В конце VIII века Западная Европа впервые узнала о скандинавских викингах. В 793 году в «Англосаксонской хронике» появилась запись о том, что «варвары разрушили и опустошили храм Господа в Линдисфарне, прибегнув к грабежам и убийствам» [1]. Разграбление и разрушение монастыря Св. Кутберта на о. Линдисфарн было далеко не первым в череде набегов викингов, но по своей жестокости расправа над беззащитными монахами не знала себе равных. Жители Западной Европы с содроганием услышали о скандинавских язычниках, готовых ради наживы проливать кровь мирных христиан.

Пророчества о пришествии северных варваров и о той погибели, которую они несут христианской цивилизации, стали популярным занятием среди ученых мужей. Ближайший советник Карла Великого Алкуин с негодованием писал: «Уже 350 лет мы и наши отцы живем в этой прекрасной стране, и никогда прежде в Британии не бывало такого ужаса, какой ныне мы терпим от этого языческого рода, и никто не помышлял о том, чтобы с моря можно было совершить подобное нападение» [2]. Алкуин видел в случившемся нападении викингов на о. Линдисфарн наказание Божие за грехи жителей Нортумбрии, а также повторение завоевания бриттов саксами. Подобная точка зрения в то время выглядела вполне логично. Однако вряд ли нортумбрийцы, испытавшие на себе ярость викингов, согрешили больше, чем жители других британских земель. Кажется, Алкуин был просто слишком строг к нортумбрийцам.

Карл Великий, человек не менее образованный и прозорливый, чем его советник, полагал, что от викингов следует ждать великих бедствий, которые обрушатся на будущие поколения его подданных. Его предсказание сбылось. Три столетия истории Западной Европы прошли под знаком нашествия северных варваров.

В том же году, когда был разграблен и разрушен монастырь Св. Кутберта, викинги предприняли еще одно нападение на юго-западе Англии. В стычке с ними в Портленде погиб главный королевский чиновник Бидухирд. Западносаксонский летописец констатировал, что «это были первые корабли датских людей, которые подошли к земле англичан» [3].

Набеги викингов с пугающим постоянством повторялись из года в год. В 794 году викинги совершили неудачный набег на Ярроу. В 795 году они напали на Иону. В том же году их набегам подверглась территория Ирландии вблизи Дублина. Через три года они уже высадились на о. Мэн. А в 799 году корабли викингов появились вблизи побережья Аквитании [4].

Для западных правителей нашествие викингов в самом конце VIII века стало полной неожиданностью. Похоже, что они сперва недооценили опасность угрозы, исходящей от скандинавов. Несмотря на апокалиптические предсказания, короли и герцоги не спешили предпринимать меры по охране своих границ от вторжений викингов. В Западной Европе было много золота и серебра. Им, как когда-то римляне, они надеялись откупиться от варваров.

Подобный способ умиротворения врага, как показала практика, оказался неэффективным во взаимоотношениях с викингами. Взяв выкуп, викинги заключали перемирие и удалялись на своих быстроходных судах. В течение некоторого времени о них не было слышно. Но потом они приходили снова, с гораздо более крупными силами. Ведь запасы золота и серебра, награбленного в прибрежных городах, очень скоро подходили к концу.

Вновь лилась кровь мирных жителей, которые были виноваты лишь в том, что оказались на пути следования скандинавских пришельцев. Викинги не щадили никого. Стариков и мужчин они убивали. Детей увозили в далекие страны и там продавали в рабство. Красивых женщин и девушек делали своими наложницами и рабынями.

Иногда случалось так, что жителям прибрежных городков или деревень удавалось заблаговременно обнаружить приближение кораблей викингов. В таком случае местное население незамедлительно покидало свои жилища, прячась в местах, недоступных для нападавших. После набегов жители находили на месте своих жилищ лишь следы пожара, уничтожившего строения, и нехитрый скарб, который викинги не смогли увезти с собой. Приходилось начинать жизнь заново: расчищать обугленные завалы, строить дома, обзаводиться домашним инвентарем и скотом.

Вслед за викингами в заморские страны в поисках лучшей доли потянулось и мирное скандинавское население. Тысячи скандинавских переселенцев вместе с семьями и всем своим имуществом стали селиться на землях, захваченных у англосаксов, ирландцев или франков. Между скандинавами и местными жителями постепенно возникали более тесные отношения. Обнаружилось, что скандинавы не только прекрасно владеют мечом, но умеют еще и пахать и сеять. Вещи, изготовленные скандинавскими умельцами, ничуть не уступали изделиям местных ремесленников. Постепенно в Англии появились целые области, населенные датчанами и норвежцами. В свою очередь шведы предприняли попытку обосноваться на востоке Европы.

Насколько сильным было влияние переселенцев на захваченных землях? Понятно, что в силу своей относительной малочисленности они не могли заметно повлиять на образ жизни местного населения, не говоря уже о его языке и культуре. Скорее, именно скандинавы испытали на себе сильнейшее культурное и языковое влияние со стороны народов, оказавшихся в сфере их экспансии. Культура, нравы и даже язык переселенцев подверглись необратимым изменениям. Уже через одно-два поколения переселенцев было практически невозможно отличить от местных жителей. Где-то процесс ассимиляции происходил быстрее, где-то медленнее. В Нормандии, где скандинавы оказались под мощным влиянием франков, этот процесс имел наиболее заметные последствия [5].

В IX веке набеги викингов на побережья Западной Европы приняли регулярный характер. В 841 году датчане предприняли смелый набег, поднявшись по Сене почти до самого Парижа. В 842 году они разграбили важный торговый центр — Квентовик. На следующий год был разграблен и сожжен Нант. В 845 году нападению датчан подвергся Гамбург.

В Англии викингам поначалу удалось закрепиться на двух островах — Тенет, у берегов Кента, и Шеппей, близ устья Темзы. Они использовали эти острова в качестве опорных баз для продвижения в глубь страны. В 851 году викинги предприняли очередной набег на земли англосаксов. Однако король Уэссекса (в Южной Англии) Этельвульф в данном случае проявил похвальную расторопность. Собрав большую армию, он обрушился на датчан, которые успели к тому времени разграбить Кентербери и Лондон. Нагруженные добычей викинги не сумели отразить неприятельский натиск и были разбиты.

Без малого пятнадцать лет после этого поражения датчане не предпринимали сколько-нибудь скоординированных попыток закрепиться на Британских островах. Разумеется, если не считать набеги разрозненных пиратских шаек, продолжавших каждый год тревожить англосаксов. Причина такого многолетнего затишья отчасти была связана с событиями, происшедшими в самой Дании. В 854 году в результате междоусобиц погибли почти все члены датского королевского дома. Воинов, жаждавших богатства и славы, просто некому было возглавить.

В 865 году викинги возобновили свое наступление на Англию. В Восточной Англии высадилось многочисленное датское войско. Летописец называет его misel here («великое войско»). Оно состояло из отрядов независимых датских правителей, объединившихся для совместных военных операций и дележа захваченной добычи. Руководство войском, согласно датским легендам, принадлежало трем сыновьям Рагнара Кожаные Штаны. Их имена — Хальфдан, Ивар и Убе. В IX веке одно только имя Рагнара наводило ужас на Англию.

Даны, пользуясь своей многочисленностью, сметали выставленные против них отряды англосаксов. Продвигаясь в глубь страны, они грабили и убивали ее жителей. Оставшихся в живых даны заставляли платить дань. Вскоре вся Восточная Англия была оккупирована викингами. В 866 году ими был захвачен Йорк.

Во время этого вторжения от руки данов пал король Восточной Англии Эдмунд, через несколько десятилетий провозглашенный церковью священномучеником.

Прошло еще восемь лет, наполненных непрерывными войнами между викингами и англосаксами. В 80-х годах IX века активность викингов пошла на спад. Оседая на захваченных землях, они понемногу переходили к мирной жизни. Этим воспользовались англосаксы и с новой силой повели борьбу за освобождение своей страны. Вокруг Альфреда объединились все те, кто не желал подчиняться норманнам.

В 886 году англосаксы добились большого успеха — был освобожден Лондон. Тогда же Альфред заключил новый договор с Гутрумом. Согласно договору англосаксонская знать приравнивалась по своему правовому положению к датским поселенцам. А крестьяне, сидевшие на землях лордов, были приравнены к скандинавским вольноотпущенникам.

Кроме того, была определена граница между владениями англосаксов и данов. Отныне рубеж между двумя королевствами проходил «вверх по реке Темзе до реки Ли, затем вверх по Ли до ее истока, а после того прямо к Бедфорду, а затем вверх по Узу до Уотлинг Стрит» [6]. Возможно, Уотлинг Стрит обозначал собой границу на протяжении примерно 50 миль. Территория, расположенная к северу и востоку от этой линии, впоследствии стала называться Денло (Область датского права). Такое название закрепилось за ней лишь в XI веке и использовалось для обозначения той части страны, в которой применялись датские законы. В другой ее части, соответственно, господствовало английское право. Последнее было разделено между мерсийской и западносаксонской правовыми системами.

Область датского права распространялась на весьма внушительную территорию. Опираясь на позднейшие законы, мы можем констатировать, что в Денло входили пятнадцать графств: от Эссекса, Мидлсекса и Бекингемшира на юге до Йоркшира на севере. Территориальное и этническое ядро Денло составляли районы между Велландом и Тисом, а также Лестершир, Линкольншир, Ноттингемпшир и Йоркшир. Здесь скандинавское население было наиболее многочисленным.

В административном отношении деревни объединялись в округа, называвшиеся wapentake. Данный термин был распространен не только на округа, но и на собрания, на которых, по традиции, решались самые важные вопросы. У англосаксов подобную роль выполняла «сотня».

Тем не менее было бы неверным полагать, что «сотня» была точной копией wapentake. Между ними были существенные различия, обусловленные в первую очередь правовым положением разных групп населения в Денло и остальной Англии. Например, в wapentake, в смысле собрания, в X–XI веках принимали участие все свободные люди, независимо от того, владели они землей или нет. В «сотне» право участия в управлении ограничивалось лишь феодалами и свободными крестьянами. В то время как основная масса населения, втянутого в феодальные отношения и, следовательно, лично зависимого, таким правом не обладала.

В целом крестьяне в wapentake пользовались значительно большей свободой, чем в «сотне». Не важно, говорим ли мы о личных или имущественных правах. Свободные крестьяне Восточной и Северо-Восточной Англии, несмотря на развитие феодальных отношений, часто сохраняли права на участки земли. Тем не менее они уже находились в зависимости от лордов. Подобная зависимость была не слишком обременительной по сравнению с теми крестьянами, которые жили на землях, где действовало англосаксонское право. В Денло зависимость от лордов носила ограниченный характер. Скорее, она означала подчинение крестьянина частной судебной власти своего господина, чем всеподавляющую власть над его личностью и имуществом. Была выработана даже специальная терминология, призванная отразить особенности правового положения крестьянства в Денло. Весьма часто крестьян, признававших над собой судебную власть лорда, называли сокменами или «свободными людьми» (liberi homines). Сокмены могли уйти от своего господина, отчуждать свое имущество. В противоположность сокменам англосаксонские крестьяне находились в полной власти своих лордов.

Порядок и размер возмещения лорду за своего убитого подданного в Денло также имели свои особенности. В Денло сумма возмещения за убитого определялась статусом убитого, тогда как в остальной Англии она определялась в зависимости от статуса лорда.

Вместо прежнего деления земли на гайды датчане ввели другую единицу — plogesland («земля, вспахиваемая одним плугом»). В соответствии с этим новым делением рассчитывались все повинности, которые должны были нести обитатели Денло.

Возможно, не все из сокменов были скандинавами по происхождению. Вполне может быть, что к ним относились и англосаксы, оставшиеся жить под властью датчан. Нельзя не признать, что они оказались в более выигрышном положении по сравнению со своими соотечественниками.

Датчане привнесли немало полезного в юридическую практику англосаксов. Впоследствии многое из того, что переняли англосаксы у датчан, было в свою очередь заимствовано другими народами. Таков, например, суд присяжных, получивший самое широкое распространение в европейских странах.

В одном из кодексов Этельреда содержится указание на порядок судопроизводства в соответствии с датским правом. В нем, в частности, говорится, что в каждом wapentac должен существовать суд, и двенадцать старших тенов вместе с главным королевским представителем должны выйти и принести клятву на мощах, которые даются им в руки, что не обвинят безвинного и не станут защищать преступника. Да, и само слово law (право) перекочевало в английский из скандинавского языка. В раннее Средневековье в Англии для обозначения закона употреблялось другое слово riht (совр. right).

После смерти Альфреда (899 г.) его наследники добились заметных успехов в деле освобождения страны из-под власти норманнов. Дети Альфреда Эдуард Старший, король Эссекса, и Этельфледа, правительница Мерсии, продолжили создание мощной цепи фортов (бургов), опоясавшей их владения. В «Англосаксонской хронике» упоминается о попытке датчан в 917 году захватить один из таких бургов, Вигингамер. В течение дня даны неоднократно атаковали его и даже захватили скот, пасшийся в его округе. Тем не менее все попытки датчан овладеть бургом были отбиты англосаксами, и неприятелю в конце концов пришлось отступить.

Собственно, еще при жизни Альфреда было ясно, что полностью изгнать норманнов с Британских островов не получится. Англосаксам придется научиться жить вместе с чужеземцами. Постепенно менялся религиозный и культурный облик скандинавских переселенцев. Они в большинстве своем уже не были теми внушающими ужас англосаксам жестокими язычниками, отцы и деды которых приплыли в Англию. Датчане и англосаксы постепенно сближались между собой. Множество скандинавских вождей, в конце концов, признало над собой власть уэссекского короля.

В 910 году датчане, обосновавшиеся в Нортумбрии, потерпели сильное поражение от англосаксов. Но неожиданно возникла новая угроза. В 919 году ослабленные поражением предводители датчан в Нортумбрии не смогли противостоять норвежцам, которым ранее удалось закрепиться в Ирландии. Норвежцы повели решительное наступление и захватили часть земель, принадлежавших данам. В результате их завоеваний возникло новое королевство с центром в Йорке. Встревоженные опасностью, исходившей со стороны норвежцев, предводители датчан, остававшиеся до той поры независимыми, поспешили объединиться под властью уэссекского короля Эдуарда. (В 920 г. Эдуард был признан верховным правителем в большей части Южной Англии.) Спустя некоторое время он возглавил англосаксов и датчан в войне с норвежцами. Очевидно, эта война носила затяжной характер и протекала с переменным успехом. Во всяком случае, ни одной из противоборствующих сторон не удалось одержать сколько-нибудь заметной победы. Больше повезло его преемнику Этельстану. При нем англосаксы и датчане изгнали норвежцев из Нортумбрии. А вскоре и вся Англия оказалась под властью уэссекского короля.

Однако норвежцы не оставили своих попыток вторгнуться в Англию. В 937 году произошла знаменитая битва («Битва при Брунанбурге»). Норвежцы были разбиты. В числе погибших были пять конунгов, не считая других норвежских вождей. Главный предводитель норвежцев Олав, чудом избежавший смерти, бежал в Ирландию. В немалой степени поражению норвежцев, явившихся из Ирландии, способствовало то, что Этельстан к тому времени установил дружественные отношения с конунгом Норвегии Харальдом Прекрасноволосым. В знак своей дружбы конунг прислал королю англосаксов богато украшенный корабль под пурпурным парусом. Немного позднее при дворе Этельстана воспитывался сын Харальда Прекрасноволосого — будущий норвежский конунг Хакон Добрый. Харальд Прекрасноволосый, естественно, не испытывал желания портить отношения со своим английским союзником. К тому же норвежские викинги, обитавшие в Ирландии, вели себя слишком самовольно и не желали признавать над собой власти Харальда. Норвежские викинги, лишенные притока свежих сил со своей родины, оказались в изоляции и были обречены на поражение.

Торжество англосаксов и их союзников датчан было недолговечным. Со смертью Этельстана позиции уэссекских королей вновь ослабели. Норвежцы в очередной раз предприняли завоевание территорий на севере Англии. На короткое время им удалось вернуть себе Йорк. Но через несколько лет англосаксы, собравшись с силами, изгнали норвежцев из своей страны.

После смерти Харальда Прекрасноволосого отношения между Норвегией и Англией снова испортились. На престол вступил Эйрик Кровавая Секира. Свое прозвище он получил за убийство нескольких своих братьев. Женой Эйрика стала Гуннхильд, дочь датского конунга Горма Старого. Под властью Эйрика норвежцам пришлось несладко. Крутой нрав Эйрика и его жены, очевидно, не всем из них пришелся по вскусу. Спустя несколько лет Эйрик, доставивший своему народу множество неприятностей, был изгнан из Норвегии. На престол вступил Хакон Добрый, воспитывавшийся, как уже было сказано ранее, при дворе короля Этельстана. Хакон проявил себя как разумный правитель. В частности, он отказался от взимания налогов, введенных Харальдом Прекрасноволосым, чем заслужил неподдельную любовь своих подданных. При нем были пересмотрены судебники: многие правовые нормы, содержащиеся в них, были смягчены. Важным его начинанием было повышение обороноспособности страны. Каждый приморский фюльк отныне должен был выставлять определенное число боевых кораблей с командой из местных жителей.

Хакон был христианином. Но ему пришлось скрывать от норвежцев, что в Англии он крестился, из опасения вызвать гнев большинства населения, придерживавшегося языческих верований. Поэтому каких-либо реальных шагов в деле христианизации норвежских земель в период его правления предпринято не было.

Эйрик Кровавая Секира не оставлял своих надежд вновь обрести титул конунга. Для открытой схватки с Хаконом у него было слишком мало сил. Эйрик не стал рисковать. Изгнанный из своей страны, он направился в Нортумбрию, где сумел привлечь на свою сторону местных жителей, стремившихся добиться независимости от короля англосаксов. Эйрика провозгласили конунгом Йорка. Ни короля англосаксов, ни норвежских викингов, утвердившихся в Ирландии, такой поворот событий не устраивал. Началась новая война, обернувшаяся крайне неудачно для призванного нортумбрийцами конунга. Эйрику опять пришлось отправиться в изгнание, чтобы не навлечь еще большей беды на себя и своих подданных. Правда, спустя некоторое время о нем снова вспомнили, и он вернулся в Нортумбрию. Как правил Эйрик после своего возвращения скандинавскими поселенцами, известно крайне мало.

О распространении христианства в Нортумбрии свидетельствуют чеканившиеся в Йорке в правление Эйрика монеты с изображением креста.

В 954 году жители Нортумбрии окончательно изгнали иноземного властителя и признали над собой верховенство короля англосаксов. С изгнанием Эйрика в английских землях воцарился мир. Ни датчане, ни норвежцы больше не предпринимали набегов на Англию. Период относительного спокойствия продлился около четверти века.

Одновременно с Англией набегам викингов подверглась Ирландия. В 795 году норвежцы атаковали Ламбэй (севернее Дублина). Это было своеобразной прелюдией к их будущим завоеваниям. Викинги еще не чувствовали достаточно сил, чтобы надолго обосноваться здесь. Потребовалось около двух десятилетий, прежде чем норманны смогли приступить к покорению Ирландии. В 820 году, как сообщают «Анналы Ольстера», «океан принес потоки чужеземцев на Эрин, так что не осталось ни гавани или пристани, ни форта или крепости, не занятых кораблями скандинавов и пиратов». Так началось вторжение викингов в Ирландию. В 836 году викинги действовали в Ирландии с большим размахом. Два флота, возглавляемых их вождями, поднялись по рекам Бойи и Лифи и опустошили весь Мит. В том же году викинги основали в Дублине свою первую колонию. Прошло пять лет, наполненных беспрестанной борьбой ирландцев и норвежцев. В 841 году на захваченных викингами землях возник форт Карлингфорд. Вместе с другими поселениями норвежцев он располагался на «Узкой воде» (отрезок пути от Линн Дуайхал в Лоте до Линн Ройо).

В 839 году морской конунг Тургейс (Торгильс) прибыл в Ирландию и провозгласил себя «королем всех чужестранцев в Эрине». Столь смелое заявление произвело впечатление на ирландцев. Они на некоторое время покорились пришельцу. Тургейс сразу же принялся вводить свои порядки в Ирландии. Будучи закоренелым язычником, он, по мнению одного из средневековых хронистов, стремился обратить весь остров под власть Тора. Тургейс называл себя аббатом Армага. А его жена произносила языческие заклинания с высокого церковного алтаря. Большего надругательства над религиозными чувствами жителей страны, ставшей христианской в V веке, трудно было придумать. В 845 году ирландцы восстали и скинули с престола чужеземного правителя. Тургейс был схвачен и казнен. При большом скоплении народа его утопили в воде.

Норманнам пришлось нелегко. Ирландцы постоянно теснили их и одерживали над ними одну победу за другой. Потери норманнов в ходе сражений с ирландцами хронисты оценивают в 12 тыс. человек. Вряд ли эта цифра отражает действительное положение вещей. Однако вполне возможно, что потери норвежцев действительно были впечатляющими и они не смогли сохранить свои завоевания в Ирландии.

В 850 году ситуация в Ирландии кардинально изменилась. Причем далеко не в пользу норвежцев. На сцену вышли датские викинги, прозванные из-за цвета своих волос «темными чужеземцами» (или «дубгалл»). В ходе набега они разорили Дублин. В следующем году даны захватили норвежский лагерь в Карлингсфорде. Хронисты утверждают, что при взятии лагеря погибло 5 тыс. норвежцев из знатных семей. По преданию, даны обещали огромный сундук золота и серебра св. Патрику, небесному покровителю Ирландии, если одолеют норвежцев. После битвы они сдержали свое обещание.

Норвежцы не собирались уступать данам ни пяди завоеванной земли. В 853 году в Ирландию приплыл еще один норвежский конунг Амбайл (Олав Хвити). По-видимому, в его распоряжении находился большой флот, с помощью которого ему удалось вытеснить датчан из Ирландии. В течение 18 лет Амбайл правил в Дублине, после чего вернулся в Норвегию. Конунгом в Ирландии стал его брат Ивар. Известно, что в 865–870 годах Олав совершил три завоевательных похода в Шотландию. В 874 году, после смерти Ивара, в «Анналах Ольстера» Олав был назван «королем норманнов всей Ирландии и Британии».

В 875 году Хальвдан, правитель Нортумбрии, повел армию против Ирландии. Таков был ответ данов на вторжение норвежцев под предводительством Ивара в Нортумбрию. В дальнейшем викинги, обосновавшиеся в Дублине и Йорке, постоянно враждовали друг с другом.

В 892 году Сигтрюгг, сын Ивара, вторгся в Англию. Сложно судить, насколько удачным было его вторжение. Однако через два года он вернулся в Ирландию и был убит одним из своих людей. Кажется, ирландцы только и дожидались повода, чтобы выступить против чужеземцев. Они восстали и в 901 году захватили Дублин. Викингам пришлось подыскивать более безопасные места для своего пребывания. Таковые нашлись на о. Мэн и в Шотландии. Здесь было спокойнее. Ирландцев возглавил Кербхалл.

В 913 году викинги вновь высадились в Ирландии. В течение четырех последующих лет они сражались с ирландцами, пока не возвратили под свой контроль утраченные владения. До 980 года вожди викингов безраздельно властвовали в Ирландии. Прославившийся своей жестокостью Гудред занимал трон до 934 года. После него правил Олав Кваран. О нем мы знаем, что он был сыном Сигтрюгга Гали и происходил из королевства Нортумбрии. В 921 году Сигтрюгг Гали стал правителем этого королевства и сражался в несчастной для норвежцев битве при Брунанбурге. С 941 по 944 год и вновь с 949 по 952-й он правил в Йорке. Олав, его сын, женился на дочери короля Лейнстера. Через своего двоюродного брата Олав находился в родстве с Мэлсехлайнном, королем Мита. Вожди викингов не остались в стороне от обычных в то время междоусобных войн в Ирландии. Олав поддержал своего тестя и совершил роковую ошибку. В 980 году его войско было разбито в битве при Таре. Погиб один из сыновей Олава Регнвальд. Тремя днями позже огонь уничтожил значительную часть Дублина. Потрясение, которое испытал конунг, было огромным. Оставив свое королевство, Олав уехал в монастырь на о. Айона. Через год он умер.

Смерть Олава была большой потерей для норвежцев. Однако она не заставила их отказаться от своих притязаний на Ирландию. Прошло еще девять лет. Сын Олава Сигтрюгг Шелкобородый был провозглашен конунгом в Дублине. Подобно своим предшественникам, Сигтрюгг считал себя вправе вмешиваться в распри между ирландскими королевствами. Когда снова вспыхнула междоусобица между королями Лейнстера и Мита, Сигтрюгг принял в ней самое активное участие. Правда, в отличие от отца он поддержал другую сторону. Но Сигтрюгг совершенно упустил из вида, что ирландцы, несмотря на раздоры между ними, все-таки едины в своем стремлении изгнать норвежцев с родной земли. Никакие междоусобицы не могли помешать им выступить против врагов.

Опасность пришла совсем не с той стороны, с какой ее ожидал Сигтрюгг. Против норвежцев поднялся Бриан Бору, король Мунстера. Сигтрюггу пришлось защищаться. В 1000 году норвежцы сразились с ирландцами, но потерпели поражение. Теперь они больше не чувствовали себя хозяевами в покоренной стране. Тем более что успехи Бриана в деле объединения ирландских земель были впечатляющими. Всего через два года после разгрома норвежцев он уже был верховным правителем всей Ирландии (1002 г.).

Ирландцы получили короткую передышку. Судя по описаниям ирландских хронистов, Бриан был разумным и дальновидным правителем. К примеру, он направлял на пожертвования в пользу искусства и школ треть своих доходов, поступавших из Уэльса и Шотландии, что по тем временам было довольно необычным делом. Возможно, он добился бы и большего и Ирландия под его властью стала бы процветающей страной, однако введенные им тяжелые налоги (особенно на скот) заставляют усомниться в том, насколько его правление было благом для ирландцев. Первым против власти Бриана восстало население Лейнстера, выведенное из себя непосильным налоговым бременем. Недруги ирландского короля получили удобный повод для того, чтобы свести с ним счеты. Восставших поддержали Шотландия, Уэльс, Фландрия и Нормандия. На призыв выступить против Бриана откликнулся Сигурд Дигри, правивший на Оркнейских островах. Очень скоро корабли викингов под его предводительством показались вблизи ирландских берегов. Сигтрюгг Шелкобородый воспрял духом. Наконец-то сами обстоятельства заставили объединиться против ненавистного Бриана многочисленных противников. Опираясь на их силу, Сигтрюгг не без оснований надеялся вернуть себе власть над ирландцами.

Норвежцы и ирландцы сошлись в Страстную пятницу в битве при Клонтарфе (1014 г.). Ирландцы бились с особенным ожесточением, понимая, что отступать им некуда. В битве сложил свою голову Бору Бриан. Вместе с ним пали его брат, сын и внук. Не уцелел и Сигурд Дигри, сражавшийся во главе своих воинов. В выигрыше остался, пожалуй, только один Сигтрюгг Шелкобородый. Ирландцы были настолько обескровлены, что не смогли отстоять от норманнов Дублин. Сигтрюгг опять стал править в Ирландии и сохранял свою власть на протяжении двадцати лет.

После смерти Людовика империя франков была разделена между тремя его сыновьями. Лотарь, старший сын Людовика и будущий император, получил во владение узкую полосу земли, протянувшуюся в середине Европы, от Италии до Фрисландии, Карл Лысый — земли западнее владений Лотаря, а Людовик — восточнее. Ни один из сыновей покойного императора не был удовлетворен размером своих владений. Каждый считал себя вправе претендовать на большее. Вдобавок ни у одного из братьев не было сил, чтобы в одиночку противостоять набегам викингов, как это делал их отец. Поэтому ничего другого, кроме как заигрывать с вождями викингов, стремясь переманить их на свою сторону, братьям не оставалось.

Конунги охотно принимали от Лотаря и его братьев земельные пожалования в обмен на обещания охранять рубежи королевства от нападений своих же соплеменников, которые, почувствовав, что границы империи франков не так крепки, как прежде, раз за разом тревожили владения братьев своими набегами. Так, Лотарь пожаловал остров Вальхерн Харальду, о котором говорилось выше, и его племяннику (по другим источникам — брату) Рерику.

Частные меры, которые предпринимал Лотарь, не могли переломить общей ситуации, которая состояла в том, что датчане и норвежцы не собирались прекращать своих набегов на земли империи. И остановить их могла только сила, а не увещевания или золото. Да, случалось, что викинги заключали мирные договоры с правителями франков и даже признавали себя их вассалами, но подобные шаги были продиктованы скорее тактикой самих викингов, предпочитавших иногда добиваться своего путем переговоров, а не военных действий, но отнюдь не стремлением жить в мире с народами, которые они рассматривали в качестве объекта своих грабежей.

Пожалование острова, игравшего стратегически важную роль в защите владений франков на севере, во владение двум датским конунгам никоим образом не ослабило натиск датчан на владения франков. Подтверждением этих слов служат многочисленные факты, приводимые западноевропейскими летописцами. В 845 году датский флот из 600 кораблей сжег Гамбург. Во время этого нашествия едва не погиб св. Ансгар, вынужденный бежать вместе с другими монахами. Вся его библиотека сгорела в огне. Утвердившийся в Дании конунг Хорек последовательно проводил внешнюю политику своих предшественников, направленную на расширение датского контроля над Балтикой. Поэтому вполне объяснимы неприязненные отношения Хорека к Харальду и Рерику как к союзникам франков.

В том же году франки стали свидетелями еще одного масштабного нашествия скандинавов. Флот в составе 112 кораблей под предводительством некоего Рагнара (не исключено, что это был знаменитый Рагнар по прозвищу Кожаные Штаны) проплыл вверх по Сене к Парижу. Франки, как случалось уже ранее, не смогли отбить нападение и сдали Париж. Причина, по которой викинги сравнительно легко смогли добиться успеха в данном случае, как и в случае их нападения на Гамбург, лежит на поверхности. К тому времени, когда викинги предприняли эти набеги, империя франков вследствие постоянных раздоров между сыновьями Людовика перестала существовать как единое целое, распавшись на части. По Верденскому договору 843 года она была разделена на три самостоятельных государства, каждому из которых пришлось бороться с внешними врагами поодиночке, постоянно искавшими возможность обогатиться за счет франков. Ослабленная империя Карла Великого была слишком лакомым куском, чтобы его можно было упустить. По всей видимости, тогда же большое распространение получила практика выплаты норманнам контрибуции [9].

Хорошо известно, что Карл Лысый, правивший в то время во Франции, отдал данам 7000 фунтов серебра, чтобы освободить парижан от их не слишком дружелюбного присутствия. Король пошел на этот шаг не по своей воле, а под нажимом представителей знати, желавших покончить дело миром с данами. В первую очередь бремя выплаты датских денег пало на крестьян, которым пришлось совсем не сладко, когда в их деревни прибыли королевские чиновники для сбора денег. В обмен на полученные сокровища даны торжественно поклялись, что больше не будут тревожить владения Карла Лысого. Слово свое они держали в течение семи лет. Однако в 852 году датские вожди Сидрок и Готфред привели своих воинов вновь в долину Сены. Местное население снова вынуждено было в срочном порядке собирать деньги, чтобы откупиться от воинственных датчан.

Еще один случай выплаты франками откупных датчанам произошел несколько лет спустя. Отряд викингов во главе с неким Бьерном высадился на острове Осцеллус (на реке Сене), расположенном вблизи от Жефосса. Викинги основали на острове свою базу и стали наводить страх своими набегами на местное население. Дважды, в 856 и 857 годах, их нападению подвергался Париж.

Выведенный из себя выходками норманнов, Карл Лысый наконец-то собрал войско и организовал осаду острова, занятого викингами. В течение двенадцати недель франки упорно старались выбить оттуда своих врагов. Возможно, Карл добился бы своего, а викинги оставили бы остров, но совершенно неожиданно королю сообщили о мятеже франкской знати. Карлу пришлось снять осаду острова и поспешно вернуться в свою резиденцию. Король, занятый борьбой с мятежными феодалами, не смог помешать Бьерну хозяйничать в землях франков. В 859 году на франков обрушился еще один флот викингов. Корабли под командованием Велунда вошли в Сомму. Прокатилась новая волна грабежей. Велунд, к своему неудовольствию, узнал, что еще до его прихода на острове Осцеллус обосновались какие-то викинги. Велунд попытался выяснить отношения с Бьерном, но последний, надо полагать, оказался не слишком сговорчивым и остров не покинул.

Неожиданно Велунду пришла в голову блестящая идея. Он предложил Карлу за 3000 фунтов серебра изгнать своих конкурентов с острова. Конечно, Велунд слукавил. Возможно, он осуществил бы это и бесплатно. В конце концов, обитатели острова Осцеллус были такими же его врагами, как и франки. Однако хитрый предводитель норманнов добился своего. Король, не раздумывая долго, приказал собирать по всему королевству деньги для выкупа датчанам. Позднее сумма выкупа выросла до 5000 фунтов. Также увеличился и размер продовольствия, которое было необходимо отдать норманнам. Викинги умели хорошо считать, особенно тогда, когда речь шла о подсчете чужих денег.

Чтобы выплатить деньги викингам, король обложил налогами хозяйства, церкви и всех торговцев. Впрочем, французские власти тоже не остались внакладе, поскольку излишек собранных денег осел в казне. После того как золото и серебро было собрано и отдано викингам, Велунд приступил к выполнению своего обещания. Викинги под его предводительством сразились с викингами Бьерна и победили их. При этом в качестве добычи на острове было захвачено свыше 6 тыс. фунтов серебра.

Наиболее точная оценка того, что происходило во Франции в 860-х годах, содержится в сочинении Эрментария Нуармутьеского: «Число кораблей увеличилось: нескончаемый поток викингов не прекращает усиливаться. Повсюду христиане становятся жертвами резни, сожжений и грабежей: викинги захватывают все на своем пути, и никто не сопротивляется им: они захватили Бордо, Перигее, Лимож, Ангулем и Тулузу. Анжер, Тур и Орлеан уничтожены, и бесчисленный флот проплыл вверх по Сене, и зло растет во всей области. Руан лежит пустынным, разграбленным и сожженным: Париж, Бове и Мо взяты, мощная Мелюнская крепость сровнена с землей, Шартр занят, Эвре и Байе разграблены, и каждый город осажден. Ни один город, ни один монастырь не остались неприкосновенными. Все обращалось в бегство, и редко кто-нибудь говорил: «Остановись, окажи сопротивление, защищай свою родину, детей и народ!» Не понимая смысла происходящего и в постоянных раздорах между собой, откупались все деньгами там, где нужно было для защиты применить оружие, и так предавали дело Божие». Читая эти строки, невозможно отделаться от мысли, что речь идет о наступившем Апокалипсисе.

В 870-х годах часть войска данов, прежде хозяйничавшая в Англии, переправилась на континент. Даны высадились в нижнем течении Шельды. Сначала они осадили Гент во Фландрии, а затем распространили свои захваты на прилегающие области Франции, на Рейне и Мозеле. Не избежал осады викингов и Париж. В 881 году королю франков Карлу Заике, сыну Карла Лысого, все же удалось собрать войско и нанести поражение викингам на Сомме. Норманны в обмен на приличные отступные согласились снять осаду Парижа. Неисчислимые страдания, которые принесли франкам норманны во время этой осады Парижа, на долгое время остались в памяти простых людей, выдержавших на себе всю тяжесть нашествия викингов. Только в 892 году, обессилев от голода и болезней, норманны снова покинули континент и вернулись в Англию.

Но прежде чем они ушли, на долю франков выпало еще одно серьезное испытание. В 885 году у устья Сены вновь появилось большое войско скандинавов. Как писали современники, флот викингов насчитывал только одних крупных кораблей 700. В общей сложности очевидцы этого вторжения говорят о 30–40 тыс. воинов, собравшихся под Парижем. Некоторые из них пришли сюда вместе со своими семьями, собираясь впоследствии поселиться на захваченных у франков землях.

Аббон [10] в своей поэме об осаде Парижа викингами красноречиво описывает их как «диких зверей», передвигающихся «верхом и пешком через холмы и поля, леса, открытые равнины и деревни, убивающих младенцев, и детей, юношей, стариков, отцов, сыновей и матерей. Они уничтожают, они грабят, они истребляют, они жгут, они опустошают, зловещая когорта, губительная фаланга, жестокое полчище» [11].

Норманны встретили упорное сопротивление парижан. Сразу взять город им не удалось. Оборону Парижа возглавил граф Одо. А где же был король франков? Что делал он все это время? Отчаянные мольбы защитников города о помощи, обращенные к королю, оказались напрасными. Карл Толстый не торопился поддержать осажденных военной силой. Только на следующий год осады он соблаговолил собрать войско и двинулся с ним к Парижу.

Норманны тем временем не оставляли попыток овладеть городом. Но ни с суши, ни с воды им не удалось прорваться через его стены. Не помогли даже осадные машины, которые применялись викингами.

Не добившись желаемого результата, вожди норманнов вступили в переговоры с парижанами. Взяв по обыкновению выкуп, они затем двинулись вверх по Сене. Париж был спасен. Однако угроза норманнского вторжения для остальной Франции все еще существовала. Карл Толстый проявил полную неспособность возглавить борьбу с норманнами. Франция была поставлена на грань военно-политической катастрофы. Французы, как никогда ранее, нуждались в умном и энергичном правителе. В 887 году Карл Толстый был низложен. Королем был провозглашен храбрый граф Одо, отличившийся при обороне Парижа.

Конечно, с избранием нового короля набеги норманнов не прекратились. Норманны продолжали тревожить французские земли. Но вместе с тем характер их вторжений на рубеже IX–X веков претерпел существенные изменения. Войско норманнов распалось на несколько частей, возглавляемых разными вождями, предпочитавшими действовать на свой страх и риск. Один из отрядов викингов, возглавляемый Роллоном [12], обосновался на полуострове Котантен в Северной Франции (900 г.). Для норманнов, собиравшихся поселиться здесь, было важно наладить мирные отношения с королем франков. В 911 году Роллон выразил желание стать вассалом французского короля и получить в лен ту землю, которой он уже владел. На французском престоле в то время сидел Карл Простоватый, по своим качествам разительно отличавшийся от своего предшественника графа Одо. По преданию, Роллон, принося вассальную присягу Карлу Простоватому, согласно обычаю вложил свои руки в его руки и произнес установленную клятву. Однако Роллон отказался встать перед королем на колено и поцеловать ногу. Вместе него эту процедуру проделал один из викингов, причем столь неуклюже, что едва не опрокинул короля. Так было положено начало герцогству Нормандскому.

После принесения вассальной присяги Роллон стал человеком короля франков. Вассальная зависимость, по-видимому, была не слишком обременительной для Роллона. Ибо он ощущал себя полновластным хозяином в своих владениях. Франки не решались беспокоить его. Когда граф Роберт Парижский поднял мятеж против короля и одержал победу, Роллон отказался признать его власть. В конце концов новый король Рудольф в 926 году заключил новое соглашение с норманнами и даже выплатил им «датские деньги».

По договору, заключенному в Сен-Клер-сюр-Эпт, Роллон получил полномочия осуществлять графские функции на всей территории церковной провинции Руана. Это важная привилегия, которой пользовались его преемники на нормандском престоле. Вчерашний язычник стал фактически главой католической церкви в подвластных ему землях, наделенным правом назначать и сменять духовенство. Как и во Фландрии, Роллон был единственным графом. Следовательно, он мог не опасаться угрозы со стороны своих конкурентов. Но уже внук Роллона Ричард I, не довольствуясь своим титулом, называл себя «маркизом нормандцев» и говорил о своем «королевстве». Это не были пустые слова. Слабость центральной власти во Франции позволяла нормандскому герцогу практически неограниченно править своими подданными. При нем авторитет нормандского правителя взлетел на недосягаемую до той поры высоту. Позднее Ричард принял титул герцога Нормандии.

Подданные нормандского герцога получили земли по обоим берегам Сены, вплоть до Пикардии на востоке и Бретани на западе.

В 1015 году его сын Ричард II окончательно утвердил за собой право руководить церковью и ставить своих графов. Он гордо называл себя герцогом и патрицием (последнее звание явно заимствовано из обихода древних римлян). Вдобавок территория Нормандского герцогства была значительно расширена: в его состав вошли Бретань и некоторые другие земли.

Могли ли северные варвары, дравшиеся с франками под предводительством Роллона, мечтать хотя бы о сотой доле тех успехов, которых достигли их потомки?

География набегов викингов была очень широкой и не ограничивалась только Западной Европой.

Набеги викингов на испанские владения мавров представляют собой отдельную страницу в истории, которая еще ждет своего исследователя.

Предпринимая свои дерзкие морские рейды, викинги были немало наслышаны о богатствах, накопленных маврами. Казалось, что они могут с легкостью завладеть этими богатствами и стать богатейшими людьми на свете. Первый набег викингов на владения мавров состоялся в 844 году, когда они попытались высадиться на побережье Галисии. Попытка не удалась. Викингам пришлось немного сменить географию своих набегов. Спустя некоторое время они разграбили Лиссабон, Кадис и Севилью. «Аль-маджус, которые зовутся ар-рус, — с негодованием писал арабский историк Аль-Якуб, — ворвались туда, захватывали пленных, грабили, жгли и убивали» [13]. Но арабы сумели отразить натиск нападавших. Наличие сильного флота у мавров оказалось для викингов полной неожиданностью. Большая часть кораблей норманнов была уничтожена. Захваченных в плен арабы повесили в Севилье на пальмах. Двести отрубленных голов норманнов, включая голову их предводителя, эмир Абдаррахман по случаю победы послал в дар своим союзникам в Северной Африке. Гибель флота оказалась весьма болезненной для викингов. Полтора десятка лет они не решались предпринимать нападения на владения арабов.

Только в 859 году викинги продолжили свои пиратские рейды. На юг из Бретани вышел норвежский флот под предводительством Хастейна и Бьерна. В его составе насчитывалось 62 корабля. Викинги появились у берегов Испании, Балеарских островов, Марокко. Несколько позже их корабли вошли в Рону и даже поднялись по ее течению на 260 километров. В 860 году мощной атаке норвежцев подверглась Пиза в Северной Италии. Город не устоял и был разграблен.

Дудо из Сен-Кантена поведал курьезную историю о разграблении викингами «Рима». Предводители викингов, окрыленные успехами в ограблении чужих территорий, возомнили, что нет такого города, который устоял бы перед ними. Наслышанные о богатствах Рима, они решили непременно взять и разграбить этот город. Однажды викинги увидели город, поразивший их своей красотой. Они почему-то были уверены, что перед ними именно Рим.

Во что бы то ни стало они должны овладеть городом, пленившим их воображение.

Но стены города оказались крепкими, и все попытки викингов сломить оборону его жителей заканчивались безрезультатно. Тогда норманны прибегли к хитрости, наподобие той, к которой за много веков до того прибегли греки при взятии Трои. Они сообщили жителям города, что один из предводителей викингов Хастейн умер, и, поскольку перед смертью он якобы принял крещение, они хотят похоронить его по христианскому обряду. Епископ, поверивший словам викингов, позволил им внести гроб с телом их вождя в церковь, расположенную в городе. Как только викинги оказались внутри городских стен, покойник неожиданно «ожил». Вскочив из гроба, он убил епископа. Викинги бросились грабить и убивать местных жителей. Каково же было удивление Хастейна, когда он узнал, что вместо богатого и процветающего Рима в руках викингов оказался заштатный городишко под названием Луна.

При взгляде на события многовековой давности остается только удивляться размаху деятельности скандинавских викингов. Приблизительно в одно и то же время викинги заявляют о себе в разных уголках земного шара, удаленных друг от друга на тысячи километров.

В Восточной Европе викинги выступают в привычной для себя роли торговцев, воинов, завоевателей, правителей.

Мы встречаем их на всем протяжении Великого водного пути «из варяг в греки», известного также под именем Варяжского или Восточного пути. Связывая Балтийское море с Черным, он был самой крупной торговой магистралью Восточной Европы. Путь «из варяг в греки» проходил по Балтийскому морю, Неве, Ладожскому озеру, Волхову, озеру Ильмень, Ловати, Кунье, Сереже, волок в Торопу, далее по рекам Торопе, Западной Двине, Каспле, озеру Касплинское волок в реку Катынь и по Днепру в Черное море.

Г. С. Лебедев в своей книге, посвященной истории викингов, выделяет пять этапов формирования этой важной водной артерии Восточной Европы, четко прослеживаемых по данным археологии [14].

Первый этап (800–833 гг.) — начало движения по Великому водному пути «из варяг в греки». К данному этапу относятся 25 кладов первого периода обращения дирхема (конец VIII в. — 833 г.), обнаруженные как на Волховско-Днепровском, так и на Волжском пути. 12 из них составляют раннюю группу (786–817 гг.). Как отмечает Лебедев: «Клады этого времени распространяются по «северославянской культурно-исторической зоне», достигая Поморья и Мекленбурга, а также появляются в бассейне Верхнего и Среднего Днепра».

Второй этап (825–900 гг.) — прослеживается по находкам скандинавских вещей, встречающихся среди предметов, принадлежавших местному, славянскому и дославянскому населению. В этот период возникают отдельные поселения — торговые фактории, обнаруженные археологами в Торопце (бассейн Западной Двины), у деревни Рокот, у деревни Кислая, у деревни Новоселки — в Днепро-Двинском междуречье. Здесь наряду с балтскими обнаружены предметы и черты обряда норманнского происхождения. На торговые связи скандинавов с Восточной Европой в первой половине IX века указывает и найденный вместе с арабским серебром в кладе у д. Кислая датский полубрактеат 825 года из города Хедебю, который был важным торговым центром скандинавского мира. Не менее интересны находки, сделанные археологами в Гнездовском кургане № 15: копье с «готическим» орнаментом (VIII–IX вв.), гривна с молоточками Тора и другие вещи, свидетельствующие о пребывании норманнов в верховьях Днепра во второй половине IX века.

Третий этап (850–950 гг.) — расцвет Гнездовского поселения, которое отождествляется с первоначальным Смоленском. О роли Гнездовского поселения в этот период напоминают археологические памятники, расположенные на правом берегу Днепра: Большое (Центральное) городище, селище и курганный могильник. Также большой интерес в этой связи представляют обособленный Ольшанский комплекс памятников и несколько кладов, обнаруженных археологами.

Четвертый этап (900–980 гг.) прослеживается по так называемым «большим курганам», составившим особое аристократическое кладбище в центральной части Гнездовского могильника. Это захоронения дружинной знати, для которых характерно сжигание в ладье — обычай, возникший у скандинавов и перенесенный на славянскую почву варягами. Процесс формирования правящего класса происходит и в других крупных древнерусских городах: в Киеве и Чернигове. В Киеве складывается особая иерархия погребений знати: княжеские курганы, срубные гробницы бояр, погребения воинов с конем или без.

Пятый этап (950—1050 гг.) — развитие и укрепление Древнерусского централизованного государства. Главным торговым и административным центром государства становится Киев, куда стекается дань, собираемая киевскими князьями с подвластных племен. Торговля все более сосредоточивается на днепровском отрезке пути.

Таким образом, можно констатировать, что становление и развитие пути «из варяг в греки» по времени совпадает с экспансией викингов в Западной Европе. Великий водный путь «из варяг в греки» — это часть разветвленной системы трансъевропейских водных путей, развитие которых в Средние века было непосредственно связано с деятельностью скандинавских викингов.

Какую роль в истории восточных славян и других этносов, населявших Восточную Европу, сыграли норманны, которых автор «Повести временных лет» (ПВЛ), основного нашего летописного документа, называет варягами?

В «Повести временных лет» говорится:

«В год 6367 (859-й). Варяги из-за моря взимали дань с чуди, и со словен, и с мери, и с кривичей. А хазары брали дань с полян, и с северян, и с вятичей по серебряной монете и по белке от дыма».

Таким образом, если следовать в русле летописной версии, в 859 году восточнославянские и угро-финские племена были данниками варягов и хазар.

Отчасти свидетельство древнерусского летописца о том, что часть восточнославянских племен платила дань хазарам, подтверждается письмом хазарского царя Иосифа к министру испанского халифа Абдаррахмана III Хасдаю ибн Шафруту. Как считается, это письмо было написано в 50-е годы X века, но многие приведенные в нем сведения актуальны и для более раннего времени. В письме царь Иосиф подробно описывает границы своих владений и перечисляет народы, которые платят ему дань. Он называет, к примеру, аланов, касогов и печенегов. Это обстоятельство позволяет предположить, что во время написания данного письма держава хазар еще находилась на пике своего могущества. В этом письме в числе данников хазарского царя упомянуты, предположительно, следующие славянские племена: вятичи, северяне и, собственно, славяне [15]. Под последними совсем не обязательно должны подразумеваться словене новгородские. Возможно, это название следует толковать в расширительном смысле как объединяющее сразу несколько славянских племен.

Что касается дани, уплачиваемой варягам, то никаких других свидетельств, кроме вышеприведенного летописного предания, на этот счет не существует.

«В год 6370 (862-й), — пишет древнерусский летописец. — изгнали варяг за море и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом. И сказали себе: «Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву». И пошли за море к варягам к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманны (норвежцы) и англы, а еще иные — готландцы, — вот так и эти». И избрались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, — на Белоозере, а третий, Трувор, — в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля. Новгородцы же — те люди от варяжского рода, а прежде были словене».

Далее летописец продолжает: «Через два же года умерли Синеус и брат его Трувор. И принял всю власть один Рюрик, и стал раздавать мужам своим города — тому Полоцк, этому — Ростов, другому — Белоозеро».

Не все из пришедших с Рюриком варягов захотели оставаться в суровом краю среди дремучих лесов и глубоких рек. Среди тех, кто оставил Рюрика, были Аскольд и Дир. Как говорит летописец, «не родственники его, но бояре». Аскольд и Дир отпросились у Рюрика идти в Византию и вместе со своими родичами и частью варяжской дружины отправились в путь. Дальнейшие события в изображении летописца выглядят следующим образом.

«И отправились по Днепру, и когда плыли мимо, то увидели на горе небольшой город. И спросили: «Чей это городок?» Те же ответили: «Были три брата, Кий, Щек и Хорив, которые построили городок этот и сгинули, а мы тут сидим, их потомки, и платим дань хазарам». Аскольд же и Дир остались в этом городе, собрали у себя много варягов и стали владеть землею полян».

В этом рассказе мы сталкиваемся с легендой о трех братьях, которые выступают в роли основателей города, ставшего столицей полян.

По мнению Н. С. Державина: «…киевская легенда о трех братьях, основоположниках полянского государства и основателях его столицы, не является ни оригинальным произведением киевского летописца, ни какой-либо частной собственностью славянского фольклора вообще, но представляет собою доисторическое племенное предание, уходящее своими корнями в далекую дославянскую яфетическую давность, в бассейны Ванского и Урмийского озер, в страну Урарту и Мидию, ко временам, по определению акад. Н. Я. Марра, значительно более древним, чем IV–V века н. э. Н. Я. Марр назвал эту легенду «одним из ценнейших племенных преданий Понтийского района — параллель которой рассказывалась еще в IV–V веках на берегах Ванского озера в Армении» и была использована армянским историком Зенобом Глаком, писателем VII века. Это именно скифское или, точнее, кимерское предание о строителях армянской земли, трех братьях — Куаре, Мельте и Хореане, за именами которых, по Марру, скрываются племенные названия» [16].

Как представляется, мнение Державина, опирающееся на точку зрения Марра, выглядит достаточно обоснованным, поскольку указывает на связь преданий, бытовавших у полян, со скифскими или киммерийскими преданиями. Учитывая данные антропологии, согласно которым поляне были славянизированными потомками местного, скифского, населения, это указание имеет особенную ценность. Возможно, во времена древнерусского летописца у киевлян сохранялись еще кое-какие легенды, восходящие к скифской эпохе.

Вернемся к Аскольду и Диру. В сообщении летописца о занятии Киева варягами не все ясно. Как утверждает летописец, в тот момент, когда Аскольд и Дир пришли к Киеву, поляне платили дань хазарам. Если строго следовать летописному рассказу, то нельзя не признать, что Аскольд и Дир не могли занять Киев, не вступая в конфликт с хазарами. (Или же они могли признать себя данниками хазарского царя, который и сделал их своими наместниками в Киеве.) Далее, по соседству с Киевом во второй половине IX века обитали мадьяры. Существует предположение, высказанное Г. В. Вернадским, о том, что в течение некоторого времени Киев находился под их властью. Скорее всего, именно в тот самый период, когда, по сообщению летописца, в Киеве должны были обосноваться варяги.

На присутствие мадьяр в этом городе указывает встречающееся в летописи название «Олмин двор». Даже расположение Олмина двора названо — на Угорской горе.

Г. В. Вернадский предположил, что речь в данном случае идет о резиденции мадьярского воеводы Олома (Алмуца), который еще в тридцатые или сороковые годы IX века нанес поражение русам.

Самая известная из военных кампаний под предводительством Аскольда и Дира — набег русов на Константинополь в 866 году (по летописной датировке). Согласно византийским источникам, этот набег произошел в 860 году, а не шестью годами позже, как об этом сообщает летописец. Поэтому попытка приписать эту кампанию Аскольду и Диру выглядит, по меньшей мере, недоразумением. В самом деле, не могли же «бояре» Рюрика занять Киев и напасть на Константинополь двумя годами раньше призвания самого Рюрика с братьями!

С именами Аскольда и Дира летописец связывает не только этот знаменитый набег русов на Константинополь, едва не увенчавшийся успехом. В разных списках летописи есть указания на то, что Аскольд и Дир воевали: в 864 году — с болгарами, в 865-м — с полочанами и в 867 году с печенегами. В. Н. Татищев называет еще одну кампанию Аскольда и Дира — против кривичей в 869 году.

Любопытно, что кривичи упомянуты летописцем в числе племен, участвовавших в призвании варягов. А полочане — это ветвь племени кривичей. Выходит, Аскольд и Дир вели войну против своего сюзерена Рюрика?

Под 866 годом летописец помещает известие о набеге русов на Константинополь. Этой же датой у него отмечен поход Аскольда и Дира на полочан. Получается, что в один год киевские правители вели сразу две войны — с греками и с полочанами.

Единственное упоминание о войне Аскольда и Дира с болгарами мы находим в Никоновской летописи (XVI в.): «Был убит от болгар Аскольдов сын».

Арабский писатель Масуди в своем сочинении «Золотые луга», в главе, посвященной славянам, говорит о царстве ад-Дир, которое располагало большими городами и сильной армией. Но где искать это царство? Каких-либо сведений относительно его географического местоположения Масуди не оставил. Связывать царство ад-Дир с Киевом только на основании одной этой записи мы не можем.

С легкой руки нашего летописца Аскольд и Дир возглавили набег русов на Константинополь. Казалось бы, в византийских хрониках должны быть имена этих киевских правителей. Однако ничего такого, что указывало бы на имена Аскольда и Дира, мы в этих хрониках не встречаем.

Грекам неизвестны имена не только Аскольда и Дира, но и каких бы то ни было других вождей русов IX века. Только начиная со второй половины X века в работах греческих историков все чаще и чаще встречаются упоминания о киевских князьях.

Летописец, на свой лад интерпретируя легенды об Аскольде и Дире, конечно, не мог в данном случае опираться на византийские источники. Он почерпнул сведения об Аскольде и Дире из местных, славянских, преданий. Для того чтобы связать эти предания с легендой о призвании варягов руси, летописец ввел в свое повествование Аскольда и Дира, приписав им целый ряд вполне реальных исторических событий, начиная от набега русов на Константинополь и заканчивая войнами, которые разворачивались в южнорусских степях на протяжении IX–X веков.

После смерти Рюрика в 879 году правление в Новгороде перешло к его родичу Олегу, которому Рюрик оставил на попечение своего малолетнего сына Игоря.

Согласно ПВЛ, в 882 году Олег захватил Киев и в течение последующих трех лет подчинил своей власти полян, древлян, северян и радимичей, а с уличами и тиверцами воевал.

В войске, которое Олег собрал для своего похода, были варяги, словене, чудь, весь и кривичи.

Первоначально Олег овладел Смоленском и Любечем. П. П. Толочко на основании этого летописного сообщения замечает: «…из чего можно сделать вывод, что ранее эти центры управлялись из Киева» [17].

Далее Олег вместе со своей ратью незаметно подошел к Киеву.

«И пришел к горам Киевским, и узнал Олег, что Аскольд и Дир там княжат, и спрятал своих воинов в ладьях…»

Возникает интересный вопрос: летописец говорит, что Олег только тогда узнал о том, что в Киеве правят Аскольд и Дир, когда пришел «к горам Киевским». Странно, что новгородский князь, направляясь в Киев, так и не удосужился узнать имена его правителей.

С малолетним Игорем в сопровождении небольшого отряда воинов Олег отправился к Киеву. Здесь он велел своим слугам пойти к Аскольду и Диру и сказать им, что пришел гость (т. е. купец), который идет в Константинополь из Новгорода и просит киевских правителей пожаловать к нему.

С какой стати Аскольду и Диру понадобилось выходить навстречу простому купцу? Ни в одном другом письменном источнике не отмечен такой обычай.

В Никоновской летописи была предпринята попытка устранить это противоречие. Люди, посланные Олегом, говорят Аскольду и Диру о богатствах, которые привез с собой новгородский гость («много красивого и дорого бисера и всякого узорочья»), да вот незадача — сам гость болен и не может явиться во дворец.

Следующая фраза, которую Олег велел передать Аскольду и Диру, обрисовывает контуры затеваемой интриги.

«И еще хочу уста к устам (т. е. с глазу на глаз) говорить с вами».

После того как Аскольд и Дир приняли предложение Олега и прибыли в его лагерь, они были схвачены и предстали перед мнимым купцом. Олег выступил перед своими пленниками с короткой обвинительной речью:

«Вы не князья и не княжеского рода».

По сути, Олег выдвинул против Аскольда и Дира тяжкое обвинение: не имея на то законных прав, они захватили власть в Киеве и перестали признавать правившую в Новгороде княжескую династию. В обоснование правоты своих притязаний на владение Киевом новгородский правитель вынес к ним малолетнего Игоря.

«А это — сын Рюрика».

Участь Аскольда и Дира была предрешена. Вряд ли они успели что-то сказать в свою защиту, перед тем как были убиты по приказу Олега.

Итак, смысл летописного рассказа предельно ясен. Летописец стремился показать преемственность правившей в Киеве династии, ее происхождение от легендарного Рюрика, а заодно намекнуть всем «нерюриковичам», какая их ждет участь в случае, если они посмеют покуситься на киевский престол.

Завершает свое повествование о походе Олега на Киев летописец многозначительной фразой: «И сел Олег княжить в Киеве». Заметим, не Игорь, который, по словам летописца, был прямым потомком Рюрика, его сыном, а Олег, его родич. Причем степень этого родства летописцем даже не названа.

Сообщая о захвате Киева Олегом, летописец не говорит о той дани, которая была наложена варягами на полян. Исторический такт — вещь довольно тонкая. Как восприняли бы киевляне, современники летописца, известие о том, что их предки были силой покорены Олегом, который к тому же принудил их платить дань? Вероятно, их историческое самосознание было бы уязвлено.

Посему, чтобы не тревожить чувства киевлян, летописец повествует о расправе Олега над Аскольдом и Диром, но умалчивает о тех мерах, которые должны были последовать после взятия им Киева.

В летописном рассказе о захвате Киева Олегом есть еще один момент, который вызывает вопросы. Как говорит летописец, тела убитых Аскольда и Дира по распоряжению Олега были отнесены на Олмин двор.

Как было сказано выше, вероятно, этот двор был назван по имени мадьярского воеводы Алмуца (Олома). Г. В. Вернадским было высказано следующее предположение: «Возможно, Аскольд и Дир правили Киевом от имени Олома. Когда позднее Олег захватил Киев, он сказал Аскольду и Диру: «Вы не князья, и не княжеского рода», — и его слова следует понимать в том смысле, что Аскольд и Дир не считались независимыми правителями, а, скорее, чьими-то заместителями. Но если так, то чьими же? После того как они были убиты по приказу Олега, их тела принесли ко двору Олома на Угорской горе. Почему? Очевидно, потому, что они правили от имени Олома из его дворца, который служил резиденцией правителя» [18].

Вернадский допускал реальность существования Аскольда и Дира, исходя из своей гипотезы о нетождестве старой и новой Руси, о том, что было несколько волн норманнской колонизации Восточной Европы, но тогда все равно непонятно, почему мадьяры не пришли на помощь Аскольду и Диру и не помогли им отбить натиск Олега? Где они находились, когда по соседству с ними новгородская рать захватывала один город за другим? Версия Вернадского не дает ответа на эти вопросы и, признаться, еще более затемняет дело.

Казалось бы, поход Олега на Киев можно было считать завершенным. Он устранил своих соперников и захватил важнейший политический и торговый центр в Поднепровье. Но из дальнейшего текста летописи выясняется, что захват Киева был далеко не единственной целью Олега. Его планы были более обширными. После захвата Киева Олег обратил свое внимание на другие восточнославянские племена, обитавшие по соседству с полянами: древлян, северян и радимичей.

В течение 883–885 годов все эти племена подчинились Олегу и стали платить ему дань. Размер и состав этой дани был различными. Так, древляне платили по черной кунице от двора, а радимичи — всего лишь по щелягу (мелкой монете?). Относительно северян в летописи сказано, что Олег возложил на них легкую дань. С тиверцами и уличами Олегу пришлось повоевать.

В конце IX века в Восточной Европе вспыхнула война, положившая конец существованию в приднепровских степях страны Леведии и приведшая к образованию государства венгров, которое возникло в Паннонии. Все началось с противостояния хазар и печенегов. Около 889 года хазары объединились с гузами и напали на кочевавшую по соседству с их владениями орду печенегов. Кочевники были разгромлены и в спешном порядке отступили к берегам Черного моря. Здесь им пришлось вступить в еще одну схватку. На сей раз с мадьярами и, возможно, с некоторыми признававшими их власть восточнославянскими племенами. Возможно, в этой войне принимали участие и русы.

Печенеги оказались на краю катастрофы. Со всех сторон они были окружены врагами и прижаты к морю. Казалось, стоит хазарам и их союзникам приложить еще одно усилие, и печенежская орда перестанет существовать. Но тут за печенегов вступились дунайские болгары, которые пристально наблюдали за этой неравной схваткой и, естественно, не могли испытывать особой радости по поводу военных успехов своих давних противников — хазар. К тому же в непосредственной близости от своих границ. Болгары пришли на помощь печенегам и тем самым спасли последних от верной гибели. Печенеги получили долгожданную передышку. Справиться с болгарами и печенегами хазары в одиночку не могли.

Хазары обратились за помощью к грекам, которые с первых дней существования Болгарского царства многократно, но безуспешно пытались уничтожить его. Около 893 года греки заключили с хазарами военный союз, направленный против болгар и печенегов.

Хазарское войско переправилось морем в Византию и соединилось с греческой армией. Союзникам не удалось достичь нужной степени согласованности в своих действиях: неповоротливое греко-хазарское войско было разбито болгарами, которые захватили много пленников и богатую добычу. С пленными хазарами болгары поступили с особой жестокостью. Перед разменом пленных им всем отрезали носы и в таком виде выдали их единоплеменникам. Подобная мера преследовала цель навсегда отбить у хазар охоту воевать с болгарами.

В 894 году византийская флотилия перевезла мадьяр на правый берег Дуная, где мадьярские всадники разбили войско болгарского царя Симеона. Последний заперся в крепости под названием Мундрага, а вся страна оказалась во власти мадьяр. Тысячи болгарских и славянских рабов длинными вереницами потянулись на византийские и хазарские невольничьи рынки.

Император Лев IV, по инициативе которого был предпринят этот набег, вскоре помирился с царем Симеоном, а мадьярам пришлось рассчитывать только на свои собственные силы в смертельной схватке с болгарами.

Симеон подговорил печенегов принять участие в совместном рейде против мадьяр.

В 997 году болгары и печенеги, воспользовавшись удобным случаем, напали на страну Леведию. Так как все мадьярские воины были в походе и некому было защищать оставшееся там население, захватчики выместили всю свою злобу на мирных жителях, обагрив их кровью приднепровские степи. Как говорит Константин Багрянородный: «Турки, возвратясь и найдя свою страну столь пустынной и разоренной, поселились в земле, в которой проживают и ныне (т. е. в Венгрии)».

Кровавый рейд болгар и печенегов сыграл решающую роль в судьбе мадьярского народа. Мадьяры ушли в Паннонию, которая с 899 года стала называться Венгрией. Вскоре они позабыли свой кочевой быт и создали государство, существующее и поныне.

В начале X века международное положение Византии вновь осложнилось. В 902 году греки уступили арабам свои владения в Сицилии. Через два года арабы совершили успешный набег на богатейший город империи Фессалоники. Вслед за этим угроза арабского вторжения нависла над Константинополем.

В июне 904 года арабский флот под командованием Льва Триполитанского подошел к столице империи. Греческой эскадре, которую возглавлял адмирал Имерий, удалось отбить атаку арабов.

В хронике Псевдо-Симеона (последняя треть X в.) содержится эпизод, также датированный 904 годом и, вероятно, имеющий отношение к неудачной попытке арабов захватить Константинополь [19].

В тот год некие росы-дромиты (дромитами они назывались потому, что могли быстро двигаться) напали на Византию, но были разгромлены в морском сражении византийским флотоводцем Иоанном Радиным. Нападавшими предводительствовал волшебник по имени Рос, наделенный сверхъестественными способностями. Он-то и спас часть росов от верной гибели благодаря «божественному озарению», снизошедшему на него. Другим росам повезло меньше.

Они заживо сгорели от «греческого огня» у мыса Трикефал [20].

Как не вспомнить в этой связи нашего князя Олега, прозванного «вещим» за свою хитрость и коварство. Может быть, упомянутый в хронике волшебник Рос послужил прообразом для летописного Олега?

В самой «Повести временных лет» о разгроме росов-дромитов у мыса Трикефал не сказано ни слова. Зато летописец с упоением повествует о походе князя Олега на Константинополь, состоявшемся в 907 году. Вот только об этом походе греческим историкам, которые на протяжении столетий фиксировали все, что происходило с их державой, ничего не известно.

По летописи, Олег возглавил многочисленное войско, состоявшее из представителей различных племен, находившихся под его властью. Русы наступали на Константинополь с суши и с моря. Через Болгарию на Византию двигалась конница русов и их союзников. Водным путем, к Константинополю, направлялся огромный флот русов, насчитывавший две тысячи ладей.

После того как столица Византийской империи была блокирована, русы приступили к ее штурму. Как оказалось, вход в гавань Золотой Рог был прегражден цепями, поэтому русы не смогли вплотную подойти к Константинополю. Тогда Олег приказал своим воинам вытащить ладьи на сушу и поставить их на колеса. При попутном ветре с развернутыми парусами ладьи двинулись в направлении городских стен. Греки, пораженные изобретательностью Олега, запросили у него мира. Князь согласился помириться с греками на выгодных для русов условиях.

Перед тем как вернуться на родину, Олег повесил свой щит на воротах Константинополя, что должно было символизировать превосходство русского оружия над греческим.

В начале X века русы оказались втянуты в борьбу, развернувшуюся между шиитами и суннитами на Южном Каспии и имевшую далеко идущие последствия как для судеб Багдадского халифата, так и для русско-хазарских отношений. «В 900 году, — как пишет Л. Н. Гумилев, — Исмаил Самани разгромил шиитское государство Алидов в Южном Прикаспии. Но местное население Гиляна, Дейлема и Мазандерана, никогда не подчинявшееся чужеземцам, укрылось в горных замках, и власть Саманидов в Табаристане была призрачной. До тех пор пока дейлемитов с юга прикрывали горы Эльбурса, а с севера — Каспийское море, они могли держаться, так как ни Саманиды, ни хазары не имели флота» [21].

В этих условиях появление ладей русов на Каспии выглядело вполне закономерным.

В 909 году русы разгромили остров Абаскун, захватив там богатую добычу. На следующий год они напали на Мазандеран, но потерпели поражение и ушли.

Не прошло и трех лет, как набеги русов повторились вновь.

По сообщению ал-Масуди, после 300 года Хиджры (912–913 гг.) флот русов из 500 судов с сотней людей на каждом подошел к границам Хазарии. Русы снеслись с хазарским царем Вениамином, чтобы с его разрешения воспользоваться судоходными сообщениями, соединяющими его владения с Хазарским (Каспийским) морем. Взамен русы обещали царю Вениамину «половину добычи, захваченной у народов, живущих у этого моря». Получив разрешение, они вошли в пролив, достигли устья реки Дона и стали подниматься по этому рукаву, пока не добрались до «Хазарской реки» (Волги), по которой они спустились в город Итиль и, пройдя мимо него, достигли устья, где река впадает в Каспийское море, а оттуда поплыли в город Амоль (в Табаристане) [22].

Дальнейшие действия русов как две капли воды напоминали их предыдущие набеги. Они рассредоточились на своих быстроходных ладьях по морю и совершили нападения на Гилян, Дейлем, Табаристан, Абаскун, стоящий на берегу Джурджана.

Подвергся нападению русов и город Ардабиль, расположенный в трех днях пути вглубь суши. Местные жители дали отпор захватчикам, и тогда русы укрылись на островах, расположенных поблизости от Баку. Мусульмане, преисполненные праведного гнева и решимости выбить русов оттуда, поплыли к островам на своих лодках и торговых судах, «но русы направились к ним, и тысячи мусульман были убиты и потоплены».

Масуди замечает, что русы «пробыли на этом море много месяцев».

Суда русов, тяжело нагруженные награбленным добром и невольниками, направились к устью Волги. Здесь предводители русов снеслись с хазарским царем и передали ему условленную долю добычи.

Весть о «подвигах» русов распространилась далеко за пределы державы Саманидов. Докатилась она и до мусульман, живших в Хазарии.

Ларисийцы (наемники-мусульмане в войске хазарского царя) потребовали у Вениамина, чтобы он разрешил им отомстить русам за смерть своих единоверцев. Как говорит Масуди: «Царь не мог им помешать, но послал предупредить русов, что мусульмане решили воевать с ними».

Была ли это неловкая попытка хазарского царя оправдать свое предательство в глазах русов или же Вениамин больше не нуждался в их услугах, а потому счел за благо избавиться от доставлявших ему столько хлопот русов?

Мусульмане собрали войско и спустились вниз по реке, ища встречи с русами. Когда они настигли суда русов, последние были слабы, чтобы отразить неприятельское войско. Лишь немногим из русов удалось вернуться домой [23].

Масуди называет число павших в этом сражении русов — 30 000. Спаслось только 5000. Но и из этого числа не все уцелели. Некоторые русы были убиты буртасами, некоторые попали в страну болгар-мусульман и тоже погибли. Конечно, потери русского войска многократно завышены арабским писателем, стремившимся приукрасить успехи мусульман в борьбе с неверными. Но факт остается фактом: потерпев поражение, русы вплоть до сороковых годов X века не рисковали нападать на города и селения мусульман.

В «Повести временных лет» о походах русов на Каспий не сказано ни слова.

В течение последующих лет мощь хазарской державы неумолимо клонилась к закату. Поход русов на Каспий (912–913 гг.), сопровождавшийся разгромом владений суннитов, способствовал усилению их недругов, дейлемитов, которые к тому же были противниками хазар, всеми силами поддерживавших режим Саманидов. В 914 году дейлемиты добились значительных успехов. Они установили свой контроль над Азербайджаном и дошли до Дербента. Каспийская торговля хазар оказалась под угрозой. Все созданное кропотливым трудом их предков могло в одночасье превратиться в пыль.

Не меньше хлопот хазарам доставляли кочевые племена, периодически тревожившие их владения. Вместо того чтобы заниматься созидательным трудом и увеличивать свое благосостояние, хазары вынуждены были тратить свои силы на оборону степных рубежей.

В 913 году хазары вместе с гузами разбили восточных печенегов, кочевавших между Волгой и Яиком. Но вскоре возникла другая угроза, которая при неблагоприятном стечении обстоятельств для хазар могла привести к распаду их державы. Угроза эта состояла в проникновении ислама на земли, занятые кочевниками — данниками хазарского царя. Принятие ислама для многих из них означало в первую очередь избавление из-под назойливой хазарской опеки.

В 922 году предводитель камских булгар хан Альмуш принял ислам и попросил помощи у багдадского халифа против своего повелителя, хазарского царя. Помощь должна была заключаться в возведении на землях камских булгар крепости, предназначенной для защиты от хазар.

Халиф отправил к булгарам своего посла Ибн-Фадлана, который должен был вручить Альмушу деньги на постройку крепости. Для этой цели было специально продано конфискованное имение казненного визиря. Однако деньги Ибн-Фадлан так и не получил. Покупатель по какой-то причине не смог догнать караван посольства.

По прибытии на место арабскому послу пришлось выслушать немало упреков со стороны булгарского хана, прежде чем ему удалось убедить последнего, что деньги будут доставлены по назначению.

Вопреки ожиданиям Альмуша принятие ислама не привело к избавлению его орды от хазарской зависимости. Сувазы (предки современных чувашей) — одно из трех племен, входивших в орду камских булгар — выступили против хана и, укрепившись в лесах Заволжья, отказались принять ислам. Это был уже раскол на религиозной почве — явление, достаточно новое для кочевников.

Сходная картина наблюдалась у гузов. В 921 году один из вождей этого племени принял было ислам, но затем под давлением своего окружения снова вернулся к религии своих предков.

Коль скоро багдадский халиф при проведении своей религиозной политики уже не считался с интересами хазарского царя, то это неминуемо вело к обострению отношений между двумя державами.

Ибн-Фадлан приводит характерный эпизод, относящийся к 922 году. Узнав о том, что мусульмане разрушили синагогу, бывшую в усадьбе ал-Бабунадж, хазарский царь приказал разрушить минарет, расположенный в Итиле, и казнил муэдзинов. При этом он заявил: «Если бы, право же, я не боялся, что в странах ислама не останется ни одной неразрушенной синагоги, я обязательно разрушил бы и мечеть» [24].

С Византийской империей у хазар отношения складывались не менее сложно и драматично. В первой половине X века к традиционному торгово-экономическому соперничеству двух держав стали примешиваться религиозные распри.

Ал-Масуди раскрывает нам причину возникшего конфликта: «Причина в том, что император, правящий ныне (в 943 г.) и носящий имя Арманус (Роман), обращал евреев своей страны в христианство силой и не любил их, и большое число евреев бежало из Рума в страну хазар».

Ответная реакция хазарского царя последовала незамедлительно. «Когда это стало известно моему господину, — говорит в своем письме неизвестный хазарский еврей X века, — он избавился от многих христиан» [25].

Таким образом, международное положение Хазарского каганата в первой половине X века было непрочным. Хазария постоянно балансировала на грани войны с Византией.

В 939 году византийский император решился на открытый разрыв с хазарами. Как сказано в уже цитировавшемся еврейском источнике, византийский император Роман послал большие дары Х-л-г-у (т. е. Олегу) царю Русии», побуждая его напасть на хазарские владения.

Дары, присланные византийским императором Олегу, заставили его поспешить с началом военных действий против хазар. Русы захватили С-м-к-р-ц (Самкерц, Тмутаракань) «воровским способом, потому, что его начальника, вождя войска, тогда там не было». Однако «досточтимый Песах», хазарский полководец, узнав о коварстве русов, выбил их оттуда и, в свою очередь, сам вторгся в византийские владения в Крыму. Песах завоевал здесь три города и большое количество деревень. А потом он обратил свое оружие против русов, которым в итоге пришлось возвратить хазарам добычу, ранее захваченную в Самкерце. Олег запросил мира, возложив вину за начало войны с хазарами на своего союзника Романа. «Воистину, Роман подбил меня на это», — сказал он.

В качестве вассала хазарского царя он воевал на море против Кунстантины (Константинополя) четыре месяца. В войне с греками русский князь потерпел поражение, «так как македоняне победили его благодаря (греческому) огню».

А дальше анонимный автор документа сообщает нечто неожиданное: устыдившись вернуться в свою собственную страну, Олег бежал морем в Персию, и там он и все его войско пало. А Русия с тех пор была подчинена власти хазар.

В вышеприведенном документе слишком много темных мест. Необходимо обратиться к другим источникам, чтобы с их помощью реконструировать те далекие события.

В 941 году русы напали на византийские владения, неся с собой смерть и разрушения. Ход этой военной кампании подробно описан в двух византийских хрониках X века Продолжателя Феофана и псевдо-Симеона.

В первой из этих хроник говорится, что 11 июня 941 года «росы, коих именуют также дромитами, происходят же они из племени франков» приплыли на 10 000 судов к Константинополю. Возле Фароса состоялось морское сражение между византийцами и русами. Греки спалили огнем часть кораблей русов, остальных обратили в бегство.

Спасшиеся от разгрома остатки кораблей русов поплыли к побережью Вифинии. За ними была послана погоня. Вместе с всадниками и отборными воинами патрикий Варда Фока направился в Вифинию по суше, чтобы перехватить русов и не дать им закрепиться на побережье. Но многочисленный отряд русов все же успел высадиться в Вифинии до прихода византийского войска. Сразу же начались грабежи и убийства мирного населения.

Продолжатель Феофана живописует кровавую расправу, которую русы учинили над греками, оказавшимися в их руках: «…из пленных одних распинали на кресте, других вколачивали в землю, третьих ставили мишенями и расстреливали из луков. Пленным же из священнического сословия они связали за спиной руки и вгоняли им в голову железные гвозди».

Примерно аналогичное описание расправы над пленными греками содержится и в «Повести временных лет». Верный знак того, что древнерусскому летописцу была хорошо знакома Хроника Продолжателя Феофана.

Подоспевший на выручку местным жителям византийский военачальник Варда Фока нанес поражение русам и выбил их с захваченной земли. Часть русского десанта укрылась на кораблях.

Довершил разгром русов доместик схол Иоанн Куркуас, стоявший во главе всей восточной (малоазийской) армии.

С тех пор русы уже не предпринимали никаких военных операций на суше. Дальнейшие события в изложении Продолжателя Феофана выглядят следующим образом. В преддверии зимы у русов кончалось продовольствие, они боялись наступающего византийского войска и блокады с моря, организованной византийскими кораблями. В сентябре под покровом темноты русы на кораблях попытались прорваться к фракийскому берегу, но были настигнуты греками. Завязалось морское сражение, в ходе которого русы снова были разбиты, и только немногим из них удалось спастись [26].

Война продолжалась еще несколько лет. Правда, очередной мишенью для русов стали не греки, которые смогли дать им достойный отпор, а богатые области Прикаспия.

Наиболее подробное описание похода русов на мусульман содержится в сочинении арабского историка Ибн Мискавейха (ум. в 1030 г.) под названием «Книга испытаний народов и осуществления заданий». По словам Ибн Мискавейха, в 332 году хиджры (943–944 гг.) армия народа, названного русскими, вторглась в Азербайджан, где они атаковали и захватили богатый торговый город Бердаа [27].

Обосновавшись в Бердаа, русы стали грабить его окрестности и вскоре собрали огромную добычу. Так продолжалось в течение нескольких месяцев, пока правитель Аррана (Азербайджана) Марзубан ибн-Мухаммед не окружил Бердаа своими войсками. Русы оказались в ловушке. Они заперлись в городе и отчаянно отбивались от наседавших на них врагов.

Неизвестно, сколько времени продолжалась бы эта осада. Ни одна из сторон не желала уступать другой. Но тут в лагере осажденных вспыхнула дизентерия, унесшая немало человеческих жизней. Обессиленные болезнями русы вышли навстречу мусульманам и дали им бой. В этом сражении, вероятно, погиб предводитель русов, который в письме неизвестного хазарского еврея назван Х-л-г-у (Олегом).

Что же происходило в Киеве после смерти Хельгу (или Олега)? Каким образом князь Игорь вступил на киевский престол: по праву ли законного наследника Хельгу или же по праву человека, на стороне которого была сила? Второй вариант представляется более вероятным. У нас совсем не много оснований рассматривать Игоря в качестве сына или племянника Хельгу. Это два самостоятельных правителя Руси, вероятно, связанных между собой союзническими обязательствами. Да и этническая принадлежность у них, скорее всего, тоже была различной. Хельгу был представителем местной династии [28], а Игорь — выходцем из варягов [29]. На это указывает сопоставление имен в договорах с греками Олега (911 г.) и Игоря (944 г.). В последнем договоре чаще встречаются имена западных славян и угро-финнов. Тогда как в первом договоре имена послов в основном кельтские и иллиро-венетские.

Вероятно, Хельгу, погибший в «Персии», пришел к власти в Киеве в двадцатые годы X века. Именно об этом периоде древнерусской истории умалчивает летописец.

После того как жители Бердаа отказались капитулировать, русы предприняли штурм города. Ворвавшись в город, они велели всем его жителям в трехдневный срок покинуть свои жилища. Оставшиеся после этого срока в городе либо должны были заплатить за себя большой выкуп, либо были убиты.

Еще одно сообщение об этих событиях оставил Лиутпранд, епископ из Кремоны, который побывал в Константинополе дважды с дипломатической миссией (в 949 и 968 гг.). Это сообщение не лишено некоторой доли иронии по отношению к грекам, но в целом не менее достоверно, чем греческие источники. Лиутпранд называет имя «короля русов» — Игоря. Не приходится сомневаться, что перед нами суверенный правитель Руси, утвердившийся в Киеве после смерти Олега.

По словам Лиутпранда, Игорь собрал тысячу и даже более того кораблей и приплыл к византийской столице. Греки оказались в крайне затруднительном положении: незадолго перед вторжением русов греческий флот был отправлен против сарацин. В распоряжении императора имелось всего пятнадцать полуполоманных хеландий. Оснастив их огнеметными машинами, греки отправили их против русов. В морском сражении грекам благоприятствовала установившаяся погода: ветер стих и позволил применить «греческий огонь». Греки подплыли поближе к русским кораблям и стали метать огонь. Вскоре пламенем была охвачена большая часть русской эскадры. Спасаясь от огня, русы в панике бросались за борт и тонули. Пленников, которых привели в Константинополь, по велению императора обезглавили [30].

На этом войну русов с греками можно было бы считать законченной. Русы потерпели сокрушительное поражение, в первую очередь потому, что у них не было «греческого огня» — этой адской смеси, превращающей корабли противника в обугленные головешки.

Договор 944 года между Византией и Русью положил конец кровопролитной войне.

После заключения мира с греками Игорь распустил свое войско по домам. С ним осталась только его дружина — воины, проверенные в боях и преданные своему князю.

«В год 6453 (945-й), — пишет летописец, — сказала дружина Игорю: «Отроки Свенельда украшены оружием и одеждами, а мы наги. Пойди, князь, с нами за данью, которую можем получить и ты, и мы».

Игорь послушал своих дружинников и отправился с ними к древлянам за данью. Несмотря на то что Свенельд уже собрал все, причитавшееся с древлян, воины Игоря снова стали требовать с них дань.

Дань была собрана. Дружинники вместе с Игорем покинули Древлянскую землю и направились в Киев. По дороге Игорь, однако, передумал идти в свой стольный город и, отпустив по домам большую часть дружины, решил вновь вернуться к древлянам и взять с них еще.

Оставшись с небольшой свитой, он снова направился к Искоростеню — главному городу древлян. Слух о возвращении Игоря дошел до жителей этого города. Возмущенные выходкой киевского князя, они направились к своему правителю, древлянскому князю Малу. По словам летописца, Мал будто бы сказал пришедшим к нему: «Если волк появился среди овец, он уволочет все стадо — одну овцу за другой, если его не убить». Это и послужило сигналом к расправе.

Перед тем как пойти на крайнюю меру, древляне направили к Игорю своих послов, чтобы отговорить его от продолжения грабительского рейда. Игорь не послушал послов и тем самым подписал себе смертный приговор. Древляне вышли из города и убили киевского князя и бывших вместе с ним дружинников.

После убийства киевского князя древлянский князь Мал отправил к Ольге своих послов с предложением выйти за него замуж. Согласно летописцу, инициатива предстоящей женитьбы исходила не столько от самого древлянского князя, сколько от его подданных.

Ольга обнадежила древлян, что предложение Мала будет принято. После чего она предложила древлянским послам на следующий день вновь прибыть на княжеский двор, чтобы узнать ее окончательное решение. Послы в знак особой важности порученной им миссии должны сесть в ладью, которую пронесут по улицам города слуги Ольги. Так и случилось: древлянские послы сели в ладью, которую пронесли по всему городу, а потом внесли на княжеский двор. Ольга приказала сбросить ладью вместе с послами в глубокую яму, вырытую накануне.

Похоронив заживо древлянских послов, Ольга на этом не успокоилась. Она отправила к Малу своего гонца с посланием, в котором просила древлянского князя прислать к ней для сватовства самых знатных древлян. Гонец должен был сказать Малу, что если он не выполнит просьбу Ольги, то киевляне не позволят ей выйти замуж за него. Древлянский князь, польщенный тем, что Ольга не отвергла его предложение, направил в Киев новое посольство.

Как и в прошлый раз, Ольга ласково встретила древлянских послов. Перед тем как приступить к сватовству, княгиня предложила им сходить в баню и помыться с дороги. Тронутые заботой Ольги древляне вошли в баню и стали мыться. В этот момент слуги Ольги наглухо заперли двери бани и подожгли ее. «И тут сгорели все», — лаконично замечает летописец.

Затем Ольга отправила к древлянам своих послов, которым поручила сказать, что скоро сама придет в Искоростень. По дороге она хочет справить тризну по своему погибшему мужу. Древляне должны приготовить много меда для поминок.

Древляне в точности исполнили просьбу Ольги. К месту гибели Игоря было привезено много бочек с медом.

Вместе с небольшой свитой Ольга прибыла к Искоростеню и, найдя могилу своего мужа, велела насыпать над ней большой курган. После чего началась тризна, во время которой русичи по приказу Ольги перебили захмелевших древлян. «И иссекли их 5000», — говорит летописец.

Возможно, что к Искоростеню во время тризны подошло войско киевлян. Иначе как объяснить тот факт, что жители этого города не пришли на выручку своим единоплеменникам, которые гибли под мечами русов?

Справив кровавые поминки по своему мужу, Ольга приступила к осаде Искоростеня. Киевские воеводы оказались бессильны перед мужеством и стойкостью древлян, которые понимали, что обречены на смерть.

Целое лето русы простояли под стенами Искоростеня, но так и не смогли взять этот город. Ольга снова прибегла к хитрости: княгиня отправила к древлянам своих послов с предложением мира. Вместо обычной дани, которую древляне платили киевским князьям и которая состояла из драгоценных мехов и меда, они должны были выдать Ольге по три голубя и по три воробья от каждого двора.

Древлянам такая дань показалась легкой. Они с радостью согласились заплатить ее. Ольга же распорядилась полученной данью довольно необычным способом. Киевские дружинники привязывали к каждой птице зажженный фитиль и отпускали ее на волю. Птицы летели в свои гнезда, неся за собой шлейф огня. Искоростень превратился в один большой полыхающий костер. Спасая свои жизни, древляне открыли ворота и сдались победителям.

Утолив свой гнев, Ольга наложила на побежденных древлян тяжелую дань, две части которой шли в Киев, а одна часть — в Вышгород, в резиденцию Ольги.

В 957 году Ольга направилась в Византию. В нашей летописи дата ее государственного визита в Константинополь указана неверно — 955 год.

Указанная летописцем дата визита Ольги в Константинополь дала повод некоторым ученым предположить, что Ольга посещала византийскую столицу дважды — в 955 и 957 годах. Но это предположение едва ли оправданно.

В сочинении Константина Багрянородного «О церемониях Византийского двора» подробно описан только один визит Ольги, который состоялся в 957 году. О другом ее визите, будто бы состоявшемся в 955 году, Константину Багрянородному ничего не известно. Было бы странным, если бы византийский император, лично общавшийся с княгиней, позабыл упомянуть о таковом. Такое событие, как повторный визит Ольги в Константинополь, не могло пройти незамеченным для греческих авторов.

Судя по описанию Константина Багрянородного, этот визит был обставлен с большой пышностью. Ольга, которую император называет архонтиссой Росии, прибыла в Константинополь с многочисленной свитой, насчитывавшей свыше ста человек, не считая вооруженной стражи, которая должна была обеспечивать безопасность путешественников.

Ольга шла в сопровождении знатных женщин, за которыми на некотором отдалении следовали советники и дипломаты. Видимо, они были немного смущены столь явным преобладанием женского начала.

О значении, которое придавалось этому визиту при византийском дворе, говорит и тот факт, что император Константин Багрянородный самолично возложил на себя обязанности распорядителя торжеств.

Когда в трапезный зал вошел император с супругой, византийские дамы по заведенному обычаю пали ниц. Ольга же осталась стоять и лишь слегка приклонила голову.

Поступок киевской княгини не остался незамеченным. Император в отместку за Ольгино упрямство распорядился усадить ее за отдельный стол, за которым обычно сидели мусульманские послы.

Согласно нашему летописцу, когда речь зашла о крещении, Ольга заявила византийскому императору: «Если хочешь крестить меня, то крести меня сам, иначе не крещусь».

Условие Ольги было принято. Император вместе с константинопольским патриархом крестил княгиню. После крещения патриарх дал Ольге наставление, как правильно выполнять православные обряды, и произнес знаменательные слова: «Благословенна ты в женах русских, так как возлюбила свет и оставила тьму. Благословят тебя русские потомки в грядущих поколениях твоих внуков».

Древнерусский летописец приводит еще один эпизод, явно направленный на то, чтобы показать мудрость Ольги.

Император, покоренный красотой и умом киевской княгини, предложил ей выйти за него замуж. Княгиня ответила: «Как ты хочешь взять меня, когда сам крестил меня и назвал дочерью. А у христиан не разрешается этого — ты сам знаешь».

«Перехитрила ты меня, Ольга», — признал свое поражение император.

На этом в истории крещения Ольги можно было бы поставить точку, если бы не одно важное обстоятельство.

В 959 году русские послы прибыли ко двору германского короля Оттона I (936–973 гг., император с 962 г.). Как повествуется в «Продолжении хроники Регинона Прюмского», написанном между 962 и 967 годами, послы, «явившись к королю, притворно, как выяснилось впоследствии, просили назначить их народу епископа и священников» [31].

Оттон удовлетворил просьбу Ольги, которая в этом источнике названа Еленой (имя Ольги в крещении), королевой ругов. В 960 году некий Либуций из обители Святого Альбана в Майнце был посвящен «в епископы для народа ругов». Но 15 февраля 961 года он скончался, и место епископа вновь оказалось вакантным. Тогда «по совету и ходатайству» майнцского архиепископа Вильгельма в епископский сан был возведен Адальберт из обители Святого Максимина в Трире. Несчастный монах был совсем не рад такому назначению. Адальберт, «хотя и ждал от архиепископа лучшего и ничем никогда перед ним не провинился, должен был отправиться на чужбину».

Назначение епископом в языческие страны в те времена приравнивалось к ссылке на неизведанный остров. Не все из христианских миссионеров смогли выполнить свою задачу и вернуться на родину.

Миссия Адальберта закончилась плачевно. В 962 году «Адальберт, назначенный епископом к ругам, вернулся, не сумев преуспеть ни в чем из того, ради чего он был послан, и убедившись в тщетности своих усилий. На обратном пути некоторые из его [спутников] были убиты, сам же он, после больших лишений, едва спасся».

Какая причина могла заставить Ольгу обратиться к германскому королю с просьбой о присылке епископа и священников? Ведь крестилась она не в Риме, а в Константинополе и, по логике вещей, должна была обратиться с аналогичной просьбой к византийскому императору, который пошел бы ей навстречу.

Обращение к германскому королю, который был надежной опорой римско-католической церкви в Западной и Восточной Европе, не могло остаться незамеченным для византийского престола. Негласный пакт о разграничении сфер влияния между двумя церквами — римской и константинопольской — оказался под угрозой. В случае отправки римско-католического епископа в Киевскую Русь, которую Константинопольский патриархат считал своей канонической территорией, на повестку дня вновь вставали старые религиозные разногласия, главнейшим из которых был вопрос о прерогативах греческого патриарха и римского папы.

Поступок Ольги, пригласившей католического епископа, был чреват серьезными международными последствиями. Новый византийский император Роман II (959–963 гг.) жестко отреагировал на известие о готовящейся присылке епископа Адальберта в Киев. Византия и Германская империя снова оказались на грани войны. Но Оттон, движимый стремлением заручиться поддержкой римского папы ввиду своего предстоящего возведения в императорское достоинство, в данный момент меньше всего задумывался о поддержании дружественных отношений с Византией. Он принял окончательное решение об отправке Адальберта на Русь.

Хазары с тревогой наблюдали за всеми шагами правительства Ольги, но помешать наметившемуся сближению между Киевской Русью и Византией они уже не могли. Это было выше их сил. Хазарскому царю Иосифу оставалось только защищать свои владения от набегов русов и готовиться к новой большой войне со своим беспокойным соседом.

В письме к Хасдаю ибн Шафруту, на которое мы уже ссылались, царь Иосиф такими словами описывает создавшееся положение: «Я охраняю устье реки и не пускаю русов, приходящих на кораблях, приходить морем, чтобы идти на исмаильтян, и [точно также] всех врагов [их] на суше приходить к «Воротам». Я веду с ними войну. Если бы я их оставил [в покое] на один час, они уничтожили бы всю страну исмаильтян до Багдада…» [32]

Война разразилась в 963 году. Непосредственные причины этой войны изложены в греческом документе того периода — так называемой «Записке готского топарха» [33].

В 962 году хазары попытались подчинить готов. Последние отказались платить дань хазарскому царю и решили искать покровительства «властителя к северу от Дуная, который обладал бы сильной армией и был горд своими военными силами, от народа которого они не отличались по обычаям и манерам».

Г. В. Вернадский полагает, что речь в этом документе идет о киевском князе Святославе.

Готы отправили своих послов в Киев, которые должны были убедить Святослава выступить против хазар. Как пишет Вернадский: «При возвращении домой члены посольской миссии наблюдали интересный астрономический феномен: «Сатурн был в начале пересечения Водолея, в то время как Солнце проходило через зимние знаки». Согласно астрономическим вычислениям, в период со второй половины декабря 874 года до середины декабря 1021 года Сатурн лишь однажды занимал положение между звездами, отмеченными в «Записке» топарха, а именно в начале января 963 г. Это один из редких примеров, когда дата исторического события может быть жестко зафиксирована с помощью астрономии» [34].

Стоит сказать несколько слов о личности самого Святослава.

Святослав унаследовал многие черты характера от своего отца Игоря, который, как мы уже имели возможность убедиться, не отличался ни миролюбием, ни щедростью. Разумеется, наши представления о характере Игоря основаны только на словах летописца, который далеко не всегда пользовался объективными и даже просто достоверными данными. Однако это ни в коей мере не умаляет того наблюдения, что влияние матери и ее христианского окружения на Святослава было минимальным. Гораздо большее влияние на его личность оказали языческие традиции, носителями которых были старые дружинники Игоря.

Не стоило надеяться, что правление Святослава будет спокойным. Напротив, это был типичный искатель приключений, от которого его подданные могли ожидать еще больших неприятностей, чем во времена Игоря. Похоже, в молодости он совершенно равнодушно относился к религии своей матери и ее ближайшего окружения, а под конец своей жизни стал ярым врагом христианства.

Святослава угнетала обстановка киевского двора, и свои походы в дальние земли он предпринимал из-за желания быть подальше от своей матери и ее приближенных, косо смотревших на молодого князя, стремившегося во всем подражать нравам и обычаям своих предков.

Византийский историк Лев Диакон с нескрываемым удивлением описывает внешний облик Святослава. «По внешнему виду он выглядел так: он был среднего роста — не слишком высок, не слишком низок. У него были густые брови, голубые глаза и курносый нос; он брил бороду, но носил длинные и густые усы. Его голова была выбрита, за исключением локона волос на одной стороне как знака благородного происхождения его рода. У него была толстая шея, широкие плечи, и в целом он выглядел красиво сложенным. Он казался мрачным и диким. На одном его ухе висело золотое ушное кольцо, украшенное двумя жемчужинами, между которыми был посажен рубин. Его белые одежды не отличались от одежд его людей и были лишь чище».

В «Повести временных лет» такими словами описан поход Святослава на хазар: «Пошел Святослав на Оку реку и на Волгу, и встретил вятичей, и сказал им: «Кому дань даете?» Они же ответили: «Хазарам — по щелягу от рала даем». Пошел Святослав на хазар. Услышав же, хазары вышли навстречу со своим князем Каганом и сошлись биться, и в битве одолел Святослав хазар и город их Белую Вежу взял».

Гарнизон крепости, состоявший из кочевников, был не в силах сдержать натиск русов, да и не горели кочевники желанием проливать свою кровь за хазарские интересы.

После падения Саркела Святославу подчинились ясы (предки современных осетин), обитавшие в районе нижнего Дона, и касоги (черкесы), жившие в районе Кубани.

Таким образом, бассейн нижнего Дона перешел под контроль русов.

Опираясь только на древнерусскую летопись, невозможно воссоздать полную картину происшедшего. Свою версию похода Святослава на хазар дает Л. Н. Гумилев. Весной 965 года русы на ладьях спустились по Оке и Волге к Итилю. Продвижение русов шло самосплавом и поэтому настолько медленно, что население Итиля успело укрыться в прибрежных зарослях, непроходимых ни для конницы, ни для пехоты противника. Это и спасло хазар от русских мечей. Навстречу воинам Святослава, надо полагать, вышла всего лишь горстка хазарских ополченцев, которых возглавил не царь Иосиф, а каган, чье имя не сохранилось в летописях. В короткой и жестокой сече едва ли уцелел кто-либо из защитников Итиля. А иудейский царь и его приближенные бежали неведомо куда.

На обратном пути Святослав взял Семендер и превратил процветающий торговый город в руины.

По договору 927 года византийский император обязался уплачивать дань дунайским болгарам. Положение было крайне унизительным для греков. Естественно, они стремились как можно скорее разорвать этот договор. Но удобного повода разорвать договор долгое время не возникало. Наконец в 969 году такой случай представился. Дело в том, что мадьяры использовали территорию болгар в качестве плацдарма для набегов на византийские владения. Никифор II Фока потребовал, чтобы болгары перестали пропускать мадьяр через Дунай и тем самым обеспечили безопасность границ империи. Болгарский царь Петр ответил отказом, сославшись на мирный договор, заключенный им с мадьярами. Заявление болгарского царя, преисполненное откровенного пренебрежения к византийским интересам, переполнило чашу терпения греков. Никифор Фока стал готовиться к войне с болгарами и отказался платить им дань.

Император отдавал себе отчет в том, что собственными силами ему с болгарами не справиться. Нужен сильный союзник, на плечи которого можно было бы взвалить большую долю тягот предстоящей войны.

Никифор Фока был наслышан о военных удачах Святослава, который незадолго до того нанес поражение волжским болгарам и хазарам. Кто, как не киевский князь, лучше всего подходил на роль союзника византийского императора! Русы наверняка сумеют расправиться с дунайскими болгарами, сила которых по сравнению с временами легендарного Аспаруха таяла год от года.

Было бы наивным полагать, что решение Никифора Фоки обратиться за помощью к Святославу было признанием заслуг последнего и надеждой на дружбу с русами. Скорее всего, император следовал в русле традиционной византийской политики, суть которой заключалась в том, чтобы как можно чаще натравливать варварские народы друг на друга, а потом наблюдать за тем, как противники истекают кровью в смертельной схватке.

Но кого послать ко двору киевского князя? Выбор императора пал на Калокира. Придворный был молод и честолюбив. К тому же знал русский язык, который успел выучить в 962 году, когда сражался в византийских войсках вместе с русами в Сирии против арабов. Кандидатура Калокира по всем статьям устраивала императора. Калокир был произведен в достоинство патриция и отправился в Киев.

Для успеха предстоящей дипломатической миссии требовались весомые аргументы, способные убедить киевского князя. Одними обещаниями здесь не обойтись. Император распорядился выдать из своей казны 15 кентинариев золота в качестве подарка Святославу. Так покупали расположение северных и восточных варваров, с которыми грекам приходилось иметь дело.

Блеск золота, несомненно, сделает киевского князя более сговорчивым.

Ожидания Никифора Фоки оправдались. Святослав принял предложение императора. Поход на дунайских болгар отвечал и его интересам. Русы хотели расширить сферу своего влияния, получив доступ к богатым рынкам Южной и Центральной Европы. Кроме того, вернувшись в Киев из своего последнего похода, Святослав не собирался долго оставаться в этом городе. Киевские бояре, наверное, косо смотрели на Святослава, не желавшего быть христианином и упрямо державшегося за обычаи предков. Он был чужаком для киевской знати. Повзрослев, Святослав забыл о том, что когда-то вместе с матерью прошел через крещение.

Весной 968 года Святослав во главе многотысячного войска выступил в поход. Появление ладей русов в устье Дуная оказалось полной неожиданностью для болгар. Царь Петр собрал войско и бросил его против русов. В первом же сражении оно было разбито.

Достигнутый успех русы закрепили в ряде других битв. В августе того же года произошло сражение под Доростолом, в ходе которого русы снова разбили болгар. Эта победа оказалась решающей. Военные неудачи окончательно надломили здоровье Петра. Он умер. Деморализованное болгарское войско больше не могло сопротивляться. Святослав без особого труда захватил большую часть Болгарии, вплоть до Преслава и Филлиполя. Летописец говорит о 80 дунайских городах, перешедших под власть киевского князя.

Византийский император мог торжествовать победу. Он уничтожил своего самого опасного соперника, при этом с самыми минимальными затратами усилий. Его замысел вполне удался. Да, такие дипломатические и военные успехи в истории случаются крайне редко.

Однако возникла новая проблема, которую Никифор Фока первоначально упустил из поля своего зрения. Проблема эта была связана с Калокиром, который блестяще справился с возложенной на него дипломатической миссией. Калокир был честолюбив, и это напрочь перечеркивало все те достоинства, которыми он обладал. Честолюбец зачастую склонен выдавать желаемое за действительное. Вот почему Калокир переоценил значение своего дипломатического успеха. Он решил, что теперь более достоин императорской короны, чем тот человек, который носит пурпурные одежды и живет в императорском дворце. Следовательно, чтобы занять императорский престол, он должен свергнуть Никифора Фоку.

Если бы Никифор Фока узнал о том, что задумал Калокир, он, несомненно, распорядился бы схватить и казнить изменника. Но придворные соглядатаи остались в Константинополе, и Калокир был для них недосягаем. Зато рядом находился Святослав, которому Калокир поведал о своих планах.

Перспектива стать вершителем судеб Византийской империи произвела впечатление на киевского князя. Он согласился принять участие в авантюре Калокира и стал готовить вместе с ним государственный переворот в Константинополе.

Конечно, кое-какие шансы у Калокира занять византийский престол, по здравом размышлении, несомненно были. Подданные недолюбливали Никифора Фоку, считая его деспотом. Помимо всего прочего, Никифор Фока не хотел делиться властью с вдовой предшествующего императора Феофано. А ведь она сделала многое для того, чтобы Никифор Фока взошел на престол.

Купаясь в лучах незаслуженно добытой славы, византийский император даже не догадывался о том, как порой коварны и жестоки бывают обманутые женщины. Это и предопределило его падение.

Подготовка к заговору шла полным ходом, когда до Никифора Фоки стали доходить слухи о намерениях Калокира. Император принял необходимые меры предосторожности. По его распоряжению на стенах Константинополя были установлены машины для метания стрел, а вход в гавань перегорожен цепью. Заговорщики лишились одного из главных своих преимуществ — внезапности.

Но это было только начало. Никифор Фока не стал дожидаться, когда русы придут к Константинополю и превратят его пригороды в дымящиеся руины. Он решил нанести упреждающий удар. В Болгарию отправились греческие послы. Формально, для того чтобы предложить греческим царевнам брачный союз с сыновьями покойного императора Романа Василием и Константином. Заодно послы пообещали болгарским вельможам византийскую помощь в войне против Святослава. Ход был рассчитан с филигранной точностью. Никифор Фока приобретал союзников в лице болгар, которые только и дожидались удобного случая, чтобы попытаться освободить свою родину от русов. Однако самое главное заключалось в том, что Святославу пришлось отказаться от своих планов похода на Константинополь.

Грекам удалось подговорить левобережных печенегов напасть на Киев. Сделать это не составило большого труда, поскольку правобережные печенеги в это время находились в войске Святослава, и поэтому они не смогли сдержать агрессивный пыл своих собратьев.

Подготовка печенежского набега заняла всего несколько месяцев. Уже весной 969 года киевляне могли лицезреть со стен города степняков, гарцующих на своих лошадях.

Набег печенегов оказался полной неожиданностью для киевлян, позабывших о том, какая угроза может исходить со стороны степи. Воевода Претич отправился в лагерь печенегов вести переговоры о мире, а гонцы киевской княгини тем временем поскакали в лагерь ее сына, неся тревожную весть: печенеги вторглись в киевские пределы. Получив это известие, Святослав выступил в поход. Впрочем, все тревоги, связанные с набегом печенегов, оказались преждевременными. Претичу удалось договориться с предводителем кочевников, и тот, заключив мир с русами, вернулся во главе своей орды в степь.

Так как печенежская угроза миновала, Святославу больше не было нужды оставаться в Киеве. Он объявил своей матери и боярам, что намерен перенести столицу своего государства в Переяславец. В основе стремления Святослава обосноваться на Дунае лежали в первую очередь экономические соображения. По словам Святослава, в Переяславце были собраны все богатства: золото, шелка, вино и различные фрукты из Греции, серебро и лошади из Венгрии и Богемии, меха, воск, мед и рабы из Руси.

Ольга попросила своего сына отложить отъезд до ее смерти. Как повествует летописец, Ольга умерла через три дня после этого разговора. Священник похоронил ее по православному обряду.

Перед тем как навсегда покинуть Киев, Святослав сделал распоряжение относительно порядка управления Русской землей. Он разделил ее между тремя своими сыновьями: Ярополк как самый старший получил во владение Киев, Олег — Древлянскую землю, а Владимир — Новгород.

Вторая болгарская экспедиция Святослава началась для русов не менее удачно, чем первая. Святослав предпринял наступление на юг и взял самую столицу Болгарского царства — город Великий Преслав. Это был крупнейший успех за всю военную кампанию Святослава против болгар. Нельзя не признать, что в значительной мере этот успех имел скорее моральное, нежели стратегическое значение. В руках Святослава оказался болгарский царь Борис II со всем своим семейством. Пленение царя не могло не подорвать низкий моральный дух болгарского войска, остатки которого, подстрекаемые византийцами, продолжали оказывать сопротивление русам.

Другой крупной военной удачей Святослава за время второй кампании стал захват Филипполя (совр. Пловдив).

Теперь под контролем Святослава оказалась вся Болгария. Русы продолжали развивать наступление и через Адрианополь проникли на византийскую территорию, вплотную подойдя к Аркадиополю (совр. Люле-Бургас).

Возможно, Святослав в конечном итоге и добился бы полного осуществления своих замыслов, которые еще совсем недавно казались несбыточными мечтами. Но тут в дело вмешалась фортуна. По прихоти судьбы ни Святославу, ни Калокиру не было суждено во главе своего войска под ликование толп народа войти в Константинополь.

События, произошедшие в столице Византийской империи, в корне поменяли планы заговорщиков. Императрица Феофано сблизилась с блестящим полководцем и администратором Иоанном Цимисхием, который был не прочь избавиться от деспотичного Никифора Фоки и занять престол. Вспыхнувшая между Феофано и Цимисхием страсть вскоре материализовалась в конкретный план захвата власти.

В ночь с 10 на 11 декабря 969 года слуги императрицы впустили заговорщиков во дворец. Никифор Фока был застигнут врасплох и убит. Императором провозгласили Иоанна Цимисхия. Феофано снова просчиталась. Напрасно она рассчитывала на благодарность своего возлюбленного. Цимисхий оказался умнее и не стал ни с кем делить власть. Вместо этого он распорядился сослать императрицу и других заговорщиков подальше от Константинополя, чтобы своим присутствием они не напоминали новому императору, каким путем он пришел к власти.

Цимисхий заручился поддержкой простого люда, справедливо полагая, что без доверия со стороны широких общественных слоев все его начинания пойдут прахом. Император распорядился раздать все свое огромное состояние беднякам и постоянно устраивал в византийской столице зрелища, на которые стекалось множество людей.

Такая политика, конечно, была чистейшей воды популизмом.

Цимисхий не забывал и о подготовке войны с русами. Очень скоро русам пришлось испытать на себе всю мощь византийского оружия.

Византийский полководец Варда Склир разбил у Аркадиополя союзный русам отряд венгров и болгар, направленный Святославом во Фракию. Тем не менее зимой 970–971 гг. Святослав отправил еще один отряд, на этот раз в Македонию. Князь надеялся обрести там плацдарм для последующих действий против греков. Но и эта экспедиция не принесла ожидаемых результатов. Помимо этого в тылу у Святослава восстали болгары, обнадеженные скорым приходом византийского войска. Они захватили Переяславец, который Святославу пришлось брать вновь. Во избежание новых мятежей Святослав оставил в Переяславце сильный гарнизон во главе со Сфенкелом. Там же остались Калокир и Борис.

Святослав отправился в город Доростол (Дористол), расположенный в низовьях Дуная, по соседству с землями уличей. Здесь киевский князь с основными силами мог переждать зиму, а весной начать новую кампанию против греков.

Казалось, что Иоанн Цимисхий не думал наступать на русов. Напротив, он вступил с ними в переговоры, предлагая им выгодные условия мира.

На самом деле император хотел выиграть время, чтобы собрать нужное количество войск и подготовить корабли к осаде Дуная. Может быть, Святослав и догадывался об истинных намерениях своего врага, но, будучи уверен в своих силах, не желал без боя сдавать Болгарию грекам.

Весной война между русами и греками разгорелась с новой силой. Большая византийская сухопутная армия — 15 тысяч пехоты и 13 тысяч всадников — подошла к Переяславцу. Одновременно 300 греческих хеландий, оснащенных огнеметными устройствами, вошли в Дунай.

Осада Переяславца продолжалась три дня. Осажденные несли большие потери. В конце концов им пришлось оставить город под натиском византийской армии. Уцелевшие русы во главе со Сфенкелом пробились через боевые порядки греков и отошли к Доростолу. Вместе со Сфенкелом ушел и Калокир. Борис сдался на милость победителей.

Иоанн Цимисхий торжественно въехал в захваченный город, где и отпраздновал Пасху.

Положение Святослава с каждым днем становилось все более драматичным. На сторону византийского императора перешло большинство знатных болгарских вельмож, которые и возглавили борьбу своего народа против русов. Видимо, болгарская знать на самом деле поверила заверениям императорских послов о том, что после разгрома Святослава греки уйдут из Болгарии. Таким образом, борьба болгар против русов очень скоро приобрела общенациональный размах. Святославу пришлось закрепиться в Доростоле и приготовиться к предстоящей осаде.

Лев Диакон в своей «Истории», написанной, вероятно, после 992 года, повествует о завершающем этапе русско-византийской войны, когда уже стало ясно, на чью сторону склонилась победа. Писатель отдает должное мужеству русов, которые отчаянно бились с превосходившим их по силам врагом, но при этом он не забывает упомянуть и о воинском мастерстве византийцев [35].

«Росы, которыми руководило их врожденное зверство и бешенство, в яростном порыве устремлялись, ревя как одержимые, на ромеев, а ромеи наступали, используя свой опыт и военное искусство».

Лев Диакон особо отмечает храбрость Икмора, которого он называет первым после Святослава предводителем войска. В решающей битве 21 июня 971 года Икмор вместе с отрядом своих воинов «яростно устремился против ромеев и поразил многих из них…»

Сражение с греками, начавшееся столь удачно для русов, закончилось гибелью многих из них. Сам Святослав, израненный стрелами, потерявший много крови, едва не попал в плен. Спасло русского князя наступление ночи. По утверждению Льва Диакона, в этой битве полегло пятнадцать тысяч скифов.

Потери русов были большими. Значительная часть воинов, пришедших вместе со Святославом в Болгарию, навсегда осталась лежать под стенами Доростола. Силы осажденных были на пределе.

Лев Диакон описывает жуткий языческий ритуал кремации погибших русов, свидетелем которого, возможно, был он сам.

«И вот, когда наступила ночь и засиял полный круг луны, скифы вышли на равнину и начали подбирать своих мертвецов. Они нагромоздили их перед стеной, разложили много костров и сожгли, заколов при этом по обычаю предков множество пленных, мужчин и женщин. Совершив эту кровавую жертву, они задушили несколько грудных младенцев, а также петухов, топя их в водах Истра».

Сопротивляться дальше не имело смысла. Рано или поздно византийская армия овладела бы Доростолом и тогда оставшиеся в живых русы были бы перебиты. Святославу пришлось пойти на мирные переговоры с византийцами, чтобы спасти от верной гибели свое войско.

На рассвете послы Святослава отправились в византийский лагерь. Выполняя волю своего князя, они предложили императору следующие условия мира: русы («тавроскифы», в передаче Льва Диакона) уступают грекам Доростол, освобождают пленных, уходят из Мизии и возвращаются на родину. В свою очередь, греки обеспечивают им беспрепятственный проход и не станут применять своих огнеметных устройств против их кораблей. (По словам историка, русы «очень боялись мидийского (т. е. греческого) огня, который мог даже и камни обращать в пепел».) Греки должны были снабдить русов продовольствием и не чинить препятствий или обид тем из них, которые в последующем будут приезжать в Константинополь по торговым делам.

Император с радостью согласился принять все условия русов, заключил с ними союз и соглашение и дал им хлеба — по два медимна на каждого.

Лев Диакон приводит печальную статистику: из шестидесятитысячного войска росов хлеб получили только двадцать две тысячи человек, избежавших смерти, а остальные тридцать восемь тысяч погибли от оружия ромеев.

После короткой встречи Святослава с Иоанном Цимисхием русы покинули Доростол. Погрузившись на суда, они отправились домой.

Древнерусский летописец сообщает о гибели Святослава от рук печенегов, которые предательски напали на возвращавшихся домой изнуренных войной и долгим переходом русов и умертвили многих из них.

Что же послужило причиной нападения печенегов? В соответствии с общепринятой версией, Цимисхий сговорился с печенежским ханом Курей, и тот, воспользовавшись подходящим моментом, уничтожил своего врага.

Разумеется, печенеги никогда не были верными союзниками русов. Однако все равно остается неясным, почему Иоанн Цимисхий не мог уничтожить русов вместе с их князем лично, а поручил эту задачу печенегам? Ведь греческие хеландии, сторожившие устье Дуная, в мгновение ока превратили бы русские ладьи в пепел.

Не исключено, что подлинных виновников гибели Святослава следует все-таки искать в Киеве, а не в окружении византийского императора. Киевские бояре, не желавшие возвращения Святослава, приложили все усилия к тому, чтобы он и его войско так и не добрались до дома. Слишком многое было поставлено на карту: власть, богатство, наконец, собственная безопасность.

Древнерусский летописец глухо упоминает о последних днях жизни Святослава. Но даже и того, что мы узнаем из летописи, достаточно, чтобы сделать вывод о крайне непростой ситуации, сложившейся после оставления русами Болгарии. Военные неудачи озлобили Святослава, сделали его жестоким даже по отношению к близким людям. На острове Березань (Белобережье), там, где русы обычно останавливались на отдых, перед тем как продолжить свой путь в Киев, произошла кровавая драма. Святослав, тяжело переживавший свою военную неудачу, назвал виновными в поражении русов всех христиан, бывших в его войске. Это была реакция закоренелого язычника, привыкшего объяснять свои неудачи гневом богов, которых вовремя не умилостивили соответствующими жертвоприношениями. Одним из первых от руки Святослава пал его собственный брат Улеб (Глеб), которого киевский князь замучил насмерть. А потом началась всеобщая резня христиан, включая и священников, находившихся в войске.

Но и этого Святославу было недостаточно. Он направил в Киев гонца с приказанием сжечь все православные церкви, а также пообещал после своего возвращения в Киев расправиться со всеми местными христианами.

Понятно, что этим шагом Святослав еще больше восстановил против себя могущественную христианскую партию в Киеве. Вряд ли христиане добровольно согласились бы сложить свои головы под мечами и топорами язычников. Значит, и в этом может скрываться одна из возможных причин гибели Святослава.

Святослав был убит. Печенежский хан Куря велел сделать из его черепа чашу и оковать ее золотом, а сам пил из нее кумыс на пирах.

Но Русская земля не осиротела. У Святослава остались три сына, которые после смерти отца стали править в своих уделах: Ярополк, Олег и Владимир.

Вероятно, между братьями с самого начала сложились довольно непростые отношения. Они были рождены от разных матерей и в дальнейшем воспитывались порознь. У каждого из них были свои родичи и наставники, к советам которых они прислушивались гораздо чаще, чем следовало бы это делать. Позднее отсутствие взаимной симпатии и доверия между братьями сыграло с ними роковую роль. Амбиции наставников только усугубили разлад, наметившийся еще в их детских душах и с возрастом становившийся все сильнее.

Владимир был сыном Малуши — ключницы княгини Ольги и ее рабыни. Скорее всего, связь рабыни и киевского князя никак не была скреплена в соответствии с обычаями того времени. Владимир был «незаконнорожденным» ребенком, которого Святослав впоследствии признал своим сыном.

Больше всего шансов в случае смерти отца занять киевский престол было у Ярополка как самого старшего из братьев. Олег и Владимир должны были удовлетвориться второстепенными ролями. Разумеется, существовала надежда, что Святослав может пересмотреть свое решение и отдать киевский престол кому-нибудь другому из сыновей. Ведь единого порядка престолонаследия на Руси тогда еще не было. Все творилось по воле отца. Однако смерть Святослава перечеркнула эти надежды. Ярополк стал киевским князем. Олег и Владимир остались на своих прежних местах.

Таким образом, владения Святослава оказались разделены на три части, каждая из которых могла пользоваться относительной автономией в своих внутренних делах. Это разделение не сулило ничего хорошего. Каждая земля претендовала на первенство — и было ясно, что братья, включая Ярополка, не удовлетворятся существующим положением.

Впрочем, молодые князья были своего рода политическими символами, за которыми стояли интересы вполне конкретных людей и партий. Если первоначально братья в силу своего возраста могли испытывать по отношению друг к другу только личную неприязнь, то после смерти Святослава они во многом благодаря влиянию своих более взрослых и умудренных жизненным опытом советников превратились в заклятых врагов. Люди, направлявшие помыслы и поступки братьев, в первую очередь преследовали собственные интересы. Вот почему противостояние, возникшее между сыновьями Святослава, было прежде всего борьбой амбиций и страстей людей из их окружения. Как водится, личные амбиции тесно переплелись с трезвыми политическими расчетами. А уже из этой огнеопасной смеси и разгорелось пламя братоубийственной войны.

Воевода Свенельд, приведший в Киев остатки армии Святослава, как никто другой чувствовал себя обделенным. После того как Свенельд в течение ряда лет был вторым человеком в военно-дружинной иерархии Киевской Руси, теперь он фактически остался ни с чем. Древлянская земля перешла в полное и безраздельное владение князя Олега, который безразлично относился к прошлым заслугам Свенельда. Вдобавок Олег имел одно неоспоримое преимущество перед первым воеводой своего брата. Он был княжеского рода.

Недовольство сложившимся порядком вещей, приведшим к тому, что Свенельд лишился своего главенствующего положения в военно-дружинной иерархии Киевской Руси, заставляло воеводу прилагать все усилия к тому, чтобы вернуть утраченное.

Олег, вероятно, был осведомлен о происках Свенельда. Вражда между ним и первым воеводой его брата развивалась по нарастающей.

Первой жертвой этой вражды стал Мстислав Лют, вроде бы не имевший к деяниям своего отца прямого отношения. Около 975 года Лют отправился на охоту в древлянские леса. На беду Люта, в то же самое время неподалеку охотился князь Олег. Князь заметил Люта и спросил у сопровождавших, что это за человек, который охотится в его лесу. Сопровождавшие ответили Олегу, что это сын первого воеводы Свенельда. Услышав такую новость, Олег пришел в гнев и убил Мстислава Люта, обвинив его в браконьерстве.

Смерть Мстислава Люта послужила толчком к открытой вражде между Олегом и Ярополком. Узнав о гибели своего сына, воевода Свенельд стал требовать от Ярополка: «Пойди на своего брата и захвати земли его». Последовав уговорам Свенельда, Ярополк напал на владения Олега. Возле древлянского города Овруча, который был столицей Олега, состоялась решающая битва между братьями. Воины Олега, не выдержав натиск дружины Ярополка, бросились бежать по узкому мосту через ров, под защиту городских стен. В толчее Олега скинули с моста в ров.

После битвы среди груды человеческих и конских трупов, которыми был завален ров, воины Ярополка отыскали тело Олега.

Ярополк, не ожидавший такого исхода битвы, стал оплакивать своего погибшего брата. Повернувшись к Свенельду, стоявшему за его спиной, он воскликнул: «Видишь, этого ты хотел?!»

С тех пор имя Свенельда больше не упоминается в русских летописях. Главным советником Ярополка стал Блуд.

Владимир, все это время остававшийся в Новгороде, с тревогой наблюдал за событиями в Киеве. Участь Олега, сброшенного в ров своими воинами, заставила его задуматься о своей судьбе.

Оставаться в Новгороде было опасно. В любой момент с Владимиром могли поступить так же, как поступили с его братом.

У Ярополка было достаточно сил, с которыми он мог попытаться захватить Новгород. Но у новгородцев были деньги, хотя и не было надежной армии. Если с умом распорядиться накопленными в Новгороде богатствами, то, пожалуй, можно и побороться с киевским князем.

Летописец представляет дело так, как будто Владимир, испугавшись Ярополка, бежал из Новгорода в варяжские земли. Но для такой интерпретации заморской миссии Владимира нет никаких оснований. Если бы Владимир захотел бежать от Ярополка, то он вряд ли стал бы потом рисковать своей жизнью и возвращаться в Новгород. Скорее всего, заморская поездка Владимира была санкционирована самими новгородцами, которые дали Владимиру денег, чтобы он нанял сильное войско.

Узнав о бегстве Владимира, Ярополк направил в Новгород своего наместника. Ярополк понимал, что на этом борьба между ним и Владимиром не закончилась. Решающая схватка еще впереди. Вскоре до него дошла весть о том, что Владимир с варяжской дружиной вернулся в Новгород и стал готовиться к походу на Киев (980 г.). Владимир, подобно своему отцу, известил Ярополка о начале военных действий: «Владимир идет на тебя, выходи на битву».

Ярополк со всей серьезностью отнесся к намерениям брата. По словам Никоновской летописи, в Киев стали стекаться многое воины, готовые стать под знамена киевского князя.

Владимир не сразу пошел на Киев. Первой целью его похода стало Полоцкое княжество, которое при Игоре обрело независимость. Владимир, вероятно, не желая оставлять у себя в тылу сильного противника, решил подчинить себе кривичей и полочан. Формальным поводом для нападения на Полоцк послужил отказ Рогнеды, дочери полоцкого князя Рогволода, выйти замуж за Владимира. Рогнеда в ответ на предложение новгородского князя будто бы высокомерно заявила, что не будет снимать сапоги с сына рабыни, т. е. Владимира, и вместо него желает Ярополка. Такое оскорбление Владимир не стерпел. Он привел к Полоцку сильную армию, состоявшую из варягов и воинов подчиненных ему племен. Во время штурма города Рогволод и двое его сыновей были убиты. Владимир захватил Рогнеду и силой женился на ней.

В Киеве отношение к предстоящему походу Владимира поменялось. Блуду удалось убедить киевского князя, что тому ничего не угрожает и Владимир только пугает его. Блуд уговорил Ярополка прекратить сбор войск и положиться на свой авторитет старшего брата.

Разумеется, Блуд действовал в интересах Владимира, с которым вступил в переговоры за спиной киевского князя.

Владимир во главе своего войска подошел к Киеву и стал готовиться к осаде. Учитывая, что людей для штурма у Владимира было недостаточно, он отправил своих лазутчиков к Блуду, чтобы тот посодействовал ему в захвате Киева. В случае своей победы над Ярополком князь обещал чтить Блуда как родного отца. Ведь как пытался Владимир уверить Блуда, не он, а его старший брат начал братоубийственную войну. В этом, конечно, была доля правды, но разве Владимир не приложил все усилия к тому, чтобы эта война разгорелась вновь?

Блуд начинает плести тонкую интригу. Он то побуждает Владимира идти на штурм города, то нашептывает Ярополку, что киевляне за его спиной ведут переговоры с Владимиром, собираясь впустить его в город. При этом Блуд предлагал Ярополку только единственное средство, как выйти из создавшегося положения, — бегство из города.

Затеянная Блудом интрига принесла плоды. Опасаясь измены со стороны киевлян, Ярополк под покровом темноты покинул город. Вместе с ним была лишь небольшая свита. Вместе с Ярополком бежал и Блуд.

Путь беглецов лежал на юг. Они остановились в городке Родне, расположенном в устье реки Рось, чтобы иметь возможность связаться с печенегами. В 979 году Ярополк дал печенежскому хану Ильдею во владение несколько порубежных городков, а тот в свою очередь обязался верой и правдой служить киевскому князю.

Ярополк, однако, не спешил обращаться за помощью к печенегам. Он тянул время, раздумывая, как лучше поступить в создавшейся обстановке.

Пока Ярополк, снедаемый сомнениями, не знал, что предпринять, воины Владимира буквально по пятам шли за беглецами. Когда новгородцы окружили Родню, перекрыв Ярополку и его людям все пути к отступлению, Блуд стал уговаривать киевского князя помириться с Владимиром.

«И сказал Блуд Ярополку: «Видишь, сколько воинов у брата твоего? Нам их не победить. Твори мир с братом своим».

Уговоры Блуда возымели действие. Ярополк послушался его совета и в сопровождении Блуда и своих верных слуг отправился в Киев на переговоры с братом.

Ярополк не прислушался к советам еще одного своего советника, Варяжко, говорившего, что не следует доверять Владимиру и что единственный путь к спасению — это бегство к печенегам.

Блуд сообщил Владимиру: «Сбывается замысел твой: приведу к тебе Ярополка, приготовься убить его».

Ничего не подозревавший Ярополк пришел к Владимиру во дворец и был убит варягами.

После гибели Ярополка Владимир установил в Киеве идолы главных языческих божеств. Летописец с негодованием описывает языческую инициативу киевского князя:

«И стал Владимир княжить в Киеве один и поставил кумиры на холме за теремным двором: деревянного Перуна с серебряной головой и золотыми усами, затем Хорса, Даждьбога, Стрибога, Симаргла и Мокошь. И приносил им жертвы, называя их богами, и приводили к ним своих сыновей и дочерей, а жертвы эти шли бесам и оскверняли землю жертвоприношениями своими. И осквернилась земля русская и холм тот».

Новгородским наместником стал Добрыня. «Придя в Новгород, Добрыня поставил кумира над рекою Волховом, и приносили ему жертвы новгородцы как богу» (980 г.).

Выходит, Владимир не только вернулся к вере своих предков, но и восстановил человеческие жертвоприношения. Трудно было бы представить нечто подобное в княжение Ольги или Ярополка.

Что же заставило Владимира пойти на такой шаг? Какую цель преследовал он, учреждая «на холме вне двора теремного» языческий пантеон?

Ответ на эти вопросы летописец не дает. Для него поступок, совершенный Владимиром, заслуживает безусловного порицания, каковы бы ни были конкретные мотивы, лежавшие в его основе. Однако для историка поиск таких мотивов может служить ключом к пониманию многих важных событий, происходивших в то время на Руси. И потом, если посмотреть на названия языческих богов, которые вошли в киевский пантеон, то сразу бросается в глаза их различное происхождение. Все они родом из разных мест, хотя зачастую своими функциями они и дублируют друг друга.

Два из них — Хорс и Симаргл — вызывают особенное удивление в первую очередь своим неславянским происхождением. Как отмечает В. Н. Топоров, «при взгляде на древнерусский пантеон, засвидетельствованный начальной летописью… поражает, что из шести или семи божеств два являются бесспорно иранскими и, как можно полагать, слабо освоенными русским этническим элементом — Хорс и Симаргл» [36].

Топоров исходит из презумпции культурной и религиозной однородности русов. Все они были язычниками и, стало быть, поклонялись одним и тем же богам.

Однако в X веке русский этнический элемент еще только складывался. Ни о какой культурной и религиозной однородности речи быть не могло.

По-видимому, Хорс и Симаргл были божествами древних иранцев, подвергшихся во второй половине X века интенсивной ассимиляции со стороны восточных славян. Кумиры этих божеств испокон веков стояли в Киеве и были уничтожены лишь после принятия христианства.

Что касается остальных четырех божеств, то их происхождение также различно. Стрибог и Даждьбог могут быть названы божествами юго-восточной группы славянских племен. Этим божествам поклонялись тиверцы, уличи и волыняне.

По своим религиозным функциям Даждьбог может быть отождествлен с Хорсом. Это так называемые «солнечные» боги. В отрывке из Хроники Иоанна Малалы, помещенном в Ипатьевской летописи под 1114 годом, Даждьбог назван сыном Сварога, еще одного главного языческого божества восточных славян. В свою очередь, Стрибог напоминает Велеса (Волоса). Последний в языческой религиозной мифологии выступает как «скотий бог» — бог богатства и покровитель домашних животных. Не случайно скот в русской традиции играл роль денег, хотя само это слово пришло к нам из кельтского языка.

Третья группа языческих божеств — Перун и Мокошь. Летописец особо подчеркивает богатое убранство Перуна. Божество это играло ведущую роль в языческом пантеоне, созданном Владимиром.

Чем можно объяснить столь высокое положение Перуна в языческой иерархии? Историки уже высказывали на этот счет мнение, согласно которому Перун был небесным покровителем князя и его дружины. Перуну поклонялась военная и административная верхушка Киевской Руси.

Но разве дело только в религиозных пристрастиях правящего класса? Ведь Перун был божеством не одних лишь князей и дружинников. В равной степени его почитали и простые люди.

Перун был главным языческим божеством Северо-Западной Руси. Стоит отметить, что Перун имеет близкие аналоги у племен балтов (ср. литовский Перкунас), а также в позднем белорусском фольклоре.

По своим функциям Перун близок к скандинавскому богу-громовержцу Тору. Однако между ними существуют заметные различия, продиктованные тем, насколько полно и глубоко разработана мифология того или иного божества. В этом плане мифология скандинавов, касавшаяся бога Тора, выглядит несравненно более богатой по своему содержанию.

Некоторые черты Перуна отразились в образе христианского Ильи-пророка.

Мокошь — единственное женское божество в пантеоне князя Владимира. Типологически она близка хеттским богиням подземного мира — пряхам, а также германским норнам, прядущим нити судьбы, и всем другим божествам подобного рода.

Предположительно Мокошь находилась в брачных отношениях с Перуном или же являлась его женским соответствием. Наряду с Перуном Мокошь была божеством северо-западной группы славян. Однако в пантеоне князя Владимира не было таких типично скандинавских божеств, как Тор и Один. «Варяжские» боги не пользовались таким влиянием, как боги восточных славян.

Таким образом, религиозные верования этносов, вошедших в состав Древнерусского государства, были далеко не однородны. По большому счету, в Киевской Руси в начале правления Владимира царило множество разнообразных верований, отражавших довольно пеструю этническую картину населения. Прав был Г. В. Вернадский, полагавший, что «русское язычество представляло скорее многообразие верований, нежели религию какого-то славянского племени, благодаря географическому фону России».

Мнение о том, что после прихода Владимира к власти в Киеве восторжествовала языческая реакция, основано лишь на сообщении древнерусского летописца, который был монахом Киево-Печерской лавры и поэтому в своих оценках деятельности Владимира в дохристианский период мог быть довольно тенденциозным. Очевидно, принимая решение создать в Киеве языческий пантеон, Владимир руководствовался в первую очередь стремлением создать квазигосударственную религию, объединяющую божества всех ведущих племенных групп, входящих в состав его державы.

Утвердившись в Киеве, Владимир первым делом избавился от многочисленных варягов, оказавших ему неоценимую помощь в победе над Ярополком. Казна киевского князя была пуста, и ему нечем было заплатить наемникам. Последние, не получив обещанной платы, принялись грабить мирных жителей. Так что Владимиру пришлось поскорее выпроводить варягов из Киева.

Варяги отправились в Константинополь, где они намеревались поступить на службу к византийскому императору. В своем письме Владимир честно предупредил императора, что наемники могут причинить грекам столько вреда, сколько они причинили его русским. Чтобы утихомирить разгулявшуюся варяжскую вольницу, Владимир настоятельно рекомендовал императору разослать явившихся к нему варягов по разным городам и не позволять им возвращаться на родину той же дорогой, какой они пришли в Византию.

Летописец сообщает о походах Владимира: на вятичей в 981–982 годах, на ятвягов — в 983 году, на радимичей — в 984 году, на камских болгар и хазар — в 985-м.

Согласно нашему летописцу, когда Владимир стал задумываться о выборе веры, которая смогла бы способствовать духовному объединению разных частей Русского государства, то он долго не мог остановить свой выбор на каком-либо одном вероисповедании. К Владимиру во дворец поочередно прибывали религиозные миссионеры, которые пытались склонить его в свою веру.

Первыми его посетили мусульмане, которые повели разговор о загробной жизни и всевозможных благах, ожидающих каждого мусульманина после смерти. Владимир сразу заинтересовался словами мусульманских проповедников. Но стоило тем сказать, что в исламе запрещено есть свинину и в особенности пить вино, его отношение к этой религии переменилось.

Затем Владимиру пришлось выслушать представителей римско-католической церкви. Узнав о том, что католики соблюдают строгий пост, князь был разочарован.

Хазарские иудеи, также пытавшиеся обратить Владимира в свою веру, были третьими по счету. Киевский князь, как и в первых двух случаях, проявил свою непреклонность, а заодно упрекнул иудеев в том, что они пытаются учить других, а сами отвергнуты Богом и рассеяны.

Последним был греческий проповедник, который подверг критике все другие религиозные учения и довольно пространно изложил Владимиру преимущества греческого вероисповедания. Слова проповедника, кажется, подействовали на Владимира. Князь во всем был согласен с ученым греком, но когда тот предложил ему креститься, сказал, что подождет еще немного.

Владимир решил сам оценить преимущества того или иного вероисповедания. В разные страны отправились киевские послы, которым было поручено лично присутствовать на богослужениях, а по возвращении домой рассказать князю о своих впечатлениях. Послы, которые отправились в Византию, были поражены увиденным великолепием церковного богослужения. Вернувшись в Киев, послы поделились с Владимиром своими восторженными чувствами по поводу увиденного. Однако Владимир продолжал сомневаться…

В 988 году Владимир осадил греческий город Корсунь (Херсонес). Осажденные долго не желали сдаваться, надеясь на помощь византийского императора. У русов, в свою очередь, не было сил, чтобы штурмом овладеть городом. Тогда какой-то изменник, либо поп Анастас, либо варяг Жедьберн (в разных списках летописи на этот счет нет единого мнения), пустил в русский лагерь стрелу с запиской, в которой советовал Владимиру перерезать трубы, снабжающие Корсунь водой из колодцев. Обрадованный неожиданной новостью, Владимир пообещал креститься, если город будет взят.

Русы лишили осажденный город доступа воды. Умирающие от жажды корсунцы сдались на милость победителя.

Владимир не спешил выполнять данное обещание. Князь решил извлечь максимальную выгоду из своего крещения. В Константинополе было получено послание Владимира, вероятно, произведшее большой переполох в императорском семействе. В своем послании Владимир требовал, чтобы соправители-императоры Василий и Константин дали ему в жены свою сестру Анну. В противном случае Владимир грозился поступить с другими греческими городами точно так же, как он поступил с Корсунем. Обеспокоенные перспективой утраты своих владений в Северном Причерноморье, императоры дали Владимиру свой ответ: киевский князь должен принять крещение, и только тогда он сможет получить руку порфирородной (т. е. рожденной в пурпуре) принцессы.

Приняв крещение, Владимир женился на Анне. Корсунь же он вернул императорам в качестве свадебного вено (символической платы за невесту).

В летописном рассказе многое вызывает сомнения. Выбор веры Владимиром удивительным образом напоминает один эпизод, который приводит в своем письме хазарский царь Иосиф. Легендарный Булан, восстановивший для своего народа обычаи предков, точно так же пытался выяснить, чья вера лучше. Видимо, совпадения сюжетов не случайны. Хазарский царь и древнерусский летописец придерживались весьма схожих взглядов на возникновение религий в своих государствах.

Происходил ли на самом деле в княжение Владимира выбор веры? Крещение Руси, как было отмечено выше, являлось продуманным шагом и подготавливалось заранее. Если выбор веры действительно имел место, то в рамках несравнимо более узкого спектра. В частности, как выбор между восточной и западной христианскими церквами.

Вспомним, что еще в 959 году княгиня Ольга пыталась договориться с римско-католической церковью об организации на Руси первой епископии. Тогда эта попытка завершилась безрезультатно. Но вполне возможно, что в княжение Владимира на Русь снова приходили католические миссионеры, которые принимали участие в диспутах с православными священнослужителями. Такие диспуты могли происходить в княжеском дворце, в присутствии князя и его приближенных. Соответственно, подобные диспуты могли послужить основой для возникновения легенды о выборе веры Владимиром. Тем более что ее сюжет можно было позаимствовать из более ранних источников.

Совсем не факт, что Владимир обязательно должен был принять греческое вероисповедание. Успехи константинопольской церкви в деле обращения язычников в христианскую веру во второй половине X века были весьма скромными и не шли ни в какое сравнение с той активностью, какую проявлял папский престол, рассылая повсюду своих миссионеров и пожиная плоды христианизации целых народов. Польша, Венгрия, Дания, Норвегия — вот далеко не полный перечень тех стран, которые стали христианскими не в последнюю очередь благодаря настойчивости римско-католических миссионеров.

Все эти страны, принимая христианство, становились под крыло римского папы, а не константинопольского патриарха. С точки зрения развития культурных и политических контактов с Западом для Владимира, конечно же, было гораздо выгоднее принять католицизм, который открывал Владимиру дорогу ко дворам западноевропейских монархов, а Киевская Русь становилась частью того «христианского мира», который начал складываться в Западной Европе под воздействием успехов папского престола. Увы, в этом мире не было места для православной Византии, которая постепенно оказывалась в духовной и политической изоляции от Запада.

Впрочем, выгода, во всех ее проявлениях, не может являться определяющим критерием при выборе веры. Если, конечно, такой выбор искренен и подчиняется зову сердца. В нашем решении принять ту или иную веру огромную роль зачастую играет то, что вообще нельзя объяснить никакими рациональными мотивами. Например, определенная духовная традиция, которая сложилась задолго до нашего рождения и присутствует в общественном сознании независимо от всяких государственных узаконений. Русам было хорошо знакомо греческое вероисповедание, которое пришло на Русь еще во второй половине IX века. В своем окружном послании патриарх Фотий с удовлетворением констатировал, что некоторые из русов переменили «нечестивое языческое суеверие на чистую и непорочную веру христианскую» (866 г.) [37]. Свой выдающийся успех константинопольская церковь смогла повторить почти через столетие, когда вместе с сыном крестилась княгиня Ольга.

Основываясь на этой духовной традиции, выбор православия Владимиром выглядит закономерным шагом. Однако причина, заставившая Владимира обратиться к православию, одной традицией не исчерпывается. Необходим был мощный духовный толчок, побудивший киевского князя окончательно распрощаться с язычеством. По-видимому, этот толчок следует искать в обстоятельствах гибели братьев Владимира. Осознание всей тяжести содеянного и стремление не допустить нечто подобное в будущем в конечном итоге заставило Владимира порвать с языческими богами и языческой моралью, допускавшими, хотя и не явно, такие злодеяния.

Но оставался народ, который также должен был принять крещение. И он принял его, правда, не весь и не сразу. Киев был крещен в 988 году, Новгород — в 989 году, Чернигов — в 992-м, Смоленск — в 1013 году.

Тем временем в скандинавских странах происходили важные перемены. В Норвегии вследствие вспыхнувшей междоусобицы Хакон Добрый был убит сыновьями Эйрика Кровавая Секира. Харальд Серый Плащ — один из сыновей Эйрика — стал конунгом Норвегии. Новый правитель действовал крайне жестоко, расправляясь с неугодными ему лицами. Вообще, в сагах сыновья Эйрика Кровавая Секира выставлены в крайне невыгодном свете.

В Дании положение было не менее сложным. В конце IX века датские викинги потерпели ряд серьезных поражений в Бретани и во Фландрии. Датчане не смогли противостоять экспансии шведов. Шведский конунг Олав захватил южную часть Ютландии, а затем он и его преемники утвердились в Хедебю на несколько десятилетий. Наконец, к власти в Дании в 40-х годах X века пришла новая династия. Первым из известных нам представителей этой династии был Горм Старый. Своей резиденцией он выбрал Еллинг, расположенный в средней части Ютландского полуострова. Наследником Горма был Харальд Синезубый. Оба датских конунга были язычниками. Но под давлением германского короля Оттона I Харальд принял христианство (около 960 г.). Ко времени правления Харальда Синезубого относится его попытка подчинить своей власти Норвегию. Первая попытка был отбита норвежцами. Преследуя датчан, они перешли в наступление и вторглись в Данию. Разграблению норвежцев подверглись Ютландия, Сконе и острова.

Но около 970 года Харальд Синезубый достиг своей цели. Воспользовавшись непопулярностью сыновей Эйрика Кровавая Секира в Норвегии, он захватил власть в этой северной стране и был провозглашен конунгом как Дании, так и Норвегии. Война между тем продолжалась. Далеко не все в Норвегии согласились признать власть нового конунга. Датчане нанесли норвежцам еще ряд поражений и отчасти сломили их сопротивление. Несмотря на это, Харальду так и не удалось распространить свою власть на все норвежские земли.

Больше десяти лет Харальд Синезубый правил Норвегией. Власть его оказалась весьма непрочной. Норвежцы снова восстали. Против Харальда выступил и его сын Свен Вилобородый. В одной из битв Харальд был ранен и бежал из Дании. Он укрылся в Йомсборге — крепости, по преданию, основанной им самим.

В Дании конунгом был провозглашен Свен Вилобородый. В противоположность своему отцу он был язычником и в этом смысле как нельзя лучше соответствовал умонастроениям своих подданных. В правление Свейна язычество в Дании обрело второе дыхание. Христианским миссионерам пришлось на некоторое время отложить свои планы крещения датчан.

Подобно своим предшественникам на датском престоле, Свейн очень скоро обратил внимание на Англию. Именно ее подчинение власти датских конунгов очень скоро стало смыслом всей жизни Свена Вилобородого и его потомков. Однако на первых порах Свейну пришлось действовать заодно с норвежцами, которые тоже стремились закрепиться в Англии и ревниво наблюдали за всеми военными приготовлениями датчан. Традиционное соперничество между датчанами и норвежцами опять проявилось в полной мере. Но как ни странно, именно оно способствовало объединению их усилий в войнах с англосаксами в конце X в.

Викинги выбрали подходящий момент для своих набегов на Англию. Под властью Этельреда II, заслужившего прозвище Неспособного (978—1016 гг.), королевство переживало не самые лучшие времена. Крупные феодалы время от времени отказывались повиноваться королю. Сходную позицию занимало скандинавское население восточных и северо-восточных областей Англии, добивавшееся полной независимости от англосаксов.

Следует уточнить, что набеги викингов на Англию возобновились еще до вступления на датский престол Свена Вилобородого. Но они носили разобщенный характер и осуществлялись малочисленными шайками грабителей, не желавших принимать христианство, которое вводил в Дании и Норвегии Харальд Синезубый, и признать над собой его власть.

Иным оказалось войско, высадившееся осенью 991 года на юго-восточном побережье Англии. Большая и организованная конная армия норманнов произвела угнетающее впечатление на англосаксов. Давно они не видели столько викингов, да еще на конях. В битве при Мэлдоне, севернее Лондона, норманны наголову разгромили англосаксонское войско. К концу года английскому королю пришлось заключить договор с вождями викингов: им было обещано содержание в обмен на обязательство соблюдать мир и защищать Англию от новых нападений. Среди вождей норманнов, одержавших победу в этой битве, выделялся Олав Трюггвасон, потомок Харальда Прекрасноволосого.

Через четыре года он станет конунгом Норвегии, совершит много славных дел и погибнет в морском сражении в проливе Эрессун. А пока он вместе со Свейном Вилобородым и другими предводителями викингов делил награбленную добычу. 22 тысячи фунтов золота и серебра, выплаченных из королевской казны, должны были заставить завоевателей сменить гнев на милость. Если бы англосаксы знали, что в течение последующих нескольких десятилетий им придется регулярно выплачивать викингам громадные контрибуции, они вряд ли согласились бы с подобной перспективой. Во всяком случае, их сопротивление викингам было бы гораздо более упорным.

Получив возможность выкачивать деньги из Англии, викинги не остановились на достигнутом. Вскоре они продолжили заниматься привычным ремеслом — грабить и убивать англосаксов. В 994 году Олав сын Трюггви возглавил новый поход на Англию. К нему присоединился Свейн Вилобородый, не желавший ни в чем уступать своему норвежскому союзнику. Нельзя не признать, что вдвоем они добились впечатляющих успехов в деле покорения Англии. И смогли бы сделать больше, если бы союз между ними оказался более прочным.

Викинги явились в Англию на 94 кораблях. Большое войско, превосходившее по численности все силы скандинавов, которые вторгались в страну за минувшие полвека, со знанием дела приступило к захвату земель и имущества англосаксов. Неожиданно викинги натолкнулись на стойкое сопротивление жителей Лондона. Вдобавок между вождями викингов возникли разногласия. Они никак не могли решить, как следует продолжать военную кампанию. И следует ли ее продолжать вообще. Но, конечно же, это не могло остановить огромный людской поток, в своем движении сметающий любые препятствия. Королю англосаксов пришлось выискивать новые способы, чтобы выплатить викингам очередную сумму отступных. 16 тысяч фунтов золота и серебра пополнили состояние норманнов.

Получив выкуп, Олав сын Трюггви и Свейн Вилобородый отправились по домам. Каждый из них полагал, что добился желаемого. Вдобавок Олав, принявший крещение в Англии, стремился как можно скорее занять норвежский престол.

Стоит подробнее остановиться на личности этого норвежского конунга, ибо личность эта была в высшей степени незаурядной.

Еще до рождения Олава сына Трюггви, некоторые сверхъестественные явления указывали на то, что в мир придет выдающийся человек.

Согласно древнескандинавским преданиям, мать конунга Вальдамара [38], наделенная даром предвидения, напророчествовала не только рождение Олава, но и его скорое прибытие в Гардарики [39]. А позднее некие прорицатели обнаружили появление на Руси ангелов-хранителей юного Олава [40]. Воистину в то время в далеком восточном королевстве было много людей, обладавших духом фитона! [41]

В жилах Олава текла кровь еще одного знаменитого норвежского конунга — Харальда Прекрасноволосого. Наш герой приходился ему правнуком.

В правление Хакона Доброго отец Олава [42] владел землями в Ослофьорде и по праву рассматривался как наиболее вероятный претендент на норвежский престол. Однако стать конунгом ему так и не довелось. Незадолго до рождения Олава [43] он был предательски убит сыновьями Эйрика Кровавая Секира. Согласно легенде, мать будущего конунга Астрид, чудом спасшаяся от рук своих убийц, убежала на маленький остров посреди озера. Через некоторое время у нее родился сын, которого нарекли Олавом. На этом острове Астрид провела лето. Злобная колдунья Гуннхильд, прозванная Матерью конунгов, не оставляла своих попыток погубить несчастную Астрид и ее сына. Чтобы спастись самой и спасти сына, Астрид вместе с воспитателем Олава и еще несколькими женщинами пришлось прятаться от ее гнева на востоке Норвегии и в Швеции.

Осенью Астрид отправилась в Опростадир к своему отцу Эйрику. Оттуда она перебралась в Швецию к Хакону Старому. Шведский конунг довольно радушно отнесся к беглянке и ее спутникам. В Швеции они пробыли два года. Однако оставаться здесь дальше было опасно. Когда Олаву исполнилось три года, Астрид решила отправиться в далекое и опасное путешествие на восток, к своему брату Сигурду в Гардарики. Только там она и ее близкие могли чувствовать себя в безопасности. Хакон с честью собрал их в дорогу. Попутчиками их были купцы, отправлявшиеся по торговым делам в Гардарики.

Но судьба явно не благоволила к Астрид и ее близким. Когда они плыли через Балтийское море, на них напали эсты, промышлявшие морским разбоем. Корабль и все находившиеся на нем люди были захвачены в плен. Воспитателя Олава эсты убили. Кому нужен старик, неспособный трудиться в полную силу?! Остальные были увезены в земли эстов в рабство. Маленького Олава разлучили с матерью. Как повествуется в сагах, ее продавали затем из страны в страну. Подобно другим пленникам, Олав тоже был продан в рабство и сменил трех хозяев в этом плену. Первым его хозяином был Клеркон — человек, убивший воспитателя Олава у него на глазах. Позднее он продал юного пленника другому владельцу, Клерку, взяв за него необычайно хорошего козла. В свою очередь Клерк продал Олава третьему, последнему хозяину, Эресу. И тоже не продешевил, получив за него дорогой плащ. Вместе с Олавом Эрес приобрел и его брата, по воспитанию, которого звали Торгильс сын Торольва. Он был старше, чем Олав. Монах Одд, автор «Саги об Олаве Трюггвассоне», не забыл упомянуть, что вместе мальчики пробыли в этой беде шесть лет. В противоположность прежним хозяевам Эрес хорошо относился к пленникам, дозволяя им играть с другими мальчиками и ни в чем им не отказывая.

Тем временем Сигурд Эйрикссон, ничего не знавший об участи своей сестры и ее сына, по поручению князя приехал к эстам. По стечению обстоятельств Сигурд вместе со своими спутниками и многими воинами оказался в том же месте, в котором жил Олав. Въехав в селение, Сигурд обратил внимание на мальчиков, игравших на улице. Мальчики тоже заметили множество вооруженных людей, въехавших в селение. Олав радушно приветствовал гостей. Сигурд, в свою очередь, обратил внимание на то, что Олав не похож на местных жителей ни внешностью, ни речью. Он поинтересовался у Олава, откуда он родом и кто его родители. Услышав от мальчика ответ на свой вопросы, Сигурд признал в нем своего племянника и предложил выкупить его из плена. Олав попросил своего дядю, чтобы вместе с ним из плена он выкупил и его товарища по несчастью Торгильса. Вернувшийся домой бонд Эрес долго не хотел уступать своих пленников Сигурду. Однако затем он поддался на настойчивые просьбы знатного норвежца и уступил ему пленников. Сигурд отдал за Олава девять марок золота, а за его спутника — одну марку.

Заплатив за пленников причитавшуюся сумму, Сигурд вместе с ними вернулся ко двору конунга Вальдамара в Хольмгард [44].

Здесь в Хольмгарде Олав совершил свой первый юношеский подвиг, поставивший его вровень с другими легендарными конунгами. Совершенно случайно Олав встретил на городском торгу мужчину, убившего его воспитателя, а его самого и его близких обратившего в рабство. В сагах он фигурирует под именем Клеркон. Недолго думая, Олав выхватил свой топор и одним ударом отрубил голову своему обидчику. Авторы скандинавских саг не могут скрыть своего восхищения перед таким «славным ударом». Однако расправившись с Клерконом, Олав тем самым нарушил законы Хольмгарда, согласно которым тот, кто убьет неосужденного человека, сам подлежит смерти.

Сигурд вновь спас Олава. Они укрылись во дворце княгини Аллогии, жены конунга Вальдамара, и попросили ее о защите. Княгиня была тронута красотой Олава. Она сказала, что «нельзя убивать такого красивого мальчика». Также она распорядилась позвать к себе людей в полном вооружении, которые должны были охранять дворец.

Тем временем весть о поступке Олава разнеслась по всему городу. Со всех сторон к дворцу княгини стала стекаться вооруженная толпа, требующая сурово наказать преступника.

О беспорядках в городе доложили конунгу. Взяв с собой дружину, Вальдамар отправился во дворец. Это и спасло положение. Конунгу удалось примирить враждующие стороны. После чего он в соответствии с нормами обычного права назначил за убитого виру, «а княгиня заплатила».

Было ли так на самом деле, или это только выдумка автора саги, стремившегося лишний раз подчеркнуть мужество Олава? Слишком многое говорит о том, что данный эпизод является вымышленным от начала и до конца. Мы встречаем его, правда, в несколько измененном виде, в других сагах, в которых описываются подвиги норвежских конунгов, совершенные ими еще в малых летах. Возьмем хотя бы Магнуса, сына Олава Харальдссона, убившего на пиру одного из дружинников конунга Ярицлейва [45].

Вообще надо отметить, что рассказ об убийстве Клеркона существует в пяти редакциях, отличающихся друг от друга целым рядом существенных деталей.

Чем же занимался Олав после счастливого избавления от смертельной угрозы, нависшей над ним? В «Саге об Олаве Трюггвасоне» говорится, что Олав жил при дворе конунга Вальдамара, имел большую дружину и воевал с язычниками. Когда Олаву исполнилось восемнацать лет, он вступил на тот путь, которым шли его отцы и деды. Под его предводительством викинги напали на Борнхольм, желая поправить свое благосостояние за счет его жителей. Потом шторм отнес корабли Олава к берегам Венланда, в котором правил король Болеслав. Красивый юноша влюбился в дочь короля Гейру. Принцесса согласилась стать его женой. Однако их брак не продлился долго. Через три года Гейра заболела и умерла. Олав снова стал викингом. Теперь он сосредоточил все свое внимание на том, что происходило на западе. Он сражался в рядах норманнов в битве при Мэлдоне и показал себя отважным воином. Уже в сравнительно молодом возрасте Олав пользовался вполне заслуженной славой среди своих земляков.

В 90-е годы X века Олав стал союзником датского конунга Свена Вилобородого. Вместе с ним он совершал набеги на западные страны. География походов с его участием достаточно широка: Нортумбрия, Уэльс, Шотландия, Камберленд, Гебриды, остров Мэн и Франция.

Неизвестно, что заставило Олава принять христианство. Был ли его выбор вполне осознанным или же он был продиктован соображениями политической конъюнктуры? Возможно, после неудачной попытки викингов захватить Лондон Олав решил улучшить свои взаимоотношения с королем англосаксов, чтобы в будущем воспользоваться его поддержкой. Так или иначе, после своего крещения Олав ни разу не нападал на Англию, выполнив свое обещание, данное королю и зафиксированное «Англосаксонской хроникой».

Вернувшись в Норвегию, Олав наконец-то одолел своего соперника ярла Хакона и был провозглашен конунгом на тинге в Трандхейме.

Ничего хорошего современникам правление Олава сына Трюггви не принесло. В XIII веке авторы саг предпримут поистине титанические усилия, чтобы представить этого конунга в образе легендарного героя, пекущегося о благе своих подданных и торжестве христианской религии в языческих странах. Правда, от непредвзятых наблюдателей не смогла укрыться некая двойственность его натуры — натуры человека, только недавно принявшего христианство и еще не вполне освободившегося от языческих заблуждений.

Не жалея своего красноречия, Адам Бременский изобличает Олава в увлечении оккультными науками. Норвежский конунг был знатоком магии и колдовства. В частности, он умел гадать по птицам. Неспроста его называли Кракабен, что значит Воронья Кость. Одним словом, если верить Адаму, Олав своими заблуждениями вверг страну, т. е. Норвегию, в ничтожество и вообще был крайне несимпатичным типом. Адам имел все основания недолюбливать Олава сына Трюггви хотя бы потому, что последний отдавал явное предпочтение англосаксонским клирикам, а не епископам гамбургско-бременской епархии, считавшейся оплотом папской курии в скандинавских странах. Впрочем, на фоне безудержных восхвалений Олава Трюггвасона со стороны норвежских и исландских авторов обвинения Адама подобны гласу вопиющего в пустыне.

Все мы не без греха. И если Олав время от времени прибегал к услугам прорицателей и колдунов, то это вовсе не означает, что он окончательно запродал свою душу дьяволу и отрекся от христианства. Подобное явление наблюдалось и на Руси. Там оно получило название двоеверия. В сознании людей подчас довольно причудливым образом переплетались старые и новые верования, правила благочестия, устанавливаемые христианской церковью, и традиции, доставшиеся в наследство от далеких предков. Совершенно очевидно, Адам просто несправедлив к Олаву сыну Трюггви и поступает так исключительно для того, чтобы выставить в более выгодном свете данов, к которым он испытывает симпатии.

Скорее, на основе широкого сопоставления фактов можно сделать вывод, прямо противоположный тому, который изложен в сочинении Адама Бременского. В годы своего правления в Норвегии Олав проявил себя как ревностный христианин. Его деятельность по насаждению новой религии вызывала все большее недовольство со стороны тех, для кого христианство являлось синонимом всего чуждого и враждебного. Коротко говоря, Олав сын Трюггви многими воспринимался как чужак, явившийся в Норвегию, чтобы искоренить старые обычаи. Чувство самосохранения должно было заставить этих людей объединиться и создать против Олава мощную коалицию как внутри самой Норвегии, так и за ее пределами.

Все, что сообщают англосаксонские и германские источники об Олаве, не совпадает с тем, что пишут о нем скандинавские саги. В совершенно ином свете предстает история обращения молодого конунга, которая больше напоминает фрагмент из жизнеописания какого-нибудь праведника, нежели закосневшего в своих грехах язычника. Для монаха Одда, автора «Саги об Олаве Трюггвассоне», благочестие и божественная избранность этого норвежского конунга — вопрос, не требующий обсуждений.

Одд приводит такой рассказ, нисколько не сомневаясь в достоверности своих слов. Однажды Олаву приснился пророческий сон. Если конунг Вальдамар, княгиня и многие люди, поклоняющиеся языческим божествам, не станут христианами, то они обречены на мучение. Проснувшись, Олав со всей серьезностью отнесся к увиденному им сну. Конунг решил во что бы ни стало избавить население Гардарики от языческих суеверий. Он велел своему войску собираться в Гиркланд (т. е. в Грецию) и, воспользовавшись попутным ветром, отправился в дорогу. В Греции молодой варяг встретил славных проповедников, которые обучили его той вере, которую он видел во сне. Затем он встретил одного епископа, который крестил его. Олав попросил епископа отправиться на Русь, чтобы распространить новую веру среди ее жителей. Епископ согласился, но с условием, что Олав поедет вместе с ним и будет способствовать ему в его начинаниях.

Олав вернулся на Русь и стал убеждать Вальдамара и его супругу принять христианство. В своих речах Олав выступает как поднаторевший в богословских вопросах проповедник. Сразу видно, что за этим образом стоял ученый монах Одд, вложивший в уста Олава мысли, почерпнутые им из богословских трактатов и проповедей его современников.

Конунг сопротивлялся до последнего, в то время как княгиня была более склонна обратиться в новую веру. Она встала на сторону Олава, приложив все свое красноречие к тому, чтобы убедить Вальдамара и его подданных стать христианами. В конечном счете Вальдамар и его приближенные уступили настойчивым призывам Олава и княгини и приняли крещение. После чего был крещен весь народ [46].

Можно много рассуждать о том, насколько достоверна версия Одда, но нельзя отказать ученому монаху в чувстве историзма, глубоком и точном восприятии исторических реалий. Одд нисколько не сомневается в том, что Олав, довольно продолжительное время находившийся при дворе князя Владимира, мог быть крещен кем-то из греческих епископов. Надо признать, что его точка зрения выглядит гораздо более предпочтительной, чем вышеупомянутое сообщение англосаксонской хроники. Конец X века был временем распространения православия на Руси. Знатный варяг, чтобы заслужить расположение великого князя и продвинуться вверх по служебной лестнице, должен был принять христианство. Такое предположение вовсе не кажется обоснованным, особенно в свете того обстоятельства, что в то время сам факт принятия христианства имел огромное моральное и политическое значение. Церковь нуждалась во все большем количестве последователей, принадлежавших к знати, и Владимир как ревностный поборник христианства должен был помогать епископам в деле обращения своих приближенных.

Одд уверяет читателей, что Олав принял христианство не на западе, в Англии, а в далекой Греции. Таким образом, не исключено, что Олав, совершая свои набеги на Англию, уже не был язычником. Все рассказы о его крещении в англосаксонской письменной традиции не более чем красивая легенда. Впрочем, возможен и другой вариант. Олав вторично принял крещение в Англии, руководствуясь чисто политическими соображениями, о чем мы говорили выше.

Успехи Олава в самой Норвегии были более скромными. Предпринимаемые им усилия по христианизации норвежских земель наталкивались на упорное сопротивление его врагов. В числе тех, кто выступал против Олава, были не только закоренелые язычники, но и христиане. Ведь речь шла не столько о мерах конунга, направленных на распространение христианства в Норвегии, сколько о том, что благодаря этим мерам Олав сможет значительно укрепить свою власть. В свою очередь, это угрожало положению норвежской знати, привыкшей бесконтрольно распоряжаться в своих владениях.

Если бы лагерь врагов Олава ограничивался лишь одними норвежцами, недовольными правлением своего конунга, вряд ли тогда судьба Олава завершилась бы столь драматично, как об этом повествуется в сагах. Все обстояло гораздо сложнее и запутаннее. Похоже, к 1000 году против Олава сложилась международная коалиция, в которую вошли такие могущественные властители, как датский конунг Свейн Вилобородый и шведский конунг Олав Шетконунг. К ним примкнул ярл Эйрик. Что могло объединить этих столь разных по складу характера и жизненному опыту людей? Неужели только ненависть к Олаву сыну Трюггви? Личная неприязнь, скорее всего, здесь ни при чем. Многое, если не все, диктовали конкретные политические интересы каждого из членов коалиции. Разумеется, эти интересы были тесно связаны с территориальными приобретениями, которые можно будет сделать в случае победы над Олавом. Так что положение, в котором оказался Олав в описываемое нами время, позволяло думать, что между ним и его врагами очень скоро разразится война, которая решит судьбу Норвегии.

В 1000 году Олав предпринял военно-морскую экспедицию, относительно целей которой в источниках нет единого мнения. Создается впечатление, что Олав до самого последнего момента тщательно скрывал свои истинные намерения. И все же ему не удалось перехитрить своих врагов, которые разгадали его замысел и подготовили ему «встречу». По версии Снорри Стурлусона, силы коалиции многократно превосходили флот Олава. Предательство балтийских викингов, в последний момент оставивших норвежского конунга, явно не добавило боевого духа его воинам. Норвежцы были разгромлены в морской битве в узком проливе Эресунн. Потеряв всякую надежду на спасение, Олав прыгнул в море с борта своего корабля, носившего громкое имя — «Великий змей».

Версия Снорри не единственная. Адам Бременский говорит, что Олав по наущению своей супруги Тюри собрал флот и пошел войной на данов. Во время морского похода он был встречен своими врагами и вступил с ними в сражение, завершившееся поражением норвежцев. Чтобы не сдаваться своим врагам, Олав бросился в море и нашел свою смерть в его водах.

В этом мнения Адама Бременского и Снорри Стурлусона сходятся.

Гибель Олава сына Трюггви вернула Норвегию в прежнее незавидное положение. Страна была разделена между тремя независимыми властителями, подобно тому, как это было в давние времена.

Норвежцам на целых пятнадцать лет пришлось забыть о своем единстве. Свейну Вилобородому достался Вик, Олаву Шетконунгу — юго-восточные земли, а также восточные области. Ярл Эйрик получил в качестве лена все западное побережье. Однако влияние каждого из трех правителей в Норвегии было неравноценным. Вне всякого сомнения, первенство принадлежало Свейну, который в союзе с Эйриком контролировал большую часть Норвегии. Шведский конунг должен был удовольствоваться тем, что было получено им по договору со своими могущественными союзниками, и оставить всякую надежду прибавить что-нибудь к своим владениям.

Теперь, когда с опасным соперником было покончено, Свейн Вилобородый приступил к осуществлению своей давней мечты — завоеванию Англии. Собственно, он никогда не прекращал своих попыток утвердиться в Англии, несмотря на то, что ему периодически приходилось отвлекать свое внимание на происходившее по соседству с его владениями.

Очередное нашествие данов на Англию случилось незадолго до смерти Олава сына Трюггви. В 997–999 годах даны обрушились на побережье Уэссекса. По-видимому, англосаксам просто не хватило смелости, чтобы организовать достойный отпор захватчикам, и даны в течение целых двух лет беспрепятственно предавались своим излюбленным занятиям — грабежам и насилиям. Затем они решили немного изменить географию своих набегов и перекинулись на Кент. Но и тут они столкнулись лишь со слабым подобием сопротивления. Нестройные ряды ополченцев, оторванных от своих привычных мирных занятий, оказались плохим подспорьем в деле защиты страны. Даны без труда справились с выставленным против них войском.

В конце концов король англосаксов Этельред II, выведенный из себя выходками данов, решил проучить их. Он собрал большое войско, которое при умелом руководстве вполне могло бы противостоять врагам. По непонятным причинам поход день за днем откладывался. Простые люди, собранные под королевскими знаменами, терпели большие лишения. Впоследствии королевские военачальники действовали столь медленно и неэффективно, что было бы лучше, если бы это войско не собиралось вовсе. Тем временем даны продолжали грабить земли англосаксов, и кажется, самому королю в итоге стало ясно, что его затея провалилась.

Летом 1000 года активность данов пошла на спад. Устав от грабежей и насилий, они переправились через канал в Нормандию. Здесь, в «королевстве» Ричарда I, они смогли отдохнуть от своих забот и обдумать планы на будущее. Примечательно, что герцог нормандский Ричард, вроде бы являвшийся союзником англосаксонского короля Этельреда, радушно принял у себя врагов.

В 1001 году Этельред, устрашенный перспективой вновь встретиться с данами, вынужден был заплатить им в качестве отступного 24 000 фунтов. Сумма по тем временам огромная. Но пройдет всего несколько лет, и ставки в этой игре возрастут на порядок.

Ничего хорошего постоянные набеги данов королю и его подданным не сулили. Необходимость постоянно выплачивать данам большие суммы и содержать многочисленное ополчение и флот для отражения их атак рано или поздно привела бы к полному оскудению королевской казны. Однако Этельред был достаточно труслив, чтобы сразиться с викингами.

Он предпочел отыграться на мирных жителях, отцы и деды которых когда-то прибыли из Дании и поселились вместе с англосаксами.

Эти даны были такими же подданными короля, как и коренные жители его королевства. По сведениям «Англосаксонской хроники», Этельреду сообщили, что даны будто бы собираются умертвить его самого и его советников, а также захватить все королевство. Предлог для массовой резни был более чем абсурдный, но и такого, как видно, оказалось вполне достаточно, чтобы Этельред совершил очередную роковую ошибку. По приказу короля в Англии началось всеобщее избиение данов. Не совсем понятно, каковы были масштабы этого избиения и к какому количеству жертв оно привело. Достоверно известно, что в ряде мест англосаксы проявили неслыханное усердие, выполняя королевский приказ. Так было, к примеру, в Оксфорде, когда во время кровопролития, учиненного англосаксами, погибла леди Гуннхильд, приходившаяся сестрой самому датскому конунгу.

Вскоре Этельреду II и его подданным пришлось пожалеть о содеянном. Уже на следующий год жители этой островной страны пришли в отчаяние, увидев темнеющие на море корабли данов.

Свен вел себя как хозяин. В сущности, смерть леди Гуннхильд была только предлогом для очередного набега. Безвольный король и на этот раз не решился выступить против данов. Они довольно быстро проникли в глубь Англии, повсюду давая волю своей жестокости. Видимо, зверства данов и бессилие королевской власти заставили англосаксов задуматься о том, чтобы самостоятельно организовать оборону своей родины. Ополчение возглавил некий Ульвкютель, принадлежавший к восточноанглийской знати. Под его командованием англосаксы атаковали данов и чуть было не разгромили их.

В 1005 году, когда в Англии случился голод, даны покинули эту вконец разоренную и обескровленную страну. Впрочем, ненадолго. После того как природное бедствие отступило и англосаксы смогли вздохнуть спокойно, на них снова обрушились их враги — датские викинги.

Каждый такой набег обходился королевской казне в довольно круглую сумму, которая к тому же постоянно росла. Ведь Этельред II не видел другой возможности умилостивить Свена, кроме той, чтобы щедро оделять викингов деньгами и провизией. В 1007 году, получив очередную мзду, даны ушли. В Англии их не было два года. Воспользовавшись передышкой, Этельред попытался провести военные реформы, чтобы на следующий раз встретить данов во всеоружии. Не платить же им вечно позорные отступные!

Для обороны прибрежных вод прежде всего нужен был флот. Желательно такой же сильный, как у данов. С каждых трехсот гайд по повелению короля было необходимо выставить один военный корабль, а с каждых восьми — шлем и кольчугу. Прибавим к этому расходы, связанные с выплатой «даннегельда», и мы поймем, что налоговое бремя в правление Этельреда возросло во много раз по сравнению с его предшественниками. Фактически население было обескровлено постоянными набегами викингов и неподъемными расходами на содержание флота, который, как очень скоро выяснилось, проявил свою полнейшую неэффективность в войне с данами.

В 1009 году «результаты» военной реформы сказались в полной мере. Собранный в Сандвиче флот англосаксов был сожжен данами. Уничтожено 80 кораблей, остальные в спешном порядке были уведены в Лондон. Даны праздновали победу. Первое же морское сражение с участием кораблей англосаксов завершилось полным разгромом последних. Высадившись 1 августа в Сандвиче, даны приступили к планомерному опустошению страны и, надо признать, всего за год весьма преуспели в этом деле.

В битве при Рингмере (1010 г.) англосаксы потерпели еще одно жестокое поражение. Предательство одного из предводителей войска англосаксов решило исход этой битвы в пользу данов. Многие англосаксы сложили свои головы в этом сражении. Победа отдала в руки данов Восточную Англию. Они тут же воспользовались предоставившимся случаем и разорили земли, лежавшие на их пути. Ну а нам остается только добавить, что в рядах победоносного войска данов в этой битве сражался молодой плотный норвежец — будущий норвежский конунг и будущий святой Олав Харальдссон.

Сопротивление англосаксов было сломлено, и они больше не помышляли о том, чтобы дать отпор захватчикам.

Осень 1011 года принесла англосаксам новые неприятности. Даны вошли в Кентербери и захватили архиепископа Кентерберийского Эльфхеаха, который считался главой английской церкви. Попав в плен, Эльфхеах повел себя мужественно. Он наотрез отказался платить данам за себя какой-либо выкуп и запретил кому бы то ни было делать это. Дальнейшая судьба архиепископа была печальной. После того как даны и англосаксы заключили очередное перемирие и предводители викингов получили из королевской казны 48 000 фунтов, даны засобирались домой. Местом сбора датских воинов был назначен Гринвич, где они должны были погрузиться на корабли и отплыть в Данию. Поскольку Эльфхеах упорно отказывался платить деньги данам, его взяли с собой в качестве военного трофея.

В Гринвиче по случаю своей победы даны устроили пир. Вино, привезенное с юга Англии, лилось рекой. Столы были завалены всякой дичью. Ну что еще нужно для приятного времяпровождения! Однако захмелевшим данам этого показалось мало. Они стали избивать архиепископа, которого они заставили присутствовать на этой попойке, всем, что было у них под рукой. В ход пошли оставшиеся от пира кости и головы зарезанных животных. Напрасно один из предводителей данов Торкель Длинный пробовал уговорить своих товарищей прекратить это безобразие, обещая щедро вознаградить их, если они проявят милосердие к Эльфхеаху. Раззадоренные видом крови, даны были неумолимы. В конце концов один из присутствовавших на пиру прекратил мучения старика, размозжив ему голову своей секирой. Это ли событие заставило Торкеля предать Свена Вилобородого и перейти на сторону Этельреда II или он давно готовился к такому шагу? Вопрос скорее риторический. Однако вскоре после этого случая Торкель вместе со своими 45 кораблями перешел на службу к Этельреду.

Король англосаксов, оказавшись в непростой ситуации, вынужден был играть по правилам, навязанным ему Свеном. У него просто не было возможности предринять какие-либо действия, которые смогли бы остановить данов. Этельред платил Свену громадные суммы, но даны приходили снова и снова. Это был замкнутый круг, разорвать который у Этельреда не было сил.

Сорок восемь тысяч фунтов, выплаченных королевской казной данам, уже ничего не могли решить. Свен, давно решивший, что гораздо выгоднее отобрать у Этельреда его королевство, чем каждый год собирать морские экспедиции, неумолимо шел к своей цели. Остается загадкой, понимал ли Этельред II, что замыслил датский конунг? И если понимал, то почему не пытался помешать ему?

Даны вернулись на удивление быстро. В 1013 году их корабли вновь показались в прибрежных водах Англии. Выходит, Свену потребовалось меньше года, чтобы собрать большой флот. В этом отношении нам только остается довериться источникам. Свен действовал как всегда грамотно и четко. Первым делом он заручился поддержкой данов, живших в Англии и отлично помнивших, как обошелся с ними Этельред. Затем, опираясь на них, он приступил к завоеванию английских земель.

Повсюду Свена признавали своим королем жители тех мест, которые оказывались в руках данов. Англосаксы, утомленные практически непрекращавшимися набегами данов, стремились обрести хоть какое-то спокойствие, пусть даже ценой утраты своей независимости. Единственными, кто ожесточенно сражался с данами, были жители Лондона. Они проявили удивительное мужество в, казалось бы, безвыходных условиях, и даны так и не смогли взять город. Но Свен проявил благоразумие и не стал тратить время на осаду Лондона, пойдя дальше на запад. Это и предопределило дальнейший успех данов. Покорив большую часть страны, Свен поставил лондонцев перед дилеммой: либо они обрекают на смерть себя и своих близких, либо признают над собой его власть и тем самым оказываются в лучшем положении. Понимая, что помощи им ждать больше неоткуда, оборонявшиеся выбрали второе.

А что же Этельред II? Человек, на протяжении стольких лет демонстрировавший свою беспомощность и заслуживший от своего народа позорное прозвище Неспособный, теперь остался совсем один. Его придворные отвернулись от него и поспешили изъявить свою преданность конунгу Свену. Пожалуй, только один Торкель Длинный и еще два-три человека в окружении короля безуспешно пытались переломить ход войны в пользу англосаксов. Но и они вскоре должны были понять, что дело Этельреда проиграно.

Потеряв всякую надежду отстоять престол, король отправил жену и сына в Нормандию, а после Рождества и сам последовал за ними.

Свен Вилобородый правил в Англии всего пять недель. 3 февраля 1014 года он умер, оставив в наследство своим сыновьям — Харальду и Кнуту — страну, на завоевание которой он потратил два десятка лет.

Свену удалось сделать то, чего не удавалось ни одному из его предшественников. Если бы мы вели реестр его дел, то с удивлением заметили бы, что Дания в его правление из крошечного государства превратилась в могущественную державу, с которой были вынуждены считаться и на Востоке, и на Западе.

Но Свен так и не развязал до конца запутанный узел противоречий, накопившихся за годы его пребывания у власти. Добавим к этому тот груз внешних и внутренних проблем, которые достались ему от его предшественников на датском престоле. Так что его сыновья получили весьма непростое наследство.

Ко времени смерти отца Кнуту исполнилось пятнадцать лет. Возраст правителя, конечно, не играл в то время такую важную роль, как сейчас, поскольку все решения за него принимали его советники — люди, умудренные опытом государственного управления.

В первые годы своего правления Кнут, как и большинство его сверстников, вступивших на престол в ранней молодости, руководствовался советами своих приближенных. Только достигнув определенной зрелости, Кнут стал самостоятельно править государством.

Будучи в очень молодом возрасте, Кнут вряд ли отдавал себе отчет в том, насколько тяжела та ноша, которую ему пришлось взвалить на свои плечи после смерти отца. Начатое Свеном дело не было завершено. Пребывавший в относительной безопасности при дворе нормандского герцога Этельред лелеял надежду на близкое возвращение в Англию. Учитывая, что волна народного сопротивления датчанам нарастала по мере того, как они пытались вводить свои порядки в Англии, планы Этельреда вовсе не были такими иллюзорными.

Этельред мог рассчитывать на поддержку англосаксов. Народ был готов простить своему королю старые обиды и прегрешения, лишь бы тот снова встал во главе государства.

Воспользовавшись тем, что Свена уже не было в живых, а датский и английский престолы занимали его сыновья, представители английской знати решили действовать незамедлительно. В Нормандию отправился гонец с посланием, в котором они просили Этельреда вернуться на родину и править своими подданными более разумно и мудро, чем прежде. Уловив в словах послания желание знати снова видеть его своим королем, изгнанник воспрял духом. Возможно, в его голове возникли некоторые идеи относительно того, как он устроит свое правление в будущем. Но вряд ли Этельред, прочтя это послание, в одночасье стал более разумным и мудрым. Если, конечно, он вообще услышал этот призыв своих подданных.

В апреле 1014 года Этельред вернулся в Англию, где его уже ждало войско англосаксов, готовое вступить в схватку с данами. Ввиду численного превосходства неприятеля советники Кнута решили не ввязываться в бой, а отступить к своим кораблям, стоявшим в Сандвиче. Даны проявили совсем не лишнюю осмотрительность, сохранив флот и войско для будущих сражений. В Сандвиче Кнут напоследок отомстил своему врагу, предав жестокой казни заложников, находившихся в руках данов. Эта бесчеловечная мера не добавила симпатий Кнуту со стороны англосаксов. После чего молодой правитель, не дожидаясь, пока Сандвич займут войска Этельреда II, отплыл в Данию.

Нельзя сказать, чтобы Кнута на родине приняли с распростертыми объятиями. В Дании правил его брат Харальд, который не собирался делить престол со своим братом. Поэтому конунг и его приближенные весьма настороженно отнеслись к прибывшим из Англии. Дания была бы слишком мала для двух правителей.

Харальду, опасавшемуся своего брата, пришлось приложить максимум усилий к тому, чтобы спровадить Кнута обратно в Англию. Оставшийся без своего государства Кнут в первую очередь думал о том, как вернуть утраченное.

Вернувшись на родину, Кнут приступил к воплощению своих замыслов. К нему отовсюду стекались викинги, готовые поучаствовать в очередном походе на Англию, сулившем им большие выгоды. Представители древних знатных родов приводили под знамена молодого конунга свои вооруженные отряды. Полным ходом шла работа по строительству новых кораблей. Флот, который Кнут собирался привести в Англию, не должен был оставить противнику никаких шансов на победу. Одним словом, конунг, несмотря на свою молодость, вполне серьезно отнесся к предстоящему завоеванию Англии и в короткие сроки сумел собрать для этого все необходимое.

У Этельреда II еще было время, чтобы успеть подготовиться к достойной встрече своего врага. Для этого требовалось лишь проявить необходимую волю, заставив жителей своего королевства объединиться во имя общей цели. Но вместо того чтобы провести реформы, направленные на повышение боеспособности армии и флота, король сосредоточился на внутренних дрязгах, охвативших Англию.

Возможно, печальный опыт проведения предыдущих военных преобразований навсегда отбил у короля охоту вообще к каким-либо переменам в этой области. Возможно, Этельред успокаивал себя тем, что в худшем случае ему удастся договориться с данами, выплатив им очередные отступные. Возможно, он предчувствовал скорое приближение смерти, а потому уже не надеялся отразить предстоящее вторжение данов. Вдобавок ряды сторонников Этельреда заметно поредели. Одним из первых, кто покинул Этельреда, был Торкель Длинный. Старый воин был в курсе важных событий, происходивших на его родине. Предстоящее вторжение данов не могло не внести серьезные коррективы в его планы. Перспектива снова оказаться в изгнании вряд ли могла устраивать его.

Кажется все же странным, что Торкель покинул своего короля. После своего возвращения в Англию Этельред II щедро вознаградил Торкеля и его людей. Они получили из королевской казны 21 000 фунтов. После такого подарка Торкель должен был бы еще более ревностно охранять интересы своего господина. Но последующие события показали, что Торкель вовсе не был намерен и дальше рисковать своей головой ради Этельреда. Получив известия о приготовлениях Кнута, он вместе со своими девятью кораблями поспешил в Данию, чтобы присоединиться к военно-морской армаде, собиравшейся нанести сокрушительный удар по королевству англосаксов. Черная неблагодарность? Нет, скорее трезвый политический расчет. Торкель осознал, что дело Этельреда проиграно еще до вторжения Кнута в Англию. Теперь самое время позаботиться о собственном благополучии. Кроме того, человек, из-за ссоры с которым он перешел на сторону англосаксов, Свен Вилобородый, лежал в могиле. С его сыном у Торкеля не было никаких разногласий. Взвесив все «за» и «против», Торкель решил присоединиться к своим недавним врагам. Кнут по достоинству оценил расторопность Торкеля, сделав его своим приближенным и впоследствии доверив ему одну из самых важных должностей в своем королевстве.

Надежда на сплочение англосаксов перед лицом угрозы датского вторжения с каждым днем становилась все более призрачной. Между Этельредом II и его сыном Эдмундом по прозвищу Железный Бок (по замечанию «Англосаксонской хроники», прозванным так «за свой корабль») вспыхнула вражда. Эдмунд женился на вдове Сиверта, убитого, судя по всему, с ведома короля, и явочным порядком присоединил его владения к своим. Обитатели этих земель поддержали молодого и энергичного наследника престола в его противостоянии со своим отцом. Таким образом, на севере страны возникло небольшое королевство, не подчинявшееся центральной власти. Как дальше развивался бы этот конфликт между отцом и сыном, остается только догадываться. Ни Этельред, ни Эдмунд не желали уступать друг другу. Но в сентябре 1015 года случилось то, что заставило их обоих забыть о прежних раздорах. Даны высадились на английском побережье и стали стремительно продвигаться в глубь страны. Первыми их жертвами стали Уэссекс и Уорикшир, а затем, после целого ряда побед, они подошли к Лондону. Старый король, оказавшийся не в силах остановить продвижение врагов, умер (1016 г.). Смерть Этельреда, разумеется, еще больше укрепила Кнута в его желании во что бы ни стало овладеть столицей королевства. Но Лондон был хорошо укрепленным городом, взять его с первого приступа даны не смогли бы. Кнут и его военачальники прекрасно отдавали себе отчет, с какими трудностями им придется столкнуться при осуществлении своих планов. Они весьма основательно подготовились к предстоящей осаде. Даны даже прорыли канал на южном берегу Темзы, позволявший кораблям вплотную подходить к городу. Лондонцы были явно не в восторге, наблюдая за полчищами данов, со всех сторон окружившими город. И тем не менее они не собирались сдаваться и были полны решимости отразить натиск неприятеля. Натолкнувшись на неожиданную преграду, даны впервые с начала этой военной кампании почувствовали себя уязвимыми. Выяснилось, что их доблести и воинского мастерства еще недостаточно для того, чтобы взять Лондон. Необходимо сломить ожесточенное сопротивление его жителей. А вот это данам поначалу оказалось не по силам.

В лагерь Кнута одно за другим приходили тревожные известия о победах Эдмунда Железнобокого, планомерно вытеснявшего данов со всех захваченных ими территорий. Молодой король был полной противоположностью своему покойному отцу, слабому и нерешительному Этельреду. Вскоре данам, осаждавшим Лондон, пришлось воочию увидеть, с кем они имеют дело. Эдмунд привел свое войско к Лондону и предпринял попытку разорвать кольцо осады. Даны ожесточенно сопротивлялись, но все же им пришлось отступить. Что стоило горожанам теперь провозгласить Эдмунда своим освободителем от ненавистных данов и, раскрыв городские ворота, встретить короля и его воинов со всеми почестями и ликованием?! Но, думается, ничего подобного на самом деле не произошло. Потери, понесенные королевским войском в этой схватке, были настолько большими, что не позволяли надеяться на окончательное избавление города от данов. Эдмунд предпочел не дожидаться новой схватки с данами, в которой он, вполне возможно, потерял бы все оставшееся у него войско и отступил на безопасное расстояние, предоставив лондонцев их участи.

Даны возобновили осаду Лондона. Потерявшие надежду на помощь извне, горожане постепенно приходили в отчаяние. Сколько еще дней и ночей продлится эта осада? Сколько еще крови будет пролито, прежде чем Кнут убедится в бесплодности своих замыслов?

Вероятно, Кнут начал осознавать, что его стояние под Лондоном не приведет ни к чему, кроме напрасной траты времени и сил. Его войско испытывало недостаток продовольствия, которое приходилось добывать с большим трудом в разоренных войной окрестностях осажденного города. Кнуту пришлось отказаться от своей затеи овладеть Лондоном. Конунг изменил тактику. Во главе своего войска он направился в Восточную Англию и Мерсию. Здесь даны смогли получить необходимое продовольствие. Воспрянув духом, они принялись разорять то, что еще не было разорено. Часть данов на конях отправилась в Кент. Это было ошибкой. Англосаксы пристально следили за перемещениями своего противника и, естественно, не упустили предоставившейся возможности нанести удар. У Отфорда данов ждало жестокое поражение. Казалось бы, оно должно было развеять последние надежды Кнута на близкую победу. Дела наследника Свена обстояли хуже некуда. Самое время было задуматься о наиболее неблагоприятном для конунга сценарии развития событий. Что ждало его в случае проигрыша в этой военной кампании? Возвращение на родину. А дальше? Клеймо неудачника, которое не так-то просто смыть. Жизнь при дворе его брата в надежде, что когда-нибудь Харальд умрет и место датского конунга станет вакантным. Вряд ли честолюбивого юношу могло устраивать подобное положение вещей. Следовательно, у него оставался только один выход. Во что бы то ни стало вернуть себе английскую корону.

Сражение, принесшее окончательную победу Кнуту, произошло у Ашингдона в Эссексе. Эдмунд привел войско, собранное из всех областей Англии, рассчитывая нанести поражение данам. Для этого требовалось совсем не многое: мудрость и преданность военачальников, стойкость простых воинов. Но как показал ход сражения, именно этих качеств не хватило англосаксам. В решающий момент боя Эадрик Жадный и его люди обратились в бегство и подали пример остальным. Армия Эдмунда рассыпалась, превратившись в толпу бегущих людей. В результате англосаксы, преследуемые своими врагами, понесли большие потери. Множество представителей англосаксонской знати, не говоря о тех, кого они привели с собой, остались лежать на поле битвы.

Отчаявшись выстоять в войне с данами, Эдмунд укрылся в Глостершире. Видимо, он располагал еще кое-какими силами. Кнут, не желая дальше искушать судьбу, предпочел заключить с ним некое подобие мира. С мирными предложениями датского конунга в Глостершир прискакал все тот же Эадрик Жадный. Теперь он находился на службе у Кнута. Статус посла, должно быть, надежно оберегал его от заслуженной виселицы. По договору, заключенному между двумя правителями, Уэссекс оставался во власти Эдмунда. Вся остальная Англия переходила к Кнуту. О дальнейших планах Эдмунда, скорее всего, не удовлетворенного своим положением, остается только догадываться. В День святого Андрея, 30 ноября 1016 года, в возрасте двадцати двух лет Эдмунд Железнобокий отошел в мир иной. Адам Бременский в своей «Хронике» говорит, что Эдмунд, «муж воинственный, был в угоду победителю отравлен ядом, а сыновья его осуждены на изгнание в Русь».

Снова упоминание о Руси. Однако мы не стали бы безоговорочно соглашаться с вышеприведенным сообщением. В самом деле, в средневековых западноевропейских источниках нет единодушного мнения относительно места изгнания сыновей Эдмунда. В частности, в ряде источников названа Венгрия, но не Русь. Английский хронист Флоренций Вустерский довольно обстоятельно повествует о том, что Кнуту советовали убить сыновей своего покойного врага, Эдуарда и Эдмунда. Однако Кнут счел для себя большим позором, если бы они были убиты в Англии. Через некоторое время детей отправили к королю шведов, чтобы их казнили там. Высшая степень гуманизма, проявленная Кнутом! Шведский правитель хотя и находился в союзе с Кнутом, но не счел для себя возможным удовлетворить его просьбу. Вместо этого он распорядился отправить детей в Венгрию. Эдуард скончался там. Эдмунд женился на Агате, дочери брата императора Генриха III. От этого брака у него были дети Маргарита, королева Шотландии, монахиня Христина и принц Эдгар.

В «Истории англов», написанной Жеффреем Гаймаром, вероятно, в 30-е годы XII века, приводится рассказ, позаимствованный из более ранних источников. Воспитателем сыновей Эдмунда Железнобокого был некий датчанин по имени Вальгар. Узнав о том, что Кнут замыслил отравить его воспитанников, датчанин бежал с детьми из ставшей негостеприимной Англии. Всего за пять дней они прошли Русь и прибыли в Венгрию. Конечно, за пять дней пройти Русь было невозможно.

Видимо, Ярослав, связанный союзническими обязательствами с датским конунгом, также не решился оставлять у себя детей его врага и отправил их в Венгрию.

В 1019 году умер Харальд. Кнут был провозглашен конунгом Дании. Титул властителя, после того как он присоединил к своим владениям еще и Норвегию и некоторые другие земли, звучал следующим образом: «Король всей Англии, и Дании, и Норвегии, и части Швеции» («Rex totium Angliae, et Dennemarchiae, et Norregiae, et partio Suavorum») [47].

Как же Кнуту удавалось удерживать такую большую державу в повиновении? Кнут разделил свои владения на четыре части. Во главе каждой из них были поставлены самые близкие к нему люди, доказавшие свою преданность. Не забыл Кнут и о других своих соратниках, принимавших участие в покорении Англии. Они получили земельные владения в различных частях страны. Некоторые из них стали править от его имени целыми областями. С этого времени в Англии утверждается титул эрла (ярла). Так называли наместника конунга в скандинавских странах. Населению вновь пришлось выплатить завоевателям «даннегельд» (около 80 тыс. фунтов). Отныне выплаты датских денег стали ежегодным налогом на содержание датской армии и флота. Англосаксам пришлось выплачивать его вплоть до 1051 года. Однако Кнут не слишком полагался на преданность своих военачальников. Конунг окружил себя особой дружиной, которая должна была охранять его персону и пресекать попытки недовольных свергнуть его с трона. Воины, входившие в дружину (хускерлы), соблюдали строжайшую дисциплину и подчинялись особым правилам, что превращало их в некое подобие замкнутой военной корпорации.

Вместе с тем Кнут нуждался в поддержке местного населения, понимая, что одной лишь вооруженной силой ему в завоеванных землях не удержаться. Начиная свое царствование, Кнут торжественно обещал англосаксам, что будет соблюдать старинные законы. Действительно, в изданном им кодексе нашли отражение многие законы английских королей, принятые в предыдущие годы. Чтобы обеспечить любовь простого народа, Кнут стремился ограничить произвол крупных феодалов. Удавалось ему это далеко не всегда. Вероятно, столкнувшись с необходимостью уравновесить множество подчас противоположных интересов, конунг начал осознавать, что его власть отнюдь не безгранична. Во всяком случае, к моменту смерти Кнута англосаксы по-прежнему были беззащитны перед лицом крупных магнатов. Разница состояла лишь в том, что теперь к местному игу добавилось еще и чужеземное.

В царствование Кнута большое развитие получила торговля. Английские купцы сполна воспользовались преимуществами своего нового положения. Ведь датский флот безраздельно господствовал на морях, и пираты, ранее сильно мешавшие морской торговле, теперь не решались нападать на английские и датские торговые суда, опасаясь неминуемого возмездия. Осознавая важность развития торговли, Кнуту удалось добиться льгот для купцов и паломников, направлявшихся из стран Севера в Италию. Большое внимание Кнут уделял положению английской церкви. Высшее духовенство было обласкано новым монархом. Влияние церкви на государственные и общественные дела значительно возросло. Такое внимание Кнута к церковным вопросам кажется необычным, учитывая, что его отец, Свейн Вилобородый, был закоренелым язычником. Возможно, сын был просто умнее и дальновиднее своего отца. Вдобавок ему пришлось решать несоизмеримо более сложные вопросы государственного управления. Кнут озаботился установлением прочных связей с римско-католическим престолом. В 1027 году Кнут побывал в Риме. Здесь он встречался с римским папой, который, судя по всему, весьма благосклонно отнесся к английско-датскому правителю. Во время своего визита Кнут присутствовал на коронации германского императора. Появление молодого человека, триумфально завершившего покорение англосаксов, на столь важном мероприятии не могло пройти незамеченным. Очевидно, это было первым шагом на пути установления дипломатических отношений между английско-датской державой Кнута и Германской империей. Все это должно было способствовать упрочению власти Кнута в завоеванных землях.

В Дании положение Кнута было более шатким. Власть Кнута признали не все хевдинги. Сильное государство и широкая свобода, к которой привыкли военные вожди, были вещами несовместимыми. Тем более что в Дании правил всего лишь наместник Кнута, и народу было трудно объяснить, почему конунг обосновался в заморской стране, которую датчане считали своей добычей. Разве Дания чем-нибудь хуже Англии?

Привыкшие к грабительским набегам на земли англосаксов, датские викинги должны были умерить свой аппетит. Мечи и копья хускерлов служили действенным напоминанием того, что отныне вольнице викингов пришел конец. Поток золота и серебра из Англии значительно иссяк. Вернее, в значительной мере теперь оно сосредоточивалось в казне английско-датского правителя, а не становилось общей добычей викингов, как в былые времена.

В древнерусской летописи помещены две росписи княжений сыновей князя Владимира I. Согласно первой из них, Вышеслав как самый старший сын великого князя правил в Новгороде, Изяслав в Полоцке, Святополк в Турове, Ярослав в Ростове.

Судя по всему, Ярослав и Святополк занимали второе и третье места соответственно в иерархии старшинства сыновей Владимира. А Изяслав был самым младшим из братьев, удостоившихся княжения. Только вышеперечисленные Владимировичи к моменту составления росписи княжений достигли совершеннолетия. Остальные сыновья Владимира были слишком малы и не занимали никаких княжений. Сыновья Владимира, как мы видим из летописи, по достижении совершеннолетия становились наместниками в наиболее крупных политических и торговых центрах Руси. Возможно, таким образом Владимир пытался упрочить свой контроль над различными землями, входившими в состав его обширной державы.

Если мы сопоставим первую роспись княжений со второй, заметим весьма существенные изменения. Вместо Вышеслава, умершего около 1013 года, в Новгороде стал править Ярослав, к которому теперь перешло старшинство среди братьев, в Ростове — Борис, в Муроме — Глеб, в Древлянской земле — Святослав, во Владимире — Всеволод, в Тмутаракани — Мстислав. Возможно, вплоть до совершеннолетия сыновей Владимира Муром, Древлянская земля и Тмутаракань управлялись наместниками, не принадлежавшими к княжескому роду.

Указание второй росписи княжений на то, что в Ростове правил Борис, наводит на мысль, что само понятие старшинства не было связано исключительно с физическим возрастом сыновей Владимира. Оно определялось еще и волей отца. В самом деле, если бы Владимир строго соотносил все свои назначения с возрастом сыновей, то он отдал бы Ростов Святополку, а в Турове сделал наместником Изяслава. Но этого не произошло. Почему?

Сообщение Титмара Мерзебургского проливает некоторый свет на причины такого решения Владимира. Как говорит хронист, Владимир женил своего сына Святополка на дочери польского князя Болеслава, вместе с которой в Киевскую Русь поляками был прислан Рейнберн, епископ Колобжегский. Владимир, «узнав, что его сын по наущению Болеславову намерен тайно против него выступить, схватил того [епископа] вместе с этим [своим сыном] и [его] женой и заключил каждого в отдельную темницу. В ней святой отец, прилежно восхваляя Господа, свершил втайне то, чего не мог открыто: по слезам его и усердной молитве, исторгнутой из кающегося сердца, [как] по причастии, отпущены были ему грехи Высшим Священником; [душа] его, вырвавшись из узилища тела, ликуя, перешла в свободу вечной славы» [48].

Титмар отмечает, что в этом деле не обошлось без подстрекательства польского князя. К чему же конкретно Болеслав мог подстрекать своего зятя? Очевидно, к тому, чтобы тот оказал полякам поддержку в их войне с Русью, о которой сообщает все тот же хронист. Никакой другой вывод, основываясь на вышеприведенном сообщении Титмара, сделать невозможно. Но в таком случае все, что сделал (или собирался сделать) Святополк, являлось не чем иным, как государственной изменой — заговором против великокняжеской власти, в котором, помимо туровского князя, принимали участие его жена и ее духовник.

Поступок Святополка заслуживал самого сурового наказания. Вне всякого сомнения, если бы в государственной измене оказался уличен человек, не принадлежавший к княжескому роду, Владимир, без лишних сомнений, распорядился бы казнить его. Но здесь речь шла о сыне, хотя и не родном. По-видимому, киевский князь не хотел отягощать свою совесть убийством Святополка [49], памятуя о том, как он поступил с его отцом. В глазах Владимира и его советников оставление Святополка в живых было проявлением милосердия, которого тот явно не заслуживал. Пройдет семь веков, и другой великий человек, уличив своего сына в государственной измене, уже не остановится перед тем, чтобы предать его смертной казни.

Что бы мы ни говорили о мотивах, заставивших Владимира пощадить Святополка, нельзя не отметить того весьма важного факта, что еще один участник этой драмы, польский князь Болеслав, лишился предоставившегося ему шанса добиться путем интриг того, чего он не смог сделать с помощью вооруженной силы. Следуя сообщению Титмара, большая часть Руси во время польского вторжения была разорена, но… не захвачена. Владимиру удалось отстоять свои владения от хищного соседа, который в конечном счете был вынужден удовлетвориться мирным договором, восстанавливавшим «статус-кво» между двумя государствами. Если бы Святополк продолжал оставаться на свободе, кто знает, каким был бы исход этой войны и не оказался бы самый западный удел Киевской Руси в руках поляков.

По своему духовному складу Святополк был западником. Любовь эта возникла не на пустом месте, а была привита князю его женой и ее духовником. Собственно, западный мир для туровского князя был не какой-то далекой абстракцией; вполне реальным воплощением Запада служили Польша и ее князь Болеслав. Тем более что общий ход древнерусской истории, а также конкретные обстоятельства жизни Святополка совсем не оставили ему выбора. Епископ Рейнберн, как и всякий миссионер, отличавшийся большим красноречием, вполне мог доходчиво растолковать Святополку, в чем состояли преимущества католической церкви и западной цивилизации. Эти преимущества в глазах высокопоставленного клирика, разумеется, не ограничивались чисто богословскими вопросами. Католическая церковь уже тогда претендовала на цивилизационную роль, на духовное и политическое первенство в тогдашнем мире.

Видимо, на рубеже 1012–1013 годов симпатии Святополка к Западу переросли в план конкретных действий. Когда Болеслав пошел войной на Русь, туровский князь решил оказать поддержку врагу своего отца. Разгневанный Владимир, узнав о планах сына, а также о том, кто входит в число участников заговора, принял необходимые меры. Именно такой представляется скрытая канва события, приведшего к нарушению порядка старшинства среди сыновей Владимира.

Что мы знаем о войне между Владимиром и Болеславом, которая, помимо прочего, была вызвана стремлением польского князя освободить из заключения свою дочь и ее мужа? Следует признать, совсем не много. Из «Хроники» Титмара известно, что в 1013 году польский князь в союзе с печенегами напал на Русь и разорил большую часть этой страны. Когда между его воинами и теми печенегами, которые были в его войске, случился раздор [50], Болеслав приказал перебить последних [51]. Вот, собственно, и все сведения, оставленные нам современниками этого похода.

В 1014 году воле отца, киевского князя, отказался покоряться еще один его сын. Ярослав не стал платить отцу две трети дани, собираемой с новгородцев [52]. Владимир был оскорблен поведением своего сына и собирался преподать ему суровый урок. Он вызвал Бориса из Ростова и поручил ему возглавить поход против новгородцев. Киевское войско расположилось лагерем на реке Альта. Очевидно, именно сюда должны были подойти подкрепления из разных городов, подвластных Владимиру, после чего Борис собирался продолжить поход. Но этим планам не суждено было сбыться.

15 июля 1015 года Владимир скончался в своей загородной резиденции в Берестове. Как говорит Титмар, киевский князь «умер в преклонных летах, оставив все свое наследство двум сыновьям, тогда как третий до тех пор находился в темнице; впоследствии сам ускользнув, но оставив там жену, он бежал к тестю» [53]. Насколько соответствует действительности эта версия хрониста и можем ли мы опираться на нее в своем дальнейшем повествовании?

Прежде всего зададимся вопросом, зачем Святополку было бежать к своему тестю Болеславу, когда в Киеве не было никого из братьев и он вполне мог захватить великокняжеский престол? Судя по всему, в Киеве была мощная партия, ориентировавшаяся на поляков. Именно ее представители в 1018 году встречали с почестями Болеслава и Святополка. Не исключено, что духовным вождем этой партии был киевский митрополит Иоанн I. В то же время, как видно из последующих событий, ни Борис, ни Ярослав не пользовались поддержкой киевлян. Следовательно, у Святополка было больше шансов занять киевский престол, чем у его братьев. Для этого ему незачем было бежать к Болеславу. Сторонники туровского князя могли без посторонней помощи привести его к власти в Киеве.

Вступив на престол, Святополк первым делом постарался избавиться от родных сыновей Владимира, в которых он видел своих врагов.

Мы оставили Бориса с войском на Альте. Посмотрим, что делал он, получив известие о смерти отца.

Борис созвал своих воевод на военный совет. Вместе с князем они должны были решить, как быть в создавшейся ситуации. Стоит ли продолжать поход или необходимо возвращаться в Киев? Узнав о том, что Святополк вступил на великокняжеский престол, воеводы стали настаивать на немедленном возвращении в стольный город. По словам летописца, они призывали Бориса самому занять престол, опираясь на вооруженную силу, находившуюся в его распоряжении. Необходимо признать, что это был вполне осуществимый вариант. Ведь у Святополка не было столько войска, чтобы защищать Киев.

Борис отверг это предложение. Он заявил собравшимся, что не может поднять руку на старшего брата и готов признать его вместо отца. Слова Бориса в создавшейся ситуации могли означать только одно. Он добровольно отказывался от борьбы за отцовское наследство. Весть о решении Бориса очень скоро разнеслась по всему лагерю. Деморализованное войско, не желавшее и дальше продолжать бессмысленное стояние на Альте, стало расходиться по домам. Воеводы направились в Киев присягать новому великому князю. Вместе с Борисом осталась лишь его свита.

Почему Борис сразу же не последовал в свой удел или вслед за своими воеводами не отправился в Киев, летописец не сообщает. Довольно сложно найти сколько-нибудь удовлетворительное объяснение этому поступку князя. Возможно, Святополку удалось усыпить его бдительность ничего не значащими заверениями о том, что он желает жить с ним в любви и мире и даже готов придать кое-что к его владениям. А Борис, в свою очередь, дожидался послов киевского князя, чтобы окончательно прояснить ситуацию.

Однако Святополк не собирался вести никаких переговоров с Борисом. Мысленно он давно уже вынес смертный приговор своему брату, который оставалось только привести в исполнение. Но кто возьмется за это черное дело? В Киеве найти исполнителей было не так-то просто. Да и Святополк не доверял киевлянам, среди которых он чувствовал себя чужаком.

Надежные люди находились в Турове. Эти всем были обязаны своему князю и могли пойти на что угодно, лишь бы заслужить его расположение.

Святополк отправился из Киева в Вышгород, куда вызвал своих бояр. Князь не ошибся. После того как он поведал боярам о своем замысле, те изъявили готовность выполнить любой его приказ. Летописец совершенно справедливо замечает по этому поводу, что Святополк «исполнился беззакония и принял образ Каина».

Поручение Святополка взялся исполнить боярин Путьша. Под покровом темноты вместе со своими людьми он отправился в лагерь Бориса. На рассвете они уже были на месте.

Появление в лагере вооруженных людей не прошло незамеченным. Борису доложили об их прибытии. Князь, погруженный в молитву, не придал этому особого значения. Вероятно, он пребывал в уверенности, что в его лагерь явились послы Святополка, чтобы позвать его в Киев.

Нет, в Киев его никто звать не собирался. С Борисом решили расправиться вдали от множества людских глаз, так, чтобы было как можно меньше свидетелей. Все-таки Святополк опасался общественного мнения и не хотел войти в историю как убийца своих братьев.

Закончив молиться, Борис прилег на ложе. Перед тем как разговаривать с послами Святополка, он должен собраться с мыслями.

Убийцы, ворвавшиеся в княжеский шатер, не теряли времени на раздумья. Они ударили копьем Бориса и, решив, что он мертв, вступили в схватку с его слугами. Княжский слуга Георгий по прозвищу Угрин погиб одним из первых, защищая своего господина. После убийцы никак не могли снять с его шеи золотую гривну. Не найдя другого способа завладеть драгоценным украшением, они отрубили несчастному голову. Были убиты и другие княжеские отроки.

Расправившись с людьми Бориса, убийцы подобрали лежавшее на полу тело, завернули его в шатер и, бросив на телегу, повезли в резиденцию Святополка.

Киевский князь не смог отказать себе в удовольствии лично посмотреть на «работу» своего боярина. Но когда шатер развернули и глазам собравшихся предстало окровавленное тело ростовского князя, оказалось, что он еще жив. Святополк велел стоявшему рядом с ним варягу добить своего брата. Тот исполнил приказание, вонзив свой меч в сердце Бориса.

История повторяется. С помощью варягов Владимир покончил со своим братом Ярополком, но кто бы знал, что спустя продолжительный отрезок времени такая же участь постигнет одного из самых любимых его сыновей.

Как ни старался Святополк скрыть убийство своего брата, все равно весть о его мученической кончине очень скоро распространилась по всей Руси. Достигла она и Киева. Несомненно, что убийство Бориса не прибавило Святополку ни любви, ни даже элементарного уважения со стороны своих подданных. Его положение на киевском престоле стало значительно менее прочным, чем до этого преступления.

Впрочем, автор Тверской летописи, пользовавшийся, помимо прочего, и киевскими источниками, придерживался совершенно другого мнения. «И привезли его на Днепр, вложили в ладью и приплыли с ним под Киев, — повествует автор Тверской летописи о погибшем князе. — Киевляне же не приняли его, но отпихнули прочь». Тогда тело Бориса привезли в Вышгород и похоронили в простом деревянном гробу возле церкви Св. Василия, построенной еще князем Владимиром в честь своего небесного покровителя.

Ярослав пристально следил за всеми шагами Святополка. Благо сестра новгородского князя Предслава, находившаяся в Киеве, своевременно уведомила его о том, что произошло на Альте.

Кто же следующий? На ком на этот раз остановит свой выбор Святополк?

Как ни странно, следующей его жертвой стал муромский князь Глеб. Юноша, не представлявший для киевского князя никакой реальной угрозы и так же, как его погибший брат, готовый безоговорочно признать его власть над собой.

Ярослав поспешил предупредить Глеба о нависшей над ним опасности и настоятельно просил его не ехать в Киев. Но Глеб как будто смирился с тем, что его ждет. Узнав о смерти Бориса, он и себе стал желать такой же участи. «Лучше мне умереть с братом, нежели жить на этом свете…» — говорил он.

Когда Святополку доложили, что Глеб прибыл в Смоленск с малой дружиной и собирается продолжить дальнейший путь в Киев по Днепру на ладьях, киевский князь решил не упускать предоставившейся возможности. Он послал к Глебу наемных убийц.

Развязка наступила 5 сентября 1015 года. Корабль, на котором находился Глеб, был неожиданно атакован вооруженными людьми. Стража, охранявшая корабль, была перебита в первые минуты схватки. Командовал убийцами некто Горясер. Он-то и велел зарезать безоружного Глеба. А непосредственным исполнителем этого приказа стал княжеский повар по имени Торчин, должно быть, желавший своим поступком заслужить милость Святополка.

Своему убийце Глеб не оказал никакого сопротивления и, по словам летописца, был принесен в жертву Богу, как непорочный ягненок.

Ну а затем Святополк решил убрать с дороги еще одного сына Владимира — древлянского князя Святослава. Люди Святополка отправились в Древлянскую землю, чтобы привести в исполнение задуманное их князем. Но просчитались. Святослав был вовремя предупрежден об угрозе. В отличие от своих братьев, он не стал дожидаться, пока убийцы, посланные Святополком, придут за ним во дворец. Он решил бежать в Венгрию. Но, казалось, какой-то злой рок неотступно преследовал сыновей Владимира. Когда Святослав уже находился в Карпатах, смерть все-таки настигла его.

Подведем некоторые предварительные итоги. Святополк начал свое правление с убийства трех своих братьев, вина которых заключалась лишь в том, что они были родными сыновьями Владимира. Никакой политической необходимости в этом злодеянии для Святополка не было. Он совершил его, повинуясь исключительно чувству кровной мести. Удивительно, каким образом этому человеку удавалось так долго скрывать свою неприязнь (вернее, ненависть) к семейству Владимира. Единственное объяснение состоит в том, что он умело маскировал свои чувства, дожидаясь удобного момента, чтобы их выплеснуть. И такой момент представился. Но больше всего в этой истории поражает не то, с каким ожесточением действовал Святополк, ослепленный ненавистью к своим, пусть и не родным, братьям, а то, с каким величайшим христианским смирением его жертвы принимали свою смерть. Ничего подобного в языческой Руси нельзя было и помыслить. Выходит, обращение к христианству не прошло даром. Возник совершенно новый психологический тип русского человека, для которого любовь к ближнему не была пустым звуком. И ведь что самое главное, ради этой любви он готов был пожертвовать своей жизнью.

Но вернемся к событиям далекого одна тысяча пятнадцатого года. Пока Святополк расправлялся со своими братьями, Ярослав собирал силы для предстоящего похода на Киев. Разумеется, новгородский князь с самого начала не строил иллюзий по поводу своих дальнейших взаимоотношений со Святополком. Рано или поздно туровский и новгородский князья должны были вступить в ожесточенную схватку друг с другом. Ведь вдвоем им было не ужиться на Руси. Вопрос состоял только в том, кто первым из них перейдет своеобразный Рубикон, отделявший их от междоусобной войны. Первым оказался Ярослав. Стоит ли винить его за это? В сущности, у него не было другого выхода. Новгородский князь прекрасно сознавал, что если он не опередит Святополка и не перенесет военные действия на его территорию, то киевский князь использует промедление Ярослава в своих интересах. Тогда он сам, заручившись поддержкой поляков и печенегов, вторгнется в пределы Северо-Западной Руси. И Ярослав окажется запертым в своем Новгороде.

Осенью 1015 года Ярослав наконец собрал свое войско и выступил против Святополка. Последний также вывел навстречу Ярославу киевскую дружину вместе с присоединившимися к ней печенегами. Противники расположились на противоположных берегах Днепра, и никто из них не решался начать сражение первым. Так они и стояли в течение трех месяцев друг против друга. Когда уже дело близилось к зиме, новгородцы, выведенные из себя оскорблениями какого-то воеводы Святополка, потребовали у Ярослава, чтобы он взял инициативу в свои руки и повел своих воинов в бой. Ярослав, видимо, не желавший распускать свое войско по домам, не добившись победы над Святополком, вынужден был согласиться.

Были уже заморозки. Святополк, расположившийся лагерем между двумя озерами, покрытыми тонкой коркой льда, всю ночь накануне сражения пировал вместе со своей дружиной. Возможно, он даже не догадывался о том, что ранним утром его воинам придется сойтись в жестокой сече с новгородцами.

Под утро, когда еще не рассвело, новгородское войско переправилось на противоположный берег Днепра и ударило на спавшую беззаботным сном дружину Святополка. Началось кровопролитное сражение. Печенеги, отделенные озерами от основных сил Святополка, не смогли оказать ему своевременную помощь. А новгородцы тем временем оттеснили киевских дружинников к озерам. Под весом тяжеловооруженных людей лед треснул. Многие из тех, кто пришел вместе со Святополком, оказались в воде и начали тонуть. Киевский князь бросил остатки своего разбитого войска и, по выражению древнерусского летописца, бежал «ляхы», т. е. в Польшу, к своему тестю Болеславу.

Страх, парализовавший волю Ярослава, постепенно прошел. Находясь в Новгороде, он сумел предпринять ряд шагов, направленных на укрепление своих связей с внешним миром. Выше уже говорилось о брачном посольстве, направленном Ярославом в Швецию. Тогда же, в 1019 году, договоренность о браке Ярослава и шведской принцессы была достигнута [61]. В следующем году принцесса отправилась на Русь. Адам Бременский сообщает и о другом брачном союзе, долженствовавшем также сыграть свою роль в поиске Ярославом союзников из числа скандинавских правителей. По словам хрониста, «Кнут отдал свою сестру Эстред замуж за сына короля Руси» [62]. Сообщение само по себе весьма интересное. Мы крайне мало знаем о взаимоотношениях русов с данами в этот период. Тем ценнее для нас информация, проливающая свет на брачные связи между двумя правящими династиями — русской и датской.

Но когда был заключен этот брак и о каком сыне короля Руси говорит бременский каноник?

Имя Эстрид, сестры Кнута, встречается в западноевропейских средневековых хрониках. За свою жизнь она успела побывать замужем за злосчастным ярлом Ульвом, убитым по приказу своего патрона, и нормандским герцогом Робертом (1027–1035 гг.), прославившимся, помимо всего прочего, тем, что он совершил паломничество в Иерусалим [63]. А основываясь на сообщении Адама, мы должны пополнить перечень мужей Эстрид еще и сыном короля Руси. Причем последовательность браков, в которых состояла Эстрид, со всей очевидностью, должна была начинаться с ее русского мужа. Следующим был ярл Ульв, с которым она вступила в брак в 1019–1020 гг., и только третьим по счету герцог Роберт. Ее брак с ним следует отнести к 1026–1027 гг., т. е. ко времени после гибели Ульва.

Мы привыкли считать, что старшим сыном Ярослава, известным нам по «Повести временных лет», был Владимир, будущий новгородский наместник. Однако он родился примерно в 1020–1021 году и, следовательно, мужем Эстрид, которая была значительно старше его, быть никак не мог. Напрашивается вполне закономерный вывод, что у Ярослава был какой-то другой сын, являвшийся его первенцем, которого он женил на Эстрид. И произошло это событие ранее 1019–1020 гг. Но кто же он?

В Новгородской I летописи мы можем прочесть сообщение, не встречающееся в других древнерусских письменных источниках. Оказывается, перед тем как отправиться в свой второй поход на Киев, Ярослав оставил в Новгороде своего сына Илью, возложив на него обязанности наместника. Илья правил в Новгороде совсем не долго. Вскоре он умер. Подозрение в причастности к его смерти пало на посадника Константина Добрынича. Того самого, который сыграл важную роль в первые, наиболее тяжелые дни и недели после возвращения Ярослава в Новгород. По всей видимости, Константин был объявлен виновником гибели Ильи. В 1019 году Ярослав разгневался на своего посадника и заточил его в темницу, в Ростове [64]. На «третье лето», т. е. в 1021 году, он был убит в Муроме на реке Оке. Выходит, первенцем Ярослава был Илья, в смерти которого князь обвинил своего верного сподвижника Константина Добрынича. А последний, возможно, поплатился за то, что вел себя слишком независимо по отношению к правящей династии. В любом случае у нас есть все снования полагать, что именно Илья был первым мужем Эстрид, потеряв которого она снова отправилась к своему брату Кнуту.

Война между Ярославом и Святополком разгорелась с новой силой. Аноним Галл, по своему обыкновению, живописно повествует о сражении, состоявшемся между Ярославом и Болеславом, когда последний задумал возвратиться из Киева на родину.

«Таким образом, король Болеслав, владев десять месяцев самым богатым городом и самым могущественным царством рутенов, отправил оттуда богатства в Польшу, никогда не оставался в бездействии, на одиннадцатый же месяц, так как он обладал самым обширным государством, и видя, что юноша Мешко не способен управлять, назначив это место Рутении своей резиденцией, возвратился с остальными сокровищами в Польшу. Когда он возвращался с великой радостью и богатством и когда уже приближался к границам Польши, беглый король рутенов преследовал его; собрав силы рутенских вождей, вместе с половцами и печенегами он при реке Буге дал битву, будучи уверен в своей победе. Он думал, что поляки, по обыкновению всех народов, возвратятся домой поодиночке, хвалясь добычей от своих побед, и триумфаторски поспешат к границам своей земли, так долго находясь вне отечества без детей и жен. Он думал так не без основания, потому что большая часть польского войска разошлась без ведома короля по своим домам. Но Болеслав, видя, что у него немного воинов, врагов же более во сто раз, обратился к своим сподвижникам не из трусости или боязни, но как смелый и уверенный в будущем. “Не следует, — сказал он, — долго увещевать честных и опытных воинов, не следует нам замедлять грядущий триумф, но надлежит теперь восстановить и силы телесные, и доблесть души. Если же вы будете побеждены, чему я не верю, то будете рабами рутенов, и вы, и ваши дети, да сверх того получите наказание, притом, самое постыдное, за нанесенные обиды”. Когда Болеслав сказал это и многое другое, подобное этому, все его воины единодушно подняли копья и отвечали, что они лучше желают прийти домой с триумфом, чем с добычей. Тогда-то король Болеслав, увещевая лично каждого из своих воинов, бросился как лев на густо сплотившихся врагов. Не наше дело рассказывать, какое было в этом сражении кровопролитие; никто не в состоянии сказать верно, сколько было тысяч погибших врагов, которых, как известно, пришло на сражение множество, а только немногие из оставшихся в живых избежали плена бегством. Весьма многие из тех, кто приходил спустя несколько дней из далеких стран на место битвы, чтобы отыскать или друзей или родных, передавали, что такое там было кровопролитие, что никто не мог ходить по всей площади иначе, как в крови или через трупы, прибавляя, что река Буг имела вид более реки крови, чем воды. С этого времени Рутения была подвластна Польше» [65].

В возможность сказанного польским историографом верится с большим трудом. И вот по какой причине. Легко заметить, что Титмар Мерзебургский и Аноним Галл по-разному описывают начало военной кампании, в ходе которой поляками был захвачен Киев. Галл ничего не говорит о кровопролитном сражении у города Волыня, на Западном Буге, которое пришлось выдержать Болеславу при его вторжении на Русь. Напротив, весь этот поход Галл представляет как увеселительную прогулку, завершившуюся взятием столицы рутенов. У Титмара о походе Болеслава говорится иначе. Вторжение поляков на Русь началось как раз со сражения на берегах Западного Буга. К сожалению, Титмар ничего не сообщает о том, что произошло после оставления Киева Болеславом, а также о причине, заставившей польского короля отправиться на родину.

В «Повести временных лет» довольно темно говорится о раздоре между Болеславом и Святополком, призвавшим киевлян избивать поляков. И кровь захватчиков пролилась. Киевляне перешли к партизанским действиям, нападая на поляков, квартировавших в их домах. На стороне горожан были два важных преимущества — темнота и внезапность. Вскоре эта тактика, разумеется, не имевшая ничего общего с кодексом рыцарской чести, стала приносить свои плоды. Вспомогательные отряды, пришедшие вместе с Болеславом, почувствовав себя неуютно в чужом городе, заволновались и стали проситься домой. Болеславу пришлось их отпустить. А затем и он сам под предлогом необходимости лично присутствовать в Польше убрался восвояси.

Но что послужило причиной ссоры между Болеславом и Святополком? При ответе на этот вопрос опять-таки сошлемся на свидетельство Титмара, утверждавшего, что Святополк после захвата Киева стал принимать местных жителей, приходивших к нему с изъявлением покорности. Именно его, а не Болеслава киевляне видели в качестве своего правителя. Вероятно, на этой почве между Святополком и его польским союзником разгорелся весьма серьезный конфликт. Ведь Болеслав также претендовал на свое верховенство над Киевской Русью. А тут он, к крайнему раздражению для себя, вынужден был признать, что все его усилия, направленные на присоединение страны рутенов к своему королевству, пошли прахом. Спустя десять месяцев после своего пребывания в Киеве Болеслав оказался в том же положении, в каком он находился и перед вторжением на Русь. И даже сокровища из княжеской казны, захваченные им и щедрой рукой розданные своим воинам, не могли компенсировать горечи поражения, которую, несомненно, испытывал Болеслав, несмотря на все свои победы, одержанные им над Ярославом. Новгородский князь оказался умнее, предоставив времени сделать ту работу, которая была не по плечу его воинам.

По-видимому, Галл исказил факты, говоря о сражении на Западном Буге, которое состоялось между русами и поляками после оставления ими Киева. Русская столица находилась еще во власти Святополка, и для Ярослава было бы равносильным самоубийству искать сражения с польским королем, оставив у себя в тылу своего брата. Скорее всего, Титмар и Галл говорят об одном и том же сражении, только они относят его к разным этапам русско-польской войны. Тогда находит свое объяснение и отмеченное нами выше противоречие в их сообщениях относительно начала Болеславова вторжения на Русь.

Но оставим польского короля хотя бы на время в покое. В конце концов, его ссора со Святополком в значительной мере предопределила поражение и бегство последнего и привела вновь на киевский престол Ярослава. Трудно сказать, как развивались бы события, не поссорься Болеслав со Святополком. Вряд ли Ярослав сумел бы сравнительно легко и в короткий срок овладеть Киевом. А затем…

Исторические альтернативы представляют собой полезную пищу для ума, не желающего мириться с некоей заданностью наших помыслов и поступков. Но стоит ли забывать при этом, что история всегда развивается по одному из возможных вариантов, а любая кажущаяся случайность, в сущности, лишь элемент общей конструкции человеческих судеб, контуры которой скрыты от нас непроницаемым покровом тайны.

В «Повести временных лет» сообщается о сражении Ярослава со Святополком на реке Альте, состоявшемся в 1019 году. На стороне каждого из братьев сражалось множество воинов. Костяк войска Ярослава составляли варяги, а в боевых порядках войска Святополка бились печенеги. По отзыву летописца, то была злая сеча, каких еще не случалось на Руси. К вечеру Ярослав одержал верх, а Святополк, потерявший всякую надежду переломить ситуацию в свою пользу, бежал. Кочевники, вооруженные луками и копьями, оказались бессильны перед северными наемниками, сражавшимися по преимуществу длинными мечами.

Куда же бежал Святополк? И что случилось с ним далее? Как говорит летописец, на Святополка во время его бегства напал бес и расслабил кости его так, что он не мог ни сидеть на коне, ни лежать на носилках. Наконец, Святополка доставили к Берестью, на протяжении многих лет служившему его резиденцией. Но дальше сопровождавшие князя наотрез отказались идти с ним, видя, что разум его окончательно помутился. Он же лежал, совершенно обессилев и страдая от боли. А вот дальше у летописца помещен прелюбопытный пассаж. Нечеловеческие страдания не помешали Святополку, гонимому Божьим гневом, пробежать «Лядскую землю» (т. е. Польшу) и, только оказавшись в какой-то пустыне между Польшей и Чехией, расстаться с жизнью. Интересно и другое. По уверению летописца, и в его дни могилу Святополка можно было встретить в этой пустыне.

В этом сообщении неясно буквально все. Как мог человек, мучимый смертельной болезнью, встать со своего одра и «пробежать» всю Польшу, чтобы затем умереть в некоей «пустыне» на польско-чешской границе? Совершенно очевидно, что в основе этого сообщения лежат библейские мотивы, своеобразно переработанные летописцем и приложенные им к действительности, отстоявшей от него на несколько десятков лет. Смерть, подобная той, которая настигла Святополка, — удел всякого нечестивца, преступившего заповеди Божии. А «пустыня» — метафорический образ, известный с глубокой древности как место предсмертных страданий и кончины тех, кто своими преступлениями не заслуживал права лежать в земле рядом с членами своего рода. Монах Киево-Печерской лавры по-иному и не мог представить себе конец Святополка, посягнувшего на жизнь своих братьев.

Другую версию княжеской междоусобицы излагает автор «Пряди об Эймунде».

Сага населена как фантастическими, так и вполне реальными персонажами, хотя подчас и скрывающимися под вымышленными или до неузнаваемости преображенными именами. Если в образе конунга Ярицлейва, выведенном в саге, сравнительно легко угадывается Ярослав Мудрый, то с образами двух других главных героев — Бурицлава и Вартислава, приходившихся родными братьями Ярицлейву, дело обстоит не так-то просто. Первый правит в Кэнугарде (Киеве) и враждует с Ярицлейвом. Можно предположить, что речь идет о Святополке [66].

Второй, Вартислав, правит в Полтескью (Полоцке) и может быть отождествлен с князем Брячиславом Изяславичем (ум. в 1044 г.). Вот только в саге неверно указаны его родственные отношения с конунгом Ярицлейвом. Брячислав Изяславич был племянником Ярослава Мудрого, а не его братом.

В саге конунг Ярицлейв, правивший в Хольмгарде (Новгороде), щедро наделен всеми возможными отрицательными качествами: он двуличен и скуп, что является непростительным грехом для конунга, претендующего на то, чтобы править всей Русью. В противоположность ему предводитель варягов Эймунд, происходивший из знатного скандинавского рода и состоявший вместе со своей дружиной на службе у новгородского князя, представляет собой образец скандинавской добродетели. Эймунд демонстрирует чудеса героизма, одерживая одну победу за другой над полчищами Бурицлава. Также он от природы наделен даром прорицать будущее — качество, которое ставит его на голову выше недальновидного Ярицлейва.

Противоборство Ярослава и Святополка изображено в саге как три последовательно сменяющих друг друга сражения. Ведущая роль в княжеской междоусобице, разумеется, отведена Эймунду и его дружине. Иного автор саги, руководствовавшийся определенной литературной традицией («литературным этикетом», по выражению Д. С. Лихачева), просто не мог помыслить. Скандинав, особенно если он выходец из знатного рода, всегда должен превосходить иноплеменников. При этом не так уж и важно, друзья они или враги. Неудивительно поэтому, что в саге варяги одерживают одну победу за другой над незадачливым Бурицлавом. Разгромленный, он с позором бежит за пределы своей страны, но вновь собирает войско и отправляется в поход на Ярицлейва. В итоге Бурицлав гибнет под мечами варягов. Таков основной мотив повествования, которое отличается изрядной изобретательностью, хотя и грешит в некоторых эпизодах повторами и заимствованиями из других скандинавских саг.

В первом сражении с Бурицлавом Ярицлейв одерживает убедительную победу. Несмотря на то что воины Бурицлава ожесточенно сопротивлялись, Эймунду и его дружине удалось сломить сопротивление врагов и обратить их в бегство. Бурицлаву также пришлось бежать с поля битвы. Автор саги делает следующее интригующее замечание: «Говорили, что Бурицлав погиб в том бою?» А вот и нет. Бурицлаву удалось спастись, благополучно избежав неминуемой смерти. Покинув пределы Руси, он, не теряя времени, стал собирать новое войско для своего очередного похода.

Благородный Эймунд стал требовать у конунга Ярицлейва обещанного вознаграждения. Еще при поступлении Эймунда на службу к Ярицлейву между ними был заключен договор об оплате. Конунг обязался выплатить каждому воину Эймунда эйрир серебра, а каждому рулевому на корабле сверх того еще половину эйрира. Сумма набежала внушительная. Конунг платить наотрез отказался, но ввиду предстоящего вторжения Бурицлава решил продлить договор с Эймундом.

В этом отношении Ярослав недалеко ушел от своего отца Владимира, который, едва утвердившись в Киеве, поспешил избавиться от варягов, не заплатив им обещанного.

В саге говорится, что Бурицлав после своего первого поражения жил в Бьярмаланде (Беломорье). Очевидно, автор саги стремится максимально приблизить действие саги к Новгороду. Этот политический и торговый центр был известен ему значительно лучше далекого Киева и окружающих его террииторий. Конечно, можно сделать допущение, что в саге речь идет о владениях печенегов, в которых действительно побывал Святополк после своего поражения от Ярослава. Но стоит ли смешивать страну печенегов, которую автор саги называет «Тюркланд», и страну бьярмов [67], пытаясь любой ценой отыскать в рассматриваемом произведении отголоски реальных исторических событий?

Бурицлав привел свое войско, и противники сразились у стен некоего города. Каково было название этого города, в саге не говорится, что лишний раз свидетельствует о весьма смутных представлениях автора саги об описываемых им исторических и географических реалиях.

В рядах Бурицлава сражались и бьярмы, которых ему удалось убедить выступить против своего брата.

Битва была кровопролитной. Обе стороны несли большие потери, конунг Ярицлейв получил ранение в ногу [68]. Эймунд и его воины вновь оказались на высоте. Они отразили натиск бьярмов и загнали Бурицлава в какой-то лес. И снова прошел слух, что он убит.

Теперь можно праздновать победу, ведь больше никто не угрожает владениям конунга Ярицлейва?

С чувством выполненного долга Эймунд направляется во дворец конунга. Он должен получить обещанное. Однако Ярицлейв и на этот раз не собирается платить. Более того, он откровенно заявляет предводителю варягов: «Не хочу я выбирать, чтобы вы ушли, но не дадим мы вам такого же большого жалованья, раз мы не ждем войны».

Эймунд и тут проявил свою хитрость. «А знает ли конунг Ярицлейв наверное, что Бурицлав убит?» — будто бы между делом поинтересовался он. Вопрос, а вернее тонкий намек на то, что его главный противник жив и очень скоро вновь появится в пределах Руси, должен был произвести на Ярицлейва впечатление. Теперь Эймунду остается только закрепить первоначальный успех. В ходе дальнейшего разговора Ярицлейв узнает для себя много интересного. Оказывается, Бурицлав вовсе не убит. Он находится в Тюркланде. Чем он там занимается? Естественно, готовит новый поход на Ярицлейва, которого теперь будет некому защищать, так как он собирается разорвать свой договор с варягами. А знает ли Ярицлейв, что произойдет в случае победы Бурицлава, которая при таком раскладе сил просто неминуема? Ведь Бурицлав уже отступился от христианства и со всей очевидностью собирается поделить страну между злыми кочевниками и выгнать из нее всех родичей Ярицлейва. «Так что конунг Ярицлейв рано радуется, большие неприятности еще впереди», — словно бы хочет сказать прозорливый Эймунд.

Затем разговор переходит на дела более насущные и требующие безотлагательного решения.

«Как же быть, господин, если мы доберемся до конунга — убить его или нет? — прямо спросил Эймунд. И добавил, поясняя свою мысль: — Ведь никогда не будет конца раздорам, пока вы оба живы». Ярицлейв задумался. Вопрос Эймунда поставил его в тупик. Затем конунг дал уклончивый ответ, изобличающий в нем человека двуличного и скользкого: «Не стану я ни побуждать людей к бою с Бурицлавом конунгом, ни винить, если он будет убит».

Этого ответа предводителю варягов оказалось достаточно. Возвратившись к своим дружинникам, он выбрал из них десять самых лучших воинов для осуществления своего замысла. В числе их названы исландец Бьерн, Гарда-Кетиль (т. е. Кетиль из Гардов, получивший свое прозвище, возможно, в связи с неоднократными поездками на Русь), Асткель (Аскель) и «двое Тордов». Кроме того, он привлек к предприятию своего родственника Рагнара.

Варяги снарядились как купцы, сели на коней и отправились в дорогу. С собой они взяли запасного коня, который вез все необходимое вооружение. Ближе к ночи они достигли того места, где по предположению Эймунда собирался расположиться лагерем Бурицлав. Это было широкое открытое место, на котором стоял большой дуб.

Эймунд опять проявил свою прозорливость, верно угадав то место, где будет стоять шатер Бурицлава. Варяги выбрали подходящее дерево, согнули его и привязали к его вершине веревку. Затем они закрепили один конец веревки таким образом, чтобы он удерживал дерево в согнутом положении, а другой завязали петлей.

Люди Эймунда укрылись в близлежащем лесу и стали поджидать Бурицлава.

Ждать пришлось недолго. Вскоре на поляну, на которой должен был расположиться лагерь, прибыл Бурицлав. Сопровождавшие его люди стали устанавливать шатры, готовясь отойти ко сну. Шатер Бурицлава был установлен точь-в-точь там, где предполагал Эймунд. «Шатер у конунга был роскошный и хорошо устроен: было в нем четыре части и высокий шест сверху, а на нем — золотой шар с флюгером».

Эймунд вновь проявил свою находчивость. Переодевшись нищим и привязав себе козлиную бороду, он отправился с двумя посохами к шатру Бурицлава и попросил себе пищу. Воспользовавшись моментом, он выяснил, «где в шатре лежит конунг». Вернувшись с полученной пищей, Эймунд угостил ею своих дружинников. Потом он оставил шестерых из них, а вместе с остальными отправился к шатрам. Рагнвальд (Регнвальд), Бьерн и некоторые другие остались возле согнутого дерева, готовые по сигналу Эймунда подрубить удерживающую его веревку.

Бурицлав и его свита погрузились в глубокий сон. По отзыву автора саги, «люди Бурицлава крепко спали во всех шатрах, потому что они устали от похода и были сильно пьяны». Варяги вышли из своего укрытия и незаметно подкрались к шатру Бурицлава. Они накинули свисающую с дерева петлю на флюгер, который был на шесте шатра Бурицлава, и по сигналу Эймунда подрубили тот конец веревки, который удерживал дерево в согнутом положении. Дерево резко распрямилось и увлекло за собой шатер. Варяги, не теряя времени, набросились на спящего конунга и его стражу, пока они еще не успели опомниться. Сонные люди не смогли оказать им сопротивления и были перебиты.

По обычаю, Эймунд отрезал голову поверженного врага как прямое доказательство своей победы и поскакал с этим страшным трофеем в резиденцию конунга Ярицлейва.

Было раннее утро, и конунг Ярицлейв уже встал с постели. По-видимому, он был сильно удивлен, когда ему доложили о прибытии Эймунда. Ярицлейв не ожидал, что предводитель варягов так скоро справится со своим заданием. Но так или иначе, Ярицлейв его принял. Эймунд рассказал Ярицлейву о том, что случилось прошлой ночью, и в подтверждение своих слов продемонстрировал конунгу отрезанную голову его брата. «Теперь посмотрите на голову, господин, — узнаете ли ее?» — поинтересовался Эймунд. Конунг покраснел, увидев голову своего брата. «Это мы, норманны, сделали это смелое дело, господин…» — заявил Эймунд, несомненно, испытывавший гордость за свою победу. «Вы поспешно решили и сделали это дело, близкое нам», — услышал он от Ярицлейва вместо похвалы.

Очевидно, этот эпизод — дань определенной литературной традиции. Нечто подобное мы встречаем в «Саге о Харальде Суровом». Один из главных героев этой саги, Хакон, также приносит датскому конунгу Свейну голову грабителя и убийцы Свейна Асмунда и также спрашивает у него, узнает ли он эту голову. В ответ конунг густо краснеет. Хотя накануне он, подобно Ярицлейву, дал такой же уклончивый ответ относительно убийства своего врага. Затем он столь же неопределенно реагирует на известие о свершившемся убийстве. Непонятно, то ли он согласен с тем, что произошло, то ли всего лишь хорошо прячет свой гнев под маской напускной сдержанности.

Поэтому не лишено смысла предположение, что эти два эпизода — в сагах об Эймунде и Харальде Суровом — создавались по одному и тому же лекалу.

Теперь, когда варяги сделали свое дело, Ярицлейву необходимо позаботиться о том, чтобы тело Бурицлава было предано земле с соответствующими его положению почестями. Однако конунг и эту обязанность возложил на варягов. Эймунду пришлось снова отправиться на то место, где был убит Бурицлав. К тому времени, когда варяги вернулись в лагерь Бурицлава, его оставшиеся в живых слуги успели разбежаться, бросив на земле обезглавленное тело своего господина. Варяги подняли тело Бурицлава, обрядили его в парадные одежды и, приложив к нему отрезанную голову, повезли его в таком виде в Киев. Здесь тело Бурицлава было предано земле.

Какова дальнейшая судьба Эймунда? По всем законам жанра, отважный герой должен быть сполна вознагражден за свои поступки. «Прядь об Эймунде» в этом смысле не является исключением. Эймунд, раздосадованный двуличием и жадностью Ярицлейва, переходит на сторону его брата Вартислава, правившего в Полоцке.

В конечном счете Ярицлейв вынужден заключить со своим братом крайне невыгодный для себя мир, по которому Киев переходит во владение Вартислава, а Ярицлейв остается править в Новгороде. В противоположность своему брату Вартислав проявляет удивительную щедрость по отношению к Эймунду. Он делает его правителем Полоцка и прилегающей к нему области. Впрочем, в договоре с Эймундом Вартислав особо оговаривает условие, что если Эймунд умрет бездетным, то его княжество вернется обратно к братьям Вартиславу и Ярицлейву. Т. е. налицо ленное владение Полоцком со стороны Эймунда.

Таковы события тех грозных лет в изложении автора саги. Насколько они соответствуют действительности и соответствуют ли вообще? На этот вопрос стоит дать весьма краткий ответ. Думается, автор саги не ставил перед собой задачу дословно воспроизвести реальные исторические события, о которых он знал лишь понаслышке. В противном случае его увлекательное приключенческое повествование превратилось бы в скучную историческую хронику.

Человек, о котором сейчас пойдет речь, удостоился чести быть первым норвежским святым. Между тем в самом начале жизни Олава Харальдссона ничто не говорило в пользу того, что его судьба будет разительно отличаться от судеб тысяч других викингов, в эпоху раннего Средневековья бороздивших океанские и морские воды на своих быстроходных судах.

Конечно, авторы саг приложили максимальные усилия к тому, чтобы представить это дело иначе. Незаурядная личность должна проявлять свои задатки с самой ранней молодости. Еще будучи в отроческом возрасте, она должна совершить нечто из ряда вон выходящее, к примеру, возглавить викингский поход или жестоко расправиться со своим обидчиком, не соблюдая при этом никаких норм морали и права. Но все эти стандартные сообщения во множестве можно встретить в рассказах о других норвежских конунгах, и не только о них. Поэтому стоит ли придавать значение тем подчас невероятным сообщениям о деяниях Олава Харальдссона, в изобилии встречающимся в сагах, посвященных жизнеописанию этого действительно выдающегося человека? Для нас важнее факты, очищенные от примеси легенд и слухов.

Мы уже встречались с Олавом Харальдссоном в битве при Рингмере (1010 г.), решившей исход очередного вторжения данов в Англию. Но тогда этот полноватый молодой норвежец, сражавшийся в рядах викингского войска, едва ли был известен кому-то еще, кроме узкого круга своих земляков. Мало ли представителей датской и норвежской знати примкнули в тот год к Свену Вилобородому в расчете на легкую наживу?

Олав родился в 995 году. Его отцом был норвежский военачальник Харальд из Гренланда, а матерью — Аста Гудбрандсдоттир. Несмотря на свой громкий титул, Харальд Гренландец, в сущности, был полузависимым правителем, вынужденным лавировать между своими более могущественными соседями хотя бы ради того, чтобы уберечь от них свои земли. Позднее Олав стал приемным сыном еще одного конунга, правившего в Хрингерике. Это был Сигурд, носивший неблагозвучное прозвище Свинья. Что ж, прозвища даются людьми, которые не всегда справедливы к их обладателям. Сигурд просто был рачительным хозяином, стремившимся поддерживать порядок в своих владениях.

Согласно описанию Снорри Стурлусона:

«Олав сын Харальда был невысок, коренаст и силен. Волосы у него были русые, лицо широкое и румяное, кожа белая, глаза очень красивые, взгляд острый, и страшно было смотреть ему в глаза, когда он гневался. Олав владел очень многими искусствами: хорошо стрелял из лука, отлично владел копьем, хорошо плавал. Он сам был искусен во многих ремеслах и учил других. Его прозывали Олавом Толстым. Говорил он смело и красиво. Он рано стал умным и сильным, как настоящий мужчина. Все родичи и знакомые любили его. Он был упорен в играх и везде хотел быть первым, как ему и подобало по его знатности и происхождению» [69].

Как водилось тогда в скандинавских семьях, Олав в двенадцать лет уже стал викингом и под присмотром своих старших товарищей набирался воинского мастерства. География набегов викингов с его участием ограничивалась регионом Балтики, но и этого было достаточно, чтобы Олав смог приобрести необходимые навыки, так пригодившиеся ему в зрелом возрасте. Потом он присоединился к небезызвестному Торкелю Длинному. Вместе с ним он проделал славный (разумеется, с точки зрения викинга) путь. Скорее всего, Олав поддержал своего патрона, когда тот перешел на сторону Этельреда II, и вскоре оказался, как и Торкель, в Нормандии. Не исключено, что именно под влиянием Этельреда Олав принял крещение в 1013 году в Руане. Когда Этельред вернулся в Англию и на короткое время сумел вытеснить данов из своего королевства, Олав был в рядах тех, кто выступил против Кнута.

Снорри Стурлусон в свойственной ему обстоятельной манере повествует, как Олав и его воины отличились при захвате Лондонского моста: «Они подошли к Лундуну (к Лондону) и вошли в Темпс (в Темзу), а датчане засели в крепости. На другом берегу реки стоял большой торговый город, который назывался Судвирки. Там у датчан было большое укрепление: они вырыли глубокий ров, а с внутренней стороны укрепили стены бревнами, камнями и дерном, и внутри этого укрепления стояло большое войско. Адальрад конунг (король Этельред II) приказал взять крепость штурмом, но датчане отразили натиск, и Адальрад конунг ничего не мог поделать. Между крепостью и Судвирки был такой широкий мост, что на нем могли разъехаться две повозки. На этом мосту были построены укрепления-башни и частокол человеку по пояс — направленные по течению. Мост этот держался на сваях, которые были врыты в дно. Во время нападения Адальрада датчане стояли по всему мосту и защищали его. Адальрад конунг был очень озабочен тем, как ему захватить мост. Он созвал предводителей всех своих отрядов и спросил их совета, как захватить мост. Олав конунг сказал тогда, что он попытается подойти к мосту со своим отрядом, если другие предводители захотят сделать то же самое. На этом совете было решено, что они подойдут на кораблях под мост. Каждый тогда подготовил свои корабли и войско. Олав конунг велел приготовить большие щиты из прутьев, а также из разнообразных плетеных строений. Эти щиты он велел укрепить над кораблями так, чтобы щиты выступали за края бортов. Щиты эти держались на высоких шестах, которые были поставлены на таком расстоянии друг от друга, чтобы укрытие защитило от камней, которые могли бросать с моста, но вместе с тем позволяло вести оборонительный бой. Когда войско было готово, они поплыли вверх по течению. А когда они добрались до моста, сверху на них посыпались копья, стрелы и такие большие камни, что ни щит, ни шлемы не выдерживали, и даже корабли получили сильные повреждения. Многие корабли тогда отошли назад, а Олав конунг со своей дружиной норвежцев продолжал продвигаться вверх по течению под мост. Его люди привязали толстые канаты к сваям, на которых стоял мост, пустили все свои корабли вниз по течению и гребли при этом изо всех сил. Сваи вырвало из-под моста и потащило ко дну. И так как на мосту стояло большое войско и было много оружия и камней, то, когда сваи вырвало, мост проломился и многие попадали в реку, а остальные разбежались, кто в город, а кто в Судвирки. После этого они напали на Судвирки и захватили его, и когда горожане увидели, что враги захватили Темпс и могут теперь беспрепятственно плыть дальше в глубь страны, они испугались, сдали город и подчинились Адальраду конунгу».

Не все средневековые авторы согласны со Снорри Стурлусоном относительно того, на чьей стороне сражался в этой войне Олав Харальдссон — англосаксов или датчан. Некоторые из них утверждают прямо противоположное вышесказанному, а именно то, что Олав выступил на стороне Кнута. Скорее, в данном случае мы имеем дело с неверной трактовкой событий. А может быть, даже с вполне сознательным их искажением.

Дело в том, что после того как Торкель Длинный помирился с Кнутом и в составе его войска предпринял поход на Англию, Олава уже не было в рядах его соратников. Дороги двух искателей приключений и славы разошлись. У Олава появились собственные интересы, позвавшие его в Норвегию.

В 1015 году, когда корабли Кнута взяли курс к побережьям Англии, Олав, можно сказать, уже вполне созрел для завоевания Норвегии. Насколько хорошо он был подготовлен к столь рискованному предприятию и кто именно подсказал ему эту мысль — ответ на эти вопросы, дающие ключ к пониманию происходившего в те годы в Норвегии, лежит за пределами доступных нам фактов. Снорри Стурлусон говорит, что у Олава, когда он предпринял свое завоевание Норвегии, было всего два корабля и 120 воинов. Но прав ли он? Даже если сделать допущение, что Олав был талантливым авантюристом, не раз ставившим на карту все, что у него было, все равно нельзя не отметить, что без широкой поддержки, прежде всего со стороны самих норвежцев, у него ничего не получилось бы. Несомненно, у Олава были сторонники внутри самой Норвегии. Они-то и помогли ему сравнительно быстро завладеть страной.

В Норвегии в ту пору были сильны антидатские настроения. После того как она, словно лакомый пирог, была поделена между Свейном и его союзниками в лице подавляющего большинства норвежцев, датчане обрели не друзей, а врагов. Кому может понравиться, когда в твоем доме хозяйничают пришельцы? Вот почему Олав начал свое триумфальное шествие с расправы над сторонниками датской партии и успешно сломил их сопротивление. Одни из них были убиты, другие — вынуждены бежать. Свою победу над ними Олав закрепил в ходе сражения у мыса Несьяр, возле западного побережья Ослофьорда.

Обратимся снова к Снорри Стурлусону: «Когда Олав конунг приплыл в Трандхайм, против него никто не выступил, и он был провозглашен конунгом. Осенью он обосновался в Нидросе и приготовился зимовать там».

Одним словом, его враги, лишенные помощи датчан, оказались слишком слабы и разрозненны, чтобы противостоять этому новому объединителю норвежских земель. Олав постепенно расширял свой контроль над Норвегией, и мы можем констатировать, что к концу 1016 года он уже владел большей ее частью.

А что же датчане? По логике, они должны были принять срочные меры к тому, чтобы не допустить усиления власти Олава в Норвегии и попытаться вернуть свои утраченные позиции. Но простая человеческая логика не всегда служит надежным инструментом для объяснения действий властителей. К тому же надо вспомнить, что вместе с Кнутом в поход на Англию ушли самые лучшие датские воины. Значит, у его брата, оставшегося на родине, скорее всего, не было достаточных сил, чтобы одержать верх над норвежцами. Датчане предпочли на время смириться с утратой своего контроля над Норвегией, чтобы завершить покорение Англии. Нельзя не отметить, что в сложившейся ситуации это была наиболее разумная политика, хотя она и давала некоторые козыри в руки Олаву Харальдссону.

Провозглашенный конунгом и обретший законное право управлять страной, Олав воспользовался предоставленной ему передышкой для того, чтобы еще больше укрепить свое положение как внутри Норвегии, так и за ее пределами. О деятельности нового конунга, направленной на усовершенствование порядка управления государством и распространение христианства, а также связанной со многими другими полезными нововведениями, мы поговорим ниже. А пока сосредоточим свое внимание на том, как складывались взаимоотношения Олава с правителями соседних государств — Руси и Швеции. Традиционно именно эти страны (не считая Дании) поддерживали наиболее тесные связи с Норвегией. Неслучайно именно Ярослав Мудрый и Олав Шетконунг сыграли весьма заметную роль в дальнейшей судьбе Олава Харальдссона.

С самого начала отношения двух конунгов — норвежского и шведского — были крайне натянутыми. Олав Шетконунг, наряду с конунгом Свейном и ярлом Эйриком участвовавший в разделе Норвегии, постоянно стремился доказать свое право на владение той частью норвежских земель, которая была получена им по договору между тремя правителями. В свою очередь, Олав Харальдссон придерживался прямо противоположного мнения: верховная власть над всеми без исключения норвежскими территориями должна принадлежать только ему одному. Расхождения во взглядах двух конунгов на настоящее и будущее Норвегии служили благодатной почвой для конфликтов между норвежцами и шведами, которые, похоже, и сами были не рады такому положению вещей.

В Швеции и Норвегии заметную роль играли тинги — народные собрания, которые не позволяли своим правителям заходить слишком далеко и вовремя возвращали их к реальности. Следуя сообщению Снорри Стурлуссона, можно предположить, что под давлением общественного мнения шведскому конунгу пришлось пойти на мир со своим норвежским соседом и даже пообещать ему в жены свою дочь в качестве наиболее весомой гарантии своих добрых намерений.

Олав норвежский всерьез воспринял обещание Олава шведского и отправил своих послов к его двору. Помимо выполнения своей главной задачи — переговоров о мире между двумя конунгами — послам было поручено разузнать, какие чувства испытывает принцесса к своему будущему жениху. Наверное, Олав, наслышанный о красоте Ингигерд, решил заглянуть и в ее душу. А послы, которых он направил ко двору шведского конунга, служили в этом тонком деле посредниками. Иногда лучше довериться мнению беспристрастных наблюдателей, чем своему собственному.

Ингигерд, которой было известно об Олаве по рассказам ее окружения, испытывала самые теплые чувства к норвежскому конунгу. Снорри, точно он сам был очевидцем тех далеких событий, уверяет читателя, что Ингигерд нравилось слушать об Олаве. Поразительная осведомленность!

Когда норвежский посол спросил у принцессы, каким был бы ее ответ сватам Олава, она сказала, что не пожелала бы себе лучшего мужа.

Но разве человеческие желания сбываются настолько часто, чтобы мы позабыли о тех поворотах судьбы, которые подстерегают не только простых смертных, но даже и тех, кто вознесен на самые вершины власти?

Пока Ингигерд строила планы на будущее, ее отец продолжал колебаться, стоит ли ему выдавать свою дочь замуж за норвежского конунга. Тем более что ему поступило еще одно выгодное предложение по поводу замужества его дочери. Соискателем руки Ингигерд выступил новгородский князь Ярослав, изгнанный своими соперниками из Киева и готовившийся взять реванш за поражение. Возможно, Ярослав нуждался не столько в Ингигерд, сколько в военной помощи, которую ему мог оказать Олав Шетконунг. Однако брачная дипломатия, которой придерживался новгородский князь, диктовала свои правила поведения.

И все-таки интересно, что произошло с предыдущей женой Ярослава, вместе с другими его родственницами захваченной в Киеве Болеславом I Храбрым? Неужели польский князь не пощадил пленных женщин? Не хочется думать о том, что Ярослав не внял советам отправившегося к нему для переговоров киевского митрополита и не согласился обменять дочь Болеслава на своих близких. Так или иначе, Ярослав в 1019 году чувствовал себя свободным от предыдущих супружеских обязательств и смог приступить к переговорам о новом браке.

Олав Шетконунг находился в сложном положении. С одной стороны, он прилюдно, на Тинге, объявил, что Ингигерд станет женой Олава Харальдссона. С другой — он все больше склонялся к мысли, что это обещание было слишком поспешным и опрометчивым. Брак его дочери с норвежским конунгом может вызвать ненужные шведам трения с датчанами. Политика, которую проводил Олав Шетконунг, заставляла его быть предельно осторожным, особенно в выборе союзников.

Ингигерд была умной и наблюдательной девушкой. От нее не укрылось то, что Олав Шетконунг медлит с выполнением своего обещания. По словам Снорри, Ингигерд была озабочена и удручена, опасаясь, что, скорее всего, ее отец не сдержит слова, которое он дал конунгу Норвегии.

Так оно и произошло. Старый король, от которого не могли укрыться чувства его дочери к норвежскому конунгу, в свойственной ему грубоватой манере заявил Ингигерд, что как бы она ни любила этого толстяка, ей не бывать его женой, а ему ее мужем. Несложно представить, какие чувства испытывала в эту минуту Ингигерд. Слова Олава Шетконунга прозвучали для нее как приговор. Она была не в силах изменить мнение своего жестокого и бессердечного отца. Мало того, Олав шведский подлил еще масла в огонь, сказав Ингигерд, что выдаст ее за того правителя, который достоин его дружбы.

Отчаявшись соединиться со своим возлюбленным, Ингигерд отправляет в Норвегию гонца, которому поручено передать Олаву Харальдссону эту печальную новость. Как говорит Снорри, узнав о решении шведского короля, Олав страшно разгневался и не находил себе покоя. Прошло несколько дней, прежде чем с ним можно было разговаривать.

Пока Олав Харальдссон переживал по поводу несостоявшегося брака и раздумывал над тем, как отомстить шведскому королю, последний вел переговоры с послами конунга Ярицлейва, которые вскоре завершились договоренностью о браке Ярицлейва и Ингигерд.

Снорри сообщает о двух посольствах, отправленных Ярицлейвом к Олаву Шетконунгу. Вероятно, первое из них прибыло в Швецию как раз в тот момент, когда король раздумывал над тем, стоит ли ему выполнять обещание, данное норвежскому конунгу. Предложение новгородского князя пришлось как нельзя кстати. У Олава Шетконунга появился вполне уважительный повод, чтобы взять свое слово обратно. Второе посольство было отправлено Ярославом в Швецию после того, как он окончательно утвердился в Киеве и теперь мог через своих послов с гордостью поведать королю о своем возвышении. Олав Шетконунг не стал медлить и дал свое согласие на брак Ярослава и Ингигерд. Видимо, тогда же были улажены некоторые юридические формальности предстоящего брака.

Согласно нормам скандинавского обычного права, о которых можно отчасти судить по дошедшим до нас судебникам, жених в качестве свадебного дара передавал невесте некое имущество, размер которого зависел от социального статуса жениха и его материальных возможностей. Чем выше был его статус, тем «дороже» обходилась ему невеста. Впрочем, такое же обязательство принимали на себя и близкие родственники невесты. Приданое, которое они давали жениху, примерно соответствовало по размерам или стоимости тому, что получала невеста от жениха.

Снорри говорит, что в качестве свадебного дара Ингигерд получила Альдейгьюборг (Ладогу) вместе с прилегающими к ней землями [70]. Вот уж действительно королевский подарок, учитывая ту роль, которую играла Ладога как важнейший торгово-ремесленный центр на северо-западе Руси. Не слишком ли преувеличивает Снорри размер свадебного дара? Отдавать во владение шведской принцессе и ее приближенным такой город было бы крайне неразумным для Ярослава. Может быть, Снорри, повествуя о свадьбе Ярослава и Ингигерд, воспользовался хорошо знакомым ему образом? Что еще такого, что было бы хорошо узнаваемо для многих шведов, мог дать конунг Ярицлейв своей супруге? Ведь географические представления Снорри и его земляков о Киевской Руси более чем схематичны.

Если мы все же примем на веру сообщаемые им сведения, то нам придется признать, что размер приданого, внесенного Олавом Шетконунгом за свою дочь, также был впечатляющим. Он должен был равняться примерной стоимости княжеских доходов с Альдейгьюборга и прилегающих к нему земель. И действительно, в другом скандинавском источнике, в «Легендарной саге», говорится о том, что Ингигерд была отдана в жены Ярицлейву «с большим богатством». Но что конкретно подразумевается под этим понятием, автор саги не уточняет. Неужели то же самое, что и в «Круге земном» Снорри Стурлусона?

Итак, Ингигерд подчинилась воле своего отца, став женой Ярослава Мудрого. Вероятно, в 1020 году она отправилась в Хольмгард, чтобы оттуда совершить путешествие по русским рекам и попасть в Киев, незадолго до этого отвоеванный ее мужем у своего брата.

Вскоре Олаву пришлось окончательно смириться с утратой своей возлюбленной. В конце концов, что значили его личные чувства по сравнению с государственными интересами? А эти интересы настойчиво заставляли Олава Харальдссона искать компромисс с Олавом Шетконунгом, невзирая на личную неприязнь между ними. У Олава шведского была еще одна дочь, Астрид, которую он и дал в жены норвежскому конунгу. После того как к власти в Швеции пришел Анунд-Якоб, сын Олава Шетконунга, между обоими государствами установился прочный и длительный мир.

Как уже было сказано, Олав Харальдссон добился заметных успехов в деле утверждения своей власти в Норвегии. И все же ему не удалось поставить под свой контроль все без исключения норвежские земли. В областях, расположенных далеко на севере или во Внутреннем Трендалеге, царили свои порядки. Люди здесь предпочитали жить по старинке и отказывались платить дань Олаву. Почти то же самое происходило и в Киевской Руси на протяжении X–XI веков, когда русским князьям приходилось силой подчинять окрестные племена, не желавшие признавать их власть. Возможно, Олаву все-таки удалось бы сломить сопротивление упрямых херсиров и бондов, утвердив свою власть даже там, где его присутствием тяготились больше всего, но у него было слишком мало времени для того, чтобы осуществить задуманное. Поэтому он, как и Олав сын Трюггви, вряд ли может считаться подлинным объединителем Норвегии. Однако это обстоятельство нисколько не умаляет значения того, что сделал Олав Харальдссон для своей страны. Увы, не все из сделанного им современники оценили по достоинству.

О государственной деятельности норвежского конунга мы узнаем из «Саги об Олаве Святом»: «Обычно конунг вставал рано утром, одевался и мыл руки, а потом шел в церковь. Затем он решал тяжбы или говорил людям о том, что считал необходимым. Он собирал вокруг себя и могущественных и немогущественных, и особенно тех, кто были самыми мудрыми. Он часто просил говорить ему законы, которые установил в Трандхейме Хакон, воспитанник Адельстана (норвежский конунг Хакон Добрый). Сам он устанавливал законы, советуясь с самыми мудрыми людьми. Одни законы он упразднял, а другие добавлял, если считал это необходимым. Закон о христианстве он установил, посоветовавшись с епископом Гримкелем и другими священниками. Он прилагал все силы, чтобы искоренить язычество и те древние обычаи, которые, по его мнению, противоречили христианской вере. И вышло так, что бонды приняли законы, которые установил конунг» [71].

После себя конунг оставил довольно большое количество законов. Однако не все из законов, авторство которых приписывают Олаву, на деле составлены именно им.

Еще двумя тесно связанными между собой направлениями деятельности Олава были распространение христианства и устройство норвежской церкви. Первые шаги по распространению христианства среди норвежцев, как мы видели, были сделаны задолго до Олава Харальдом Синезубым. Большой, хотя и неоднозначный вклад в это дело внес Олав сын Трюггви, который своими радикальными мерами, направленными на увеличение числа последователей новой религии, вызвал озлобление со стороны широких слоев норвежцев, придерживавшихся языческих верований. Олав Харальдссон действовал ничуть не менее жестоко, но, возможно, более разумно, чем его предшественники. Он подвергал казням закоренелых язычников или причинял им различные увечья. Все их имущество отбиралось в казну конунга, чтобы затем, вероятно, пойти на строительство новых церквей или ремонт старых. Но стоило кому-то из язычников продемонстрировать конунгу свое расположение к новой вере, как он тотчас же удостаивался щедрого вознаграждения. Эти меры были призваны показать народу, на чьей стороне его правитель и какие наказания ждут тех, кто по той или иной причине не отрешился от языческих заблуждений.

В деле устростройства норвежской церкви Олаву помогал епископ Гримкель. Судя по имени, норвежец. Был принят «Закон о христианстве», определивший правовое положение молодой норвежской церкви и, в частности, источники средств на ее содержание. Нелишним будет также отметить, что в правление Олава было восстановлено значение Гамбургско-Бременской епархии, утраченное при его тезке, Олаве сыне Трюггви, который преимущественно ориентировался на клириков английской церкви. Гримкель и другие норвежские священнослужители принимали свой сан в Бремене.

Резиденция Олава располагалась в Нидаросе, основанном при предшествующем норвежском конунге. Выстроенные для Олава большие палаты с дверьми с обоих концов должны были выделить его жилище из общей массы домов других знатных норвежцев. Одна из палат была отведена для совещаний конунга со своими приближенными. Посередине ее располагался престол конунга, рядом с которым сидел его придворный епископ, а за ним — другие священники. С другой стороны от престола конунга сидели его советники.

По велению Олава, в Нидаросе была возведена церковь Клеменса (Св. Климент Папа Римский), «на том самом месте, где она и сейчас стоит» [72].

Кроме того, множество церквей было построено и в других областях Норвегии. Но не будем забегать вперед.

В Дании тем временем происходили важные перемены, значение которых для будущего Норвегии было трудно переоценить. В 1018 (или 1019) году умер датский конунг Харальд. Кнут, воспользовавшись этим обстоятельством, присоединил к своим английским владениям еще и Данию.

Под властью Кнута, таким образом, вновь возродилась мощная империя, способная состязаться на равных с ведущими державами раннего Средневековья.

Казалось бы, ничто не мешало Кнуту немедленно приступить к подготовке военно-морской экспедиции против Норвегии, чтобы жестоко покарать тех, кто осмелился выступить против данов. Но он не спешил предпринимать враждебные действия против Норвегии. Эта внешняя медлительность, скорее всего, была связана с необходимостью для Кнута укрепить свою власть в принадлежавших ему землях, а уже затем браться за непокорных норвежцев. После того как Кнут решил первую часть стоявшей перед ним задачи, он со спокойным сердцем мог взяться за решение второй ее части. Т. е. он начал проводить активную внешнюю политику в отношении Норвегии и Швеции.

Нелишним будет указать, что военный союз между шведами и норвежцами против Дании был заключен в Конкунгахелле в 1022 году. Спустя три года Олав Харальдссон и Анунд-Якоб открыто выступили против Кнута, надеясь, что им удастся отвоевать у датчан некоторые из принадлежавших последним территорий. Это была большая ошибка, но ее цена стала очевидной лишь спустя некоторое время. Пока же норвежский и шведский конунги были преисполнены решимости довести начатое дело до конца и взять реванш за предыдущие унижения, которые их народам пришлось испытать от данов. Во главе норвежского флота, насчитывавшего шестьдесят кораблей, Олав направился к берегам Зеландии. А шведы принялись опустошать Сконе. Не очень хорошее начало для совместной военной кампании. Вместо того чтобы объединить свои силы и нанести поражение датчанам, союзники зачем-то тратили драгоценное время на второстепенные операции.

Вернувшийся в Данию в 1026 году Кнут сполна воспользовался этой оплошностью, собрав многочисленный и сильный флот, в который помимо кораблей, приведенных им из Англии, входили и те, которые присоединились к нему непосредственно в Дании. Отныне перевес в силах был на стороне Кнута, который взял инициативу в этой войне в свои руки. Шведскому и норвежскому конунгам пришлось выступать в качестве обороняющейся стороны. Об успехе в этой войне им пришлось забыть. Олав под угрозой разгрома его флота кораблями Кнута оставил Зеландию и присоединился к шведам. Некоторое время союзники сообща грабили Сконе, а затем все же решились встретиться с главными силами данов.

Битва, определившая исход этой военной кампании, состоялась в устье реки Хельге. В источниках не существует единого мнения по поводу точной даты этого сражения, поэтому ограничимся лишь указанием на то, что оно произошло в 1026–1027 годах. Столь же неясно, кто одержал победу в этом сражении: датчане или силы норвежско-шведской коалиции. С учетом того, что в последующем военный союз между норвежцами и шведами фактически распался и Олаву Харальдссону пришлось самостоятельно бороться с армадой Кнута, можно гипотетически предположить, что перевес в этом сражении был все-таки на стороне датчан.

Для Олава наступило время серьезных испытаний. Один, без союзников, он, конечно, не мог на равных сражаться с Кнутом. Во избежание ошибки, допущенной Олавом сыном Трюггви, когда тот буквально оказался в ловушке в проливе Эрессун, норвежский конунг бросил свои корабли и по суше добрался до Сарпсборга. По крайней мере, здесь он чувствовал себя в безопасности и не опасался преследователей.

Удача на этот раз отвернулась от Олава Харальдссона. У Кнута было все или почти все для покорения Норвегии: флот, войско, поддержка датской и норвежской знати. Не хватало только одного: согласия, пусть и не явно выраженного, римского первоиерарха, слово которого в сложившихся обстоятельствах имело гораздо больший вес, чем все то, что было в распоряжении у Кнута. Ведь норвежский конунг немало потрудился для торжества христианской церкви в своей стране.

Римскому папе была небезразлична судьба верного последователя христианства. Кнут, со своей стороны, должен был убедить папу, что дело христианства в Норвегии нисколько не пострадает от того, что она будет завоевана данами. В 1028 году Кнут предпринял паломническую поездку в Рим. Надо полагать, он ехал не с пустыми руками, поскольку его политико-религиозный маневр вполне удался. Папа благосклонно отнесся к планам Кнута расширить свою державу за счет Норвегии.

Далее Кнут заручился поддержкой представителей норвежской знати, которых не устраивало правление Олава и которые были не прочь, разумеется, за щедрое вознаграждение, поучаствовать в его свержении. Наступил 1028 год — один из самых решающих в истории Норвегии. Датский флот приплыл к норвежским берегам. Ни Олав, ни его малочисленные сторонники, не смогли помешать высадке датчан. Олав предпочел не искушать судьбу и бежал из своей страны. Ему предстоял неблизкий путь, приведший его в Киев, ко двору Ярослава Мудрого.

Дело Олава Харальдссона не прекратилось с его смертью. У него остался сын, который, повзрослев, должен был завершить то, что начал отец. Неспроста скальд Сигват, словно бы желая ребенку великой судьбы, посоветовал Олаву назвать его Магнусом в честь Карла Великого [74].

Магнус появился на свет весной 1024 года [75], в тот год, когда Олав Харальдссон достиг своего наивысшего могущества и, казалось, что уже ничто не угрожает его владениям. Это была иллюзия, за которую Олаву норвежскому пришлось жестоко поплатиться всего через несколько лет. Но разве он мог заранее предвидеть свою судьбу?

Выше уже говорилось, что законной супругой Олава была Астрид, дочь Олава Шетконунга. Однако маленький мальчик, которого Олав привез в Гарды, не был ее сыном. Согласно сагам, мать будущего норвежского конунга звали иначе — Альвхильд. Она являлась наложницей Олава и, как свидетельствуют саги, была женщиной знатного рода и прекрасной наружности. Значит, родившийся от нее ребенок не был королевской крови. Но об этой стороне жизни Олава норвежского нам известно как раз меньше всего.

В сагах нет единого мнения по поводу того, каким образом Магнус еще в детские годы оказался на Руси. По сообщению Снорри Стурлусона в «Круге земном», Олав Харальдссон, уходя в свой последний поход, оставил своего малолетнего сына на попечение Ярославу Мудрому и Ингигерд. Благо при дворе русского князя к беглецам относились более чем радушно, памятуя о былой привязанности Ингигерд к Олаву. Однако точка зрения Снорри входит в противоречие с тем, что говорится в ряде других саг. В частности, в своде королевских саг «Гнилая кожа» изложена еще одна версия прибытия Магнуса на Русь. После одной ссоры с Ингигерд конунг Ярицлейв, желая загладить свою вину перед супругой, отправляется к ней и просит простить его, обещая выполнить любое ее желание. В передаче автора саги Ингигерд, желая унизить Ярицлейва, говорит ему, чтобы он послал корабль в Норвегию к конунгу Олаву, пригласил в Гардарики его малолетнего сына и воспитывал его как отец, «потому что правду говорят у вас, что тот ниже, кто воспитывает дитя другого». Слова обличают в авторе саги подлинного скандинава. Древний скандинавский обычай, когда зажиточный отец отдавал своего ребенка на воспитание бедному родственнику, автор переносит на русскую почву. Ярицлейв согласился выполнить требование своей супруги, заметив при этом, что «хотя Олав конунг больше нас и не считаю я за унижение, если мы воспитаем его дитя». Направленный Ярицлейвом корабль доставил Магнуса из Норвегии на Русь.

Совершенно очевидно, что версия Снорри более правдоподобна, чем та, которая изложена в «Гнилой коже». Сама постановка вопроса о том, что на Руси считалось унизительным воспитывать ребенка из чужой семьи, обличает в авторе саги человека, слабо знакомого с реалиями древнерусской жизни. Он стремится любой ценой, даже за счет явной подтасовки фактов, показать превосходство всего скандинавского над чужеземным. Конунг Ярицлейв представлен у него как слабохарактерный правитель, во всем стремящийся угодить своей жене, гордой скандинавке Ингигерд. Ценой собственного унижения он достигает мира с ней и соглашается взять на воспитание ребенка от отца, пока еще находящегося в добром здравии. Реальные обстоятельства прибытия Магнуса на Русь не имели ничего общего с тем, что изложено в «Гнилой коже».

Что еще мы знаем о детских годах жизни Магнуса? Все в той же «Гнилой коже» повествуется о том, что Магнус часто забавлялся в палате конунга, был ловок во многих играх и упражнениях. С большим проворством он ходил на руках по столам.

Выходки Магнуса нравились далеко не всем. Один довольно пожилой дружинник невзлюбил маленького норвежца и решил его проучить. Однажды, когда Магнус, по своему обыкновению, забавлялся ходьбой на руках по столу и подошел к этому дружиннику, тот подставил ему руку и, свалив его со стола, сказал, что не потерпит его нападений. Было ли это сказано в шутку или всерьез — автор саги не уточняет. Но надо быть человеком, полностью лишенным иронии, чтобы серьезно отнестись к этой схватке старика с ребенком. В саге это событие датировано 1029 годом, Магнусу к тому времени исполнилось пять лет.

Впрочем, это происшествие вызвало разные толки среди присутствовавших в палате. Одни высказывались за Магнуса, другие — за дружинника. Виновник происшествия малолетний Магнус затаил злобу. Он решил расправиться со своим обидчиком, да так, чтобы другим неповадно было в будущем мешать его забавам. Дождавшись, когда конунг ушел спать, Магнус вернулся в палату, в которой продолжали пировать приближенные, и, держа в руках маленький топорик, подкрался к своему обидчику. Тот не успел заметить угрозы, исходившей от ребенка, и получил смертельный удар по голове. Все были поражены случившимся и стали спорить, как поступить с мальчиком. Некоторые хотели убить его и тем самым отомстить за своего погибшего товарища. Однако другие воспротивились «и хотели испытать, как сильно конунг любит его». На удивление, Ярицлейв обошелся благосклонно с провинившимся Магнусом. Когда ему сообщили о происшедшем, он даже похвалил мальчика за его поступок. «Королевская работа, приемыш, — будто бы сказал он и рассмеялся. — Я заплачу за тебя виру». Конунг, договорившись с родичами убитого, выплатил им денежную компенсацию, а Магнус с того дня находился в дружине конунга и воспитывался с большой любовью.

В этом эпизоде саги рельефно показан характер сына погибшего норвежского конунга. Жестокий и мстительный мальчик не умеет прощать обиды. Он готов воспользоваться любым, даже самым ничтожным поводом, для того чтобы пустить в ход оружие.

Между тем у киевского князя были куда более весомые причины для проявленной снисходительности, нежели просто любовь к своему приемному сыну. Оказывается, в это время Киевская Русь находилась во вражде с Норвегией. В «Саге о Магнусе Добром и Харальде Суровом Правителе» раскрывается причина этой вражды. Конунг Ярицлейв полагал, что норвежцы предали святого конунга Олава, и потому не желал заключать с конунгом Свеном торговый мир. Это означало, что любой норвежец, приплывший в Гардарики по торговым делам, подлежал смерти без суда и следствия, а его товары — отобраны, с платой соответствующей пошлины в княжескую казну.

Выходит, воспитывая Магнуса при своем дворе, Ярослав рассчитывал на то, что в недалеком будущем его приемный сын станет норвежским конунгом и восстановит попранную справедливость. Что ж, планы киевского князя сбылись полностью. Ведь не зря его называли Мудрым.

Конунг Свен не был тем человеком, который смог бы удержать в своих руках власть над Норвегией. Норвежцы видели в нем ставленника Кнута, а не самостоятельного национального лидера. В сагах повествуется о том, как сразу после гибели Олава Свен и его мать стали притеснять своих норвежских подданных, творя всяческие беззакония. Всего за несколько лет Свен и Эльфгиву сумели уронить свой авторитет настолько, что даже те, кто безоговорочно поддерживал их, теперь перешли в стан их врагов.

В 1033 году произошел случай, ставший своеобразным прологом к грядущим переменам в Норвегии. Некий человек провозгласил себя сыном Олава Трюггвасона и приплыл из Англии в Норвегию, чтобы стать конунгом. Источники утверждают, что очередной претендент на норвежский престол происходил из семьи священника и, соответственно, не имел никакого отношения к потомству знаменитого конунга. Ему удалось собрать некоторое количество сторонников, поверивших его словам. Восставшие сразились с войском Свена, но были разбиты. Самозванец погиб.

Но и звезда конунга Свена клонилась к закату. Держава его отца начала понемногу ослабевать. Англия, ставшая второй родиной Кнута, была слишком далеко от Норвегии и Дании. Кнут просто физически не мог контролировать столь обширную территорию. Следовательно, он не мог уберечь ее от распада. А это, в свою очередь, говорило в пользу того, что Норвегия в скором времени обретет независимость.

А вот тогда норвежцы и вспомнили о Магнусе. В Киевскую Русь ко двору Ярослава Мудрого отправилось норвежское посольство, чтобы пригласить Магнуса на престол. Магнус дал свое согласие и по прибытии в Норвегию был провозглашен конунгом.

Попытаемся более точно определить время отъезда Магнуса с Руси. Это позволит нам существенно уточнить хронологические рамки последующих событий. Пожалуй, наиболее близким к истине в этом вопросе оказался Юхан Скрейнер, опиравшийся в своей версии на целый ряд умозаключений. Смерть Кнута Великого наступила 12 ноября 1035 года. Однако вряд ли в Норвегии стало известно об этом раньше йоля (т. е. Рождества). Скорее всего, о смерти датского правителя там узнали лишь спустя несколько месяцев. Причина в плохих погодных условиях: зимние штормы, делающие невозможным регулярное сообщение по морю. А потом норвежцам пришлось еще дожидаться, когда сойдет лед в Балтийском море и Финском заливе, прежде чем они отправят посольство. Это могло произойти не раньше апреля или начала мая 1036 года. Сделаем поправку на время, потребовавшееся на переговоры норвежского посольства с Магнусом на Руси, и сборы в обратный путь. Вывод исследователя вполне логичен: поездка Магнуса в Норвегию состоялась осенью 1036 года. Ведь еще скальд Арнор утверждал, что Магнус «повел заиндевелый корабль с востока из-за моря». Только в декабре 1036 года Магнус добрался до Трендалега.

Но не все так просто, как кажется на первый взгляд. В сагах порядок событий изложен иначе. В «Круге земном» говорится, что по прибытии в Норвегию Магнус был провозглашен конунгом над всей той страной, которой правил его отец, Олав Харальдссон. Произошло это на Эйратинге, собранном по приказу Магнуса. Затем новоизбранный конунг отправился в поездку по стране, и повсюду норвежцы также признавали над собой его власть. Свен пробовал остановить триумфальное шествие Магнуса. Он собрал тинг в южном Хердаланде. Видимо, с целью заручиться поддержкой местного населения в своей борьбе против Магнуса. Ничего хорошего из этой затеи не вышло: то ли собравшиеся на тинг люди не выразили должного почтения правителю, то ли открыто заявили ему, что больше не хотят видеть его в своих землях. Так или иначе, Свен счел свое положение в Норвегии весьма непрочным.

Осенью того же года вместе с матерью он бежал в Данию к своему брату Хардакнуту (1028–1042 гг.) Хардакнут принял брата радушно и даже предложил ему править страной вместе. Не совсем ясно, чем была вызвана такая невиданная щедрость. Может быть тем, что все это происходило, по сообщению саги, еще при жизни Кнута, находившегося в Англии и еще окончательно не утратившего бразды правления.

Немного пожив при дворе своего брата, Свен умер тем же летом. А «той же осенью в ноябрьские иды» (12 ноября 1035 г.) за ним последовал его отец Кнут Великий. Семейство английско-датского правителя лишилось сразу двух своих представителей.

Таким образом, опираясь на источники, мы можем заключить, что Магнус еще при жизни Кнута прибыл в Норвегию и был провозглашен конунгом. Но, похоже, авторы саг, как всегда, стремились приукрасить события. Вряд ли Магнус решился бы приехать в Норвегию при жизни Кнута. Такое предприятие было бы слишком рискованным для молодого человека.

Для Хардакнута наступили нелегкие времена. Норвежцы теснили датчан и постоянно угрожали захватом их земель. Хардакнут, которого покойный отец назначил своим единственным законным преемником, никак не решался поехать в Англию, чтобы вступить в права наследства. И все из-за происков Магнуса, который во время отсутствия Хардакнута вполне мог удовлетворить свой возросший аппетит за счет его владений. Иными словами, Хардакнут опасался потерять Данию и одновременно не желал уступать кому бы то ни было свои права на английский престол.

Поскольку у Хардакнута пока не было возможности отправиться в Англию и стать королем, официальную церемонию его избрания пришлось отложить до лучших времен. Пока датский конунг будет улаживать свои взаимоотношения с норвежцами, было решено возложить обязанности регента на его сводного брата Харальда, еще одного сына Эльфгиву. Королева Эмма, мать Хардакнута, тоже получила кое-какие властные прерогативы. В частности, она распоряжалась казной и отчасти хускерлами покойного короля. Таким образом, Хардакнут, не решившийся оставлять всю власть в руках своего брата, разделил ее между ним и своей матерью.

Как уже было сказано, через несколько месяцев после своего бегства в Данию конунг Свен умер. Для Эльфгиву это был сильнейший удар. Все ее надежды вернуть себе утраченное положение в Норвегии рушились. Но первая супруга покойного короля нашла другой выход. Ее второй сын Харальд при всех тех ограничениях, которые наложил на него Хардакнут, все-таки был фактическим правителем Англии. При определенных обстоятельствах он мог стать полновластным хозяином этой страны. Похоронив своего первого сына, Эльфгиву отправилась в Англию, чтобы присоединиться к Харальду по прозвищу Заячья Нога и вместе с ним реализовать свои честолюбивые замыслы.

В той неразберихе, которая царила в те годы в Англии и в значительной мере была вызвана именно существовавшим двоевластием, ей многое удалось. Благодаря ее стараниям вокруг Харальда объединились решительные сторонники, которые, по сути дела, совершили государственный переворот в Англии. Они отстранили королеву Эмму от власти и завладели казной, которую та призвана была оберегать. И все это произошло при полном бездействии эрла Годвине, считавшегося главным помощником и советником Эммы. Был ли он подкуплен людьми Харальда или испытывал тайную симпатию к этому правителю — сказать трудно. Судя по тому, что Годвине весьма часто удавалось выходить сухим из воды, он был человеком ловким и хитрым.

Эмма обратилась за содействием к еще одному своему сыну (от брака с Этельредом) — Альфреду. Молодой человек, находившийся в Нормандии, собрал флот и явился на свою родину, чтобы наказать обидчиков Эммы. Однако он не рассчитал ни свои собственные силы, ни коварство своих врагов. В 1036 году Альфреда предательски захватили в плен в Гилфорде и ослепили. Лишенный зрения, он прожил совсем не долго. Эмма была изгнана из страны и нашла убежище у графа Балдуина во Фландрии. Опять же во всем этом не обошлось без участия Годвине. Похоже, ловкий царедворец решил ускорить падение датской королевской династии и для этого не брезговал никакими методами, натравливая друг на друга представителей разных противоборствующих кланов.

Безусловно, отпускать Эмму живой было крайне опасно для Харальда и его матери. Королева, потерявшая своего сына, никогда не отказалась бы от мысли отомстить своим врагам. Рано или поздно она вернулась бы в Англию вместе с Хардакнутом.

Воздвигнутые на берегах озера Меларен в Швеции стелы служат красноречивым напоминанием о походе Ингвара Путешественника на далекий Восток. Около 30 рунических надписей хранят память о погибших в этом походе воинах и корабельщиках. Очевидно, именно отсюда они отправились в поход вместе с Ингваром, чтобы больше никогда не вернуться на родину.

Не думаю, что незначительное количество мемориальных надписей, оставленных для потомков, хотя бы косвенно может свидетельствовать о численности участников экспедиции. Скорее, в память о многих из них просто некому было воздвигнуть стелы. Умерших от болезней и ран в этом походе, конечно, было гораздо больше.

Все надписи на стелах датируются серединой XI века — временем, когда оставшиеся в живых участники экспедиции уже вернулись домой и смогли рассказать землякам об испытаниях, выпавших на их долю. Чуть позже люди, владевшие пером и не лишенные творческого воображения, записали эти рассказы, ставшие устной традицией, и, вне всякого сомнения, прибавили к ним кое-что от себя. Так родились саги, повествующие об Ингваре Путешественнике и его отважных спутниках, отправившихся в далекие края и повидавших немало интересного на своем пути.

Наиболее заметное из этих произведений — «Сага об Ингваре Путешественнике», которая дошла до наших дней в трех поздних рукописях: самая ранняя из них датируется второй половиной XIV века. Хотя, безусловно, эта сага возникла значительно раньше. Возможно, она была первоначально написана на латыни, а позднее переведена на древнеисландский язык. Нередко авторство этой саги приписывается монаху Одду Сноррасону (ум. в 1200 г.).

Понятно, что Одд не был современником событий, описываемых в саге, а заимствовал сюжет из рассказов стариков, чьи отцы и деды, возможно, общались с оставшимися в живых участниками похода.

Подтверждением того, что Ингвар — это вполне реальное историческое лицо, служат также упоминания двух исландских анналов о его смерти, датированных 1041 годом.

Что мы знаем об экспедиции Ингвара Путешественника? По данным саги, в распоряжении Ингвара первоначально было 30 хорошо оснащенных кораблей, которые предоставил ему шведский правитель Олав Шетконунг. Такого количества кораблей было вполне достаточно для викингского набега, но явно не хватало для серьезной военно-морской операции. Впрочем, Ингвар, как можно судить по его дальнейшим действиям, не претендовал на что-то большее.

Ингвар отправился в Гардарики к конунгу Ярицлейву, который принял варяга с большими почестями. На Руси Ингвар провел три года и ездил «по всему Восточному государству». Ингвар узнал о том, что в Гардарики есть три реки, которые текут на восток, и самая большая из них та, которая посередине. Заинтригованный этой новостью, он попытался узнать у своих собеседников, куда течет эта река. Но тщетно. Никто из них не сказал Ингвару ничего вразумительного. Тогда он решил сам выяснить направление и протяженность этой реки.

Так обыкновенное человеческое любопытство подвигло Ингвара организовать необычайно рискованный поход в незнакомые варягам земли. Конечно, одна из рунических надписей, оставленных нам на память, излагает это дело куда более прозаично: «Они отважно уехали далеко за золотом и на востоке кормили орлов». В наше время эти слова читаются не без некоторой доли иронии. Стоит ли рисковать своей жизнью, чтобы в конце концов стать добычей орлов? Но во времена викингов стремление к легкой наживе очень часто перевешивало все другие соображения.

Прежде чем отправиться в поход, Ингвар попросил епископа освятить секиры и кремни. Просьба довольно необычная для викинга, еще не избавившегося от языческих суеверий и не особенно склонного доверять представителям христианской церкви. Каких-либо указаний на то, что данный обычай был принят среди викингов, мы не найдем в других источниках. Следовательно, он не был скандинавским.

По-видимому, Одд стремился таким вот образом подчеркнуть благочестие Ингвара, который в этом эпизоде саги ведет себя точно так же, как вели себя современные Одду предводители крестоносцев, отправлявшиеся в поход против неверных и язычников. Впрочем, из дальнейшего повествования выясняется, что Ингвар не предпринимает никаких попыток обращения язычников в христианство, хотя и неоднократно встречается с ними.

Кое-что проясняют упоминаемые в саге имена ближайших сподвижников Ингвара: Хьяльмвиги и Сати, Кетиль, которого звали Гарда-Кетиль («он был исландец»), и Вальдимар (т. е. Владимир). Последнее имя явно русское. Более того, так звали старшего сына Ярослава Мудрого, возглавившего поход против Византии в 1043 году. Очевидно, Вальдимар-Владимир оказался в этом перечне далеко не случайно.

Не здесь ли кроется подлинная причина, заставившая Ингвара отправиться в Гардарики? Олав Шетконунг, приходившийся тестем Ярославу, оказал ему помощь в подготовке предстоявшего похода на Византию, предоставив ему свой флот, который возглавил его близкий родственник Ингвар. Тогда указание саги на Вальдимара, равно как и на обычай освящения секир и кремней, выглядит вполне правдоподобным. Отправляясь в морской поход к берегам Византии, русы, следуя христианской традиции, должны были освятить свои корабли и оружие.

Отношения между Киевской Русью и Византией всегда были непростыми. Несмотря на общую религию, между ними было много такого, что их разделяло. Сказывались различия в историческом опыте и политических традициях, в той неуловимой, на первый взгляд, ментальности, которая создает неповторимый облик того или иного государства и народа.

Византия была обращена в прошлое, черпала в нем силы для отстаивания той вселенской роли, на которую она претендовала. Русь, в свою очередь, не имевшая богатого прошлого, искала опору для себя в настоящем и будущем.

Древнее государство с тысячелетней историей и молодое, по-настоящему начавшее складываться лишь при Владимире Святославиче, вряд ли когда-нибудь смогли бы разговаривать на равных.

Но какое отношение имеют эти размышления к событиям 1043 года? Может быть, они помогут нам лучше понять ту жажду самоутверждения, которая двигала вождями русов, заставляя их вести бессмысленные и кровопролитные войны с Византией. Ведь удачные для русов походы на Византию можно пересчитать по пальцам одной руки. Чаще всего они заканчивались поражениями. Михаил Пселл, умнейший и наблюдательнейший человек своей эпохи, похоже, никак не мог объяснить себе причину, заставлявшую русов отдавать свои жизни в сражениях с греками, превосходившими их в ратном деле.

«Это варварское племя все время кипит злобой и ненавистью к Ромейской державе, — писал он о русах, — и, непрерывно придумывая то одно, то другое, ищет предлога для войны с нами» [76].

Точнее не скажешь. Русы постоянно искали предлог для того, чтобы вновь и вновь испробовать свою силу в войнах с византийцами. И очень часто вопреки здравому смыслу.

В самом начале 1040-х годов произошло событие, вновь поставившее Киевскую Русь и Византию на грань войны. По словам другого византийского историка — Иоанна Скилицы (после 1040 г. — первое десятилетие XII в.), в ссоре, возникшей на константинопольском базаре между купцами, был убит какой-то знатный русский. В ответ на это князь Владимир Ярославич по распоряжению своего отца собрал стотысячное войско и, отвергнув извинения византийских послов, направленных в Киев Константином Мономахом, пошел войной на Константинополь. Вобщем-то обычное происшествие, за которое виновная сторона должна была выплатить денежный штраф родственникам убитого и тем самым загладить причиненную обиду, на сей раз стало причиной межгосударственного конфликта, завершившегося очередным кровопролитием. Судя по всему, это был лишь формальный повод для войны с Византией, и гибель знатного соотечественника (не исключено, что такого же купца) просто переполнила чашу терпения Ярослава, у которого накопилось слишком много претензий к константинопольскому двору.

В 1043 году русы выступили против Византии. Ярослав поручил возглавить предстоящий поход своему сыну Владимиру, который в то время правил в Новгороде.

Военная кампания завершилась для русов полным крахом. В морском сражении византийцы, вероятно, применили «греческий огонь» [77] (как будто русы, затевая сражение с ними, не догадывались о его наличии). Уцелевшие после огненного шквала ладьи русов попали в сильнейшую бурю и были выброшены на берег. Подоспевшая византийская конница довершила разгром противника. С пленными русами победители поступили весьма жестоко. Они были ослеплены.

Ход этого морского сражения подробно (но не исчерпывающе) описал в своей «Хронографии» Михаил Пселл, который был непосредственным очевидцем событий, приведших к разгрому русского флота. Пселл занимал высокое положение при константинопольском дворе. В правление Михаила V (1041–1042 гг.) он был императорским секретарем, а при Константине Мономахе стал приближенным ученым-советником. Поэтому Михаил Пселл имел возможность не только наблюдать за тем, что происходило на море в решающие минуты сражения, но и быть в курсе всех распоряжений императора и его флотоводцев.

Пселл не подтверждает версию Скилицы об убийстве русского купца на торгу в Константинополе, утверждая, что «варвары, хотя и не могли ни в чем упрекнуть нового царя, пошли на него войной без всякого повода, чтобы только приготовления их не оказались напрасными» [78].

Вначале русы потребовали, чтобы греки заплатили им большой выкуп: по тысяче статеров на судно с условием, чтобы отсчитывались эти деньги не иначе, как на одном из кораблей. В этом случае они готовы были уладить конфликт миром. Однако греки не удостоили русских послов ответом и стали готовиться к сражению.

Предоставим слово самому византийскому историку: «…Самодержец стянул в одно место остатки прежнего флота, он торжественно возвестил варварам о морском сражении и с рассветом установил корабли в боевой порядок.

И не было среди нас человека, смотревшего на происходящее без сильного душевного беспокойства. Сам я, стоя около самодержца (он сидел на холме, покато спускавшемся к морю), издали наблюдал за событиями.

Так построились противники, но ни те, ни другие боя не начинали, и обе стороны стояли без движения, сомкнутым строем. Прошла уже большая часть дня, когда царь, подав сигнал, приказал двум нашим крупным судам потихоньку продвигаться к варварским челнам, те легко и стройно поплыли вперед.

В тот момент последовал второй сигнал, и в море вышло множество триер, а вместе с ними и другие суда, одни позади, другие рядом. Тут уж наши приободрились, а враги в ужасе застыли на месте.

Когда триеры пересекли море и оказались у самых челнов, варварский строй рассыпался, цепь разорвалась, некоторые корабли дерзнули остаться на месте, но большая часть их обратилась в бегство…

И устроили тогда варварам истинное кровопускание, казалось, будто излившийся из рек поток крови окрасил море» [79].

По сведениям еще одного византийского историка XI в. Михаила Атталиата (1030/35—1085/1100 гг.), русский флот насчитывал четыреста военных судов.

Стоит ли доверять этому сообщению? Вообще говоря, сведения авторов раннего Средневековья о военных флотах, насчитывавших несколько сотен (и даже тысяч!) военных судов, по меньшей мере, вызывают недоумение. В отсутствие сколько-нибудь надежных средств связи управлять такой армадой было бы выше человеческих сил. А ведь в XI в. даже не существовало системы передачи команд с помощью сигнальных флажков. Сигналы, которые, сидя на холме, подавал византийский император своему флоту, были самого примитивного уровня и вряд ли позволяли управлять кораблями непосредственно в момент боя.

Выше уже было высказано предположение, что в этом походе вполне мог принимать участие Ингвар Путешественник. Тем более что в «Повести временных лет» в связи с этим походом в последний раз упоминаются варяги-наемники. Однако среди историков существует и другое мнение относительно того, как звали предводителя варягов, участвовавших в этом походе. Называют имя будущего норвежского конунга Харальда Сурового. Действительно, около 1043 года Харальд вернулся из Византии на Русь и примерно полтора-два года находился при дворе Ярослава Мудрого, готовясь к борьбе за норвежский престол. Однако каких-либо прямых указаний на участие Харальда в этом походе в источниках нет.

Между тем в «Саге об Ингваре Путешественнике» содержатся некоторые косвенные доказательства участия Ингвара в неудачном походе Владимира Ярославича. В образной форме автор саги повествует о пяти шевелящихся островах, с которыми пришлось столкнуться нашему герою. Неожиданно один из островов подплыл к кораблям варягов и стал забрасывать их градом камней. Варяги поспешно укрылись и стали стрелять. Когда нападавшие обнаружили, что их противник достаточно силен и не собирается сдаваться, они стали раздувать огонь горном в разожженной печи, «и было от этого много шума». Через некоторое время из медной трубы, стоявшей на корабле нападавших, вылетело большое пламя, охватившее один из кораблей Ингвара. Корабль превратился в пылающий факел.

Как устроена огнеметная установка, Ингвар мог видеть только у византийцев, которые широко применяли «греческий огонь». Описание того, как действует это смертоносное оружие, — единственное в древнескандинавской литературе. Западные европейцы, с которыми чаще всего приходилось сталкиваться норманнам, ничего подобного не знали. Следовательно, это описание мог оставить только человек, видевший в бою византийские корабли.

Время викингов неудержимо стремилось к своему концу. На смену прежним героическим конунгам, разделявшим со своей дружиной все превратности дальних морских походов, пришли правители, мало чем отличавшиеся от других особ королевской крови, коих было немало в тогдашнем мире. Христианизация скандинавских стран сделала их частью западноевропейской цивилизации, в которой уже не было места викингам. Но прежде чем окончательно уйти в небытие, эпоха викингов подарила нам еще одного своего выдающегося представителя, оставившего яркий след в истории.

О Харальде Суровом нам известно достаточно много, чтобы составить более-менее полное представление о его личности и деяниях.

В пятнадцатилетнем возрасте Харальд принимал участие в битве при Стикластадире. Когда в гуще сражения пал его сводный брат Олав Харальдссон и стало ясно, что чаша весов окончательно склонилась на сторону восставшей норвежской знати, один из соратников погибшего конунга помог израненному Харальду выбраться из боя. Он привел его к некоему местному бонду, жившему в лесу, вдали от людей. С его помощью молодой человек залечил свои раны. Восстановив свои силы, он отправился в путь. Через мыс Киль Харальд добрался до Швеции, а на другую весну прибыл в Гардарики.

По обычаю многих знатных скандинавов, Харальд поступил на службу к Ярославу Мудрому. Вскоре Харальду представилась прекрасная возможность проявить свое воинское мастерство. Конунг Ярицлейв отправился в поход против Польши и взял с собой юного варяга. Харальд оправдал возлагавшиеся на него надежды, ибо вскоре он уже стал хевдингом (т. е. начальником) над людьми конунга и вместе с ними совершил немало подвигов, подчиняя Ярицлейву новые племена и земли [82].

Смерть давнего врага Руси Болеслава привела к большим переменам во внутреннем и внешнем положении Польши. Довольно скоро выяснилось, что Польское государство — это колосс на глиняных ногах, державшийся исключительно благодаря кипучей энергии и авторитету покойного короля. Когда Болеслава не стало, его держава практически сразу же начала рассыпаться на части.

Вступивший на престол сын Болеслава Мешко II (1025–1034 гг. с перерывами) не обладал качествами, которые были присущи его отцу и теперь требовались в еще большей степени. Нельзя сказать, что это был совсем уж бездарный правитель. Однако во время его правления ситуация внутри самой Польши и вокруг нее складывалась таким образом, что совладать со всеми бедами, обрушившимися на поляков, мог только человек, наделенный недюжинными политическими и военными дарованиями, человек, верящий в себя и свои силы. У Мешко, в отличие от Болеслава, не было ни этих дарований, ни этой уверенности. А может быть, ему просто не хватало везения, как не хватает его многим из нас?

Вначале Мешко пробовал разговаривать с позиции силы со своими соседями. Ни к чему хорошему это не привело. Киевская Русь и Германия приложили все силы к тому, чтобы не дать полякам вновь усилиться на международной арене. Был возобновлен русско-немецкий союз, который стал надежным противовесом польской экспансии.

В течение нескольких лет Мешко удавалось сдерживать плохо скоординированное наступление русских и немцев на рубежи своего государства и одновременно подавлять недовольство польской знати. Однако в 1031 году ситуация изменилась кардинальным образом. Польша подверглась мощному нападению сразу с двух сторон: со стороны Руси и со стороны Германии.

Об этой военной кампании, совсем не похожей на предыдущие, повествует Випон в своем «Жизнеописании императора Конрада». На сей раз против Мешко выступил также Оттон, ранее бежавший на Русь и нашедший приют при дворе Ярослава Мудрого. Конрад и Оттон договорились о совместных действиях против польского короля. Они вели наступление каждый на своем театре военных действий. Оказавшиеся между двумя сильными врагами поляки потерпели поражение.

Довольно сложно представить, чтобы переговоры о военном союзе между Конрадом и Оттоном велись за спиной Ярослава и киевский князь ничего о них не знал. Скорее, можно согласиться с тем, что сведения Випона об этих событиях неполны и неточны.

Известно, что в борьбе против Мешко принимал участие и другой его брат, Бесприм, также обделенный своим родичем. В конце концов, Бесприму, пусть и на короткое время, удалось занять польский престол. А Оттон в качестве удельного князя вынужден был удовольствоваться Силезией. Со всей очевидностью можно утверждать, что Бесприм являлся непосредственной креатурой Конрада, желавшего видеть именно его, а не Оттона, во главе Польши. Оттона поддерживали Ярослав Мудрый и его брат Мстислав Черниговский.

В «Повести временных лет» под 1031 годом помещено сообщение о взятии Червенских городов Ярославом и Мстиславом. Успех подобной акции был возможен только в рамках более широкой военной кампании, направленной против Мешко. Ранее, в 1030 году подобная попытка закончилась неудачей.

Союзники добились своего. Мешко оставил престол и отправился в изгнание. Впрочем, на следующий год он вернул себе престол. Мешко пришлось заплатить за это высокую цену. Польша уступила ряд своих земель Германии. А он сам вынужден был отказаться от королевского титула.

В запасе у Мешко было всего два года. В 1034 году вследствие заговора он был убит. Польша погрузилась в пучину внутренних неурядиц.

С 1034 по 1038 г. государством ввиду малолетства своего сына управляла Рихеза III, племянница Оттона III. Ослабленная Польша стала легкой добычей чехов, вынашивавших планы ее полного завоевания. Распад Польши вступил в свою критическую фазу. Польша утратила: на западе — Полабские марки, на юго-западе — Силезию, на севере — Поморье и на востоке — Мазовию.

Пока положение в самой Польше и вокруг нее становилось все более драматичным, малолетний сын Мешко находился в Венгрии. Вполне справедливо опасавшийся за жизнь своего наследника король отправил его подальше от двора, где давно уже плелись нити заговора. Но в 1038 году Казимир вернулся в Польшу. Первым делом он попытался установить дружественные отношения с Германией и Русью.

На первый взгляд, киевский князь и германский император не были заинтересованы в восстановлении сильной и независимой Польши. Раздираемая внутренними смутами страна всегда является лакомым куском для ее соседей. Но такой взгляд на внешнюю политику не учитывает одного важного момента. Неоспоримое преимущество сильной власти перед слабой заключается в том, что позволяет выстраивать долгосрочные отношения между государствами, не опасаясь их непредсказуемого развития в будущем. Поэтому ни Ярослав, ни Генрих III (1039–1056 гг., император с 1046 г.), как дальновидные политики, объективно не были заинтересованы в продолжении польской смуты. Напротив, они стремились как можно скорее способствовать утверждению на польском престоле такого короля, который смог бы обеспечить долгожданную стабильность.

Была еще одна причина, заставлявшая Ярослава ратовать за скорейшее установление в Польше сильной королевской власти. Казимир породнился с киевским князем, став мужем Добронеги (умерла в 1087 г.). Древнерусский летописец уточняет, что Добронега была сестрой Ярослава. Следовательно, она была дочерью Владимира, по-видимому, от второго его брака. Но датирует он брак Казимира и Добронеги совершенно неверно 1043 годом. Более точную дату называет «Саксонский анналист», сообщая о женитьбе Казимира, сына польского герцога, и дочери короля Руси в 1039 году. От этого брака Казимир имел двух сыновей: Владислава и Болеслава (будущего короля Болеслава II).

Чтобы поддержать своего зятя в первый, самый трудный период его правления, Ярослав предпринял целую серию походов против недружественных Казимиру племен. В «Повести временных лет» упоминается о нескольких таких походах: на ятвягов зимой 1038–1039 годов, на мазовшан — в 1041 году («в лодиях»), 1043 и 1047 годах.

В качестве выкупа за невесту (вено) Казимир возвратил Ярославу 800 русских пленников, которые были захвачены Болеславом еще в 1018 году. Двадцать лет плена — срок, кажущийся почти невероятным.

Успехи Харальда при дворе Ярослава Мудрого сами указывали направление будущей жизни этого юноши. Возможно, он так и остался бы в Гардарики. Но сердце Харальда оказалось несвободным от любви к одной из дочерей Ярослава Мудрого — Елизавете. В скандинавских сагах ее зовут Эллисив. Однажды Харальд отправился к конунгу и попросил отдать ему девушку в жены. При этом он ссылался на знатность своего рода, уверяя конунга, что и сам уже отчасти известен. Конунг отказал Харальду, сказав, что не может отдать свою дочь в жены чужеземцу, у которого нет государства для управления. Кроме того, Харальд недостаточно богат для выкупа невесты, а в те времена, как мы помним, заключение брачного союза между знатными родами было достаточно дорогостоящим мероприятием. Впрочем, Ярослав, смекнувший, что с его стороны было бы не слишком дальновидно окончательно отказывать Харальду, предложил тому обождать с женитьбой до лучших времен.

Намереваясь добиться руки Елизаветы, Харальд отправился в Византию. Он провел там несколько лет на службе у разных императоров. Для норманна, волею судеб оказавшегося на чужбине, это был практически единственный способ (конечно, за исключением викингских набегов) сколотить приличное состояние и продвинуться вверх по служебной и социальной лестнице. Что ни говори, в этом отношении Византия для норманнов была все же более притягательной, чем Русь. В этой связи нелишним будет вспомнить, что о скупости конунга Ярицлейва ходили целые легенды, возникшие, надо полагать, не на пустом месте.

В скандинавских сагах этот период жизни нашего героя описан достаточно красноречиво и подробно, но вряд ли правдоподобно. В «Саге о Харальде Суровом», например, говорится, что сама византийская императрица Зоя, вступившая на престол в пятидесятилетнем возрасте, была не прочь выйти замуж за храброго варяга. Но давайте задумаемся над возможностью такого брака и его последствиями. По свидетельству византийских источников, Зоя действительно была неравнодушна к красавцам, которые время от времени делили с ней ложе и трон. Вот только ни один из четырех ее браков нельзя назвать счастливым. Трое ее мужей погибли явно не своей смертью. Первый — Роман III Аргир был утоплен в бане, второй — Михаил IV не выдержал обрушившихся на его голову несчастий и умер, по изящному выражению Л. Н. Гумилева, «от стресса». Третий — Михаил V Калафат («конопатчик») был ослеплен заговорщиками, среди которых немаловажную роль играли варяги. Только последнему, четвертому мужу Константину IX Мономаху удалось пережить свою супругу. В январе 1055 года он умер от чумы, спустя шесть лет после ее смерти.

Теперь, когда давняя мечта Харальда осуществилась и он стал мужем Елизаветы, он должен был попытаться вернуть себе королевство. Одним из первых о возвращении Харальда в Норвегию узнал Свейн Эстридсен, которому пришлось вытерпеть от Магнуса немало обид. Свейн активно искал себе союзников для совместной борьбы против этого слишком властолюбивого и слишком алчного конунга. На первых порах Харальд был также не против этого союза. Перспектива в одиночку воевать против Магнуса едва ли могла его устраивать. Свейн и Харальд встретились в Сигтуне и договорились о совместных действиях. Результатом этой договоренности стало несколько удачных набегов на владения Магнуса, что, должно быть, заставило его пойти на переговоры со своим дядей. Они договорились разделить Норвегию между собой. В случае смерти одного из них его владения переходили к другому. Условие вполне разумное, долженствовавшее поставить заслон на пути дробления Норвегии на более мелкие части.

Эти переговоры, похоже, были последними в жизни Магнуса. В 1047 году он погиб в результате несчастного случая. Как зачастую бывает, данные источников на этот счет весьма противоречивы. Тем не менее смерть Магнуса открыла Харальду дорогу к установлению своей власти над всей Норвегией, и этой возможностью он не преминул воспользоваться.

В еще большей степени смерть Магнуса была на руку Свену Эстридсену, который после своего бегства в Сконе только и дожидался удобного случая, чтобы вернуться назад. Он сразу же отправился в Данию и был провозглашен конунгом на тингах, состоявшихся в Зеландии и (вторично) в Ютландии.

Свен пережил всех своих противников, оставаясь правителем Дании вплоть до 1074 года.

Тем временем или чуть раньше в Норвегию приехала Елизавета вместе с дочерью Марией. В Норвегии у нее родилась еще одна дочь Ингигерд. В древнерусских летописях на этот счет нет даже смутного упоминания.

Утверждение Харальда в Норвегии в качестве единоличного правителя не обошлось без эксцессов. Не все из могущественных ярлов согласились добровольно уступить ему власть. Так что Харальду пришлось выдумывать разные изощренные способы устранения своих противников с политической сцены и вместе с тем из жизни. Действовал он подчас подло и жестоко. Впрочем, Харальд, стремившийся избавиться от других претендентов на престол, поступал так, как поступили бы сотни правителей в его положении. Результатом этой чистки рядов стала гибель четырех знатных и, что не менее важно, фактически независимых правителей Трендалега и Уппленда.

С полным основанием можно сказать, что это был триумф Харальда Сурового, вынужденного еще совсем недавно скитаться на чужбине, а теперь обретшего свое королевство. Однако Харальд был сыном своего времени, типичным викингом, смысл жизни которого вращался вокруг темы богатства и славы. Было бы странным, если бы он удовлетворился тем, что получил от своего племянника, не прибавив к этому того, что сумел завоевать своим мечом.

Война с Данией, которую он с перерывами вел на протяжении всего своего правления, вряд ли была вызвана заботой о безопасности рубежей Норвегии. Этому северному государству давно уже ничто не угрожало. Возможно, единственной причиной, заставлявшей Харальда Сурового вести затяжную и кровопролитную войну со своим бывшим союзником Свейном Эстридсеном, было честолюбивое желание ни в чем не уступать своему племяннику Магнусу, распространившему свою власть на Данию и Норвегию. Нельзя сказать, чтобы Харальд руководствовался совсем уж безумной идеей. Силы Свейна Эстридсена были весьма ограничены, и он, конечно, не мог в одиночку противостоять своему сильному соседу. Но в своих построениях Харальд не учитывал, пожалуй, самый главный фактор — нежелание самих датчан находиться под властью норвежского конунга.

В первые три-четыре года своего правления Харальд предпринимал неоднократные вылазки на побережья Дании. Его воины проникали в глубь страны, неся с собой смерть и разрушения. Как обычно, главные тяготы войны легли на плечи мирного населения. Собранные в ополчение мужчины гибли под ударами воинов Харальда. А женщины становились их легкой добычей. Но датчане продолжали сопротивляться, хотя Свейн Эстридсен терпел поражение за поражением.

Апофеозом датско-норвежской войны стало разрушение знаменитого торгового города Хедебю. Снорри Стурлусон откровенно признает, что Харальд затеял поход 1049 года не только из-за богатой добычи, которую он надеялся получить, но также и для того, чтобы посеять ужас среди данов. Значит, это была карательная акция, каковая и должна была привести к таким ужасающим последствиям. Состоявший в основном из деревянных строений город быстро превратился в один большой пылающий костер. Норманны, пришедшие вместе с Харальдом, с трепетом и каким-то непостижимым языческим восторгом наблюдали за гибелью Хедебю и его жителей.

Стоит сделать небольшое отступление и рассказать о том, что представлял собой такой торговый город, как Хедебю. Почему усилия норвежцев были направлены на овладение именно этим городом?

В целом появление в скандинавских странах первых городов, игравших роль важных оборонительных и торговых центров, относится ко времени развития здесь большого судоходства. К числу таких городов, кроме вышеупомянутого Хедебю (в юго-восточной части Ютландского полуострова, южнее г. Шлезвиг), можно отнести Бирку (на озере Меларен), Скиригссаль (в южной Норвегии, на западном берегу Ослофьорда).

Хедебю (Хайтабу) — буквально «город язычников» — был расположен на берегу озера в верховьях реки Шлей, впадающей в Балтийское море. Важным преимуществом такого местоположения была удобная гавань, куда могли заходить груженные товарами суда. Возник город в начале IX века на месте торгово-ремесленного поселения фризов. В период своего расцвета в X в. город занимал площадь около 24 га. (В IX в. она была в несколько раз меньше — 5 га.) Полукруглый вал из земли и дерева защищал город со стороны суши. В наши дни его протяженность составляет около 1300 м. Возможно, тысячу лет назад он был значительно длиннее. Еще одно укрепление, более древнее, чем вал, находилось на холме севернее города. Внутри городской черты находились небольшие прямоугольные дома, обнесенные оградой и образовывавшие узкие улочки.

Численность городского населения достигала нескольких сотен. В период расцвета она превышала одну тысячу человек. Для своего времени это был довольно крупный город. Ведь в Скандинавии IX–XI веков города были крайне редким явлением.

В Хедебю в основном были распространены ремесло и торговля. Ремесленники занимались гончарным делом, обработкой и получением железа из болотной руды, которая доставлялась из Швеции, производством стекла (о чем свидетельствуют найденные на месте раскопок стеклянные бусы), чеканкой монеты, а также изготовлением украшений из бронзы и драгоценных металлов. Вообще, ювелирное дело в Хедебю, как можно судить по найденным в ходе раскопок украшениям, находилось на довольно высоком уровне.

Очевидно, ремесленникам принадлежал один из городских кварталов. Другую часть городского населения составляли купцы. Судя по всему, формирование купеческого сословия в Хедебю заняло не одно столетие. Так, в «Анналах франкских королей» (808 г.) одновременно с сообщением о возведении вала в Южной Дании сообщается, что датский конунг Готфред, овладев славянским городом Рериком, силой заставил, живших там купцов переселиться в порт Sliasthorp («усадьба на Шлей»). В названии этой усадьбы усматриваются черты Хедебю. Судя по всему, купцы жили ближе к гавани, в домах большего размера, и занимались прибыльной торговлей.

Борьба за обладание Хедебю не прекращалась на протяжении более чем двух столетий. Сначала город принадлежал датчанам. Около 900 года Хедебю захватили шведы, которые продержались здесь до 80-х годов X века и были выбиты отсюда прежними хозяевами. Датские конунги, опасаясь новых неприятностей со стороны шведов и норвежцев, опять принялись укреплять Хедебю. Однако возведенные ими укрепления помогли мало. Около 1050 года город стал добычей норвежцев. По свидетельству исландских саг, Харальду пришлось бросить в море все сокровища, увезенные из Хедебю, чтобы не попасться в руки датского конунга Свена Эстридсена, устроившего за ним погоню.

Тем не менее город был сожжен дотла и уже никогда не смог отстроиться заново. Следы пожара, уничтожившего Хедебю, отчетливо видны во время археологических раскопок. Вещи, найденные в Хедебю в самом верхнем культурном слое, могут быть датированы не позднее середины XI века. Выше этого слоя никаких признаков продолжения жизни в городе не обнаружено.

Как же согласуется с данными археологов сообщение Адама Бременского о том, что в 1066 году Хедебю вновь подвергся разграблению, на этот раз со стороны вендов — славянских племен, обитавших по соседству с датчанами? Неужели Хедебю, пусть и на короткое время, вновь возродился из пепла? Скорее всего, средневековый хронист говорит о другом поселении, возникшем на противоположной стороне морского залива и позднее ставшем известным как город Шлезвиг. Здесь возможны две версии. Либо обитатели Хедебю, уцелевшие после набега норвежцев, возможно, какое-то время после переселения на новое место по инерции продолжали называть его именем погибшего города. Либо удельный вес переселенцев из Хедебю в общей массе населения Шлезвига был достаточно высоким. А это обстоятельство, в свою очередь, позволяло соседним племенам называть новое поселение привычным именем — Хедебю. Таким образом, сообщение Адама Бременского о разграблении вендами Хедебю находит более-менее правдоподобное объяснение. Однако все вышеизложенное не более чем предположение автора этой книги. Вплоть до окончательного выяснения вопроса нам придется удовольствоваться констатацией самоочевидного факта: на месте прежнего Хедебю после набега норманнов вендам больше делать было нечего. Города там уже не существовало.

Затем норвежцы нанесли еще один ощутимый удар. В сражении у Ницца даны потеряли 70 кораблей. Но даже после этого Харальд не продвинулся ни на шаг к заветной цели. Дания по-прежнему отчаянно сопротивлялась.

На следующую весну на берегу пограничной реки Эльв состоялась встреча двух заклятых врагов — датского и норвежского конунгов. Переговоры начались со взаимных обвинений. С чего, собственно, они должны были начаться после всего, что произошло между датчанами и норвежцами? Все же, несмотря на накопившуюся ненависть друг к другу, Харальду и Свену удалось договориться о мире. Договор должен был сохранять свою силу, пока оба конунга оставались в живых.

Заключив мир с Данией, Харальд обратил свой взор на Англию. Строго говоря, норвежский конунг рано или поздно попытался бы захватить эту островную страну. Хотя бы потому, что это направление скандинавской экспансии в случае успеха задуманного предприятия обещало большие выгоды. В течение двух десятков лет, прошедших с момента гибели последнего представителя датской королевской династии в Англии (1042 г.), здесь по-прежнему было неспокойно.

С самого начала смерть Хардакнута открывала широкие перспективы перед англосаксонской знатью. Прежде всего англосаксы теперь могли самостоятельно избрать короля. Естественно, выбор их пал на Эдуарда, жившего в изгнании в Нормандии. После правления чужеземцев, принесшего англосаксам столько бед, призвание на престол английского принца выглядело настоящим благом. Казалось, что стоит Эдуарду вступить на престол, и народ обретет долгожданный покой и благоденствие. В значительной мере этим надеждам не суждено было оправдаться.

Когда в Англии происходили смуты, связанные с борьбой за корону, Эдуард терпеливо дожидался своей очереди. Он не предпринимал каких-либо попыток самостоятельно занять престол просто потому, что, как и большинство членов своего рода, не отличался деятельным характером. В его личности было много черт, делавших его похожим на Этельреда. Последний также предпочитал не рисковать, если не был уверен в благоприятном исходе задуманного им предприятия. Однако Эдурд не был точной копией своего родича. Принц считался глубоко верующим человеком. Позднее современники, отдавая дань религиозности короля, назовут его Исповедником.

Пребывание при дворе нормандского герцога для наследника английского престола не прошло даром. Он выучился говорить по-французски и прекрасно усвоил традиции нормандцев. Эдуард не скрывал своей любви ко всему нормандскому и даже демонстративно выставлял ее напоказ. К моменту возвращения домой будущий английский король имел крайне смутное представление об обычаях своей родины.

В 1042 году Эдуард был избран на престол. Англосаксы были неприятно поражены тем обстоятельством, что вместе с королем приехало множество его придворных и советников из числа нормандцев. Эдуард ценил их куда больше, чем местную знать. И в дальнейшем на протяжении всего царствования Эдуарда нормандцы получали высокие государственные и придворные должности значительно чаще, чем англосаксы.

Поначалу встречавшие короля тешили себя надеждой, что со временем им удастся склонить его на свою сторону. Но шли месяцы и годы, а король по-прежнему оставался ярым поклонником нормандцев. Английский двор превратился в подобие нормандского. Французская речь во дворце вытеснила английскую. Нормандское влияние проникло даже в церковь. Высшие церковные должности заняли нормандские священнослужители, приглашенные в Англию Эдуардом.

Нормандское засилье при дворе, возможно, не было бы таким большим злом, если бы не сопровождалось всеобщим упадком нравов (невзирая на религиозность короля) и ничем не ограниченным произволом знати. Англо-ирландский историк Уильям Малсбери оставил точную зарисовку состояния общества в тогдашней Англии: «За несколько лет до нашествия нормандцев любовь к литературе и религии пришла в упадок. Малообразованные клирики с трудом и запинанием произносили слова священных молитв; человек, знающий грамматику, был предметом всеобщего удивления. Монахи пренебрегали уставом, одеваясь в роскошные одежды и услаждаясь разнообразными и изысканными яствами. Знать, предаваясь роскоши и разврату, не ходила регулярно утром в церковь, как следует христианам, но только от случая к случаю приглашала на дом какого-нибудь священника, который торопливо совершал утреню и литургию для этой знати в перерывах между ласками их жен. Простые люди, не имеющие никакой защиты, становились жертвами людей знатных, которые увеличивали свои богатства, захватывая их имущества и земли и продавая их иностранцам (хотя по натуре своей эти люди, пожалуй, более были склонны присваивать все это себе)» [87].

Причина происходившего тогда в Англии имела вполне земное, материальное объяснение — слабость королевской власти, обусловленная в первую очередь личностью самого государя. Эдуард был не в состоянии справиться с англосаксонской и нормандской знатью, которая, почувствовав себя безнаказанной, пустилась во все тяжкие грехи. В конце концов, такое положение вещей вызвало открытое недовольство англосаксов. И вновь не обошлось без Годвине.

После возвращения Эдуарда домой Годвине, продемонстрировавший верность английской королевской династии, был обласкан и возвышен. Было бы трудно ожидать другой реакции со стороны короля. Ведь Годвине считался самым могущественным из англосаксонских магнатов. Ему принадлежала почти половина всех земель в королевстве. В знак своего особого расположения к царедворцу Эдуард даже женился на его дочери Эдите.

Но потом взаимоотношения короля и вельможи заметно охладели. Видимо, здесь не обошлось без влияния нормандцев, опасавшихся усиления Годвине и его рода. А вскоре зревшая вражда между англосаксами и нормандцами вылилась в открытое столкновение (Дуврское дело). Происшествие послужило сигналом для Годвине. Царедворец собрал большое войско и готовился выступить против короля и его приближенных (1051 г.). Но Годвине и его соратникам не повезло. Нормандцы на этот раз оказались сильнее. Англосаксонская партия, главой которой по праву считался Годвине, была разгромлена. В приступе гнева король Эдуард не пощадил даже собственную супругу, велев заточить ее в монастырь. Чтобы достичь временного перемирия с нормандцами, Годвине даже пришлось отдать им двух своих близких родственников в качестве заложников.

В Англии наступило некоторое затишье. Однако в том, что оно не будет продолжительным, не сомневалась, кажется, ни одна из противоборствующих сторон. Герцог Вильгельм, очевидно, уже тогда задумывавшийся над возможностью своего вступления на английский престол, решил поддержать своим присутствием Эдуарда. Нормандцы устроили ему торжественную встречу и приветствовали его как своего господина. Торжество нормандцев было недолгим. Появление Вильгельма в Англии вызвало новый всплеск недовольства англосаксов своим незавидным положением. Лагерь сторонников Годвине неуклонно пополнялся. Не только знать, но и тены (обеспеченные землей мелкие и средние землевладельцы), а также горожане спешили встать под знамена человека, провозгласившего своей целью изгнание нормандцев из Англии.

В 1052 году приближенные короля испытали настоящий трепет, когда узнали, что флот, собранный Годвине, вошел в Темзу. Случившееся стало для них неожиданностью. Ничего подобного они не могли предвидеть. Страх, распространившийся среди нормандских придворных и прелатов, был настолько сильным, что они даже не помышляли о сопротивлении. В панике бежали они на континент. Если верно вышеназванное предположение о далеко идущих планах Вильгельма относительно английского престола, то нельзя не признать, что первый раунд борьбы был им проигран.

Эдуард вынужден был смириться с победой Годвине. Фактически вся власть в государстве перешла в руки этого царедворца. В 1053 году, когда Годвине не стало, его сын Гарольд занял место отца. В правление Гарольда сразу же обозначилось его стремление упрочить положение центральной власти, что не могло понравиться другим знатным англосаксам, включая его брата Тости. Снова послышался ропот, на сей раз обращенный против всевластия Гарольда сына Годвине.

Кроме того, Гарольда не без оснований подозревали в смерти принца Эдуарда, сына короля Эдмунда Железнобокого.

Как мы помним, принца вместе с другими детьми покойного короля вывезли сначала в Русь, а потом в Венгрию, опасаясь мести со стороны Кнута. Спустя много лет члены Уитан (совет наиболее видных представителей духовных и светских властей) узнали, что принц жив. В Венгрию отправилось посольство во главе с епископом Алдредом с предложением принцу вернуться на родину. Эдуард принял предложение послов и, несмотря на интриги германского императора, вернулся в Англию. (31 августа 1057 г.) Но неожиданно он умер, не встретившись со своим родичем, королем Эдуардом. Обстоятельства его смерти так и остались неизвестны.

В довершение всего произошел инцидент, имевший самые губительные последствия для будущего Англии.

В 1064 году Гарольд потерпел кораблекрушение у северного берега Франции. Один из вассалов нормандского герцога захватил вельможу вместе с сопровождавшими в плен. Однако затем они были освобождены по приказу нормандского герцога и отправились в его резиденцию. Вильгельм проявил удивительное великодушие. Он не стал мстить Гарольду и его близким за то унижение, которое пришлось испытать нормандцам в Англии. К пленникам отнеслись более чем милостиво. При дворе герцога им был оказан прием, соответствовавший их положению. Впрочем, причины такого великодушия нормандского герцога выяснились очень скоро. Оказывается, Вильгельм собирался использовать Гарольда в своей политической игре. Герцог заставил своего пленника поклясться на ковчежце с мощами святых, что он поддержит его притязания на английский престол в случае смерти Эдуарда. Тем самым Гарольд, произнеся такую клятву, в глазах нормандцев признал себя вассалом Вильгельма. Что заставило Гарольда дать такую клятву? Может быть, безрадостная перспектива на многие годы стать пленником нормандского герцога?

Так или иначе, Гарольд вернулся в Англию. Однако его брат и племянник продолжали оставаться в качестве заложников в Нормандии. Они были отпущены лишь позднее.

5 января 1066 года умер король Эдуард Исповедник. Согласно завещанию покойного короля, английский престол переходил к Гарольду сыну Годвине. По планам Вильгельма снова был нанесен ощутимый удар. Слова клятвы, данной Гарольдом, так и остались пустым обещанием. Он не собирался уступать престол нормандскому герцогу. Однако было бы слишком самонадеянным полагать, что Вильгельм добровольно откажется от своего желания стать королем Англии. Скорее наоборот, встречавшиеся на пути герцога препятствия лишь укрепляли его в этом желании.

Получив известие о смерти Эдуарда Исповедника, Вильгельм отправил в Англию к Гарольду послов с требованием вассальной присяги. При дворе нормандского герцога не сомневались, что Гарольд отвергнет это требование. А следовательно, откажется добровольно уступить корону Вильгельму. Поэтому нормандцы во всеуслышание объявили, что Гарольд — узурпатор и клятвопреступник.

В столь сложном деле Вильгельм решил заручиться поддержкой римского первосвященника, у которого имелись свои более чем веские причины недолюбливать Англию. В 1052 году архиепископ Кентерберийский Роберт, нормандец по происхождению, вместе с другими своими земляками бежал из негостеприимной Англии. Бежал настолько поспешно, что даже забыл взять свой паллиум (омофор). С согласия короля Эдуарда эта важная деталь архиепископского облачения была передана занявшему его место архиепископу Винчестерскому Стиганду. Узнав о происшедшем, папа обратил свой гнев на всю английскую церковь. Начиная с 1054 года вплоть до низложения Стиганда на соборе в Винчестере в 1070 году, Англия пребывала в расколе и под запрещением римского первосвященника. Если мы взглянем на проблему немного шире, то обнаружим более глубинные причины, заставлявшие римского папу выступить в поддержку притязаний Вильгельма на английский трон. Предприятие Вильгельма как нельзя лучше отвечало умонастроениям, царившим в римско-католической церкви в ту пору. В 50—60-е годы XI века клюнийцы, сторонники церковной реформы, добились больших успехов в своих начинаниях. Были официально введены следующие новшества, долженствовавшие способствовать росту авторитета папского престола: запрет симонии — получения церковных должностей от светских государей, безбрачие духовенства, избрание папы коллегией кардиналов. Английское духовенство стояло особняком от этих процессов, не желая подчиняться власти римского папы. Достаточно отметить, что церковная реформа в Англии была проведена уже в царствование Вильгельма и слишком дорого обошлась англосаксонскому духовенству [88].

В своем послании к папе Александру II он повторял свои обвинения в адрес Гарольда и просил папу благословить нормандское вторжение в Англию. В Риме, получив послание нормандского герцога, не упустили случая покарать своевольных англосаксов.

Папа римский в ответ послал Вильгельму освященное знамя, тем самым фактически призвав его к крестовому походу против англосаксов. Последняя формальность была соблюдена. Получив одобрение папы, герцог стал готовиться к походу. Но возникла непредвиденная трудность, на сей раз связанная с нормандскими феодалами, не желавшими расставаться со своими старинными привилегиями. Дело в том, что Вильгельм не мог требовать от своих вассалов службы вне Нормандии. Герцогу пришлось созвать баронов на совет, на котором он все-таки добился их согласия на участие в предстоящем предприятии. Чтобы увеличить численность своего войска, Вильгельм приступил к вербовке наемников за пределами Нормандии. Призыв Вильгельма к завоевательному походу получил широкий отклик среди французской знати. В лагере нормандского герцога можно было встретить рыцарей из Бретани, Фландрии, Пикардии, Артуа и т. д., пришедших вместе со своими отрядами.

На побережье Нормандии одновременно со сбором войск началось строительство транспортных судов [89]. Сюда же изо всех уголков Нормандии стекались оружие и продовольствие. Непосредственно руководил подготовкой к вторжению сенешал Уильям фиц Осберн, брат которого имел поместья в Англии.

Сколько же всего войска собралось под знаменами Вильгельма в тот момент, когда он предпринял завоевание Англии? Ответить на этот вопрос мы можем лишь приблизительно. По мнению историков, у Вильгельма было 1200 нормандских рыцарей. Остальные районы Франции дали еще около 800. Учитывая, что судов было не более семисот и перевезти они могли примерно 5 тыс. чел. (по расчетам Дельбрюка — 7 тыс.), не менее 3 тыс. чел. — это пехота, лучники и команды кораблей [90].

Гарольд был осведомлен о приготовлениях своего врага. Нельзя сказать, чтобы он сидел сложа руки и дожидался, пока нормандцы захватят его королевство. На южном побережье Англии собиралась большая армия, которая должна была в случае высадки нормандцев вступить с ними в бой. Однако боеспособность этой армии по сравнению с нормандской вызывала сильные опасения. Как справедливо отмечает В. В. Штокмар: «Два войска, англосаксонское и нормандское (по составу и языку французское), представляли собой как бы две ступени в развитии военного искусства, олицетворяя различие в социально-политическом строе Нормандии и Англии. Англосаксонское войско — это в основном крестьянское пешее ополчение, вооруженное дубинами и в лучшем случае боевыми топорами. Хускерлы и эрлы имели мечи, датские боевые топоры и щиты, но сражались также в пешем строю. Ни конного войска, ни лучников у Гарольда не было. Нормандское войско — это прекрасная тяжеловооруженная рыцарская конница. Сражались рыцари с седла. Имелись также отряды лучников» [91].

Флот, собранный Харальдом для предстоявшего похода, насчитывал двести кораблей. Поэтому мы можем приблизительно подсчитать численность норвежских воинов: 6–7 тысяч человек. Осенью норманны выступили в поход. Возле Англии к Харальду присоединились Тости и оркнейский ярл. Количество кораблей, находившихся в распоряжении Харальда, возросло до 300. Соответственно возросла и численность армии вторжения. Теперь она насчитывала около 9 тысяч воинов. Было бы явным преувеличением утверждать, что это была большая сила, с помощью которой можно было бы удерживать всю Англию.

Такого количества воинов, впрочем, было достаточно, чтобы закрепиться на какой-нибудь ограниченной территории, а затем, отвоевывая у англосаксов пядь за пядью, продвигаться в глубь страны. В качестве первоначальной цели для своего удара Харальд избрал Нортумбрию. Может быть, он внял настойчивым уговорам Тости, который совсем недавно правил в этой части Англии и, следовательно, рассчитывал на то, что после высадки к нему присоединятся соратники (чего, кстати, не случилось). Столь же возможно, что Харальд не хотел сразу развивать свое наступление, предпочитая испытать силу противника и привлечь на свою сторону как можно большее число союзников.

Харальд и его союзники беспрепятственно высадились в Нортумбрии. Когда норманны стали продвигаться в направлении Йорка, англосаксы наконец-то сообразили, что произошло, и выставили против них свое войско, которым командовали Эадвине, эрл Мерсии и нортумбрийский ярл Моркере. Противники встретились у деревни Гейт Фулфорд, расположенной всего в трех километрах от Йорка. Исход сражения решил судьбу этого города. В среду 20 сентября англосаксы и норманны, вооруженные мечами и копьями, бросились навстречу друг другу. Сражение продолжалось целый день. Только к вечеру англосаксы оставили свои позиции.

После этой победы норманны стали безраздельными хозяевами в Йоркшире. Вопреки обычаю викингов Харальд запретил своим людям грабить местных жителей и творить другие беззакония, обычные для той эпохи. Напротив, конунг проявил милосердие к жителям Йорка, взяв у них заложников и призвав их отправиться вместе с ним на завоевание всей страны. Харальд прекрасно понимал, что от поддержки жителей Йоркшира, как и других английских земель, во многом зависит исход задуманного им предприятия.

Кроме Йорка, Харальду было необходимо убедить в своих добрых намерениях и жителей соседних местностей. Конунг взял с собой большую часть своего войска и отправился к Стемфордскому мосту на Дервенте. Место для предстоящей встречи с посланцами из разных округов Йоркшира было выбрано вполне удачно. Сюда сходились несколько дорог, каждая из которых позволяла норманнам при необходимости перемещаться в любом удобном для них направлении. Но у этого места был один серьезный недостаток, впоследствии сыгравший роковую роль. Харальд слишком далеко ушел от своих кораблей, стоявших в Риколле. Норманнов от их опорной базы отделяло расстояние в двадцать километров. Если бы англосаксы вздумали напасть на них в тот момент, когда они стояли у Стемфордского моста, Харальд и его воины в случае неудачного исхода столкновения не смогли бы добраться до своих кораблей. Так что отступать им было, по сути, некуда.

Вряд ли Харальд в тот момент обращал внимание на подобные «мелочи». Конунг был уверен в своей победе и потерял всякую осторожность. Однако Гарольд Английский в этой ситуации оказался умнее и расторопнее своего противника.

Известие о набеге норманнов было своевременно доставлено королю, который предпринял необходимые меры для отражения агрессии. Не теряя времени, Гарольд отправился на север, чтобы лично возглавить войско, готовое выступить в поход против норманнов. Впрочем, как показали дальнейшие события, главная угроза для английских земель исходила не с севера, а с юга, со стороны Нормандии. Но вправе ли мы судить его за то, что, узнав об опасности, грозившей его стране, он отправился туда, где в данный момент был нужнее всего?

Утром 25 сентября англосаксонское войско после шестидневного перехода подошло к Стемфордскому мосту. Норвежцы, уверенные в том, что никто и ничто им не угрожает, неожиданно для самих себя оказались лицом к лицу с грозным противником. Они даже не позаботились о том, чтобы выставить надежную стражу на мосту, и поэтому не смогли помешать англосаксам перебраться на их сторону.

На восточном берегу реки состоялось кровопролитное сражение, решившее исход норманнского вторжения отнюдь не в пользу Харальда Сурового и его союзников. Противники были примерно равны по численности и не уступали друг другу ни в мужестве, ни в ратном мастерстве. Но англосаксы бились за свою родину, а норманны были захватчиками. Кроме неуемной жажды богатства и славы у них не было ничего, что можно было бы противопоставить чувству патриотизма. Бой кипел весь день. Норманны, видимо, поняли, что они поступили неправильно, так далеко уйдя от своих кораблей. Если они попытаются отступить, то англосаксы сомнут и уничтожат их. Поэтому они сражались с удвоенной энергией, уже не рассчитывая на победу, но и не желая показывать врагам свои спины. Перелом в сражении наступил на исходе дня. Стрела, выпущенная английским лучником, пронзила горло норвежского конунга, бившегося, как простой воин, в первых рядах своего войска. Погиб и эрл Тости. Устрашенные гибелью своих предводителей, норманны дрогнули, их отступление превратилось в беспорядочное бегство. Англичане преследовали поверженных врагов на всем пути до Риколла. Мало кто из пришедших вместе с Харальдом к Стемфордскому мосту уцелел во время этого побоища. Убедившись в том, что норманны разгромлены и больше не представляют опасности, Гарольд сын Годвине проявил милосердие к поверженным: он взял под свое покровительство Олава, сына убитого норвежского конунга, его епископа и эрла Оркнейских островов, опрометчиво выступившего на стороне эрла Тости. Все они должны были клятвенно пообещать королю, что больше никогда не придут с оружием в Англию и станут его союзниками. Не слишком высокая плата за проявленное милосердие.

Из всего флота викингов домой вернулись только двадцать четыре корабля.

«Харальду конунгу было пятьдесят лет от роду, когда он погиб, — пишет Снорри. — У нас нет достойных внимания рассказов о его юности, пока ему не исполнилось пятнадцать лет, когда он был в битве при Стикластадире вместе с Олавом конунгом, своим братом, а после этого он прожил тридцать пять лет. И все это время он жил среди тревог и войн. Харальд конунг никогда не обращался в бегство из боя, но часто прибегал к хитростям, сражаясь с превосходящим противником» [92].

Похоронив павших в битве, Гарольд отправился назад в Йорк. Там же он и отпраздновал свою победу над норвежцами.

Совсем недавно йоркцы признали своим правителем Харальда Сурового. Кое-кто из них даже отправился вместе с викингами к Стемфорд Бриджу во исполнение своих обязательств перед норвежским конунгом. Теперь обстоятельства вновь резко переменились. Король англосаксов с триумфом возвращался назад, и все должны были приветствовать его как своего освободителя. В течение нескольких дней в городе продолжались торжества по случаю победы англосаксов. Давно они не добивались столь впечатляющего успеха в многовековой борьбе с викингами. Но вскоре радость короля была омрачена вестями, пришедшими с юга. Воспользовавшись попутным ветром, нормандцы наконец-то вышли в открытое море. 1 октября они высадились на южном побережье Англии, в Пивенси. Получив эту весть, король, должно быть, некоторое время раздумывал, что ему следует предпринять в создавшейся ситуации. В том, что высадка нормандцев чревата серьезной опасностью, не сомневался никто. Первая мысль, которая, вероятно, пришла на ум королю: оставаться в Йорке и ждать подкреплений. Войско англосаксов измождено трудным переходом и кровопролитной битвой с викингами. В таком состоянии оно вряд ли может биться на равных с нормандцами. Англосаксам требуются свежие силы. Но это был не самый лучший выход из положения. Не исключено, что, воспользовавшись промедлением Гарольда, нормандцы сумеют завладеть Лондоном. Тогда королю англосаксов будет намного сложнее отразить их натиск. Тот, кто владеет Лондоном — тот настоящий хозяин страны.

Король не стал дожидаться подкреплений и немедленно выступил навстречу нормандцам. Собственно, как уже было сказано, у него не было другого выбора. На обратном пути короля сопровождали неблагоприятные предзнаменования. Во время молитвы в монастыре в Уолтхеме [93], где на некоторое время остановился король вместе с сопровождавшими его лицами, алтарник Теркил, собиравший оставленные в алтаре королевские дары, отчетливо увидел, как лик Всевышнего на Распятии с глазами, направленными вверх, вдруг наклонился вниз, как бы печально глядя на распростертого на земле короля. Случившееся предвещало большую беду.

5 октября лондонцы стали свидетелями возвращения короля. В городе уже было известно о высадке нормандцев. Отмечать недавнюю победу короля в таких обстоятельствах было бы излишним. Вскоре сюда прибыл и посланник нормандского герцога. В своем письме в ультимативной форме Вильгельм требовал от Гарольда вернуть ему английский престол и сообщал о его отлучении от церкви. Последнее известие заставило Гарольда поспешить с выступлением на юг. Неизвестно, как повели бы себя англосаксы, узнай они в столь опасную для их родины минуту, что их король предан церковному проклятию.

Гарольд приказал своему войску собираться в поход. После кровопролитной битвы англосаксы не успели еще отдохнуть и были измотаны многодневным переходом. Незначительные подкрепления, которые подоспели к Гарольду в Лондоне, не могли возместить потерь, понесенных англосаксами на поле битвы при Стемфордбридже.

Войско англосаксов выступило на юг. Гарольд прошел через Лондонский мост, затем направился по Дуврской дороге к Рочестеру. Отсюда он двинулся по боковой римской дороге на юг, через Андредсвальд. Встреча с отрядами из Кента и Сассекса, которые собирались прийти на помощь королю, была назначена у старой яблони, на распутье дорог, вблизи Гастингса. 13 октября королевское войско достигло условленного места. Англосаксы расположились лагерем в ожидании подкреплений.

По всей видимости, нормандский герцог был отлично осведомлен о намерениях своего противника. Как же иначе объяснить ту поразительную быстроту, с которой действовали нормандцы?

14 октября на рассвете нормандское войско неожиданно ударило на англосаксов, не успевших выстроиться в боевой порядок. Завязалась битва, в ходе которой в полной мере сказалось превосходство вооружения и тактики нормандцев. Несмотря на отчаянное сопротивление, англосаксы были смяты, многие из них полегли на поле битвы. Вместе со своими братьями Леовайном и графом Гуртом погиб и сам король [94].