и смущенно произнес:

— Мне надо кое-что забрать из машины.

Мы с Эбби остались одни в залитой солнцем белой гостиной.

Повисла напряженная тишина — Эбби далеко не сразу взглянула на меня.

Глаза у нее покраснели, лицо опухло от слез.

— Все это время я хотела с вами поговорить, — с горечью произнесла Эбби. — И вот такой случай представился. Вы, наверное, ликуете в душе. Я знаю, что вы обо мне невысокого мнения. Возможно, вы считаете, что так мне и надо. Теперь я сама чувствую то же, что и люди, о которых я писала. Справедливость торжествует.

Последние слова сильно меня задели. Я с чувством сказала:

— Эбби, вы ошибаетесь. Я бы никогда не пожелала такого ни вам, ни кому-либо другому.

Эбби, не отрывая взгляда от крепко сцепленных пальцев, жалобно продолжала:

— Пожалуйста, позаботьтесь о ней. Прошу вас. Бедная моя сестричка! Прошу вас, позаботьтесь о моей Хенне…

— Обещаю, что позабочусь о вашей сестре…

— Вы ведь не допустите, чтобы он еще кого-нибудь убил? Вы не должны этого допускать!

Что я могла ответить?

Эбби подняла глаза — в них застыл ужас.

— Я уже ничего не понимаю. Что происходит? Я столько слышала разных домыслов! А убийства продолжаются. Я пыталась, пыталась выяснить у вас. А теперь моя сестра погибла. Я не знаю, что мы…

Как можно спокойнее я произнесла:

— Я вас не понимаю, Эбби. Что вы пытались у меня выяснить?

Она заговорила очень быстро:

— В тот вечер. Ну, на прошлой неделе. Я пыталась с вами поговорить. Но у вас был он…

До меня начало доходить. Я помрачнела:

— Какой вечер вы имеете в виду?

Эбби смутилась, будто не могла вспомнить.

— Я имею в виду среду, — ответила она наконец.

— Так это вы подъехали к моему дому, а потом сразу уехали?

Запинаясь, Эбби произнесла:

— Вы… вы были не одна.

Билл. Я вспомнила, как мы с ним стояли на освещенном крыльце. Нас было прекрасно видно, да еще Биллова машина торчала у ворот. Так это была Эбби! Это Эбби подъехала к моему дому и увидела меня с Биллом. Но почему она так странно отреагировала? Чего испугалась? Такое впечатление, что у Эбби сработал животный рефлекс — настолько поспешно она погасила фары и укатила.

Эбби продолжала:

— Я кое-что знаю. Ходят слухи, что копам запрещено с вами разговаривать. И не только копам. Вроде как произошла утечка информации, и теперь все звонки переадресовываются на Эмберги. Мне было просто необходимо задать вам пару вопросов! А тут все твердят, что из-за вас информация… по делу Лори Петерсен… стала известна кому не надо. Что из-за ваших подчиненных полиция не может раскрыть эти преступления и до сих пор не поймала убийцу! — Эбби разошлась не на шутку, глаза ее злобно сверкали — Я должна знать, правда это или нет. Должна! Мне небезразлично, что будет с моей сестрой!

Откуда она узнала о ярлыках? Явно не от Бетти. Но Бетти отсылала все образцы предметных стекол и все копии всех отчетов о лабораторных исследованиях прямиком к Эмберги. Может быть, это он рассказал Эбби? Или кто-нибудь из его подчиненных? Говорил ли Эмберги об этом Таннеру? А Биллу?

— Откуда вам это известно?

— Мне много чего известно, — ответила Эбби срывающимся голосом.

Я посмотрела на нее: лицо опухшее, несчастное. Журналистка согнулась под тяжестью скорби, а может, еще и страха.

— Эбби, — произнесла я как можно мягче, — не сомневаюсь, что вы много чего знаете. Я также не сомневаюсь в том, что половина того, что вы знаете, — ложь. А если где-то и есть доля правды, интерпретации таковы, что я бы на вашем месте задумалась, какую цель преследуют ваши осведомители.

Эбби попыталась отвертеться.

— Я только хочу знать, правда ли то, что я слышала. Что из вашего офиса произошла утечка информации.

Я не знала, как ответить.

— Я все равно узнаю, можете не сомневаться, доктор Скарпетта. Не стоит меня недооценивать. Копы же пока лишь все портят. Вот и в тот день, когда за мной был «хвост», коп ничего не предпринял. Я уж не говорю о Лори Петерсен, которая набрала «911», а на ее звонок обратили внимание только час спустя. Когда было уже поздно!

У меня от удивления вытянулось лицо.

— И я обо всем этом напишу, — продолжала Эбби — глаза ее сверкали от слез и гнева, — и Ричмонд проклянет тот день, когда я появилась на свет. Все получат по заслугам! Уж я об этом позабочусь. А знаете почему?

Я не могла вымолвить ни слова.

— Потому что всем пофиг, когда женщин насилуют и убивают! Потому что те же самые ублюдки, что ведут дела об изнасилованиях, ходят в кино и смотрят фильмы об изнасилованиях, удушениях, резне. Их это, видите ли, заводит. Они и в журналах ищут такие статьи. Фантазируют, сволочи. У них, может, даже встает, когда они рассматривают фотографии с места происшествия. Я о копах говорю. Они любят острить на такие темы. Я сама слышала. Слышала, как они смеялись, находясь рядом с трупом!

— Они ничего такого не имеют в виду, — в горле у меня пересохло, — им приходится быть циничными, просто чтобы не сойти с ума.

На лестнице послышались шаги.

Эбби бросила быстрый взгляд на дверь, достала из сумки визитную карточку и нацарапала на ней какой-то номер.

— Пожалуйста, позвоните мне, когда все это закончится, — она перевела дух, — если у вас есть о чем мне рассказать. Вы ведь позвоните? — С этими словами Эбби вручила мне визитку. — Тут номер моего пейджера. Не знаю, где меня застанет ваш звонок. Только не в этом доме. По крайней мере, в ближайшем будущем. Может быть, я вообще больше не смогу здесь жить.

Вернулся Марино.

Эбби посмотрела на него недобрым взглядом.

— Я знаю, о чем вы собираетесь спросить, — произнесла она, едва Марино закрыл за собой дверь. — И мой ответ — нет. У Хенны не было мужчины в Ричмонде. Она ни с кем не встречалась, ни с кем не спала.

Марино молча вставил в диктофон чистую кассету. И медленно поднял на Эбби глаза:

— А у вас есть мужчина, мисс Тернбулл?

Эбби аж поперхнулась. Через несколько секунд она произнесла:

— У меня есть мужчина. В Нью-Йорке. Здесь — нет. Тут — только деловые отношения.

— Понятно. А что конкретно вы подразумеваете под деловыми отношениями?

— Что вы имеете в виду? — Глаза Эбби округлились от страха.

Марино некоторое время внимательно смотрел на Эбби и вдруг произнес самым обычным тоном:

— А знаете ли вы, мисс Тернбулл, что тот самый «козел» на черном «ягуаре», что был у вас на «хвосте», следит за вами уже несколько недель? Он — полицейский. Сыщик. Раньше работал в отделе по борьбе с контрабандой.

Эбби недоверчиво уставилась на Марино.

— Да-да, мисс Тернбулл. Вот почему никто не придал значения вашему заявлению. Не ожидали? Я бы, конечно, занялся этим делом, если бы узнал о нем, — потому что парень дал маху. В смысле вы не должны были его засечь.

Голос Марино звучал все жестче, его слова будто кололи иголками.

— И этот полицейский от вас далеко не в восторге. Я, когда пять минут назад вылез из машины, вызвал его по рации и все у него выспросил. Он признался, что преследовал вас и немного перестарался.

— Только этого не хватало! — в ужасе закричала Эбби. — Он меня преследовал, потому что я — журналистка?

— Не только поэтому. Тут дело личное, мисс Тернбулл. — Марино закурил. — Помните, года два назад вы накропали статейку про полицейского из отдела по борьбе с контрабандой? Конечно, помните. Так вот, тот парень пустил себе пулю в рот из табельного револьвера, вышиб на хрен все свои мозги. Вы не можете этого не помнить. А наш с вами «хвост» был его напарником. Я думал, его, так сказать, личная заинтересованность послужит ему хорошей мотивацией. Однако она его подвела…

— Так это вы поручили ему следить за мной? — возмущенно вскричала Эбби. — Зачем?

— А я вам объясню. Раз мой человек «засветился», значит, игра окончена. Вы бы все равно вызнали, что он — полицейский. Да еще и обвинение бы нам предъявили, вот хотя бы доктору Скарпетте — ее это тоже касается.

Эбби бросила на меня недоумевающий взгляд. Марино стряхнул пепел.

Затянувшись, он произнес:

— Так уж вышло, что офис судмедэкспертизы сейчас подозревают в утечке информации в прессу — а это наводит на мысли не о ком-нибудь, а о вас, мисс Тернбулл. Кто-то вскрыл базу данных доктора Скарпетты. Эмберги катит на нее бочку, создает немало проблем, да еще обвиняет черт-те в чем. Я лично считаю, что доктор не виновата. Я уверен, что утечки информации не имеют отношения к взлому компьютера. Наверняка кто-то влез в базу данных, чтобы все решили, будто именно оттуда и получена информация. И чтобы скрыть тот факт, что единственная база данных, которую взломали, находится у Билла Болца.

— Вы с ума сошли!

Марино курил, не сводя глаз с Эбби. Он наслаждался ее замешательством.

— Я не имею отношения ни к каким взломам! — кричала Эбби. — Даже если бы я знала, как взламывать компьютеры, я бы никогда, слышите, никогда не пошла бы на такое! Просто поверить не могу! Моя сестра убита… Господи!.. — Журналистка залилась слезами. — Господи! Какое отношение все это имеет к моей Хенне?

Марино холодно произнес:

— Я не собираюсь выяснять, что к чему имеет отношение. Мне известно одно: ваши статьи содержали секретную информацию. У вас есть осведомитель. Этот человек доставляет вам сведения прямо с места преступления. И делает он это, чтобы что-то скрыть — или за деньги.

— Не понимаю, на что вы наме…

— А вот мне лично, — перебил Марино, — кажется странным, что пять недель назад, после второго удушения, вы вздумали написать статью «Один день из жизни прокурора штата» и во всей красе показать нашего баловня судьбы. Вы вместе провели целый день, ведь так? У меня в тот вечер было дежурство, и я вас видел — совершенно случайно — примерно в десять вы вдвоем отъезжали от ресторана «У Франко». Любопытство — не порок, особенно когда на улице тихо. Ну я и сел вам на хвост…

— Замолчите! — прошипела Эбби, мотая головой. — Сейчас же замолчите!

Марино как ни в чем не бывало продолжал:

— Болц не отвозит вас в редакцию. Вместо этого он везет вас к вам домой. Часа через три я снова проезжаю мимо — и что же я вижу? Крутая белая «ауди» Болца по-прежнему стоит у крыльца, а света в доме нет. Что вы на это скажете? А в это время выходят ваши статейки со всеми смачными подробностями убийств. Я так понимаю, это вы и называете деловыми отношениями?

Эбби закрыла лицо руками и затряслась как осиновый лист. Я не могла поднять на нее глаз. Да и на Марино тоже. Рассказ сержанта настолько меня шокировал, что я даже не злилась за то, что детектив так грубо разговаривает с женщиной, только что потерявшей родную сестру.

— Я с ним не спала. — Голос Эбби дрожал, едва не срывался. — Не спала. Я не виновата. Он воспользовался ситуацией…

— Допустим, — хмыкнул Марино.

Эбби подняла глаза и тут же зажмурилась.

— Да, я провела с ним целый день. Последняя встреча, на которой Болцу нужно было присутствовать, закончилась в восьмом часу. Я предложила поужинать, сказала, что за счет газеты, и мы поехали в ресторан «У Франко». Я выпила всего один бокал вина. Один-единственный! И тут у меня ужасно закружилась голова. Даже не помню, как мы вышли из ресторана. Последнее, что я запомнила, — как садилась в машину Болца. А он распустил руки, стал говорить, что никогда не занимался сексом с репортером криминальных новостей. Дальше все было как в тумане. На следующее утро я проснулась очень рано, а Болц был у меня в доме…

— Хм, вот это уже интересно. — Марино погасил окурок. — Скажите, где в это время была ваша сестра?

— Наверное, в своей комнате. Не помню. Какая разница? Мы-то были внизу, в гостиной. На кушетке, на полу, бог знает где еще… Я даже не уверена, что Хенна об этом догадывалась!

Марино смотрел на Эбби с отвращением.

Она продолжала, срываясь на визг:

— Я поверить не могла. Так плохо было — я боялась, что мне какой-то дряни в вино подсыпали. Помню, когда я в ресторане пошла в туалет, Болц что-то бросил в мой бокал. Он знал, что я от него никуда не денусь. Знал, что я не пойду в полицию. Что бы я там сказала? Что прокурор штата подсыпает отраву журналисткам в вино? Да мне бы ни одна собака не поверила!

— А вот это правильно, — вставил Марино. — Особенно если учесть, что Болц хорош собой. Парням вроде него незачем подсыпать снотворное дамочкам — те им сами на шею вешаются.

— Да он подонок! — взвизгнула Эбби. — Небось регулярно такое проделывает — и всякий раз сухим из воды выходит! Он мне угрожал, говорил, если я хоть слово скажу, он меня в порошок сотрет, карьеру мою угробит!

— Да-да, — закивал Марино. — А потом, видно, Болца заела совесть, и он стал сливать вам информацию.

— Нет! Я с ним больше даже не разговаривала! Я и не подхожу к нему ближе чем на пять метров, а то, боюсь, башку снесу этому козлу! Никакой информации я от него не получала!

Сплошное вранье.

Рассказ Эбби — сплошное вранье. Этого просто не могло быть. Я возводила преграды, я пыталась не впустить в сознание ее слова, но они все равно просачивались — и разбивали вдребезги аргументы в защиту Билла.

Эбби, наверное, узнала белую «ауди» у моего дома. Поэтому и запаниковала. Еще раньше она обнаружила Билла у себя дома и завизжала, чтобы он уходил, потому что даже вид его был ей отвратителен.

Билл предупреждал меня, что Эбби пойдет на все, что она мстительна, опасна и зла. Зачем он мне это говорил? Какова была его настоящая цель? Неужели он прикрывал тылы на случай, если Эбби все-таки решится предъявить ему обвинение?

Билл мне лгал. Никаких авансов со стороны Эбби не было, и Билл, соответственно, ее не отвергал. Он привез Эбби домой после интервью и уехал только утром…

Перед моим мысленным взором замелькали сцены в моей собственной гостиной, на кушетке. Меня затошнило при воспоминании о внезапной агрессии Билла, о том, как он был груб, — тогда я списала все это на виски. А если именно таково темное «я» моего бойфренда? Если он получает удовольствие лишь в том случае, когда применяет силу? Когда берет женщину силой?

Вот и сегодня, когда я прибыла на место преступления, он уже был в доме, где совершилось насилие. Да, Билл быстро среагировал — недаром же он прокурор штата. Но что, если эта оперативность объясняется не только — и не столько — профессионализмом? Что, если Билл не просто выполнял свои обязанности? Наверняка он сразу сообразил — раньше, чем кто-либо другой, — что это адрес Эбби. Он хотел увидеть все своими глазами, убедиться лично.

А может, он даже надеялся, что Эбби и есть жертва. Ведь тогда ему больше не надо было бы беспокоиться, что она раскроет их маленький секрет.

Я застыла как статуя. Все мои силы уходили на то, чтобы придать лицу непроницаемое выражение. Ни в коем случае нельзя, чтобы Марино или Эбби заметили мои внутренние терзания, мою опустошенность. Господи, отведи им глаза!

В соседней комнате зазвонил телефон. Никто не брал трубку, звон заполнил весь дом.

На лестнице послышались шаги. Глухо застучали по деревянным ступеням каблуки, в комнату проникло неразборчивое бормотание рации. Санитары тащили носилки на третий этаж.

Эбби мяла в пальцах сигарету и вдруг швырнула ее в пепельницу.

— Если вы действительно установили за мной слежку, — она понизила голос, и по комнате разлилась ее ненависть, — и если вы хотели выяснить, не встречаюсь ли я с Болцем, чтобы получить секретные сведения, тогда вы и сами знаете, что я сказала правду. После той ночи я на пушечный выстрел не подходила к этому подонку.

Марино промолчал.

Молчание — знак согласия.

Было очевидно, что с тех пор Эбби не встречалась с Болцем.

Когда санитары несли тело по лестнице, журналистка вцепилась в наличник двери. Костяшки ее пальцев побелели от напряжения. Бледная, как полотно, которым было накрыто тело ее сестры, Эбби смотрела в спины санитарам. На лице ее застыла гримаса неизбывного горя.

Не находя слов утешения, я просто сжала руку Эбби. Она осталась стоять в дверном проеме один на один со своей невосполнимой утратой. По лестнице тянулся трупный запах. Я вышла на воздух и на мгновение ослепла от яркого солнечного света.

Во вторник шел дождь. Серые небеса исторгали потоки воды с такой силой, что «дворники» не успевали очищать ветровое стекло. Моя машина стала лишь звеном в растянувшейся на шоссе и еле ползущей цепи автомобилей.

Настроение вполне соответствовало погоде. Последняя стычка с Марино вымотала меня, воспоминания о ней вызывали тошноту. Как давно ему все известно? Сколько раз он видел белую «ауди» у моего дома? Катался ли он по моей улице только из любопытства? Наверняка хотел посмотреть, как живет спесивая выскочка, которую неизвестно за какие заслуги назначили главным судмедэкспертом штата. Марино наверняка знал и какая у меня зарплата, и сколько я ежемесячно плачу по кредиту за дом.

Проблесковый маячок «скорой» и указание патрульного заставили меня перестроиться в левый ряд. Полиция оцепила место аварии. Погруженная в мрачные мысли, я объезжала искореженный автомобиль, как вдруг в мое сознание проник голос диктора:

«Над Хенной Ярборо было совершено надругательство сексуального характера. Затем женщину задушили, и эксперты считают, что она стала пятой жертвой серийного убийцы, который орудует в Ричмонде уже два месяца…»

Я сделала погромче. Радио ничего нового не сообщило — все это я только за сегодняшнее утро слышала раз пять. Кажется, кроме убийства Хенны Ярборо, в Ричмонде за последние дни не произошло ничего достойного внимания. Диктор продолжал:

«…прояснить по предыдущему убийству. Как сообщает надежный источник, доктор Лори Петерсен за несколько секунд до того, как на нее было совершено нападение, успела набрать „911“…»

И это не ново — в сегодняшней газете на первой полосе я уже видела статью, в которой упоминалась эта весьма интересная подробность.

«…Нам удалось встретиться с ответственным за безопасность в городе Норманом Таннером, и он сделал следующее заявление…»

Послышался голос Таннера — фраза явно была заготовлена заранее: «Полицейское бюро осведомлено о сложившейся ситуации. Ввиду щекотливости последней я отказываюсь давать какие бы то ни было комментарии…»

«Мистер Таннер, у вас есть какие-либо предположения относительно того, кто является этим источником информации?»

«Я не уполномочен давать такие комментарии…»

Не уполномочен он, ха! Не знает — так бы сразу и сказал.

Зато я знаю.

Так называемый источник — не кто иной, как Эбби Тернбулл. Правда, фамилия ее нигде не стоит — видимо, редакторы решили не помещать ее в газете. Мисс Тернбулл больше не рассказывала о событиях — теперь она сама стала «происшествием недели». Мне вспомнилась ее угроза: «Все получат по заслугам!» Имелись в виду Билл, полиция, городские власти, сам Господь Бог. Я ждала, что сейчас диктор поведает аудитории о взломе базы данных и о перепутанных предметных стеклах. Все получат по заслугам, а я что, особенная?

На работу я попала только в половине девятого. Телефоны уже разрывались.

— Вот это журналисты, — произнесла Роза извиняющимся тоном, положив на журнал для записей стопку стикеров кислотного цвета с телефонными номерами. — Звонят все, кому не лень. И из телефонных компаний, и из журналов, а только что прорвался какой-то тип из Нью-Джерси — книгу он, видите ли, пишет!

Я закурила.

— Названивают насчет Лори Петерсен, — добавила Роза, помрачнев. — Ужасно, если это правда…

— Отсылайте всех через дорогу, — перебила я. — Всех, кто хочет узнать о последних убийствах, отправляйте к Эмберги.

Эмберги уже успел прислать мне по электронной почте несколько напоминаний о том, чтобы я «немедленно» предоставила ему копию отчета о вскрытии Хенны Ярборо. Слово «немедленно» в последнем послании Эмберги подчеркнул и приписал убийственное: «Потрудитесь объяснить, каким образом информация просочилась в „Таймс“».

Неужели он намекал на то, что я несу ответственность и за эту «утечку»? Чего доброго, еще обвинит меня в разглашении сведений о непринятом звонке в «911».

Нет уж, от меня Эмберги объяснений не дождется. Пусть хоть завалит меня письмами или даже явится сюда сам, я слова не скажу.

— Пришел сержант Марино, — сказала Роза и добавила (чем сильно меня задела): — Вы хотите с ним говорить?

Марино нужен был отчет о вскрытии, и я уже подготовила для него копию. Я надеялась, что он заедет ближе к вечеру — тогда бы мы с ним разминулись.

Я подписывала отчеты о токсикологических исследованиях, громоздившиеся на столе, когда из коридора послышались тяжелые шаги Марино. Дверь открылась. На пороге возник доблестный детектив. С его темно-синего плаща на пол моментально натекла целая лужа. Жидкие волосы прилипли ко лбу, лицо осунулось.

— Насчет вчерашнего вечера… — с места в карьер начал Марино, шагнув к моему столу.

Я так глянула на Марино, что слова застряли у него в горле.

Сержант в замешательстве огляделся по сторонам, расстегнул плащ и стал шарить по карманам в поисках сигарет.

— Льет как из ведра, — бормотал он. — Хотя какое, к черту, ведро? Из ведра раз — и вылилось, а тут уже сколько поливает. Но после обеда обещали жару…

Я молча протянула Марино ксерокопию отчета о вскрытии Хенны Ярборо с предварительными результатами исследований, проведенных Бетти. Вместо того чтобы взять стул и сесть по-человечески, Марино продолжал стоять у меня над душой и читать отчет. Вода с его плаща капала на мой ковер.

Детектив дошел до основного описания, и я заметила, как он скользнул глазами ниже. Одарив меня мрачным взглядом, сержант спросил:

— А кто еще об этом знает?

— Никто. По крайней мере, никто не должен знать.

— А спецуполномоченный это видел?

— Нет.

— А Таннер?

— Таннер звонил. Я сообщила ему только причину смерти Хенны. О телесных повреждениях я ничего не говорила.

Марино продолжал изучать отчет.

— Точно больше никто не в курсе? — спросил он, не поднимая глаз от страницы.

— Отчета еще никто не видел.

Мы помолчали.

— В газетах ничего не сообщили, — произнес Марино. — По радио тоже. Короче, наш источник информации еще не знает подробностей.

Я уставилась на него.

— Вот дерьмо! — Сержант сложил отчет и сунул во внутренний карман. — Чертов Джек-потрошитель! — Взглянув на меня, Марино добавил: — Болц ведь еще не подавал признаков жизни? Если подаст, спрячьтесь от него, исчезните.

— Что вы хотите сказать? — Одного упоминания этого имени было довольно, чтобы мне стало плохо физически.

— Не отвечайте на звонки Болца, не встречайтесь с ним. Всеми способами избегайте контакта. Не хочу, чтобы он сегодня получил копию отчета. Не хочу, чтобы он прочитал отчет и вообще узнал что-нибудь — он и так уже знает достаточно.

— Вы его до сих пор подозреваете? — спросила я как можно мягче.

— Черт меня подери, если я знаю, кого и в чем подозреваю! — рявкнул Марино. — Я только знаю, что Болц служит в управлении и имеет права практически на все, разве не так? Еще я знаю, что съем крысиный хвост, если Болца переизберут. Не хочу, чтоб он победил на выборах. Вот я и прошу вас постараться его избегать всеми способами.

Я не сомневалась, что Билл не появится и не позвонит. Он понимал, что Эбби про него рассказала и что я при этом присутствовала.

— Да, вот еще что, — продолжал Марино, застегивая плащ и поднимая воротник до самых ушей. — Если вам охота на меня дуться, дуйтесь, сколько влезет. Только знайте: я вчера делал свою работу, и если вы думаете, что мне это было в кайф, то вы глубоко заблуждаетесь.

За дверью послышалось покашливание, и Марино резко развернулся. Винго мялся на пороге, пряча руки в карманах своих стильных белых штанов.

Сержант бросил на Винго презрительный взгляд и вышел из кабинета, стараясь производить как можно больше шума.

Нервно перебирая в карманах мелочь, Винго приблизился к моему столу и произнес:

— Доктор Скарпетта, там в холле торчит целая толпа журналистов…

— А где Роза? — поинтересовалась я, снимая очки. Веки горели, словно их натерли наждачной бумагой.

— Не знаю, может, в туалете. Мне сказать журналистам, чтоб уходили?

— Скажи им, чтобы перешли на другую сторону улицы, — произнесла я и нетерпеливо добавила: — точно так же, как поступили их предшественники.

— Хорошо, — кивнул Винго, но не двинулся с места. Снова зазвенела мелочь.

— Что еще? — Я с трудом сохраняла внешнее спокойствие.

— Ну, в общем, я кое-что хотел спросить. Насчет… хм… Эмберги. Ведь он, кажется, не курит, и курильщиков не выносит, и всегда из-за этого поднимает шум. Да нет, не может быть. Наверное, я обознался.

Я с интересом посмотрела в серьезное лицо Винго. Не понимая, почему для него это так важно, я ответила:

— Да, Эмберги терпеть не может курильщиков и не упускает случая об этом заявить.

— Я так и думал. Кажется, я что-то такое читал в газете, да и по телевизору видел. Насколько я понимаю, Эмберги намерен к следующему году запретить курение в своем офисе.

— Именно, — отвечала я, уже не пытаясь скрыть раздражение. — Через год твоя начальница, чтобы сделать пару затяжек, будет и в дождь, и в холод выбегать на улицу, как школьница. — Я насмешливо посмотрела на Винго: — А почему ты об этом спрашиваешь?

— Просто любопытно, — пожал плечами мой ассистент. — Я слышал, Эмберги раньше был заядлым курильщиком, а потом ни с того ни с сего завязал.

— Насколько я знаю, Эмберги никогда не курил, — возразила я.

Снова зазвонил телефон, и, когда я подняла глаза, Винго уже испарился.

Встречу я назначила на послеобеденное время, потому что, когда я говорила с журналисткой, труп Хенны еще не был отправлен в похоронное бюро. Я не хотела, чтобы Эбби находилась в одном здании с телом своей сестры.

Тернбулл приехала точно в назначенное время. Роза, стараясь не стучать каблуками и даже не дышать, провела ее в мой кабинет, я так же тихо закрыла обе двери.

Выглядела Эбби кошмарно — морщин прибавилось, лицо стало серым. Волосы она не заколола и даже не расчесала — седеющие патлы свисали до плеч. Белая хлопчатобумажная блузка помялась, не лучше была и юбка цвета хаки. Когда Эбби закуривала, я заметила, что ее трясет. На дне опустошенных скорбью глаз сверкала ярость.

Я начала с обычных слов утешения, которые всегда говорю родным и близким погибших, а затем произнесла:

— Смерть вашей сестры, Эбби, наступила в результате прекращения доступа кислорода из-за сдавливания горла.

— Сколько времени… — Эбби выпустила густую струю дыма, — сколько времени она прожила с того момента, как… как он напал на нее?

— Точно сказать не могу. Однако результаты исследований позволяют предположить, что смерть была быстрой.

Недостаточно быстрой. Но этого я говорить не стала. Во рту Хенны обнаружились волокна — значит, маньяк использовал кляп. Выродок хотел, чтобы жертва умерла не сразу и чтобы не поднимала шума. Основываясь на количестве крови, которое потеряла погибшая, можно было сделать вывод, что ножевые раны были нанесены Хенне до того, как она испустила последний вздох. Я могла утверждать только одно: преступник вонзил в Хенну нож незадолго до ее смерти. Возможно, она потеряла сознание.

Наверняка все было гораздо хуже. Я подозревала, что шнур от жалюзи туго стянул шею жертвы, когда ее организм среагировал на нечеловеческую боль и она рефлекторно вытянула ноги.

— На теле вашей сестры обнаружены кровоизлияния в конъюнктивах, на лице и шее, — сказала я. — Иными словами, повреждения мелких поверхностных кровеносных сосудов глаз и лица. Такое бывает при надавливании на затылочную часть головы, при закупорке яремной вены, то есть при удушении.

— Сколько времени она оставалась жива? — снова мрачно спросила Эбби.

— Несколько минут.

Больше я ей ничего не хотела говорить. Эбби, кажется, вздохнула с облегчением. Сообщение о том, что сестра почти не мучилась, успокоило бедную женщину. Потом, и это произойдет нескоро — когда дело будет закрыто, когда Эбби придет в себя, смирится со смертью Хенны, — она узнает правду. Она узнает о ноже, помоги ей Господь.

— Это все? — с сомнением спросила Эбби.

— Да, пока все. Примите мои соболезнования. Мне очень жаль Хенну.

Эбби еще какое-то время курила, затягиваясь нервно и коротко, точно забыла, как это делается. Она кусала нижнюю губу, стараясь унять дрожь.

Наконец она решительно посмотрела на меня. Ее глаза беспокойно бегали.

Эбби знала, что я позвала ее не только для того, чтобы сообщить о повреждениях на теле сестры.

— Вы ведь не для этого мне позвонили?

— Не только для этого, — прямо ответила я.

Мы помолчали.

В кабинете сгущалась атмосфера негодования и гнева, исходящих от Эбби.

— Что вам от меня нужно?

— Я хочу знать, что вы собираетесь делать.

Глаза Эбби сверкнули.

— А, понятно. Вас беспокоит собственная шкура. Господи боже! Вы такая же, как все!

— Моя шкура как раз меня не волнует, — мягко произнесла я. — Я выше этого, Эбби. В ваших силах устроить мне веселую жизнь. Если хотите стереть меня вместе с моим офисом в порошок — вперед! Ваше право.

Мои слова повергли Эбби в замешательство, глаза ее снова забегали.

— Я понимаю, почему вы так разгневаны.

— Ничего вы не понимаете!

— Понимаю, и лучше, чем вы можете себе это представить. — Перед глазами у меня возникло лицо Билла. Я, как никто, могла разделить чувства Эбби.

— Нет, вам меня не понять! Меня никто не способен понять! — воскликнула журналистка. — Он лишил меня сестры! Он украл у меня часть жизни! Как же я устала от людей, которые по частям растаскивают мою жизнь! Да что же это за мир такой! Куда мы катимся?! Господи, не представляю, что я буду делать…

— Эбби, я знаю, что вы хотите лично искать убийцу вашей сестры, — уверенно произнесла я. — Не делайте этого.

— Кто-то же должен этим заняться! — закричала Эбби. — По-вашему, я должна утешаться, глядя на работу этих сраных копов?

— Есть вещи, с которыми лучше справятся полицейские. Но вы можете им помочь. Если, конечно, действительно этого хотите.

— Не надо меня поучать!

— Да кто вас поучает?

— Я поступлю так, как сочту нужным…

— Нет, Эбби, так нельзя. Подумайте о вашей сестре. Сделайте это для нее.

Эбби уставилась на меня пустыми от боли и красными от слез глазами.

— Я обратилась к вам, потому что я затеяла опасное дело. Мне нужна ваша помощь.

— Чу́дно! И лучше всего я вам помогу, если уберусь из Ричмонда к чертям и буду помалкивать…

Я медленно покачала головой.

Эбби, кажется, удивилась.

— Вы знаете Бентона Уэсли?

— Ответственного за работу с подозреваемыми? — поколебавшись, ответила Эбби. — Да, я знаю, кто это.

Я взглянула на настенные часы.

— Он будет здесь через десять минут.

Эбби посмотрела на меня долгим взглядом.

— Скажите, что конкретно я должна делать.

— Используйте все ваши профессиональные связи, чтобы помочь нам найти его.

— Его? — Глаза Эбби округлились.

Я поднялась и пошла посмотреть, не осталось ли у нас хоть немного кофе.

Люси знала о пятом убийстве. Она знала обо всех убийствах. Моей племяннице также было известно, что в спальне я держу оружие — после ужина девочка успела дважды поинтересоваться его судьбой.

— Люси, — сказала я, ставя тарелки в посудомоечную машину, — тебе не следует думать об оружии. Я бы не держала дома револьвер, если б жила не одна.

Мне очень хотелось убрать револьвер в такое место, где Люси бы и в голову не пришло его искать. Но после случая с модемом я поклялась ничего не скрывать от девочки. Пока Люси у меня гостила, револьвер оставался на верхней полке платяного шкафа, в коробке из-под туфель. Он был незаряжен. Вот уже несколько дней я разряжала его утром и вновь заряжала перед тем, как ложиться спать. Патроны я прятала в надежном месте.

Я оторвала взгляд от посуды. Племянница смотрела на меня огромными глазами.

— Люси, ты знаешь, зачем я держу дома револьвер. Надеюсь, ты понимаешь, насколько опасно всякое оружие.

— Оно нужно, чтобы убивать людей.

— Да, — мы прошли в гостиную, — именно для этого.

— Значит, ты держишь дома револьвер, чтобы кого-нибудь убить.

— Мне неприятно об этом думать, — серьезно ответила я.

— Но это правда, — не отставала Люси. — Револьвер тебе нужен, потому что вокруг полно плохих людей. Да?

Чтобы создать видимость контроля над ситуацией, я включила телевизор.

Люси, закатывая рукава розового пуловера, захныкала:

— Тетя Кей, мне жарко! Почему у нас все время так жарко?

— Давай включим кондиционер, — предложила я, пробегая глазами программу передач.

— Не надо. Ненавижу кондиционеры.

Я закурила, и Люси не преминула прицепиться и к этой моей привычке:

— У тебя в кабинете всегда духотища и дымом воняет. И проветривать бесполезно. Мама говорит, тебе надо бросить курить. Ты же сама доктор — а куришь. Мама говорит, ты лучше других знаешь, как это вредно.

Дороти звонила накануне поздно вечером. Она была уже в Калифорнии — я не запомнила, где конкретно, — со своим новым муженьком-иллюстратором. Мне пришлось разговаривать с ней вежливо, хотя очень хотелось закричать: «У тебя же дочь, кровь от крови, плоть от плоти твоей! Ты что, забыла о Люси? Напряги извилины, припомни!» Вместо этого я была сдержанна, даже любезна — главным образом из-за племянницы, которая сидела тут же за столом, зло поджав губы.

Люси пообщалась с матерью минут десять, не больше, и потом ничего мне не сказала. С тех пор она ходила за мной по пятам, пилила меня, цеплялась к каждому жесту и слову и вообще показывала себя во всей красе. По словам Берты, Люси и днем вела себя не лучше, всю душу ей вымотала своим занудством. Люси целый день торчала в моем кабинете за компьютером и встала из-за стола, только когда я пришла с работы. Берта тщетно звала девочку обедать — Люси не желала идти на кухню и жевала прямо перед экраном.

Прямо дежавю какое-то — сколько можно обсуждать тему оружия!

— А вот Энди говорил, что гораздо опаснее иметь револьвер и не уметь стрелять, чем вовсе не иметь револьвера, — заявила Люси.

— Энди? — рассеянно переспросила я.

— Ну, Энди, который был перед Ральфом. Он всегда во дворе по бутылкам стрелял. Издалека попадал. А ты так не можешь. — Люси смотрела с ненавистью.

— Ты права. Пожалуй, я стреляю хуже Энди.

— Вот видишь!

Я не стала говорить Люси, что немало знаю об огнестрельном оружии. Перед тем как сделать покупку, я перепробовала огромное количество пистолетов, которые хранились в нашей лаборатории. Время от времени я практиковалась в стрельбе и стреляю очень даже неплохо. Я не сомневалась, что в случае необходимости моя рука не дрогнет. Однако у меня не было ни малейшего желания говорить на эту тему с племянницей.

— Люси, почему ты все время ко мне придираешься? — спросила я как можно мягче.

— Потому что ты дура! — Глаза девочки наполнились слезами. — Ты дура! Ты не понимаешь, что сама можешь пораниться или что он отберет у тебя револьвер! И тогда ты тоже умрешь! Не успеешь ты дернуться, как он тебя из него же и застрелит, как в кино показывают!

— Дернуться? — удивилась я. — Что ты имеешь в виду?

— Не успеешь ты дернуться, чтобы первой его замочить.

Люси яростно возила кулачками по мокрым щекам, ее узенькая грудная клетка ходила ходуном. Я тупо смотрела в телевизор — показывали семейный цирк — и не знала, что ответить девочке. Сначала я хотела уйти в кабинет, запереть дверь и с головой уйти в работу, но вместо этого я нерешительно приблизилась к Люси и прижала ее к себе. Не помню, сколько мы так просидели, не говоря друг другу ни слова.

С кем же Люси делится своими переживаниями, когда бывает дома? Явно не с моей сестрицей! Самые разные критики в один голос называли Дороти «на редкость проницательным автором», а ее книги — «глубокими» и «затрагивающими чувствительные струны детской души». Вот уж действительно ирония судьбы — в произведениях Дороти фигурировали совершенно живые дети, она вынашивала их характеры, часами продумывала каждую черточку, начиная с костюмчика, вихров или аккуратного пробора и заканчивая поступками и поведением, а в это время ее родная дочь страдала от чудовищного недостатка внимания.

Еще живя в Майами, я проводила выходные с Люси, Дороти и мамой. Я стала вспоминать прошлый приезд племянницы. Она ни разу не упомянула ни подружку, ни приятеля. Выходит, друзей у Люси не было. Девочка рассказывала об учителях, о многочисленных и одинаково беспутных бойфрендах своей матери, о соседке миссис Спунер, о Джейке, что подстригал траву и деревья в парке, о постоянно меняющейся прислуге. Люси была маленькая, худенькая, носила очки — этакая всезнайка, которую старшие дети терпеть не могли, а сверстники не понимали. Девочка не вписывалась ни в одну компанию — точь-в-точь как я в ее возрасте.

Мы обе размякли. Я шепнула куда-то в рыжие косички:

— Один дядя меня кое о чем спросил.

— О чем?

— О доверии. Он спросил меня, кому я больше всех доверяю. И знаешь, кому?

Люси подняла голову и посмотрела мне в глаза.

— Тебе.

— Правда? — с сомнением спросила девочка. — Больше, чем всем остальным?

Я кивнула и тихо продолжала:

— Поэтому я хочу попросить тебя о помощи.

Люси так и подскочила. Глаза ее округлились от готовности быть мне полезной.

— Конечно, тетя Кей! Только скажи! Я все для тебя сделаю!

— Мне нужно выяснить, почему одному нехорошему человеку удалось взломать мою базу данных.

— Я не взламывала, — выпалила Люси, и в ее глазах мелькнул страх. — Я уже говорила, что это не я.

— Я тебе верю. Но ведь кто-то это сделал. Ты мне поможешь узнать кто?

Я очень сомневалась, что у Люси получится, однако решила дать ей попробовать.

Девочка, гордясь своей миссией, доверительно сказала:

— Взломать твою базу данных — пара пустяков. Любой осилит.

— Любой? — Я натянуто улыбнулась.

— Да. Из-за программы «Системный администратор».

Лицо у меня вытянулось от изумления.

— Откуда тебе известно об этой программе?

— В книжке прочитала. Там обо всем написано.

В такие моменты я вспоминала о коэффициенте интеллекта племянницы и не уставала удивляться его уровню. Когда Люси впервые предложили тест на IQ, она показала настолько хороший результат, что психолог настоял на повторном тестировании, утверждая, что «произошла ошибка». Ошибка действительно присутствовала — во второй раз IQ Люси оказался на десять пунктов выше.

— Сначала вводится вот эта последовательность команд, — тараторила племянница. — Пока не введешь команды, не получишь полного доступа к «Системному администратору». А он здесь просто бог. Зато стоит ввести команды — дальше делай что хочешь.

Ага, что хочешь. Например, узнавай все имена пользователей и пароли в моем офисе. Дивно! Главное, мне это никогда и в голову не приходило. Наверняка и Маргарет упустила из виду данное обстоятельство.

— Достаточно войти в систему, — продолжала Люси свою лекцию. — Если человек знает о «боге», он может создать любой доступ, адаптировать его к АБД и тогда уже проникать в базу данных.

У меня в офисе администратор базы данных, он же АБД, был «DEEP/THROAT»[20] — Маргарет периодически демонстрировала чувство юмора.

— Значит, входишь в программу «Системный администратор» и набираешь вот что: «основное соединение», «ресурсы», администратор базы данных для «тети», определяемой как «Кей».

— Видимо, так все и было. — Я размышляла вслух. — А с администратором базы данных можно не только читать информацию, но и вносить изменения.

— Конечно! Взломщик все что угодно мог сделать, потому что администратор базы данных так сказал, а он — «бог».

Религиозные аллюзии племянницы были настолько кощунственны, что я невольно рассмеялась.

— Вот так и я вошла, — призналась девочка. — Ты ведь не сказала мне пароль. Я хотела войти и набрала несколько команд, которые нашла в книге. Я только придумала пароль для имени пользователя АБД, и все сразу получилось.

— Минуточку, — остановила я Люси, — минуточку! Что значит «придумала пароль для имени пользователя АБД»? А как ты узнала само имя пользователя? Ведь я тебе его не называла!

— А оно у тебя в файле, — объяснила Люси. — Я его нашла в директории «HOME», где у тебя собраны все личные пароли. У тебя тут есть файл «Grants.SQL», а на нем все общие синонимы для твоих таблиц.

На самом деле таблицы были не мои. Их в прошлом году создала Маргарет, а я загрузила с дискет в свой домашний компьютер. Возможно ли, чтобы в офисном компьютере тоже был файл со словом «Grants» в названии?

Я взяла Люси за руку, и мы поднялись с кушетки. Девочка охотно последовала за мной в кабинет. Я усадила ее к компьютеру, а себе подвинула пуф.

Мы вошли в программу, набрали на клавиатуре номер телефона в кабинете Маргарет и стали следить, как загружается система. Через несколько секунд компьютер сообщил, что соединение произошло. Мы задали еще несколько команд. Какое-то время на темном экране мигала зеленая буква «С». Компьютер внезапно превратился в зеркало — по ту сторону нас ждали тайны, которые скрывались в моем офисе, расположенном за десять миль от дома.

Мне стало не по себе при мысли, что наше вторжение отслеживается. Надо будет сказать Уэсли, чтобы он не терял времени, выясняя, кто влез в компьютер, что это всего-навсего я.

— Задай команду «Найти» для всех файлов, содержащих слово «Grants», — сказала я.

Люси повиновалась. Вскоре пришел ответ: «Ни одного файла не найдено». Мы попробовали найти файл со словом «Синонимы» — и снова неудача. Вдруг Люси сообразила поискать файлы с расширением «SQL», потому что именно это расширение использовалось первоначально для всех файлов, содержащих последовательные команды — то есть такие, с помощью которых создаются синонимы для офисных программ. На экране множились названия. Одно из них нас заинтересовало — «Public.SQL».

Люси открыла файл и начала его «листать». Мое волнение росло параллельно со страхом. В файле были вписаны команды, которые Маргарет создала и выполнила задолго до того, как создала общие синонимы для всех таблиц офисной базы данных — команды типа «создать общие синонимы для DEEP.CASE».

Я не программист. Я слышала об общих синонимах, но точно не знала, что они из себя представляют.

Люси листала справочник. Она нашла главу «Общие синонимы» и доверительно сообщила:

— Смотри, тетя Кей, это просто. Когда делаешь таблицу, нужно создать синоним с именем пользователя или паролем. — Люси с видом победителя смотрела на меня из-за толстых стекол своих очков.

— Ага, в этом есть смысл.

— Если твое имя пользователя — «тетя», а пароль — «Кей», значит, когда ты создаешь таблицу «Игры», компьютер присваивает ей имя «Тетя. Игры». Он прибавляет название таблицы к имени пользователя, которое создал раньше. Если тебе лень каждый раз набирать «Тетя. Игры», ты создаешь общий синоним — набираешь команду «Создать общий синоним для „Тетя. Игры“». Таблица будет переименована просто в «Игры».

Я смотрела на длинный список команд на экране, который открывал все таблицы в компьютере главного офиса судмедэкспертизы и имена пользователей АБД для каждой таблицы.

— Люси, но ведь даже если кто-то увидит этот файл, он не будет знать пароль, — неуверенно произнесла я. — Ведь здесь указано только имя пользователя АБД, а без пароля в таблицу не зайти — например, в нашу.

— Хочешь, поспорим? — Пальцы Люси уже забегали по клавишам. — Если знаешь имя пользователя АБД, можно заменить пароль на любое слово — и легко войти в программу. Меняй пароли хоть десять раз на день — компьютеру по барабану. Данные от этого не пропадают. Некоторые часто меняют пароли в целях безопасности.

— Значит, можно взять имя пользователя «DEEP», прицепить его к новому паролю и войти в нашу базу данных?

Люси кивнула.

— Покажи.

Девочка неуверенно взглянула на меня:

— Но ты ведь не разрешаешь входить в офисную базу данных.

— Для тебя я сделаю исключение.

— Тетя Кей, если я дам новый пароль для «DEEP», старый перестанет действовать. Он просто исчезнет.

Я чуть не подскочила на пуфе, вспомнив, что сказала Маргарет в тот день, когда мы обнаружили взлом базы данных: она жаловалась, что старый пароль не сработал, и ей пришлось восстанавливать доступ к АБД.

— Старый пароль больше не действует, потому что я заменила его на новый, — комментировала Люси свои действия. — Ты не сможешь войти в программу со старым паролем, — тут девочка украдкой взглянула на меня, — но я его потом восстановлю.

— Восстановишь? — Я почти не слушала.

— Смотри. Твой старый пароль больше не действует, потому что я его заменила, чтобы войти в программу. Только я его восстановлю, честно…

— Потом, — поспешно сказала я. — Ты потом его восстановишь. А сейчас покажи мне, как войти в базу данных.

У меня закипали мозги. Видимо, тот, кто взломал компьютер в главном офисе судмедэкспертизы, знал, что можно создать новый пароль для имени пользователя, которое легко найти в файле «Public.SQL». Однако он не знал, что таким образом сделает старый пароль недействительным, и мы больше не сможем войти в свою же программу. Конечно, мы это заметили. И задумались, почему взломщик не потрудился убрать команды, которые он задавал программе и которые остались на экране. Выходило, что попытка проникнуть в нашу базу данных была всего одна!

Ведь если бы наш взломщик проделывал такое и раньше, даже если бы он при этом стирал свои команды с экрана, Маргарет непременно обнаружила бы, что пароль «THROAT» больше не действует. Но почему?

Почему взломщик взломал программу и пытался найти данные по делу Лори Петерсен?

Пальцы Люси так и бегали по клавишам.

— Смотри, — произнесла девочка. — Представь, что я — взломщик. Вот что я стану делать.

Она набрала на клавиатуре «Системный администратор», затем выбрала команду «связаться с ресурсом команд АБД» для имени пользователя «DEEP» и создала новый пароль — «путаница». Соединение произошло. Появился новый администратор базы данных. Теперь Люси могла войти в любую таблицу, вообще могла делать с офисной базой данных все, что вздумается.

Она даже могла изменить записи.

А взломщик, находившийся в таком же положении, легко мог внести в графу «Одежда. Индивидуальные особенности» для случая Бренды Степп запись «коричневый пояс из ткани».

Неужели он так и поступил? Он знал все детали преступлений, которые сам же и совершил. Он читал газеты. Он трепетно относился к каждому слову, написанному в прессе. Он мог первым найти расхождение между тем, что писали журналисты, и реальным положением дел. Он был самонадеян. Ему хотелось порисоваться, щегольнуть своим умом. А вдруг преступник изменил данные в компьютере, чтобы выставить меня полной идиоткой?

Взлом базы данных произошел почти два месяца спустя после выхода статьи Эбби с подробностями гибели Бренды Степп.

До сих пор имелся только один случай взлома компьютера, причем недавний.

Подробности для статьи Эбби не могли быть взяты из нашей базы данных. А что, если подробности, отображенные в базе данных, были взяты из статьи Эбби? Вдруг преступник внимательно читал все отчеты о погибших, занесенные в компьютер, в поисках расхождений с тем, что писала в своих статьях мисс Тернбулл? И обнаружил-таки расхождение в отчете о смерти Бренды Степп? Преступник заменил «колготки телесного цвета» на «коричневый пояс из ткани». Возможно, перед тем, как выйти из системы, он попытался найти отчет о смерти Лори Петерсен — хотя бы из любопытства. По крайней мере, это логично объясняло соответствующие команды на экране.

Да нет, не может быть. Неужели у меня развилась паранойя?

А какая тогда связь между взломом и перепутанными ярлыками? А как же «блестки» на конверте с ярлыками? А что, если они попали туда не с моих рук?

— Скажи мне, Люси, можно ли как-нибудь узнать, менялись или нет записи в базе данных?

— Ты копировала данные? — подумав, спросила Люси. — А экспортировал их кто-то другой?

— Да.

— Тогда нужно взять старую копию, открыть ее и посмотреть, отличаются старые данные от тех, что в компьютере, или нет.

— Вся беда в том, — сказала я, — что, даже если я найду различия, нет никакой гарантии, что изменения не внесли мои сотрудники, когда обновляли записи. Мы все время вносим дополнения, даже через несколько месяцев после создания первой записи, потому что узнаем новую информацию в процессе работы.

— Наверное, тебе надо спросить своих сотрудников, тетя Кей. Узнай, вносили они изменения или нет. А если они скажут, что не вносили, а данные будут отличаться, тебе это поможет?

— Думаю, да.

Люси поменяла новый пароль на старый. Мы вышли из системы и очистили экран от компромата.

Было уже почти одиннадцать. Я позвонила Маргарет домой. У нее изменился голос, когда я задала вопрос об экспорте дисков и о том, не сохранились ли файлы, не менявшиеся с тех пор, как произошел взлом компьютера.

Маргарет сказала то, что я и ожидала от нее услышать:

— Нет, доктор Скарпетта. Мы не храним старые файлы. Мы экспортируем новые данные в конце каждого рабочего дня, старые файлы обнуляются, а затем мы их обновляем.

— Вот черт. Мне нужна версия базы данных, которая не обновлялась последние несколько недель.

Молчание.

— Подождите минутку, — промямлила системный администратор. — У меня дома должен быть один файл…

— Какой именно?

— Не знаю, — раздумывала Маргарет. — Кажется, данные шестимесячной давности. Департаменту статистики нужна информация, и недели две назад я экспериментировала: импортировала официально зарегистрированные данные из одного раздела и скачивала все данные по последним убийствам в файл, чтобы посмотреть, как это будет выглядеть. В конце концов, они ждут, чтобы я скинула им информацию прямо в главный компьютер.

— Сколько недель назад? — перебила я. — Сколько недель назад ты скачивала данные?

— Это было точно первого числа… сейчас… кажется, первого июня.

Мои нервы звенели, как натянутые струны. Я должна знать! Если я выясню все наверняка, с меня и моих подчиненных как минимум снимут обвинение в утечках информации. Если бы я могла доказать, что данные были изменены после выхода статьи Эбби!

— Маргарет, мне немедленно нужна распечатка этого файла.

Маргарет надолго замолчала. Когда она наконец подала голос, последний звучал весьма неуверенно:

— Это довольно сложная процедура.

Снова молчание.

— Но я постараюсь подготовить распечатку завтра. Прямо с утра этим займусь.

Бросив взгляд на часы, я набрала номер пейджера Эбби.

— Эбби, я в курсе, что неразглашение имен осведомителей — дело святое, однако мне нужно кое-что выяснить.

Журналистка не ответила.

— В своей статье об убийстве Бренды Степп вы писали, что женщина была задушена коричневым поясом из ткани. Откуда вам это известно?

— Я не в праве…

— Эбби, прошу вас. Это очень важно. Просто назовите источник.

Помолчав еще несколько минут, Эбби наконец произнесла:

— Имени я не назову. Это полицейский. Просто полицейский, договорились? Один из тех, что был на месте преступления. Я знакома со многими копами…

— То есть информацию вы получили не из моего офиса?

— Да нет же! — воскликнула Эбби. — А, вас волнует взлом базы данных, о котором говорил сержант Марино… Клянусь, я ни слова не получала из вашего офиса.

Прежде чем я успела сообразить, что говорю, слова сами сорвались с языка:

— Так знайте, Эбби: кто-то позаимствовал из вашей статьи сведения о коричневом поясе и внес эту информацию в мой компьютер, чтобы создалось впечатление, будто вы получили эти данные из моего офиса. То есть что произошла утечка информации. А никакого пояса не было — ни на самом деле, ни у меня в компьютере.

— Господи боже мой! — только и смогла вымолвить Эбби.

Петерсена дома не оказалось. Марино оставил свою визитку под медным дверным молотком у него на крыльце.

— Вряд ли Петерсен мне перезвонит, — буркнул сержант, забираясь обратно в машину.

— А почему вы так думаете?

— Да я позавчера приезжал, так он меня и на порог не пустил. Столбом стоял в дверях. Снизошел до того, чтоб понюхать комбинезон, а потом велел мне убираться к чертям, дверь захлопнул перед носом, сказал, что будет говорить со своим адвокатом, потому что детектор лжи подтвердил его невиновность, а я его якобы терроризировал.

— А разве это не так? — съязвила я.

Марино выразительно посмотрел на меня и едва заметно улыбнулся.

Мы выехали из западного округа и теперь направлялись в центр города.

— Вот вы говорите, тест на ионы выявил буру. — Марино сменил тему. — Значит, вы отмели версию с театральным гримом?

— В гриме бура не содержится, — ответила я. — Под лазером светились румяна под названием «Золотистый загар». Но в них нет буры. Кроме того, весьма вероятно, что Петерсен оставил отпечатки на теле своей жены, когда прикасался к ней, еще как следует не смыв этот самый «Золотистый загар» с рук.

— А как же быть с «блестками» на ноже?

— Их недостаточно, чтобы провести полноценное исследование. Только я не думаю, что это грим.

— Откуда такая уверенность?

— Это не порошок, не гранулы. У «Золотистого загара» кремовая основа. Помните, вы принесли в лабораторию большую белую банку с темно-розовым кремом?

Марино кивнул.

— Это и был «Золотистый загар». Да, в его состав входит вещество, за счет которого он светится под лучом лазера. Однако эти румяна ведут себя иначе, чем борное мыло. От румян остаются точечные следы с высокой концентрацией «блесток», и только на тех местах, к которым прикасается человек с румянами на пальцах. А от борного мыла «блестки» разлетаются во все стороны.

— Значит, на ключицах Лори Петерсен все-таки были румяна.

— Да. И на отпечатках пальцев Мэтта Петерсена тоже. Там «блестки» находятся строго вокруг самих чернильных отпечатков, и нигде больше. А «блестки» на ноже Петерсена совсем не такие. Они словно распылены — точно так же, как на телах жертв.

— Вы имеете в виду, что если бы Петерсен руками в гриме взялся за нож, отпечатки с «блестками» были бы совсем не такие, какие они есть?

— Именно.

— А что вы скажете о «блестках» на телах, удавках и прочем?

— На запястьях Лори концентрация «блесток» была достаточной, чтобы сделать однозначный вывод — это бура.

Марино поднял на меня свои блестящие глазки.

— Стало быть, мы имеем дело с двумя видами «блесток»?

— Совершенно верно.

— Хм.

Как и большинство государственных зданий в Ричмонде, полицейское управление было покрыто штукатуркой унылого «бетонного» цвета — в тон тротуарам. Эту блеклую громадину оживляли только разноцветные флаги — штата Вирджиния и звездно-полосатый, — трепетавшие на фоне лазурного неба. Марино заехал на стоянку и втиснулся между неприметными полицейскими автомобилями.

Мы вошли в вестибюль и миновали застекленную доску объявлений. Полицейские в темно-синей форме при виде Марино расплывались в улыбке, а мне говорили: «Привет, док!» Я украдкой оглядела себя и успокоилась, убедившись, что не выскочила из офиса прямо в халате. А то со мной частенько случались подобные эксцессы, и тогда я чувствовала себя будто бы в пижаме.

Мы прошли мимо стенда со сводками новостей, увешанного фотороботами педофилов, фальшивомонетчиков и киллеров. На стенде присутствовали и фотографии «горячей десятки» грабителей, насильников и убийц, разыскиваемых полицией Ричмонда. Многие физиономии откровенно ухмылялись в фотоаппарат — еще бы, ведь им удалось поставить на уши весь город.

Я почти бежала за Марино вниз по бесконечной полутемной лестнице. Эхо наших шагов гулко отзывалось в пролетах, билось о металлические перила. Мы остановились перед одной из дверей. Марино заглянул в стеклянное окошко и подал кому-то знак.

Дверь открылась автоматически.

Мы оказались в диспетчерской — подземной каморке, заставленной столами, компьютерами, подстанциями, телефонами, кронштейнами и тому подобным. Посередине возвышалась стеклянная стена — за ней сидели служащие. Весь город схематично отображался у них на экранах компьютеров, точно видеоигра. Операторы службы «911» с удивлением повернули головы в нашу сторону. Одни отвечали на звонки, другие трепались или курили, спустив наушники на шею.

Марино провел меня в угол, где стоял шкаф, до отказа набитый коробками с кассетами. Все коробки были помечены соответствующими датами. Марино быстро достал пять коробок, в каждой из которых находились записи за одну неделю.

Он плюхнул эту стопку мне на руки и сказал:

— С Рождеством!

— Что? — опешила я.

— Ладно, некогда мне тут с вами, мне еще пиццерии прочесывать, — произнес Марино, доставая сигареты. — Магнитофон там. — Он пальцем указал на диспетчерскую. — Хотите — тут прослушивайте, хотите — у себя. Я бы на вашем месте поскорее убрался из этой чертовой норы вместе с кассетами, но только я вам этого не говорил. Лады? Вообще-то кассеты выносить нельзя. Но вы берите. А потом просто вернете мне в собственные руки.

У меня начиналась мигрень.

Марино повел меня в маленькую комнатку, где лазерный принтер выплевывал километры зеленой линованной бумаги — на полу уже лежала куча почти в метр высотой.

— Я тут напряг ребят, еще когда мы были у вас в офисе, — коротко объяснил Марино, — чтоб они распечатали все записи из компьютеров за последние два месяца.

Господи, за что мне это?

— Так что адреса и все такое прочее здесь. — Сержант глянул на меня своими тусклыми карими глазками. — Вам придется просмотреть копии с жесткого диска — без них не узнать, какие адреса появлялись на экране во время телефонного звонка. А без адресов вы не поймете, что к чему.

— Послушайте, нельзя ли просто поискать информацию в компьютере?.. — раздраженно спросила я.

— А вам что-нибудь известно о главном компьютере?

Конечно, я ничего не знала.

Марино огляделся.

— Никто здесь ни черта о нем не знает. У нас только один айтишник, наверху сидит. Но сейчас он на пляже. Спецы приезжают, только когда что-нибудь ломается. Тогда мы звоним куда следует, и фирма нагревает наше министерство на семьдесят баксов в час. Даже если мы готовы сотрудничать, эти уроды тянут резину — ждешь их вечно, как зарплаты. Да и айтишник наш не торопится — может, завтра появится, может, в понедельник, а может, и в среду. Это под настроение. Так что вам еще повезло, что я нашел парня, который сечет, как включается этот чертов принтер.

Мы провели в комнате полчаса. Наконец принтер выдал все, что мог, и Марино начал разрезать листы. Куча доросла почти до полутора метров. Марино сложил бумагу в коробку из-под принтера и, крякнув, поднял ее с пола.

Мы вернулись в диспетчерскую. Марино через плечо бросил молоденькому смазливому темнокожему оператору:

— Увидишь Корка — передай, мне надо с ним потолковать.

— Ладно, — зевнул офицерик.

— Скажи ему, чтоб больше не смел брать мою тачку — хватит дурью маяться.

Парень рассмеялся, сделавшись очень похожим на Эдди Мерфи.

Я должна была это сделать.

Обязательно.

Никогда ничего мне так не хотелось, как нажать на курок.

Я желала только одного: выстрелить маньяку в самое сердце, и чтобы в дырку проходил целый кулак.

Мы спорили уже минут пять. Марино утверждал, что все произошло совсем не так, как я рассказала.

— Да я ворвался в дом, едва только увидел, что этот говнюк лезет к вам в окно. Док, не мог он быть у вас в спальне дольше тридцати секунд. Я же почти сразу его нагнал. И никакой пушки вы в руках не держали. Вы пытались ее достать и скатились с кровати, а тут как раз ворвался я и вытряхнул гада из его ботинок сорок последнего размера.

Мы сидели в моем кабинете. Было утро понедельника. Я не могла вспомнить, что делала в предыдущие два дня, — как будто провела все это время под водой или на другой планете.

Пусть Марино говорит, что хочет. Я-то твердо знала: маньяк был у меня на мушке, когда доблестный сержант ворвался в спальню и выпустил в него четыре пули из своего револьвера. Я не стала проверять пульс. Я не пыталась остановить кровь. Я просто сидела на полу, в одеяле, револьвер лежал у меня на коленях, а слезы лились в три ручья. И только тогда до меня дошло.

Мой револьвер был не заряжен.

Накануне я чувствовала себя так паршиво, что забыла его зарядить. Патроны лежали в комоде под стопкой свитеров — там Люси не стала бы их искать.

И все же преступник был мертв.

Он упал ничком и зацепился за ковер.

— Маньяк и не думал снимать маску, — продолжал Марино. — Память, док, любит проделывать такие штуки. Я сам стащил с него этот вонючий чулок, когда ворвались Снид и Ригги. Но козел к тому моменту уже отбросил копыта.

Он был совсем мальчишкой.

Почти подросток — одутловатое бледное лицо, вьющиеся сальные бесцветные волосы. Над губой едва пробивался пушок, тоже сальный.

Мне никогда не забыть его глаза. Они напоминали стекла, за которыми вместо души — пустота. Темная гулкая пустота — такая же была за окнами, через которые маньяк проникал в спальни одиноких женщин, предварительно услышав по телефону голоса будущих жертв.

— Мне кажется, будто он что-то сказал, — прошептала я. — Ну, когда падал. Только что? — Поколебавшись, я спросила: — Или это мне тоже померещилось?

— Нет, док, не померещилось, — отвечал Марино. — Выродок произнес пару слов.

— Что он сказал? — трясущимися пальцами я достала сигарету.

Марино натянуто улыбнулся.

— Да то же, чем заканчиваются записи каждого «черного ящика». То же самое, что говорят все ублюдки, когда понимают, что им кранты. Он сказал: «Твою мать!»

Одна пуля пробила аорту. Другая попала в левый желудочек сердца. Третья прошила легкое и застряла в позвоночнике. Четвертая прошла через мягкие ткани, не задев ни одного жизненно важного органа, и разбила мое окно.

Нет, вскрытие я не проводила — отчет составил мой заместитель из Северного округа штата Вирджиния. Наверное, я сама попросила его об этом, хотя и не могла припомнить, когда и при каких обстоятельствах.

Я не читала последних газет, находясь в полной уверенности, что любая статья о маньяке вызовет у меня приступ тошноты. С меня хватило и заголовка вчерашнего вечернего выпуска — я увидела его случайно, когда судорожно запихивала оказавшуюся на крыльце газету в урну:

Чудненько. И что прикажете думать общественности? Кто был у меня в спальне в два часа ночи — маньяк или сержант Марино?

Просто замечательно.

Застреленный психопат оказался диспетчером службы спасения. Городские власти наняли его год назад. Диспетчеры службы спасения в Ричмонде, как правило, штатские, а не полицейские. Маньяк работал в вечернюю смену, с восемнадцати часов до полуночи. Звали его Рой Маккоркл. Иногда он принимал звонки по «911», иногда выполнял обязанности диспетчера — вот почему Марино узнал голос на кассете, которую я прокрутила для него по телефону. Сержант не сказал мне, что голос ему знаком. Однако так оно и было.

В пятницу вечером Маккоркл не явился на работу — якобы из-за болезни. Он притворялся больным с четверга, когда вышла статья Эбби. У коллег Маккоркла не сложилось о нем сколько-нибудь определенного мнения. Им нравилось, как молодой сотрудник отвечает на звонки, его шутки всегда оказывались удачными. Диспетчеры потешались над Маккорклом из-за того, что он то и дело бегает в туалет — буквально каждые полчаса. Он мыл лицо, руки, шею. Однажды коллега видел, как Маккоркл, раздевшись до пояса, мылся мочалкой.

Для диспетчеров закупали борное мыло.

Маккоркл был «обычным парнем». На самом деле никто из сослуживцев и представления не имел о том, что он за человек. Все пребывали в счастливой уверенности, что по вечерам Маккоркл общается с привлекательной блондинкой по имени Кристи. Естественно, никакой Кристи в природе не существовало. Маккоркл общался с женщинами исключительно при помощи ножа и удавки. В диспетчерской ни у кого в голове не укладывалось, что симпатяга Рой и есть маньяк.

Очевидно, именно Маккоркл несколько лет назад убил трех женщин в Бостоне и пригородах. Он тогда ездил на грузовике, развозил товары. В Бостон, например, он доставлял кур на птицефабрику. Впрочем, прямых доказательств у нас не было. Наверное, мы так никогда и не узнаем, сколько женщин на всей территории США замучила эта тварь. Не исключено, что несколько десятков. Начинал с подглядывания, затем перешел к изнасилованиям. Ни разу не попался. Единственное его столкновение с полицией произошло из-за превышения скорости. Маккоркл отделался штрафом.

Ему было всего двадцать семь.

Маккоркл, если верить резюме, обнаружившемуся в базе данных, сменил несколько профессий — работал водителем грузовика, диспетчером в телефонной компании в Кливленде, почтальоном и курьером, доставляющим букеты, в Филадельфии.

В пятницу вечером Марино не нашел Маккоркла на работе, но паниковать не стал. С половины двенадцатого доблестный сержант дежурил под моими окнами, в кустах, надев темно-синий форменный комбинезон, позволявший ему раствориться в ночи. Когда Марино включил верхний свет в моей спальне и я увидела его во всей красе и вооруженным до зубов, меня парализовал ужас, и несколько секунд я не могла понять, кто стоит на пороге — маньяк или полицейский.

— Я тут подумал, — продолжал Марино, — ну, про Эбби Тернбулл… Помните, мы тогда решили, что маньяк хотел отомстить ей за статьи и убил Хенну по ошибке? Мне стало как-то не по себе. Я прикинул, на какую еще женщину выродок мог иметь зуб. — И Марино поднял на меня глубокомысленный взгляд.

Когда черный «ягуар» сел Эбби на «хвост», и она позвонила в «911», на ее звонок ответил именно Маккоркл. Так он узнал адрес Эбби. Может, он уже прикидывал, что хорошо бы ее убить, а может, решил сделать это, когда услышал ее голос и сообразил, что это и есть та самая журналистка. Теперь уже не выяснить.

Мы знали только, что все пять женщин звонили в службу спасения. Пэтти Льюис набрала «911» за две недели до смерти, в четверг, в 20:23 — она хотела сообщить, что в миле от ее дома после грозы вышел из строя светофор. Пэтти повела себя как ответственная горожанка. Она хотела предотвратить возможную аварию. Она боялась, как бы кто-нибудь не пострадал.

Сесиль Тайлер набрала девятку вместо четверки. Просто ошиблась номером.

Я никогда не звонила в службу спасения.

Мне незачем было это делать.

Мои телефон и адрес находились в базе данных, потому что судмедэксперты должны иметь возможность в любой момент, даже после работы и в выходные дни, поговорить со мной. Но в последние несколько недель я разговаривала с несколькими диспетчерами, пытаясь связаться с Марино. Одним из них вполне мог оказаться Маккоркл. Теперь тоже ничего об этом не узнаешь. Да и зачем?

— Ваши фотографии были в газетах, вы мелькали в новостях, — продолжал Марино. — Вы ведь проводили вскрытие по всем делам — неудивительно, что маньяк хотел знать, что вам известно. Потом вышла эта бодяга про неправильный обмен веществ. Маньяк понял, что вам удалось кое-что выяснить. — Марино продолжал мерить шагами мой кабинет. — И вот тут он дозрел. У него появились личные счеты — еще бы, какая-то докторша будет задевать его мужское самолюбие, прохаживаться насчет его мозгов!

А ведь мне действительно кто-то звонил поздно вечером…

— У парня снесло крышу. Он не хотел, чтобы его считали дауном. Он размышлял примерно так: «Эта сучка думает, что она слишком умная, куда умней меня. Я ей покажу, кто из нас неполноценный».

Под халатом у меня был шерстяной жакет. И халат, и жакет я застегнула до самого подбородка. Мне никак не удавалось согреться. Последние две ночи я спала в одной комнате с Люси. Свою спальню я собиралась полностью переоборудовать. Или даже вообще продать дом.

— Видимо, статья его добила. Бентон говорит, это нам очень помогло, в том смысле, что маньяк потерял бдительность. Зато я потерял покой. Помните?

Я рассеянно кивнула.

— А хотите знать, какого хрена я глаз не мог сомкнуть?

Я взглянула на Марино. Он вел себя как мальчишка, его прямо-таки распирало от гордости. Очевидно, я, по мнению доблестного сержанта, должна была испытывать к нему благодарность и восхищаться его подвигами. Например, тем, как он с целых десяти шагов застрелил человека прямо у меня в спальне. У преступника был нож. Интересно, что он собирался сделать с ножом — неужели выбросить?

— А я вам скажу. Во-первых, мне кое-что сообщили.

— Что? — спросила я, пристально глядя на Марино.

— Наш распрекрасный Болц, — небрежно начал доблестный сержант, стряхивая пепел, — был так мил, что поделился со мной своими переживаниями, прежде чем свалить в отпуск. Он сказал, что переживает за вас…

— За меня? — не сдержалась я.

— Да. Потому что как-то вечером, когда он был у вас дома, около дома курсировала подозрительная тачка. Проехала с выключенными фарами и исчезла. Болц прямо места себе не находил, боялся, что за вами следит маньяк…

— Это была Эбби! — Я раскололась, как идиотка. — Она хотела меня кое о чем спросить, но увидела машину Билла и запаниковала.

Марино удивился, если не сказать больше.

— Да и фиг бы с ней. — Он пожал плечами. — Но мы-то задергались…

Я молчала, чтобы не разрыдаться.

— Этого хватило, чтобы меня начало колбасить. Я уже давно наблюдал за вашим домом, по ночам дежурил у вас под окнами. А тут появляется эта чертова статья про ДНК. И я подумал: паршивец наверняка начал выслеживать доктора Скарпетту. Теперь от него добра не жди. Нет, он не полезет в компьютер доктора — он просто нападет на нее.

— Вы оказались правы, — произнесла я, откашлявшись.

— А то!

Марино мог взять маньяка живым. Никто, кроме нас двоих, никогда об этом не узнает. Я никому не скажу. Хорошо, что Марино убил его. Я бы сама с удовольствием продырявила этого выродка. Пожалуй, поэтому мне и было настолько скверно — ведь если бы я и попыталась выстрелить, у меня ничего бы не вышло. Мой револьвер оказался не заряжен. Максимум, что я могла сделать, — это нажать на курок. Да, оставалось признать: мне было паршиво оттого, что я не смогла себя защитить, а благодарить Марино почему-то не хотела.

А он продолжал разглагольствовать. Я уже еле сдерживалась, чтобы не наговорить доблестному сержанту грубостей.

Вдруг вошел Винго.

Заметив недовольный взгляд Марино, ассистент смутился. Руки он держал в карманах.

— Видите ли, доктор Скарпетта, я понимаю, сейчас не самый подходящий момент. Вы еще не отошли от этого ужаса…

— Я отошла!

Глаза у Винго округлились.

Я взяла на полтона ниже:

— Извини, Винго. Да, мне все еще паршиво. Я места себе не нахожу. Что ты хотел сказать?

Винго извлек из кармана матово-голубых шелковых брюк пластиковый пакетик. В пакетике оказался окурок сигареты «Бенсон энд Хеджес».

Винго аккуратно положил его на мой блокнот.

Интересно, к чему это он?

— Помните, я вас спрашивал про спецуполномоченного, ну, курит он или нет?

Я кивнула.

Марино занервничал и стал нетерпеливо оглядываться по сторонам.

— Есть у меня друг, Патрик. Он работает бухгалтером в одном здании с Эмберги. Так вот, — Винго густо покраснел, — мы с Патриком иногда вместе ездим обедать на его машине. А у Патрика место на парковке за два ряда от машины спецуполномоченного. И мы то и дело застаем Эмберги за… ммм…

— И за каким же занятием вы его застаете? — тупо спросила я.

Винго наклонился ко мне и почти прошептал:

— За курением, доктор Скарпетта. Чтоб мне провалиться! И до обеда, и после мы с Патриком сидим у него в машине, просто болтаем, музыку слушаем, а спецуполномоченный залезает в свой черный «нью-йоркер» и давай смолить. Он даже пепельницы не держит, чтобы никто не догадался. И все время оглядывается. Потом выбрасывает бычок в окно, опять оглядывается, прыскает в рот освежителем и тащится в офис.

Винго в замешательстве уставился на меня.

Неудивительно: я смеялась до слез. Наверное, со мной случилась истерика. Я не могла остановиться. Я хлопала ладонью по столу и вытирала глаза. Должно быть, мой хохот эхом отзывался в коридоре.

Винго тоже засмеялся, сначала неловко, нервно, а потом разошелся.

Марино смотрел на нас, как на даунов. Потом начал предпринимать отчаянные попытки подавить улыбку. Наконец выбросил сигарету и тоже заржал.

Винго еще пытался что-то говорить:

— А фишка-то в том, доктор Скарпетта, что я выждал, пока Эмберги докурит, собрал бычки и понес прямиком к Бетти в серологию.

— Что ты сделал? — Я перестала смеяться. — Ты отнес окурки Бетти? Так вот зачем ты позавчера к ней приходил… Вы что, слюну его изучали? Но для чего?

— Чтоб узнать его группу крови. У него четвертая группа, доктор Скарпетта.

— О боже.

Теперь все прояснилось. На предметных стеклах, которые Винго нашел в морозильнике, была именно эта группа крови.

Четвертая группа крови очень редкая. Она встречается лишь у четырех процентов населения.

— Мне это показалось подозрительным, — объяснил Винго. — Я же знаю, что Эмберги вас ненавидит. Он всегда так груб с вами, доктор Скарпетта, просто жалко смотреть. Вот я и спросил Фреда…

— Охранника?

— Его. Я спросил Фреда, не видел ли он кого в морге — ну, того, кого там быть не должно. А он и говорит: «Видел я одного пижона в понедельник, ближе к вечеру». Фред начал обход, и тут ему приспичило в туалет. И вот когда он оттуда вышел, этот белый пижон как раз туда зашел — в туалет, я имею в виду. А в руках у пижона были какие-то бумажные пакеты. Фред ничего не сказал и продолжил обход.

— Это был Эмберги?

— Фред не помнит. Он говорит, для него все белые на одно лицо. Только этого типа Фред отметил, потому что у него было красивое серебряное кольцо с большим голубым камнем. Не первой молодости пижон, костлявый и практически лысый.

— Так, значит, Эмберги сам с себя взял мазки? — предположил Марино.

— Мазки были изо рта, — вспомнила я. — И никаких телец Барра. Короче, сплошные игрек-хромосомы — прямые доказательства наличия члена.

— Когда вы называете вещи своими именами, я просто тащусь, — ухмыльнулся Марино. — Стало быть, Эмберги возил тампонами у себя за щеками. Ладно, хоть не в заднице. Потом оставил мазки на предметных стеклах, налепил ярлык — и вперед.

— Ярлык из дела Лори Петерсен, — снова перебила я, на этот раз с сомнением в голосе.

— А потом Эмберги засунул все в морозильник, чтобы вы решили, будто у вас крыша поехала. Черт, а может, он и в базу данных влез? — Марино опять рассмеялся. — Вот здорово! Теперь мы припрем его к стенке!

Взлом базы данных произошел, скорее всего, в выходные, точнее, в ночь с пятницы на субботу. Уэсли заметил на экране команды в субботу утром, когда приехал за отчетом о вскрытии Маккоркла. Кто-то пытался открыть файл с делом Хенны Ярборо. Выяснить кто, разумеется, не удалось. Мы ждали, когда Уэсли получит информацию из телефонной компании.

А я-то думала, что это Маккоркл в пятницу вечером, перед тем как напасть на меня, влез в компьютер.

— Если в базу данных проник Эмберги, — напомнила я, — то ему за это ничего не будет. Он имеет право. У него есть полномочия, чтобы получать любые сведения. Мы не докажем, что он изменил записи.

Мы смотрели на окурок в пластиковом пакетике.

Подделка данных, обман… Не многовато ли «полномочий» даже для губернатора, тем более для Эмберги? Уголовщина — она и в Африке уголовщина. Но вот сможем ли мы доказать виновность Эмберги?

Я встала и повесила халат на дверь. Надела куртку, взяла со стула папку. Через двадцать минут мне нужно было быть на заседании суда, чтобы дать показания по очередному убийству.

Винго и Марино проводили меня до лифта. Двери открылись, и я вошла в кабину.

Уже из лифта я послала мужчинам по воздушному поцелую.

Copyright © 1990 by Patricia Cornwell

© Ю. Фокина, перевод на русский язык, 2007

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2013

Издательство Азбука®