Всё было прекрасно. Светло и чисто. Как бывает только в яркий весенний день. Солнце пронизывало воздух. Воздух жил на зелёных листьях. Зелёные листья жили в душах. Было тепло.

Мы с Ралсом чинили какую-то ерундовину от машины, не имевшую никакого отношения к весне. Спокойно чинили, без помех, без приказов, без отбоев и подъёмов. Хорошо чинили.

Когда надоедало чинить, мы пили чай или просто перекуривали в тени зелёной. Как спокойно всё было. Бабочки помню кругом, воробьи в лужах пыли чирикают. Гараж родным домом даже показался.

Вот сидим мы, значит, у ворот гаража и преспокойно ерундовину ту чиним. Слов нет, как хорошо чиним. Смотрим, Мопс к нам через двор идёт. Тоже правильно идёт, как всегда идёт, улыбается зачем-то. Мопс всегда улыбается зачем-то, а не просто так. Такой он какой-то. Я и говорю Ралсу:

- Мопс идёт. Улыбается он зачем-то.

Ралс с двойным усердием принялся ерундовину чинить. Мопс всё-таки.

А Мопс подошёл и Ралса не увидел: он ко мне пришёл. Он мне сказал всё.

Он сказал:

- Ну вот, Дарк, и для тебя дело нашлось. Дарк, собирайся, пойдёшь со старыми. Нужно достать немного олеонафта.

Меня от радости чуть не подбросило. Мне было всё равно, за чем идти, мне в первый раз выпало вообще идти. «Нужно достать немного олеонафта. Крутитесь пацаны». А зачем там идти мне наплевать было, за олеонафтом так за олеонафтом. Я и знать-то толком о нём почти не знал, наркотик, что ли какой-то вроде как тащатся от него, слышал. Мне тогда не до этого было. «Собирайся, Дарк, со старыми пойдёшь». Успел только «Есть!» вякнуть и погнал до старых, в дорогу собираться. Мопс только улыбался вслед зачем-то.

Из старых шли трое: Ждан, Трак и Каркан. Они, кажется, и до этого ходили уже за олеонафтом. Старые кручёные. Только Трака аж передёрнуло, когда я сказал им, что Мопс послал меня с ними. Но он ничего тогда не сказал. А Ждан с Карканом как-то отвернулись что ли, что я лиц их не увидел. А Трак, я видел это, он перевернул себя, сказал весело так, спокойно как бы и весело:

- Пойдёшь, так пойдёшь. Сильно только не спеши. Собраться ведь надо. Сам знаешь дела какие у тебя. Полностью продзапас подобьёшь, из шмотки экипировку надо подобрать. Ты пока чайку согрей, завари покрепче, а мы подумаем, как лучше это дело организовать.

Ну, я всё как правильно, согрел, заварил и принёс чай старым. За чаем мне Трак и сказал:

- Дарк, значит задача твоя в том, чтобы весь сбор прошёл как нужно. Ну не забыть с собой чего главное. В город сгоняешь, там всё раздобудешь, мы тебя ждать будем. Встретимся на дороге в Красную степь. Если прийдёшь, нас не будет - значит не подошли ещё. Тогда ты нас жди…

Он усмехнулся как-то непонятно после этих слов, но мне не до того было. Я как на крыльях летал, рад был. Иду, наконец. Сейчас в город схожу и уже в пути.

И я в город пошёл. Я там всё быстро доставал, я торопился чтобы скорее в дорогу. Продовольственные быстро обежал и быстро вещи подходящие нашёл. И не задержался нигде и не отвлёкся ни на что. Мне быстро было надо. Я и делал быстро.

«Наверное, слишком быстро», - подумал я, когда оказался на дороге в Красную степь. Потому что не было ещё никого там. Я ждать стал, как договорено было.

Я долго ждал, я очень долго ждал, я думал «ну где же они там всё ЕЩЁ?»

Я ходил по дороге туда-сюда и думал «где же они ЕЩЁ?».

Я постепенно превращаться стал в эту мысль «где они ЕЩЁ?».

Пока не врезалось глубоко, до крови, что так долго не может никак быть ЕЩЁ, что надо мной повисло стотысячетонной тяжестью безумное «УЖЕ!».

Помню не верил я сам себе тоже очень долго. Не мог верить. «Как же так? Договорились… ведь… Куда же они без меня?…» Пока отчаяние не накатилось уже окончательно, и пока не понял я, что ждать теперь уже прийдётся дольше несравненно, потому что назад дороги просто не существовало, а из Красной степи должны были вернуться старые с этим олеонафтом.

Они ушли в Красную степь с одним только оружием, почти без продуктов, без экипировки и без меня…

Я сел на тёплый камень у дороги и посмотрел в глаза заходящему солнцу над Красной степью. Солнце то ли нехорошо смеялось надо мной, то ли от души жалело меня. Я тогда ещё не всегда понимал солнце.

И я сравнился в ожидании с вечным камнем у дороги, ведущей в Красную степь. Я забыл о времени и солнце застыло в своём кровавом закате в полнеба над Красной степью.

Я умел многое. Я слушал траву, я смотрел в горизонт, я чутьём щупал ветер. Но трава была тиха, горизонт был чист и ветер жил низачем.

Они ушли без меня, почти без ничего и взяли только оружие. И мне почему-то стало очень нужно дождаться их, дождаться старых, ушедших без меня. Что-то большое и тёплое покинуло меня на этой дороге в Красную степь. Откуда-то взялась и тяжело заполнила душу какая-то очень тихая, сводящая с ума тоска.

Я спал с открытыми глазами, видящими только красный закат над Красной степью. Я мучительно долго думал всё одну и ту же мысль «где… же… они… УЖЕ…».

Никого не было на дороге ведущей в Красную степь. Никогда никого не было на дороге, ведущей в Красную степь. На дороге, ведущей в Красную степь был один я.

Прошу вас, боги, не возвращайте меня на дорогу, ведущую в Красную степь, где был один я тогда…

Тоска моя съёжилась в пылинку, ветер отнёс её за горизонт. Тоска моя нашла их за горизонтом. Тоска моя вернула их мне на дорогу, ведущую прочь из Красной степи.

Горизонт породил и отпустил мне навстречу точку чёрную. Маленькую и непонятно смешную. Росла та точка и заполняла дорогу из Красной степи. Росла и затмевала собой тот кровавый закат над Красной степью. Скрипящей телегой въехала она в душу мою.

На телеге лежали трое они все. Дождался я их. Только Ждан почему-то бился небритой посиневшей щекой о доски подпрыгивающей телеги. Только Трак спал с открытыми глазами, как я почти. Но только он кажется уже не видел даже красного заката над Красной степью. Один Каркан был в норме, он тихо лежал, свернувшись уютным маленьким калачиком, но и над ним очень далеко где-то зачем-то плакала женщина, родившая его.

И банка с олеонафтом. Достали…

Я не перестал быть камнем, я смотрел на всё как во сне. Хак откуда-то взялся, оружие забрал у них и сапоги. Потом уже и Мопс пришёл. Говорил он что-то, не помню я что. Скорбел он, лицо кажется у него болело за них. Ему матерям их писать. Он взял аккуратно и почти незаметно положил в карман себе банку с олеонафтом.

Этот простой человек, он рассказывал мне и я знаю теперь. «Олеонафт - это штука такая, хитрая штука, её и не поймёшь сразу». И Трака на моих глазах снова передёргивает, когда я говорю, что Мопс послал меня с ними. «Олеонафт делает с человеком всё, что угодно ему, олеонафт заставляет человека забыть о себе и тогда человеку становится хорошо, но очень уж как-то не по-человечески хорошо». И я теперь уже вижу лица Ждана и Каркана отвернувшиеся зачем-то от меня. «Олеонафт запрещён нам всем и навсегда. И мне даже кажется, что запрещён не просто властью, а кем-то гораздо выше. Олеонафт охраняет особая стража. По-моему олеонафт охраняет сама смерть…». И я всегда теперь вижу трёх старых, уходящих по дороге, ведущей в Красную степь, с оружием, без продзапаса, без остального всего и без меня. Они знали куда шли, они ходили уже, и поэтому ушли без меня. А я теперь зачем? Я даже если и вместо них, то не смогу. Их уже нет теперь. Они навсегда поселились в моих глазах со своей чёрной телегой, на дороге ведущей в Красную степь.

«Возмездие», 3-й канал, общественное оповещение:

«…Здесь мы вам покажем тропу, по которой шли преступники. Образцы их вооружения. Тут проходили они, неся в себе свои чёрные намерения. Этим оружием рассчитывали они отнять спокойствие у всех нас. Но благодаря доблестным усилиям особой стражи все трое преступников были обезврежены и вы видите их не смытую кровь на этих гранитных плитах. Никогда больше не смогут эти подонки потревожить наш с вами покой. И не смытая кровь их навсегда останется печатью, свидетельствующей о том, сколь незыблемы основы нашего государства и нашей Вселенной!».

Из двери… из каменной… ночи… Страшно и темно. Нигде света. Везде холод. Грязь под ногами. Это жутко похоже на большую канализационную трубу. Почему я здесь? Почему так страшно и темно? Идти к выходу. Где-то выход. Но страшно и темно. И ноги скользят в чём-то липком. Холодно. И страх связывает всё. Почему же так? Я хочу, я всегда хочу тепла и света. Где-то выход. Сердце молотом бьёт по железным стенам канализации. Страшен этот грохот. Я слышу. Я слышу в грохоте крик… Крик в канализационной трубе… Это страшный крик… Больно мне! Не надо! Я лучше останусь один в холоде и страхе, чем с таким криком… Крик ужасен… Крик бешеной боли… О помощи… Первые два раза крик далеко где-то в бесконечной теми канализационной трубы. Крик без эха… Третий раз крик разорвал мои жилы… Над самым сердцем… Рвущаяся пелена сознания…

И на меня прямо… Как-то нелепо упал… Труп… Белый во тьме… Он белый был я его сразу рассмотрел… Он теперь навсегда во мне… белый во тьме. Холодно и страшно. И под ногами грязь. Он с меня вниз упал. В костюме. Аккуратный такой. Чуб в причёске, белый такой и набок причёсан. А лицо бледное и в трупных пятнах. Пятна всё время выражение лицу какое-то не такое придают. То ли плачет будто, то ли смеётся. Труп не может плакать и смеяться. Остатки человека ведь не человек? А? Холодно и темно. Где-то выход. Идти к выходу, а ты лежи здесь… Мне страшно и липкая под ногами… К выходу… Где выход?

Как я попал сюда? Холодно и страшно… Сердце о железо… Грязь под ногами чавкает и кричит… Нет! Стой! Ведь кричит не грязь… Это опять крик в далёкой тёмной бесконечности трубы… Нет! Это не так! Мне страшно!.. Третий крик безумием в мозгу… Опять страшные объятия… Белый зачёсанный чуб и странной синевой пятна… Меня задел и под ноги упал, забрызгал всего грязью… Не одному мне здесь холодно и темно… Ну не мешай, не мешай, мне надо к выходу… Где-то выход… Из двери… из каменной…

Почему ты не оставишь меня в покое? Я не понесу тебя, мне самому тяжело… Мне холодно и страшно… И ты мой страх тоже… Я не вынесу тебя на свет… Я сам хочу света… Мне страшно и темно… Оставь меня… Ты всю дорогу мешаешь мне своими неправильными знаками разложения… Твои объятия холодны… Ты рвёшь криком своим всё что осталось целого во мне… Оставь меня… Не заставляй опять и опять переступать через тебя, когда надо идти дальше… Ты ведь труп… Что тебе надо от меня? И ведь труп не человек? А? Холодно и страшно…

Когда я проснусь… снова буду один… под серым небом провинций… А труп опять под ногами… И плачет или смеётся в чёрно-тёмной жути… А мне холодно… Я с детства боюсь темноты… Я боюсь замкнутого пространства… Я боюсь младенцев, я боюсь мертвецов… А у него чёлка набок и трупные пятна разложения… Пальцы на моём лице… Боже чьи это ужасные пальцы на моём лице?.. Кажется они хотят выцарапать глаза мне… Но нет, спокойно… Это мои пальцы… Пальцы по лицу… темно… Я ощупываю пальцами своё лицо… Всё нормально. Всё в порядке. Всё хорошо в этом мире. Только темно и холодно. А труп? Какой труп? Труп белый в темноте под ногами… Вот он лежит и мешает идти дальше… Почему он смеётся? Или плачет? Ему больно? Или холодно и темно? Я не могу к сожалению ничем помочь… мне надо идти… Так, вот, уже делали не раз… уже привыкли… сначала одной ногой через мёртвое лицо… теперь другой… нормально, обычно так… переступили… мне надо идти дальше… Но что это? Почему я стою без движения? Почему я не иду? Что-то непреодолимое… Это стена… Стена из холодного и мокрого кирпича поперёк канализационной трубы… Тьма вокруг… Только белое пятно позади в шаге от моих ног… Куда я привёл тебя, мой мёртволицый спутник? Или это ты привёл меня? Но мне по-прежнему темно и страшно… Где выход?.. Почему стена? Почему темно и страшно?

А выход-то был под рукой… Только дверь каменную в стене толкнуть… Я его как-то случайно нашёл… Облокотился что ли… И свет, неяркий, но свет… Выход!.. И труп под ногами на проходе как-то… не переступить… Пришлось вытащить его с собой… Что-то знакомое в лице… Трупные пятна… Но теперь я выбрался. Теперь не будет больше тьмы, холода и страха. Я нашёл выход.

Выход из этого мрачного подземелья привёл сразу к людям, в здание, в светлый коридор. Коридор моего родного теперь колледжа. Я вспомнил себя, вот и конец моего кошмарного сна. Я всего лишь студент. Но я учусь в колледже уже не первый год и не подозревал о ходе в подземелье. Хотя это же не подземелье, а канализационная система была. Всё нормально. Упал, наверное, где-то в люк, на улице, наверное, и от удара себя забыл, хорошо что выбрался. Всё объяснимо и нормально. И уже не холодно и не темно. Но почему не проходит страх, я вот и дверь уже за собой прикрыл?.. Труп! Труп у меня под ногами... парень с белыми причёсанными волосами... синие разводы на лице и руках... в костюме чистом... странное выражение на его лице... Что это? Откуда это? ...Я чуть не потянулся рукой к ручке закрытой мной двери. Но от мысли оставить его Там повеяло таким холодом, что память навсегда потеряла её, эту мысль… Я помню как взял его под мягкие и холодные… как у разморозившейся курицы из холодильника… под руки и посадил оперев спиной на угол дверной ниши.

Мир остался тем же… Было по-прежнему страшно… Надо теперь что-то делать… Надо куда-то девать… Надо сказать кому-то… Надо показать место где он сидит... А я с тех пор как сделал шаг в сторону от него смертельно боюсь даже оглянуться в его сторону… Мне страшно!..

В этом коридоре нет людей… Надо искать людей… надо сообщить… здесь труп… откуда-то, ха-ха… Страшно… Пройти по зданию моего родного колледжа… Слава богу здесь каждый закоулок, найду кого-нибудь… скажу… Самому не возвращаться… от одной мысли лёд по спине… сидит там белый и смеётся… и аккуратный костюм на голое тело… Холодно…

В коридорах почти никого. Занятия в разгаре. Сообщить… надо кому-то сообщить и умыть поскорее руки. Пусть потом смеётся своими синими разводами… Или плачет?.. Почему я никак не могу понять смеётся он или плачет? Я ведь видел его уже при свете дня, мог бы разобраться. Впрочем какой смех и плач, трупы не выражают эмоций. Труп ведь не человек? А?

Но никого нет подходящего в коридорах. Женский пол в этом деле не участник. Надо бы парней покрепче, чтоб оттащили его куда следует. Но без меня… мне нельзя… мне страшно туда… я и так сообщил об этом… И вообще почему я ищу кого-то? Может сами найдут?.. Когда-нибудь… Но опять нельзя… как тогда нельзя было бросить обратно в подвал… Вдруг он найдёт меня за это?.. Нет уж сделаю ему маленькое одолжение ха-ха… найду уборщиков ха… ха…

Всем встречаемым по улыбке… Хоть им пусть будет не холодно от моего лица покрытого ужасом… Улыбаются в ответ, но не могут, правда, согреть мою душу… Слишком у меня холодно… и страшно… он там… А я ещё ничего держусь, он там, а никто не замечает безумия на моём лице, хотя давно уже пора сойти с ума. И костюм мой в порядке, чист и выглажен. Как будто и не было грязи канализационного подземелья. Не было грязи… Может быть? А? Не было и…?

От этого вопроса я еле пришёл в себя, как будто сам себе в челюсть врезал. Отрезвляюще. Сразу расхотелось задавать такие вопросы. Он там. И ему там холодно. И он то ли плачет, то ли смеётся… Плачет или смеётся?.. Почему я не могу понять этого?.. Почему это так не даёт мне покоя?.. Навязчиво… как… как его преследование в канализационной трубе…

По коридорам… Должен же быть кто-нибудь подходящий… по объёму мускулов и крепости нервов ха-ха… я сам когда-то был силён… но теперь я слаб и мал, и мне страшно и холодно… и ему там холодно… Помогите ему!

Ага… вот… кажется… нашёл… Крепкие ребята… Ровесники, а насколько крепче… само здоровье… Что стало с тобой бывший укротитель слонов?.. Ха-ха… ха… Но к делу… Он… Быстрей к ним…

…Братаны… там дело такое, понимаете… человека убили… надо труп убрать… он в коридоре… отсюда спуститесь в полуподвал наш… ну первый этаж, знаете?.. там по коридору прямо и налево… он там возле дверного косяка… Кто убил?.. не знаю… Вы что из милиции?.. Откуда я знаю кто его убил… Я его только нашёл… Надо теперь убрать куда надо, а мне вот некогда, сами понимаете… я вообще здесь сегодня случайно… у меня и занятий сегодня нет… зашёл вот, видите… а он там… убрать надо… ха-ха… улыбку…

Улыбки в ответ… ты что, парень, приболел что ли… какой труп… где?.. Да я ж объясняю… там вон… вниз… налево… ОН ТАМ…

Ну что ты менжуешься, веди тогда – показывай где… Лёд по спине… я… я не могу… мне нельзя… я… я опаздываю… я здесь случайно… сегодня… Я всё вам подробно объясню… Да ты что трясёшься, замёрз что ли?.. Да, мне страшно! Я не пойду туда… ОН ТАМ…

…Не смог сдержать рвавшегося наружу страха… Они приняли меня за ненормального, наркомана что ли… Не волнуйся, бродяга, мы с тобой сходим, но нам пора за пирожками в столовую… За пирожками… в столовую… НО ЕМУ ХОЛОДНО ТАМ!!! Ха-ха-ха-ха… их смех кувалдами изнутри моего черепа… больно и холодно… Они ушли навсегда… кажется… Эх вы, люди… «Кто его убил?»… Интересный вопрос вы придумали… как в милиции…

Стой! Милиция! Вот куда… вот кто… Они умеют… это их работа… Милиция сделает… милиция уберёт и сделает что надо… сообщить в милицию… они знают, что надо делать с трупами… даже если у них уже трупная синева пятнами… даже если у трупа непонятное выражение на лице… то ли плачет то ли смеётся… Плачет или смеётся?.. Что же это за выражение на его лице?.. Оно вконец сведёт меня с ума… Что я видел знакомого в этом выражении?.. Холодно и мне и ему там…

В поиск. Теперь я знаю, что мне надо срочно найти в этом здании. Мне нужен телефон. Я позвоню и сообщу милиции о трупе в здании колледжа. …Но себя не называть… станешь свидетелем… сотни раз возвращаться на ТО МЕСТО… всё рассказывать и повторять сотни раз… мне и один-то раз страшно… мне страшно даже в мыслях вернуться к тому месту… Мне страшно! Мне нужен только телефон.

Вот какой-то большой кабинет с красивой дверью. Здесь должен быть телефон. Такие двери не существуют без телефона. Кажется какая-то учебная часть. Им нельзя без телефона. Здравствуйте… улыбка… извините, пожалуйста, у вас есть телефон? Мне очень надо… мне срочно нужно позвонить…

Улыбки в ответ… Вам нужен телефон?.. Ну конечно же… конечно… Конечно у нас нет телефона! Откуда у нас тут телефон? Сами понимаете! Улыбки.. Но мне нужен телефон, понимаете… там человека убили… мне нужно сообщить в милицию…

Человека вы говорите?.. Это же надо, человека убили… Мы понимаем вас конечно же. Об этом нужно сообщить… Конечно же, но у нас видите – нет телефона! Мы и сами мучаемся без телефона, очень неудобно, знаете… Чёрные очки и ослепительная улыбка… Мой приятель улыбается теплее… Улыбается или плачет?.. Ему холодно там… Поймите же – ему холодно там!… Конечно же, мы понимаем, но не можем помочь.

Я начинаю верить, что у них нет телефона, хотя такого не бывает. Эти двери выдают наличие телефонного аппарата, как лисий хвост торчащий из норы выдаёт лису. Я начинаю верить, что телефона нет, что телефона вообще возможно нет… этот мир настолько несчастен, что в нём вообще нет телефона… уже… Или ещё… но НЕТ. Даже если человека убили… Даже если ему холодно там… Костюм на голое тело и аккуратная белая прядь над мёртвым лицом… Мёртвым? Почему же тогда смеётся или плачет? Почему? Я не смогу жить без ответа на этот вопрос… Что с его лицом?.. Кто этот белый посланник тлена?… Не знаю… я знаю теперь точно лишь одно… ЕМУ ХОЛОДНО ТАМ…

А вот теперь у меня нет выхода… Страх… страх вернуться к нему… И не допроситься помощи… Здесь плевать что кого-то убили и где-то холодно… Действительно, ерунда какая-то… Здесь все живы и согреты… Сволочи они что ли… Да нет вроде нормальные… Главное не забывать дарить улыбки встречным… Здравствуйте! Улыбка… Поклон головы. Улыбка… Просто рядом человек. улыбка… Пусть греются… Моего холода им ещё не хватало… А выхода нет.

И вдруг тепло и хорошо… Здравствуй! и по имени моего детства… и улыбка… хорошая такая… уж я-то разбираюсь… Тебе нужен телефон? Заходи, у меня есть в кабинете… Моя любимая учительница… Она уже пожилая… пожилая, а милее её всё равно нет… в женственности своей она как всегда прекрасна… Здравствуйте! Но откуда вы… Да мне очень нужно… мне срочно нужно позвонить… надо быстрее… в милицию… там… там… человека убили… ему холодно…

Вот телефон и десять цифр на нём… сколько номеров можно было бы набрать, чтобы сказать людям «Привет!»… но ему там холодно… надо сообщить… я помню эти две цифры… милиция… алло, алло… милиция… милиция слушает… и давно бьющийся в мозгу текст, чётко до предела, может быть из последних сил: Алло, внимание, городской технический колледж, 1й этаж здания, обнаружен труп человека. Алло, внимание, городской технический колледж, 1й этаж здания, обнаружен труп человека. И вопросы в трубку на том конце провода… где, объясните подробней… кто сообщил, назовите себя… Извините, очень плохо слышу вас… Откуда вы звоните?… Извините, почти совсем вас не слышу… Чёрт с вами, хотя бы организуйте порядок в месте ЧП… Извините… и щелчок тумблера… И страх быть насильно возвращённым к тому месту… Чуть ли не на коленях… Пожалуйста, не говорите никому, что это я сообщил, пожалуйста не говорите!… И в ответ ласково-тихое… тёплое… Не бойся, я не скажу никому… Нельзя, чтоб знали, что я вызвал милицию, мне нельзя туда… Мне страшно!… Не бойся, уже ничего страшного нет, милиция действует быстро и невероятно отлажено… Это уже не моя добрая любимая учительница, это уже я иду по коридору и, держась руками за голову успокаиваю себя… А от учительницы осталось только приятное воспоминание волшебных духов золотой осени и её очаровательно милых глаз… И великая боль сожаления о не успевшей состояться невыразимой любви… Я бы отдал вам всё… но я не… могу… я в удушающих меня кольцах тяжёлого страха… я сейчас уже только боюсь… я почему-то уже почти не чувствую ничего больше, кроме страха… Мне холодно… холодно… мне…

По коридору… руки тисками на висках… Коридор пуст и почему-то тёмен как… как… как канализационная труба… нет… не может быть… опять рядом никого… какой-то поворот… взгляд влево в следующий коридор… полутемно и у одного из косяков белое плечо… нет… мне нельзя здесь… я боюсь этого места… куда-нибудь… бред какой-то…

Нет… всё нормально… появляются люди в коридорах… значит это реальность, а не продолжение моего кошмара… только зря ноги принесли меня сюда, здесь всё и без меня обойдётся, сейчас милиция приедет… а мне страшно, мне надо исчезнуть отсюда навсегда…

Всё, конец великого страха… милиция попалась мне на пороге здания… что ж им пора туда… а мне пора выходить из этих стен в нормальную жизнь.

Улица, живая и зелёная. Тёплая. Ха-ха-ха, здесь не живёт понятие страх. Здесь хорошо и светло. Ласковый ветер и всё спокойно и нормально. Страха нет и никогда не было, и никогда не будет. Жизнь прекрасна. Обнять солнце и забыть о темноте. Я согреваюсь, я иду и улыбаюсь. Всё отлично.

Всё отлично… но что-то не даёт мне улыбаться во всю ширь моего лопоухого рта.. Что такое? Разве где-то ещё что-то не так? Ведь столько солнца и свободы. Но почему-то чем больше солнца и свободы, тем сильнее нарастает волна беспокойства о чём-то внутри меня… Нет, это не страх, любые страхи стали маленькими и забавными в этой солнечной стране… Это беспокойство о чём-то… или о ком-то…

И тогда, ещё раз глянув в глаза солнцу, я понял ВСЁ…

Это нашло как великое озарение, которое удерживалось раньше когтями страха… да… теперь… я… понял… всё…

Тяжело это входило в мой мозг… белый причёсанный… мой брат… по крови что ли… да нет тут даже не в крови дело… не в крови дело… Мой Белый Брат… И пятна… ха-ха… какие-то странные пятна… такое выражение лицу придавали… Ты помнишь, ты ещё спрашивал плачет он или смеётся?.. А он молил… молил тебя… Он всего лишь молил упокоить его неприкаянную душу… а ты был задавлен страхом и не слышал его… Всего лишь дать приют его телу… Как брата просил отнести и похоронить… всего лишь… а ты утверждал, что труп не человек, да?.. хорошо хоть понял, что ему тоже холодно… да – он не человек, а холодно.. Каково? А?.. Холодно… Ему и сейчас холодно… а тебе как?.. тепло кажется… а он просил… он и кричал и когда нельзя уже было кричать он умолял всем лицом… тебе тепло сейчас по-моему… А он так и не смог убежать от своей вечной зимы… Твой Белый Брат…

Мой Белый Брат… он всего лишь просил покоя… он кажется страстно мечтал лишь о голубом небе и о тихих берёзках у него над могилой… Я оставил его в холоде… Я не исполнил его просьбу… Я не похоронил его… Я зачем-то боялся… И темноты, и канализационной трубы я боялся, и моего Белого Брата, и возвращения к тому месту… Зачем я боялся?… Зачем я боялся, когда он так явно просил о помощи?

Что же теперь? Где теперь мой Белый Брат? Ага, я помню… милиция… они ловки и скоры на руку, чёрт… но может быть успею? Быстрее, надо спасать моего Белого Брата от равнодушия тех кому я его отдал… Лишь бы они не успели… лишь бы они не успели… лишь бы… не успели… лишь бы… не…

Но они успели… они были ловки и быстры на руку… Дело №… начато и закончено сегодня… чернила ещё живые… «объективно - суицид»… кремация… кремация назначена на 11ч.45м… кремация исполнена в 11ч.45м… Холодно… Боже! до чего холодно тут у вас…

Белый Брат не покидай меня… Не покидай меня мой Белый Брат… Я не смогу воспринимать солнце пока ты один в далёкой холодной тьме вечной зимы. Не покидай меня мой Белый Брат. Я не оставил тебя здесь, со мной, в тепле. Я молю тебя, возьми же меня в свою вечную зиму, возьми меня к себе. Я не смогу без тебя мой Белый Брат. Пусть в холод, пусть во тьму, страха во мне нет больше ни перед чем, теперь я смогу понимать тебя… во мне не осталось даже ни затаённого уголка для страха… я до краёв залит тоской по тебе мой Белый Брат…

Здравствуйте! Улыбка. Пожарная спецслужба. Проверка пожарной безопасности вашего крематория. По-моему у вас нелады с громоотводом на трубе главной печи. Нужно поправить. О, не волнуйтесь, это мои обязанности. Труба в рабочем режиме? Ну это совсем не страшно, мы привыкли и знаем технику безопасности своей службы. Сами посудите, не тушить же печь из-за пустяка. Так, где тут у вас подход к трубе? Ага, так, ступеньки скобами, прочные. Хорошо содержите.. конечно, конечно. Страховку непременно. За каждую ступеньку-скобу. Сейчас мы всё поправим.

Скоб много… и чем выше, тем холоднее рукам… не прогрелась что ли ещё труба… или стены у неё толстые… чтоб души не вздумали выломать… а прямо в небо… ха-ха… ещё далеко вверх… а, нет, вот уже и край трубы… дым чёрный, густой, клубами… вот и она… цель… твоего путешествия… Белый Брат ждёт меня… Ждёт ли?… Не покидай меня мой Белый Брат… Жерло огнедышащей печи ждёт меня, но ждёшь ли меня ты?… Не покидай меня… возьми меня с собой… возьми меня к себе мой Белый Брат… Я иду к тебе Белый Брат… Не покидай меня… возьми меня к себе… не… покидай… меня… Не… покидай… меня…

Где вход в подземелье, там жила ночь. Темно кругом, везде и всегда… Нет входа, нет выхода… темно и не страшно никогда… темно и ласково… темно и всегда тепло… вечная ночь… не бывает не ночи… там хорошо, так, что не скажешь… скажешь не услышишь… услышишь не поймёшь… вечная ночь окрашена мягким розовым и там всегда хочется жить… очнёшься да не опамятуешься…

…Расступилась ночь коридором розового света… расступился коридор миром ночи и розового света тёплого снега… тёплый снег падал снежинками розового света и покрывал всё вокруг… маленькие дома с тёплым дымом из труб в снегу… лес, деревья в тёплом снегу розового света… мир в розовом снегу тёплого света… ночь и очень тепло там

…Что же постоянно сводит с ума в моём тёплом мире розовой ночи… почему боль всегда мягко вкрадывается в горло… что ложится в душу вместе с мягким тёплым снегом… сейчас… я протяну ещё немного… сейчас… я выживу ещё один раз…

…Зачем ты выжил в той долгой и безумной войне… я ведь говорил тебе, что ты останешься один… и будешь долго брести по обломкам людей и по осколкам их разбитых душ… пробираясь сквозь кровью окрашенные дни к чёрно-багровым вечерам… выжил… спотыкаясь и больше уже не видя окружающего… к чёрным развалинам города на горизонте… выжил… а город не выжил… походи, попробуй, по руинам… трудно… и безразлично уже всё…

…Но подземелье ждало чёрной пропастью провала… и ступеньками вело в непроглядную темь, видимую лишь ощупью… и что вело не скажешь, когда свет неяркий недалеко уже заметил… что ж выжил, сходи теперь в гости…

…В гости к хранителю детей…

…Они видно давно уже там жили… он и двое детей с ним… если бы не он, детей забрал бы голод… Дети были маленькие совсем, мальчик и девочка… а он был сгоревший наполовину, лицо его в огне совсем пропало… а дети говорили потом, что он был красивый…

…Выживем… приветствием… и в ответ… выживем…

…Недолго осталось… всё хорошо будет… раз они у нас есть… сохрани их и совсем уже скоро прийдёт хорошо… говорил умирая страшным лицом нянь… вовремя пришёл ты… наверное тебя только и ждал я… сохрани… сохрани их… бережно сохрани… он умирал аккуратно… глубокой ночью, когда очень крепко спали дети… схоронил я его до утра уже… в далёкий город ушёл он… детям говорил делая для них утро из факелов… в далёкий город, маленькие мои, ушёл он… он вернётся нескоро и принесёт вам пригоршни тёплого розового снега…

…А за едой нужно ходить каждый день, потому что не много найти можно еды… три кусочка бы… уже хорошо… два маленьким и один машине ищущей еду… вина машины, если не найдёт за день трёх и хорошо, если в день другой только ей прийдётся жить на холостом топливе… но бывает праздник…

…В тот день… даже не к вечеру ещё… на столе у маленьких существ лежало четыре кусочка… это было очень хорошо… так было очень редко… я тогда съел уже свой завтрашний запас сил и было хорошо сидя в тёмном углу смотреть на свет тихих детей…

…Откуда взялся он в городе… тот пришедший тогда… в наш покой… может быть … наверное… он учуял еду как-то…

…Он вошёл не зная ничего о приветствии… у него глаза были безумны от жадности… чуть со стола не схватил… да как-то быстрее его оказался я… от руки с едой взгляд его не оторвать было… поманил его сначала потихоньку в сторону… дальше его от детей отвести к выходу пятился, как на поводу его уводя… уже в коридорах побежал, слушая позади обязательный топот его ног… подальше… подальше… увести… и самому уйти… потому что в руках у тебя праздник детский…

…В город вывел третьими ходами… заплёл ему в голове память о входе ведущем к жизни детей… и сам уже ушёл… да назад что-то толкнуло… глянул из окна безопасного дома на него… он еле шёл уже от прошедшего напряжения и от голода… спустился к нему… у нас четыре говорю… у маленьких праздник был… возьми два… я им расскажу, они подарят тебе… бери, это еда…

…Он не верил и не понимал сначала… а потом он один кусочек съел и придумал, что от голода не смог рассмотреть детей, пусть останется маленький праздник из трёх кусочков… тогда я сказал выживем и нас стало двое серьёзных охранников детства.

Рукавичкой в тот вечер протёр все звёздочки – чтобы пусть им сиять… им сиять…

Едет в гости к нам в теремок театр сегодния… Готовсь к встрече, мышиный народ по уголкам. Будь готов! Всегда готов… К смерти – будь готов! Всегда готов! К любви – будь готов! Всегда…

И присели мышки по уголкам, и притихли, и приготовились, и за – незаметились…

Первые кибитки… их везут лошадки… у лошадок хвостики и гривы цвета неба… всегда цвета неба… и звёздочки вплетаются им в гривы… Трясут гривой лошадки-то…

Смехотабыч сидит – снежный дед – на козлах. Правит поди. А у самого с карманов горошинами леденцы о земь скачут.

- Ты б карманы зашил, слепой дед!

- А? Чего?

- Трали-вали портки вкрали!

- Ну-те – кыш-ш-ш!

Насилу разогнал привередников. Важно едет. Пыхтит. Семикур.

- Эй! Где тут у вас насилу пристать?

Весёлая цыганская орда – нездешний люд. Сказано – родственники…

Уместились. Лошадки под навесом овёс жуют. Шкоденята пока рядом крутяться, не шалят и с испугу аш скромно ведут.

- Дядь, а, дядь! Это кто? Не гуингнгм?

- Кк-кыш, пустяки!

- А чего он жуёт?

- Кыш, болотники!

- Дядь, ну, дядь! Скажи – кто?

И аж ухи прижали к спине.

- Кракадил!!!

- Дяденька! Милый! И хвостик у тебя пушистый и красивый самый на свете, скажи – кто?

- Ну и ладно, скажу. Это – сло́ны!

- Ох ты! Прямо с хоботой?

- Не! У этих от хоботов думка одна. Потому что задумчивые. Ни к чему хобот им, когда мысль без того к земле тянет. И за это зовут их ло́шадями.

- Честно так?

- Не бывает честней!

Разместились насилу приладились. Стали жить. Час живут, два живут, стала ночь. Ночь темна, сразу всё перепуталось. Кто актёр, кто хитёр, кто без умысла – не понять больше всем…

- Извините, а где режиссёр?

- Извиняю. Я к вашим услугам, сир!

- Вы? Простите, но… Да и я не король…

- Вы уверены? Впрочем да. Это видно из вашего правого кармана.

- Из кармана? Простите, но где же вы?

- Он ушёл. Теперь я! Вам кого?

- Я хотел лишь узнать кто всего режиссёр…

- Режиссёр? Это я! А вы кто?

- Ох! Я – король…

- Извините. Но это абсурдица!

- Нет такого слова…

- Если слово выговаривается менее, чем в три приёма, стало быть оно есть! И прошу вас учесть: мне нанесено оскорбление недоверием. Вами. Не далее как вчера. Дуэль неизбежна как развитие отрогов. Сегодня! Вместе! Умрём!

- Простите, а вам ничего не видно из моего правого кармана?

- К сожалению – нет!

- Мне тоже. Но почему «к сожалению»?

- Потому что вы вполне бы могли запихать туда пару тройку наливных яблок, кремовый тортик и бутылочку крепкого для вашего лучшего друга и его несчастной семьи…

- А кто мой друг?

- Ну с таким вот карманом – никто. Но если исправить положение, согласно изложенному мною рецепту, то им бы сразу стал я!

- А чем несчастна ваша семья?

- У каждого выдающегося актёра семья всегда несчастна им одним!

- Извините, вы не знаете кто режиссёр?

- Режиссёр? Хм… А, ну да! Режиссёр скоро будет и вы сами с ним вдруг познакомитесь. Он всегда позже всех!

По углам шубутки. Мышки по́ дому бегают тихие. Видно – лишь краем глаза. А вокруг уже – жизнь. Все – никто. И никто эти – разные.

- Сударь, вы не знаете – у этого дома был когда-нибудь хозяин?

- Он умер давно…

- Очень жаль! Мне нужны три носки?!

- Три, простите, чего?

- Не чего, а зачем! Два на ноги и один как эталон свежести в фро́нтон-карман. Я не переношу дисгалантности!

- Да, он видимо всё-таки умер…

- А у вас нет?

- У меня только две.

- Две – чего?

- Две носки??…

- Очень жаль!

Но у барышень всё ведь не так? Тихий филин спустился на окошко к ним.

- Мариэль! Ты не видела ланскую шаль? Где-то здесь упи́хала и вот она – не найду!

- Возьми шаль у Катрин! Там такая же, но с натюрмортами.

- С натюрмортами можно, но фенички?

- А чего? Ты их сплющь!

- А поматка?

- Поматка щекотная, не бери.

- Нет, если взять и наплющиться!

- Хорошо! Эт ты здорово выдумала. Будем брать!

Тихий филин упал на «упи́хала». Под окошко и тихо лежал. И не слышал щекотной поматки и желания барышень «плющиться». В доме мир стал – взвито́й.

Дом наполнился звуками затихающими и воспламеняющимися отовсюду. Дом забылся в темноте ставших ведущими в неопределённость коридоров. Дом запутался сам в себе.

- Там… дальше… Туда можно не ходить. Я проверял – там совсем ничего нет…

- Но что-то стискивает нам горло и мы должны…

- Мы не должны… больше… там написано то, что нас нет…

- Звёзды, великие… единственно великие… звёзды оказывается могут идти горлом… целые миры не смогли этому противостоять…

- Вы ошибаетесь – миры не смогли противостоять сами себе

- А как же Он?

- Он смертельно болен и от боли теперь так смеётся, что мы не решаемся, не успеваем, не можем рассказать Ему про нашу ежедневную страшную боль… Мы равны теперь Ему… в нашей неисходящейся разорванной ране души по крайней мере… разве когда-то мечтали мы о подобном величии!

- А вселенная по-прежнему маленькая?

- Меньше некуда!

- И сделать уже абсолютно ничего нельзя?

- Ничего…

- Так чего же вы ждёте?!!!

Время бежит незаметно теперь в доме и качается в потоке неверного времени теремок. Не многие теперь верят в само время и многие окончательно отчаялись заводить, и заводить, и заводить идущие лишь по своему усмотрению всевозможные часы. Говорят, в последний раз Время видели совсем уж состарившимся и печально сидящим на чердаке, но это мог быть всего лишь актёр…

Как много пьес было задумано и с блеском поставлено на гениальных подмостках, но всё медлят и медлят участники, цепляясь за судорожные крылышки последних приготовлений, и никак не решаются приступить к намеченному на сегодня действию. И Великий Режиссёр, говорят, не вынес позора собственного бессилия и давно лежит с разможжённым черепом на брусчатке проезжей дороги столь причудливо вывернувшей прямо к ставшим высокими окнам нашего домика, но это может быть только актёр…

И, говорят, могучий Прометей с Великим Орлом на плече ищет теперь по всему свету человека, чтоб посмотреть ему в глаза. Но поиски его в тщете не уступают поискам Диогена – богочеловека изобретшего свечу. Прометей на пороге и он почти здесь, уже многие столетия растянулись в миг ожидания его стука в дверь, но кто знает, быть может он только актёр…

И вдруг оборвались коридоры в себе – и нет их… Дом стал словно тесней. Тесней, жарче, родимее… Закутки затревожились, уголки насторожились, половицы скрип-скрип и – стих свет…

Она бежала по жёлтым перекатывающимся дюнам струящегося сквозь пальцы песка к утреннему сверкающему до горизонта морю. Мир был полон любви. Ветерок всё шалил извиваясь прохладными струями. Он зачем-то пытался обнять её, но был явно неопытен и лишь вновь и вновь ловко проскальзывал по изгибам её смуглого тела. Ветерок принёс смех. Смех плеснулся хрустальными каплями над раскрытыми мокрыми волнами…

Седьмой день эшелон с этой чудо-компанией не мог добраться до места.

«Мы едем, едем, едем

В далёкие края!

Весёлые соседи,

Надёжные друзья!»

- Мыть, ты б снял сапоги!

- А то чё?

- А то снег уже – надень валенки.

- «А я валенок надену…»

- Стой! Всё, дальше не надо! Оставайся уж так…

- Значит что?

- Значит едем мы с кумом до Хабарыча. А он мне – «Погодь!». «Вот ты можешь» – он мне – «пояснить, как у бабов детишки рождаются?»

- Ой-ё-ёй! Ну и как?

- То-то вот! Я брат-кум, говорю, всё могу. Хоть тех бабов пока не встречал ещё. Я в теории сильно подкованный. Первым делом они всё поют. Заунывно, тихонько так, жалостно – «баю-бай, баю-бай, баю-бай». И приходит к ним с лесу волчок…

- Уж-т волчок?

- Да, волчок. Серый, ласковый и у них всё как есть он записывает. Ну кого принести, сколько, как и так далее.

- А они?

- Не мешай! Они ждут. Долго ждут. Чуть не год! И никому не говорят. Ничего. Молча ждут. А волчок не несёт. Потому что на то есть – подручные! В основном это птицы и аисты. Те несут. Ток гляди – одного, то и двух. А устанет нести – отдохнёт. А как падки они до капусты дюж, то на поле-то часто и сваливаются. Вот положит такой дитёнка в кочан, что побелей-пораскидистей, и идёт себе полем и лакомится. А как память у них никуда, так что часто забыл, да и всё! Прилетает тогда – тарарам! «Как я мог! Ох-ох-ох…» и так далее. В общем время искать. И тогда все по полю шарахаются – где, да где. И пока не найдут. И найдут, а оно родилось уже! Вот и сказ. Весь процесс в кратких тонкостях.

- А я вот что слыхал про бабов…

- Мыть, умри навсегда! А то сменим тебе сапоги!

- Ну и лать… Я быть может чего интересное…

- Не ези! Тебя глазы бесстыжи выказывают! Лучше пой!

«На Муромской дороге

Стояли три сосны…»

Седьмой день клонился оранжевым солнцем за ближайший лес, а ночь была по-прежнему первая…

В лёгком танце она бела, чиста и невыразимо нежна. Плавные движения… Многие зовут её Смерть, но не менее многие зовут её Любовь… Но мы внимателно смотрим на тяжёлые оковы сцены смыкающиеся над её воздушно-белыми крыльями и знаем наверняка – её зовут Джульетта. Наверное так назвал её режиссёр, хоть никто никогда не видел его. Назвал за белизну её кожи и крыльев и она танцует танец с Невидимкой. Никто не кружит её. Никто не держит её за хрупкую нежную талию. Никто не слышит её и мы бы звали нежную девочку Офелией совсем, если бы Он ей не отвечал… Но его слова звучат в глубокий унисон где-то внутри нас и поэтому мы зовём её Джульеттой, как завещал великий режиссёр…

Ниточки пересекаются, натягиваются и тонко звенят…

- Покажи мне кроликов, бегущих по полям кроликов…. За ними гонится серый волк?…

- Серый волк устал и лежит как, большая, грустная собака со свесившимся из угла языком…

- Серый волк не может устать!

- Река времени может не течь?

- Река времени может устать, а серый волк – нет!…

- Ты не знаешь случайно, когда пойдёт снег?

- Прямо сейчас!!!

Первые тихие снежинки на тянущиеся к ним тёплые ресницы…

- Что это – смерть?

- Нет, это покой… Это зима тишиной первого снега в гости к поломанным ветром игрушкам… Зима закроет всем нам глазки тёплым, удивительно тёплым снегом и будет лечить… Кому лапку… кому пугвишку… кому не выдерживающий смертоносных надломов стерженёк…

- Мы…

- Мы здесь живём – в тишине…

Так пробирались из угла в уголок, так крались почти незамеченными, так укрывались почти в полной для всех недосягаемости…

Девочка в белом танцевала танец с непонятным нам именем. Девочка в тонких чертах темноты ждала у самого синего моря…

Когда-то они были скалами. Огромными. Величественными. Холодными. По ним проходил лёд и сжимал их в страшных болевых обьятиях до появления трещинок. И за льдом приходил ветер. Он забирался в самые затаённые трещинки и откалывал всё новые и новые глыбы... И тогда они устали быть скалами, они стали камнями. Большими. Спокойными. Тёплыми. Лёд сменился на снег и снег лёгким белым покрывалом покинул их не находя в себе сил укрыть их от раскалённых лучей великого солнца. И вслед за солнцем приходил ветер. Он шептал самые лёгкие, самые воздушные слова утешения и, вероломный, отрывал всё новые и новые песчинки от них… И от них не осталось камней, а только горячий, очень горячий, песок. Совсем не большой и не огромный, бесчислием маленьких и самых маленьких песчинок тревожился постоянно песок по приходу хоть лёгкого ветра…

Он должен был скоро прийти… Вот же вот… Скоро совсем… обязательно… где-то в далёком возможно даже не существующем мире девочка в белом не сумеет успеть приподняться на цыпочки, как он придёт… Волны качают так мягко, так ласково, что нельзя не успеть…

А он и спешил… Он всегда очень-очень спешил… Но в дороге всегда столько дел, что числом они схожи с песчинками очень горячего песка… Они истекают из ветра ладоней, но от этого их не становиться меньше и в ветренности своей он соперничал с ветром…

Принести с собой радость – что может быть слаще на самый изысканный вкус… Да не найти кому же её… – что может быть горше…

Он принёс ей себя и страшно радовался ещё в порывах ветра спускаясь к синей линии самого горизонта лежавшего уже почти у его ног… И море счастья было почти волшебным и бестревожным во всю свою необъятную ширь… Но горизонт бесжалостно вывернулся почти из-под ног и море зашлось в приступе изумрудно-синими волнами…

Он бился ещё в стягивающих оковах страха и холода замыкающих глубоко изнутри… Со стороны могло показаться даже, что он пытался кричать… Пытался надеяться…

Она лежала на мягко укачивающих волнах и по-прежнему ждала… Её гибкое тело плавно скользило в смуглых извивах на упруго-податливых спинах волн и она почему-то по-прежнему ждала его, хоть он и уже пришёл …

Девочка в белом тихо, очень тихо, опустилась прозрачными ножками на стремительно стынущий пол, а мы всё не верили в Смерть, мы хотели… мы бились в себе… что она всё парит и парит… и парит…

Мир закончил спектакль и обернул жизнь лишь легковесными декорациями и тогда мне стало по-настоящему страшно за Неё. Возможно т как всегда. Но от этого ни капельки не менее больно. И страшно. До льда. Она лежала в комнате на деревянном полу и её смуглое тело было покрыто ледяными капельками. Ни один из зрителей мира не заподзрил в творении фальши до самого конца представления, до последней капельки времени она оставалась мертва. И даже немного дольше… Этот лёгкий зазор в непрерывности времени рвал мне сердце в клочки… Когда она была мертва уже Здесь… Ей так часто приходилось играть Смерть и играла Она с таким мастерством, что в такие мгновения я забывал верить в Вечную Жизнь… Я потерял сам себя. Я стал ненужен и смел. И я потянул ручку двери закрывающейся за последним уже из зрителей чётко представляя себе весь несложный и непродолжительный набор моих дальнейших действий. Когда Она протянутой по полу рукой легко взяла меня за щиколотку и слегка щекотнула холодными пальчиками… Удар тока несравним с ощущением разрывающейся над сердцем тяжести… Жива! Она, моя маленькая, жива!… А Она щекотала мне пятку уже, чтобы я не сильно так нервничал и чтоб если умер так со смеху, а не от несусветной обрадованности… Но мой смех уже спрятался внутрь и я нёсся по ставшим краткими коридорам в другой мир – к моей белой девочке за помощью… И через недолгие мгновения мы вернулись вдвоём – отогреть

Её тело было льдинкой почти и если умирать она напрочь уже передумала, то какое-нибудь глупое, но серьёзное воспаление схватить ещё очень могла. Мы грели её о себя. Я как мог целовал её в тонкую шею и в задыхающуюся грудь крепко до боли почти прижимая её всю к себе, а моя девочка покрывала Её спину жарким пухом своих бело-необъятных крыл…

И когда угроза любых воспалений осталась позади, и когда нам совсем стало жарко втроём, и когда в наших душах расцвели горячими звёздами небесные цветы – театр был уже совсем далеко…

Так получилось уж что она была с винтовкой за плечами, со шмайсером на выкид и с маузером, смотревшим из-под тёмного отодвинутого бока… А у него тоже был пистолет, но то ему видимо было поровну, потому что для него главное - у него была паста… Тюбик с белой зубной пастой, радостный и растопыренный уже своей глупой башкой навылет… И она наставила на него маузер со шмайсером, а он свой обрадованный текущий белой набок смешно слюной тюбик зубной пасты. И с своей этой тупорылой всегда встречь солнечной улыбкой. Такой нашелся танк и мотылек. Одним словом ни в какие ворота, хоть он и был её сын, а она была соответственно его мамочка. Партизанский отряд или какая-то другая хренотень, она была там строгою и враги её после смерти наверное объявят святой… А он был дураком в дурдоме. Обыкновенным дураком, в обыкновенной психбольнице затримухазасранного какого-то района или уезда. Они были каждый по-своему счастливы, а теперь вот встретились.

А он был в ополчении психбольницы, в которое пробирались самые хитрые больные, путём систематического прикидывания здоровыми… И ему собственно похуй этот был сарафан, значит война, он сложил свой пистолет в какой-то не совсем определённый карман, а сам ходил радуясь ночи и тому что у него есть зубная паста и где-то далеко мама…

А потом мама пришла… И стояла смешная такая среди этих чёрных веток серого и чуть-чуть розового уже утреннего неба. Стояла и это был автомат, а не шутка и мама, поэтому, сейчас должна была его убить. Так предписывал строгий режим и у мамы, строгой, доброй и порядочной, никогда и мысли быть не могло, что можно здесь что-то нарушить. Но у него тоже дело было немалое. У него был тюбик с зубной пастой, который он показывал маме. Потому что маме надо было это показать несмотря ни на что. Даже хоть его и будут сейчас убивать, но маме показать такой радостный весь тюбик ему было надо успеть.

Они так смешно и стояли в первом остром напряжении, каждый вооружённый свои оружием. И в руках у вооруженной мамы были затененный маузер и явный шмайсер, готовые в следующий миг выстрелить. А у него, тоже вооружённого, был тюбик с белой зубной пастой, и тоже между прочим готов. Через миг… И вот тот миг тогда и прошёл и надо, наверное, было стрелять. И он выстрелил первым. Со своей улыбкой ещё. Белая паста так и выпрыгнула из тюбика и прыгнула прямо маме под ноги. Мама вздрогнула и не выстрелила. И он тогда посмотрел на маму, хоть и так все время смотрел, и понял, что мама не будет больше стрелять. Значит, мама увидела, что я не страшный и не хочу её убивать, и теперь мамочке не надо теперь будет убивать меня. Тогда у нас столько впереди всегда времени!

-Мамочка! - обрадовано запрыгал он и прыгнул обниматься на шею ей, обалдевшей слегка и обалдевше прижимавшей себе к боку маузер и к его боку шмайсер. «Сынок!…», разжались потом сами собой руки. «Кровинушка ты моя горькая…», и тогда всё стало тепло и хорошо. Потеплевшее розовое и тепло-желтое небо светило, как тихий ночной фонарь, и он целовал и целовал её в мягкую горячую шею, мягко всем телом надвигая её любимую на свой над коленями, у неё под животом жар. Она садилась к нему на колени, непроизвольно и словно податливая любимая кукла. Под её животом, у него над коленями разгорался огонь и великое мощное орудие знаменовало собой его великий утренний рассвет. «Мамочка, я люблю тебя», прошептал он, целуя её мягкую податливую и теперь уже совершенно - его!!!

Мамочка насаживалась и радовалась как ребенок. Он тогда помог маме и снял с неё гимнастерку и все её платье с железными карманами от гранат. Он положил это все аккуратно в сторонку и продолжил качать маму на качелях так, что у мамы выросли легкие лебединые крылья.

Чтобы мама не отлетала совсем далеко, он усадил её на пенёк и выдал ей в рот свою любимую игрушку. Он думал её это успокоит. А мама принялась так мило и красиво сосать, что успокоило это его. Поэтому мама сидела потом, как красивая королева в детских розовых книжках, и в волосы её были вплетены сверкавшие бусинки его спермы. Он поцеловал мамочку в разъёбанный ротик, и она ласково прижала его к своей голой груди. Пися у неё ещё явно чесалась, и она немного ерзала на шершавом пеньке. Поэтому он почесал хорошо маме почти сразу восставшим горячим другом, а потом нежно вывернул и страстно излизал всю горячую мамину матку. Оргазмы накатывали на маму яркими стремительными лучами восходящего солнца. Мама летала равная почти солнцу. И потом он её отпустил и ласково вылизывал языком, пока мамочка приходила в себя, погружаясь в легкий ласковый сон. Больше пися у мамы не чесалась, и он спокойно прикорнул у неё на груди. Когда мама проснулась, он улыбался во сне всё той же своей, ни к селу ни к городу, улыбкой. А его щекотало по мочкам ушей восходящее солнце…

Запястенька расстегни… а там вдруг как и нет..т-т ни… никого… Никого и ничего, а ты смотришь на миня сверрху и думаешь и думаишь и д..д-думаишь – вот дибил… А я в рукаве с..сибя один раз нашёл птичку, она не горит и не умеет разговаривать, а зовут её кровь… Она лёгкая и небесно-прозрачная… Посмотри – она живая т..т-типерь!.. Как же так?

Я умел, а ты мог. Оба мы поджигали траву. Мы растили руками июль. Это не шутки и не звериный смех, когда звёзды сыплются и сыплются тибе за шиворот, а ты их не можешь достать. В сене спать – вдыхать будущий бурелом и всех погубящее цунами. Мы не при чём. Когда спим мы умеем любовь. Хоть казалось бы что любовь и мы с разных берегов одного моря.

У одного моря на берегу мы проводили июль. Ели раки и пили странный напиток извращённого вкуса похожий на укупоренный по бутылкам из темноты золотой дождь. А ты приставал к ней – пойдём, ты научишься жить как и все! Это неважно совсем, что лагуна лишилась воды. Вода спокойна и отошла лишь от нас. Ненадолго. Не навсегда. Может быть подвернётся случай – сходите за спичками. Или не за спичками. За глотком воды. Добраться б лишь до людей. До тех вон, рядом на берегу. Мы с тобой не встречали людей уже множество тысячей лет… И я подвернулся как случай пошёл. Попросил, поздоровался, полюбил… Много раз уже так – сначала уходишь за спичками или за глотком родниковой воды, а не возвращаешься никогда. После этого всегда так трудно вспомнить всё о себе если и было бы что вспоминать. И как же теперь вам меня называть!.. Назовите м..миня золотой рыбкой. Вода ведь ушла. И оно бьётся об обнажённое дно чтоб сверкать. У вас такие обворожительные спутницы! Две лахма диревня красивые. Обернулся. С моря на всех цунами. Вот чего уходила вода. Я бы вам рассказал про цунами хоть что-нибудь, но было некогда, все мы драпали ноги вверх. Хорошо быть цунами в горах! Потому что есть куда убежать и там с..сиди. Все и сидели. Спаслись.

Мы с тобой возвращались обутые. В сапогах и в носках пряжки по ветру. Мы никому не нужны. Даже себе. И от ветра свободные мы пришли навестить родной дом, что построили мы на берегу мира, ближе к границе сознания. «Как же так?», стоял ты как пень и хлопал глазами ещё об порог. Из тибя середину всю вынули и оставили так. Пока мы путешествовали здесь теперь тёмный лес, зло и юль. Повсюду собачии гнёзда и грязный помёт. Ты сидел и смотрел на где было там самое главное. А потом встал и сразу сказал: «Знаю!». А ведь ты редко знал… И ты подался в тёмный удел, в само собачие логово. Там сидели и всё теперь правили в нелюбовь бандюки озверевше-лохматые. Ты лохматый и сам будулай, но там был предводитель и царь, так такое лохматый, что ты просто гладко выбритый был по сравнению с ним. Но т..т-тибе было не до сравнениев. Ты бежал как безумная конь видя лёд: поскорее взломать всё собой! И лохматое то злое чудище удирало уже от тебя на чём свет: ему было не до сопротивления. Его вохра сидела в кустах и стреляла в т..тибя из лазерного коротко импульсника. Я увидел, подумал успел – «подготовились сволочи!». И т..т-тибе бы помочь, но меня оковал лёд-экран, я теперь был лишь глупым зрителем, нежным, слабым и боящимся за тебя. Как любовь. Только тот пулемётчик тебе ведь не смог повредить. Ты был страшно стремителен, страшно раненый, страшно пошит. В рубахе своей чуть не сподней, с руками голыми… Ты убил к нам принесшего зло. А пулемётчик хлестал и хлестал в твою сторону коротко-частыми лазерными импульсами, когда прилетела к нему простая и всё захлестнувшая финка. Ты убил и его.

И нам праздник и всё наконецтое. Ведь убили, убил ты то наконецтое зло! Вроде жить не тужить. А мы с тобой уже были умные. Мы сидели и думали. Наши женщины плакали потом по секрету от нас и рассказывали как не могли перенести ту ночь, когда пришлось трупы людей убирать, прятать, выдумывать как незаметно, чтобы тебя не от них увезли. А ты всем теперь стал Будулай и барон, и такой справедливый и всё, можешь мир сокрушить, а у прохожего нищего на улице брал прощенья просил… Бабы бают-та… Хорошо хоть ты не слышал то. Только я. Я ведь зрителем. Часто был. Ты лежал на кровати со мной и пытался уснуть как боец. Как честный боец. Нам бы спать. А мне стало так тебя жаль, что я чуть не умер почти. Ты сломал весь тот лёд об с..с-сибя и теперь весь внутри поизранетый… Ты полежи, глаза закрой и постарайся не думать совсем ни о чём. Я буду нежен совсем о т..т-тибя. У миня есть. Ты качайся на волнах, а я теперь ты, а ты теперь я. Я погладил его по ребру острой скуло-щеки и чуть вслух не завыл от тоски, что входила в м..миня. Я т..тибя буду гладить, а ты только никогда не умирай! И вдруг оказалось – целуемся. Сразу два. Было тепло и никак. «С мужиком», навестила сиделкою мысль-медсестра. «Ну и что», отреагировало спокойно сознание, «зато он становится жив». Гладил я и догладился. Так как нежен был и старался тепло тебе влить, как на донорском пункте том кровь нам вливали с тобой, а мы лишние, только смеялись: нам не может помочь человеческая красивая кровь. Левой нежно обвив твою шею, я был с тобой. А правая свелась сверху вниз и под животом нащупав влагалище осторожно и верно проникла, подвернулась, зациклилась. Ты теперь на крючке. Много раз так любовь нас звала. Я был мастер в любви. Я в любви равен тебе в бою. Или превосхожу. Потому что потом ты лежал на спину уже запрокинутый и шептал мне на ухо, что дальше не можешь и восемнадцать раз и что просто умрёшь. А я был прерван тобою в разгаре или может вначале лишь и быть может я только готовился начинать. Но ты был целомудрен и неискушён, делать нечего. И действительно, как это я, это не мастеринг – продлённую серию в первый раз. Но я очень был рад, что ты жив и забыл про войну. Навсегда. Навсегда. Навсегда.

А и де б мы случились с тобой, а вот так… Ведь и всё навсегда, мы – навечные… Смотришь – я ведь теперь… огонёк…

Так мы стали собой. Так мы стали с тобой. Так снег сразу осел у нас двух на голых плечах… А и были-то мы с тобой никогда не поврозь, даже имя твоё-моё забывал никогда… Ты во мне, я в тебе отражение и от этого в школу пойти мы решили ещё раз… Ведь разное может быть, мы учились там, школа была нам как словно бы дом… родной… нама мать!.. Как она там без нас, это ж мы… И решили пойти… Чтоб проведать там всё… И узнать… Может что!..

Мы пришли, оказалось как, вовремя… Очень школу любили и всё… А теперь – покидание… Почему?.. Может быть вы подумали, что прощальный и бал… выпускной… Выпуск в это жестокое прошлое… Прошлое, потому что должно пройти, нам не надо ведь так… В школе госпиталь был и давно… Дети тоже… И дети и госпиталь… А нам не надо так… Мы не будем, нам только детей чтобы в школе быть… Мы пришли, когда начиналась эвакуация… Бесполезная, знали все, но поделаешь… Когда так… Это очень наверно отчаяние – обучать эвакуации на случай атомного пришествия… Я ещё не до конца понимал тогда атомы мироздания, а они уже начинали уходить с верхних и разных этажей нашей школы далёкого прошлого… Научиться б чему, а тут вот… Эвакуация… Ты же знала про атомы всё и про всё остальное всегда… И поэтому ты была там уже… Чёрный свет и огонь… Ты была среди раненых, помогала, стонала сама, помогала им всем уходить с самых верхних ещё этажей… Там и встретились…

- Уходим всё-таки?..

- Это война…

- Мы – бессмертные!..

- Они не всегда…

К горлу ком, а вдруг вспомнилось, как любил я тебя на Земле один раз… Ты стояла в проёме второго этажа в совершенной растерянности с легкораненным. Я ж был туг на любовь, мир – туман словно дым, и долго-долго соображал, вникая в суть… Но когда докатил, чуть не помер со смеху там, хоть нельзя же… Ты же пёрла его на себе с четвёртого этажа, он же там задыхался действительно и только здесь оказался легкораненным… Причём настолько легко, что уже и влюбился в тебя и уже поцеловать сумел и попытался тебе предложить самое всё нескромное – то ли вместе всю жизнь, то ли прямо вот здесь вот, в школе же, чуть не на лестнице… Ты ж была занята и не помнила, что бывает любовь… Ведь война и уходят все, в безысходность к тому же – куда тут уйдёшь?!. И ты просто и быстро сказала, что нет… Очень резко, наверное, очень решительно… и понятно… Г-х, это нам не занимать!.. И он понял поэтому… И пошёл умирать… Сам… Один… Он не стал даже настаивать, а ты вдруг увидела его… Мальчишка ещё совсем… Child of Asia… Стрелок!.. Ведь он воевал не с пелёнок чуть… В его жизни света почти… А тут ты – родная и тёплая до того, что хоть на самом краю, а успеть… Уж как умеется, а согреться о краешка край… И ты вдруг полюбила его… Раз и совсем навсегда… А он уже был далеко… В коридора конце, поворот… Ты стояла обескуражено и беспомощно хлопала огромными чёрными ресницами по уже приходящим слезам… Как же так?.. Не дала!.. Чудо-воину… В перспективе – богатырю… Я от смеха сгибался в себе!..

- Извините пожалуйста! Девочка, помоги если сможешь!

- Смогу!

- Ты из какого класса?..

- Из пятого!

- Уже взрослая, сможешь всё! Мальчик маленький, испугался наверное. Первоклашка какой-то – чего с него! И смеётся теперь – нервный срыв возможно. Выведи его, пожалуйста, на улицу и отправь или в медпункт или кому совсем взрослому. Сделаешь?

- Да, я вас сильно люблю!..

Меня увели… Я сквозь приступы смеха лишь всё вспоминал, как тогда тебя раком – ведь быстро и так замечательно, что мы чуть не оглохли с тобой с такой радости… А ты осталась одна и свернула пространство в клубок, время стало калачиком… Он опять был возле тебя, но ещё не успел отойти и лишь горечь на ломком лице – помоги!!! И ты помогла…

Конец первой серии

Подземка… Ж..ж эй вы, глупые!.. Злые дядьки-инквизиторы традицион моей радости, где были долго так??? Я ж..ж-же ж, сволочи, разучился с за вас чуй… чуй… чуй..сствавать боль!.. Их-гы ..де прохлаждаетесь, ссс..волоччи?.. Я собрал весь материал в себе и мне есть поведать чего вам под дежурным, а хоть и вдохновенным, пристрастием… Я всё вам расскажу за всю их ллл..любовь!.. Я весь пропитан иё и мне кажется даже порой – зря припёрлись теперь я не я стало поздно и меня не вернуть на тот свет из которого узнавать пал как тень… И не плакайте там за меня, а то я рассмеюсь здесь над вами и вы превратитесь вновь в лёд, а зачем, я и так долго ждал, доставай уж струмент, так я люблю, попытаемся…

Она замерла, как в предчувствии лань, как снег весной, как дифференциал от бесконечности… Он потянулся ещё и робко поцеловал… Прямо в губы… Злой зверь, потому что пока был юн всё хотел уместить в ненаглядный присест… Она улыбнулась и взяла его на руки: он стал приседать и заваливаться, мало крови ещё накопил от ранения и был слаб, в чувство сразу ушёл, светлый обморок…

Донесла… Не как я вам и всю жизнь мы тут друг на друга стучим, а до угла донесла… До полутёмного, что окошком был мал, а светом жив… Он и настал… у неё на руках… Улыбнулся свет искр сквозь черты тьмы и приподнялся как из оттуда и сразу в бой – потянулся губами опять… Погоди, сила как?.. Ну как вовсе уйдёт?.. Станешь мёртвый, как тень… Извините, но нас не учили ждать!.. Поцеловал и спросил: «Я люблю тебя?..» Она засмеялась в ответ снимая трусы.

- Может быть про любовь не сложилось и будет ещё?..

- Волны моря и волны воздуха – электромагнит… За прикосновение нередко – жизнь…

- Что приходит за жизнью?..

- Смерть?..

- Я люблю тебя как электрический ток!.. Нам давали немного попробовать и этого также не передать!..

- Я верна тебе как никогда!..

Она действительно любила его… Даже больше меня… Я смотрел и смеялся теперь про себя, так как дядьки следили за мной…

- Никогда – это сон…

Он лизнул её осторожно в ложбинку плеча и ввёл член… Она прикрыла вежливо ладошкой соскучившийся ротик и приподнялась на локтях:

- Ты меня будешь ебать?..

- Нет, я просто попробую познать суть происхождения термина «эксистенция»… Движение не обязательно, если умеешь молчать…

Он замер лишь на мгновение, но и за мгновение она успела надорвать себя о пустоту и его отсутствие – она больше не могла без него… Всеми руками она впоймала его и прижала к себе: «Заходи!..» Он плотнее надавливал внутрь… У неё по ногам чистый смех… Тёк, но она не замечала его… Ей хотелось домой, она так давно потеряла надежду на возвращение, надежду и веру… любовь… Я ведь вёл и вёл… вёл и вёл… только вёл и всё никак… А теперь она возвращалась, держала в пути между ног чудо-мальчика и звёзды срывались в лучи навстречу обезумевшим им… Они стонали уже как тяжелораненные, а совсем не легко… Иногда он жопу себе чесал, а порой целовал в межтелесные ямочки и любил в острый запах испарины возле самых когтей… Она иногда лишь прислушивалась и слышала всё одно: «Спит солдат… спит солдат… спит солдат…» И оба они уже точно не понимали зачем, где и кто, для чего и про что, и как и вот… Они не смогли разорваться потом… Ни на части, никак… Так и валялись в проходе, лишь мокрые и спотыкайся о них… Что им эвакуация!.. Ж они досрочно на небо прибывшие…

Их такими застала техничка и нянечка… Тётя Маша чего подметать… Пошукала – нашла… Тут как тут, оба-два… «Тётя Маша, еле опомнились, иди!.. Ведь у нас тут война!.. Эва!.. куация… А ты подметать!.. Для чего?..» «Вижу я тут какая война!..», не поверила им вовремя тётя Маша уборщица и правильно сделала – зачем ей война?.. Им не стала мешать там валяться себе на полу – пусть отдохнут, зря старались, что ль!.. Только подумала «Присоединиться может?.. До их?.. Лето настанет скорей…» Но уж больно была занята: следила за ростом детей ей оставленных на после обеда от соседей ирины и леночки; потому и ушла поспешив с работы такой как от фронта до дому придти…

Я стоял нашей школы совсем на углу – ждал когда… Непонятно мне было как происходит невидимое то движение в воздухе и не в воздухе, что берёт так легко за людей, правит ими и не столь уж умело всегда, сколько сил пропадает нерационально и попусту!..

Ты, задержавшаяся, показалась мне вдруг на бетонном крыльце: раскрасневшаяся от стыда за всё возможное, что я мог представить себе о строении вселенной, пока тебя не было, и растрёпанная как комета Галлея от нас и от невозможности врезаться в что-нибудь…

- Что это?.. В воздухе!.. Я люблю тебя всё сильней, а оно надрывает частицы и элементарные множества… Порой мне начинает казаться, что пальцы перестают слушаться меня и я не могу мановением величия собственных рук достичь неба… кончиками… именно кончиками пальцев… именно кончики пальцев выходят из-под контроля и источаемый плавно всем телом ток взрывается ярко в них безумным ядером вместо мирного дня!..

Ты улыбнулась так, что стало сразу просто всё в понимании не только у тебя, но как-то и у меня… Нет-нет, я не понял ещё ничего из мне казавшегося, но мне показалось и не совсем обязательным сложное то познание рядом с тобой…

- Представь вселенную, Малыш, средоточием нитей энергии идущих из бесконечности в бесконечность во всевозможных направлениях – это помогает…

Ты решила, что я ученик… Я согласился, лишь вспомнил и сразу сравнил как тогда мы с тобой и теперь вы почти что под лестницей, нам тоже тогда было так невтерпёж и так некогда… Я учиться решил у тебя… И надолго, чтоб знала ты, как учить бестолковых балбесов как я, а тебе всё равно уже нравилось, ты всегда изумляла меня отклонениями… Я представил вселенную ниточкой по которой идут поезда все в одном направлении навсегда, навсегда, навсегда… И некому… совершенно некому их пустить под откос… Я уже улыбался тебе, как тот солнечный пионер, что познал – больше нету война!.. А ты обеспокоилась слегка, потому, наверное, что думала – девчёнок в партизаны не берут… Но я обернул вокруг себя такие-такие прозрачные ниточки твоей вездесущей энергии, замер в коконе, разрезая в себе, словно молнией – зачатки крыльев и суть… А уж потом развернул понимание, взял тебя под крыло, потемнел и в полёте смотрел и смотрел – ведь в глазах у тебя нету дна, света и дня… Так откуда же я – огонёк?..

P.S. Вот вы утверждаете, что по-прежнему не знакомы с термином «распашонка», а мы утверждаем, что эрологические корни его несомненны…

Если тебя заново и заново и заново убеждают в том, что аббревиатура УЗИ относится к автоматическому огнестрельному оружию производства обманутой нации, а не к способу внимательного всматривания в твой следующий пол в период внутриутробного развития – не верь… Отсылай их туда, куда всматриваться можно вечность, и вечность окажется незначительным расстоянием от краешка губ до готовности добровольно надрезать себя ради присутствия следующего шага в этом мире легкоплавкой любви…

Я открыл дверь и стал в воде. Река окутала глубиной, плыть было легко и сквозь зелёный полумрак всё неслось как крыльями рассекая подводное пространство.

Тот дом… или дурдом… Прибежище стариков и инвалидов… Маленькое отражение большого окружающего мира, которого почти и не существовало здесь. В полутьме окружающего воздуха я пытался понять и спросил «Может быть?». «Вряд ли…», отреагировал кто-то проходивший мимо, но мне было и не сильно смотреть. Я ждал… На локтях я покинул предбанник-прихожую и продирался уже пластуном сквозь ненасытное движение большого города. Город готовился к третьей войне. «Что значит Песнь-Мир?», спросил я у попутчика, сидевшего рядом со мной в городском каком-то автобусе. Попутчик тогда достал деньги, пачкою, многие, уложенные у него на животе под майкой и отдал их все мне. Он сказал «Теперь они не нужны. Теперь нужно оружие». Под майкой оставался у него один пистолет. Мне тоже были они не нужны. Мне и оружие было не нужно. Я вышел из автобуса в двери готовившегося к погрому магазинчика. «Коммунизм?», уточнил я у чёрной продавщицы. Она была невозмутима и я взял банку так и не ставшего мне понятным вещества. Пора было уходить и я торопился домой. Это не был мой дом. Это было одно из моих последних прибежищ и там уже прошла волна неуюти. Чтобы не опоздать, я отвлёкся на второй адрес. Там ещё всё было в порядке, но ждать волны было недолго, я и не ждал. На локтях, серым городским пластуном полз я по улицам и взгляд мой тосковал по многим поколениям ключей от запертых и незапертых, от наглухо заколоченных и брошенных в спешке распахнутыми, от разных многим, но объединённых одним – от больше ненужных, входных дверей. Ключи выбрасывали демонстративно и массово, и ключами были усыпаны канавы вдоль дорог, по которым я полз. Люди искали оружие. «Для чего высотой так смешно?», спросил я у одного спешно бегущего и понял давно, что одним из самых сильных видов оружия в этой войне будет безоружность.

Я вынырнул из хрустально-зелёной речной воды на солнечный песчаный берег. «Берегите себя!», сказал я рыбаку и не поняв пошёл искать мост. Перейти через мост всегда было подвигом. Мост рассыпа́лся раз за разом, но не всегда. А всегда лёгок был и красив, потому, наверное, что был ближе всех к небу. Волной той смыло его… Я стоял и с подругой смотрел на остатки великого прошлого. Я прекрасно знал, что из прошлого мы совершим великое будущее, и мост будет восстановлен и ещё более могущ, но пока лилось мне в душу стоять и смотреть. Как печаль крадётся и, вкрадываясь, надрывает мне нежно так нутрь – насмерть…

И опять ехал я на деревенском пыльном автобусе в страну гор и великого ша́баша. Я не был силён, меня самого гоняло как мёртвую крысу по жутким, но прекрасным внутри подземным подвалам. Но они ждали меня видимо как самого главного и мне не совсем в радость был ша́баш их… Я успел как раз вовремя. Волна, огромностью своей сравнивающая зелёные горы, поднялась из моря и шла на привычные пляжи людей, через места моего несокрушимого детства. Я знаком уже был с людьми. Они бежали и прятались от того, от чего убежать было просто никак. Огромная волна шла по горам и они пытались уходить в горы, дальше от берега… Остановил их огонь. Горы поступились обычаем и, нарушив незыблемость, пропустили сквозь недра великий огонь навстречу большой той волне. И с совсем уже мало людей мы остались на самой вершине пока на мгновенье нетронутой ни огнём, ни водой. Мы прокрались в спасенье во щель… В щель горы, в пещеру как мы хотели так думать – спасения. Там было спокойней пока и кромешный ад переливался по-другому – стонами раненых и страхом укрывшихся. В неумелых молитвах постигался их страх… Я задержался на входе в убежище, потому что не спешил, а в скромном углу из тьмы и её собственного света сидела она. Женщина с грудным ребёнком на руках, которой не могли коснуться ни страхи, ни тьма. «Мы умрём?», думали люди сквозь меня обратив надежду и боль свою к ней. А у меня с самого сотворения мира были нелады с их безнадёжной надеждою. «Нет», сказала прематерь с младенцем моей глубоко надёжно запрятанной радости, «Поздно. Вы все уже умерли давно. И даже конец света давно уже кончился… Это ад». От простых тёплых слов стало мне горячо, огонёк мой внутри забился о грудь горячей и я покинул предел, разрывая кромешную тьму о прозрение…

Я очнулся в доме из будущего. Я узнал его по квадратной стерильности и теплу на душе, несмотря на телесную ещё жёсткую боль. «Мы тебя еле вытащили. Ничего, теперь будет спокойно. Ты жив», сказала Эйльли, а я не мог говорить. «Что… было… со мной?», я не помню даже говорил я или думал во сне. «Расстрел», улыбнулась она, «О серую стенку глазами. Не привыкать?». Серую стенку я помнил и сквозь тяжесть ресниц вспоминал изобретённое мной в каком-то сражении «Не привыкать!». Остальное оставалось за рамками. «Ты когда-нибудь вспомнишь потом…», сказала Эйльли капельку грустно над мной, «Ничего. К тому времени, когда ты начнёшь вспоминать, тебя уже многое не устрашит. Посмотри сквозь окно. Это очень далёкий наш век». И я увидел окно. Свет и солнце прекрасного будущего сквозь безграничный квадратный проём… «Люди… умеют… летать?», спросил я. «С тех самых пор…», улыбнулась она, «Отдохни. Мы с тобой полетим»…

Вокзал надрывался о тьму. Поезда приходили и отправлялись не дождавшись меня. Я шёл сквозь вокзальную тьму и не мог найти выход. К поезду я опаздывал навсегда… Выйти в город, увидеть улицы, пройти сквозь подземелья метро… Я спускался на эскалаторе в тьму моих бесконечных проходов… Коридоры из полусвета и тьмы тянулись своим протяжением сквозь меня… Здесь. Дверь-проём в жёлтый свет. Больница для таких же безумных как я. У вас болит зуб? Или совесть? Или вы просто больше не можете? Это здесь. Добрая доктор в белом халате провела до кресла из тьмы. Подождите немного, я скоро вернусь, а становилось легче и жёлтый свет ласкался палатою о белые стены. «Мы здесь выживем», простая сентенция посетившая мозг прикрывала ладошкой глаза. Я спрыгнул с поезда и побежал рядом с ним, пытаясь то ли нагнать, то ли перегнать, но придорожная насыпь терзалась с под ног, и быстрей, и быстрей, и быстрей исчезала в глазах – я взлетал над насыпью и над собой...

Стадион был прохожим и мимо него вышел в парк. Парк был днём и деревья высокие пронизались солнечными лучами с выси, и мне стало до смеха больно смотреть на солнце. Я шёл по парку, через аллеи дня и искал, наверное, вечера. Я нашёл… Вечер сидел на троих в затемне. Я уже видел его таким, тогда – когда не мог пробраться к лифту и дорогу преграждал поломанный танк. Вечер мне не светил, но зачем-то был нужен и всё. Возможно я просто хотел спросить про авоську у него, как тогда, когда оказался один, но с друзьями надёжно прикрывавшими моё отступление через одну на всех комнату. На троих было очень давно. И поэтому кончилось. Видно мне и бежать. Но зачем, если вечер уже. И нас постиг пессимизм. Жизнь не казалась нам радужной и мы ушли под луной. Из парка. Совсем. Мы пришли в кинотеатр, который был очень древен и пуст и стены у него одной не было, и сидели, и думали, что мы дети галактики, только очень уж дети – послушные. До наоборот. Скажут быть на троих – мы и пьём. И не скажут – так пьём. И хорошего от этого так мало в нас, что мы стали героями. Героями светлого прошлого. Один из нас стал полярным лётчиком и собирался в полёт, мужественно и просто прощаясь со своими детьми на всю полярную ночь, которую ему предстояло провести среди льдов. Другой был человек, его друг, и товарищ, и брат. Он спокойно его провожал – инженер. А мы вдвоём ушли в пионеры – готовиться к повседневному и бессмертному подвигу.

Мы нашли деньги там во дворе и закопали их в глубокие ямки, насовсем, чтоб тревога по ним не питала больше людские сердца. Я ушёл на завод. По огромным и чёрным цехам пробирался я к светлому созвездию библиотек. Мне помогали огромные надо мной, умные, трудящиеся и добрые машины и мои просто товарищи. Я вышел в зал. Зал границ не имел. В нём не просто и наверное уже и незачем было быть пограничником, потому что через высокое стекло под его куполом лились на всех солнечные лучи. Солнечных лучей хватало на совсем всех и книги стояли притихшие, ожидающие рук решившихся на постижение одного из великих эпизодов времени и пространства. Я выбрал жизнь, которая мне нравилась уже очень давно и сел читать…

«Мишка, очнись!», тряс меня за плечо Том и вовремя. Плюшевый мишутка над пропастью размышлял о неразмышляемом. Том был прав. Я очумело посмотрел в его чёрную рожу осознавая возможность существования людей с чёрным цветом кожи – Том всё-таки был негр. «Мишка, полчаса тебя уже трясу. Пойдём на Виском, туда снегоход привезли!» Зачитался я… «Сам ты – Мишка!», сказал я и посмотрел в книжку ещё… Мишутка обстоятельно лез на сосну… В гости… К белочке… Пропасти больше не было… «Навсегда», подумал я заклинание. «А ты – Том!», засмеялся Мишка теперь, «Негритос паскудный…». «Очкарик ты всё-таки. Смерть бледнолицым!», согласился я. Так заругавшись по древнему пока не слышат взрослые мы пришли в состояние лёгкого внутреннего блаженства и побежали к Виском – смотреть снегоход. «Мишка», объяснял я, «Когда я был маленьким, я очень любил пожадничать. И один раз я встретил настоящего волшебника и попросил у него, чтобы всё к чему я ни прикоснусь превращалось в золото. А он хороший волшебник был, настоящий всё-таки. А мне сначала даже показалось, что ничего не изменилось вокруг. Но с тех пор к чему бы я ни прикоснулся – всё превращается в золото». «Снова врёшь?», Мишка рот аж раскрыл, «Или опять?». «Никогда!», легко парировал я, «Проверяй!». Мишка сел и задумался. «А хитон на тебе», это выдумал, «Ты же касаешься его, а он не из золота». «Хитон, Мишка, прекрасен как жизнь с того самого момента как я в первый раз коснулся его лишь своим взглядом. А всё превращается в настоящее золото, а не в металлический элемент таблицы великого Менделеева. Волшебник всё-таки настоящий был, а не как мы с тобой в том году хотели на Луну на пассажирском пробраться, чтоб превратить её в научный астероид лишь изо льда, а сами один проспал, а второй врал контролёру, что он ещё маленький и вон с тем вон дядею!». «Это да…», Мишка просто вздохнул – воспоминания о неудавшемся покушении на Луну были не выдающимися. «Том, преврати меня в золото…»

Я летел сквозь зелёный и радостный сад. Деревья недавно совсем отцвели и сбросили ненужную им больше почти листву и поэтому я не мог определиться окончательно, что же было в саду – осень? Весна? И я ушёл по горным дорогам к морю и возвращался потом. И уже надолго был не один. Знакомая водитель трамвая довезла меня до поворота и я вышел на старой площади у скверика, который не подозревал о существовании старой площади, потому что находился всегда в другой части города. Но терраса асфальта и дня поднимала уже меня по ступенькам к кинотеатру из грёз. Огромное старое здание впускало легко. Выпускало не всех…

Представление началось. Ещё в холле, когда начали слипаться глаза и я подумал «Стена». Меня легко колотило о лёд и я подался из холла внутрь – в зрительный зал. Зрители рассаживались в меркнущем свете и мне стало теплей и от них и вообще: я любил театр. Театр любил меня. И я оказался в ванной с головой. Она стояла рядом в лёгком домашнем платье-халатике и просила меня не выныривать или что починить в этом новом сверкающем мире. Но искры сыпались уже у меня с пальцев и я подался во двор. Не совсем легко было идти знакомыми каменными тропинками, тем более что по небу уже был объявлен отбой и полосы низких чёрных туч сместились на западный неба край. Как в бреду я уезжал в далёкий город на севере, за осколками непонимания просыпавшимися жёсткой сухой травой в тех местах. Я нашёл человеков и там. Незадорого, всего за переспать в их кочевьем обшарпанном общежитии, добыл я траву. Для чего мне сгодятся сухарики этих белых кристаллов из льда я не знал. Может быть, чтоб не достались никому, как те деньги, что мы зарыли вдвоём пионерами. И в наставшем дне я бродил и путался в улицах унося неосторожно просыпанное. Город должен был выпустить. Но поезда традиционно не ехали, если я приходил. Или ехали, но не приходил тогда я. Тогда я вынырнул из ванны и сказал всем, что раз так – банный день. Благо баньку срубили по-новому, из старых стен трудились, ковали незыблемое. Ну и первым пошёл. В баньке был снег. Настоящий, в слой, холодно. И сосульки красиво висят. По полкам. Непорядок у вас, я решил. И навёл. Всё что надо, да так. Что тепло и до жару все парились целый день. Я же просто повёл вертолёт. На посадку. Мне надо было захватить этих аборигенов ещё. Потому что у них тоже – праздник ведь. В гости надо. Теперь из гостей. А я один. Вертолётчик на весь глушь-район. Одна радость, подмога и всеобщее в итоге трепетное уважение от которого тихо покачивало. Ну ничё. Взял всех и полетел, строго сказав «Сегодня два рейса не дам. У меня бензина до кромки ведь. После кума на Вёшки свезём!». По дороге, конечно, в Несчастное. Ещё тот уголок. Об одно название не жить. Но живут. Трое там или пять их осталось или было всего. Голытьба каких мало сыскать. Божий притон. Чертовня все углы пообвешала, с каждой прорехи выглядывают. Ну ничё. Завезли одного к ним туда и двоих забирать. Пока бегали тряпки налаживали в дом зашёл. Такое гамно – редко так попадёшь. Пьянь какая-то спит в углу. Покалеченный. Всё порубано здесь. Изведено. Не смотрел бы, а тут. В углу, что поцветней, зашевелилось счастье простое, человеческое – как здесь дитё? Девчёнка-малыш, ей как раз здесь не быть бы совсем, а оно… Вот сидит и с игрушками цацкается. Они мягкие все у неё, хоть и старые, в мирах сытости страшно измотанные. Угол весь из них и состоит. «Кого тут у вас забирать?», очень строго наверно спросил. «Меня и бабушку. Марусю», ответила, взяла что-то своё мягкое и поднялась. Ноги. Ноги худющие, прозрачные. Что ж творится у вас тут, сокровищи? И её повело. Это просто. От голода. От постоянного. Жуткого. На руки её подхватил и искал куда положить – отдышаться хоть чуть ей. У них тут отдышишь скорей, а не отдышишься. По всем углам проходил, но болезнями калики выстыли и сложились как в тесноте – везде грязь, болеток и невыстэнность. Как дошёл до угла, а там мрак обложен чертями лежит – пьян как пень, и обделан, и в хочетке. Что ли этого хрена подвинуть, да здесь положить – одна на весь дом и кровать. За спиной зашептались старухи по-набожному, что попортит её. И увёл. Я не очень и помню как, где. Положил. Но запомнилось только – надёжно что. Где чертям не достать ни за что. И увёз. Взял себе раз у вас мир не терпит детей. И ещё запомнил – душа. Она совесть моя была. Чистая и голодная как Новый год. Нам надолго тепло…

Кинотеатр стонал. Сцена знать давала себя. «Действие первое – необходимое», объявил конферансье. Река пошла буруном и я вынырнул на поверхность. Два белых речных корабля расходились на большом просторе. Я выбрался на палубу одного из них и сказал ей «Смотри вперёд, сквозь стекло. Это очень просто – лететь. Держись за мной». И прихватив радиостанцию вылетел из капитанской рубки вверх. Мы дотянули до города и сделали несколько опрокидывающих витков вокруг белого высокого здания. «Приземляйся на крышу!», крикнул я, мы не торопились сегодня. Это в тот раз, когда за деревенькой в лесу послышался вой волков и лисиц я поднялся быстрей на крыло, увлекая её за собой на ночные пред утром круги. Мы припали потом на обочину и долго приводили в порядок свои рюкзаки, изо всех сил стараясь казаться туристами. Ходим здесь. Не тревожим. Не спим. Про не спим впрочем было, наверное, лишнее. Потому что я шёл к старому другу, которого в этом было давно уже не убедить. «Как дела?», спросил я у себя пока он мне рассказывал, что мать окончательно вымоталась с ним и притон у них дома уже не может вызвать у неё ни малейших эмоций, а он не устраивается и не устраивается на работу. «Мысль художника извернёт этот мир», заметил я старые фотографии у него на стене. Его дом был по-прежнему тёпл, но я ушёл. Я в избушке не жил. Уже много так лет. И мне надо было туда. Брёвна перекосило немного. Чуть-чуть. Чёрный вход. Кто хозяином здесь. И когда вошёл, понял – дверь из избушки моей никогда не возвращала назад. Из неё не было выхода наружу, выход был только внутрь. В тёмную земную глубину, в снега нутрь. Я посмотрел тогда внимательно на чёрный проём перекосившейся дверки вниз и шагнул. Но мне повезло. Эскалатор не взял меня вниз. Оступившись, я оказался зажат в тесном лифте уходящем наверх. И выйдя в рекреацию на этаже я легко глотнул воздуха и попросился присесть. В мягких креслах, стоявших по всему этому небольшому залу. Я присел, но учитель не знал, он поднял меня заживо. Из-за парты каким-то, возможно важным для нас обоих, вопросом. И еле живого отправил за дверь. Я наверно не знал. Мне хватало вполне и раздевалки, что была в двух шагах, место моё в пространстве одинаково было привлекательно для меня, был ли я в раздевалке или в классе. Ведь я знал, что в действительности я сижу на приёме у доктора, и она к тому же уже вернулась назад, и белый её халат действовал на меня успокаивающе и немного завораживающе. Я не решался опустить с неё глаз. Потому что под землёй было почти не видно ничего и коридоры теперь представлялись какой-то безумно счастливой игрой, в которой я потерял котёнка и теперь бегаю ищу его по всем уголкам, а как называется «кыс-кыс-кыс» совершенно забыл. Потому что это были правила виртуальной реальности и так было интересней играть. Коридоры сплетались и разбегались, обретали свет и цвета, замолкали и прятались, окончательно запутывались и неожиданно видоизменялись. Я привык. Я котёнка искал. И находил по дороге новых товарищей, которые помогали в чём-то мне, кто рассказывал что, кто висел. И смотрел как я путешествую. А некоторые (их формы светились загадочнее) беспокоили суть во мне. Оставляли в себе отражение моих поступков и дел, и дарили ответ. Где котёнок мой здесь пробегал. И где только он маленький прячется. «Посмотри у себя». Я смотрел. И шёл по коридорам всё дальше, и дальше, и дальше…

Волшебство не затрагивало меня, когда пробирался я по пустым огромным цехам ночных смен. Одиночество чувствовалось здесь тонче и уверенней. Машины заполняли пространство громадными чёрными тенями и их низкий успокаивающий звук вёл меня через узкие тропинки к одинаковым, уходящим в неизвестность, выходам. Так я оказался на улице, посреди почти дня, в серой нише пространства и времени. Я не сжался пока что в клубок. Я не знал. Что уже притаилось за мной. Люди бежали только испуганными лицами подальше от той подворотни, в которой я всегда же ведь чуял неладное, да не обращал до поры. Мне было как раз. Туда. Путь воина не знает перепутий, мне надо было – туда. Оставив серый покой жить над днём, я вкрался собой в чёрный провалал преисподней подворотни. Последние из людей были мимо меня и я наконец-то остался один. Я один раз взглянул. Предостаточно… В темноту. Лёд не лёд, разреши рассказать, расскажи мне поведать нежившее. Как увидел я невывернут порабощён мрак… Сталь, вороньим чёрным крылом, сталь сдавила мне горло, глаза… Глаза обутратили свет… Свет обрёл чёрный цвет и стал – не́жив… Свет глубокий, как ужас, ослепил навсегда б мне глаза… если б мог… Мрак был душен и зев… Я восстал…

Жрецы культа Участия звались – Зрители. Чёрный Шаман строго и дисциплинировано собирал их по ночам в один Клуб, тяжело и мучительно клубившийся действом вплоть до полуночи. Почтенные Зрители ревностно наблюдали Процесс, в котором возникал и рушился Мир. От их внутреннего состояния зависело быть ли завтра и сегодня и даже вчера, быть ли Вселенной на Дне или же испытывать Тихий Покой или рваться в Полёт… Клуб рос в веках каждую ночь, обретая ночные черты Великого Небесного Кинотеатра и тщетны были попытки неловкого Мира исказить черты великого Действия…

Я сидел в предпоследних рядах по обычаю и мне виден был мир. «Истязание – действие Третье», обмолвился конферансье и грозно добавил: «Пока…». Замер зал, я устал, ночь вошла в свои права и осталась в нас всех – погостить… И, пока конферансье неторопливо и тщательно укутывал полы занавеса и бумазейного экрана просушенной соломой, во мне возникало несметное. Конферансье подул на ладони и поднёс к соломе огонь…

Я был в море. На глубине. Мы отряд из отважных ныряльщиков. Мы добывали жемчуг и соль, и ещё мы дружили с дельфинами. Не было на свете существ более благодарных друг другу за существование, чем мы и дельфины. Не со мной была в то утро глубина. Глубина вобрала в себя муть и тяжёл был мне иссиня-зелён перекат. Как биться насмерть не на той стороне, что никогда не допускалось моим сознанием – насмерть сторона одна. Но глубина тогда давила и рвала меня изнутри – позабыть. Я с трудом добрался до дна, но дно неприветливо сгладилось и рукам моим доставался лишь ил. И я решил уходить. Мне не нужен был мир, в котором не нужен был я. И я поплыл вверх, возможно к солнцу, но не согласилась со мной глубина. Муть прошла сквозь лёгкие и тяжёл был моря моего небосвод. Я выходил, и выходил, и выходил, но глубина держала и темп мой стал тих. Очень. Мне стало тяжело под водой, как не становилось давно. Когда чёрная острая тень скользнула рядом со мной – акула. Большая. Я их не любил тогда, они были неповоротливы и злы. И чёрная тень настигала меня, пока я не понял, что она откусит мне ногу… Я рванулся вперёд всем собой, я забыл посмотреть ей в глаза, меня берег ждал, солнце возможно и товарищи. Я вынырнул вовремя. Я успел и берег взял меня из воды. Смех изъял меня из душных вод и я обернулся к морю в приступе неестественного болевого веселья. Но смех забыл жить во мне сразу же, не успев и толком начаться, смех стал в горле как ком. Женщина, наш товарищ, оставалась в воде. Все спешили к нам на берегу, но далеко. Очень совсем далеко. Ещё. И я понял, что кошмар мой не стал позади, кошмар лишь предстоял. Чёрная и недобрая тень заходила кругами над ней и до берега ей было гораздо дальше, чем мне. Я нырнул, вобрав воздух, и поплыл наперерез. Я успел. Снова. На одном из кругов я обворожил чёрную тень собой и вошёл в круги сам. Заворачивать, ввинчивать, вкраивать виток в суть земли – я уходил по сужающимся кругам к неба дну уводя за собой беспрестанное. Глубина теперь стала родной, я постигал её иссиня-зелёную муть о себя и входил винт-бессон в глубину. Я мог бы ввинтиться и в дно, но теперь у меня было дело поважней. В точке входа я обернулся собой, чтоб увидеть акулу как есть. Но дельфины стояли уже на посту. В безупречном строю строго стояли они и смотрели на мой танец с акулой о дно. И когда я собою стал вывернут они посетили её и не стала чёрная тень… А за мной уже плыли товарищи и слегка покачнувшийся умом постигал берег я второй раз…

Чёрный Шаман завершал странный танец в эпицентре огня. Кинотеатр пылал. Ни один из Зрителей не покинул зрительный зал. Действие того стоило…

Коридоры стали нежней ко мне. Они часто отпускали меня погостить. На полянки, площадки и в садики. Я же всё-таки был непредсказуемо мал. «Сколько можешь ты жить?», спросил я у девчонки-напарницы, залезая на ступеньки на лесенке. «А ты сколько?», засмеялась она и показала язык. «Хорошо хоть язык», подумал я в панике и сказал «Я не буду с тобою играть!». «А с кем?», заинтересовалась она, преднамеренно легко затрагивая глубинные корни моего искреннего одиночества. «Злая девочка!», сказал ей я, «Нельзя же так! Пойдёшь лучше со мной с горки кататься?». «Ага!…», в восторге задохнулась она, хоть и не знала пока что самого главного. Кто-то из взрослых перенёс горку к бассейну и кататься теперь с неё было одно сплошное безобразие и удовольствие. «Я боюсь…», сказала она, еле закрыв всё-таки раскрытый от удивления рот, когда мы пришли. И боялась она долго. Целый раз. Потом её оттуда было не вытащить и я замёрз даже летом в бассейне этом её уже, а она не хотела и не хотела вылезать. И слетала с этой горки как сумасшедшая – я смотрел укоризненно. Невоспитуемая какая-то…

Паравоз уходил на Восток, хоть и ехал по расписанию вроде на запад. Но мне ли не узнать мой Урал! Я был пассажиром его и пассажиром вполне естественным – это был поезд, которого мне не приходилось ждать никогда. В нём я был. Он был тоже, наверно, во мне. Как тот самолёт, что угнали мы с Малышом из бескрайних степей родной Родины. Поезд шёл на Восток в тёплом свете его жёлтых дней. Поезд проходил сквозь школу. Жизни и просто мою. Мне спокойно было в его насквозь просолнечных, открытых всегда дверями купе и его уютные столики напоминали мне солнечным покрытием своим парты в классе. Я вышел из купе и заметил табличку в конце коридора. Синяя, глянцевая, но мой мир не мог жить рекламою. Как на временный непорядок подошёл я взглянуть и прочитал крупно «ХУЙ». И поменьше «всё что вам надо!». И внизу «Комитет рабочих Урала». Молниеносный и грозовой привет злой реальности от нас живых. За всё! Порядок был. Мой поезд шёл сквозь нескончаемый день…

А с Малышом мы шли тогда через деревню и думали. Улететь бы нам в небо. На крыльях. А тут как раз самолёт. Кукурузник разбитый, растасканный, за деревней в степи. «Как ты думаешь, полетит?», спросил я опираясь взглядом о высоченные тополя, что росли на окраине. «Думать некогда!», ответил Малыш, «Надо лететь, пока нас не застукали». Кто нас собирался стукать я не понимал. Но Малыш был прав – лететь было надо нам. Мы и полетели. Мы забрались в кабину, а самолёт всё же не трактор был и с одним рычагом. Наверное остальные попёрли давно и из-за этого хоть я и тянул на себя старательно тот штурвал, но летели мы на малой совсем высоте, иногда упираясь ногами сквозь прорехи в фюзеляже о землю. «Далеко так не улетишь», подумал я и сказал Малышу. «Ничего, долетим», ответил малыш и мы успешно спикировали носом в тронувшийся о нас чернозём. «Долетели», сказал я ему. «Ну и что», он сказал, «А зато мы ушли от погонь!».

Да, от погонь мы ушли. Я на двор на заводе. Строительный. Оставалось разгрузить машину с каким-то барахлом и можно было мирно идти на обед. «Жаль кроссовки порвались», подумал я надавливая босяка по двору…

А потом пришлось загружать. Машину. Я работал в детдоме. Директором. А вокруг война и жрать нечего. Никому. То пол беды. Беда была в том, что есть также как и никому, было нечего моим воспитанникам. А они дети. Им расти надо, а они не то что сами, у них и зубы не очень росли, с голодухи-то. Мне бы морду идти бить тем негодяям, которые эту буру придумали, а мне никак – на посту. И ответственней некуда. Вот и грузил. Машину. Грузили они, мои с голоду слегка шатающиеся. А я бегал и организовывал. До того жёстко, что мешка не мог им помочь поднять. Мне подташнивало. «Хорошо хоть рвать нечем», думал я. Мы грузили мешки с лавровым листом. «Интересно, кто сейчас ест лавровый лист? Увидеть бы нам те места», думал я, но понимал, что раз партия сказала – комсомол ответил «Есть!». И дело нужное. И бойцам на передовую пойдёт наш листок. А мои бойцы не относились к «лаврухе» серьёзно. Они не видели в нём съестного, а значит мало-мальски полезного. И таскали пыльные мешки в крытый борт и умудрялись чихая приветствовать друг друга через смех «Будь здоров – пожиратель коров!». Погрузка заканчивалась уже, когда завернув за машину я неожиданно встретил её. Её не полагалось вообще-то здесь. Колхозный табун далеко был – на выгоне. Как она забрела, кобыла-дурёха, к нам во двор, понятного не было. Я остановился и посмотрел ей в глаза. «Вот пришла, моя глупая!», ей сказал, «Теперь надо в колхоз отводить». «Ничего», сказала она, «Не грузи последний мешок. Пусть останется…». «Пусть», согласен стал я, «Ты сама-то как?». Белая грива развевалась на ветру над белоснежной её статью. «Ничего, скоро жить ведь весной…», сказала она и я пошёл к машине. Там закончили всё уже почти и закидывали на верх как раз последние пыльные закрома. «Этот не надо. Оставь», сказал я одному своему молодцу и тот понял аж влёт. Совершенно не понимая зачем нам может сгодиться эта труха, но зная, что раз нашим приглянулась значит вещь в хозяйстве расхожая, он как шёл с мешком прямо и направо, так же, глазом не моргнув, он прошёл прямо и налево, и мешок канул в наших бесконечных тёмных углах как и не был здесь сам. Интендант приезжий запомнился. Это он наверное на сердце Данко наступил из осторожности у Максима Алексеевича Горького. Ходил возле, в машину заглядывал, в глаза мне пытался смотреть, пытаясь увидеть неладное. Бог с тобой, я неладное тебе как-нибудь в другой раз укажу – не обрадуешься. «Да вроде все», я сказал про мешки на его низачем осторожный вопрос. «А то мне…», говорил, объяснял вроде бы. «Езжал бы ты!», подумал я про себя, «Пока хлопцы мои не учуяли в тебе неладного, да не материализовали бы эту мою мысль». Уехал, бог с ним. А это случилось потом. Месяца через два. Под Новый год. Я стоял у решётки забора во дворике и плакал. За ржавыми прутьями, на асфальтовом пятачке они умудрились сделать почти настоящую ёлочку, в иголках которой я узнал того самого «лавруху» оставленного нам. Настоящую. Радостную. И теперь бегали вокруг по асфальтово-чёрному пятачку под начинающимся дождём и веселились как про?клятые. Они знали, что в амбаре у нас остался только один мешок овса. А я знал, что до весны ещё больше двух месяцев. Они не хотели считать до весны, у них был – Новый год. Сердце слегка выворачивало потом у меня каждый раз под праздник этот красивый, под Новый год. Я бы улыбнулся сквозь слёзы – дети ведь, но мне надо было пора. И я пошёл под начинающимся дождём собирать прибившихся к детскому дому бродяг валявшихся в грязи и кругом. Кто-то из моих постарше стал мне помогать. Одного под забором-стеной нашли, замёрз совсем, лежит скрючился. Но вроде живой и не пьян. А с другим конечно история. Известный хромой. Пьянь всей округе знакомая и дебошир. Им воспитанники мои дразнились по-непристойному в моменты внутриполитических кризисов. Лежит. Дождь не дождь, и канаву как выбрал – попровалистей. Лежит, матерится и пьян как голе́нище. Понял сразу и нашим сказал «Не брать!». Толку не будет. Лишь вывозимся. Этот не пропадёт. Но тут в гости к нам какой-то гринписовец выписался – по охране животных от нас. Говорит как же, надо взять, тоже ведь человек, друг, товарищ и подлежит. Я не стал уточнять уверен ли он в им произносимых определениях, я повёлся. Только я своим пацанам не дал это сокровище правторить, отправил их ещё одного, Аркашку Кривого, забрать, он был недалеко. «Ну давай», говорю, «понесли». Пассажир тот и принялся прихватываться. Пока тащили – много услышали. Гражданин скоро понял неправоту, сдался скоро, только грязи трепнул – весь вагон. И пиджак у него был весь в ужасе от нехорошего об того. Сил не стало и при одном особенно удачном его выверте не удержали уже и подымать не пришлось. Оставили. Взяли уже по дороге тогда ещё одного, тоже хорошего, но хоть не такого вметеленного. Потащили, а товарищ в неааккуратном пиджаке запел про медпункт, который у них там налеве где-то. От гринписа что ли. Медпункт здесь. Удумал же! «А идите вы куда вам захочется!», подумал я. Мне было направо, слава Богу дрова у нас были ещё, надо было организовать хорошую протопку на все предновогодние дни – дождь обещал стать снегом к утру… Я шёл по одной из наших тёмных тропинок, когда понял, что больше не надо, наверное, ходить – я умею летать. Повело низко над темнотой, я полетел. Я от радости к Никаноре Дмитриевне заглянул, к нашей «горничной», как её называли воспитанники. На дорожку, и радостью поделиться – умею летать. Никанора Дмитриевна все молитвы знала невзирая на повсеместный окружавший нас атеизм. Она так просто события этого оставить не могла. Она сказала «Обожди. Я сейчас» и вернулась в комнатёнку уже с графинчиком красного вина и с засохшей белой просфоркою. «Причастится надо тебе. По случаю», сказала она. Я согласен был. «Только, Никанора Дмитриевна, я буду пить радость в полёте!», сказал я и приподнялся слегка на крыла. Ох и горька же радость была на вкус! Это была прозрачная горечь живой воды и маленький глоток влился лаком-расплавлен свинцом и свинец стал – уран. Сила крыльев моих расправилась за плечами моими. С Никанорой Дмитриевной девочка тоже пришла и стояла смотрела как пил я боль и страсти Его Непреклонённого – подросто́к подростко́м. И наверное Красная Шапочка. Пирожков у нас не было жаль. Хлеба корочку бабушке принесла от себя. И от мамки, которую забрала война. Знал я её бабушку. Никанора Дмитриевна как с корочкой встретит, так с полуторами и проводит. Посмотрел я на ту малышню – а она ведь красавица. Злой уран это тешил меня о себя. Никанора Дмитриевна и внучка её стали передо мной неодетые. Я смотрел и был жив я о них – я их любил. И коснулся сначала Никаноры Дмитриевны, нянечки нашей пожилой, а потом видел девочку обнажённую надо мной снизу вверх. Она была прекрасна и прекрасной бы и была, но внимательно видел глаза. Глаза бились укрывшись «Не надо!» хоть и рвалась на части уже её плоть. Поцеловал её нежно «Прощай!» и разлил в крылья уран. Неистовый он рвался вверх, но пройти потолок, смертоносную толщу – не нам. И я вывернул крылья из плечей и вылетел в ставшее проницаемым насквозь окно. Город встретил рассветом меня. Я блуждал ещё в его чёрной предутренней тьме, когда вспыхнул полоской восток и солнце выплеснулось как сама радость в мои живые глаза. Легко разрывая паутину трамвайных проводов я взлетал в светлое небо. И на завод пробрался уж днём. Мне нужно было очень найти и спрятать на его пустой пока территории знак моей первой гордости. Я нашёл скоро эти две железяки валявшимися как попало совсем уж где ни попадя. И я их положил в место нужное. Я вернусь чуть попозже – найду. Их там. Но пока стало мне недосуг. День наступил. Люди стали на смену подтягиваться. Я вышел из цеха, а там он. Инженером он был, возможно и главным, но по нему ведь не скажешь никак. Скромный, спокойный, горе только было у него. Папку он схоронил недавно. И мамку давно. Он показывал мне семейный их фотоальбом со всей их трогательно-дружной интеллигентной кавказской семьёй. Жаль мне было его очень и я оставил дела все свои до поры…

«Седьмое действие – важное», провозгласил неутомимый конферансье и предложил всем пироженые. Зрители уже свободно вставали с мест. В зале горел полупритушенный свет. Мы начинали знакомиться и понимать друг друга. Полночь становилась близка и нам скоро придёт пора уходить. Мы не могли привыкнуть к мысли о предстоящем расставании и знакомились друг с другом как насмерть и навсегда. Официантки стойкими приверженицами культа разносили в проходах пироженые, а мы не могли, и не могли, и не могли никак напитать друг друга живительным потоком мыслей, мечтаний и чувств…

Одиноко поутру воин веселится. Снег и лес, и на ветру замерзают птицы... Я простонал на кресле из тьмы «Зачем?» и добрая доктор поправила мне, очнувшемуся, белую подушечку под головой. «Ты уже спрашивал», ответила она и мне стало светло от неоновых ламп неслепящего дневного света надо мной, «Мысль – ток. А ты Проводник. Только сердце немного пошаливает, но мы приведём тебя в порядок». Она улыбнулась тепло и коридоры распахнулись цветным дождём надо мной. Я шёл по городу утром совсем и представлял себе коммунизм. Когда все игрушки будут бесплатными и бери сколько хочешь – не жадничай. Я зашёл в большой магазин из света снаружи и внутри, и из стекла, и понял, что коммунизм уже наступил. И игрушки и разные шарики в магазине лежали спокойные. Много очень – кругом. Я смотрел и на них на всех – радовался. Можно машинку взять или танк. По потребности. Я внимательно посмотрел себе внутрь и пока ничего не почувствовал, никакой там потребности. Потому что я точно не знал – давно наступил коммунизм или нет. Может только вчера. Или две недели назад. И не все успели приехать посмотреть и взять себе что-нибудь. Может ещё не хватит кому-то и я решил подождать. Мне пока танк совсем ни к чему, в Разоружение пока буду играть… И пока я залез на балкон – учиться летать. Вернее и не залез, я на нём был. На балконе из кухни второго этажа, оказавшемся почему-то без перил. Так и получилось, что я стал учиться летать. Потому что я ехал по кухне на трёхколёсном велосипеде своём, ну и выехал. На балкон. Там перил нет. Просто не было и всё. Балкон был, солнце светило и ветер бил в лицо. Ветер действительно был. Воздушный, волшебный и сказочный какой-то ветер, потому что я боялся его как никогда. Ветер и подхватил. И одним порывом увёл меня на велосипедике моём – учиться летать. В первый раз я летел с захваченным ужасом духом. Мне казалось я падаю, а я летел… Дяденька милиционер ещё свистел-свистел… С пеплом смешивает суть время за стеною, жизни нет и смерти нет, только над сосною – одиноко на ветру звёздочка кружится. Одиноко поутру воин веселится…

Конферансье окончательно нас утомил. Он надоел нам больной. Он и старый же совсем, как и мир. Мы не слушались. Он тогда согнулся как-то очень уж дряхло в плечах и пошёл подметать всё на сцене, что мы насмотрели там…

Я взял пироженое на стекляной полочке и понял, что самолёт не долетит. Он всегда не долетал. В этот раз угрожая всем нам. Мы сидели же мирно на берегу, у моря, и видели. Как он летит над горизонтом повёрнуто. Ещё все смотрели просто как на самолёт, а я уже знал, что не долетит. А он курсом ложился на нас и конечно неправильно. Мы затревожились на берегу, когда поняли что с ним беда. И беда легла в море в немногих волнах от нас. Все дрожали в от катастрофы том видении, а я не пожалел этот самолёт. Ни капельки. Я отвернулся совсем. Я помнил ещё достаточно хорошо те времена, когда в самолётах сидели настоящие лётчики, и заболевшие и умиравшие в воздухе самолёты тогда уходили от людей, а не на людей…

Я выходил из кинотеатра понимая, что он не отпустит меня и его древние развалины у меня за спиной дисгармонировали с обликом города. Он был слишком гротеск и велик. Его колонны остались на время лишь ждать меня своими кассами. Стадион вот, мне всегда нравился больше стадион. И своею открытостью. И округлым приличием перед взором великого неба. Белый опять же. Посидеть можно смирно на лавочке или мимо идти. Всё открыто, со всех сторон верно и правильно. Жаль мимо. Ну ничего. Я и шёл. По подвалу избитому крыс. «Для чего вы, норушки, все мокрые?», думал я и они отвечали в ответ «Пошёл вон!». Я причины не знал. А у них без причины не выспросишь. Не допытаешься. И я пошёл. Темнота и кромешный недом. Дёна дно. Я замёрз.

И дорогою горной пошёл я опять в край надгорних лесов. Куда заведёт только знал. Привело не в укром. Места были родные до бо́льного. Бо́льным и отдалось. Я у дома и не был совсем. Возвращаясь назад. А ведь он говорил «Не назад. Куда сможешь иди. Но не назад». Но так случилось – верталсь. И по первым шагам аж повыхолонул. За кустами мёртвый солдат. Лежал и улыбался бы небу, да было ему не до того… А дальше пошло. Мёртвых много. Больше, чем нас. И дорога по зелёному горнему лесу обратилась в мой ад… Но я выбрался мимо мёртвых всех их. И остался внутри непокой. Лучше бы я на троллейбусе уехал кататься от них. Ведь троллейбус давно уже ходил по новому далёкому от меня и от моего понимания маршруту. Я в нём ехал и ждал, когда будет ведь здесь поворот. Но поворот не случился. Случилась ночь и мне негде теперь было переночевать. Я пришёл тогда к одному из старых товарищей и мы пили с ним крепкий горячий чай. А потом мы пошли провожать. Друг друга, потому что и он в том доме не жил, как и я. А двоим ночь была не страшна и мы думали тогда в ночном городе – чтоб чего сочинить. Раз всё равно все ведь спят, а нам тоже не сказочно – холод, ночь. Сочинили – пошли остановку искать. Автобуса. «Здесь где-то была», утверждал мой товарищ по выпитому, «Я же здесь коренной. Я квартал этот знаю как пять». Мы мотали четвёртый квартал возле всё одной и той же серой стены какого-то непроходимого предприятия. Хорошо хоть давно уже был день. Хоть искать казалось полегче нам. Но остановки-то не было. Автобуса. «Коренной – это зуб!», безапеляционно заявил я наконец. Гад, автобусы даже были. Туда-сюда ездили. Значит остановка ведь где-то была. Но не у нас. У нас не было. «Коренной ещё бывает «Москвич», заметил приятель раздумчиво. «Как это?», я не знал. «Ну машина такая, с корнями. Вся заплетена…» «Заплетена?!», я слегка протрезвел, «А ты что расскажи-ка мне пил?» «Чай. А ты?», мой приятель стоял, думал и спрашивал одновременно. «Тоже вроде бы чай», я с трудом вспоминал. «Какой там чай!», закричал товарищ мой издалека уже, «Выходи из круга скорей! Нас ввинтило! Автобус ушёл. Это день! Нам пора по домам». Я очнулся не сразу от оторопи, а когда очнулся – аж оторопел. Мы стояли уже во дворе. Института того или техникума, переоборудованного то ли под штаб, то ли под гестапо какое-то. И нас там расстреливали. Нас была целая шеренга построена, хорошо хоть лицом к солнцу, а не к стене. На стене – там чего интересного? Может кто-то напишет, что хуй, но на том весь предел и заканчивается. Я на солнце любил посмотреть. Хотя всё ж уроды эти с их кислотными автоматами слегка всё и портили. Их, конечно, лучше бы не было. Нас до этого вывели из временно оборудованных камер, посчитали, построили и вот – здесь. Красота почти что. Если бы не расстрел. И когда потянулись по нам чёрные струи их всепожирающей кислоты из стволов – я посмотрел на солнце и оттуда ушёл… В библиотеке мне лучше ведь было всегда. И тогда я сидел в библиотеке далёкого будущего и читал книжку про себя. И про наш расстрел. Очень нравилось. Захватывало дух и всё прочее. Я мечтал о том, как оказался бы на месте героя и, посмотрев на солнце, ушёл бы от них навсегда. В этом месте Тому давно уже пора было трясти меня за плечо. «Зациклило?», кричал он мне в ухо в таких случаях и конечно вытягивал. «А может я Том?», подумал я, «А Мишка спокойно висит на Вискоме сейчас и смотрит, как выгружают на лёд снегоход. А я забрался в библиотеку с утра, что не очень на меня похоже, если я Том. И в итоге меня тут зациклило». Я в испуге потрогал очки. Нет, я Мишка. Очки не наврут. Тома всё-таки не хватало. Очень. И он пришёл. «Мишка, ты что? Я тебя всё утро ищу! Ты зачем не в центральную библиотеку забрался? Запутался?». Я оглянулся по сторонам. Действительно, в полумраке древних сводов я сидел в библиотке на какой-то уже и неведомой мне окраине Города. Надо мной не было солнечного купола. «Вот занесло!», подумал я и сказал Тому «Мишка, если ты перестанешь орать, мы сейчас же уйдём искать вход в древнее подземелье, про которое я только что прочитал». «Ну давай, Том, пойдём», согласился он сразу, покладисто. Что-что, а подземелья-то Мишка любил. По дороге нам встретился дяденька. Он шёл и несуразно размахивал руками, как колобок. Мы его сразу поэтому-то и заметили. «Дядь, дай в очки посмотреть!», попросили его. Пока мирно и просто – хорошие. «У него же вон есть», стал дядька жадничать непонятно и почему. «А Мишка мне не даёт!», сказал Том и я демонстративно упрятал окуляры в карман. Различить нас стало практически невозможно. «Том всё врёт», сказал я. Дяденька подумал и пришёл к неутешительному для кого-то из нас выводу: «Тому дам. Мишке нет». Хорошо хоть мы сами запутались, а то б точно кто-то из нас бы обиделся. Что не ему. «Давайте!», протянули мы руки вдвоём. «Постойте!», дядька не осознал. Пока. «Только Тому!». «Ура!», сказал я, а Мишка сказал «Так всегда…». И обиженно выпятил красную на чёрном губу. «Погодите!», дяденька чуть ошалел, «Мишка – ты?». «Мишка – я», я вздохнул и протянул руку, «Давайте уж ваши очки» «Нет», сказал дяденька строго, «Очки Тому». И добавил уже менее немного решительно «Смотреть». «Ура!», сказал Том, «Только Том это он. Хорошо хоть у меня свои очки есть. Я и не завидую!» «Не очень понял», дяденька немного вспотел, «Кто из вас Том, а кто Мишка?» «Ну, дяденька, и даёте вы!», искренне возмутились мы или вместе или по очереди, «Вы что – белое от чёрного отличать не умеете? Я – Мишка. Он – Том. Один чёрный, другой белый. Тут ведь путать уметь вовсе нечего!». «Ты Том?», спросил дяденька Тома. «Нет!», честно признался я. А Том сказал «Бе-едненький! С таким зрением вас даже в дальтоники не возьмут, не то что в космонавты! Вы хотели кем стать, когда были маленьким?». «Бухгалтером», совсем уже неудачно пошутил наш дядичка. «Вот видите…», утешительно сказал Том, взял с протянутой руки очки и передал мне – смотреть, а дядичке вместо «спасибо» сказал «Ну ничего». Потому что на самих нас Дейнека с его лётчиками будущими отдыхал, так как мы были будущими – космонавтами. Я посмотрел в очки и Тому дал посмотреть, а дяденька как нас только и вытерпел. Тогда мы сняли очки, я вытащил свою фланельку, и аккуратно их протёр, и передал дяденьке. И тогда мы сказали вдвоём «Дяденька, большое спасибо! Вы – очень хороший, добрый и терпеливый человек!». И повернувшись ушли, решив между собой по дороге потом, что когда мы первый раз в космос полетим капитанами кораблей, мы обязательно дядичку этого нашего найдём и возьмём с собой. Пусть летает – у нас небо звёздное.

Я поднимался по широкой, очень широкой терассе очень гладкого камня в светлом городе вверх. Там наверху он и был. Кинотеатр. Я потянул на себя массивную дверь и вошёл в одну из его колонн – в кассу. Как пальцы только не замёрзли о камень ручки двери. Я встал на цыпочки и протянул в окошко всё золото, что было у меня: «Тётенька, дайте билет». Ночь настала прямо в лесу. Я умел видеть волков и медведей и разных зверей, пробиравшихся по ночному лесу за мной. И я уходил. Я погладил их всех на прощание, до утра, и оказался у домика на краю крохотных выселок. Здесь бы тоже был лес, если б не этот тёплый падающий округ жёлтый уютный свет. «Я вернулся», подумал я, «Как долго я спал…». Тихо стукнул в ночное окно и девчушка выглянула и исчезла, будить древнюю как мир старушку – встречать. Я посидел немного в горенке и понял тогда – насколько же я стал сед. И я не стал уезжать, я остался совсем, но чудовищные параллели уже выворачивали руки мне и сознание, и автобус уже готовился пройти мимо кладбища… С ужасом наблюдал я собственную свою память и постигал, как удалось всё-таки окружавшей меня реальности извернуть мою суть и исказить великое Действие. Изощрённо корёжа прошлась реальность по миру недотрагиваемого и я стал – лёд. Онемел о уран стон-нефрит. Крестик выломал крылья и оставил лишь взгляд. Глаза на́ги. Я смотрел в горизонт. Горизонт – это наше бессмертие. Уж это-то я ещё знал и поэтому, не колеблясь ни разу ни капельки, сел в автобус нацеливший фары на кладбище…

Было утро, легко-серое утро начинающегося. «Вы не знаете о какой погоде на сегодня мы договорились?», переговаривались негромко между собой соседи по автобусу, а я смотрел за новый микрорайон, за которым оставалось старенькое городское кладбище. Кресты и плиты узкой серой полоской были эстетично врисованы в шедевральный облик горизонта и я подумал, что легко-серое утро сегодняшнего дня было производной этой нежно-серой полоски. Да, когда-то там был похоронен и я, но это не имело основного значения, я лишь с теплом вспомнил о чёрном камне и посмотрел на кабину шофёра. Было пора. Шофёр закончил оформление дежурных бумаг и мы тронулись с конечной станции. Мы ехали в недалёкий какой-то полузнакомый городок, но это было не очень существенно. Главное – мы ехали мимо кладбища и дорога была утренней, радостной, солнечной. Лёгкая прохлада ещё тревожила меня, когда я попросил остановить где-то прямо в пути и вышел из автобуса на эту полупросёлковую дорогу. Впрочем асфальт был, и идти было удобно, и от солнца – смешно. Наши тоже там вышли и не знаю откуда. И мы пошли по дороге вперёд – в лагерь всё-таки мы опаздывали. Но в лагерь мы так и не добрались. Свечерело и приходилось тормозить попутки по всему темнеющему осторожно пути. Жёлтые стрелы озаряли нас жёлтыми снопами света и проносились мимо, и мы брели обречённые на ночную дорогу и возможно на ночёвку в лесу. Но тропа то была наша, правильная. И мы не боялись ни ночи, ни деревьев. Больше того, мы деревья – любили. С их чёрными лапами протягивавшимися к нам в жёлтых отсветах проносящихся машин. Они не царапали нас, они только играли в Пустяшки и Сумерки.

Я добрался до школы уже днём. Одноэтажный барак её, собранный из детских игрушечных досточек, стоял отдельной вселенной далеко за пределами свернувшейся тёмным котёнком деревеньки. В классах было светло и виктор тех мест сказал мне «Пойдём покажу». Мы вышли из школы и пробрались к недалеко совсем дому, сложенному из брёвен и древнего мха. «Смотри», виктор открыл дверь и мы вошли в низенький сруб. По полу застилался огонь. Голубыми, словно из жидкости, языками ласкался он к воздуху и разливался на всё. «Пожар», понял я и поплыл, рассекая собой голубое пространство вод надо мной. Мне бы вынырнуть. А я плыл и плыл в речке насквозь и не хотел покидать волшебных качающих вод. Зачем. Мне хорошо было и там. Я видел заманчивое устройство полупрозрачной реки и плыл как летел – лишь на доводящих до щекотного усилиях разума. Я вынырнул на балконе большой многоэтажки. На нём сушили бельё. Солнце смеялось надо мной сквозь простыни, я обиделся и ушёл в гостиничный лифт. Отель этот давно тревожил и ждал. Только был ненадёжен и в любой мог доставить во мрак. Надо было быть осторожным, и я был осторожным. А ему надо было доставить, он и доставил. Я цеплялся ногами ещё за эскалатор, пытаясь спиной отходить назад по спускающимся вниз ступенькам, но всё ж не успел и коридоры сгустившейся темноты приняли по пещерному горячо лютым холодом. Почти не разбирая ничего в темноте, я проходил по узким тоннелям вперёд и по бокам лишь мелькали немногие, почти окончательно тёмные проёмы подземных цехов. Я был трезв и тёмен внутри и с трудом разбирал путь лишь потому, что путь был прям. Я свернул в тёмный цех. Синий свет больше был темнотой и я не встретил в цеху никого. Уходить показалось во мне и я побрёл в темноте сквозь пронизанный о темноту проход. Наконец-то. Комната человеческая. Всё спокойно и здесь живут. Правда временно. Мы там жили недолго, по несколко дней всего и на кровати моей лежал уже пассажир новоприбывший. Дело нормальное. «Моя то койка», сказал я ему. Он был не против, но я всё равно уже выписывался из этого полуобщажного номера в больничный двор. На дворе больницы осень была и мы пошли с товарищем за квадратный пакгауз, смотреть – правильно ли кладут кирпичи. Потому что в этом пакгаузе и было зарыто то самое главное, что позже приведёт нас на трамвайную остановку на излинеенном проводами перекрёстке. А от перекрёстка уже рукой было подать и я пошёл по боковой аллее тянувшейся вдоль дороги. По боковой аллее, под зелёными листьями которой молодые мамы катали в колясках своих малышей. Автобус был где-то здесь и я не ждал его на остановке, он сразу пришёл. И отвёз меня на окраину, где мы зарыли в глубоких лунках людское бумажное счастие, навсегда. Я вспомнил себя пионером и, пробравшись на завод, добыл лом и пошёл к тем лункам – внимательно посмотреть на итог нашей жизненной деятельности. В лунке бумага от денег превратилась в труху и я удовлетворённо отряхнул руки – мы прожили время не зря. «Надо залить», сказал я проходившему мимо рабочему. Он не против был и выдал ведро с раствором мне. И я вцементировал напрочь в свежий грунт наше светлое прошлое.

«Не подскажите какой поезд идёт в Никуда?», спросил я у кассира на вокзале и в нетерпении даже ногу одну приподнял – так уехать хотел. Женщина подняла на меня внимательные глаза. «Не знаю. Но минуточку. Вы спросите в багажном», ей видимо жаль было меня. Я поблагодарил её вежливо и от души и спустился в багажное. Там конечно бардак. Мало того что носильщики бегают в фартуках и с совками за поясом, так ещё получилось так – беженцы. Их сидела семья в том углу, в котором остановиться надо было и мне, и я пришёлся родственником им по перекату. Они тоже были в постоянном движении, только родина-мать их сидела на узлах и мешках, никуда не уходя и поправляя подгузники вновь прибывшим из похода в буфет или в бесплатный по их многодетности туалет. Она была пожилая, не старая, и я видел глаза её чуть уставшие, но с запасом терпения не на одну ближайшую вечность. Мне надёжно было в этих глазах. Я спросил «Откуда вы?». «С Малой Земли», сказала она, «Там нелёгок стал хлеб. И нам не нашлось…». «Хлеб жизни?», спросил я, хоть, конечно, давно знал и сам. Просто тепло мне было мгновением отразиться в её любящих, многострадальных глазах. «Хлебушек дня», ответила мне она и добавила словно про себя «По ночам-то хватает пока…». «И куда же теперь?», спросил я. «В Никуда», ответила она просто. И я понял, что нам в одну сторону. Я отдал пока её малышам мой волшебный рюкзак – посмотреть. И пошёл вызволять наш поезд, запропастившийся где-то видимо окончательно и напрочь…

Операция прошла успешно. Из меня удалили осколки сколько возможно было. Все вынуть было, я понимал, не судьба. Особенно один, угнездившийся с проворною хваткою под самым сердцем. Вёл он себя хорошо. Не паясничал, не шалил, сосуды окружающие не тревожил. Пока. Только вытащить его не было никакой возможности. Доктор смотрела на меня влюблёнными глазами и объясняла, что такое проникновение в живую человеческую плоть невозможно почти и поэтому я – уникум. Какой уникум я, я знал достоверно. У нас во дворе это по-другому называлось. Но как – я не мог вспомнить, поэтому я улыбнулся доктору, взглянул ещё разик на ведёрко с осколками под креслом из тьмы и очнулся в солнечном дворе. Хорошо песка было много. Он пригодился мне. Я лепил из него зоосад. «Тань, зверушек неси!», крикнул я Таньке, с вниманием кравшейся за бабочкой на кусту. «Вот», стояла она потом надо мной и протягивала мне ведёрко с оловянными солдатиками, погрызанными кубиками и с прочим легкомысленным зверьём. А я смотрел на ведёрко в её руках и не мог вспомнить где же я уже видел такое же…

Ночной перегон был освещён немногими жёлтыми огнями электрических фонарей, но хватало. Вполне. Здесь ходил в основном товарняк, но зато рядом был комбинат, жёлтые фонари которого и согревали весь перегон. Я помедлил. Товарняка пока не было и я пошёл обходить комбинат. Там ещё одна ветка была. С другой стороны. И там был. Локомотив, огромный в своей грандиозности, надвигался на меня и не думал о том, что у меня может быть ещё куча дел. На той стороне. Полотна. Там можно было и на стадион сходить и домой. По-настоящему домой. Там дом был истинный, а не смешной какой-нибудь просто так. Мне там тепло могло быть как было всегда. Там был подвал. А он не думал о моих дорогах в прекрасное. Он шёл на меня. «Глупый какой-то локомотив!», подумал я сердито ему. «Великий», поправил он и меня подбросило вверх. Я видел ещё его нарастающее приближение в чётких контурах и в линиях металлических черт, когда нёсся в порыве сам вверх – над него. И очень быстро и сильно развернулся в воздухе над проходящим над ним и понёсся над взлётной полосой чёрного металла его крыши. В несколько сильных рывков я отделился от него во тьме и оставил внизу его – локомотив моего старта…

Ночной город всегда поражал меня освещённостью своих улиц. Слишком памятен во мне был мрак непроницаемо-чёрных пещер и лесов. Аллеи серебряного света помогали мне ночью жить. В освещении ночных улиц мне спокойней было за моих женщин и детей спавших в комнатах рукотворных пещер. Я пробирался по ночному городу в свете сиреневых фонарей и искал выход вниз. Я нашёл… Мемориальное кладбище серым утром проходило мимо меня и на околице деревни я понял, что забрался в тупик. Можно было сеять траву на могилках или перетаскивать с места на место железные оградки, можно даже было кого-нибудь похоронить, но выйти из этого мира тоски и зноя осени было нельзя.

И в итоге мы – отряд маленьких колобков. Мы комочки мягкого тепла о нетёплую жизнь и стадии прохождения нашего через полигон подземной реальности закаливают нас о смертоносную опасность. Коридоры темны и узки. А вверху притаился дракон. Мы катимся по темноте всё вперёд и вперёд, а дракон периодичен и строг. И если зазеваться в строю и сбиться с ритма, то огонь, извергаемый им, поглотит нашу нежную суть. Мы проскакиваем мимо рвущихся сверху потоков огня и катимся дальше и нас не пронять – мы готовимся к жизни в реальности. Мы закалённые отряды юных бойцов и ритм наш неостановим. Мы вынырнули на белый свет потеряв серьёзную часть наших бойцов и память о них в нас жива. Память о них теперь наше оружие, потому что позади остался страшный, но учебный дракон, а со всех сторон нас готовы найти уже сущности нам неведомые пока, но известные нам как породители страстей таких, что при встрече с ними покажется, что лучше было бы нам умереть в огненной пасти нашего первобытно-закаливающего дракона… Я – младший командир отряда очерствевших о му́ку. Мы выходим и рассредоточиваемся. С этого времени мы не будем ни видеть, ни слышать друг друга напрямую, связь будет лишь косвенной, через целые цепочки тёплых человеческих рук. Единственным, что остаётся за нами – мы будем чувствовать. Смерть каждого из нас будет проходить по нервным полям всех, и чувство опасности с потерей любой единицы обострит нашу боеспособность, и мы найдём в этом промежуточном, но очень осложнённом мире выход.

А апокалипсис был не нужен нам. Мы сами были апокалипсисом для этой планеты. Мы шли от заката и наш корабль погрузило в песок. Борт-инженер умирала от приступа колкого льда, а на всей планете не нашлось ни одной подходящей души способной бескорыстно поделиться теплом. Планета больше была не нужна и командир пообещал уже сгоряча испепелить её дюзами в качестве прощального привета. Но я был хирургом на корабле и считал виновным себя в том, что корабль при аварии стёр о поверхность именно мой медицинский отсек. Я был в ответе за их сердца. И дополнительный трэш не помог бы нам вернуться в себя. Я пошёл в ближайший город песка и искал при свете ручного огня человека днём среди них. Я бродил как слепой и непонятен был им. Они ждали апокалипсиса. А не нас. Хлеб у них уже был и они ждали всё время апокалипсиса как дешёвого представления сразу для всех. Апокалипсис же видимо был недёшев и всё у них как-то не складывался. Ожидание, как остановка в пути, разлагало их заживо и всюду видел я страшные черты дотлевающего живого. «Встряхнуть их действительно?», пришло ко мне лёгкое, но я изгнал из себя провокатора. Где-то должен был быть выход здесь…

Я бился в параноидальной депрессии. Выхода не было. Нигде. Я дёргал, и дёргал, и дёргал бессмысленные рычаги пульта моего центрального управления, но к выходу они не приводили. Нигде. Маленький волчонок забился под куст залитой в страшную темноту ночью и невыразимо хотел выть. Хоть кому. На солнце или на луну. Ни солнца. Ни луны. И тогда я разбил пульт моего центрального управления. Волчонок завыл в тёмную неба пустого нутрь и прижали уши по кустам стаи матёрых сероволков. Вокруг меня осыпа́лись чёрные стены. Осколки резали и уничтожали мой мозг. Я наслаждался агонией. Агония уничтожала меня. Не до конца. Пульт возникал вновь и вновь. Пульт прорывал одну реальность за другой и восставал против мгновения смерти скалой чёрной вечности. В потоке суицидальных обид изливалось моё непоколебимо бессмертие. Ещё один раз. Ещё один раз. Ещё один раз. Бесконечные картины смерти моей складывались в не менее причудливый узор, чем любая из к ним ведущих реальностей. Чёрточками чёрного графита пронизывали смерти моё бесконечное существование и умер разрушитель во мне. Затаился, устал, стал… спокоен… на… дне... Я еле ворочал уже языком и подавал первые признаки жизни…

Заклинание только что выговоренное Чёрным Шаманом привело в онемение зал, но не оставило следа в памяти и зрительный зал продолжал смотреть на сумерки сцены с остекленевшим в минувшем шоке взглядом. Я с трудом опустил голову и посмотрел по сторонам на застывших в безумии Зрителей. Первые признаки жизни начинали подавать и некоторые из моих товарищей. И я понял, сегодня мы здесь были – собраны. Мы не сами пришли, хоть я и протягивал руку за билетом к тётеньке в кассу. Сегодня мы не сами пришли. Нас втянуло в ужас тяжёлого водоворота и мы не смогли устоять на ногах. Действие уничтожало нас как не сгодившихся. Мы и в самом деле были такие, что не нужны. Но кроме нас у Действия не было Зрителей и Действие возродило нас. От тяжёлого мрака беспамятства никто из нас не помнил начала сегодняшнего нашего здесь пребывания, зато в памяти прочно запечатлелось импульсами реакции на вспыхнувшую мгновенную, но невыносимую боль то, как не надо делать и как делать мы не должны. Иммунитет стал стоек и непреодолим. Мы вернулись из небытия и в срочном порядке восстанавливали Мир. Мир покачивало…

«Почему самолёты падают, едва я прикоснусь к ним взглядом?». «Почему лёд изо льда?». «Почему исстяг горизонт?». Я ходил и покачиваясь спрашивал. И получал исчерпывающий ответ «Вали!». Я догадывался, что от этого слова произошёл валидол, но он редко мне помогал и я не мог проникнуть в суть этого таинственного определения служившего подобно чудесной панацее ответом на все вопросы.

И самолёты никуда не падают. Старьё вот всякое стоит по аэродромам уже и не огороженным и никуда не падает. Я проверял. И не один раз. Я уходил в эти кварталы, бывшие когда-то местными аэродромами и смотрел на стоящие этажерки и кукурузники. Я был не уверен бывают ли ещё какие-нибудь самолёты, там во всяком случае не было. «Я ещё вернусь…», подумал я и ушёл. Надо было затягивать раны…

Подвал впустил без права на оглядывание. Коридоры были пусты. Ниточка разматывалась. Мне не надо было определять направление. Направление было, наверное, одно. Я поворачивал, не зная где и не зная куда, и коридоры не кончались – значит я правильно шёл. Вперёд.

По солнечному городу нашего искромётного искреннего счастья мы пробирались вперёд.

Страшные, свирепые чудовища были в каждом из провалов-проёмов дверей. Я шёл по коридорам из тьмы, а они не подавали признаков жизни, они уснули, умерли или замерли в ожидании, но мне было и не страшно, и не весело, и никак. Я подходил к одному чёрному дракону и мне были и понятны до чёрточки и невидимы вселяющие ужас его черты. Я поднимал его тяжёлые веки, но не мог проснуться дракон и лишь чёрная пустота зияла в провалах несуществующих глаз. Мне стало холодно и горько в темноте. И я понял смело тогда, что лучше бы мне было страшно. Но за спиной моей зашевелилось оживая что-то тяжёлое, на что невозможно было оглянуться, от него можно было только бежать. И я побежал на негнущихся ватных ногах, спотыкаясь и падая поминутно. Вперёд.

По солнечному городу счастья нашего мы пробирались вперёд и Том тащил за собой на верёвке дохлую крысу. «Том!», сказал я, «Я прочитал в одной старой книжке, что раньше был ад». «Это что?», спросил Том не останавливаясь и, как я всегда подозревал, не задумываясь. «Место такое», сказал я, «Для таких как мы с тобой. Чтоб жевачкой не плевались и слушались». «Да ну!», сказал Том, «А там чё, можно было жевачкой плеваться?». «Можно», сказал я, «Там уже вообще можно всё что захочешь делать было. Только никто не хотел». «Чего это?», не понял Том. «Некогда было. Там котлов всяких было понапихано. Я не понял ультрареатановых что ли. Со смолой обычно. И все в них варились. Или на сковородках жарились». «У них что там, есть что ли было нечего?», проникся Том. «И есть было нечего», продолжал нагонять ужас я, «И пить. И сделать они ничего не могли, лишь раскачивались на цепях своих пороков». «Чего на цепях?», спросил Том. «Пороков», сказал я, «По-моему так родители ихние назывались». «А-а», разочаровано протянул Том, «Это я помню и так. Я когда у мамки в животе раскачивался на цепях своих пороков мне тоже пить не давали». И согласившись добавил «Да, там не поплюёшься». И попросил «Мишк, слышь, ты когда хорошую хоть одну книжку прочтёшь расскажешь мне, а?»…

Конферансье на входе в зрительный зал раздавал нам пригласительные билеты сегодня и мы рассаживались по местам завороженные легко тайной предстоящего Действия.

За все бездны моего упадения коридоры в грандиозности своей впервые разделились на два прохода. Вправо вела дверь излучающая свет, переливами красивых красок ниспадавший на вход, тепло и впереди радость. Провал влево грозил лишь забытьём, лютым холодом и не спасающим мраком.

«Том, а представь, мы живём вот с тобой и солнце над городом. И деревья у нас зелёные растут высоко и небо голубое. И вдруг оказывается, что это мы не живём, а спим. И всё это только снится нам. А на самом деле это даже и не мы живём, а за нас живут, сны нам такие придумывают, чтоб мы толстели во сне, а потом съедят и руки не вымоют. Ты согласен бы был?». «Нет», сразу сказал Том, «ты, Мишка, всё-таки перечитался своих книг. Сейчас стану тобой будешь знать!». «Погоди», говорю, «И вот находим мы с тобой в библиотеке дверь, за которую никто не ходит никогда. Ты нас знаешь сам – нас не остановить. И мы за дверь ту идём. А там комната небольшая, тёмная и пыльная. Я говорю «Том, делать здесь нечего», потому что чувствую что-то рычащее на всю темноту. А ты не чувствуешь и говоришь «Пульт!». А там на столе не пульт, а две кнопки всего – красная и зелёная. И мы подходим тогда и смотрим как они подмигивают нам через пыль. «Том», говорю я, «Доигрались. Посмотри – за нами дверь есть?». А сам от кнопок оторваться уже взглядом не могу, потому что в темноте за их маленьким светом и тем более у меня позади мне такой ужас мерещится, что по спине мураши. «Ты что ненормальный?», говоришь мне ты и вдруг тоже понимаешь, что и взгляд не оторвать и позади нас уже нет – НИЧЕГО. «Том», говорю тогда я, «Я кажется понял. Это кнопки Реальности. Зелёная – это та из которой мы пришли и где небо над головой. Она моргает чаще, если на неё нажмём – мы дома. И ничего этого не вспомним даже. А красная словно пульсирует. Это от той реальности, про которую я тебе рассказывал. Там хорошего ничего нет. Там и мы и все люди спим в анабиозе похожем на смерть. Попадём туда – не скоро выберемся. Когда ещё кнопки эти потом найдём». А ты тянешь меня за рукав и тянешь «Мишка, пойдём посмотрим, что там за красной. Мы же не были там». А я отвечаю спокойно «Том, мы там были. Мы забыли опять просто всё. Но если ты пойдёшь, то я с тобой. Может в самом деле там наша помощь требуется». И ты нажимаешь на красную кнопку, а я за тобой. И тут в первый раз я спрашиваю тебя Том – зачем?

Делать определённо было нечего. Мой выбор не распространялся на правую дверь. Я как много, и много, и много уже раз выбирал из левой и левой двери – левую…

«Ваш билет, товарищ. На стол!», передо мной стоял строгий контролёр кинотеатра и протягивал руку. «Вы лишены звания Зрителя. Покиньте, пожалуйста зал!». Я обречёно поднялся и пошёл к выходу. Я вышел из тёмного фойе в прохладный воздух ночи, вздохнул и посмотрел на небо. В небе сверкали первые звёздочки. «Ваш билет, товарищ. На стол!», передо мной стоял строгий контролёр кинотеатра и протягивал руку в напоминание того, что кинотеатр покинуть невозможно. «Вы лишены звания Зрителя. Покиньте, пожалуйста зал!». Я обречёно поднялся и посмотрел на звёзды. Быть изгнанным всегда не очень смешно и я поплыл в воздухе очень позднего вечера расставив руки по сторонам и легонько захлёбываясь о холод воздуха.

Опёршись спиной на сосну, я посмотрел высоко над вершины деревьев. Чистое, спокойное небо. Здоровой рукой я расстегнул гимнастёрку и, надорвав край исподнего, с зубами стал накладывать первую повязку. Каким чудом меня выкинуло из кромешной преисподней непрекращающихся боёв я не задумывался. Понимал лишь одно – как-то случайно выжил, не зная и кого благодарить за это. Наложив перевязки, я пошёл прихрамывая по зелёному склону горы – вверх. Малышатами звери смотрели мне вслед…

«Смотри, Мишка, я лечу!», кричал я оборачиваясь. «И я!!!», на чумазом Мишкином лице сверкали искорки счастья и линзы его беспримерно-глупых очков. Вокруг было столько по-настоящему живого и мы летели в сильнейших потоках голубого прозрачного воздуха. Мы приземлились на скалу от которой рукой подать было до вышки, с которой можно было сигануть без парашюта. Вышка стояла в двух шагах от скалы и Мишка перепрыгнул первым. Я тоже. Хотел. Но до вышки было целых два шага, а подо мной пропасть была и я задумался на миг и тогда точно уже – не решился. «Сейчас», подумал я и сдал задом. И осторожно цепляясь за камни скалы стал спускаться вниз – чтоб так перейти. Спускаться недолго пришлось, метра два и я перешёл на вышку по земле. Но когда Мишка собирался уже прыгнуть с вышки вниз головой я спросил «Мишка, а что же тогда такое рай?». «Тоже сказка такая», сказал Мишка строго и поправил очки, «Но не для нас». «Почему?», спросил я, «Я же сказки люблю». «Потому!», сказал Мишка сурово, «Я в книжке той прочитал. Там два брата были и один другого убил. И одного взяли в рай, а другого в ад. Мы с тобой, Том, тоже два брата и если ты меня убьёшь я не пойду ни в какой рай без тебя». Я подумал и сказал «Я тоже без тебя, Мишка, не пойду никуда. Только чего это я тебя буду убивать? Давай лучше наоборот». «Я не знаю ещё как получится», сказал серьёзно Мишка, «Я тоже никого бы не убивал никогда. Но они же как понапишут книжек! Ты прыгаешь?». И мы прыгнули вниз головой, договорившись держаться накрепко вместе, кто бы там кого не убивал.

И тогда в коридорах пошёл снег. Лёгкий, ласковый и почти невидимый в темноте. Снег был противоположен одиночеству. Снег был не одиночество и я согрелся о снег. Снег ложился мягким тёплым покровом под ноги и шёл по мягким сугробам в узких коридорах всё дальше, и дальше, и дальше…

На улице было тепло, я обернулся посмотреть через плечо и увидел подходившего ко мне пожилого кондуктора. «Куда уйдёт троллейбус, когда я уйду?», спросил я у кондуктора и он присел рядом со мной. «Никуда не уйдёт. Будет ждать пока не настанет весна», говорил или думал кондуктор так, «Птицы носят в себе провода. Им приходится преодолевать их при каждом взлёте. Троллейбус древнее, чем мир. Кто-то выйдет, кто-то войдёт. Тибет ему не депо. По глубокому снегу трудно ехать, но безопасно, и не так холодно, когда пассажиров становится невпроворот…». Он что-то думал ещё, а я смотрел в окно заднего наблюдения без малейшего чувства опаски внутри и отдыхал душой здесь. Я поднялся и стал уходить. «Кстати здесь не уходят. Здесь сходят», сказал мне кондуктор вслед.

«Я сошёл», сказал я женщине-доктору в кабинете спасительных ламп. «Знаю уж», улыбнулась она и вздохнула «От этого и лечим…». Я судорожно сжал подлокотник. «Беспокоит?», встревожилась она. Не беспокоило. Но я посмотрел в её тёплые родные глаза и сказал: «Да»…

«Чего вам тут чинить? Всё починено», сказал я, тупо уставившись в никеле-хромовое изобилие над белым кафелем. «Чинить надо – меня!», сказала хозяйка никеля с кафелем, «И быстрей. Муж скоро придёт». Я почесал за ухом ключом и нырнул в плескавшуюся о края ванну чистейшей воды.

Выносило морем уже. Может я и утонул в нём, но меня это ни мало не тревожило. Мир изменился определённо и это было главное. Окружающее побережье сверкало огнями и тёплыми комплексами человеческого жилья. «К утру доберусь», подумал я. Раньше добирался за час, но количество интересного вокруг меня давало повод думать, что можно не добраться и к утру. Чего стоил один только ночной детский аттракцион в пол берега. «Им же спать пора!», думал я и радовался где-то внутри – что не спят. Но добрался всё же к утру. Там был дом. Раньше. Теперь дом стал настоящим. Научно-исследовательским. Я посмотрел на его сахарные сверкающие вершины над зелёной горой и увидел в нём солнце…

Стоек, словно нелепый солдат, собирал по крошечкам силы в сидор – идти. Вверх и вверх, вверх и вверх. Крута горка. А не отвернуть.

По колено уже почти в снегу пробирался я по чёрным коридорам, когда огнедышащ и непреодолим – на пути. Дракон ждал меня. Долго ждал. Долго... Устал... Лёг... Дракон спал. На пути. Путь мой окончился. Я не стал пробовать будить его или убивать. Я подумал почему-то «А вдруг это Том». Хорошо было бы если б это был Том. Тогда если он меня и убьёт мне всё равно будет спокойнее. Я присел рядом с огромным драконом, погладил его закрытые прочно глаза и только тогда почувствовал как я устал. Снег доходил до груди мне, я свернулся комочком в его мягком уютном тепле и уснул рядом с чёрным огромным драконом…

«Сумрачны грёзы твои, человече…». Я бежал. Не от страха и не от пустоты. Не к цели и не к радости. Я бежал и неостановим был мой бег. Я бежал, о внутренний надрыв обрывая себя, и не замечал. Я бежал бы задыхаясь, но я не задыхался. Я бежал бы и видел, но я не видел. Я бежал бы о боль, но мне было всё равно. Более дикого равновесия и представить было никак. Искры окружавших когда-то миров остались далеко позади и от ночного неба неотличим стал горизонт. Бег о пепел чёрной степи, когда ни пепла не может быть, ни пространства. Бег бы вымотал, но был я неостановим. Не оставалось ничего. Ничего возможного и невозможного. Не оставалось ни видимого, ни необходимого, ни тщетного. Ничего. И не оставалось мне ничего и тогда я – взлетел… Охватывая чернотой крыльев всего неба ночь, я заглянул внимательно за горизонт и с пониманием встретил свой взгляд.

Над той речкой берег обрывался. Постояв на берегу я раздумал глядеть в вечность и пошёл в харчевню, где давно пьяные моряки ждали меня. Их речные повадки бросались в глаза и я обеспокоился – никто ли не утонул. Здесь не тонут – речные красавицы окружали действительность внутри кабака. «Как бы преодолеть потолок», думал я, выцарапывая на столе острой финкой инициалы товарища. «Посмотри мне в глаза», потребовала одна из красавиц – был день. «Больше не в где?», отпарировал я, продолжая увлечённо насвистывать марш оловянных солдатиков. Внутреннее пространство этого светского салуна непоколебимо превращалось в банную раздевалочную. Существа явно противоположных друг другу полов закончили уже обряд омовения и отирались вовсю. Меня трогало это лишь чуть. Меня беспокоили незакрытые краны внутри наполненного влагой пространства. Из одного из них валил пар и необходимо было срочно перекрыть его амбразуру собой. Смерть полагавшаяся мне в таких случаях не давала мгновений на раздумья, была легка и проогненна. Из двух металлических створок огромных ворот, перекрывавших шлюзами реку, я вынырнул в летнем лесу и пошёл по тропинкам, дружелюбно не однажды протоптанным, в поход. По ним можно было забраться мне с моими спутниками в глубь этого парка, но я предпочёл стадион. Я обходил стадион справа, не видя деревьев, и протягивая руку лишь идущим за мной. Они и не сопротивлялись и не шли. И тогда я взлетел не собой, а лишь взглядом своим над этой реальностью и понял, что давно уже, очень давно, еду в командной рубке своего паравозика. Её называли там кубриком, я относился проще и иногда называл грубо – камбуз. Нити управления были не важны и частично оборваны. Я расставлял по полочкам тихие, любимые, надёжные образа тех, кто шёл со мной той зимой, и солнышко светило в уют рубки и кубрика. Проводница была молода и неопытна. Она проводила меня до ступенечек на одной из бесконечных промежуточных станций и позволила мне – сойти. Молодо – зелено. Я сошёл по полной программе, сам лишился паравозика и оставил полностью без управления эшелон этой реальности. Музыка надорвалась скрежетом о мой сумаставший уход. Мелодия частей разрываемой реальности слилась в едино с моей душой и с тех пор неостановимо звучала во мне ласками болевых протоков непрекращающегося ни на мгновение суицида. Я пособирал мочалки в мешок и как вселенский отказник и добрый мазай отпустил их на волю – лети голодрабое племя. Благодарные Зрители вызверились «Как мы будем теперь?». Бедные и несносные. Без мочалок им было – не вымыться. «Пойте песню. Хвалите меня», посоветовал им и они б пригорюнились, да я вывел их из себя и они позабыли, что собирались грустить. Вентиль парил вовсю. Иногда даже было – не выдержать. Куй сениц – поддержал я морально себя и отрезав кусок лейкопластыря наложил на окошко автобуса и вышел. Ухмыляясь со стекла той чудо-рожицей, автобус покинул меня и городской горизонт. Автобус скрылся за непостижимо далёкими очертаниями сновастроящихся микроокраин беспредельного города. Я стоял на асфальте под солнышком и не воспринимал уколы как мне противное. Болен – вылечат, мёртвый – воскресят – не было у меня в реальности этой забот и хлопот. Я беспечно в карманы сувал. Обе. Руки. И смотрел куда бы пойти, потому что указателей мне как всегда не проставили. Определив направление движения по путешествующим по городу юным мамам с колясками я тронулся в путь. Всё-таки светило солнце и был магазин, жить случалось смешно. Я зашёл в магазин, посчитал им полочки, поохранял коляску, и спросил наконец о наличии лифта в отсек позднего дня. Лифт как это ни странно всё-таки был и я – отправился. Выйдя в зное полуденной осени совершенно далёкого времени, я первым делом нашёл товарища своего – проводника. Пусть ведёт, мне ведь всё незнакомое. Но на стройку я идти не хотел. Мы там были вчера. Лучше мы пойдём по песку к подножию высокой многоэтажки из стали и из стекла. Стоя по щиколотку в горячем песке я оглаживал огромный дом и спросил у товарища «А у вас тут бывают автобусы?». «Остановка вон там», отреагировал мой проводник, «Пойдём по песку». Мы пошли, побрели, покрались. Посреди кромешной пыли из песка приближался автобус к нам. «Тепло здесь что-то», сказал ему я и свечерело в мгновение. Мой товарищ открыл дверь в свою квартиру и комнату на другом этаже и упросил «Заходи!». Всё-таки действительно было тепло. «Завтра на рыбалку пойдём», пообещал товарищ и друг. Мне было хорошо засыпать и понимать, что мне это не грезиться. Я засмеялся и проснулся. В той речке, в которой мы ловили рыбу, я плыл раскинув широко руки насквозь пронизывая хрустальную воду собой. «Впоймал?», крикнул я товарищу, сидевшему с удочкой на берегу, и мы шли мимо дома его потому что приходила пора китайских игрушечных фонариков, которые мы не сговариваясь придумали вешать на ёлку. Если повернуть там не задумавшись, то можно было оказаться у школы и мы остались на карусели, но не кружиться, а понимать. Но понимать долго не пришлось, потому что здание напротив нас выпустило из высоких своих этажей легковой автомобиль и надо было срочно подняться туда – узнать, что произошло. Туго утянутые чёрной лётной кожаной формой мы встречали рассвет на берегу чёрного озера, чудом задержавшегося на территории города. Там я понял, что каждое лишнее мгновение проведённое здесь невозвратимо. И что каждое лишнее мгновение проведённое здесь невозвратимо задерживает. Я снял с полки круглую шайку из металла крошечных пятнышек и оглянулся вокруг. Рабочий отсек душевой не задержал никого. Все ушли. Новая партия возможна была лишь на другой день и я решился – прикорнуть. Я отёр себя выстывшим воздухом и притворился листком. Я висел на большом крепком дереве и меня раскачивало ветерком в разные стороны. Но потом я вспомнил, что не выключил свет и вернулся в себя. Я не стал его выключать, я просто вышел за дверь и пошёл по ночному безлюдному предприятию. Где-то был дежурный вахтёр, но меня это всех меньше трогало, потому что лифт поднимал меня уже в холл сверкавшей огнями гостиницы. Из холла можно было попасть в такой же сверкающий искромётным неоном большой магазин, но похолодало и я присел на краешек чернокожанного кресла. Посмотрев на свои руки я с удивлением обнаружил молнии на ладошках и не понял совсем почему я раньше ими не пользовался. Мне захотелось расстегнуть одну ладошку, но не для того чтобы знать как она устроена, а так просто – попробовать. С резким взмахом отбросил я как не сгодившуюся ладонь и кистью правой моей руки пошёл всё пронизывающий ток… Голубая до рези извивов молния ударила в грунт и воспламенила ко мне всю бесконечную долготерпевшую землю. Разряд потряс нас обоих и мы стали равны. Видимо такая любовь не входила в программу ни одного из нас. Обжигая кончики пальцев я отнял руку и посмотрел мне в лицо. Я не увидел себя и капельки тому не удивившись продолжил путь по крыше. Прыгнуть с неё означало взлететь и я взлетел, чувствуя по спине тихое царапающее тепло. Приземляясь посреди улицы я прислушался к заветному – крадётся ли шёпот крохотной мышки по мне. Никто не мог знать ранен ли я, но я-то знал, что если приложить ухо к земле, то можно услышать пульс приближающегося безумного времени. Иногда он оборачивался стуком железных колёс, иногда стуком копыт, а иногда он бился не громче трели утихшего в многих ночных километрах кузнечика… Сейчас было именно так и я посмотрел на запястье левой руки – жилки пульсировали. Словно никогда и не думали и не подумают однажды вскрыться бурной рекой безумного поднебесного вознесения. Словно и не они скрыты подо льдом, а я. Я поцеловал запястье левой руки и вошёл в коридор.

«Ну и что? Куда ты теперь?», свесилось непонятное тёмное в темноте. «Вперёд», уточнил я маршрут и провёл рукой по стене. Твёрдая, холодная и спокойная. Я стал на все четыре руки и помчался вперёд, не обращая почти внимания на возникающие словно во мне по сторонам боковые проходы, проёмы и впадины. В изящно-извивах своего тела я чувствовал луч. Непреклонный, стальной, досягающий, летел он навстречу всё пронизывающей темноте и был прав. «Сумею ли я похоронить себя?», думал я словно в стремительном полёте пытался достигнуть недостижимого. И летально с собою же баловался – закрывал напрочь глаза. Тогда из бесконечности стремительно надвигалась стена и в момент смертельного соприкосновения с ней я вздрагивал ресницами и разносил стену в атомы её несуществования. «Сумею ли я быть собой?», смеялся над бесконечными комбинациями слов в абсолютном пронзении. «Отогну ли я линию лжи?», посуровел вдруг мой взгляд и я увидел сквозь моё тяжёлое приоткрывающееся веко маленького Тома уснувшего рядом со мной, свернувшегося в тёплом снегу и положившего спокойно свою черномазую мордочку мне на лицо. Я осторожно вздохнул, сжал могучею лапою силу мокрой земли и почувствовал, как тревожен и лаком мне тёплый снег мерной тяжестью опускавший моё веко обратно…

По лесенке я карабкался упорно – как мог. До вершины оставалось рукой, когда она потрогала за пятку в сандалике меня «Почему мы живём?». Я с лесенки чуть не упал – щекотно всё-таки. «Не почему, а зачем», сказал я, «Не знаю». «Ой, а у тебя видно чего!», засмеялась она аж подпрыгнула. «Чего?», я перевесился. «Котёнок! Котёнок, смотри!». Я посмотрел на свой карман. Из оттуда выглядывала хитрая, улыбающаяся мордочка. Я понял, что до верху лесенки сегодня я не долез. Спрыгнув вниз, я отдал ей котёнка смотреть и пошёл выручать машинку из бедствия, которое она терпела третий день на разрушенном мостике через ручей.

Сон подобно песку засыпал мне глаза, я что-то видел во сне, но никак не мог разобрать. Не то, всё не то, бился я над парадоксом невидения и застыв душой в покойную сталь – ждал…

Если бы тебя в своё время интересовал экзистенциализм, тебе было бы легче сейчас, думал я в горькое назидание себе. Но он меня не интересовал и сейчас, я занят был. Я смотрел на себя мёртвого слегка отрешённо и думал о том, кто это всё будет убирать. Ведёрко с утешительно тёплой водой всё ещё наполнялось кровью из каких-то неисточимых просто-таки вен, а мне уже было слегка неудобно за всё это, что я над собой сотворил. Я подобрал лезвие, такое безопасное когда-то, и понял, что подобрал не лезвие, а лишь его образ. Лезвие же спокойно продолжало лежать рядом с моей протянутой в лёгкой судороге ногой. Но в целом я спокойно сидел. «Вот и свет снова не выключил», подумал я про себя. Всё, теперь было нормально, теперь можно входить. Я находился вполне естественно над мёртвым собой и думал по-детски наивно и счастливо зато, о том, что это мой последний судорожно-агониевый изыск на издёрганно-убитую тему «Когда я умер этого никто не опроверг». Детски чистое счастье умело меня посещать даже в такие казалось бы уже совсем не обрадуешься моменты…

Агонь же был не согласен и вечен. Ладошками листьев своих шарлатанил как мог, гладил Вселенную. Я усмехнулся в себе и чуть не получил укол «Дополнительный Бета три», который чем-чем, а милосердием не отличался просто и всё.

По полыхающему жнивью пробирался я в ночи за – горизонт. Приду вот до бога, а он скажет «Чё припёрся!». И скажет «Одни смерти боятся, другие вечности. Кто вас и поймёшь. Вали, объясняй свой поступок давай. И вообще – меня нет». И буду путаться в недоходчивых формулировках «Да я из познания… И не в первый раз… Посмотреть…». «Посмотрел?». «Посмотрел…». Я открыл дверь первую в филиал Неведения и Долготерпения. И сразу закрыл. Там в комнате сидел я и кровь всё-таки прекращала свой долгоречной путь. Я открыл дверь вторую и вошёл несмотря ни на что бы там ни было. Бог стоял возле полки с книгами в развевающихся белых одеяниях и обернулся ко мне «Пришёл?». «Да вот…», опустился спиной о дверь я на пол. «Читать будешь?». «Есть что интересное?», я не отводил взгляда от не существовавшей точки на противоположной стене. «Знаешь сам», сказал Бог и углубился в сверкающие на солнце листы. Меня ужаснула поза в которой я сидел – контур меня мёртвого. Я поднялся над собой и вышел в дверь осторожно прикрыв за собой. И открыл я дверь третью и вник я внутрь. «Ты здоров», сказала она, «Мы вылечили тебя полностью». И улыбнулась мне очень тепло. Я стоял за спинкой чёрного из тьмы кресла и понимая, что сейчас надорвётся всё во мне, не находил сил в себе на невыразимую благодарность, вслед за которой мне надо будет окончательно и насовсем уйти. И я сознательно и бесповоротно решил стать неблагодарным, чтоб остался за мной Вечный Долг, чтобы мог я возвращаться к ней сюда опять и опять в исстязающих попытках выразить и чтобы не мог выразить никогда. Огонь сверкнул на этот раз не нежными тонкими пальцами моими, огонь источили глаза и воспламенённый о внутренний лёд покинул я кабинет. И открыл я дверь четвёртую. «Мишка, ну ты дурак!», сказал Том, «Ты зачем себя убил? Мы так не договаривались». «А зачем ты на красную кнопку нажимал?», сказал я, «Не тебя же мне было убивать. Ты сначала драконом был, а потом я. И я думал-думал». «Вечно ты, Мишка, думаешь», сказал Том, «А если бы я так клюкнулся, ты бы что мне сказал?». «Я бы, Том, сказал, что ты дурак. Не мог меня подождать? Вместе бы пошли…». «То-то же», сказал Том, «Пойдём, Мишка, лучше смотреть паровоз. Настоящий. XX век. На Площадь Спасения». «Я сейчас», сказал, «Том, только ты без меня не уходи. Обещаешь?». «Как всегда!», сказал Том и я вышел спокойный за дверь. И открыл я дверь пятую. «Ну и чё ты припёрся?», сказал мой маленький бог, «Ты мне котёнков принёс?». Я растеряно шарил по штанам, а он смеялся вовсю. «Да котёнки же – у тебя!», я облегчённо вздохнул, а он гладил котёнка и не мог перестать – так удачно меня он провёл. А кубики валялись разбросанные. «И от машины где колесо?», спросил строго я. «Она всё равно не ездиит», опроверг мои домыслы он, «Это не я!». «Понял!», понял я и договорился за всё: «Ты пока посиди. Я недолго. Я быстро. Сейчас». «На Звезду?», строго спросил он. «На Звезду», сказал я. «Улетай!», сказал он, «Вырасту – буду как ты, будешь знать!». Мне стало легко. Я подмигнул котёнкам его и вышел в дверь. И открыл я дверь шестую. И не вошёл. Там было очень понятное уж. Не было там ничего. Непередаваемость Пустоты зияла передо мной и случайно брошенный взгляд чуть не ввернул туда меня и всего. «Не бойся, входи!», послышалось из-за приоткрытой пятой двери, «Космонавт!». И я шагнул за порог. … Я стоял за захлопнувшейся позади меня шестой дверью и не понимал кто я, куда я, откуда… А за пятой приоткрытой дверью переливался надо мною маленький смех. Я не помнил, как меня выкинуло обратно из Пустоты, и что́ был я там, и каков там закон, и что́ там… Дверь за спиною захлопнулась. Я обернулся. За спиною схлопнулись крылья, из Ничего, из Бессвета, из Непостижения… Я сделал шаг к двери отличной от всех, к последней, к седьмой. И открыл я дверь седьмую. И полетел. Бесконечие чёрной стрелы обозначившей путь устремляло в надрыв. Крылья рвались пустотой позади. Я забыл про себя. Я летел. Ничего вокруг не могло и отдалённо напомнить мне перемену в себе, но я летел. Ни ориентира, ни искры, ни звёздочки, лишь всё окутывающая темнота, но я знал что лечу. И когда приоткрылась вдали острой резью полоска света на стремительно проходимом горизонте я догадывался уже в глубокой нутри об исход. Я открыл глаза. Ведёрка с тёплой водой не было. В тёплом жёлтом свете я спокойно сидел и чертил палочкой символы сотворения…

Время белых червей и чёрных романтиков катило по глыби реки. В чёрных водах нелегко было плыть, но всё легче и легче становилось не видеть. «За то стон по подземью лети», тревожилась мысль. Лучшие уходили не разомкнув и не подняв к небу глаз. Я выворачивал камень со дна…

На исстяг поддавалось не внутрь. Волны накатывали одна за другой – тяжёлые, давящие, всё прекращающие. Чудовищными волнорезами предназначались мы и исходились в рассекающем обесточивающем предназначении. Мы постигали о себя массовое исстребление обезумевших войн, массовое уничтожения духа о лёд, мы постигали неверный вход в ночь.

Через разноцветные огни ночных парков, через тоскливый ветер ночных вокзалов, через сотни колющих иголочек звёзд пробирался я к солнцу утра. Солнце ослепило распахнувшимся надо мной куполом.

«Знаешь, Том», сказал я, «Есть то, что не обратить». «В золото?», спросил Том. «В золото. В той книге я читал про человека, который умел помогать людям. Они назвали его Спаситель, а потом прибили к кресту. И он умер, но не от боли, а от огорчения, что не смог вместить в них свою не имеющую предела любовь. И они тогда поняли и заплакали. А он пожалел их и воскрес. Только всё уже было не так. С ними уже жила крепко-накрепко память о том, что они убили любовь. А в нём уже жила неимоверная болевая тоска по всем по ним. И хоть он был живой и был среди них – всем было грустно совсем на душе. И тогда он ушёл на небо оставив раскрытыми их сердца. Когда я прочитал про это у меня заболело внутри. Ночью я заснул и был в тех древних временах, чтобы повернуть всё не так. Я не хотел чтобы они убили его. Я любому мог объяснить, что потом будет поздно и будет – не обратить. Но я ещё не разучился просыпаться по утрам и я проснулся с той же тоской, что и заснул. И тогда я понял, что бывает то, чего я не могу обратить в золото. Том, с того времени как я убил себя, я не могу до конца возвратиться назад. Ты такой же, и я вроде такой же как был, и мир вокруг нас вроде такой же, вон солнце сквозь купол как светит. А во мне постоянное царапающее чувство всё припорашивающей лёгкой горечи. Нет, горечь не тяжела совсем и при любом внимательном взгляде становится невидимой, но она не оставляет ни на миг и я чувствую, как она высасывает из меня смех. Иногда мне кажется, что я, совершенно низачем мне, познал вкус осени…». Том стоял раскрыв рот. «Мишка, ты наверно больной!», понял он наконец, «Ты как хочешь, а я сейчас лучше за градусником». «Погоди», сказал я, «Пусть больной. Последний вопрос. И в третий раз тебя спрашиваю – Том, зачем мы нажали на красную кнопку?». И тогда Том рассмеялся. Он смеялся долго, усердно приседая и притопывая, и бил себя чёрными лапами по бокам. «Том, ты тронулся?», спросил я. «Мишка!… Мы оба!… Ага!… Мы же оба с приветом с тобой! Какая кнопка! Кого ты убил! Ты же просто мне всё это – РАССКАЗАЛ! Сказал представить, я и представил. Мы же и двух шагов даже не сделали!». Я очумело оглядывался вокруг. Смысл его слов доходил. «Комнаты не было?», похоже я в самом деле слегка увлёкся. Том хохотал как мартышка «Мишка, очнись! Пошли смотреть паровоз!». «На Площадь Спасения?», подозрительно спросил я. «Ага! Спасения. Как же! На Виском!». Я облегчённо вздохнул и, искренне влюблённый в этого хохочущего черномазого моего товарища-чертёнка просто за то что он был, пошёл ставить книжку на приёмную полочку хрустального зала центральной библиотеки…

Мне много надо было успеть. Коридоры переливались в тонах от кромешного мрака до рассыпающегося бесконечьем тонов солнечного спектра, а котёнок так и не находился. Я уже и вправо смотрел в комнатках и влево – везде. И выучил первые две составляющие призывной триады «кыс-кыс-кыс». Он играл где-то с мягким клубком и не находился и всё. Мне и достроить надо было ещё зоосад, и по лесенке забраться всё же на самый верх, и показать ей оттуда язык. А самое главное – хотелось в кино. Там с утра были мультики и кто не успел опоздал. А мне надо было – успеть. И я летел по непроницаемо чёрным коридорам и лишь на мгновение заглянул к женщине-доктору в кабинет. Хоть немного суметь поблагодарить. За выздоровление.

«Какое там выздоровление!», билась в искренней тревоге доктор-женщина ненаглядная моя над моим чёрным креслом из тьмы, «Пульс уходит! Электрошок! Быстрее, он теряет…». Я не стал её разубеждать и признаваться в моей конечно же симуляции. Мне хорошо было быть здесь, рядом с ней. И уходя всем собой смотреть мультики, я отчётливо представил, как потом я очнусь возле неё, скажу спасибо за всё и, попросив на лишь чуть из её рук шприц добытой для изучения крови из моих вен, возьму немножко чернил из него и допишу аккуратно под поставленным мне диагнозом «Продолжение следует…»

Так и отходил – уход за уход… Отводил эшелоны свои за эшелон, заменял на престанное, пусть у вас будут цветы!.. Она недоумённо упрятана за тень своих глаз доводила до точки положенного авиационно и выверенно: теперь жизнь будет в плюш – изгнанье демона!..

И правильно, он прикорнул у неё на плече незаслуженно как-то раз и остался совсем… Стану жить, рассказал, всё вокруг изведётся о непокой, станет истинно, станет колодно, станет небесно смешно… Как бы не так – таких друзей, знаешь сам…

И вот снисхождение… тока во тьму?.. никак не пойму… то ли крохи отчёт… то ли взаправду в лью бовь пулемёт… осмотри-с внимательно – потом докладёшь… Она закусила губу и сказала: я прекрасна, как сама жизнь и моя тоска уничтожит тебя до утра, прощай!.. И выстрелила в упор из неизвестно для чего предназначенного огнестрельного оружия… Документ: «Ей не было тепло»… Он упал… бы… духом и со смеху… если б было куда, но и так уже… а ему было жалко их и он не упал… Стал суровый, как клин, взял баян и ушёл… Вилы взял и ушёл… И хлеба кусок – пусть… уметь чтоб жевать… Написал на стене «Оттого» и вышел из рук вон…

Она обрела, наконец, крылья и сдула слезинки с ресниц – теперь край седьмой, ерунда!.. А он пообещав уж издалека на прощанье «Найдёшь…» с трудом выговорил ещё один раз своё имя, как будто во сне, и пропал…

А ведь был бы живой – был бы жив, глазами смотрел бы в наоборот, как себе внутрь, да уж что о том, чего не извыверт навкось…

Она сказка до встречи была и стала сказка, как канул во… Белый снег, белый лёд, белый-пребелый путь домой… Жить – смотреть в красоту и не замечать, не замечать, не замечать… Она порой лишь от счастья постанывала… Как оказывается воздух широк!.. У неё хватало дыхание от наваливающихся приступов любви… Ей ветер приносил силы, она расточала никчёмный ей ветер и дышала хрустальной водой…

Она взбиралась на высочайшая горы и бросалась скалы всем вниз… Она уходила в восторге под лёд с головой и оставалась там замершей до весны… Поклонница рваного экстремума выходила на крыльцо избушки в носочках одних, а возвращалась – в полоумие шаманам и великим мастерам пути в наказ – в совершенно других… Её не видел никто, она видела всех… Её никто не мог полюбить – не хватало терпения… Она же любила их всех – так оборзела от высечки… Поговаривали, что она по ночам пьёт берёзовый сок и в тугих поясках смотрит в небо бескрайней луны… Никому и никто не сказавшая, она старилась вжуть и молодела вслед за тем в одно мгновение – так любима собою была… Очень нравилось рваться в изгиб…

Пантера безумная, так долго водила себя по долам и источникам, пряталась в лета самый край и оттуда лишь только и выверек, а нашёл и иё потаёк…

На завалинке…

Старый дед…

И в уханке – придурок мазай…

«Чё сюда и припёрло меня?!», с амнезии нелёгкая мысль ей пришла, но она проводила её: «Пошло на хуй всё! Станет так!..» У иё всё равно – выбрит лоб, и виски, и подмышки, и пах… Так что ей всё равно… Что текилла, что сианид… Ложись смирно под танк!..

- Чё, старый, прикололо жить!? – так, для вежливости, чтобы меньше пиздел… «Чего ж это я суда всё же пришла?..»

- А, явилась, Елена Прекрасная! – это какой-то крайне наглый был персонаж с ухайкой своей.

«Вот пиздюк!..», подумалось ей с неоткуда возми-с, а таской, «Хоть бы шапку, мудило, снял…».

Старый шапку снял и на колени аккуратно обеими руками взял и поклал.

«Откуда бы такое – покладистый?..», и вдруг – вспомнила…

Ветер выел пыль на тропе… Гроза, как повелось, лишь вдали отблеска край, да край… Охолонь слегка!..

- Нашла!!!

А он и не шевельнулся слегка… Сидит, шапочку трогаит… За ухаи-то… Поди, не смешно…

- Проведи!

- Эт… чего… - маразматик старый наверное.

А у ей много вспомнилось… Жизнь как лезвие… Сталь тугоплавка, легка… Легконайденные и потерянные имена… Чудо-пропасти и не надо земли…

- Проведи!..

- А чиго эт тибя лоб побрила-то! – чуть со смеху умрёшь, так катаится.- А обарати-с ка сынку!

«Издевается!..», ещё подумалось, «зряшный любитель людей…», контрольные выстрелы уже следовали один за другим… Голова, голова, сердце, поддых… А он сидел, как сидит, как заколдованный…

- А это чего?!. – продолжается, но почти строгий (а лучи ведь из глаз!). – Пирсингуешь, треклятая?!. Вся извешалась!.. Де ищё?.. Эх, кабы не ёл-пал мои года!.. Дал бы друг кунилингусу, так прозналась колоться бы!..

И тогда:

- Проведи!.. – почти жалобно, боль в слезах истайка далеко…

- Да куда же красавица?.. Что так жалобишься?.. Ты откуда?.. Куда?..

- Проведи за Стикс!..

Стало ясно всё.

- А, так умалишённая! – понял дед. – Бедная дурочка! Тебе поди хочется хлебушка, а я тут тиб-бе заправляю хомут… Будешь кушат-ка?..

- Жёсткий скот… - острая ненависть - …Старый стал? Ты бы умер ещё!.. Откуда брал водоток?.. А?.. Не выстылось… Стал, как сед?.. Победил в бою?.. Ненавидимое и сам себя… Сдох напрочь?.. Потерял острый знак?!.

- Постой, внученька! – почти ласково. – Где-то словно бы видел тебя! Не находите? Я смертельно ранен был на дуэли за вас, прекрасная моя госпожа! Так не позвольте же мне проводить время с заржавевшим изржавленным кольтом, прошу вас! Тогда совершенно не было необходимости стрелять, поверьте мне! Но поручик выстрелил и доктор в течении целого часа испытывал моё терпение, прежде чем я умер! Любовь не стоит нигде ничего, моя прекрасная госпожа! Я прибыл из долины жизни, моя госпожа, доложить вам об этом и умереть…

- Старый – сед?!. Нет – не сед!.. Я узнала тебя почти сразу же!.. По наконечникам иззубренных стрел за многие тысячи вёрст… Ты не смог бы укрыться от меня даже если бы захотел, а ведь ты не хотел!.. Ты – чудовище… Злой тайфун пред тобою в ногах – проведи… А ты юридием юруешь… Моя ненависть раскрыта к тиб… бе, как красивая рана в бою… Не бывает?!. Нет, врёшь!.. Всё бывает и ты лишь источник моих рваных ран… П…п…Проведдди!!!...

- Моя девочка, как же я проведу?!. У меня и ножек-то нет… Оторвало поди ноженьки в той никчёмной войне… И ручек нет… И глаз… Плохой теперь из меня проводник… Самого проводить в туалету бы, я ведь как: как покончил с тобой, так стал очень больной красотой… Думал добуду хоть чуть тогда золоту – будет внученьке на кафтан, а вышло что?.. Скиф-сармат известил, да уж что уж там… Суфий полдния… Исток по долам… Ты выходишь где?.. Может здесь?.. Осмотрись пока, я обожду…

- Я тебя не люблю… - она стала спокойной и обстоятельной. – В твоих руках шапка из красного цвета… Пожалуйста… За Стикс… Ты действительно сед и седины твои продиктованы не полем боя, но временем… Пожалуйста… Я очень сильно тебя люблю и любила всегда… Но ты умер внутри… и тем внутри перешёл свой предел, свою границу… Ты больше не пограничник и не проводник… Пожалуйста!.. Очень… Пожалуйста… За Стикс… Но ты немощен больше и стар… И сед… И не умеешь ходить… Кто же ты?.. Как мне быть?.. Откуда мне этот твой драный кафтан?..

- Обернись – это путь! – он стоял вечно юн, зрел и сед, глаза в дальнюю нутрь. Он был он.

Торс мощных чёрных крыл позади. Залихват. Выживерть. Волос к волосу, высох как воск. Один видимый на свете для всех. Звёзд коллекционер. Посмотри!

Она ему очень понравилась, достала с из-за груди фляжку ещё на раз и в последний на тропиночку уж отхлебнула глоточек из горькой чаши глоток любви.

Так ы собрал… лись…

P.S. А откуда это приговорка такая – «гоп-гоп»? Уж танцую и этак и так, а всё – не вытанцюится. Может место такое – скажи, добрый, мне, человек…

Процесс экстренной реабилитации:

"В случае возникновения ситуации по штатному коду "Угроза_жизни" сотрудник-трансформер автоматически направляется в бортовой Центр_реабилитации посредством активации автономно-аварийного электромагнитного импульса класса =Родина=. Оперативные мероприятия по оказанию экстренно-восстановительной помощи оказываются уже в пути следования..."

У нас это зовётся "резинка" - ты можешь уже и не обращать внимания на этот заложенный в тебе автономно-аварийный ресурс, можешь вообще позабыть о нём или даже "не знать" - но когда тебя шкалит по-полному уже, и кроме ощущения проигрыша в твоём стакане уже не налито ничего, и ты пытаешься засмаковать уже это казалось бы единственное тебе оставшееся не самое из весёлых чувство твоего поражения, вот тогда... Вот тогда окружающих тебя товарищей, неприятелей и случайных очевидцев донельзя развлекает "резинка"!.. В любом положении - раком, боком или как уж получится - ты взлетаешь и летишь прямиком в небеса, наращивая скорость по экспоненте и исчезая, растворяясь средь звёзд, подобно падающему наоборот метеориту... Полёт этот, конечно, далеко не вдохновен и совсем не навевает мыслей о крыльях, зато прямо "по пути следования" тебя латают и шьют, в случае если ты умудрился попасть под снаряд или тебя разорвала граната, извлекают из тебя осколки и пули, если ты там играл в перестрелку, и спасительно целуют в губы посредством очаровательной "медсестры", если тебя там просто на полбашки напрочь контузило...

Попадать под "резинку", конечно, не хочет никто - куда заманчивее вернуться с задания целым и невредимым героем, не за жопу среди поля боя подхваченным, а "на крыльях и на ногах!"... Поэтому многие глушат этот свой внутренний мини-центр экстренной помощи чем ни попадя - от горюче-слабительных жидкостей местного производства до программных затираний каналов подачи сигнала "Угроза_жизни". От финального рывка за жопу это, конечно, всё-таки никого не спасает, но целого ряда промежуточных "спасений" зачастую и впрямь удаётся избежать всего лишь ценой риска служебной дезинтеграции...

Чего этого мудака Апокрифер Лота понесло на руины, можно было узнать, пожалуй, лишь у их местного господа бога. Но я как телохранитель и адьютант Его Преоневъебенности должен был находиться рядом со своим объектом охраны и источником поддоставших уже поручений, и поэтому я вышагивал в паре шагов позади Лота среди свежеструганных брёвен налаживаемой фортификации, тихо матерился про себя и из всего окружения сейчас искренне любил, пожалуй, только свою малышку =K/Zett= образца тридцать первого года от моего очередного рождения...

- Планетарные нормы жизнеобеспечения восстановлены до пятидесяти процентов, а не "плачевное состояние полуразрушенных вселенских трущоб"! - бушевал Апокрифер Лот перед какой-то юной корреспонденткой =Galaxy_Times= прибывшей на этот действительно задрипанный их степно-лесной плацдарм в одних официальных трусиках и строительных тапочках предпоследнего мужского размера. - Какого хера здесь сейчас можно брать, выражаюсь я, имея в виду только и только то, что вы назвали сейчас "интервью"! Вы очаровательны - я признаю; и несносны одновременно же - с вашими направителями-мозгоёбами, уж извините меня за внеслужебную прямоту - этой заброшенной углеводородной полянке, о которую мы с вами рискуем сейчас сбить-поломать ваши прелестные ножки, до первого интервью надлежит ещё как минимум три этапа её реставрации!..

Кареокая корреспондентка пугливо прикрывала голые грудки какой-то папочкой, балансировала на этих жутких валенках-скороходах призванных обеспечить её безопасность, и держалась ладошкой за губки - то ли от дикого страха перед главнокомандованием, то ли от нежелания озвучить явно рвущийся с этих губок смешок...

- Но командование Восточного_Лазер-Крыла доложило о предстоящей сдаче данного пограничного комплекса! - волшебно-неустойчивая представительница средств галактической информации на секунду перестала сдерживать пальцами губки. - И вы, господин адельшефт-генерал, один из инициаторов этого липового доклада! Ведь так?

Полуоткрытый ротик замер в прекрасном полураспахе обращённом к Апокрифер Лоту, и я поневоле поёжился, представив сейчас себя на его месте - готовая стартовать над твоей головой плазм-гильотина ничто в сравнении с этой безумной красотой застывшей в лёгком гневе немого укора... Лот чуть перекосился в лице, но сдержал сердечный удар довольно достойно.

- Да ебёцца оно... - пробурчал только в титаническом внутреннем самовосстановлении и, махнув рукой, стал удаляться по набросанным всюду доскам вдоль "полувосстановленного" периметр-забора, покряхтывая на ходу: - Красота не знает замков и границ... Красота создана для того, чтобы только светить... Она светится вся, всегда и сама по себе... И не признаёт никаких запоро-замков... Красота живёт среди вечно открытых проходов-дверей... А за всеми этими мегазамками вечно находится лишь какая-то хламовая убогость и технический хлам запустения... И все эти возводимые нами мегазаборы ограничивают, в итоге, лишь нас самих...

Он обернулся с десятка шагов к нам, застывшим спокойно вполне и не мешающим ему фтыкать в свои мысли вслух, и крикнул:

- Ледда Ваал! Я статусом старшего по званию в клане запрещаю вам появляться на этой стройплощадке как минимум две новых луны! Убирайтесь немедленно быстро - забирайте своего Ирка и валите на все четыре стороны! Или лучше нет - летите прямо на Солнце: там метеостанцию вклинило, и репортаж найдётся наверняка, и по строительным буеракам в эстет-говнодавах шляться наврядли придёцца!.. Всё - я люблю и ненавижу вас обоих здесь до самой весны!

Попрощавшись столь оригинальным образом с милой инфоразведчицей, Апокрифер двинулся дальше уже полностью молча. "Фига-ссе его пробрало!..", сочувственно включилось в моей башке, "Даже не все уловили - с чего б это...".

- Зря вы так с ним... - вступился я за предмет своей охраны, хотя вообще-то я тела хранитель, а не всяких его душевных казусомук... - Они там в Крыле хотели сюрприз преподнести просто... К празднику что-то... Вроде Восьмого_Марта... Потом бы как-нибудь прописали эту ёбанную нефтебазу - на ускоренном догнали бы всё равно...

- Да он не из-за этого... - милая губка Ледды Ваал одновременно приулыбалась и покусывалась острыми зубками. - Я ему с утра зарядила, что Ирка люблю... Ну, моего пресс-атташе, спутник-представителя... Сказала - поженимся, если он так ведёцца не местные эти обычаи, хоть несколько раз!.. Но, сказала, от развода это тоже нас не гарантирует... Ну он и распизделся...

- Лот?.. - мне показалось я чё-т не до конца фтыкнул. - Он чё - тебя приревновал, да?

- Ну да, типа того... - корреспондентка =Galaxy_Ts= весело рассмеялась. - Он в клане - моим отцом! У него должность такая, вправлять мне мозги, если хочецца!.. Погнали уже догонять, а то уйдёт от ответственности!

И она ринулась в погоню совершенно уже дикую в её-то этой промобувке.

- Крен, отнеси её за предел! - обернулся Апокрифер Лот уже от дальних частоколов забора, и я подхватил это невесомо-нежное пёрышко удачи судьбы на руки и приступил к выполнению приказания.

По дороге мы поцеловались "на прощанье" три раза, хотя познакомится всё-таки толком пока так и не довелось. Так что на ту дальнюю площадку, на которой меня ожидал Лот, я вернулся вполне довольный окружающим миром, сегодняшним вечером и собой...

- Подумать только... - Лот стоял с иссечённым задумчивостью лицом в лучах закатного солнца и смотрел сквозь лишь наметившийся частокол. - Двадцать лет напряжённой диверсионной работы... Сходившая с ума контрразведка... Потерянные отряды... И всё так просто... Взгляни, Крен... Всё просто, как на ладони!..

Я, честно сказать, с недоумённым несколько фэйсом от такой полурехнутой его речи сунулся между брёвен забора - чего это там ему такого ужасного вдруг привиделось там, снаружи? Но через мгновенье и мой интерфейс чуть не перекосило от радости: Дрейк!!!

Моё зеркальное отражение, мой технологический брат-близнец... и гроза целых верениц пограничных районов... искуссный организатор разведопераций и дестабилизатор сверхопасного уровня... Легенда-Дрейк сидел в каких-нибудь двух сотнях ярдов от нас наверняка над одним из мобильных своих телепортал-выходов и ничего не подозревая нанизывал бусины на свой порвавшийся амулет...

- Этого гавнюка возьму я!..

Мой голос прозвучал настолько завороженно-мягко, что я с трудом узнал его сам... Словно во мне заиграл заложенный в меня код какого-то сверхсоответствия: для меня больше не существовало никакого начальства вообще и ещё лишь соображающего что к чему Апокрифа Лота в частности...; время во мне развернулось в плавное и продолжительное настолько, насколько мне пожелается, пространство...; на миг мне показалось даже, что я понял для чего я здесь жил и шароёбился среди этих недостроенных вечно чащоб...

Я легко спустил оптибаллистический аннигилятор =K/Zett= по шее с плеча и внимательно посмотрел на прощанье на своего зеркально-идентичного брата в кольцо голографического прицела... Он сидел и нанизывал свои дикарские бусины; а через мгновение он станет светло-голубым полупрозрачным облаком и полетит "к родному дому - отсюда к родному дому..."; я никогда не мешкал в подобных делах - и я не замешкался...

Процесс трансформации:

Берётся ровно 300 грамм прото_альфа-ирриллия. Верней даже не берётся, а восстанавливается - до необходимых проектных размеров, грамм, миниформ. Если чего-то не хватает - добавляется; приобретённое за жизненный цикл лишнее - устраняется. В результате и получается ровно триста грамм альфа-ирилла, которые первозданно уложены в параллелепипед-брусок, жизненосно посверкивающий на конвейере очередного инкарнационного воплощения где-нибудь в лаборатории или на стенд-ленте показательной трансформации. В этих знаменитых "трёхстах" и заложена изначально уже основа самого любого нашего существования - от лёгкого мимолётного ветерка до вековых камней и живых ареалов деревьев. То, что в результате Трансформации станет тем или иным Явлением, пока покоится дымчато-сверкающим брусочком "живого металла".

На первом этапе трансформации прото_форма расчерчивается по всему объёму лазер-проекциями своего будущего строения - происходит визуальное распределение частей будущей уникал-целостности. Каждая независимая и потенциально равноуниверсал-функциональная до того условная_точка_строения ("клетка", "молекула", etc.) приобретает свою собственную роль на предстоящую жизненно-игровую фазу. Альфа-ирриллиевый брусок теперь выглядит сложенным в свою правильную форму из форм элемент-структур...

На втором этапе элементы "раскладываются" - разворачиваются в проектную форму трансформации. Образовавшийся при этом каркас_строения всё ещё состоит из первичного альфа-ирриллия.

Ну, и на третьем этапе "металл_жизни" "взрывается" - мгновенно обретает полное проектное соответствие в окончательных форморазмерах, представлениях, основах существования и т.п.

Так получаемся мы - Трансформеры... :)

Он научился этому трюку от тех социально-недоразвитых гуманоидов с третьей планеты Апплеи, которые называют себя "людьми" и обладают действительно интересной биовозможностью - интуицией: способностью необъяснимым пока даже ими самими образом предугадывать особо яркие моменты в собственной жизни...

Похоже, Дрейк и в самом деле провёл немало времени на Апплее среди дикарей - "этот гавнюк" наклонился за какой-то оброненной своей бусиной ровно в момент моего по нём выстрела...

Вместо Дрейка в прозрачное облачко превратился маленький холмик за его спиной, а карточный стол с моими козырями развернулся ровно на сто восемьдесят - уже в момент шороха над его головой анигилляционного разряда Дрейк отлично знал не только, что по нему стреляли, но и кто по нему стрелял и откуда: координаты произведения выстрела, то есть мои с Апокрифер Лотом заодно, были выведены в его мозгу ещё до того, как зелёный холмик испарился в полёт... И теперь уже моё собственное существование не стоило выеденной скорлупы - я даже и не попытался повторно нажать на спуск, слишком невероятен был бы шанс успеть это сделать!..

Но Дрейк тоже чуть лоханулся - послал меня убивать не анигилляционную очередь, а своего фантома. Гуманно, конечно, и до конца уже уверенно и определённо - то есть положит именно и только объект-меня, а не "мирное население", которым сейчас был Лот Апокрифер, кто-нибудь дайте мне сил чтобы не рассмецца!.. Но ведь, Дрейк, это - я! Я - твой брат-близнец по конвейеру! Тут нельзя обходится фантомами и надо всё же учитывать!.. Уж по фантому-то я как-нибудь попаду...

- Не стреляй, это Гиббсон! - яркой вспышкой мелькнули в моём мозгу слова крика даже чуть застонавшего Дрейка: было поздно уже, и трассер моего разряда уже направлялся к этому "Гибсону" или кто он там, а на глубине этого фантом-астронавта уже активировалась - я готов был прокозырять три в одно! - активировалась уже "резинка" по аврал-коду "Угроза_жизни"...

- Какой ещё Гибсон нах... - заорал я в ответ ему в мозг и вдруг поперхнулся: Гиббсон - это наш с Дрейком дура-щенок, который сошёл с конвейера сразу за нами и специально для нас, и который забавлял нас с ним всё наше детство своими дурацкими приколами и почти мгновенными лёт-мутациями во что ему только понравится...

Сейчас ему, значит, понравился Дрейк... А бросился он от радости мне на шею... А анигилляционный разряд, конечно, частично дестабилизирован защитой "резинки", но на Дрейка-Гибсона теперь без слёз уже не посмотреть... А со слезами я не умею ни целиться, ни стрелять...

- Вот ты гандон! - мне показалось почему-то вполне уместным в тот момент выругаться при начальстве и линейном противнике.

Я обнял =K/Zett= нежно как мог, но она - не один раз проверено - по мне не стреляла. Поэтому я поручил её пока Апокриферу: "Извините, товарищ адельшефт-генерал, мне нужно... Нихера чё-то не получилось...". Я протопал по пыльной траве от забора к этим партизанского вида пригорко-камням.

Дрейк сидел привалившись спиной к огромному валуну и играл с ним в переливания накопленного за день солнечного тепла. Один-в-один со мной, в таком же ослепительно белом герметик-костюме с серебристыми молниями, с таким же анигиллятором за спиной, разве что с выражением фейса чуть поуёбанней... Я со вздохом опустился на булыжник поменьше напротив...

- Привет, Дрейк!..

Этот перец сидел жопой прямо на магнитной ловушке, которую я едва успел отключить, штоб не отжарила его в задницу, и вид у него был, как у обтрухавшего счастье в носки...

- Крен, ты чего? Ебанулся? Привет!.. - поприветствовал я его и толкнул под жопу ногой, продолжая дрочить натихоря пока солнце не село и кругом тут тепло: мне грезилась мелькнувшая в бусинке Крошка_Йилльли и было по-честному уже всё до звезды...

- Сцуко ты всё-таки, Дрейк... - пожалился он в ответ. - Я ж не знал, шо это Гонза-Гиббсон, пиздец!.. Кода теперь восстановят?..

- Та хрен его!.. - я дрочил сквозь штаны и не отвлекался, потому что крошка Йи мне совсем очень нравилась. - Может совсем никогда!

- Не пизди!! - он чуть не заплакал, зараза, и я сразу сжалился.

- Ну, а хули ты распулялся по воздуху - чё не видел, де я сижу, де не я?!

- Я думал - фантом!

- Сам ты, бля, фантом - я ш орал!

- Поздно... Я не успел... Дрейк, а его нам таким же точь-в-точки трансформируют, а?

- Трансформируют-трансформируют, сиди уже не пизди, дай спокойно сдрочнуть... - меня слегка поддостал зеркаливший отражением передо мной Крен вместо чудного образа Йи...

- Чё ты - дрочишь?.. Ни хера ты тут дрочишь! Ох ты, бля, и даёшь!.. - ни с хуя его впёрло как маленького, и он полез ко мне руками в мотню.

- Да ну тебя нах, Крен! За сегодня заёб уже - хватит, скот, бля, да не сщекатисссь!!! - я отпихивал его нахально-наглые руки пока не надоело: хуй с ним... - На, держи, хуй с тобой! Чё - добился? Смотри в корне не отломи от неосторожности!

- Хрустальный чего ли? - он потянул приятно до ломоты хуя на сторону через ткань, попутно ржа надо мной всю дорогу...

И тогда я решил отомстить... Чтобы сразу за всё...

- Ёбанный в рот! - я впоймал его за хуй в ответ и опрокинул к спинке магнитной ловушки. - Теперь ты попался, Крен, и я наконец-то скажу всё, что я о нас с тобой думаю!..

Я вжал его коленом в пластидную стенку и колени наши позаезжали друг к другу под пах с ловкостью ляжек профлесбиянок... Хую стало тепло, нормально и хорошо...

- Мы с тобою - два...

Чего я там такого дальше хотел сказать кардинального, я уже больше не помнил: мой рот подбросило по снежной глади его костюма, вдоль шеи к колюче-небритой правой скуле - целовать это наждачное извращение мира прекрасного было, конечно, не столь оттяжно, как целоваться с крошкою Йи, но делать уже было нечего - нас душил и свивал в снежно-нежные кольца вихрь необратимой любви...

Наебавшись как кролики, мы валялись под звёздною ночью среди остывающих валунов и созерцали процесс трансформации Гиббсона в обновлённого Гиббсона... Эта собака умудрялся над нами ржать, казалось, уже на стадии каркас-построения, так что за дальнейшее его поведение мы оба были не очень уже обеспокоены!..

Из-за горизонта подымался фосфоресцирующий спутник-гигант Полымя-Птолемей, воздух ночи над планетой чуть заметно вибрировал от работы атмосферо-отладочных тяг полярно-пирамидальных воронок, и по всей лесо-степной полосе метались треугольниками трассирующих привидений стайки местных конструкторов - термит-светлячков...

Бер Тольд_В-Инт вышел из своей арт-студии, неожиданно споткнулся на автоматик-дорожке пешеходной трассы и вспомнил, что пора возвращаться….

Бертольд Винт вышел из своего особняка, неожиданно споткнулся на асфальтовом тротуаре и вспомнил, что пора возвращаться - он не был Бертольдом Винтом, его звали Бер Тольд_В-Инт…

Берт Винтер вышел из своего дома на улицу и, случайно споткнувшись на булыжной мостовой, вспомнил, что пора возвращаться - он не был Бертом Винтером, его звали Бертольд Винт…

Берри Виннер вышел из своего излюбленного портового кабака на грязную улицу и, не удержавшись на ногах, рухнул лицом в холодную осеннюю воду раскинувшейся на дороге лужи. Ледяная вода обожгла лицо и отрезвила - необычно и сильно: он вдруг вспомнил, что пора выходить из игры - он не был Виннером Берри, его звали Берт Винтер…

Бэрвин по прозвищу Ледяная Скула вышел из походной палатки своего сотенного командира и попал под шальную стрелу этих затеявших состязания идиотов его же собственного отряда. Взвыв от боли в ноге, он было схватился за меч, но внезапно застыл на месте, как поражённый молнией небесных богов - он что-то вспомнил! Что-то важное и обязательное для него, но никак при этом не вмещавшееся в его черепушку. Из всего приходило на ум лишь то, что он больше не Бэрвин, его зовут Берри, Берри Виннер…

Бэрв Свирепый сидел на скале у входа в занятую его стадом пещеру, когда начался камнепад. Опытный слух Бэрва заслышал его ещё в шорохе первых струек песка, и Бэрв было с предупреждающим всех уханьем рванул к пещере. Но тут его неожиданно ослепило солнце, вспышкой вырвавшееся из-за утёса. Ошеломляющий поток неосознаваемых и неконтролируемых чувств хлынул в голову, заставляя забыть себя и вспомнить что-то совершенно уже непонятное, но настолько могучее, что Бэрв застыл под лавиной несущихся сверху камней. Бэрва Свирепого больше не было в нём - он превращался в грядущего Бэрвина…

Барабулька проворно прошнырнула между двух камней бывших когда-то клыками акулы и замерла от восторга: на открывшемся перед ней солнечном просторе резвились целые стайки подобных ей существ с разноцветными плавниками и оперением. Но пора было плыть наверх - неудержимо звало само солнце, неизвестно куда и зачем…

Болид размером с утёс откололся от монолита поверхности и поплыл в струе огненной лавы по направлению к грохотавшему невдалеке пламенепаду. Пришло время перестать быть каменно-твёрдым болидом и расплавиться в недрах огней…

Бол Протовселенной не содержал ничего, что одновременно и угнетало и радовало. Но пришло время Времени и бол оказался на пороге Большого Взрыва…

Вселенная практически сразу забыла о бол. Магма несла информацию о болиде до самого пламенеозера. Бэрв Свирепый ел барабулек в несметных количествах. Бэрвин как-то увидел сон, что его закидало камнями и обратился для толкования к шаману. Берри Виннер в похмельном кошмаре получил стрелу в ногу и проснулся от боли в сведённой лодыжке. Однажды Берт Винтер во сне упал в лужу лицом и проснулся с не очень приятными ощущениями того, что он не может вспомнить почти ничего из своего сна, в котором он вполне явственно существовал, разве что под несколько иным именем. Однажды Бертольд Винт увидел сон, в котором прожил целую жизнь, вплоть до момента, когда ему вдруг неожиданно понялось, что на самом деле он это он и ему пора просыпаться.

Бер Тольд_В-Инт снял компакт-обруч мысленавигационного плеера, рассмеялся и стряхнул в ладонь инфокристалл игры "Бездна развития. Путешествие-вкладыш", в ладони его переливалась голограмма названия. Игра позабавила и он принялся увлечённо перебирать на экране фрагменты сделанных записей. Феномен временной относительности в игре просто заново завораживал качеством исполнения - он ведь в действительности был барабулькой миллионы и болидом миллиарды лет; провёл целые эпохи существования, прожил целые жизни… В реальности игра заняла что-то около суток.

Завершив упорядочивание материала и первые арт-эскизы по игре, Бер Тольд_В-Инт вышел из своей арт-студии...