Она умела согревать взглядом сердца. Как-то хорошо было рядом, и она умела быть где-то рядышком со всем всегда. Она была его дочь, и он был счастливый король. Но шло уже, надвигалось не оглядываясь, что-то забытое нами совсем. И двор счастливого короля был весел и тих присутствием детских глаз принцессы. И в стране было хорошо, и жили мы вместе. А только в окошко то ли растворённое, в дверку незапертую птичка маленькая лёгонькая без стука впорхнула. Заболело, заволокло, застоналось сердцем да поздно было уже видать.

Давным-давно за тридевять отсюда земель в тридесятом царстве правил мудрый царь Сигизмунд. Не в года мудр был царь Сигизмунд. И охотник славный был царь, и собралась тогда ещё царская охота мало не со всего царства на загон дикого зверя. Свиреп и страшен дикий зверь. Дикий зверь царского леса. И печать на роду царя Сигизмунда биться со свирепым зверем. И праотцы мудрого царя Сигизмунда собирали невиданную по размаху царскую охоту и уходили на загон дикого зверя. И многие побеждали, всякий раз побеждали, но каждому вновь взошедшему идти на зверя. И говорили поэтому ещё, что дикий, свирепый и страшный, зверь - вечен. Всадники царства всего ополчились, оставили за плечами жён и малых детей и спешили на верную службу мудрому царю Сигизмунду. Необъятен лес дремучий великой царской охоты, но неисчислимо и воинство и вот уже обложен был дремучий лес. Перекрыты тропинки, окрещёны дорожки, лишь входами обернулись выходы все.

- Утром начало! - тихо сказал царь Сигизмунд наречённому брату верному Добрыне и князь Добрыня ответил негромко:

- Да поможет нам бог…

- Здесь прохладно по ночам и почему-то всё время как будто хочется пить, - говорил царь, устраивая себе постель из сушняка в углу походной палатки. Яркий маленький огонёк керосиновой лампы стоявшей на столе посредине палатки временами покачивался, и подрагивали загадочные тени на стенах и в дальних уголках.

- Здесь всегда так, - отражался огонёк в задумчивом взгляде Добрыни. - Мой дед ходил на зверя с царём Артуром, и он всегда говорил, что от холода и жажды здесь уйти невозможно, хуже делается только пытающимся уйти. Дед говорил, что это холод и жажда вечного зверя, они прекращаются, когда зверь убит.

- Когда зверь убит… Зверь убит? - царь переспросил, устало опускаясь на лежак из хвороста. - Разве бывает зверь убит, если он приходит снова и снова к каждому из нас? Ты знаешь, Добрыня, я долго очень думал над тем почему он как обречённый возвращается опять и опять. Должно быть, что-то не так, если он никак не может уйти насовсем. Ведь это очень больно и страшно умирать каждый раз, только чтобы вернуться и умереть опять всё так же, от того же, непонятно зачем. Наш род, сколько ещё существует память о нём, сражается с диким зверем, но и зверь в муках жив и нет успокоения даже умершим так давно уже праотцам моим. Сначала мы убивали его из страха, потому что очень долго боялись, что зверь прийдёт и сможет погубить нас и наших детей, но он никогда не выходил из царского леса и был страшен и свиреп только в лесу. Тогда мы перестали бояться и тогда начали убивать зверя из гордости, добывая пустую славу победы над ним, страшным и свирепым. Но победить оказалось мог каждый и каждый из рода побеждал вновь и вновь. Слава доблестных побед обратилась в дым, побеждать стало не страшно и незачем. Тогда пробовали забыть, но каждый в роду должен встретиться со зверем и, не зная зачем, убивали, придумав какую-то неправильную жалость. Всё хотели избавить от мук жизни его, но он возвращается, он возвращается и мне кажется, что я весь чувствую его не утихающую боль. Наверное, это боль безысходности. У дикого зверя нет выхода. И иногда мне кажется, Добрыня, что я не убью дикого зверя.

Отвёл от точки неподвижной глаза верный князь Добрыня и долгим взглядом смотрел в глаза своему царю

- Мой дед один раз сказал мне также. Царь Артур сказал, что не убьёт зверя. Но дикий зверь свиреп и страшен при встрече и царь Артур убил дикого зверя. Видимо его приходится убить всё равно. Хоть до следующего возвращения мучиться не будет и нас мучить. Когда убьёшь, тогда уже ни холода, ни жажды, и в царстве всём тогда спокойно становится и всем спокойно до следующего раза. Просто мы так живём, привыкли как-то мы здесь. Нам плохо, когда зверь есть, хорошо, когда зверя нет, вот и всё. Наверное, отсюда и в самом деле нет выхода, и не только ему, но и нам. Но выход есть всегда, выход не найден, но выход есть.

- Я уйду искать выход, - сказал тогда мудрый царь Сигизмунд и добавил тихо: утром начало…

- Пусть тебе поможет сердце… - отозвался тогда верный друг Добрыня.

А мы тогда жили с тобой на маленьком тихом острове в каком-то очень далёком и совсем необъятном океане. Океан был огромен настолько, что кроме океана уже не было ничего, а остров был маленький и очень уютный для нас, потому что на маленьком острове мы всегда вместе. И с нами всегда шорохом изумрудные травы, лёгкие ветры в зарослях зелёных деревьев и птицы, прилетавшие откуда-то от солнца. Нам неведомы были короли и цари потерянных во вселенной стран.

Неведомы, да грустью отозвалось что-то в краешках твоих всегда лучившихся солнышком глаз. Лёгкой тенью пробежало, да след оставило. След оставило, да силы мои собрало все, до последнего глотка все. Понял тогда, что и мне бессмертному не пережить этих капелек грусти в распахнутых навстречу солнышку твоих детских глазах. И тогда я не понял, а почувствовал, что мне надо жить.

Молодой король был до безумия влюблён в неё. И ничто уже не могло помешать, отнять, разлучить. Она пришла ранним утром на свидание в проникнутый светом солнечный королевский сад.

- Я люблю тебя, - сказал молодой король. А она взглянула чистыми глазами на огонь его пламенных глаз и тихо сказала: «Я твоя смерть».

Они были честны и чисты друг перед другом, молодой король и его прекрасная смерть. Да только дрогнуло что-то в груди, вскрикнулось, проступило бледностью на лице молодого короля. И, «рано…», шёпотом отдалось в молодых пламенных устах.

- Хорошо… всё… это… ничего… не страшно… совсем… мне совсем не больно… - тихо проговорила тогда прекрасная смерть.

У смерти всегда в запасе есть немножко времени, своего времени. И прекрасная смерть, любившая впервые и навсегда, отдала маленький запас своего времени весь до последнего года молодому королю. И весь последний год молодой король и его прекрасная королева-смерть были счастливы и улыбки не покидали их лиц. Но год был всего лишь мигом для них влюблённых. Прекрасная смерть не смогла больше быть, исчерпав маленький запас своего времени. В муках человеческих родов уходила она, шепча посиневшими в боли губами только тихое жалобное «не покидай меня…» и слёзы в глазах молодого короля распахнули широко глаза, и тогда увидел молодой король вечность лет подаренных ему возлюбленной, любящей и любимой. И хотелось и рвалось всей душой отдать, вернуть хоть часть, когда-то испрошенного времени, поделить бы пополам, но уже уходила она, любящая и прекрасная, в безумии любви отдавшая так много, до последней капельки.

Королева-смерть, бывшая для всех просто молодой доброй прекрасной королевой, умерла, родив молодому королю маленькую дочь. Король назвал её Маленькой Элизой, и вместе с принцессой в королевский дворец вернулось счастье.

Не было больше выходов из дремучего царского леса. Неподкупны верные всадники, их смелые сердца сторожат выходы все из царского леса. Утро призывным криком охотничьих рогов взошло. Путь лежал нетореной тропой к лежбищу дикого зверя. Но не войти в царский лес, не ступить в запретное никому, кроме самого царя. Один на один только, и всегда было так. Оставив коня, оставив позади самых верных людей, оставив за плечами мир весь. Утром, исполненным свинцово-тяжёлых туч, ушёл в царский лес на дикого зверя мудрый царь Сигизмунд.

Ветви по плечам и холод постоянный и жажда неубывающая в спутники. Ветви по плечам, по лицу, по глазам, по сердцу. И листья не зелены, и птицы не певчие и останки ветров в буреломах. Океаном необъятен дремучий царский лес. Неизмеримо долог путь всего одного дня в дремучем царском лесу. Идти до безумия, идти до отчаяния, идти до сомнения. Но шёл не в годы свои мудрый царь Сигизмунд. Шёл, как много раз уже шли его далёкие праотцы. Шёл, сердце на замок от ветвей, глаза под веки от ветвей, плечи в плащ от рвущих ветвей .

Здесь какой-то страшный, великий, бурелом. Здесь вековые деревья сложены в щиты. Здесь чёрные острые ветви нацелены и ранящи особо. Значит где-то здесь. И небо не чисто, и лёд на ветвях, и воды ни капли. Значит где-то здесь. Даже между вековых деревьев, среди чёрных обледенелых ветвей, всегда находится пароход, потому что это где-то здесь.

Царь Сигизмунд шёл чёрным проходом всё сильнее скрепляя сердце, всё плотнее сдвигая веки, укутывая плечи в изодранный и почти уже не защищающий плащ. И совсем не понятно было, когда среди развалин огромного леса, встала перед ним великая чёрная дверь. Не понятно было откуда, да только совсем как-то понятно куда. Потому что царь Сигизмунд сразу понял, что великая чёрная дверь должна быть открыта, за великой чёрной дверью был дикий, страшный и свирепый зверь.

Я не ушёл, моя маленькая, не бойся никогда. Я всегда здесь на тихом маленьком острове возле лучиков твоих солнечных глаз. Только великий океан сегодня ночью волновался не в меру. Что-то случилось, когда пробежала та лёгкая тень по твоим детски-наивным глазам. Сегодня я буду там, чтобы узнать и понять, что происходит где-то не с нами, тревожащее нас. Мы поможем им, и океан не будет так волноваться и те облака, что пришли сегодня утром, лягут дождиком слёз на наш маленький остров. Я слышу уже, как открывается тяжёлая чёрная дверь перед царём Сигизмундом, я чувствую уже боль неуспокаиваемого сердца короля. Но всё хорошо и неиссякаемо солнце твоих улыбающихся миру глаз.

Король был счастлив, потому что у него была Маленькая Элиза. А Маленькая Элиза была счастлива просто так, и все любили её. Няни рассказывали ей добрые сказки, а королевский повар всегда сам придумывал что-то новое, вкусное и интересное, когда готовил для принцессы. Придворные забывали о своей маленькой жизни, когда бывали в гостях у принцессы. И счастлив тем был король. И только совсем лёгкая маленькая и нежная печаль жила в глазах Маленькой Элизы. Король рассказывал Маленькой Элизе о маме и как-то она понимала всё, даже если неумело говорил король. Она утешала сердце, «папа, я ведь чувствую - мама с нами всегда», тогда становилось легче и хорошо королю, только лёгкая маленькая и нежная печаль жила в глазах Маленькой Элизы. Но всё было ещё хорошо. Всё хорошо…

В тот день принцесса слушала слова кого-то из придворных, бывшего в гостях у неё, и вышивала стежками трав шёлковый платок. Совсем незаметно острый кончик стальной иглы вошёл в легко поддавшуюся нежную плоть маленького пальчика. «Папа, это была кровь?» - спросила потом Маленькая Элиза у короля. Она лежала очень бледная, обессиленная на своей широкой кровати. И тогда все уже знали, что принцесса умирает. «Да, это была кровь, доченька», - ответил ей бывший когда-то счастливым король. И, сокрушённый в своём бессмертии, король опустился у ног умирающей принцессы и заплакал слезами ребёнка от боли.

Но ведь и мы тоже были тут не за так. Придворные ждали, они дорогу уступили мне, чужестранцу. Я вошёл просто и сказал тихо, но понятно:

- Принцесса не умрёт. Ей рано. За ней пришёл сон. Любящий уйдёт в сон с нею. Король, ты не сможешь уйти один. Тебе жить…

И я ушел, не выходя из дверей.

Были отпущены все желавшие, но никто не ушёл из дворца. Все уснули. Королевский дворец превратился в сон. Стены не выдерживали и рушились во сне. Королевство, убаюкивая, обернулось в дремучий лес. Вместо уходящих стен королевского дворца вплёл в бурю остатки великих деревьев в остатки великих стен. И один только сторож у крепкого сна. Незыблем покой мирно спящих, неприкосновенны их сомкнутые глаза и уснувшие души, пока бродит по развалинам королевского дворца дикий страшный и свирепый зверь, отчаявшийся в боли свирепый король.

Тяжёлая большая, чёрная дверь медленно отворилась и затворилась впустив. Чего угодно можно было ждать, только пришло нежданное. За дверью не было руин, не было свинцово-серого неба, не было больше раздиравших ветвей бурелома. А было просто светло и как-то по-утреннему хорошо в солнечных окнах большого красивого дворца. Сигизмунд стоял, остановившись на первом шаге. Здесь было хорошо как-то, прежними оставались теперь только холод и жажда, но тогда он уже научился немного забывать о них. А потом была встреча с жителями сказочного дворца, они были тихими и очень спокойными в своей жизни, все без исключения, от высших особ до последнего лакея. Они все были задумчивы и никогда не торопливы. Они не спрашивали, они отвечали и казалось, что они отвечают внимательным взглядом своих глаз. И солнечный свет был розовым и нежным, когда повстречал Сигизмунд внимательный, но трогательно весёлый взгляд принцессы. И мудрый царь почувствовал, как холодно, как покрыто льдом всё вокруг, как непередаваемо хочется пить, как горло обращается в пустыню, не выпуская даже слова уже, но как всё это ничтожно рядом с её трогательно весёлым взглядом. Надежные, прочные, на все случаи оковы падали с сердца, оставляя обнажённым самое чистое и беззащитное. Улыбнулось сердце Сигизмунда и Сигизмунд улыбнулся принцессе. «Кто вы?..», выговорилось сердцем, минуя так и не разомкнувшиеся губы. И трогательной весёлой улыбкой в ответ «Меня зовут Элиза». Не стало ничего вокруг, остался только солнечный розовый свет и она маленькая и весёлая в нём. Сигизмунд уже оправился немного от холода и жажды и теперь уже мог говорить обычно, как говорят все люди, но принцесса так и говорила, умея не произносить вслух многих и немногих слов.

- Я Сигизмунд, меня зовут царём, я шёл поэтому встретить дикого зверя, но я попал к вам, я каким-то чудом встретил вас.

«Дикого зверя?» вопрос слегка приподнятых лёгких бровей. «Дикого зверя - страшного и свирепого?».

- Да, он был за той чёрной тяжёлой дверью в дремучем лесу.

«Вы пришли в сон. Тот, кого у вас зовут диким зверем - мой отец. Только папа совсем не страшный и не свирепый. Он обыкновенный несчастный король. Он один остался жить, когда все мы ушли в сон. Он всё время ждёт и ищет мою маму, которая была его прекрасной смертью. К нему приходят иногда гости и вы, наверное, один из них. Гости всегда помогают ему, чем могут, так он говорит, тогда на время он тоже как будто уходит в сон. Только не в наш и он говорит, что в том сне он не может сколько-нибудь уменьшить боль о маме».

На маленький миг только глаза из весёлого в грусть, но на душу как плитой могильной. И к беззащитному холод, но улыбнулся тогда царь Сигизмунд.

- Тогда я, наверное, попал туда куда шёл. Я чувствую уже, что всё ближе и ближе приближаюсь к себе. И теперь я уже точно знаю, что мне нельзя убить дикого зверя.

И снова живой по-детски весёлый взгляд. «А вообще-то у нас здесь хорошо. Вам понравится, вот увидите. У нас тут почти не бывает ночи и придворные, они, знаете, такие все замечательные, они все сами согласились и ушли в мой сон вместе со мной. Только они не спрашивают ничего, наверное, потому что всё знают, но они могут рассказывать очень много интересного». И вдруг откуда-то из глубокого далека, из затаённого вопросом в испуганных глазах ребёнка: «А вы не уйдёте от нас через год?».

- Нет! - спокойно и твёрдо ответил тогда не по годам мудрый царь Сигизмунд. И успокаивающийся, словно прижимающийся щекой взгляд прекрасной принцессы.

- Я не уйду никогда, - сказал царь Сигизмунд. - Только почему вы сказали «через год»?

«Ровно через год от нас уходили все наши редкие гости. Я ещё ни разу не слышала такого сильного слова «нет».

Они сидели уже за большим, утопающим в блюдах столом и встрепенувшийся вопрос в распахнутых больших глазах «Мы заболтались с вами, вы верно голодны с дороги? Вы кушайте, пожалуйста, пока, а я позову моего старого учителя, он вообще кажется знает больше всех. Он всё объяснит вам».

Старый учитель был мудр и как все здесь очень спокоен. В чёрной мантии пришёл он, сел в глубокое чёрное кресло и долгим взглядом смотрел в одну далёкую, понятную только ему точку. Он очень похож был на старого верного друга Добрыню и Сигизмунд чувствовал, как глубокий покой исходит в душу от этого задумчивого взгляда. Спокойно и очень размеренно говорил старый учитель обо всем, что было уже и не вернётся никогда в это сказочное королевство.

«…Всё очень просто, - заканчивал старый учитель, - вам предстоит прожить с нами ровно год, потому что год в королевстве нашего сна равен дню вашего царства. Будет последний день ваш в нашем сне и последний вопрос последнего дня. Вслед за вашим ответом последует ваш уход, и вы навсегда забудете о нас. За плечами останется чёрная тяжёлая дверь и цель вашего прихода - загнанный и убитый зверь».

- А вы? - не сходящая тяжесть с души. - Что будет с вами?

«Всё будет также», ответом неподвижных далёкое видящих глаз. «Мы будем спать. Король получит возможность временного беспокойного сна, а мы будем жить во сне его и нашей общей тоской».

Устало поднялся старый учитель и покинул, оставив наедине их завороженные сердца. Тогда только один встревоженный вопрос затрепетавших в ужасе глаз «Ведь ты не уйдёшь? Правда? Да?» И в ответ твёрдое, ничем уже непоколебимое «Да!».

Год в королевстве сна, день в царстве людей, время уходит, как песок, с одинаковой скоростью. Только с каждым днём в королевстве сна сильней мучит холод им жажда. И всё есть, всё хорошо, но заслоняют собой всё холод и жажда. В последние дни уходящего года сна Сигизмунд ощущал уже только одни бесчисленные раздирающие иглы холода и плотную завесу неутолимой жажды. Но у него была она, маленькая любимая принцесса Элиза и холод и жажда были всё также ничтожны, как в первый день года сна, подарившего ему Маленькую Элизу.

И настал последний день года сна, когда все придворные собрались в огромном тронном зале, и пришёл старый несчастный король, и пришло время последнего вопроса.

Многие глаза, затихшие и спокойные, смотрели на короля, возвысившегося на троне. Сигизмунд стоял у подножия трона и смотрел в уставшие от жизни глаза старика, в глаза уставшего жить дикого зверя.

И громом поднебесным, расколовшим всё до последнего, раздался тогда последний вопрос:

- Да ведь смерть же это твоя! Любишь ли ты её?

Заболело, заволокло, застоналось сердцем и кто-то маленький заметался внутри «Как же так - смерть!». Но ответ был спокоен, тише малыш, ответ был спокоен и известен уже давно, всем и всегда:

- Да, я люблю её.

- Ну и что ты наделал? - весело спросил молодой король. - Помрёшь ведь теперь.

- Не знаю, - ответил царь Сигизмунд, сжимая в руке ладошку Маленькой Элизы. - Я жил затем.

А больше не было сна. Пробуждение захватило как-то всех и сразу. И лес стал королевством и бурелом - стенами прекрасного дворца.

- И правильно не знаешь, - сказал тогда помолодевший от счастья король. - Ты сумел освободить меня от моей вечности, я теперь дорогу знаю. Я ухожу к той, которую так долго я звал и искал, она ждёт меня. А для вас у меня всё равно от вечности кусочек остался, на двоих оно надолго хватит.

И счастливый король ушёл тогда к своей возлюбленной прекрасной смерти.

А Сигизмунд и Маленькая Элиза долго ещё видели его, уходившего в лучи утреннего, занимавшего собою всё, солнца.

Ну вот и всё, теперь тих и спокоен наш необъятный, огромный, мудрый океан. Мы всегда вместе на маленьком тихом острове в далёком уголке океана. Успокоенные, нетревожащиеся больше чистые глаза детской радости устали немножко. Всё хорошо и певшие нам птицы улетают вслед уходящему солнышку. Всё хорошо и затихают в шорохе изумрудные травы. Всё хорошо и успокаиваются лёгкие ветры в вершинах деревьев. И ничто пусть сегодня уже не потревожит твой маленький безмятежный и искренний сон.

В очень далёкой, так никем и не увиденной, стране жил старик.

Страна была солнечна и прекрасна и только в уголке одном под густыми кронами деревьев среди вечных вздыхающих в грусти болот хранился непроницаемый мрак. Страна была счастлива и изумрудна, а в тьме непроходимой стояла избушка древняя и в избушке древней жил старик.

И в весёлом хрустале рек о чём-то мудро молчали серебряные рыбы, и в травах плутали озолочённые тела змей, звери осторожно постигали взглядом высокий полёт возлесолнечных птиц, и очень давно уже не умирая жил старик.

Маленькая безумная девочка нелепо и беспомощно улыбнулась невоспринимающе-глупыми лучиками глаз навстречу устремлённому к ярко выраженной своей цели выстрелу.

В подвалах не бывает жить счастье, в подвалах темно и тяжело, в подвалах, в никем не достижимой глубине земной.

За стены сырые, шершавые в непроглядной тьме, царапалось на ощупь непонятное для никого чудовище. Мощь и сила его рвались бы в через неосильную темь, да изглатывались, изматывались, лишь медленным означаясь на ощупь продвижением вдоль сырых шершавых стен оставались.

Из тьмы непроглядной в освещённый неведомо чем сиреневый полумрак, где различимо уже по-прежнему неясное всё. Не бойтесь. Теперь он с вами…

Сиреневый полумрак вывел из тьмы и оставил среди людей непонятное неведомое чудовище. И непонятное вселило в людей оно ужас. В солнечные жилища людей внесло непокой. Забрало у погрязших в мире уверенность в завтрашнем восходе солнца. У людей появился враг…

Первый гость сиреневого подземелья был случаен, но он не вернулся к где-то ожидавшим его людям и гости стали правилом. По одному и не по одному, реже или чаще в сиреневый полумрак входили всё более бесполезно вооружённые люди. Обратно не выходил никто.

- Наверное, вы изменились за так много много много лет?? Нет…

Я наблюдал порядок, я приводил людей. Они больше не нужны позабывшие…

Но за мной лишь порядок, а свобода выбора была за ними. Зачем они брали ненужное, пустое для них знание? Ведь в этом знании не было всегда искомой ими силы… Пытался объяснить – не слушали, пытался убедить – не верили. Они спешили зачем-то все… Все брали. Всем приходилось раздавать. Так тут уж не обессудь, что домой не вернулся, если сам спускал курок тщательно наведённого в собственный лоб всё более и более совершенного оружия… Всё более и более бесполезного оружия…

Легенда о неведомом облетела все обители живших людей. Легенда о непобедимом встревожила, надорвала, исковеркала порядок. Раньше бы примирилось, раньше бы позабылось, а вот только не в этот раз. И люди теперь были – целое, одно. И безумие теперь охватило слишком быстро, слишком властно, слишком всех…

Я знал, я всегда знал… не видел никогда, ну и что… всё равно знал… не рассказал бы, не объяснил, но знал… ну и что, что всегда в подвалах… работа такая… какая никакая, а работа… моя… темно всегда, иногда тяжело… всю жизнь, сколько себя помню в тёмных и полутёмных подвалах моя маленькая работа… ну и что, что темно, я всё равно знал… всегда знал… и поэтому, наверное, я никогда не чувствовал, что я был один… я работал и было темно… и иногда было трудно… но я работал и я всегда знал… как бы не было трудно и что бы не случалось – знал… глубокими самыми дальними сумерками уголков своей души всегда чувствовал, знал непостижимое существование где-то очень далеко в не моём мире прекрасного светлого солнечного рассвета…

Тогда я, как обычно, шёл по своим далёким от всего тёмным переходам глубоких подземелий. Всё было обычно, мелкие неисправности, дежурный обход, работа где на ощупь, где на слух, пока не приходит время обедать или спать. Обед со мной, кушать можно в любом из тёмных удобных уголков, а спать я всегда старался возвращаться домой. Дома всегда тепло, даже если в другие мои подвалы откуда-то сверху пробирался холод. И сухо всегда и тепло. Да, конечно , приходилось иногда по работе уходить далеко или очень далеко. Так что приходилось обедать и спать там, где сможешь найти себе место. Иногда несколько раз, иногда много раз приходилось ночевать не дома. Но я возвращался, я возвращался обязательно, всегда возвращался в свой дом. И, наверное, даже не потому что там всегда было тепло и сухо, тёплые и сухие подвалы я встречал и другие при своей работе, а скорее потому, что это был мой дом. И ещё, обязательно, потому, что в моём доме у меня была свеча.

Маленький огарок… самая настоящая свеча… самая больше, чем настоящая свеча… потому, что она была всегда, и до меня была и со мной всегда и после меня всё равно будет… Моя маленькая, почти незаметная свечка горела тихим огоньком, когда наступал вечер, когда каждый день обязательно наступал вечер…

…И шёл-то, как обычно, да вывернуло всё не так. Перевернуло всё. И ещё как обычно, да повело уже тогда коридорами нахоженными в невозвратимое…

…Уже к вечеру ближе, когда уже возвращаться почти… маленькая неполадка… так ерунда какая-то… задержусь, конечно, ну ничего, доделаю быстренько и домой… да только вот как-то не случилось… домой просто сигнал пришёл очень срочный об удалённой аварии… у меня с собой всё… на несколько дней пути… да и вряд ли, чтобы слишком далеко… прийдётся, конечно, переночевать где выберется, да утром уж справлюсь, в крайнем случае – днём, к вечеру следующему вернусь… да только вот обернулось как-то, что ни днём, ни вечером, ни другим днём и не другим вечером, ни через много дней и вечеров… безумием моим обернулось в никогда… никогда… никогда… невозвратимое…

Плачет зайка серенький по углам

Не плачь моё солнышко – я без ран…

Ранки подзажили – не каплет кровь

Слушай мою сказочку про любовь

Я и пошёл тогда… недалеко переночевал и пошёл… Шёл-шёл, шёл-шёл следующим… днём… сигнал всё не умолкал… а я шёл и всё никак не мог дойти. И на потом день тоже так, я иду, сигнал всё ближе как будто бы… всё время ближе и ближе… а дойти ну никак… И я ночевал где попало… это ничего, конечно, только у меня покушать с собой становилось всё меньше и меньше… да и это ничего, я в дороге обычно немного кушал, не работаешь, идёшь только, оно много и не надо… только потом я со счёта ночей сбился… Как-то так случилось, что сбился… Со мной так не было никогда… чтобы сбился… я внимательно всегда считал, а тут сбился… Это всё сигнал мой был об аварии… Он не умолкал даже никогда… ну это-то как обычно… только вот… я даже… мне как самому чувствовалось… чувствовалось далёкое… далёкое и очень сильное больно… Так не было никогда, я знал работу… аварии есть и страшно и темно… даже есть аварии насмерть… но так не было никогда… Поэтому, наверное, со счёта я сбился… перестал знать счёт ночам и только шёл к всё приближавшемуся в недостижимости своей сигналу… Я очень тогда забылся… иногда мне даже казалось, что меня нет уже… шёл, шёл и шёл и кушать забывал, иногда даже спать, а шёл всё не знаю даже силы-то у меня откуда находились… Их меньше конечно становилось, меньше, меньше, потом совсем мало, а я шёл всё по моим каменным тропинкам и шёл… С начала ноги спотыкались и руки не хотели за стены держаться, а потом уже я полз… Я полз потом долго, так долго, что мне показалось, что это всегда… Когда я шёл по коридорам, это всё капельки были в сравнении с величиной моего лежачего пути… сигнал становился всё ближе… это главное… а я не знал сколько я когда-то прошёл и прополз…

Научился плакать маленький мой

Маленький я возвращаюсь домой

…Дошёл всё-таки я… дошёл… Дополз, конечно, вернее, если правильно, но всё равно… Я тогда не помнил почти уже ничего… только я сигнал тот ни на мгновение не мог забыть… больно… не мог… Сил не было тогда уже… почти… совсем… я ведь аварию, даже малую самую, не смог бы уладить ведь… а аварии не было… была она…

Откуда столько счастья в мой маленький кармашек…

Букетиков из звёздочек и беленьких ромашек…

Чудовище кричало перед каждым выстрелом. Творение подземной темноты, оно кричало каждый раз, когда человеческое оружие наводилось в него и приступало к своей работе. Кричало оно негромко иногда, иногда громче и больнее, но крик его не мог бы покинуть, даже при всей своей пронзительности, стен глубоких коридоров подземного мрака. А люди слышали, все и каждый раз слышали его крик. С каждым разом будто больней и громче отдавалось в людях, так, что чуть ли не понимать стали. Чуть ли не осилили смысл пронзительного до боли «не надо!..». А только сильнее в людях, в мыслях, в силе своей жило их человеческое «надо!».

…Она только плакала в этом большом, просторном и, наверное, очень глубоком подвале… Сидела на холодном, каменно-сыром полу и плакала уронив голову на коленки… Было не темно, нет, я такого не видел никогда, но там был сиреневый полусвет, он не тёплый был, но мне почему-то с того времени всегда тепло от него… Я потом только понял откуда, это с ней всегда был этот сиреневый полусвет…

Большой, видимо очень сильный, серьёзный глазами змей аккуратно обогнул коридором лежавшее без сил моё тело… Кованный, очень тяжёлый сапог, искалечил мне спину, выжав из груди тяжёлый, но очень неслышный стон… мне… всё… равно… Человек наводил оружие, человек, видимо, был слеп… Оружие прицелом не в меня и не в змея… как же так-то… рехнулись вы там наверху что ли… ведь… …э-э-эх… я цеплялся руками за его сапоги… червем раздавленным пытался удержать… ртом раззевался ища в себе крик… шёпотом бился о сырые стены… не надо!.. выстрел ответил мне коротко, ярко и оглушительно «надо!!!»

…Человека не было… бред наверное… но какой-то очень страшный, очень неправильный это был кошмар… и спина… спина что-то болит… я тронуться с места только хотел, пошевелился лишь чуть… и очнулся потом не совсем скоро… спину тревожить нельзя оказалось было. И я замер. Чтобы не так больно замер. Глаза у меня живые только остались. Я смотрел ими в глубокий непроницаемый туман и чувствовал, как сам в тумане растворяюсь спокойно, тихо и быстрее всё…

…Сигнал мой… сигнал мой и спас… тою же силой неодолимой, что вёл меня за собой, спас… ещё раз… ещё… я услышал его ещё раз… совсем тихо… совсем слабо… совсем понятно… плач…

…Её тихий, жалобный плач… стены там сырые!… и пол тоже!… холодно ведь кругом!!!… туман сдёрнуло… тумана не стало… я… ещё живой… я смогу… я ещё тёплый… согреть… сейчас вот только…

Кто там стонет за окошком?..

Почему притихла кошка?..

Он совсем больной, ему больно от каждого движения, ему больно даже дышать. Помоги мне большой мой мудрый змей, ему очень тяжело, ему очень больно. Он может не дожить до рассвета, но тогда перестанет всё. Он же шёл к нам с теплом. Помочь, наверное, шёл. А ему больно теперь и тяжело очень. Сохрани его силой своей, мудрый змей. Когда где-то наверху далеко появится солнце, ему надо будет жить вместе с нами. Нельзя уйти ему, он единственный.

…Тогда утро настало. Я это всегда знал, когда наставало утро, хоть и у нас всегда всё оставалось также, у нас же света не было, а утро когда наставало, я всегда знал. А тогда утро было необычное, светлое и красивое. Я не вспомнил тогда себя, меня не было во мне, было только очень ясное, светлое и красивое утро. И в нём, в светлом и красивом была она.

Она не плакала, она улыбалась мне в тихом сиреневом полусвете и полусвет радовался и переливался, то ли светлому и красивому где-то далеко рассвету, то ли её счастливой улыбке.

А мне то и не надо было ничего больше. Спокоен я стал, тих и счастлив. Спокойно, тихо и счастливо улыбнулся только в ответ ей и уходил медленно, плавно погружался в самые глубокие, самые тёмные подземелья, возможно даже на самое глубокое дно…

Он был какой-то не такой как все. Он остановил черёд людей. Я не приводил его, он сам пришёл. И не пришёл даже, а приполз что ли. И не заметил его вначале. Темно здесь у нас и в коридорах много препятствий. Помню только жаром тепла обдало тогда у самого входа. Да было то вроде не до того. Спешил я. Человек гнался за мной тогда опять. Мне не страшны люди, да вот только покалечил человек тогда в своей глупой погоне его. Топал сапогами неразумно, всё кого-то победить хотел, вот и победил… набедил…

Человек, как всегда, ушёл сам, тщательно наведя себе в лоб свой дурацкий закон. Познал, как всегда, спустив курок, искомое… Зачем же он только наследил так неразумно… Взял, да и оставил после себя след на земле… След на его искалеченной сапогом спине… А он ведь и так был очень слаб… Он еле дополз до нас… Тот, который остановил черёд людей.

Она перестала плакать, подняла мокрое в слезах лицо, спросила… кто там… там больно кому-то… не нам… Я верной силой обернулся… узнал кто…

Он лежал вжатый в сырой пол… рядом сумка… с инструментами какими-то… а у него уже не было чувств и почти никаких признаков жизни… тёплый… он… был… ещё… только…

Как смог обернул… как смог доставил… как смог уложил… где у нас потеплей, помягче и поровнее…

А она увидела… она почувствовала… тоске её и… не стало предела… И я почувствовал тогда, что такое живая боль…

Всю ночь было больно и страшно… очень… мне… Я знаю порядок, слишком хорошо знаю порядок, я знаю наступящее всё. И той ночью я видел наступящее, корчами жившее во мне и забыл всё, кроме острой яркой боли.

Он лежал последними порывами жизни под её не просыхающими над ним глазами, а она рвалась безумием горя и обращалась ко мне, помочь звала, несотворимое сотворить…

…Сотворить бы несотворимое… нет силы такой… силён я был… всегда был силён я… порядок сильнее… Всего сильней мог быть… не сильней порядка… Порядок не осилишь… силой не повернёшь…

…Отрывало наступящее кусочки жизни от него.. Наступящее нас готовило… готовило к утру… к утру окаймлённому рамкой вечных уже после того ночей…

…Но её слёзы… обернут пеплом… камень любой… но ведь был же и я в силе своей непостижим когда-то… я… смогу… всё…

Взглядом своим холодным… немигающе цели́л… всё… что… смогу… а… она… до боли… до навзрыд… до преодолимости… всего…

И я ж ведь… когда-то… мог… всё нипочем… перед одной маленькой слезинкой…

Це́лил немигающе… цели́л… не отпускал вырывающееся уйти в бездну… всё нипочём…

К утру… к последней её слезинке… отступило наступящее, не наступив так и…

Несокрушаемый порядок пробормотал что-то, погладил отвернувшись зачем-то себя по глазам и ушёл оставив нам только спокойное время…

Тем утром он открыл глаза и она улыбнулась… а он в ответ улыбнулся и заснул, истратив улыбкой слабые силы…

А она посмотрела на меня с очень сильной, невыразимой какой-то благодарностью… А я то и ни при чём был… у меня никогда не было сил выше порядка… я чем мог… она сама всё… и порядок оказался с душой… вот они и спасли его.

Он долго потом жил лёжа, как я… он потом только стал шевелиться…потом только стал учиться ползать… и совсем уже очень потом стал пытаться ходить…

Он выжил. Она больше не плакала… она не плакала больше… больше даже это было, чем несотворимое сотворённое…

Ведь она плакала почти всегда… всегда почти… всегда больно… особенно больно, когда приходили эти непонимающие сами себя люди… над каждым из них плакала… а я ничего не мог поделать… ни с ними… ни с ней… ни с собой…

…Первый встретился в далёких тёмных развалинах. Он ещё не нёс с собой ничего кроме страха. Тем страхом сам себя и погубил. Я увидел его первым, не напугав уйти хотел, да заметил он меня и за мной в коридор вполз. А когда карманным своим светом долюбопытствовался. Сердце-то его всего страха и не вместило…

потом уже стали приходить без случайности, взяв с собой помимо обязательного страха своё глупое оружие. И кто уж страх выдерживал, так оружием-то обязательно себя добивал, получая ответ на своё бессмысленное зачем всё. Очень метко умели целиться в собственное себя…

- Я ждала тебя всегда… и когда плакала ждала… и когда полегче было ждала… мне тяжело было без тебя… мой сильный мудрый змей берёг меня, он уходил далеко, но возвращался обязательно, утешал как мог и мы ждали, когда ты прийдёшь… Мне было холодно и страшно здесь без тебя, пока ты шёл… И так холодно и страшно, а ещё эти бедные несчастные люди, которые всё время зачем-то хотели убивать…каждый раз, когда они приходили, мне было особенно больно и тяжело… Здесь нельзя убивать… здесь тихо очень… у нас… Змей говорил им своими глазами о том… никак нельзя… никого… кроме… кроме себя… Змей объяснял это… а они стреляли… стреляли всё-таки… их… больше… нет… стрелявших… они все… погибли… а мы были здесь в холоде и боли

- Когда ты пришёл, где-то изменилось что-то… Оттуда далеко сверху перестали приходить люди со страхом и оружием. Никто оттуда не приходил ещё, но там наверху что-то теперь совсем по-другому… я чувствую это… какое-то хорошо появилось и у нас тут и там наверху с твоим приходом. А у нас вот мудрый мой змей вылечил тебя и теперь вообще очень редко выходит, всё больше лежит огромный кольцами и как будто греется, мурлычет неслышное что-то про себя. Это потому что у нас теперь теплее и ему не надо за каждым кусочком тепла для меня уползать далеко…

- Я расскажу вам невероятное… я только что оттуда… я был наверху… Я плохо ещё умею ходить… но я дошёл… Я не был ещё никогда наверху… на поверхности… куда не пробирался даже наш старый мудрый змей… я был там… там что-то… трудно передаваемое… там… дети…

Там дети живут… на всей большой поверхности одни дети… К ним приходит солнечный рассвет и они смеются или улыбаются его лучистому яркому приходу… Дети… много разных и маленьких детей на всей большой поверхности… В это даже трудно поверить, но я видел там только детей…

Теперь пришла пора и нам идти. Возьми, мой маленький ангел, с собой свой сиреневый полусвет и дети смогут улыбаться не только днём. Дети… они многое знают… они ждут нас всех…

Радость маленькой планеты появлению утра

А в глубоких подземельях всё родится детвора

В очень далёкой, так никем и не увиденной, стране умирал зачем-то старик.

Солнечностью своей и красотой собралась вся прекрасная страна под густые кроны деревьев к охране непроницаемого мрака среди вечных вздыхающих в грусти болот. Всем счастьем своим изумрудным прощалась с избушкой древней, с избушкой древней в которой зачем-то умирал старик.

И в плакавшем хрустале рек не могли слова с горя вымолвить серебряные рыбы, и заплутали в тихих травах озолочённые тела змей, лишь звери, постигшие полёт возлесолнечных птиц, держали мир на своих крыльях, и умер зачем-то всегда знавший зачем жил старик...

Долго пожил старый добрый отец в доме. Как никогда долго. На многое время отпускала его дорога. На многое время…

А потому уже ждала, уже звала, уже торопила дорога длинная в путь неблизкий. В путь неблизкий, в страны незнаемые.

Вспомнил утром ранним отец, что пришла пора и призвал к себе детей своих.

- В вечер уйду я, - сказал отец. – Уйду в очень далеко, уйду в совсем никому не известно. Надолго уйду и вернусь ли - не знаю ещё. Жить вам в мире и любви, беречь мать родную прошу. Залогом возврата моего принесите к вечеру три желания ваших. Даст бог ими и выживу в странах неведомых.

День собрался в дорожную торбу. День мигом обернулся и настал вечер. Пришли дети к старому доброму отцу и принесли по желанию.

- Говори, сын старший, - сказал отец.

- Ты вернёшься усталым, но живым и здоровым. И дорога не станет тебе последней, - сказал старший сын. – Это моё желание.

Взял желание старшего сына отец в сердце.

- Говори теперь ты, сын средний.

- Отец, мать ждать будет тебя всё бесконечное время. Когда вернёшься, принеси утешение с собой и счастье в наш дом, - сказал средний сын. – Это моё желание.

Взял желание среднего сына отец в сердце.

- Что же принести тебе, дочка моя младшенькая, Аленька моя ненаглядная? – спросил тогда старый добрый отец.

- Принеси мне, отец, - отвечала ему младшенькая, любимая дочь Аленька. – Цветочек людской радости. Я сохраню его людям. Его дарить можно, из рук не выпуская. Один он. Он вечный.

Глубоко в сердце, на самое донышко тёплое, спрятал отец желание Аленьки.

И попрощался отец с домом.

И долгая длинная дорога повела его в страны далёкие, страны неведомые. Много смертей встречал на пути, но ни одна не стала брать его, потому что сильно было желание старшего сына увидеть отца живым и здоровым. Много бед приходило, стужей, голодом и болью оборачивались. Отдавал на растерзание тело им отец, но ни одну не впускал в душу, в которой хранил утешение матери и счастье дома, заведанные сыном средним. И ничто не могло остановить его в поисках цветочка, что спросила дочка младшенькая Аленька.

Но и в странах неведомых не знали, не гадали, где найти цветочек. Некоторые грустные люди даже думали уже, что и не бывает такого диковинного цветочка, цветочка людской радости.

И шёл отец уже не разумом людей, а сердцем своим. Шёл, пока не привёл его путь на света самый край. За край уже нельзя, за краем уже и пропасть можно. Но был ли край останавливающий сердца. Ушёл отец сердцем за света край. И за краем длинна дорога. Длинна дорога, да не встретишь больше света жилья человеческого, не повстречаешь прохожего человека на пути. Длинна дорога, да тёмен лес по сторонам, да нет уже живого места в лесу том, нет живого дерева, нет живого зверя, всё черно и мертво. Длинна дорога, да не длинней пути бессмертного сердца.

Долго шёл отец, за краем света шёл. Шёл, пока не вышел из мёртвого леса к чёрным воротам великой стены. Неповоротны ворота и непреодолима стена, но отворились неповоротные без скрипа, и пропустила непреодолимая стена без ропота, когда подошёл отец. Закрылись позади вошедшего ворота, и не стало их вместе со стеной неодолимой. Мир вокруг чист и юн предстал, и очарование вошло в задумчивую душу отца. Не было описания красоте окружавшей его, лишь что-то очень сильно напоминало детей оставленных жить дома. Здесь радовался каждый уголок чудесного царства. Солнышко в небе радовалось. Мураши в траве копошились в поисках счастья. У цветов маленьких глаза были, наполненные радостью.

Осторожно ступал в мире необычном старый добрый отец, стараясь не потревожить радости, живущей рядом и входящей в него. И недаром сердцу чувствовалось окончание пути. Пришёл отец к прекраснейшему месту мира не обычного и нашёл там росший среди трав изумрудно-весёлых цвет радости людской. Цветочек радости нашёл отец.

Кричало сердце отца: «Не рви!». Не помнил от счастья себя отец. Старый добрый отец сорвал цветочек радости. Из земли вырвал, да сердце ранил. «Не так… не так…» в боли забилось сердце. В руках цветок, в руках мечта, а мир радости вокруг погиб весь. Нет больше солнышка, лес мёртвый вокруг и перед отцом у ног чудовище страшное зверь хрипит. Больно, по страшному больно страшному зверю-чудищу, у чудища кровь из груди порванной. «Почему же не спросил ты, любящий отец? Для чего позабыл спросить…» спрашивало тихо умирающее чудище и складывалось в боли, медленно поворачиваясь, будто уютней на бок. «Сохрани теперь, донеси», - просило.

Пошёл отец заплетающимися ногами уходить домой. Долго шёл, но не заметил того ни умом, ни замершим совсем сердцем.

Пришёл отец домой усталый, как не из себя сделанный, но живой и здоровый. Утешил отец долго ждавшую его мать, и счастье вернулось с ним в дом его. Отпустил старый добрый отец сыновей своих и сказал доченьке младшей любимой:

- Принёс, Аленька, я тебе цвет ясный. Принёс цветочек радости. Вот кака быват красота… Только…, - на совсем чуть запнулся постаревший на глазах отец, но улыбнулся тут же как не был здесь: - Смотри, Аленька, совсем ведь живой.

Да только встревожил уже нечаянно ребёнка своего. Вздрогнула Аленька всей открытостью глаз:

- Что, отец, «только…»?

- Ничего, ничего, маленькая, ничего, – улыбался и хотел не сказать бы отец.

- Нет. Чего. – сказала Аленька, глядя в глубоко упрятавшуюся боль его глаз. – Расскажи, папка…

Он тогда ей всё и рассказал. И про волшебный мир и про сердечную недостаточность. Она улыбнулась тихо потом, его Аленька, и сказала:

- Нечаянность не бывает жестокой… всё станет по веточкам, все будут по домикам, и каждому пряник в рот…

Это он утешал её так, когда была совсем малышня.

- Вот так получилось, - вздохнул, улыбнувшись, отец. – Взял цветочек радости без памяти, не спросясь. Из сердца чудища вырвал. Чудище умерло. Его больше нет. Я к нему… теперь… вернусь… Нельзя мне больше здесь. И смертью теперь не искупить.

Да только Аленька не совсем согласная была. Забился, заметался по уголочкам сознания детский разум. Да второпях неразумное выдумал.

- Не совсем всё правильно, батюшка. Не надо уходить тебе, не надо себе искать смерть. То просто был… суженый…

- Какой суженый? – не понял сразу отец.

- Судьбой суженый, - пояснила настойчиво Аленька, - …мне.

- Кто?.. – спокойно уже внешне, но с нарастающей тревогой внутри спросил старый добрый отец.

- Чудище, пап. – объяснила с тихой улыбкой Аленька отцу притворяющемуся непонимайкою. – Ты только не сильно тревожься, но не тебе надо будет идти туда, а просто мне. Это положено так, ведь от цветочка ты для меня обрадовался…

Но не согласен совсем стал отец. Ишь что удумала малая. Несообразилка совсем. Так будет неправильно, потому что там кругом смерть, а смерть детям противопоказана.

- Нет, это не суженый, потому что не человек. Это чудище было. Обыкновенное. Чудище. – определённо и строго сказал старый отец. – Оттягивать незачем. Этим вечером мне и надо идти.

И он ушёл, на тихую от всех готовить себе уход. Ведь ещё вечером будет пир. А ему вслед зачем-то улыбнулась младшенькая любимая Аленька со своим в ладошках цветочком.

Вечер в окошко на прыг-скок пришёл. Это ничего, это бывает такое, когда невесел случается пир горой. Как то поняли все, что отцу уходить, обернулась в доме встреча проводами. Часы ждали полуночи, чтобы объяснить всем новый день. Оно волю отца не окоротишь. Все окаменели глазами и ждали пора, когда случилась лёгкая оказия в самый под тот час…

Уж отец засобирался совсем в первый шаг и на дорожку-то посидели все, когда Аленька сказала легко:

- Не уходи, отец любимый, не надо тебе… Исплакала глаза по тебе уже матушка и не будет тебе разрешения искать смерть от братьев моих любимых. В горе не помнишь о том, что нужно. Спасибо тебе за дар бесценный. Оно и вам оставлю теперь цветочек радости людской и мне с ним не расстаться теперь никогда. Волшебный он.

- В путь теперь мне, - говорила Аленька. – Оно совсем не умер мой суженый. Спит он, крепко спит лишь в ожидании. Лишь показался тебе, батюшка, чудищем. Цветочек уведёт меня к нему. Оно мне к закату идти. Не тревожьтесь вы сильно за меня, чёрный и красный не цвет злого чего, это такой просто цвет тоски. За мной нельзя будет, но вы не тревожьтесь, там не одна живёт смерть. Цветочек не пустит за мной никого и не надо не надо не надо, потому что нельзя. Я постараюсь, батюшка, я попробую чтобы оно хорошо… чтобы оно случилось всё ласково… чтобы оно случилось всё ласково…

Говорила, как заклинание накладывала в заворожь закланием самое себя… Не успел не успел не успел тон перехватить отец… Тихонько взмахнула Аленька крылышками ресниц, тик стрелка, кап слёзка, так стрелка… позабыли часики бить отбой, отмахали сразу и всем подъём, не ложившимся всем подъём… покинула Аленька родительский дом.

…эх путь-дорожка фронтовая, когда уже поровну любое термоядерное пришествие… только ножки топ-топ да глаза всё без сна без сна… тут до весны рукою подать тут вечная на всю жизнь осень… тут ласково постелен под ноги горячий расплавленный наст… тут можно… оно… совсем… не дойти… топ-топ ножки хлоп-хлоп глазки, топ-топ ножки хлоп-хлоп глазки, топ-топ ножки хлоп-хлоп глазки… недетворячее это занятие – ходить по огню босиком, да попробуй их упреди… недетворячее это занятие… хотя как знать…

…это просто не было ничего вокруг… давно уже и почти совсем… это была пустыня – дочка огня… большого и очень жестокого… потому что сгорели и камни… потому что огонь забыл пощадить даже землю и превратил её в мёртвый обесточенный наст…

если тихо-тихо идти то с собой всегда по пути… Аленька потихоньку по чёрной выжженной насовсем земле шла… тихо тихо переступала ногами оно и не так чувствовалось что уже давно очень нечего пить и кушать… кушать и главное пить… ногами оно по осколкам земли перебирать тоже не сказка было только важнее бы было покушать и главное бы попить… но этого ничего не было и поэтому Аленька тихо шла…

Тихонько-тихонько… пустыней идти горячо и она не смеялась совсем…

Не боись теперь никого, это эхо просто теперь. Из того волшебного замка, что за рекой. Там чудовище ты думаешь уснуло? Или умерло:?

Посмотри к тому замку серебряная дорожка по бирюзовому льду речки. Сумеюшка моя, сумей пройти не скользнуть. Там не станет смеха от лёгких холодных иголочек внутрь тебя. Посмотри как страшно бывает холодно жить!

А оно неразумнэ пошло. Пошло дитё в рай! Она тихонько брела по ледку и лёд не был горячий, потому что давно уже был никакой. Ленинградские блокадные ночки всегда так мне холодны как холод шёл в её ножки. Но то время тихо шло.

Человеков с обмороженными ногами надо лечить и её отлечивали потом живой и мёртвой водицей два добрых старых ворона. Ворон-он и ворон-она. Они смеялись туберкулёзным смехом «кха-кха» и не боялись в своей жизни уже ничего.

А тогда не страшно стало уже, потому что волшебный берег из чисто пушистого стал просто совсем изумрудным. И часы на стене стали тикать и дальше идти. Аленька там спала.

А потом она пошла дальше. Потому что замок был построен из чистого огонь-рубина и развалины синего мёртвого сапфира окружали его.

- Ты умеешь уже ходить между синих, страшных деревьев? - спрашивали они склоняясь тёмными ночами ей на плечико и она стонала легко. Синие развалины светились мёртвым огнём несуществующего больше счастия. Они осыпались синими, страшными стёклышками колких льдинок ей прямо в глазаньки… на исстребление пошёл весь мир… низачем из за стёкол становилось видно его. Замок рвался огнём. Алый рубин рвал и жил огнём внутрь. Аленька близко к нему стала и не осталось совсем ничего. Остался тот большой алый каменный зверь. Они потом писали и говорили в газетах – какой странный был зверь! И так умер ещё! Смотрите, он же есть! Вот, стоит на лапах. Скала теперь. И такая красивая, красная, прозрачная. Светит всем. Разве это умер! Но Аленьке было не уметь понимать и она входила маленьким тёплым огоньком ласковой тёплой свечки в его рассвирепевший в рубине оскал…

Хорошо, что эта планета оказалась не единственной во вселенной. Потому что где-то очень далеко. Где даже и не видели мы с тобой никогда с нашей маленькой доброй Земли. Там в далёком запределье заплакал новый малыш. Ему опять приснилась сверхновая в небе звёздочка. А ещё на другой планете я их там и посадил и Аленьку и еёйное это чудовище. Хай сидют.

Он знал куда идёт. С рождения знал и даже уходившая временами память не могла заставить забыть. Так память обрела верность и теперь человек непрерывно уже знал куда он идёт.

Чаща свирепого непроницаемого взгляду леса тьмы лишь охраняла, провожая теперь. В небе той ночи не было уже ни одной звезды, но в непроходимом во мраке лесу человек знал, куда он идёт, и он шел, не тревожа тишину уставшего в непроглядности леса. Деревья спали, сложив свои могучие чёрные кроны на плечи друг другу, и где-то в далёкой вышине ветер шевелил чёрные листья спавших деревьев. Под ногами могучих деревьев шёл человек.

Когда-то он был знатен, когда-то он был безумно богат, когда-то он был мудр. Всё теперь уместилось в крошечном уголочке большого человеческого сердца. Когда-то его звали принц Звёзд. Теперь он был человек. И человек знал, куда он идёт.

Дракон был обязателен как само время. Грозный непобедимый дракон встал на пути, заслоняя всё необходимостью битвы. Но человек знал, куда он идёт.

Чаща чёрного леса раздвинулась светом окровавленных факелов, оставляя человека и непобедимого дракона на поле битвы.

- За смертью пришёл ты, человек, - в гневе дракона содрогнулась спящая чёрная земля. Замерло тогда всё вокруг от ужаса предвкушения последнего смыкания пасти дракона, но тихое успокаивающее в ответ: «Всё хорошо, мой малыш, я пришёл за тобой».

И крылья дракона плавно на чёрную землю, и грозный взгляд в доверчивость детскую, прятавшуюся так долго… И спокойное очень глубоко входящее в душу: «Уже не страшно ничего. Я нашёл меч-кладенец, малыш. Я превратил его в утренний свет. Теперь всё хорошо, больше никогда не будет смерти».

Факелы погасли, последними отблесками пожелав спокойных снов утешенному навечно дракону, засыпавшему с улыбкой на мягкой ночной траве, в уголке человеческого сердца.

Сердце билось спокойно и ровно, и человек шёл, зная, куда он идёт.

Но грязь под ногами мешает идти. Грязь засасывает, оставляя возможность захлебнуться. И скелеты погибших людей, деревьев и трав не хотели тогда ещё отпускать от себя кого-нибудь по тропам в неизвестное далеко. А человек знал, куда он идет, и грязь была только матерью сырой землёй под его ногами. Больше не затягивало, оставаясь лишь позади в глубоком покое, не забирало, отдавая любимому возможное всё. Ступавшая нога обращала грязь бывшую в спутника и хранителя. И хранимые не резались о камни ступни. И погибшие люди, деревья и травы тогда уже точно узнали и запомнили зачем ушли они в сырую мать землю. Они знали теперь, куда идёт человек.

Лихо тяжёлое отнимет последнее, что было ещё, расчленит аккуратно и сложит в разбросанные в дремучем лесу уголки. Руки вывернутся из послушных суставов, ноги ненужностью покинут, плоть в тысячи клочков и безумие не затеплится уже в глазах. Тогда лихо тяжёлое возьмёт ещё себе память и отнимет последние стонущие в отрыве чувства. И оставшиеся в живых жители леса ещё раз поклонятся лиху тяжёлому, принявшему ещё одну жертву. Да только человек знал, куда он идёт.

И когда разобрано было уже всё по кусочкам, растащено по норкам, укрыто под кустиками и оставалось-то немного уже совсем, стало не так что-то с лихом тяжёлым. Непонявшими глазами слепыми смотрело лихо тяжёлое на маленькое тёплое небывшее ещё никогда. Да как понялось, как прозрелось, да задышалось с трудом, с болью, с перехватом. Очень тяжело вздохнуло лихо тяжёлое и решилось на неслыханное. Под кустиками, по норкам, по кусочкам собирало долго обратное. Возвращало чувства бывшие и память, и готово было дать ещё на дорожку чего-нибудь. А человек был благодарен по-прежнему и лихо тяжёлое только вздыхало с грустью в прозревших глазах, когда уходил человек туда же куда и шёл он.

Тогда приходила боль чужая, которая куда побольней своей, криком стонущим рвалась в душу и безумием отдавалась. Но из ничего каждому по маленькому драгоценному кусочку тепла и успокаивалась даже чужая боль, уходя в лёгкую незабываемую боль свою. Потому что человек знал, куда идёт он.

А боль своя обратилась в распятие, и тогда ещё приходилось умирать от жажды и боли своей на ржавых гвоздях. Но своя боль обернулась лишь маленькой птицей. И человек чувствовал, как расправляются большие крылья его креста за спиной. Легко и плавно отделялся тяжёлый крест от грешной земли, и крылья креста даровали человеку возможность полёта.

Над лесом тёмным в беспросветной ночи потоками могучих ветров уходил человек туда же куда шёл он.

И только одна избушка оставалась на его пути. Но сложить крылья, спуститься к не нами забытым, не забыть о главном.

Старуха, древняя как мир, топила в избушке печь осколками человеческих сердец. Всё топила и зябла, не умея никак согреть века назад замерзшее. Это была погибшая любовь. По-разному погибшая, потому что рано, потому что страшно, потому что хотелось жить ещё. По-разному погибшая любовь была обречена на бессмертие. Ещё один гость на пороге не удивит, не обрадует, не встревожит. Холодно погибшей любви у самого жаркого огня. Не коснётся пламя потухших глаз, не дотронется жарким язычком замороженного сердца. И только вечность иголочками ледяными размеренно падает в застывшую душу. Стук-вход, стук-врыв, стук-кап. Не заметилось, не обратило внимания на себя когда пришло. То ли спасение, то ли избавление, то ли просто так особенного ничего. Только стук в кап, ледяные иголочки в дождинки слёз, возвратом ушедших в никуда сил.

Маленькая девочка с чистыми ясными глазами улыбнулась солнышку зелёной лужайки, задумалась немножко и спросила:

- Теперь он прийдёт потом для того чтобы навсегда?

- Очень скоро прийдёт он для того чтобы навсегда, - ответил человек её ясным глазам.

- Спасибо, - сказала маленькая девочка человеку, который знал, куда он идёт.

- Как долго шёл я к тебе, моя нежная Адель, - сказал человек обнимая свою прекрасную принцессу. - А ты совсем одна в этом далёком воздушном замке.

- Мне было грустно без тебя, принц Звёзд, - тихо сказала принцесса. - Там за горами дракон умирал, лихо тяжёлое стонало и ещё…

- Уже всё хорошо, не страшно совсем, моя нежная Адель. Дракон не умрёт, он спит теперь тихо, свернувшись клубком, как мягкий котёнок. Лихо забыло о стонах своих и ушло из леса насовсем, чтобы искать себя. И нет уже больше погибели для любви. Как смог успокоил и полюбил я всё бывшее в мире до нас.

- Заклятия… больше… нет? - робко с лучиком надежды в глазах.

- Больше нет заклятия последней любви.

Когда они уходили к звёздам утреннего неба только чистая радость земли смотрела им вслед.

- Иван-царевич, принеси мне Жар-птицу, - попросил Васятка умирая. – Пусть она будет со мной, мне с ней не будет холодно.

Смерть завернула Васятку в белый саван. Захолонуло сердце белой вьюгой Ивану-царевичу… Седлал коня… выводил из тяжёлых ворот вороного царевич-Иван…

Долог путь да в миг обращается слепому лишь цель зрящему. Привела дорога нехоженая к камню вековому. К камню вековому у трёх дорог одна другой хлеще. Налево свернёшь, рассказал камень вековой, коня погубишь. Направо без памяти останешься. А уж если камень вековой обогнуть, да прямо пуститься, то не видать света белого самому.

Конь друг, памятью жив, а из трёх дорог верная всё одно лишь одна. Оставил позади себя камень вековой Иван-царевич и поскакал по дороге прямо. По прямой дороге на верную гибель.

И ночь уже близка, а всё скачет Иван-царевич. И позади уже чисто поле и скрипят над головой деревья одно другого выше. И нет больше пути. Но верен конь вороной, выберет тропу, не споткнётся, не дрогнет лишний раз.

Вот и огонёк заплясал, задрожал, завиделся. Первая гибель ждала, звала, манила теплом. Выехал из лесу Иван-царевич на полянку не большую, не малую. Избёнка старая очень стояла, набок осев и трогая чуть не окошком землю. Да привстала Иван-царевича завидев, развернулась порогом и опять легла.

Подошёл, спешившись, Иван-царевич к избушке и трижды спросил ответа. Трижды спросил - ни разу не получил.

«Мир вашему дому» сказал и тронул уже за поводья коня, когда обернуло: «…заходи, чего уж там». Стоит на пороге старец седой, как день. Согнул спину царевич-Иван. «Не до захода, отец, птица жаркая больше жизни нужна, дорогу не укажешь?» Старец только крякнул. «Эк, заходи или не разговор мне с тобой».

Привязал коня Иван, вошёл ростом в избёнку. В избе стол мало не в три сажени пуст стоит. Сел старец за дальний его конец.

- Садись прямо, Иван, закуси, запей, да закажи печаль свою.

Сел Иван-царевич напротив старца за ближний край. Старец в глаза ему внимательно посмотрел, глаз не отводя, головой повёл, скатерть самобранка из дальнего тёмного угла вылетела, развернулась и уставила стол яствами, винами и весельем буйным.

- Сыт я нынче, не обидься, отец, выше сытости нет, как сыт, благодарен тебе. Умер Васятка, не будет его больше. А я за Жар-птицей. Я дойду, – встал Иван-царевич из-за стола крепкого.

- По всему вижу – дойдёшь, да не торопи коня Иван, есть и у меня к тебе слово, - старец прикрыл глаза и прогнал в угол скатерть самобранку со стола. Да не пуст оказался уже стол крепкий. Раскинулись по столу леса дремучие, реки широкие, да горы высокие. – Был я Иван первой гибелью твоей, да, стало быть, не судьба погубить. Не судьба погубить, помогу уж тогда. Внимательно в стол смотри – здесь выход твой.

Глядит Иван-царевич на стол и видит как шевелятся кроны деревьев могучих, как бьётся вода в берегах сильных рек быстрых, как сверкают белым шапки гор высоких.

- Здесь птица-жар живёт среди красоты неописуемой. Надёжно хранят её чары Кащея-отца. Кащей бессмертен и она дочь его единственная. Пуще жизни бережёт он её. За неё всё отдаст в откуп. Осторожен будь, Иван, Кащею подчинена сама смерть.

Старец замолчал, но видел уже путь Иван-царевич, поклонился низко, поблагодарил и уже отвязывает коня за порогом.

- Да не позабудь, Иван, как только не станет у Кащея Жар-птицы – умрёт он, - с порога старец добавил негромко.

Негромко добавил, да чуть не подкосил ноги богатырские. Застыл на месте царевич-Иван, обернулся, и боль страшного вопроса отразилась в глазах его.

- Как же быть?… Ведь не за смертью иду Кащеевой я…

- Тебе знать, Иван, - сказал старец седой, как день, и пропал. Не было больше ни избушки, ни старца. Ночь уходила потихоньку из неба, светлея и превращаясь в новое утро.

Поехал дальше Иван-царевич, держа в уме дорогу, указанную старцем. Долго ли коротко ли, а уже близки владения Кащея.

Серый Волк как из-под земли вырос. «Остановись, Иван-царевич, нет тебе пути за меня». Страшен Серый Волк коню вороному, стал конь, как вкопанный. Вторая погибель скалит зубы.

- Нет тебе жизни, Иван-царевич, голод свирепый потому как пришёл в волчье логово, - говорил голосом человечьим Серый Волк Иван-царевичу. – Я съем тебя и волчатам съесть дам.

- Нет, Серый Волк, - отвечал Иван-царевич, - ты съешь, да волчата тебе не простят. Васятка умер. Он умел играть с волчатами в прятки. Я за Жар-птицей ему умершему иду. Не торопи, последнюю радость Васятке добуду, а там уже приходи за мной, я не в обиде.

Серый Волк брюхо, обвисшее в голоде, подобрал и лёг, тихо тоскуя, в стороне от пути Ивана-царевича.

И ступил Иван-царевич во владения бессмертного Кащея.

Тяжёлым страхом обняло вокруг Ивана-царевича. От страха стонали, кричали и плакали деревья, переламывались у корня и падали позади костями чёрными. От страха звери стали чудовищами. От страха небо покрылось тучами. Всё вокруг дрожало и билось. Но не было страху места в сердце царевича-Ивана переполненном болью. Среди грома и стона скакал Иван-царевич на верном коне.

И стихло всё разом. И ещё ужасней была эта тишина полного мрака и отчаяния. И скакал сквозь мрак и тишину Иван-царевич на верном коне.

- Ну вот и приехал ты, громом небесным разрезало тишину. И не стало рядом верного коня, не стало дороги, не стало ничего, что было.

Стоял Иван-царевич один. Стоял уже в чёрно-золотых чертогах Кащея-бессмертного. Обширна зала, но давит темь из углов. И нет никого, но что-то живёт в темноте. Бесчисленны факелы огня, но не унять огню мрака. Костёр ярок перед троном, но и он не может высветить черты лица Кащея-бессмертного.

- Ну вот и приехал ты, - негромко, но даже в тёмных углах отдалось, сказал Кащей-бессмертный. – Я знаю всё и Она знает. Она ждёт тебя. Осторожней вези, никто не должен увидеть Её, кроме…

- Кащей, ты умрёшь, как только уеду я, - сказал Иван-царевич, голосом уходя в поднебесье чёрных сводов золотых чертогов.

- Я знаю это, Иван. – устало ответил Кащей. – Я знаю больше. Ты умрёшь следом за мной. Я знаю больше. Ты не пожалеешь, что умрёшь. Счастливого тебе пути. Иди. Она ждёт тебя.

Не стало, как и не было, чёрно-золотых чертогов. Красота вошла в мир. Под ногами Ивана-царевича росла зелёная весенняя трава, вокруг жили прекрасные растения и звери, а над головой улыбалось солнцем радости бездонно-голубое небо. Солнцем с неба спустилась Жар-птица и, слова не говоря, спряталась в горячем сердце Ивана-царевича

Спешил в обратный путь царевич-Иван. Выходил за ворота чудесного сада. Садился на верного вороного коня, что ждал его. И говорила ему из сердца Жар-птица о пути верном.

Тяжёл путь обратно. Всадник утомился и устал его верный конь, на исходе силы. Но недремно сердце, прокладывающее путь. Сердце умеет останавливаться только в конце всего. Ведёт сердце, не давая приклонить голову, не давая сомкнуть глаз.

Бьётся в сердце Жар-птица, близок уже конец пути.

- А ведь могу я большее, чем хочешь ты, - говорит Жар-птица из сердца Ивану-царевичу.

- Что же можешь ты, птица волшебная? – спросил тогда царевич-Иван.

- Во власти моей, - отвечала Жар-птица, - последнее желание человеческое. Желание любое, да последнее, за ним смерть. Тебе бы сгодилось. Подумай об этом, Иван.

Задумался Иван-царевич, потом остановил коня своего верного, коня вороного, спешился, выпустил Жар-птицу из сердца своего и говорит:

- Вот что надумал я. Лететь тебе, волшебная птица, на могилку к Васятке. Лети и вызови его в живой мир. Не мечтал я о том, но радость великую подарила ты мне. Живи в сердце Васяткином, а я Кащея догонять отправлюсь. Одной крови мы с ним.

- Быть твоим словам исполненным, - отвечала Жар-птица и улетела, унося в Васяткино сердце бессмертную память об отце Кащее и Иване-царевиче.

Иван-царевич погладил верного своего друга вороного коня и ушёл спокойный умирать в чистое поле. С восходом лучей по-детски розового красивого солнца Иван-царевич умер, не просыпаясь, на мягкой чёрной земле бескрайнего поля. Долго стоял над ним его верный вороной друг, и слёзы из больших детски умных глаз долго щекотали коню ноздри.

В далёкой деревне страшный сон приснился маленькому Васятке. Больше не будет страшных снов. Чисто и красиво теперь только будет на сердце. Никто и не заметил даже, как в маленьком сердце поселилась беспокойная прекрасная и волшебная Жар-птица…

- Что в темноте, что на свету их одинаково много, всё равно съедят. Я понял, теперь всё равно.

- Нет, не съедят. Я слово знаю.

- А ты видел их?

- Редко, но я хорошо знаю их…

- Они страшные…

- Не такие уж, они притворяются страшными, потому что сами хотят не бояться…

- Они не боятся, они сильные…

- Сильные не бывают страшными, они почти совсем не страшные, я слышал иногда с ними можно быть заодно, с ними можно быть вместе.

- Вместе? Страшно…

- Не бойся ничего, не бойся никого кроме себя. вон там в углу живёт уже очень давно один из них, ты наверное встречал его. Когда я боялся его, он выходил из угла, вырастал и трогал коготками моё бившееся сердце. но один раз, когда я совсем уже устал бояться, я сказал ему, чтобы он не уходил никогда, потому что я очень привязался к нему. После этого почему-то не стало страха больше никогда, а он навсегда согласился жить в том углу со мной… Они не страшные… Они красивые…

- Разве такое бывает? Как это, они – красивые?

- Это так, я помню… они большие, сильные и красивые… не все видели их… и совсем уже мало кто знает, что они красивые… если ты будешь бояться, то не сможешь увидеть… а если увидишь, и будешь бояться смеха, то не рассказывай никому, тебе всё равно не поверят…

- Скажи мне слово, чтобы я не боялся.

- Ты всё равно знаешь слово, ты найдёшь его, когда посмотришь внимательно им в глаза. И постарайся запомнить другое, страшно не тогда, когда они хотят съесть, страшно, когда они уходят, потому что они уходят один раз и уже не возвращаются никогда, как бы ты не просил об этом… Постарайся не потерять их… Постарайся не потерять их.

Есть ещё время, оставлено немножко, для того чтобы успеть всё. Для того чтобы успеть всё, оставлено ровно семь волшебных часов до последней смерти.

Королевский двор уходил в тихую безмятежную ночь. Принц желал уже возлюбленной спокойных и радостных снов, и принцесса уснула уже тогда. А стрелки часов сходились в прощальном поцелуе дня, готовили, несли, трогали сердца вестью о нежданно готовящемся. Резким, надламывающим всё, погибельным пришёл в царство их любви Он.

Чёрный монах, повелитель цифр, из тёмной кельи вошёл в опочивальню принца, когда совсем недолго уже оставалось ждать полуночи. И страдание, глубокое, как небо ночи, ложилось на усталое лицо его, когда говорил чёрный монах юному принцу об исчисленном сроке.

- Солнце не взойдёт больше для нас. Солнце умерло сегодня вечером, осталась только последняя ночь. Я ухожу в полночь. Вам уходить с лучами никогда больше не улыбающегося солнца.

Стрелки часов задрожали от слов ими услышанных, в страхе торопились сомкнуться в наивысшем подъёме, чтобы не расставаться никогда. Сами того не ведая, отсчитали последний маленький миг времени и замерли. Не стало времени, и многие тогда в королевстве подумали, что наступила смерть. Но смерть была ещё впереди.

И не стало больше чёрного монаха, повелителя цифр, он ушёл из опочивальни принца ровно в полночь…

Не нужно совсем будить прекрасную спящую принцессу. Осторожно взять с собой её спящее сердечко и нежно в ласкающую добрую улыбку. Принц только сел на край своей постели и ждал он тогда. Очень легко приоткрывалась дверь, когда входила в опочивальню принца лёгкая и изящная душа прекрасной спящей принцессы.

- Нам осталось немножко совсем, - сказал принц. - Только одна ночь.

Принц обнял воздушно-трепетную душу прекрасной принцессы, и улыбка глаз принцессы не верила в исчисленный срок.

И тогда последняя ночь стала волшебной.

Воздушная ладья ночи уже ожидала их. Принц возвёл прекрасную принцессу на воздушную ладью и стал к верному воздушному рулю. Тропами ночных ветерков ладья поплыла в царство спящих детей. А дети спали и очень беспокоились во сне. Детям не хватало немножко тёплых рук, детям не хватало немножко ласковых слов, детям не хватало немножко нежных улыбок во сне.

Но умело вёл верный руль воздушную ладью в руках принца. В каждый маленький дом, под каждый затихший кров, в младенческие приюты детских сердец. Даже во сне не верилось тогда детям в пришедшее из ниоткуда неведомое прекрасное, но вплывала воздушная ладья ночи в их маленькие сны, и всё становилось тихо, красиво и хорошо. И дети успокаивались, и навсегда оставались счастливыми в своих светлых, подаренных прекрасной принцессой и принцем снах.

В ничто обращая твердь камня, впускала земля в лоно своё воздушную ладью ночи. Когда входила воздушная ладья в величественное, необъятное, подземное царство мёртвых. Каждому умершему нужен только маленький кусочек голубого неба и немножко родимой земли. Тогда успокаивались умершие и отдавали все свои неисчислимые силы жившим за них детям. И ещё память, немножко памяти о каждом и с благодарностью великой за добрую память смотрели умершие вслед, проходившей средь них, воздушной ладье принца и прекрасной принцессы.

- Всё тихо и спокойно теперь на земле, - сказал тогда принц прекрасной принцессе, и прекрасная принцесса улыбнулась ему в ответ. - Теперь ещё осталось у нас немного волшебного света звёзд. Нам всем подарен на двоих волшебный свет звезд, и мы будем в нём теперь навсегда.

И тогда больше не стало слов. Принц ввёл лёгкую душу прекрасной принцессы в волшебный свет изумрудных звёзд и обнял ее, нежно входя в улыбку глаз прекрасной принцессы. Когда их сердца слились в одно прекрасное целое, вечность растрогалась и ушла куда-то совсем.

Чёрный монах отложил перо в сторону, завидев первый луч восходящего великого солнца, и навсегда забыл о цифрах. А прекрасное солнечное утро уже входило радостью нового дня в королевский дворец.

Прекрасная Офелия жила в маленьком домике. В маленьком домике тихого мира. Дней не было, были вечера, волшебные ожидания и сказочные ночи.

Давно очень, умирая, добрая матушка фея позвала к себе маленькую Офелию, оставила в подарок доченьке мягкую свою добрую улыбку и волшебную свечку. «Она согреет тебя в каждый вечер вместо меня, она маленькая, но умеет исполнять желания, как исполняла я». - Не уходи, мамочка, - билась беспомощными слезинками глаз маленькая Офелия. «Не бойся, крошечное моё счастье, я никогда не уйду от тебя. Я только превращаюсь в огонёк. Огонёк лёгкий твоей волшебной маленькой свечки. Я всегда буду с тобой». А мама была добрая фея и она всегда говорить умела только правду. Она ласково сказала и очень спокойно, поэтому и маленькая Офелия очень серьёзно успокоилась тогда и поцеловала матушку, пока она ещё не стала огоньком.

А потом пришли волшебные вечера и сказочные ночи. Свечка была маленькой и хрупкой, но каждый вечер она горела ровно, ласково и спокойно, не уменьшаясь ни на капельку. Мягкая добрая улыбка огонька ложилась на лицо прекрасной Офелии. Только глаза её грустили немножко, а губы непременно подчинялись мягкой доброй улыбке.

Вот и вернули тебе, маленький, любимую твою, ненаглядную твою, ласковую и милую твою игрушку…

Вот и хорошо, вот и баиньки, счастье моей маленькой заиньке, да под светлыми окошками утихшего пространства своего замысловатого святого утра…

Спасайся, маленький, от сумасведения безумием собственным начеку… Не дай, не дай, не дай сгубить себя начисто, полюби скорей их всех свою прекрасную смерть…

Чертоги велики и дочерна пусты страшно страшно страшно всем… нам… царь не царь… разбитое в тучки облако… не бойся дня… царь не царь… бред не бред… не спасёшься ли в собственных чертогах… а был царь… а был бы царь… будет царь.. великий, сам себе могучий царь… всё смогший… до за порога… царь… ну вот и всё… великий могучий сам себе царь Ирод - покровитель детских садов.

А теперь не бойся… забоишься, не плачь… царь Ирод полюбитель детских садов.

Волхвы нарасскажут… не поверишь себе… орисуют в звёздочках детских глаз твою смерть… Теперь понял? Их всего трое, младенцев у меня в Вифлееме тридцать три по трое… вот тех бы троих и стереть с глаз за вселённый не по их правилам страх… а их уже нет, ушли они, недосягаемые в своей хитрости… а оставили страх… сдержишь так долго и привычно спускаемый курок? А? Ага!… Когда уже палец напряжён до боли? Когда резь во всём тебе перекошенном?… Помоги мне моя неумирающая богиня печали! Помоги мне моя прекрасная душевнобольная Офелия!!! Помоги мне моя окорачивающая радость!!!

Мне страшно страшно страшно очень страшно умирать я не хочу умирать криком страшным вселенским криком изрыдывался больно мне страшно больно мне не надо такого разрыва не надо убивать меня не надо лишать меня царства, не надо лишать меня глаз, не надо лишать меня жизни мне же… здесь же… надо же… «Не плачь, маленький, если хочешь поживи сколько захочется, всё будет хорошо». Больно больно больно… - Меня убьют? «Нет, маленький, тебя не убьют, тебя никто не будет убивать, не надо плакать, малыш». - Маленькие дети станут людьми, они заберут у меня всё и даже убьют меня зачем они так, не надо меня убивать! «Маленькие дети останутся детьми они никогда ни зачем не станут убивать тебя».

- С возвращением, мудрые волхвы!.. Ведь вы всегда умеете говорить только правду… А я всегда умею находить кого пожелаю в своём царстве…

- Тебя по-прежнему волнует смерть твоя?..

- Нет, я перестал задавать один вопрос дважды, и я хорошо запомнил вами предначертанное… во мне другое…

- Что же может биться в тебе выше собственной смерти, великий царь?..

- Я хочу получить ответ на вопрос о том, что будет с ними после моей смерти… с младенцами, которые теперь все мои…

- Не спрашивай больше ни о чём, великий царь, ты достиг высшего, чем мы, вопроса и ответ на него бьётся в тебе и где-то очень глубоко в нас… этот ответ никогда не складывается в слова… одно знай напоследок - дети всегда будут с тобой…

…зажилось, зарадовалось до стона в мышцах, понастроил детских садов на всё своё царство… Воины мои кушать забывали, последним куском делясь с жизнью детских садов моего царства… Воры уворованное сносили к вратам детских садов моего царства… Страшные убийцы окоротили гнев свой… И прошло много-много лет…

Забеспокоились соседи, не чуя беды в нас… Прослышали о нашем наставшем нелепом неубивании… Спохватились как-то разом все, да только поздно было уже… Со всех сторон боевые походы на моё маленькое беззащитное царство, ушедшее всё в детское счастье начатых мною когда-то садов… Боевые походы и обоюдоострое оружие в полном приготовлении… не так бы надо… не так и вышло у вас… мой срок пришёл…

То ли вы ослепли, то ли нас не стало… А вы от изумления даже забыли зачем пришли… Зачем же вы так-то… Нет теперь больше с вами ни царя Ирода, ни его непонятного царства… Где он?.. Кто убил Ирода?.. Куда дел он всех своих младенцев?.. Говорят у него все жители царства превратились в младенцев… Много золота за голову царя Ирода!.. Трижды по много за его сердце…

Долго ещё вам, оставшимся, спорить о смерти в царстве Ирода… Я истребил младенцев?.. Или младенец лишил меня царства?.. Я не знаю… У нас нет таких вопросов… И маленькие мои, играя солнечными лучиками сейчас, согревают всё также бедное моё, похороненное уже очень давно сердце…

Она была то, для чего я был предназначен. Я придуман был только из-за этого нежного маленького цветка. И кольца моего холодного, мокрого тела были незыблемой сталью, пока я стоял на страже моего аленького сокровища...

Восход пришёл рано, как никогда. Он вышел на бой со мной вместе с этим восходом. Он был ещё за многие тысячи вёрст, но я услышал, как взял он в руку узду коня своего и я видел, как глаза его грозно глянули на меня сквозь многие эти тысячи вёрст. Он был решителен и смел, сказал мне ветер. Он был, наверное, не остановим, сказала ночью луна. Он был решителен и смел, несомненно. Он видел свою цель, и его целью была моя смерть. Поэтому он шёл через тяжёлые дремучие леса, и поэтому его не могло остановить ничто. Мы были достойны друг друга, он знал о моём бессмертии, а я видел его чудотворную решимость сделать меня смертным. Он был безумен так же, как я был непобедим.

Ангелы улыбнулись на небе, когда появилась на свет моя маленькая Эльза. Они, наверное, знали, что теперь их будет на одного больше. А она улыбнулась им в ответ и потом всегда улыбалась, когда поднимала к голубому небу свои ещё более голубые глаза. Кажется, я любил её с тех пор как был придуман. Она умела разговаривать с бабочками и тихо ступать по изумрудной зелени своих трав. Она любила слушать ветер, прилетавший из далёких и, наверное, очень красивых стран. Ветер рассказывал ей очень красивые истории далёких стран. Цветы безропотно покорялись повелительнице моей души, цветы любили маленькую Эльзу. Моя маленькая Эльза умела прикосновением больших и малых зверей и моё сердце.

Он знал, за чем шёл. Он шёл за ней. Он шёл за моей тихой грустью и единственной радостью. И я был бессмертен, а он был безумен. И он был красив и чист душой. Он был достоин её, а я знал, что её нельзя отдать даже ему. Когда он шёл сквозь ветры и через непреодолимые чёрные реки, я знал уже, что произойдёт непоправимое и всё моё безграничное могущество окажется бессильным уже очень скоро. Он не знал об этом, но у него была святая и чистая цель и ему покорялись тяжёлые дремучие леса, заколдованные мной самим ветры и никому ещё не покорявшиеся чёрные реки.

Он долго жил среди людей. Люди всегда знали, что есть я. Люди боялись и поэтому никогда не пытались найти меня. Люди землёй чуяли, что у меня есть она. Они послали его. Потому что он был чист и светел, и они знали его силу. Они жили в пещерах и ели сырое мясо. Они знали женщин, но не любили их. Люди болели и умирали раньше, чем понимали, зачем родились они. Тьма пещер будила в них страх, а закатное солнце лишь кипятило до ожогов их кровь. Но он был чист и светел, он видел солнце рассветов, он ходил по зелёным лесам и пил голубую воду из хрустальных рек. Тьма укрывала его тёплым одеялом, и злые звери признавали его братом. Он не боялся испепеляющего солнца, он был сын солнца. Он не боялся холодной серебряной луны, луна была мамой ему. И он видел бывших в пещерах, он всегда видел рядом больных и умирающих людей. И он трижды поклялся, не разомкнув уст, большой клятвой своей души, клятвой спасти живших земных людей. И клятва не спасла бы его самого от моей силы, не будь он столь чист и светел.

Мой маленький ангел, моя маленькая Эльза разговаривала с нежными лепестками волшебных трав. Она была далеко отсюда, она видела прозрачные переливающиеся моря и напоённые зеленью и солнцем горы. Она была беспричинно весела и её радость заполняла видимый ею мир. Детский смех её учил разговаривать рыб и, слыша его, звёзды становились видимыми днём. Тогда еще, кажется, птицы забыли речь свою, с тех пор поют они только. С тех пор утешился я в своём бессмертии.

Но чуял чутьём своим всеведущим, что близок уж он, что совсем уже немного осталось. Ветер нёс на спине своей каждый шорох движения его…

А она ласкала этот ветер и тонкими пальчиками вплетала цветы ему в бороду. Она любила ветер. Когда она была ещё совсем маленькой и я знакомил её с ветром, она долго не могла привыкнуть и всегда спрашивала почему у доброго ветра грустные глаза. Она не знала и никогда не узнает, что ветер летал очень далеко и ветер видел очень много. Очень много видел ветер, за это глаза его навсегда покинул огонь. Но моя крошка тогда ещё была под моей незыблемой стражей и она так и не узнала, за что ветер получил такие глаза.

Я был очень надёжным стражем. У меня в жизни кроме неё и не было ничего. Я-то и придуман был только из-за неё. А вот теперь я бессмертный, а его конь уже хрипит, чувствуя близость мою. И, не смыкая глаз, уже много ночей идёт ко мне его великий хозяин - бесстрашный воин и обладатель чистых помыслов. И никогда мне из моего величия не обратиться в слабое и беззащитное, никогда не объяснить, чем была она для меня. Я только чувствую, что очень больно и тоскливо в кольцах моего холодного тела. Я только чувствую, что уже не смогу быть без неё, без маленькой моей крохотной Эльзы. И память о бессмертии моём обращает мою холодную кровь в кристаллы разрывающего меня льда. Я не смогу без неё! Он ступает спокойно и ровно, он помнит о цели, он несёт мне небытие пред которым сама смерть падает ниц. Я знаю о страхе, отчего же создавшие меня не дали и мне хоть немного этого чувства? Страх закрыл бы зыбким покрывалом липкого тумана мою боль и тоску. Боги, дайте мне страх! Моя бедная крошка ещё там, ещё на лугу разговаривает с лепестками волшебных трав. Он идёт всё медленнее и всё увереннее, его душевной силе нет предела. Боги, я сделаю всё, для чего создавали вы меня. Мою маленькую крошку я не отдам никому…

Как долго я искал тебя, Змей. Я вышел в путь с необычайно ранним восходом и иду к тебе уже целую жизнь. Я знаю - ты есть. И у тебя есть она. Я не знаю о ней ничего, но чувство, ведущее меня к тебе, сказало мне, что она есть то, зачем живу я. Я жил среди людей, они тоже ничего не знают о ней, но чувства спящие в них сложили много сказок о ней. Люди слепы, но говорят, она приходила в их сны, после этого молчали люди и ничего не могли рассказать. Я долго искал, но нигде нет следа твоего, Змей. Я найду тебя, я найду тебя, даже если тебя нет. Очень сильно чувство, которому я доверил искать тебя. Тяжелы тропы, ведущие куда-то, где, наверное, ближе ты. Я не знаю, Змей, что будет после того, как я найду тебя, но я уверен что найду тебя несмотря ни на что. Дремучие леса, разложенные вокруг тебя, превращаются в шёлковые травы перед чувством, ведущим меня к тебе, и чёрные реки иссыхают маленькими ручейками перед ним. И тяжелы тропы, но уже нельзя не дойти мне к тебе. Немного осталось уже, я долго искал тебя, Змей. Наша встреча уже трогает нас мягкими лапами. Я пришёл к тебе, великий и страшный для людей, я пришёл к тебе, Змей.

Он пришёл. Очень усталый и спокойный. И с каким-то очень жарким огнём внутри. Но, пока я помню о моей крошке, мне не может причинить вреда ни огонь внутри, ни огонь снаружи. Я спросил его, зачем пришёл он. И он сказал: «За ней…». Я кричал внутри себя ледяным сердцем «Нет!!!», но холодный разум сказал просто и отчётливо «Да!». Я был силён не той силой, которая могла бы сохранить моё покровительство над маленькой беззащитной крошкой. Боги заложили мою маленькую Элизу. И бессилен был противиться им ими же созданный. И не было битвы. Были поверженный и победитель. Сразу были, без лишних действий и слов. Я, умевший знать многое, понял его и мне кажется, что и он понял меня. Я видел, как в глазах появился какой-то непонятный ещё для него самого вопрос. Но предначертанное уже вершилось. Моя маленькая Эльза теперь уже была не моя. И, оставшись навеки бессмертным, я умер навсегда. Боги, оставьте моё клеймо на мне и не позвольте себе ещё раз развлечься подобной игрой…

Старик, скажи мне какая из трёх дорог ведёт к чёрному дубу. К чёрному дубу над свинцовой рекой.

«К Чёрному дубу не ведёт ни одна из трёх дорог. К Чёрному дубу каждый торит дорогу сам. Не ходи к Чёрному дубу. Смерть никогда не ждёт гостей, смерть сама найдёт тебя».

Ну что ж, сам так сам, да не в гости я иду, старик, меня-то найдёт, да о нём позабудет. Большой груз несу на плечах своих я к Чёрному дубу, уж донесу, а там как решится, так и будет, то ли с поклажей в гости, то ли свободным на волю, да быть ли теперь когда свободным, вот в чём вопрос.

И опять тропами нетореными, лесами дремучими, да через реки чёрные. Шёл я так уже тогда, но совсем другое чувство вело тогда меня. И другого искал я тогда. Тебя, Змей, искал я. И нашёл я тебя. И совсем нашёл не того, кого искал. Ты лежал и кольцами холода своего обнимал большую скалу. Ты был, несомненно, могуч и я был, несомненно, решителен, несмотря на тяжёлый путь к тебе. Но кроме могущества у тебя была великая мудрость. Не было битвы и не было победителя, но побеждённый был, и кто оказался им - лишь потом понял я…

Ты опустил свою голову со скалы к холодным кольцам тела твоего и я увидел закрывающиеся глаза твои. И блеснуло в них, как в последний раз что-то. И тяжело оно кольнуло прямо в сердце, и почувствовал я, как застонало чувство ведшее меня. Но победа уже была в руках, и благие намерения устилали уже мой путь.

И пришла к скале та, которую не смог бы описать смертный тяжёлым языком своим. Она увидела Змея, лежавшего головой на кольцах холодного тела с закрытыми глазами. Она посмотрела в глаза мои и спросила «Разве нет его?». И не было ответа у меня. Под её взглядом я понял, на каких глубинах беспросветной тьмы отвела судьба мне место для существования. Это дитя не могло унизить, но оно столь светло возвышалось над всем земным, что почти забыл я себя. Не знаю, что вело меня, когда почти не помнил я и себя-то. Но я сказал какие-то слова, которые легко вошли в эту чистую душу. Слова эти повели со мной ребёнка к людям, хотя билось, билось же уже птицей в клетке умирающее в тоске чувство, ведшее меня туда и не перенесшее дороги обратно. И привёл я её людям.

С тех пор светлы люди. С тех пор страх выпустил их из своих вязких когтей. С тех пор прозрели многие из них и открывают глаза другим многим. С тех пор нет её…

Мне незнакомо раскаяние, но больше нет её и теперь в глазах моих только дорога, ведущая к Чёрному дубу. Я сам проложу ее, и Чёрный дуб не уйдёт от меня, как не скрылся старый мудрый Змей. Я не знаю, возьмёт ли меня к себе Великая хозяйка Времени или путь мой станет бесконечным, но я только помню, что обязательно дойду до…

Здесь нет ничего… так пустынен остров… что здесь можно жить всегда… Здесь живут песок и скалы в окружении настолько безбрежного моря, что даже птицы не смогли собрать сил для перелётов сюда… Но море живое и я вижу уже как жаждет ожить омываемый им жёлтый песок... здесь есть где жить... здесь есть как жить... Ослепительны лучи животворного солнца… но я начну ночью, мне надо дождаться серебряного восхода мамы-луны… солнце согреет меня и скалы… солнце согреет меня и песок… солнце никогда не покинет этот мир… но я подожду пока усыпанной звёздами ночи за порогом вечера… за порогом вечера откроющего возможности наведения волшебства…

…Лучами солнце великий потрогал расстеленную гладкую линию горизонта и прилёг устало разливаясь по постели моря... Море мягко покачивало на волнах свет горячего седого солнца... Море шептало песку о том, как сильно устало великое, согрев весь необъятный мир… Море приняло утомлённый жар в своё покорное растроганное волнами лоно покоя и прохлады…

…Небо посмотрело вслед уходившему солнцу и набросило на плечи мягкую шаль наступающих сумерек… Первые лучики смеющихся глаз ночи звёздочками любовались одеянием темнеющего неба… Пока не показались все звёзды мира изумрудами ночной тьмы… Звёзды звали в небо свою маму-луну… Я слышал звёзды, я сидел на песке, я знал где живёт мама-луна… Веки были тяжелы и лежали они полуприкрыв глаза обращённые в ожидание мамы…

…Она пришла тихая грустная и ласково улыбающаяся как всегда… Как всегда очень больно стало за маму-луну, сердце затрогалось, глаза поднял и в них чуть не поселилась слеза… но она улыбнулась и всё стало тихо, спокойно и хорошо… Тогда я почувствовал, что теперь я могу всё…

Я встал и крепко ногами вошёл в непоколебимую крепость песка. Всё хорошо… руками лунного света немного в ладони… песок очень хорошо приготовлен к жизни… жизнь из лунного света и лёгкого песка… скалы укроют непроницаемо надёжно ещё очень маленькую слабую и беззащитную жизнь… пусть до утра баюкает вас ласковая тишина моря… в море жизнь до лучей чистого утра… А здесь ещё немного надо…

…Осторожно… тихо очень… пока не видит никто… я превращал песок и скалы в очень разные камни… камни заплетал паутиной корешков очень разных трав… приводил ручейки к рекам и к корешкам трав… защищал травы кустами ведомых цветов… надёжные строил преграды ветру из крон зелёных деревьев… Потом ещё улыбнулась грустная мама-луна и улыбка её отразилась в глазах в оживших зверями скал… Звери… очень разные звери… забрали искорки глаз своих и разошлись жить в придуманных мною лесах… Всё хорошо… тихо и спокойно… никто не скажет теперь, что не было этого прекрасного хорошо… Никто не догадается о том, что была эта ночь рождения…

Сон безмятежный укажет нам путь в ворота будущего лучистого утра.

Мягкие лапы сна плавно выпустили из объятий шелковистых, когда резво-яркими лучиками пришло через море всегда первое утро. Лучики распахнули ресницы глаз, трав, цветов и зверей и лес наполнился радостью утренней жизни. Волны моря заискрились прозрачным блеском, играя в перегонки с солнечными зайчиками. Ветерок утренний пролетел над морем и забыв даже удивление долго играл с лёгкими кронами зелёных деревьев острова. Потом устал, изнежился и прилёг на прибрежную полоску жёлтого песка, греясь воздушными боками от света восходящего в голубое небо солнца.

Тогда море заботливое вынесло из глубин своих бережно хранимое и волной одной аккуратно очень положило к подножию скал на жёлтый согревающийся песок. Раковины бесценного жемчуга, сохранённые ночью и морем, лежали несказанно красивые и мне показалось, что они умеют улыбаться солнцу. Ветер лёгкий поднялся с песка, пронесся, удивлённо трогая дуновением раковины бесценного жемчуга, удивление забыл вновь, понял и стал бессмертным. Улетел ветер искать лёгкие маленькие облака в небе, чтобы рассказать им…

…Дыхание затаило даже небо бездонно-голубое, когда смогли увидеть мы рождение бесценного жемчуга наших сердец…

…Раковины раскрылись… в воздухе растворяясь лучиками света… из себя освобождая детей вечных наших…

…Только сами они не заметили, как легко стало нам в нашем мире маленького острова с их появлением. Они смеялись, я помню, и ушли жить к зверям прекрасно-зелёных лесов. Солнце в небе улыбнулось вслед им…

Они плыли по теченью, оно их принесло на холодный большой камень, живший среди течения хрустальной реки.

- Как тебя зовут? – спросил мальчик у девочки, когда плыть уже не надо было больше, и они сидели вдвоём на большой спине камня.

- Льдинка, - ответила девочка, зябко кутая плечики в солнечные лучики. – Я не знаю, что такое льдинка.

- Я знаю, кажется, - сказал мальчик. – Льдинки бывают тогда, когда речка от холода сворачивается клубком и застывает неподвижно. Наверное, я видел это, я покажу тебе, только это будет не скоро. А меня зовут Волк. Я видел серого волка в лесу, но я не знаю почему меня зовут Волк.

- Наверное, потому, что ты умел плыть и мог помогать плыть мне, даже тогда, когда у меня сил не было уже ни капельки, - сказала Льдинка и положила ладошки на нагревающуюся под солнцем гладкую поверхность камня. – Камень большой и сильный. Камень спас нас. Давай будем жить вместе на этом камне.

- Никто не живёт на камне посреди реки, - ответил Волк. – На камне посередине реки жить будет, наверное, интересно, - потом посмотрел на маленькую озябшую девочку и добавил, - Камень большой и сильный.

Камень действительно был очень большой, от края до края по нему можно было пройти несколько раз по несколько шагов. Волны хрустальной реки и при большом ветре не смогли бы достать краёв камня. Только в одном месте край камня полого спускался к воде, это был край по которому они забирались на камень. Место, где жил камень посреди хрустальной реки, с двух сторон охранял зелёными стенами шёпот леса. Но сразу за местом этим лес кончался и открывал простор всходившему солнцу. В лучах солнца не очень далеко видно было искрившееся голубое море. В море убегала извиваясь берегами хрустальная речка.

- Я маленький, но сильный, - сказал маленький Волк Льдинке. – Я буду плыть к берегу, чтобы сделать мостик к нашему камню. Жди меня на камне и не уходи в речку.

- Я не уйду, - пообещала маленькая Льдинка и Волк поплыл к берегу за которым его ждал зелёной стеной шёпот леса.

Солнечные лучи были уже очень теплы и ласковы, поэтому льдинка лежала на тёплом большом камне, на реснички её присел пушинкой тёплый солнечный сон. Во сне всё было так же хорошо и прекрасно. Как и на большом тёплом камне и маленький Волк возвращался к Льдинке по мостику от берега к камню…

По мостику от берега к камню возвращался маленький Волк.

- Льдинка, я принёс тебе таких же как ты, - сказал маленький Волк и протянул ей букетик лесных цветов. Цветы качали головками и улыбались Льдинке.

- Почему я видела во сне тебя, Волк? Ведь всё было так же почти, - улыбалась Льдинка в ответ цветам и маленькому Волку

- Потому что я, наверное, умею превращать сны в правду, - ответил маленький Волк.

- А разве так бывает?

- Да, мне надо только сильно захотеть превратить сон в правду.

Лесные цветики покачали головками, будто слушая маленького Волка и Льдинка рассмеялась.

- Они маленькие и умные, - она сказала, кончиками пальцев гладя нежные зелёные шейки цветов. - Они хорошие…

- Льдинка, пойдём смотреть лес. В лесу интересно, - сказал тогда маленький Волк.

Они перешли через мостик на берег хрустальной речки и берег пропустил их в туда, где открывался вход в лес больших и маленьких деревьев.

Деревья были очень разные и очень зелёные. Одни из них пропускали солнечные лучи между длинными тоненькими иголочками, другие подставляли солнышку широкие плоские ладошки листиков. Одни устремлялись очень высоко в голубое небо, другие жили в тишине и прохладе светлых теней внизу. Одни были прямы и стройны, другие раскидисты и ветвисты. Волк и Льдинка шли по мягким мхам у подножия разных деревьев и смотрели, как красив солнечный шёпот леса.

- Ой! - вскрикнула Льдинка. На звериной тропинке, на задних лапках стоял маленький зайчик. Он стоял и смотрел, как Волк и Льдинка идут прямо к нему.

- Это зайчик, не бойся, у него смешные уши, - сказал маленький Волк и зайчик вопросительно нагнул вперёд одно ушко. Потом он решил, что видимо уже пора убегать, опустился на передние лапки и смешно замахав пушистым белым хвостиком вверх-вниз быстро улепетнул в лесную чащу.

- Я тоже зайчик, - засмеялась Льдинка и легко побежала по тропинке в сторону, где деревья становились светлее от близкого простора. - Догони меня, Волк!

Маленький Волк за мгновение увидел как воздушные крылышки Льдинки волос запрыгали по её маленьким плечам, тогда маленький Волк улыбнулся солнцу и побежал вслед за убегающей Льдинкой. Маленький Волк был маленький, но сильный, он тронул лицом уже лёгкие крылышки развевавшихся в беге Льдинки волос, но лес тогда открыл им дорогу к солнцу и они оба как воздушные шарики покатились по мягкой зелёной траве очень большой полянки.

- Я поймал тебя, зайчик, - сказал маленький Волк Льдинке.

- Нет, просто зайчик выскочил на полянку, где ничего не страшно, - смеялась Льдинка. В её глазах прыгали хитрые солнечные лучики.

- Смотри, Льдинка, на этой полянке живёт Кто-то, - сказал маленький Волк и показал лицом в сторону, где немножко далеко на полянке находился Кто-то. Кто-то был очень большой на низкой траве, но его ещё плохо было видно.

- Ух ты, - воскликнула Льдинка. - Пойдём смотреть Кого-то быстрее.

- Кто-то бывают разные, - ответил маленький Волк. - Надо осторожно идти к большому Кто-то.

Они пошли мягко ступая по зелёно-разноцветному ковру трав и цветов.

- Стой! - очень тихо, но сильно так, что Льдинка застыла на месте, сказал маленький Волк. Прямо перед ними будто из травы росла голова старой мудрой змеи. Крылья её были расправлены и змея чуть раскачиваясь внимательно смотрела на маленьких Волка и Льдинку. Маленький Волк прикрыл ладошкой девочку позади себя и посмотрел в мудрые неподвижные глаза старой змеи. Это были очень грустные глаза. Старая мудрая змея тихо сложила свои крылья, опустила взгляд головой на землю и шорохом ловко извиваясь быстро ушла по зелёным травам и разным цветам.

- Её зовут змея, - сказал маленький Волк, чувствуя ладошкой бьющееся сердечко Льдинки. - Она поняла нас.

- Почему страшно? - спросила маленькая Льдинка.

- Страшно бывает только один раз, - ответил маленький Волк. - Теперь мы знаем старую мудрую змею, а старая мудрая змея теперь знает нас и нам теперь больше не будет страшно. Теперь мы такие же как старая осторожная змея.

Он лёг на траву вместе с Льдинкой и они поползли осторожно к тому месту, где на полянке жил большой Кто-то. Они подползли очень близко и большой Кто-то не заметил их в траве. Он стоял и думал о чём-то своём и на голове у него росли большие устрашающие рога. Но большой Кто-то не был страшным, он был задумчивым.

- Льдинка, это корова, большая и добрая, - прошептал маленький Волк Льдинке.

- А почему у неё такие рога? - шёпотом спросила Льдинка.

- Рога не страшные, она добрая корова, - ответил маленький Волк.

Корова повернула в их сторону большие добрые глаза и сказала:

- Му-у-у!

Она подошла к лежавшим на траве детям и потрогала их своим мягким влажным носом. Льдинка встала на коленки и погладила мягкий тёплый нос коровы, прижала её голову с уже не страшными рогами к себе и сказала:

- Она тёплая корова…

- Смотри, кто у неё есть, - сказал маленький Волк. Тогда Льдинка увидела, что немножко дальше на полянке жил ещё один такой же Кто-то, только совсем маленький, смешной и у него совсем не было рогов. - Наверное, это её коровёнок. Коровёнок был весь очень мягкий и тыкался всё время щекотно в их животы своим розовым носом. Его мама-корова смотрела, скосив свои добрые глаза, как Волк и Льдинка гладят ему уши.

- Теперь нам надо идти домой, Льдинка, - сказал маленький Волк. - Большой тёплый камень, наверное, уже ждёт, когда мы прийдём обратно.

Большое жаркое солнце уже стало терять частички своего огромного жара, когда Волк и Льдинка вернулись на берег хрустальной речки.

- Волк, почему большой камень был холодным, когда мы приплыли на него утром? – спросила маленькая Льдинка.

- Наверное, камень спал ночью и тогда он замёрз, - ответил маленький Волк.

- А когда сегодня будет ночь, он опять замёрзнет?

- Все вместе мы не замёрзнем. Мы принесём ещё тёплых веток и травы, мы укроем камень и можно будет ещё укрыться нам.

Вечернее солнце, устало улыбаясь им, внимательно наблюдало как маленькие мальчик и девочка усердно носят веточки и подсохшие травы на камень посередине хрустальной реки. Когда солнышко совсем уже склонилось к лесу из которого выбегала хрустальная речка, когда лучи его стали розовыми от усталости, а вечерний ветерок донёс с моря шелест темнеющих волн, большой согретый днём камень был уже укрыт покрывалом из веточек и тёплой сухой травы. Волк и Льдинка сидели на тёплом покрывале, тесно прижавшись друг к другу, и смотрели, как уходит за голубую стену леса солнце. Когда последний лучик его блеснул и исчез, как капелька в небе, в лесу наступила спокойная тишина позднего вечера. Сумерки с неба опускались на землю, последнее маленькое розовое облачко отправилось догонять ушедшее солнышко и в небе зажглись далёкими зелёными огоньками звёздочки ночи. Волк и Льдинка тихо шептались и долго смотрели на звёзды, забравшись под ворох веточек и трав, пока не пришёл всесильный Дрёма. Крепко обнявшись, чтобы стало тепло, Волк и маленькая Льдинка уснули вместе с большим камнем посреди хрустальной звёздной речки.

…Маленький Волк с Льдинкой шли по очень тёмному ночному лесу и только звёздочки далеко над деревьями смотрели на них и озорно перемигивались, когда две из них покинули ночное небо и оказались в тёмном очень лесу… Две звёздочки были рядом и светились, глядя на маленьких Волка и Льдинку… Что-то осторожное шевельнулось в груди Волка, когда увидел он звёздочки в лесу.

- Льдинка, это Тот кто живёт ночью… - сказал маленький Волк и Льдинка сильнее прижалась к нему в испуге. – Он видит звёздочками. Не бойся, Тот кто живёт ночью не тронет нас.

А Тот кто живёт ночью подошел к ним и обнюхал их, тычась мокрым холодным носом. Затем он отошёл немного по тёмному ночному лесу и снова показал свои звёздные глаза.

- Он куда-то зовёт нас, - сказал маленький Волк и они пошли с маленькой Льдинкой за Тем ко живёт ночью.

Он шёл, плутая между высоких тёмных деревьев, изредка показывая свои сверкающие звёздочки глаз.

Что-то светилось далеко впереди за стеной деревьев слабым совсем ещё не ясным светом. Постепенно деревья редели и, когда впереди уже почти не оставалось их могучих тёмных теней, Тот кто живёт ночью показал свои глаза в последний раз и как-то сразу пропал, будто превратившись в кусочек одной из могучих тёмных теней.

- Куда привёл нас Тот кто живёт ночью? – спросила маленькая Льдинка.

- Наверное, он привёл нас к свету, там за деревьями, - ответил маленький Волк. – Нам нужно увидеть тот свет.

И, когда вышли они на простор тёмной звёздной ночи, Льдинка вскрикнула:

- Ой, смотри, Волк, это же наш домик!

Вскрикнула и застыла от удивления. На большом камне, за мостиком, посередине реки стоял тёмный маленький домик, и окошки его светились мягким тёплым светом, в лучах которого лежал весь большой камень и игрались маленькие волны ночной речки.

Они оба стояли на берегу, возле самого мостика и смотрели на маленький чудесный домик на камне посреди хрустальной реки и ночной темноты…

Солнце лучами согрело бескрайнюю линию горизонта моря. Зелёный лес жил звуками наступившего солнечного утра. Прохладный ветерок откинул полог тёплых веточек и трав с маленьких детей. Льдинка разняла маленькие сонные реснички, реснички встрепенулись и в изумлении замерли у края больших льдинкиных глаз.

- Волк, разве это не сон приходил ночью? – спросила Льдинка, приподнявшись с мягких тёплых трав.

- Это был сон, - не открывая глаз, ответил маленький Волк, - но он был очень красивый и, наверное, он будет с нами.

Маленький Волк открыл глаза. На противоположном от мостика краю большого камня стоял маленький дом. Он был сделан из искусно переплетённых веточек так, что даже маленькой щёлки не было видно в его стенах. В домике были окошки и маленькая дверь, поэтому в домик можно было войти.

Когда Волк и Льдинка вошли в тихонько скрипнувшую плетёную дверь, солнечный луч как раз пробирался, проникнув в окно, по столу, который стоял посередине домика. И на столе в маленькой чашке росли лесные цветы, которые Волк подарил Льдинке. А рядом с цветами стоял кувшин тёплого белого молока.

- Это молоко, - сказал Волк Льдинке. – Молоко вкусное очень, его пьют. Попробуй немножко, тогда тебе понравится.

Льдинка тронула губами тёплый край белого молока и сделала маленький глоток.

- Такое вкусное, что в нём можно утонуть, - сказала маленькая Льдинка. – Я знаю, его нужно пить осторожно и маленькими глоточками. А ещё оно тёплое внутри меня.

- Тёплое молоко как солнышко внутри нас, - ответил маленький Волк. – Я только знаю, что нужно обязательно оставить немножко молока, хоть на донышке, тогда молоко будет опять потом.

И он, попив немножко, поставил кувшин на стол.

- Волк, я видела наш домик во сне, - сказала Льдинка, - но он был ночью и в окошках во сне горел свет. Это ты превратил сон в домик?

- Не знаю, может быть и я. Я сильно хотел, чтобы наш сон был с нами. И чтобы остался Тот кто живёт ночью. Наверное, когда-нибудь мы встретим его снова, теперь.

- Тот кто живёт ночью был грустный, только звёздочки глаз его светят ему ночью. Тот кто живёт ночью привёл нас к нашему домику…, - сказала маленькая Льдинка.

- Мы обязательно встретим Того кто живёт ночью, - тогда сказал маленький Волк и показал Льдинке солнечный луч, который вскарабкивался на её ладошку лежавшую на столе. – Смотри какой маленький и красивый.

Лучик проходил в домик через маленькую дырочку в стене над окошком. Маленькая дырочка видимо была придумана, чтобы специально пропускать солнечный лучик.

- Какой лёгкий и смешной, - улыбнулась Льдинка, подняла солнечный лучик в ладошке и опустила его на стол. – И тёплый, как нос у коровёнка. Пойдём к коровёнку. Как он там – на лугу?

И они пошли к коровёнку, лесные цветочки на столе помахали им своими головками , а солнечный лучик хитро подмигнул, зацепившись за щёлки на столе.

Маленький зайчик с белым пушистым хвостом стоял на том же месте и думал: «Они… я их видел уже вчера…» И убежал подбрасывая хвостик только тогда, когда Волк и Льдинка подошли уже очень совсем близко.

- Пушистый Хвостик убежал, - сказала маленькая Льдинка. – Смешной.

А мудрой змеи на лугу не было, наверное она отправилась куда-то по своим важномудрым делам. Но Волк и Льдинка от самого края поляны ползли по-змеиному среди ставших поэтому высокими стеблей травы. Ползти было интересно, потому что в травах, превращавшихся в леса, было очень много маленьких зверей. Волк и Льдинка то ползли быстро, обгоняя кого-нибудь из зверей-насекомых, то замирали, уступая дорогу спешащим неизвестным жителям. Они были очень озабоченны делами лесного царства травы и тогда маленький Волк увидел перед собой непреодолимое препятствие, он чуть не налетел головой на широкий каменный столб уходящий в небо и услышал над головой громкое, протяжное «Му-у-у!». Он поднял глаза вверх по поверхности каменного столба и увидел над своим лицом свисающую большую морду коровы с добрыми глазами. Тогда каменный столб превратился в копыто коровы и маленький Волк сказал:

- Льдинка, мы уже пришли! Доброе утро! – сказал он добрым глазам коровы.

Корова подумала «Добрый вам день!» и ещё раз сказала «Му-у-у!».

Льдинка серьёзным голосом сказала «Му-у!» и рассмеялась. Коровёнок был рядом с большой коровой и думал «Маленькие… Как я…». Он не говорил «Му-у!» и Льдинка потрепала его мягкие тёплые уши, а он также щекотно тыкался розовым носом ей в животик и думал «Молоком… пахнут… Вкусно…».

Льдинка гладила своей маленькой ладошкой влажный нос коровёнка и спросила:

- Волк, почему коровёнок не говорит, как мы? Ведь он хороший и добрый.

- Звери умеют говорить, только про себя, - ответил маленький Волк. - А с нами они, наверное, разговаривают своими глазами, ведь мы всё равно понимаем их…

- Ага, когда мы шли за Тем кто жил во сне ночью, мы видели только его глаза и всё равно могли понимать его. Ты знаешь Того кто живёт ночью? - спросила Льдинка шёпотом в мягкое ушко коровёнка и коровёнок тогда сказал «Му-у-у!», потому что Тот кто живёт ночью вывел однажды коровёнка из тёмного леса ночью, когда коровёнок заблудился и искал свою маму.

Потом Волк и маленькая Льдинка попрощались с доброй коровой и маленьким коровёнком и корова подумала «До свиданья!», а коровёнок подумал «До завтра». Тогда маленькие Волк и Льдинка пошли домой по лесу к хрустальной речке. А их опять встретил зайчик, которого Льдинка назвала Пушистый Хвостик, он и не убегал далеко, он думал «Они будут идти обратно». Он не стал упрыгивать теперь, а сидел на задних лапках и вопросительно опускал ушко.

Волк и Льдинка подходили осторожно и остановились, не очень далеко, чтобы не пугать напрасно серого зайку.

- Я буду зайчик, - сказала Льдинка и стала на четвереньки. Она как будто стала совсем маленькая и на четвереньках подходила к Пушистому Хвостику.

Пушистый Хвостик совсем уже смешно потёр передними лапками свою мордочку, когда маленькая Льдинка поцеловала его в нос. Тогда Волк сказал:

- И я буду зайчик, - и на четвереньках подошёл к Пушистому Хвостику.

«Смешные… какие…, - подумал маленький зайчик, - …и маленькие… как я…».

Потом он пошевелил усами и подумал «Ну я пойду».

- До свиданья! - сказал маленький Волк.

- До завтра! - сказала Льдинка.

И они пошли к своему домику и к хрустальной речке, а Пушистый Хвостик упрыгал с белым хвостиком в зелёные кустики и травы.

А когда они пришли в маленький домик лесные цветики приветливо кивнули им головками и сказали, что солнечный лучик обещал вернуться завтра, следующим утром, а пока он очень чем-то занят на небе. Зато кувшин с молоком, стоявший на столе, наполнился сам по себе до краёв, и Волк с маленькой Льдинкой досыта напились вкусного-превкусного молока. И на донышке ещё осталось чуть-чуть. Льдинка сказала:

- Давай немножко молока дадим лесным цветочкам.

Но Волк знал, что лесные цветики не умеют пить молоко, и он сказал, что похожие на Льдинку умеют пить только вкусную воду из хрустальной речки. И Льдинка принесла немножко вкусной воды в ладошках, и цветочки благодарно покивали головками.

А солнце уже было очень высоко, и выходить из домика даже стало жарко.

- А хрустальная речка холодная, даже когда очень тепло, - сообщила Льдинка, потому что она знала, она в ладошках воду приносила.

- Пойдём трогать речку, - предложил маленький Волк, и они вышли из домика под лучи горячего солнышка.

Они подошли к тому краю большого камня, который спускался к самой речке и присели на самом краюшке. Прозрачная вода маленькими волнами разбивалась о край камня и исходилась весёлыми брызжущими пузырьками серебряного воздуха.

Волк первый потрогал прохладную воду под палящим солнышком.

- Наверное, это чтобы в лесу, из которого бежит речка, было не сильно жарко от солнышка, сказал он.

А Льдинка потрогала и сказала «Ага!».

Потом Волк и Льдинка сели на маленький мостик и спустили ноги в прохладную хрустальную речку.

- Давай купаться совсем, - сказал маленький Волк, но обязательно добавил: - Только держись за мостик, Льдинка, а то речка унесёт нас на себе.

И они оказались по самые уши в мокрой прохладной воде, а когда накупались и чуть даже не замёрзли, под горячим солнышком совсем не показалось очень жарко и можно было лежать не покрывале из веточек и сухих трав. Недолгий лёгкий сон пробежался по их маленьким ресницам и Волк с Льдинкой нанемножко уснули.

…Они бежали по влажному утреннему лугу и с ними играл лёгкий утренний ветерок. Они бежали, и цветики на лугу поворачивали к ним удивлённые весёлые солнышки своих разноцветных глаз. Две розовые бабочки ждали их сидя возле глазок цветов. И стало очень хорошо и легко, когда воздушные бабочки вспорхнули и сели на два маленьких плечика Льдинки…

- Какие они красивые, - сказала Льдинка, просыпаясь в лучах очень тёплого солнца.

Волк открыл глаза и сказал:

- Льдинка, пусть они будут с тобой…

Потому что рядом с Льдинкой на покрывале из веточек и трав сидели две волшебные бабочки, а это и не бабочки были, а сложенное аккуратно маленькое лёгкое платьице, розовое и красивое.

Льдинка сказала «Ой!», и, когда она одела платьице, то тесёмки на её плечиках так и остались, как две воздушные розовые бабочки.

- Теперь ты очень красивая, - сказал маленький Волк. - Как солнышко…

А Льдинка почувствовала, как стало очень хорошо и легко, как во сне, когда бабочки в первый раз коснулись её плечиков. Даже ещё жаркое солнышко было не так горячо через розовое платьице.

А потом они пошли в домик и показали розовое платьице лесным цветикам и лесные цветики как будто улыбались от света розового платьица.

А солнце тогда уже решило делать вечер и сделало первые шаги вниз по небосводу. Тогда маленький Волк решил делать кроватку в домике и придумал идти с Льдинкой за сухими травами для кроватки. Они ходили в лес несколько раз, пока в уголке домика не построилась мягкая кроватка на полу из сухих трав, ограждённых по бокам маленькими веточками. Когда кроватка была готова, маленькие Волк и Льдинка сели на неё вдвоём и стали смотреть в другое окно, солнышко в котором не поднималось, а опускалось. Они сидели тесно прижавшись друг к другу, а солнышко становилось из розового всё красным и красным, ещё больше. Солнце катилось вниз всё быстрее и быстрее, пока его совсем не забрал на отдых темнеющий лес. Лес всё темнел и темнел и укладывал спать детей разных зверей, а потом уже и самих разных зверей. Только в домике Волка и маленькой Льдинки продолжал жить свет, лёгкий, тёплый и хороший. Его маленькая Льдинка первая заметила, когда они с Волком смотрели на уходящее до завтра солнце. «Смотри, Волк, наши цветочки умеют светить, как солнышко», - сказала тогда Льдинка маленькому Волку. Волк посмотрел на лесные цветики на столе и увидел их мягкий тёплый свет, от которого в домике становилось как-то очень уютно и немножко волшебно в каждом уголочке. «Они похожи на тебя, - сказал маленький Волк. - С ними хорошо…».

Волшебно розовыми казались стены, волшебно розовым был стол и волшебно розовым казалось молоко, когда Волк и Льдинка сели на стульчики за стол, на котором стоял кувшин наполненный молоком. Они пили совсем осторожно, маленькими глоточками, потому что молоко казалось особенно волшебно розовым от света лесных цветиков. От тёплого розового молока стало уютно и сонно. Тогда Волк и маленькая Льдинка легли на свою небольшую кроватку, а Льдинка аккуратно сложила лёгкое розовое платьице на стульчик. И когда сон мягко укутал их в тепло, лесные цветики покивали головками маленьким Волку и Льдинке, потихоньку прикрыли свои глазки излучавшие добрый свет и тихо волнуясь уснули…

…Тот кто живёт ночью жил тревожась в ночном лесу… звёзды ночного неба разбудили и растревожили звёздочки его глаз. Он долго смотрел в кусочки неба над высокими вершинами ночных деревьев и высокие вершины ночных деревьев шептали что-то друг другу очень высоко у самого неба. Звёздочки глаз Того кто живёт ночью лучились навстречу свету далёких весёлых звёздочек ночного неба. Потом Тот кто живёт ночью поднялся на пушистых лапах и, мягко сливаясь с темнотой каждого деревца и кустика, пошёл по ночному лесу. Он шёл, осторожно ступал по шёпоту леса. Шёпот леса вывел его туда, куда шёл Тот кто живёт ночью. Звёздочки ночи искорками перепрыгивали по волнам ночной хрустальной речки, а маленький мостик вёл к домику на камне посередине хрустальной речки. На лапах мягко и осторожно очень Тот кто живёт ночью входил в тёплый свет окошка маленького домика. Волшебный свет окошка лежал на покрывале тепла на поверхности большого камня, в свете окошка стоял Тот кто живёт ночью и внимательно звёздочками глаз смотрел в тепло маленького домика…

А утром их разбудил дождь. Тёплый летний дождь занял собой всё широкое небо и барабанил теперь пальчиками по крыше домика. Маленький Волк и Льдинка открыли глаза, лежали в тёплой кроватке сухой травы и слушали шорох дождя.

- Это дождь, - тихо сказал маленький Волк, - капельки воды прилетающие с неба…

Льдинка уютней завернулась в тепло сухих трав.

- Дождь тихий, - сказала маленькая Льдинка, - от него почему-то хорошо спать в кроватке…

А дождь всё шёл и шёл, убаюкивая и успокаивая зверей и птиц зелёного шёпота леса. Солнышко устало вчера и отдыхало теперь где-то очень далеко, оставив небу светлое ровное покрывало дождя.

Но цветики лесные открыли в аленьком домике свои глазки, растрогав волшебным светом все уголки сонных теней домика, и захотелось волшебно-тёплого молока стоявшего возле лесных цветиков. А молоко согрело и подарило улыбки.

- Пойдём трогать дождь, - улыбнулся и ответил маленький Волк.

Дождь начинался сразу за порогом. Волк и маленькая Льдинка открыли дверь и стояли перед прозрачной стенкой летнего дождя. Они протянули руки и в ладошках запрыгали весёлые смешные капельки. Капельки ни за что не хотели спокойно усесться и всё время выпрыгивали из ладошек стайками озорных брызг. Они улыбались капелькам и брызгам и вышли из домика в дождь. И сразу дождинки забрали последние капельки сна, прыгая по плечам и ладошкам. Дождинки смеялись и прыгали с неба весёлыми струйками в хрустальную речку, на большой камень и на крышу маленького домика. Льдинка смеялась и прыгала под струйками дождя на большом камне. Волк смеялся и видел Льдинку одетую в струйки весёлого тёплого дождя. Мохнатым тёплым полотенцем вытирал их в домике волшебный свет лесных цветиков. Когда стало совсем сухо и тепло, Льдинка надела своё лёгкое красивое розовое платьице, а на улице перестал идти дождь. Солнечные лучи пришли вслед за весёлыми струйками дождя и солнечный лучик прыгнул на стол в маленький домик. Он, наверное, проголодался пока был за облаками, потому что забрался в кувшин тёплого белого молока.

- Лучик молоко пьёт, - смеялась Льдинка. - Совсем смешной.

- Совсем смешной, - сказал и улыбался Волк. - Как Пушистый Хвостик.

- Лучик, мы пойдём к Пушистому Хвостику и ещё к коровёнку, - сказала солнечному лучику Льдинка, - А ты живи с лесными цветиками и не уходи. Пожалуйста…, - попросила маленькая Льдинка.

А маленький зайка Пушистый Хвостик был взъерошен и серьёзен. Струйки весёлого дождя забрались к нему под кустик и намочили всю его пушистую шубку. Теперь он выбрал посолнечней местечко на тропинке и сушил шубку, серьёзно поводил усиками и ждал, когда прийдут они. А Льдинка опять смеялась, потому что Пушистый Хвостик, когда был серьёзный, стал ещё смешней. Маленький Волк погладил взъерошенную шёрстку Пушистого Хвостика и сказал:

- Пушистый Хвостик мокрый от дождика.

И Льдинка тогда взяла Пушистого Хвостика в ладошки и прижала осторожно к себе.

«Тепло», - подумал Пушистый Хвостик. - «Спасибо».

- Пойдём с нами на солнечную полянку, - сказала Пушистому Хвостику Льдинка, - мы будем там с коровёнком и его большой мамой. Там очень тепло и ты не станешь мокрый.

«Хорошо, пойдёмте», - подумал Пушистый Хвостик, и они пошли на солнечную полянку.

А коровёнок был сухой и не мокрый совсем, хоть и дождик был тоже на солнечной полянке утром. Коровёнок с мамой-коровой прятались от дождика в лесу, а коровёнок ещё под мамой прятался и у него только нос, как всегда, был мокрый. Коровёнок долго и внимательно смотрел на Пушистого Хвостика и голову наклонил в сторону немного даже от внимания. А Пушистый Хвостик сидел в траве перед коровёнком и вопросительно поводил ушками. «Здравствуйте» - подумал коровёнок и наклонил голову в другую сторону. «Здравствуйте… Доброе утро» - подумал Пушистый Хвостик и повёл ушками. Льдинке стало смешно смотреть на них и она сказала маленькому Волку, что у неё уже нет сил смеяться с таких смехастиков.

- Смехастик это ты, Льдинка, - смеялся маленький Волк. - Пушистый Хвостик и коровёнок смешные из-за тебя.

- Мы пойдём тогда домой, а они пусть останутся лучше вместе все здесь, - сказала маленькая Льдинка. А Пушистый Хвостик подумал коровёнку «Хорошо?». А коровёнок подумал «Хорошо». И тогда Пушистый Хвостик подумал «Хорошо…». И они втроём с большой мамой-коровой остались на солнечной полянке, а Волк и Льдинка потом пошли домой к хрустальной речке, большому камню и маленькому домику. И на большом камне было хорошо сегодня, они пили тёплое вкусное молоко, купались в хрустальной речке и жили под очень тёплым солнышком. А ещё Волк и маленькая Льдинка разговаривали с солнечным лучиком, потому что он был с ними на столе теперь, и не уходил, потому что его Льдинка попросила. Только когда пришёл вечер солнечный лучик забрался в чашечку к лесным цветикам и спрятался в их маленьких листиках. А вечер опять был тихий в волшебном свете лесных цветиков и Льдинка была волшебная и красивая в розовом платьице и в мягком свете, маленький Волк видел Льдинку и думал, что очень тепло… Вечером пришёл Тот кто живёт ночью. На мягких лапах подошёл он к маленькому домику и потрогал лапами дверь домика. Он вошёл в тёплый свет маленького домика и глаза его были звёздочками света лесных цветиков. Льдинка улыбнулась и маленький Волк улыбнулся, потому что в маленький домик пришёл Тот кто живёт ночью. Тот кто живёт ночью был чёрный и мягкий, как ночь и Волк попросил тогда:

- Поедем к звёздочкам ночного неба. Пожалуйста. Маленький домик будет ждать нас.

- Маленький домик будет ждать, - подумал Тот кто живёт ночью и подставил мягкую чёрную спину Льдинке и маленькому Волку. Лесные цветики покивали головками им и обещали рассказать солнечному лучику утром, когда он проснётся, что они полетели к звёздочкам ночного неба, чтобы он тоже ждал. Тогда Тот кто живёт ночью на мягких лапах вынес Волка и маленькую Льдинку за порог домика и легко плавно взмыл над притихшим в наступившей ночи лесом. Они увидели ещё, когда над полянкой летели как спали уже коровёнок с пушистым хвостиком и с ним большая мама-корова. И Волк и Льдинка помахали ладошками ночью им. Тот кто живёт ночью на мягких лапах полетел к звёздам…

Звёзды волшебным светом увлекали их в бархат чёрной никогда не кончающейся ночи. Тот кто живёт ночью летел плавно и вокруг теперь жили только ночь и яркие изумрудные звёздочки.

«Они будут ожидать нас», тихо думал Тот кто живёт ночью, а Льдинка и маленький Волк спали в тепле его мягкой большой чёрной шерсти. Звёздочки улыбались звёздочкам глаз Того кто живёт ночью и спящим маленьким Волку и Льдинке. Звёздочки давно уже ждали их…

Они проснулись когда мягкие лапы Того кто живёт ночью коснулись изумрудной поверхности звезды.

- Льдинка, это звезда, - сказал маленький Волк. А Льдинка смотрела восхищёнными глазами на переливы изумрудного света лучиков звезды.

- Красивая…, - только сумела сказать Льдинка и осторожно опустила ножку на искристую в остриях лучиков поверхность звезды. Потом спустилась с Того кто живёт ночью и стала совсем на острия лучиков.

- Больно немножко, - сказала Льдинка.

- Не будет больно, - сказала звёздочка и острия лучиков стали мягко переливаться под босыми ножками Льдинки.

- Тёплые-щекотные, - рассмеялась Льдинка. - Пойдём по звёздочке, Волк.

И они пошли по звёздочке к изумрудному краю звездочки и неба. А Тот кто живёт ночью лёг на мягкие лапы и стал смотреть туда, куда ушли Волк и маленькая Льдинка.

А звёздочка всей своей поверхностью искрилась у них под ногами и вокруг была ночь, которая была всегда. Очень красивая ночь в свете изумрудных лучиков звёздочки. Волк взял Льдинку за маленькую ручку и они все шли и шли по мягким остриям тёплых лучиков далеко к краю звёздочки и неба…

А за краем оказался Тот кто живёт ночью. Он всё так же лежал на мягких лапах и смотрел туда, куда ушли Волк и маленькая Льдинка. И звёздочка привела их к нему, чтоб ему не грустно было лежать, только с другой стороны.

- Льдинка, мы всю звёздочку видели, - сказал маленький Волк. - Наверное мы её обошли.

- Тогда давай мы будем сидеть на звёздочке, - сказала Льдинка. - С Тем кто живёт ночью.

«Тогда давайте», подумал Тот кто живёт ночью и повёл своими большими умными звёздочками глаз. И Волк и маленькая Льдинка присели рядом с ним на переливающиеся мягко-тёплые лучики. Они сидели и смотрели на маленький горизонт маленькой звёздочки. И лучики звёздочки уходили в чёрное небо к другим звёздочкам. И приходил лёгкий ночной ветерок, плутавший по небу ночи между звёздочками. Ветерок мягко и удивлённо трогал их лица и играл с лучиками звёздочки. И Тот кто живёт ночью сожмурил большие умные звёздочки глаз и подумал «…пора… они нас ждут… там…».

- Приходите, - сказала маленькая звёздочка, волнуясь волшебным светом своих лучиков.

«Они ждут нас… там», думал Тот кто живет ночью, летя на чёрных мягких лапах, а Волк и маленькая Льдинка долго махали ладошками красивой маленькой звёздочке…

Время красных закатов и жёлтых листьев пришло с нитями долгих дождей. Листья желтели, а потом оставляли деревья и ложились на влажную прохладную землю. Дожди оставались с небом на целые дни и когда уходили, уступая место солнышку, солнышко выходило яркое и жёлтое, как листья деревьев, и лес искрился невысохшими дождинками в его лучах.

- Почему красиво? - спрашивала тихо маленькая Льдинка в искрившемся навстречу утру и солнцу лесу. - Красиво и тихо…

- Наверное, это осень, - сказал тогда маленький Волк. - Осень пришла, чтобы лес потом спал… тихо и красиво… Осень это вечер года…

А вслед за осенью пришёл тот тихий и красивый сон…

…Небо плотным серым мягким легло на землю… Всё в плотном сером и мягком… На земле не осталось ничего, всё укрылось, спряталось, не стало в мягком сером небе… Но вело чем-то непреодолимым к чему-то далёкому, неизвестному никому… А рядом не было ничего кроме укутывающего в плотное серое неба… Но так хотелось дойти к тому чему-то далёкому, неизвестному, что надо было идти и идти долго очень куда-то… Но если дойти… там жили розовые лучи… непонятные, но тёплые и ждущие… и уютное серое небо вело к нему, тёплому, красивому и уютному…

Волк и Льдинка вернулись из сна тёплым осенним утром, когда в окошко маленького домика уже заглядывало жёлтыми лучиками осеннее солнышко. Они лежали и долго смотрели в глаза солнышку, но видели будто всё тот же тихий и красивый сон. И солнышко было как будто то, красивое, тихое и уютное, к чему они так долго шли во сне.

- Мы найдём его, Волк, ведь правда? - тихо спросила маленькая Льдинка.

- Мы обязательно найдём его, Льдинка, - сказал тихо маленький Волк.

И лесные цветики на столе качали маленькими головками.

Маленький домик выпустил их ранним солнечным осенним утром и Волк и маленькая Льдинка ещё смотрели на него, стояли за мостиком на берегу хрустальной речки. И они пошли тогда туда куда так хотелось дойти в волшебном сне. Серый Пушистый Хвостик повёл усиками и задумчиво наклонил ушко им вслед. А коровёнок сказал тихое «му-у-у» и хлопал большими глазами в пушистых ресницах. И Льдинка и маленький Волк сказали «досвидания» всем и ушли куда-то, наверное, очень далеко, потому что ни Волк ни маленькая Льдинка не знали точно как и куда идти но что-то правильно говорило им , что идти надо обязательно туда, куда-то, к тому тихому и красивому непонятному.

День был полон тёплого осеннего солнца и солнышко проникало в каждый листик жёлто-красивого леса. Солнечные зайчики прыгали по тропинкам и забирались на кустики и высокие стволы деревьев. Льдинка и маленький Волк всё шли и шли, и Льдинка прижимала к себе маленький кувшин тёплого молока. И они всё шли и шли, пока маленькая Льдинка не сказала, что она устала немножко. Тогда они вышли на полянку и сели на мягкой тёплой траве, чтобы поотдыхать. И они попили немножко вкусного тёплого молока и спали долго в гревших их ласковых лучах солнышка дневного неба. А потом солнышко стало становиться вечером, и Волк с маленькой Льдинкой проснулись в волнах лёгкого вечернего холода. Тогда они пили тёплое молочко ещё немножко и на небе ещё уходящего солнышка появились первые вечерние звёздочки. И Волк с маленькой Льдинкой пошли тогда дальше в наступающий вечер. Лес вечера шептался высокими кронами у них над головами, и с далёкой-предалёкой высоты всё ярче и ярче мигали маленькие звёздочки. На одной полянке их ожидала уже тёмная настоящая ночь и они остановились ненадолго и смотрели на свою маленькую изумрудную звёздочку, которая жила на небе вместе с другими звёздочками… И они тогда опять пошли дальше и дальше по тёмному мягкому лесу и тогда пришёл Тот кто живёт ночью и звёздочками глаз своих помогал идти, и они всё шли и шли, а потом Тот кто живёт ночью взял к себе уставших их и Волк и маленькая Льдинка сидели на мягкой чёрно-мохнатой спине и они шли и шли по тёмному мягкому лесу. А потом Волк и маленькая Льдинка совсем уснули…

На следующий день капельки лёгкого осеннего дождика шорохом разбудили их. А они были под плотным густым кустиком на сухой подстилке из мягкой травы и капельки не добирались до них. А рядом стоял маленький кувшин с тёплым молочком. Капельки не добирались до них, но было уже утро и надо было идти. Волк и маленькая Льдинка попили тёплого молочка и умылись капельками дождика, а потом вышли в лёгкий осенний дождик и пошли в нём всё дальше и дальше…

Они долго шли всё дальше и дальше, Волк и маленькая Льдинка, и осенние дождинки становились всё длиннее и дольше, но по ночам приходил Тот кто живёт ночью и с ним всегда было тепло. Они шли много дней, а жёлтые листики падали с деревьев им под ноги. Листики падали больше и больше, пока совсем не оставили деревья жить в лесу без листиков, одетыми только в прозрачный сиреневый воздух. А потом долгие, очень долгие, на весь день, осенние дождики стали превращаться в мягкие серые туманы. Мягкие серые туманы заволакивали каждый кустик и каждое деревце, и солнышко не тревожило туманы игривыми лучиками. Солнышко было где-то очень высоко в небе и за мягкими серыми туманами казалось маленькой белой капелькой. А мягкие серые туманы становились всё мягче и серее и маленькая белая капелька в небе становилась всё меньше и меньше каждый день, потому что мягкие серые туманы укутывали в себя всё.

Идти в тумане было трудно и интересно, потому что не видно было даже ничего, но лес всё время жил рядом и трогал Волка и маленькую Льдинку веточками укутанными в густой туман. Рядом жили невидимые неведомые звери, и Льдинка с маленьким Волком всегда знали, что они никогда не одни. Только звёздочек глаз Того кто живёт ночью не могли укутать мягкие серые туманы и Тот кто живёт ночью всегда приходил по ночам и укладывал спать Льдинку и маленького Волка под тёплые кустики, где помягче да посуше было. И настало тогда, когда дни совсем укутались в мягкое и серое и не осталось ничего кроме плотного мягкого серого и тогда Волк и маленькая Льдинка поняли, что они вернулись к своему тихому красивому сну и нашли…

Лес совсем стал тихим и мягкими тропинками только всё вёл и вёл куда-то. Лес был утром мягким, серым и спрятанным в тишину и они пришли.

…Укутанный в серое мягкое лес сделал шаг назад совсем неожиданно и лучи долгожданного розового тихо и красиво расплескались улыбками и смехом вокруг Волка и маленькой Льдинки. На полянке было что-то большое, розовое, светлое и красивое. Это был домик, большой, розовый и красивый. Такой большой, что даже окошки в нём были одни верхними, другие нижними. Такой розовый и красивый, что казался или солнышком или сном. Льдинка и маленький Волк стояли тихо и смотрели на большой розовый и красивый домик, а домик звал, просил войти и долго уже очень ждал их, потому что он даже дверь свою большую и красивую давно открыл…

- Мы пришли, Волк, - сказала Льдинка.

- Солнечный домик, - сказал тогда тихо маленький Волк. - Наш солнечный домик.

Дверь большая и красивая казалось приотворилась ещё немножко, пропуская в домик Волка и маленькую Льдинку, а за порогом на полу жили мягкие пушистые дорожки, которые вели в большой красивый домик. Мягкая пушистая дорожка повела в сторонку к не очень широкой лестнице и по лесенке забралась к окошкам, которые были верхними. По не широкому коридорчику, мимо светлых закрытых дверей, прямо к двери открытой и самой светлой. И тогда Льдинка и маленький Волк оказались в очень большой и светлой комнате, в которой большие окошки переливались лучами светлого утра и солнечные зайчики прыгали прямо по полу, покрытому мягким красивым и пушистым… Первые шаги по мягкому, тёплому… Здесь всё было красиво, очень лучисто и хорошо… И лесные цветики жили в одном из уголков большой светлой комнаты… и кивали своими разными маленькими головками Льдинке и маленькому Волку…

- Наши цветики, - рассеялась Льдинка и по мягкому пушистому к цветиками лесным, которые жили заполняя собой весь уголок большой светлой комнаты на маленьких полочках.

- Много наших цветиков, - улыбалась маленькая Льдинка и гладила маленькие головки цветиков, а маленький Волк улыбался тоже.

Тогда они стали жить в Солнечном домике, потому что в нём большом и красивом было очень тепло и уютно. И Льдинка поставила кувшин тёплого молока на маленький столик, который был в большой светлой комнате. А потом они с маленьким Волком смотрели в большие искрившиеся в лучах солнышка окошки и было видно очень далеко и красиво, потому что это были окошки верхние. Даже было видно лес, укутанный в мягкое серое и мягкое серое было просто большим лёгким облаком, опустившимся на лес. Сейчас все жили в облаке, и Пушистый Хвостик и коровёнок, где-то далеко, и наверное даже Тот кто живёт ночью, а Волк и маленькая Льдинка жили в Солнечном Домике и теперь смотрели из окошка на мягкое серое облако.

Наверное, домик был волшебный, потому что в нём было хорошо. Большая солнечная комната хранила Волка и маленькую Льдинку весь день и они жили на мягком тёплом и с ними были их маленькие лесные цветики. А солнышко шло от первого искристого окошка до самого последнего и в каждом большом окошке солнышко было уже немножко другое. В самом последнем окошке солнышко превратилось уже в совсем не слепящий, маленький красный шарик. Оно переливалось в самых красных усталых лучиках и тихо опустилось в мягкую перину серых приземлившихся облаков. И тогда настал вечер.

И тогда стала видна, будто появилась откуда-то, дверь в той стене напротив окошек, где окошек не было. Уже даже становилось темно, а дверь всё равно было видно, хоть она и сама казалась всё темнее. Льдинка и маленький Волк стояли в наступающем вечере и смотрели на такую непонятную дверь. Но на мягких лапах, со светом ярких лучиков-глаз своих звёздочек, уже шёл, ступал неслышно по мягкому тёплому полу, Тот кто живёт ночью. И когда пришёл он, дверь открылась очень тихо, медленно и ласково. И из-за порога лёг на мягкое тёплое жёлтый уютный свет вечера. Он согревал как-то… и чем-то…

«Добрый вечер» - подумал тогда Тот кто живёт ночью и Волк и Льдинка прижались щеками к его пушистым ушам.

«Это комната волшебных снов», думал Тот кто живёт ночью. «Комната снов… где живёт… ночь…».

…Мягким переливом вечернего света первое наступление невесомых шагов… Одни в мире волшебного… понятного не совсем… Совсем одни… Но всё хорошо… в мире понятного не совсем…

В комнате ночь тёмная… напоённая светом белой луны в большом окошке… Льдинка и маленький Волк были в маленьких кроватках рядом… Они спали в свете белой доброй луны…

…Но свет вёл всё дальше и дальше… они спали, но уходили… уходили далеко… далеко… далеко…

А свет луны становился совсем сиреневым, мягким и переливался при каждом прикосновении. Воздух был ночной, но тоже сиреневый, и тропинка была сиреневая, и весь мир вокруг светился сиреневым светом. Это было очень красиво и Волк и маленькая Льдинка осторожно ступали по сиреневому свету тропинки. Они шли очень долго и не думали ни о чём, может быть потому что это был сон, а может быть потому что было красиво и хорошо идти в сиреневом свете доброй луны.

А там стоял потом домик и не большой очень и не маленький, в нём окошко было. Окошко маленькое жёлтого света в сиреневом домике.

…Сиреневый маленький оленёнок под маленьким окошком… сиреневый олененок с белыми пятнышками… с белыми пятнышками и с большими грустными глазами… он смотрел в окошко и что-то видел там своими глазами не похожими ни на что…

«Жалко Олешку…» …искорка сиреневой дождинки на Льдинкины глазки… «Всё хорошо… всё… хорошо…» сумел тогда видеть маленький Волк…

Долго стояли… смотрели с Олешкой в окошко маленькое… жёлтого света… в сиреневом домике…

И уносил их дорогами сна на крыльях-лапах мягких Тот кто живёт ночью

Волк и маленькая льдинка проснулись ярким зимним утром. Сначала всё казалось таким же, как обычно, но когда они вышли из комнаты волшебных снов, комната больших окошек встретила их таким ослепительным весёлым солнечным светом, что позажмуривались их ещё сонные маленькие реснички.

- Ой, что это, волк? - спросила тогда маленькая льдинка, потому что за окошком была самая настоящая Зима. Было видно очень далеко, и всё далеко было покрыто ослепительно белым искрившимся снегом и солнцем.

- Наверное, это - снег, - сказал маленький Волк. - Зима и снег, мягкий и пушистый белый снег.

А снег покрывал собой всё, каждое дерево леса было украшено разноцветными искорками сверкавших снежинок, и вся земля была устелена ослепительно белым ковром. Волк и маленькая Льдинка, как завороженные смотрели в окошко на большую и красивую зиму.

Смотрели даже пока не захотелось есть и тёплое молочко в кувшине сегодня казалось маленькой частичкой белого снега.

Яркое солнечное утро повело их знакомиться с зимой и Волк и маленькая Льдинка по дорожке мягкой, через коридор, вниз по лесенке, в открывающуюся дверь, в объятия солнечной зимы.

И Льдинке не холодно было в волшебном розовом платьице, а маленький Волк просто никогда не боялся холода. И босые ножки их, трогая мягкий, пушистый, оставили первые маленькие следы на заснеженном порожке большого домика.

- Щекотный снег, - немножко улыбалась маленькая Льдинка и, присев на корточки, трогала белый мягкий снег маленькими ладошками.

И тогда они пошли в большой заснеженный лес, оставляя цепочку следов позади на мягком пушистом снегу. А в лесу было много цепочек следов, хоть они там и не ходили ещё, потому что это были цепочки следов разных зверей, которые жили в лесу. И следы их были совсем разные и непохожие на следы Волка и маленькой Льдинки. И иногда следы становились даже тропинкой. По тропинкам шли Льдинка и маленький Волк, а под заснеженным белым кустом, похожим на маленькую горку, сидел кто-то совсем белый, маленький, с чёрным носиком и глазками. Сидел и поводил смешно усиками и как-то уж очень знакомо вопросительно наклонял ушко.

- Ой, кто это? - спросила сначала маленькая Льдинка и засмеялась потом. - Ой, Пушистый Хвостик это же, Пушистый Хвостик снежный весь.

А Пушистый Хвостик повёл усиками и серьёзно подумал «Здравствуйте». И он теперь всё время белый, потому что зима. И шубка его была такая же искристая, как вся наступившая зима и казалось, что Пушистый Хвостик вместе со всем большим лесом завернулся в белый покров снега. И Пушистый Хвостик, оставляя двойную цепочку маленьких следов, вёл Волка и маленькую Льдинку недалеко к маленькой полянке, на которой тоже был снег и ещё там были коровёнок и его мама-корова. И Льдинка с маленьким Волком говорили «Здравствуйте» с улыбкой, а коровёнок с его мамой-коровой говорили «Му-у-у», а сами тоже думали «Здравствуйте». А Льдинка маленькая их обнимала, потому что не видела их с далёкой осени и поэтому соскучилась.

А ещё на снежной полянке было маленькое озерце-лужица, которое нашёл маленький Волк. Озерце было голубое, как небо, и почему-то всё неподвижно гладкое.

- Смотри, Льдинка, вода замёрзла, - сказал тогда маленький Волк. - Потрогай, какая твёрдая, это, наверное, лёд…

Льдинка потрогала пальчиками прозрачное стёклышко льда. А маленький Волк взял маленький прозрачный кусочек и сказал:

- Смотри, Льдинка, это вот льдинка настоящая, такая как ты, лёгкая и красивая. И через неё можно смотреть на солнышко…

Солнышко в льдинке было необыкновенное, живое и весёлое. И Волк и маленькая Льдинка смотрели на солнышко через настоящие льдинки и давали смотреть пушистому хвостику, коровёнку и его маме-корове.

- Пойдёмте с нами, - сказал потом маленький Волк.

- Мы покажем вам наш большой розовый домик, - и Льдинка сказала.

Пушистый хвостик вопросительно нагнул ушко, выпрямил, подумал, а потом первый запрыгал назад по тропинке, по которой они пришли. И коровёнок с мамой-коровой тоже пошли.

Они долго удивлённо смотрели на красивый розовый домик, а потом придумали, что все будут жить тут же рядышком в лесу, чтоб не скучно было без Волка и маленькой Льдинки. И все тогда пошли смотреть на красивый рядышком лес, где жить потом, а Льдинка и маленький Волк тогда пошли в свой розовый домик.

- Льдинка, давай смотреть, что бывает в нашем домике, - предложил маленький Волк и они стали знакомиться с тем, что в большом уютном домике было.

Дорожка, мягкая, тёплая и пушистая вела к белым большим дверям.

Белая большая дверь открыла комнату большую и розовую, комнату смешных игрушек. Волк и маленькая Льдинка не видели ещё игрушек, а игрушки были смешные, потому что были настоящие понарошку. Был настоящий Пушистый Хвостик, только ещё больше маленький и понарошку. Были коровёнок и мама-корова маленькие понарошку. В углу за шкафчиком был даже Тот кто живёт ночью маленький и понарошку. И Льдинка и маленький Волк были тоже понарошку, но как будто настоящие. И звери разные были и домики для них понарошку. И ещё другие были смешные игрушки и мячики, которые прыгали, если подбросить, и кубики, которые не прыгали совсем. Маленький Волк смотрел на смешные игрушки, а Льдинка весело улыбалась и сразу понимала для чего они такие смешные игрушки.

- В них можно играть, - сказала тогда маленькая Льдинка. И казалось, что смешные игрушки забавно подмигнули им…

Но дорожка, мягкая, тёплая и пушистая звала уже, выводила обратно к другой двери белой и большой…

…В комнате вечернего света было маленькое озеро. Прямо в полу озеро чистой голубой воды. И в воду вели маленькие ступеньки. И очень трудно было удержаться, чтобы не искупаться сейчас прямо, в маленьком озере, как в хрустальной речке когда-то…

Но дорожка мягкая тёплая и пушистая вела дальше, по лесенке знакомой вверх, к другим белым дверям. А за дверью следующей была комната похожая на их большую светлую комнату, но не такая немножко и там ещё лесных цветиков не было. Тогда Волк и маленькая Льдинка решили, что это комната пока ничья. Дорожка вошла в коридор, который уже вёл к их большой комнате, но в коридоре тоже были двери. А за дверями тоже были комнатки, маленькие и без окошек, а только со светом вечера. В комнатках всё в основном было непонятное, блестящее и интересное, какие-то шкафчики, тумбочки, ручки и скамеечки. И маленькая Льдинка смотрела-смотрела и спросила, что это, а маленький Волк сказал тогда, что это, наверное, неизвестно что. И тогда получилось, что они со всем большим домиком уже познакомились. И Волк и маленькая Льдинка пошли в свою большую светлую комнату к лесным цветикам и к тёплому молочку в кувшине. А когда они попили молочко, то уже был вечер в самом начале, и в последнем окошке ярко-розовое искристое солнышко опускалось уже на отдых прямо в мягкий пушистый снег горизонта. Снег поэтому тоже был розовый, и деревья в снегу были розовые, и всё вокруг розовое.

Солнышко совсем уже спряталось в мягкий пушистый горизонт, и высоко в небе тогда показалась большая добрая мама-луна. И свет её окрасил весь ночной мир в снегу в мягко-сиреневое, и тогда всё стало как будто во сне.

- Волк, пойдём в сиреневый лес, он красивый, - негромко говорила Льдинка и вдвоём тогда, дорожкой мягкой, тёплой, пушистой, по лесенке вниз, к дверям открывающимся в волшебный свет сиреневого мира.

Маленький Волк и Льдинка стояли на пороге, и весь волшебный сиреневый мир казался лёгким и немножко грустным сном.

«Олешку жалко» сердечком маленьким почувствовалось Льдинке.

Но пришёл Тот кто живёт ночью и успокоил, как мог, звёздочками своих добрых глаз. И Тот кто живёт ночью показал, как падает снег.

Снег пошёл большими, сиреневыми в свете мамы-луны снежинками. И от снежинок стало весело, потому что они опускались на Волка и маленькую Льдинку и их можно было ловить ладошками.

- Смотри какие они все разные, Льдинка, - говорил маленький Волк, показывая разные снежинки Льдинке и снежинки улыбались, а Льдинка смеялась с ними.

А большой сиреневый лес спал и Тот кто живёт ночью немножко покатал на себе Льдинку и маленького Волка по красивому тихому лесу. На лапах мягких взлетел потом Тот кто живёт ночью и, как сквозь сон, пролетел с Волком и маленькой Льдинкой сквозь стены их уютного домика, к открывавшейся уже двери комнаты волшебных снов…

Утро зимы было ярким и солнечным. А потом был день наполненный солнцем и ещё чем-то хорошим. Весь день Волк и маленькая Льдинка жили в большом уютном своём домике и сначала, утром ещё, они тогда спустились по лесенке и через дверь белую большую пробрались в комнату маленького озера. В комнате как-то не было уже вечернего света, а лучи солнца играли весёлыми зайчиками сквозь всё прозрачно-хрустальное маленькое озеро. И вода была прохладная немножко и голубая немножко. Маленькая Льдинка сняла своё лёгкое розовое платьице и трогала ещё босой ножкой плавную водичку со ступенек. А Волк маленький тогда уже плыл по маленькому озеру к другому берегу на полу. А потом плавать вместе было очень хорошо и весело ещё очень, потому что вода брызгалась и капельки переливались в солнечных лучиках и были как будто разноцветные. Волк и маленькая Льдинка купались долго, аж пока не устали совсем, а на стульчиках, рядом с маленьким озером которые были, лежали ещё пушистые полотенцы. И когда ими вытираешься, то тепло и хорошо.. И Льдинка потом надела своё красивое розовое платьице с крылышками бабочек на плечах и тогда Волк и маленькая Льдинка пошли в другую ещё белую большую дверь, за которой уже была комната смешных игрушек.

А маленькая Льдинка показывала Волку, как можно играть со смешными игрушками, как с настоящими только понарошку. А Волк маленький и сам потом умел, и умел из кубиков делать маленькие домики для смешных зверей и человечков, которые всё время украдкой как будто улыбались хитро, то смешно подмигивали, если на них не смотреть прямо. И Волк и маленькая Льдинка играли в смешные игрушки, пока не захотелось тёплого молочка. Тогда Льдинка ходила наверх и из их большой светлой комнаты принесла кувшин с молочком. Волк и маленькая Льдинка пили маленькими глоточками и давали пробовать тёплое молочко всем смешным игрушкам, и смешным игрушкам тёплое молочко очень понравилось.

Когда Волк и маленькая Льдинка уходили дорожкой мягкой, пушистой, тёплой из комнаты смешных игрушек, наступал уже ранний зимний вечер. И в своей комнате большой они придвинули стульчики к окошку и как всегда смотрели тогда, как опускалось за горизонт вечернее солнце и приходили солнышку вслед вечерние зимние сумерки.

…Когда тихо всё было кругом и было слышно почти, как падают за окном снежинки, еле уловимый скрип… из коридорчика перед большой комнатой… легко приоткрылась как будто дверь… а потом ещё раз…

- Кто это? - шёпотом спросила тогда маленькая Льдинка, но спокойно, шёпотом тогда сказал маленький Волк: «Наверное, это Кто-то… кто-то, который тоже есть с нами…»

«И совсем я не кто-то» подумал Кто-то и перестал раскачиваться на дверях, слез и пошёл маленькими шажками по стенам и потолку в их большую комнату. А когда вошёл в вечерний свет лесных цветиков, то стал совсем маленьким, серым и лохматым. Стоял на потолке, как будто так и надо и смотрел серый маленький лохматый, чёрными глазками на Волка и маленькую Льдинку.

«Кто-то» - придумали тоже!», ворчал в серую варежку обиженно, «Хозяин я тут может быть, а не кто-то какой-то совсем!»

А Волк и маленькая Льдинка улыбнулись тогда и сказали «Здравствуйте». А Льдинка ещё спросила «А Вы кто?»

«Кто, кто - дед пехто», ворчал маленький серый взъерошенный, «Домичный я, вот кто. И живу я здесь, начиная с сегодня. И вот и всё».

А Льдинка тогда улыбалась и сказала, что тогда лучше жить на полу, а не на потолке. И маленький взъерошенный поупрямился немного, а потом шажками маленькими спустился на пушистый мягкий пол и согласился.

Он стоял, маленький и смешной, на коротеньких ножках, круглый почти в своей лохматости и глазки чёрные только сверкали.

- Как тебя зовут? - спросила маленькая Льдинка.

- Как зовут, как зовут. Никак не зовут! - ерошился забавный серьёзный.

- Так не бывает, - сказал тогда маленький Волк. - Всех зовут как-нибудь, потому что так интересно.

А Льдинка тогда спросила «Может быть тебя зовут Кушка? Мне подумалось почему-то».

- Подумалось, подумалось. Покушать кстати совсем не помешало бы. Вот! - заявил тогда маленький серый, взъерошенный и добавил, подумав. - Да, чуть не забыл вам сказать, меня зовут Кушка, прошу не забывать и я хозяин и страшный я ещё. Вот!

- Страшный, страшный, - засмеялась маленькая Льдинка. - А у нас молочко есть тёплое.

И Волк и маленькая Льдинка тогда давали тёплое молочко Кушке, а он кушал и шевелил серыми лохматыми ушами. Потом Кушка сел на пол довольный совсем и сказал:

- Ну ладно, так и быть, расскажу вам про своё житьё-бытьё. Я вообще в лесу жил кое-где, да очень уж мне ваш домик понравился, поэтому, сами понимаете я теперь хозяин. Вот! А так я страшный ещё и меня в лесу все боятся.

- Да? - сказала маленькая Льдинка.

- Да, очень просто страшный. А вообще заболтался я с вами. Завтра прийду, - сказал маленький взъерошенный Кушка.

И Льдинка и маленький Волк сказали «До свиданья, до завтра». А Кушка сказал «До свиданья» и пошёл по стенам и потолку в коридорчик.

- Здесь жить буду, - сказал потом из коридорчика, с потолка, и долго возился, устраиваясь поудобней спать.

А Волк и маленькая Льдинка улыбнулись ему вслед и уже открывалась, уже ждала их за дверью вечернего света комната волшебных снов…

И пошла зима, с ярким солнышком на снегу дня и с долгими сиреневыми вечерами. С солнышком Волк и маленькая Льдинка ходили в зимний лес и в гости к пушистому хвостику, коровёнку и его маме-корове или жили в своём большом розовом домике, смотрели на солнышко и белый в снегу лес в большое светлое окошко, ходили к смешным игрушкам и купались в маленьком хрустальном озере. В зимнем лесу всегда было интересно и в домике было интересно, а Пушистый Хвостик и коровёнок, и смешные игрушки всегда особенно ждали Волка и маленькую Льдинку. Днями зимы было хорошо…

…А по вечерам, когда совсем уже уходило отдыхать за горизонт солнышко, шажками маленькими появлялся серый, взъерошенный Кушка, который обязательно говорил, что он хозяин страшный, а сам не страшный был, а смешной и хороший. Он каждый вечер мог рассказывать про своё житьё-бытьё и рассказывал всё больше и интересней. Тогда Льдинка и маленький Волк садились на мягкий пушистый пол и слушали тихо, а Кушка взял привычку забираться немного вверх, на стену, и оттуда рассказывал. Он ходил немного взад-вперёд по стенке и оживлённо сверкал чёрными глазками:

«…По моей памяти годов тьма до того ещё, помнится пугал я бывало тигра…»

- А что такое тигра? - спрашивала маленькая Льдинка.

«Тигра это такая зверь, которая летать не умеет, а меня всё равно боится, - отвечал тогда Кушка и строго предупреждал: - и прошу меня не перебивать, не то я страшен в гневе. Так вот значит, пугал я в то время как-то раз тигра. А он полосатый такой и всё время делает вид, что ему не страшно и что меня не боится, тигра такая. Ну тут я ему показал, я показал страхоту, такую страхоту, что жуть прямо. И что вы думаете? Вот с того времени и тигра тоже меня боится, как положено…»

Про такие страшки Кушка мог рассказывать долго, но потом уставал, пил ещё тёплое молочко и шёл спать в тёмный коридорчик, где-то под потолком.

И совсем уже поздним вечером тихо и плавно открывалась дверь в комнату волшебных снов… И когда приходил к порогу комнаты Тот кто живёт ночью, тогда Льдинка и маленький Волк и Тот кто живёт ночью потом, уходили в далёкие волшебные сны…

нервно немножко тихо хорошо никто не вспомнит не бойся никогда дотронуться до капелек дотронуться до стёклышек согреться о кусочек маленького сердца о маленькие кусочки детских сердечек не было не будет и нет никогда не страшно нет кашля животик не заболит больше сейчас согрею только тебя немножко окошко светлое помогает быть тут не уходи только больше и я не уйду тропинкой в лес тропинка мягкая вся там хорошо живёт вместе окажемся от дождика не уйти глазки не спрятать тайну не поведать не закапать листик слезинкой не уберечь крошек от холода не отвоевать ни завоевать ни хлебушка в клювик положить потрогать ещё раз и никогда уже не суметь ни вернуться ни забыть последнюю капельку счастья что досталось что осталось маленькой непотревоженной завернуть бережно бережно в тряпочку паучку на сохранение пусть живёт тоже ведь больно

земля, уставшая покорёженная земля покрылась всё успокаивающим слоем пепла, свернулась очень большим, очень измученным клубком и не стала жить, только очень глубоко в земле под непреодолимым в своей тяжести грунтом осталась одна… маленькая… норка…

в норке жил ёжик, ёжик жёг свечку и думал что-то маленькое ежиное своё

я – ёжик – думал ёжик – а прогулки по длинным подземным коридорам никогда не выводят из мира тихих всё знающих снов и если где-то темно то где-то обязательно полумрак подземелья приводит к необъятному в полусумерках вдоху полёта

ёжик думал и жёг свечку и забывая о том что он есть ложился маленьким колючим клубочком спать…

он не успевал по всем пунктам, не успевал зажигать звёзды и не успевал дарить улыбки, не успевал раздавать хлеб и не успевал собирать камни, закончилось время преисподней малой и пришло время преисподней большой, мир рухнул, разом твердыней обратившись в пыль, прах сравнял всё, и тогда понял он, что он успел…

…ничего не вышло… ископаемые боги восстали и рвут в клочья обесточенные души… глаза исполняются смертоносной логикой и дети смеются страшным кашлем смеха… их травы змейкой да прямёхонько в огнь… огонёк-то уж точно не пощадит… а у нас за пазухой свет в маленьком упрятанном окошке… нам теперь не терять… досыта вложено хлебушка в изголодавшиеся горлышки… до радости когда-то был мил мир… и никогда уже не страшны оголённые ручонки маленького убийцы.

грязен и суетен издёрга крыл не видно ничего ничего ничего тяжелы веки неподъёмно тяжелы засовестившегося перед солнцем от улыбки лишь кровь на изгибах рвущегося в изломах рта умолись умолись умолись вдребезги

скоро взойдёт солнце

по заснеженной тропинке по взъерошенной по спинке серый котик мудрый уголками губ зимний свирепый лес ветхий разбитый сруб сиреневый добрый свет волшебницы мамы-луны оживи нас неприкаянных под ледяным настом избушка снова уютна и светла и накрыто на стол, серка котик в чёрного глаз огня кота и мёртвых детей красота

Зима нынче непреодолимая выдалась то ли в жилах снег по рукам оголённым озноб обмороженными красными руками разгребал непроходимую толщу снега перед лицом перед глазами почти закрытыми стремящимися продраться лохмотья былого величия доспехов не помогали уже не грели врастали лишь жалящими лоскутами в израненную истёртую о ледяные порезы наста кожу очнуться бы от всё издирающего сна посидеть бы задумавшись на пенёчке в весне леса да никак ослабление отчаянных усилий уводило в мягкое податливое оборачивающееся кошмаром и пальцы отмороженные напрочь уже пальцы царапались в неравную с ласковой изрезающей ледяной кромкой лоб охладевшей головы заморозил за своей надёжностью мысли и тщетно почти но прокладывал путь уставшим от холода но не обмороженным глазам до края было мгновение

пришла ночь никогда не приносящая тепла и холод стал чёрен во всю ширь ночного звёздного неба снег теперь не был бел снег сгорел весь полосами крови вслед забытому солнцу снег леса обратился в упокаивающий страшный когда-то живым пепел сил не было больше последний глоток игл замороженного воздуха изводился и не мог никак войти в кровоточившие всем нутром лёгкие тогда пришла тишина ночного страшного леса не надо больше теперь быть больно н надо плакать льдинками от ран теперь не будет больше ни холодно ни тепло смотреть больше уже не надо не надо биться в изглатывающих не приносящих покоя усилиях ведь настаёт уже настаёт уже долгожданное неизведанное непреходящее немноженько ещё ещё одним выдохом в повсеместно искомое всё одно

и всё было правильно и всё было так а последним выдохом выдохнулось наперекосяк всё несусветное выдохнулось как-то не по губам уже даже и не по правилам последним своим воздухом произнёс ОН ТАМ…

взметнулись шорохом по страшному лесу птицы израненной в кровь неухороненной совести тишина ночного леса ушла оставила до поры не своё и великий чудовищно неколебимый лес застонал вымерший весь застонал застонал и умер ещё один раз не за себя

ласковый сиреневый свет выглянувшей луны разливался по веточкам и скользил по искоркам снега снег светился и наверное был очень тёплый для озябшего леса деревья жили кронами укутанными в тёплый снег и было очень уютно и хорошо во всём большом лесу

на полянке сиреневого света была маленькая избушка с тёплыми от огонька внутри окошками в избушке шёл пуховый снег

снег шёл день потом ночь потом ещё день и ещё ночь а на третий день снег шёл снежинками из улыбок снежинки-улыбки падали падали и от них в избушке становилось светлее и светлее к вечеру в избушке послышался смех

- И это ещё не всё, - сказал забираясь на печь чёрный глазами огня кот. – Бывало и пострашней, да недосуг мне с вами разбеседываться.

Он зевнул, прикрыв лапой рот будто из вежливости, и обернулся в тёмный совсем тихо мурлыкающий клубок с почти не бывшими щёлками будто совсем уснувших глаз.

За столом в избушке осталось трое.

Великий треглавый змей, мудрый каждой из глав своих, могучий дракон-убийца и страх многого в мире земли и подземелий. Не умевший моргнуть ни одним из своих шести глаз, со взглядом словно извечно уставленным в север. С тяжёлыми жаждущими сна веками. С никогда не отпускающим в сон холодом в груди.

Истощённый маленький царь-смерть, с загнанной улыбкой и беспощадным умением. Царь-смерть умел собирать жизни и маленьких и больших существ, и на земле и в воде, и в глубоком сне и на лету. Он складывал все жизни в свои маленькие ладошки и жизней не становилось больше. Он был очень маленьким, царь-смерть, таким маленьким будто его и не было.

Она была прекрасна, прекрасна и светла. Птица затаённого необъятного счастья с белыми крылами во всю ширь раскрытого неба. Целительница живших и печаль умерших. Великая повелительница детских во сне улыбок.

В избушке все были люди. Только великий змей хранил взгляд своих неподъёмных век и скованных глаз. Только царь-смерть был худощав невысок ростом, бледен и неповторимо улыбчив. И она была прекрасна и светла. Лишь будто приопущены белые крылья, лишь будто приопущены уголки тихой извечной улыбки. Глазами света, лицом несбыточной радости…

Кот свернулся на печке удобней и казалось в самом деле задремал. Смех в избушке стих и наступила уютная тишина. В уголках сумерек по-прежнему падали тихие снежинки улыбок. Тепло избушки светилось и переливалось по маленькой комнате. Тишина мягко убаюкивала далёкие детские сны. Трое за столом не произносили слов, не трогая тишины. Они говорили молча, дотрагиваясь к окружающему теплу лишь лёгкостью своих улыбок.

- Расскажи нам сказку, маленький царь, - попросила она. И маленький царь, виновато улыбнувшись в ответ, затеял. Затеял сказку об одному ему ведомом.

В больших горах, среди бескрайнего солнечного леса, в затаённом ущелье жили немногие люди звавшиеся именами зверей.

Когда волчонок был маленьким горы были сказочно высоки и изумрудны в солнечном свете. Среди людей звавшихся звериными именами волчонок вырос в Волка.

Волк добывал добычу для всех, к этому обязывало имя. И Волк постигал бывшие когда-то такими высокими и недоступными горы.

К людям звавшимся звериными именами пришло что-то непонятное, тяжёлое и очень похожее на страх. Сначала умер старый Лис, потом умер маленький Крот, а потом время установило жёсткий и жестокий срок. Каждый седьмой день уносил одного из людей звавшихся звериными именами. Смерть приходила, приходила всегда в полночь и мудрый целитель Заяц просчитал приход смерти. Смерть всегда избирала вдохнувшего первым. Первый глоток воздуха в ночь седьмого дня означал конец. Мудрый целитель Заяц подробно описал свои расчёты и оставил их на столе в своём доме. Вечером очередного шестого дня он ушёл в лес и в тот седьмой день среди людей звавшихся звериными именами не умер никто. Люди долго искали и не смогли найти в лесу мудрого целителя…

Властелин маленького мира – лес без конца и края. Могучий лес стонал кронами вековых деревьев. Остатки радости уходили капельками маленьких жизней. В лесу умирали звери, птицы и люди. Лес устало заботливо хоронил крохи непрестанно уходившей жизни. Боль по нервам скручивавшихся в бессилии ветвей с каждым уходом окровавленного солнца. Небыти возникавшие по уголкам. И истягивающий душу великого леса непонятный задумчивый страх. Страх за что-то уходившее… невозвратное… до боли… родное…

Лес зяб в оттоках уходившей мысли. Лес зелёный беззащитной листвой. Лес израненный нескончаемой бесчисленностью смертей. Лес живой ещё наивной зеленью был изничтожен в одну ночь безжалостным покровом смертоносного инея. И солнце дня смотрело как опадали каплями свернувшейся крови покоричневевшие отмороженные заживо листья. Потом падал густой всё укрывающий снег. Снег мог бы согреть, но бескрайний могучий лес был мёртв и совсем поэтому уже не замечал холода…

Люди звавшиеся именами зверей умирали спокойно и достойно. Они вычислили свой срок и глубоко спрятали свою мудрость, чтобы мудрость людей и мудрость предков людей смогла пережить их. Себе же люди установили очерёдность встречи со смертью. Смерть на вдохе уводила в первую очередь сильных, потом мудрых, потом беззащитных. Дети не были сильными и обладали лишь маленькой детской мудростью, поэтому они уходили последними. Каждую седьмую исчисленную мудрым целителем полночь люди звавшиеся звериными именами приостанавливали своё дыхание и уходил один, освобождавший следующие семь дней и ночей бессмертия для оставшихся живых всех. Люди не отбирали сильнейших и не выделяли ступени мудрости. Просто с самого начала каждую седьмую ночь сильные не переставали дышать свободно и волею судьбы уходили один за другим. Остальные ждали спокойно, когда и для них наступит время свободного дыхания…

…Волк тихо безумел чередою смертей… Волк сходил с ума и менялся во взгляде подобно могучему умиравшему лесу… Волк был один не имевший права на свободное дыхание… Волк добывал добычу для всех…

…Так было решено, и глаза Волка распахивались настежь навстречу каждой новой смерти и вбирали в себя уголки новой и новой воли…

…Как ушёл глотком смеха Пересмешник… как, не разогнув натруженной спины, ушёл Медведь… как умирали спокойно в постелях мудрые старики… как старый Барс уходивший последним из мудрых, не забыл задуть свечи… как женщины, словно в собственной агонии, исходились над каждым умершим и успокоились только с приходом их собственного времени свободного дыхания… как в полуулыбке ушла прекрасная Лебедь… как погрустнела ушедшая Мышка… как на глазах Волка остались одни дети…

Беспечные беззаботные дети… был смеха и улыбок их полон ещё тёплый солнечный лес… они не замечали смерти… Волк, оставшийся жить только глазами своими, уносил по ночам смерти трупики их в лес… он хоронил их бережно и уходил за добычей… возвращался, хоронил и уходил… возвращался, хоронил и уходил…

А потом лес умер, а дети ещё нет… и Волк приносил всё более не бывшую добычу и грел детей разбирая опустевшие жилища когда-то живших людей со звериными именами…

…И когда умер лес, холод и страх сковал детский смех… дети не смеялись больше… с большими взрослыми глазами они грелись у печей и ждали возвращения из мёртвого леса Волка… Волк не мог перенести распашки повзрослевших детских глаз, в поисках всё меньшей добычи он забирался в дикие далёкие ущелья и выл в пустоту страшного чёрного неба, подобно своим далёким предкам… он грел детей возвращаясь тёплыми улыбками, изничтожавшими его глубоко изнутри… он шептал каждому колыбельную и в седьмую ночь после колыбельной уносил… хоронил… заботливо… в окоченелом умершем лесу… и выл, выл… выл… в далёких неслышных детям ущельях…

…осталось немного… Осталось совсем ничего… Унёс Волк в лес Зайку… закопал схоронил в холод промёрзшей земли… остался маленький Утёнок… один… маленький… а в лесу перевелась добыча… а Утёнок маленький не плакал и не стонал… в лесу не было больше ни живого ни мёртвого… он грелся у огня разведённого Волком в избушке и ждал… Волк приходил три вечера подряд без добычи совсем, а маленький Утёнок смотрел и глаза его понимали мир… а Волк бился глубоко в себе в страшных судорогах от этого понимания в глазах маленького ребёнка… «Я не прийду три дня» сказал Волк маленькому Утёнку «Я прийду в третий вечер и принесу сладкой клюквы, ты не умирай мой маленький без меня, ты подожди немножко, я вернусь… в третий… вечер…»… «Я не буду умирать… а когда ты прийдёшь… принеси мне цветы… три… штучки… помнишь которых было много… когда ещё не умер никто…» «Помню» сказал Волк «Я принесу»…

…обмороженными красными руками разгребал непреодолимую толщу снега перед лицом… перед глазами почти закрытыми… стремящимися продраться… лохмотья былого величия доспехов не помогали… уже… не грели… врастали лишь жалящими лоскутами в израненную истёртую о ледяные порезы наста кожу… очнуться бы от всё издирающего сна… посидеть бы позадумавшись на пенёчке в весне леса… да никак… ослабление отчаянных усилий уводило в мягкое податливое, оборачивающееся кошмаром и пальцы, отмороженные напрочь уже пальцы, царапались в неравную с ласковой изрезающей ледяной кромкой… лоб охладевшей головы заморозил за своей надёжностью мысли и тщетно почти, но прокладывал путь уставшим от холода, но не обмороженным глазам, до края было мгновение…

…пришла ночь никогда не приносящая тепла и холод стал чёрен во всю ширь ночного звёздного неба… снег теперь не был бел, снег сгорел весь полосами крови вслед забытому солнцу, снег леса обратился в упокаивающий, страшный когда-то живым, пепел… сил не было больше, последний глоток игл замороженного воздуха изводился и не мог никак войти в кровоточившие всем нутром лёгкие...

…и всё бы оно было верно… всё было бы правильно… да выдохом последним ни вдоль ни поперёк не проходящее… выдохнулось.. не по губам уже даже и не по правилам последним своим воздухом… произнёс… рассказал… вышептал… ОН ТАМ…

…он искал сладкую клюкву и нежные цветы в умершем лесу… он знал, что в мёртвом лесу нет ничего кроме холода… он искал сладкую клюкву и нежные цветы… - печально улыбнулся маленький царь-смерть.

Тишина избушки переливалась, давно уже убаюкав далёкие детские сны, играла сиреневыми переливами с уголками тёплого мягкого снега.

Ох и сказочку поведал ты, маленький царь-смерть… Немигающ уставлен в стол тяжёлый взгляд великого змея, бьётся в поворотах мудрости далеко за этим взглядом мысль…

…Она прекрасная… а в тени улыбки боль… страшная… непреодолимая… боль… как детская проглоченная схороненная слезинка…

…да детская виноватая улыбка маленького царя-смерть…

А вот заворочался на печи кот чёрный, глаза огня навострил, уркнул что-то себе в живот и полез с печи. Урчал большой, недовольный, пушистый:

- Сказочка-то никудышная получилась, слышь казак? Хреновенькая сказочка. У вас вечно всё ни туда заезжает. Всё одно: «Кот пошёл за молоком, а котята босиком!». Перекраивать прийдётся. А, атаман?

- …Я… так… сумел… - тихо отозвался маленький царь-смерть. А она улыбнулась чёрному коту.

Тогда кот влез на табурет напротив её нежной улыбки и требовательно стучал по столу мягкой лапой.

- Перекраивать, перекраивать и перекраивать! Перекраивать твоё «сумел», слышь, сказочник?

- Наглых чёрных котов мы будем есть на ужин, - не поведя взглядом сосредоточенно заключил великий дракон.

- Не перекраивать, а заново всё! Заново заставить сочинить! – витийствовал кот. – Слышь, народный умелец?

- А наглых чёрных котов мы будем есть на ужин, - продолжал свою мысль великий мудрый дракон.

- …можно… заново… - печально улыбался маленький царь-смерть, - …жалко… только… сказка ведь… оставить бы…

- Ничего не оставить! Камня на камне! Всё по миру! В пух и прах! В седьмое колено! Из огня да в полымя! – усердствовал мягкой лапой по столу пушной воин.

- А наглых чёрных котов мы будем есть на ужин сегодня, - довершил свою мудрую мысль великий дракон.

- Нет… он во многом прав… - вдруг взгрустнув тихо улыбнулся маленький царь-смерть. – Но видимо такова уж его мурлычья доля.

- То есть как это такова? – отвлёкся наконец от развиваемой им идеи кот. – Какая это – мурлычья?

- Нет-нет, - объяснил присутствующим маленький царь-смерть. – Он совсем не такой уж наглый, но чёрный кот на ужин это даже лучше, чем чёрный кот на завтрак или на обед… Тут уж видимо ничего не поделаешь – прийдётся съесть…

- То есть как это – съесть? – воскликнул оскорблённый таким деконструктивизмом кот. И обиделся: - Я сам вас обоих съем! Едоки нашлись грамотные! Воспитывать вас надо! Не покладая рук!

И на всякий случай для убедительности надул усатые щёки.

- Не будем мы никого есть на завтрак, ужин или обед, - рассмеялась прекрасная она. – Мы придумаем ещё… как… нам… быть…

- Не увещевай жестокосердых, прекрасная, - горько откликнулся отстучавший по столу кот, перестав дуть усатыми щеками на мягкую отбитую лапу. – Дай насытить им алчную плоть их смиренным редким животным!.. Упомяни лишь на последней косточке ими убиенного и съеденного о вечной истине за которую извечно страдал он и взошёл на эшафот судьбы…

- Только заметь при этом, прекрасная, - продолжил великий дракон, - что был он не столь уж редким животным и в смиренности своей превосходил только мышей, нахально таскавших куски сыра у него из-под носа по причине неописуемой его почти сверхъестественной лени…

- Мыши – меньшие братья наши, - натурально обиделся кот, - посягновение на жизнь и достоинство коих могу воспринять как лично моему имени вызов.

Вслед за чем перестал говорить, пуще стал дуть щёки и пушиститься обиженно и в сторону.

- Прийдётся помиловать, - сказал великий дракон, - не переношу я его обиженного вида.

- Обиженные коты это совсем не то, что наглые чёрные коты, - поддержал великого дракона маленький царь-смерть. – Бедных обиженных котов на ужин не едят, жалко же их всё-таки… Нет, определённо, бедных обиженных котов мы на ужин есть не будем!

- Тогда что же мы будем есть на ужин, слышь, казак? – озаботился аж ушами пошевелил кот. – Чего нам тогда теперь ожидать к ужину?

- Поищем что-нибудь – обязательно найдём, - улыбнулась прекрасная она. – А к ужину нашему мы будем ожидать гостя. Надо всё подготовить, он скоро прийдёт.

- Надо всё подготовить, надо всё подготовить! – отозвался эхом и засуетился аж вскочил на задние лапы кот. – Он скоро прийдёт, а вы сидите тут, как ни при чём! Надо же всё подготовить!

И большим пушистым комком заскакал по избушке. Где-то загремели вёдра, опрокинулась табуретка и чуть не рухнул покачнувшийся невидимый шкаф. Как ни в чём не бывало присел на своё место отдуваясь и заявил: - Ну вот.

- Эх-хэ-хэ, - вздохнул великий дракон, - «Ну вот»!

Повёл немигающим взглядом по столу и стол покрылся скатертью и яствами невиданными.

Маленький царь-смерть улыбнулся виновато, словно извинялся за маленькие дополнения и свет избушки заискрился маленькими воздушными искорками-огоньками, а снежинки-улыбки присели на краешки всех столовых приборов.

…ох глоточек бы… глоточек бы… ещё… воздуху бы ещё глоточек… один он остался у меня… один-одинёшенек… там… ждёт маленький… эх не прогорели бы… не прогорели б дровишки… я ведь вернусь… вернусь я… всё равно… всё равно, а вернусь я… ждёт маленький… один-одинёшенек остался, а ждёт… не мёрзнуть мне… не забывать о дыхании… мне… добывать… сладкая клюква вымерзла в горькую ягоду в мёртвом лесу, а нежные цветы стёрты из самой памяти погибшего леса… а мне бы глоточек ещё… воздуха… мне обязательно… я вернусь… мне добывать…

…резкий удар по глазам вспыхнувшего солнцем лунного света… голубое ночное небо… страшная всепроникающая боль разрываемой напором воздуха груди… одним вдохом от родной укутанной снегом земли… вверх… к высоте… безмерно голубого подлунного неба… с глазами видевшими только небо… вверх…

…так летел над мёртвым лесом, но только лес больше не был мёртв… под голубым ночным небом… под волшебным светом луны… лес просто спал…

…вдалеке горы… серебряные в свете луны горы… в лесу полянка… маленькая… сиреневая… уютная… с избушкой тёплой единственного окошка светом… воздух лёгких звал вниз… туда…

…он вошёл, остановился удивлённо, смотрел осторожно думал… присел за стол, не трогал тишины, смотрел и не видел он очень напряжённо что-то важное очень для себя… вспоминал…

…тепло… очень тепло и уютно… уютно и тепло… очень… тёплый уютный лес… тёплая уютная избушка… забыл… забыл что-то… чего-то не хватает везде… стол… очень красиво убранный стол… ничем не дополнишь… не хватает… что… что… что забыл… нет чего-то без чего не дышится… забыл… вспомню я… зачем тёплый лес… вспомню… зачем маленькая избушка… вспомню… маленькая избушка… маленький… он… он там…

- Сладкая клюква, - она прекрасная помогла им всем вспомнить. - Сладкая клюква и маленькие нежные цветы, их нет на столе. Мы забыли о них? – улыбнувшись спросила она.

- Как мы могли забыть! – возмутился кот. – Как раз и собирались вот сейчас. Сладкая клюква и маленькие нежные цветы… подумаешь!… да что мы в жизни что ли не видели сладкой клюквы и маленьких нежных цветов!… Да этого добра хоть отбавляй! Девать некуда!… Сейчас вот и собирались… Сейчас… вот…

И кот усердно зашарил по несуществующим карманам, звякая, бряцая и вытряхивая всякую ерунду. Великий змей не сдержал улыбку, и раскрыв ладонь положил на стол, ближе к гостю, маленький букетик цветов и полную пригоршню сладкой подмороженной клюквы.

- Ну вот! – с чувством исполненного долга заявил кот. – Всё в лучшем виде, как просили…

Царь-смерть улыбнулся печально и сказал:

- Он болен… очень… он не сможет сделать и двух шагов… он не забывал о главном, но он совсем забыл себя…

А гость торопился уже, спешил, благодарил невидящими глазами. К сердцу поближе сладкой клюквы пригоршню, к сердцу поближе маленькие нежные цветочки… «он там»… встал… покачнулся… из всех сил жил, да первого же шага не перенёс… рассыпалась по полу избушки сладкая клюква… застонали под болью сердца маленькие нежные цветочки…

- …Ведь… он… спит?.. – тревожился глазами огня чёрный кот.

- …Он спит… - успокоил маленький царь-смерть, - …болен он… очень… но он просто спит…

Кот чёрный бережно, по бусинке, собирал в мягкие лапы рассыпавшуюся сладкую клюкву, складывал в уголок на столе, цветочки рядышком букетиком нежно.. Чёрной тенью стелился мягким ночным ковром… перенёс… уложил… на лежанку тёплую… поудобней бы как… Тенью чёрной, большой, крылатой, взвился… и… исчез…

- Я помогу ему, прекрасная, - вызывался маленький царь-смерть.

- Он справится, - улыбнулась прекрасная она, - если ему будет трудно – я увижу его…

- Тогда поможем гостю – сказал великий дракон.

- Я… помогу… ему… - был согласен печальной улыбкой маленький царь-смерть.

На мягких лапах, на чёрных крыльях… над верхушками серебряных деревьев… по высокому светлому ночному небу… то ли шёл… то ли плыл… то ли летел… прикрытыми глазами огня… к цели… к тому далёкому… очень далёкому… слабеющему… бьющемуся из последних сил… к вконец обессиленному… огоньку…

Маленький Утёнок спал у догорающего огонька печи. Спал давно и спал всё крепче и крепче, потому что приходил холод обволакивающий, сковывающий, усыпляющий. А голод и не уходил совсем, поэтому сон маленького Утёнка становился всё крепче и крепче. И в домике темно и в мире не светлее. Неубаюкивающ мир замерзающего оголодавшего малыша. Волк прийдёт ведь… Волк прийдёт, он говорил… Волк никогда не говорил за так… он прийдёт… а прийдёт Волк, а согреть-то уже некого… выть будет, не плакать, а больно пребольно выть в далёких предалёких горах… как всегда раньше выл выть будет… как когда слышали все и не говорили никогда Волку… жалели… как когда грустили вместе маленькие оставшиеся по одиноком нём… Маленький Утёнок засыпал всё крепче и ему снились добрые печальные глаза Волка…

Вздрогнул капельками глаз. В окно речкою свет луны. По струйкам света в дом на мягких лапах вошёл большой мягкий чёрный кот. Мурлыкнул что-то в длинный ус и запрыгал, запрыгал, засуетился вокруг маленького Утёнка. Дул смешно мягкими щеками в догорающий огонёк, огонёк последним маленьким язычком развеселился и рассыпался в крохотные весёлые искорки. Кот повернул чёрную чумазую морду к маленькому Утёнку и сказал:

- Ну вот!

И маленький Утёнок засмеялся потихоньку радостно. А в доме почему-то становилось теплее и теплее, хоть огонька в печке уже не было.

…Маленький Утёнок засыпал всё крепче и крепче. Сонного уже кормил его молоком из кувшинчика большой кот, мурлыкал, ворчал в длинный себе ус: «Он видите ли за молоком пошёл! А тут котята босиком!…». Потом убаюкивал маленького в мягких пушистых лапах, мурлыкал колыбельную, старался. Увернул в тёплое одеялко, лапами к груди, ни за что не отдаст, и из дому вон…

Цивилизация и технологически выверенные линии слов.

…а у него всё волшебство ушло в тёплое одеяльце… грело бы…

Понятия «чёрный кот» и «ребёнок» не ассоциируемы в упорядоченности энциклопедий.

…а он бежал босыми лапами по холоду и крепче прижимал… согреть бы…

- «Простите… у Вас… не найдётся… немножко молока… у меня котёнок чёрный…»

- «Смотрите – говорящий кот! Смотрите – говорящий кот!»

- «Да?… Извините… очень… пожалуйста…»

Автомагистрали непереходимы по своей сути, а большие каменные дома очень холодны правильностью своих ледяных глаз. И большой чёрный кот теперь был просто чёрный кот и даже не совсем чёрный, а измученный очень сильно. Но он нёс и грел что-то с собой… прятал… надёжно прятал… От магистралей в редких лесополосах… от холодных глаз-окон в поближе к груди…

А они нашли его. Встретили будто случайно. Удивились как будто искренне. Попытались отнять единственное будто бы во благо: чёрный кот и ребёнок – понятия не ассоциируемые в упорядоченности энциклопедий. А у него не было с собой глаз огня, ему было холодно, он стоял перед ними беспомощный, но грел и грел своего маленького Утёнка.

Он верил, что всё будет хорошо. Где-то далеко улыбнулась ласково, увидев его, прекрасная она и всё стало хорошо. Глубоко и печально посмотрел он на них, забывших удивиться чуду, расправил огромные чёрные крылья за спиной и полетел к ночному чёрному небу, оставляя их в горьком беспамятстве. Он уносил с собой маленького ребёнка, крепко спавшего в тёплом одеяльце…

…Гость спал теперь ровным спокойным сном. Чёрный кот большой крылатой тенью опустился рядом с ним, Утёнка маленького рядышком уложил. Со стола букетик нежных цветов и сладкую клюкву собрал в мягкие лапы, положил возле малыша (вот проснётся – будет радости!), мурлыкнул что-то тихое, убаюкивающее, успокаивающее и вернулся к столу…

лес собрал нас малых деток всем по облачку всем по могилке разбегались по лесу заснеженные тропинки откуда и силушек-то взять по ним ножкам малым не побежать лес не страшный он мёртвый сильный большой он стонет над нами с волшебницей мамой-луной из могилок бы в небушко нам к маме да крылышки не доросли – нам не покинуть промёрзшей земли… зато… у нас есть… избушка… тихая… по… ночам… и огоньки… по… в ладошках… свечам…

Однажды очень очень давно тогда жил-был царь. И не совсем был он царь, потому что на всё своё царство остался совсем один. Получилось так. Он на охоте был ещё тогда, когда были все, на охоте. И не заблудился, а просто далеко заехал по грустному полю осени по за золотыми лёгкими паутинками. Может в них и запутался, заплутал. Возвращался потом поздно уже один как один по ночному полю, по ночному лесу, по ночному ветру ущербной луны.

Дышалось легко. Дышалось легко, легко вдыхалось, да трудно выдохнулось потом – как нашёл уже дорогу домой. В мире больше никого не было. Это почувствовалось сразу, пронзительно, насквозь и тоскливо до боли. По пустым полям всё тот же ночной ветер и не было ожидавшей с охоты его свиты и по дороге потом… Никого…

Он долго ещё потом не заходил в замок, найти замок пустым казалось, как потерять что-то крайнее, уже самое последнее. И он жил в какой-то опустевшей ветхой избушке недалеко от высоких стен затихшего враз замка, в совсем пустой деревне. Несколько дней он только смотрел и смотрел на замок, потом делать нечего - пришлось…

Покои, ранее оживлённые чуть не в любое время суток, теперь были прозрачно тихи. И, наверное, звон упавшей капли был бы таким же гулким и громким здесь, как и его одинокие шаги. Только ветер. На завесах окон остался ветер и он, какой-то теперь совсем уже будто не царь, закрыл аккуратно некоторые оставшиеся растворёнными окна. Приближалась зима, он остался жить один…

Один, это могло показаться только, что страшно и тяжело, но там лес был, рядом с замком, он, царь который раньше был настоящий, стал туда, в лес, ходить. И ничего, что зима была скоро уже, лес стоял прозрачный, с облетевшей листвой, с как будто почти уже спящими деревьями. Там по-прежнему хорошо очень вдыхалось, там был простор. И выдыхалось тоже легко: ему нечего больше было терять. А простор теперь везде был. Целый мир неумолимого простора.

Сначала совсем никого и это могло свести с ума, но появились шорохи и по воздуху в тишине рябь и стало легче. Царь ходил по застывшему замку среди наглухо закрытых от зимы окон и стен и зажигал вечерами свечи в пустых комнатах. Становилось теплее от их маленьких чувствительных огоньков. И всё-таки – шорохи. Они, шорохи, были неслышны почти и почти всегда мимолётны. Если не обратить внимания, так можно и не заметить. Только в его положении как-то трудно было не обратить внимания. Иногда они мерещились, очень редко были почти реальными до словно падения чего рядом совсем, а обычно были словно вот за ближайшим углом и лёгкое движение воздуха.

«Заходи - гостем будешь!», подумалось как-то раз и он очень явственно ощутил, что в том мире, в котором он прожил всю жизнь он теперь как-то стал не хозяин, куда уж там царь. Хоть и один на весь мир. А словно издалека, издалека… пришёл… В гости. К себе во дворец. Этой ночью случилось смешно. Так – лёгкий приступ, но, конечно, не все выживают. Когда он уже лежал под одеялом, а последние свечи вечера догорели без остатка, почудилось что-то совсем тёмное вверху комнаты в углу, как будто себе ворчит… Он всмотрелся повнимательней – оно заворчало попотешнее. Да с под неба-то потолка прямо в объятия – навались, навались, навались… Совсем спеленал шёпотом, навалился непроглядностью, одолел, одолел, одолел… Как положено, всё по ящичкам, «К худу или к добру?» по-детски выверено спросил.

«Да к какому там худу!» – вздохнулось в ответ из-под косматых бровей. – «Ведь нет никого»…

«Вдвоём», подумалось как-то тогда. Хоть и непонятное какое-то было вдвоём. А всё ж вдвоём будет легче.

«Легче, как же!» – подумалось ему в ответ словно всей темнотой. – «Будет тут легче»…

- Ты – кто? – спросил в ответ царь и попросил ещё: – Подвинься чуть-чуть.

«А – это можно!» – понял неясный друг и от груди отлегло. – «Я здесь живу».

И застонал, застонал, застонал. «Лучше бы не надо», подумал царь.

«Хорошо», – согласился, и стонать перестал. Затих, заворочался и умостился в кроватном углу клубком.

А потом, другой ночью пришло нелегко. Как не из лёгких ощущение сдвигающихся, тёмных без устали стен. Неясный тёмный друг спал себе в углу, а оно началось… Душно… И стены шевельнулись и пошли, медленно, спокойно, безостановимо… Он, царь, тогда не заснул, он почувствовал всем собой, а потом увидал… Вокруг хоть глаз коли – теми тьма, а он хорошо увидал, как двинулись со всех четырёх сторон бывшие раньше обычными, родными и добрыми, теперь тёмные и непроведанно обесчувствленные четыре стены. Застонал во сне-то бабаюшка, застонал, застонал, застонал. Тяжёл тёмных стеночек гнёт… Царь подумал – сейчас, наверное, всё, пристала пора догонять остальных. Да мало ли кто чего подумал. Не пристала ещё пора. Гляди - очнулся бабайкин ёж. Удивлённо так засопел на образовавшуюся тесноту и повлекло, повлекло, повлекло…

Очнулся уж рано. Очнулся рано, утром совсем, на вспотевшей прохладе листвы. Это был лес. Стен не было, замка не было, друга тёмного и то не было, а лес был. Прозрачный, светлый на фоне не проясняющегося больше неба, притихший, как заговоренный. Царь встал , обеими ногами встал, крепко, как мог. Упёрся собой в сырую листву, глазами – в звонкий лес тишины. В воздухе свежем и ясно было, а непрочно глазам. Как то ли движение, да помимо глаз, то ли как что-то острое промелькнёт, а взглядом и не увидать. Как обернуться и не увидеть совсем ничего. Как вслушаться, а не услышать и самого себя. Как пытаться идти и замереть на полшаге. Хитро прищурился с берёзки неясный звук. Покатилась звенящая нигде капелька. Внутри неуют. Ох не понравилось, ох не понравилось, как тревожиться и не понимать смотрел на то царь. Ничего ничего не видать, а как на ладони ведь всё. Он повёл глазами себя вокруг и попытался идти. Не случилось идти. При всём желании не случилось. Морочило оно зачем-то его. Зато как из-под ног унеслось впопрыг, как унеслось вдруг впопрыг… И тогда не выдержал он. Внимательно тряхнул головой, вдохнул небо в лёгкие и стал себе и, на всякий случай, здесь – царь. Почувствовали сразу, попрыгали тихонько все по кустам и сидят тихонько, как вроде мы, а вроде и не мы. Никого никогда не трогали, по пустякам не тревожили. И видны стали, как миленькие, совсем все: сидят себе кто куда, как каждый себе ни причём. Один малый шорох от усердия даже чуть с ветки не упал, но ничего – обошлось. Наступила сплошная сознательность и стало возможно идти. Царь тогда и пошёл… Через лес…

Шёл и приговаривал: «Ёжики-ёжики, не бойтесь тьмы! Ёжики-ёжики не бойтесь тьмы!». Когда над ухом уже давний ночной товарищ: «Не бывает, говорит, больше ёжиков, не бывает, не бывает. Всех ёжиков увело…». А царь глянул тогда на него. Внимательно так. И товарища тёмного вмиг постиг оптимизм. Не беспокоило больше отсутствие ёжиков и внутривенное уныние. Сразу как поправился:

- Зато у нас есть тень-потетень! – говорит.

- Это какая тень-потетень? - на всякий случай ещё раз внимательно спросил царь.

- Нормальная, нормальная! – поспешил заверить полночный друг. – Как у всех, как положено, вполне по стандарту приемлемая. Вполне потетень.

- Ну хорошо, – сказал тогда он, а сам шёл да шёл и приговаривать даже забыл.

Шёл пока не спросил строго сам себя: «Стой! Кто идёт?». Кто - было понятно. «А куда?». А вот куда – приводило в затруднение. «Кто ходит в гости по утрам – тот поступает мудро!», вспомнил он давно позабытую мудрость и определил координаты дальнейшего следования уже однозначно – в гости.

Попытка прийти в гости в первый день, как и в три последующие, успехом не увенчалась. В стройных рядах начались смешки и лёгкие перемигивания. Он остановился. Посмотрел на них строго. Всё стихло.

Пришлось сделать привал. Он сел и задумался. Шорохи тут же разбежались и завозились вокруг. Друг был рядом где-то, но виду не подавал.

- А ну-ка, воинство, сбор! – разрешил царь светлую мысль.

Посбежались, порасселись, поразохались. «Да, с такими чудесами далеко не уйдёшь, верно ведь», подумал царь и устроил тогда им перебор. Чтоб не охали.

Охать мигом поотучивались и выяснилось, что в наличии: восемь собственно шорохов, четыре неявисьсюда, три серьёзныша и два непонятно кто. И это ещё без ночного товарища, который утверждал, что есть у них тень-потетень, а её при расчёте и не оказалось как раз. Но спросить было не с кого – ночной друг продолжал делать вид, что потерялся в лесу. Царь пытался было сам стать искать потетень. В стройных рядах начались ухмылки и задорное ёрничанье.

- К кому в гости идём? – спросил тогда сразу со всех, так что ночной соратник попытался обратиться случайной ёлочкой в вокруг лиственном сплошь лесу, а два неявисьсюда в срочном порядке объявились словно бы и поддержали «Ходить, так ходить!».

«Да, как есть воины!», подумал царь ввиду безуспешных попыток трёх серьёзнышей попрятаться поскорей друг за друга.

- А ты не переживай! – утешала объявившаяся невесть откуда тень-потетень. – Не на войну ж собрались. В гости!

Царь согласился и дальше то ли пошли, то ли тронулись. Ещё день шли почти слаженно, поутихнув и от смеха почти не трясясь. Попался зачем-то бурелом и царь отлучился ненадолго искать проход. По приходу уж – в стройных рядах мелкие колики и хроническое передёргивание. Усмирив бунт, царь повёл и повёл. На седьмой день они успешно добрались до стен неделю назад покинутого ими замка. Как завидели, как завидели! В стройных рядах судороги с равномерным повизгиванием плавно сменились укатыванием с попытками умирания.

- Над кем смеётесь? – спросил грозно, обернувшись на них, он и они ответили: «Над тобой». – Ага! – понял он сразу и не стал им мешать.

«Идти, идти, думал, идти, на опушке стоя, не боись никого…». Обернулся, огляделся. «Останься здесь… за меня…», попросил. Тогда тот, кто был с ним ночью в темноте, согласился, и надо было идти. Оставили только в подмогу боевому товарищу двоих неявисьсюда, пару шорохов и остался ещё один непонятно кто. Подались они в замок, «А теперь нам надо идти, подумал, не выдержим мы здесь долго. Знать бы ещё куда… Ага!».

- Ребят, может объявится у вас тут кто, к кому сходить в гости? – спросил уже безнадёжно, за просто так.

- Так в гости можно! – объявилась как ни зачем потетень. – В гости? К дракону.

Он не воспринял сразу серьёзно.

- К какому ещё дракону? – только так, для формы спросил. Потом подумал и спросил ещё раз, внимательно: – К какому дракону?

- К обыкновенному, к какому, к какому! – пояснила потетень. – Все ходят, а нам почему не сходить? Только там по дороге оборотень живёт.

Тогда он подумал – придумала потетень. Какие-то драконы у неё, оборотень. Но потетень обижаться не стала, а объяснила вразумительно и толково, что дракон за лесом, а оборотень – избушка на курьих ножках настоящий, если попросить как следовает – и обернуться может. Всё как положено. К лесу задом, к тебе передом. В нём, в избушке, заночевать можно запросто, только потом оттуда не выберешься, если заранее не наберёшь полон рот воды.

- Ну, тогда другое дело! – согласился враз помудревший чуть царь. Значит в гости, к дракону. Ага.

- Ходить, так ходить! – объявили неявисьсюда.

- Объявляю сбор, - сказал. – Собираем с собой по лесу оставшиеся цветы поздней осени и берём с собой.

Войско трудолюбиво, усердно принялось собирать живые цветы, которых было уже – днём с огнём. Не нашли, конечно, ничего, но старались жутко и до невероятности внимательно. Царь смотрел, смотрел на это дело, не выдержал и попревращал хоть некоторые опавшие листики в цветы. Как обрадовались тогда, понабежали, понабежали, вприпрыжку – гляди, гляди! Каждый – нашёл. Каждый с цветочком, каждый обрадованный – ну теперь можно идти, подумал царь, и они подались. В гости. К дракону. За лесом.

Шли овражками, шли дорожками. Промеж облетевших осинок и задумавшихся весело встретить новый год ёлок. Идти пришлось долго, потому что толком ни где находится дракон, ни вообще что-нибудь, никто не знал. Ну и шли себе и шли. Рано или поздно должно было наступить это «за лесом», а там где-нибудь обязательно будет дракон. Потому что идти было долго, то они взяли за правило разжигать по вечерам тёплый костёр и сидеть вокруг, гляделками внутрь огня. Это он, царь, разжигал. А все остальные его радости такого, конечно, не могли и вообще им же холод не холод. А он думал – раз вечер, значит прохладно, наверное, пусть будет теплей. Шорохи тогда усаживались по веткам, потетень становилась на корточки, неявисьсюда притворялись опавшими листьями, непонятно кто затихал совсем и заботился о серьёзнышах. И все тянулись носами к огню, словно пытались понять, что это такое случилось и горит… И хоть не понимали собой, но глазами грелись и им становилось тепло. И потетень рассказывала тогда обязательно что-нибудь, не всегда можно было понимать о чём, но все слушали внимательно, устремляя носы к огню, и иногда грустили, а иногда свирепо хихикали, расходились, перепрыгивались, затевали чехарду с на ночь прятками и уложить их спать тогда удавалось только заполночь, когда выпрыгавшись сами из себя, бессильные таились за кустами или в тенях.

Вот в такой раз, у огня потетень про дракона рассказывала. Её мало кто понимал. Ну и что.

«Там, далеко, за лесом, стоят чертоги (кто-то переспросил «что-что?», но потетень не обратила внимания на кого-нибудь) и живёт там не какой-нибудь arheoptericus sapiens и не змей воздушный, а дракон обыкновенный, работавший раньше на возведении, а теперь он просто устал и у него бывает болит голова. Или три. И не помогает ни крепкий кофе, ни маленькие круглые таблеточки. А принцесса помогает. Она гладит дракону голову, или три, по ушам, и становится легко, смешно и всё позади…».

Тогда все зарадовались и дело пошло уже к заполночному отбою, да потетень досказала ещё.

«Есть у дракона принцесса. Она погибла на передовой, в той так никем и непонятой войне, её разорвало снарядом, глупым и безжалостным, когда она тащила на себе под обстрелом пожилого, раненного бойца, мало не в два раза больше неё, так вместе с ним и разорвало!»

Её, потетень, мало кто понимал и никто из них не знал, что такое снаряд, но они в тот вечер вовремя легли, а не заполночь и тихо нюхали и жалобно постанывали во сне…

Такими их и привело на полянку потом. Вечер был и по полянке шли, шли, потетень и сказала: «Ведь здесь где-то избушка живёт». И пришли.

Избушка стоял на курьих ножках и на краю полянки. Гостям обрадовался, но из положенности виду не подавал, стоял приотвернувшись, как дел важных, мол, и так край, мало ли. А гости – народ обрадовавшийся, расселись, кто по веткам, кто ухмыляясь и делая попытки безобразничать; и смотрели заинтересованно на в их глазах чудо; и перемигивались на избушку укромкою. Изо всех сил ждали чего интересного, жались к друг другу бочком и потаённо хихикали. Избушка уже еле сдерживался, чтоб не обернуться к ним сам. И царь сказал тогда прямо и вслух:

- Избушка-избушка, повернись к лесу задом – к войску передом!

- К кому, к кому? - чуть не покосился на курьих ножках избушка.

- К войску, – спокойно повторил ему царь, и избушке слегка полегчало.

Обернулся, как положено, со скрипом и ворчанием, весь из себя. «Ну вот, говорит, и встретились и облобызамшись троекратно поклялись друг другу в вечной дружбе и верности. Сели на коней и отправились в путь-дорожку, в далёкую сторону, счастья искать. Эге, друг, а не скажешь ли ты мне, что это с тобой?»…

- Это отряд со мной, - сказал ему царь. – Отряд мой. Передовой. Отряд борьбы за светлое будущее!

Избушка перестал скрипеть, подприсел слегка и в удивлении огляделся по местам настающего вечера, в которых расположился отряд.

- Чего это ты? Чего это, а? Чего? - в волнении переспросил. – Какой же это, говорит, отряд? Это не похоже на отряд, а похоже на злостное нарушение воинской и трудовой дисциплины!

И склонившись, на ухо, доверительно спросил: «Что, лучше не нашлось, да?». И участливо уже пытался качать головой.

«А лучше и не надо», остановил его царь. «Лучше не бывает. Вот это вот и есть они: самые мои лучшие».

- Да ты не горячись, не горячись, - заспешил поотпрыгивать избушка. – Не обижайся, я не хотел.

И для полной очистки совести заявил:

- А у меня твой ёжик косынку спёр!

- Это не ёжик, - машинально сказал царь. – Нет у нас никаких ёжиков.

- А у меня и косынки-то никакой не было! – обрадовался избушка. – К чему мне косынка? Вот и хорошо, вот и ладно!

И доволен сам собой, избушка даже потоптался на курьих лапках от восторга.

А дело между тем шло к вечеру и передовой отряд рассеялся по лесу в поисках дров для вечернего необходимого костра. Как водилось деревьев за лесом не видели, дров набиралось в час по чайной ложке, зато перекликались и прыгали по всей окрестности, гуканье развели по всему лесу и пытались пока непойманно шкодить. Мерную рабочую обстановку нарушало лишь лёгкое поскрипывание оглядывавшегося по сторонам, изумлённого сразу многочисленными вокруг событиями, избушки.

Воздух серебрился и растаивал сумерком.

- Ну и как же оно, а? – спросил он, когда занялся уже первыми отблесками вечерний огонь. – Как же оно теперь?

«А ничего… ничего… ничего, заволновалась в ответ потетень, это кажется только, что закат смертоносен. На самом деле всё совсем не так. Принцесса она ведь у дракона теперь просто и всё. В замке, который называется зачем-то чертогами. И ничего. Правда, конечно, там всегда сложно с освещением, но ничего, живая она. Она живая – принцесса. Ничего-ничего, умирать не привыкать. Она, принцесса, забыла всё и ей не больно больше совсем». «Так», успокоился он. Но к тому времени не выдержал и обеспокоился уже избушка, чуть не закудахтал, наверное в тревоге и тоске по непонятому. «То есть как это? Как это – так? Какой закат? Какие чертоги? Для чего говорить непонято и так как-то так?». «Да не волнуйся ты, не бедокурь, не бедокурь, не бедокурь, успокаивать его взялась потетень, ты на себя посмотри. Обернись по возможности. Ты же сам наскрозь – сказочный! Понял ты, как тебе не понять». Но избушка успокаиваться совсем не хотел и по сторонам беспомощно оглядывался и всё переспрашивал «Как это? Как это? Как?…»

Ёжины дети. Как попрячутся по кустам, попробуй потом – найди…

Совсем неожиданно успокоил избушку непонятно кто. Подошёл спокойный, рассказал ему тихое что-то и избушка такой же спокойный стал. «А! – говорит. – Тогда понятно всё. И совсем. Тогда пора. Пора, говорит, ночевать вам всем. Заходите!».

- Ни по чём не идти! – подняла строгий шум потетень. – Говорю ведь – потом не воротимся!

- Это же как? Чего? – аж избушка обиделся. – Почему «не воротимся»? Утром как водится всех попру! Ишь, «не воротимся»!

-Ты охолонь, охолонь, охолонь! – сказал тогда вежливо ему царь. – Я сам пойду, отряд будет ночевать пока рядышком.

-Рядышком-прирядышком! – озорно обрадовалась насторожившаяся было потетень. И посоветовала в на ночь глядя – набери в рот воды, набери в рот воды.

Бывает же такое, подумал ещё царь, обернувшись с порожка на своё тихомирящееся всё вокруг уже войско. Тихо-тихо поскрипела притворяясь за ним потом дверь, да так и показалась, если ей вслед поглядеть, непритворённой немного совсем.

Шёл себе просто, шёл и шёл. Только как-то очень. Очень глубоко шёл. Это видно сразу так, темно и глубоко. Стены сырые, тяжёлые, каменные и рядом, рядом, рядом всё. В тесноте да не в обиде и очень рядом где-то тихо чувствовалась самая настоящая смерть. Хоть и стены не сдвигались вместе, как тогда в замке. А только легче от этого не становилось, давили они – стены сырого невидимого в темноте камня. Глубинно и настойчиво. И, наверное, не хватало воздуха. Так можно потерять что-то, подумал он. Кажется сознание. Но ничего, пока шёл.

Они раскалялись потом, стены, после того уже как раз как он чуть не захлебнулся в тоннеле-коридоре заполненном вязкой водой-тиной. Нагревались недобро, совсем горячо. Наверное, у них был жар. Камни не были больше сырыми, а светились огнём изнутри, становилось светлее и всё это жгло, нестерпимо совершенно, жгло. Он не совсем помнил уже как он шёл, а потом тоннель открылся и он вышел. На арену.

Не боись никого, никого, никого, сегодня впервые и возможно единственный раз на арене. Юмор в коротких штанишках, живое распятие. Человек, который согласился быть богом.

А он забился в дальний угол и напоследок молил. Молил если возможно пронести мимо чашу сию него. Они добрые были там, они не настаивали, ничего, ничего, всё хорошо, наш малыш. И пронесли. Мимо. И вроде как никому. Во всяком случае, больно никому сразу не стало.

А он почувствовал глубоко в себя нутри где-то, что это ведь совсем не надо ведь как. Затянуло, как глубокую смертельную рану, но отпустило, конечно, потом. Облегчение и всё такое. Крест разобрали. Зрителей успокоили. Всё по кубикам, всё в мозаику. Всё в тишину.

А они потом показали ему. Кино. Нет, нет - ничего страшного. Просто. Кино. В непривычно пустом кинотеатре, с его присутствием и их пояснениями.

Смотри, малыш, это называется концлагерь. В нём убивают людей. А это люди. Люди боятся людей. И на всякий случай умеют убивать друг друга и своих детей. Видишь кучка больших и маленьких косточек. А вот кучка только маленьких косточек. Вот.

Больше ничего не было, а больше и не надо было ничего. Он только ползал зачем-то потом на коленях и просил, просил, просил. Вернуть. Ему его. Чашу. А они улыбались тихо, только как-то печально совсем и говорили что зачем на коленях, что будет и так хорошо…

Когда вернулся царь, было утро. Утро как утро, как всегда не отличавшееся светом от дня и почти что от вечера. Серый, пронизывающий всё, морозный уже, воздух и звенящий прозрачный свет.

Избушка потаптывался, начинались шорохи и озорничали серьёзныши. Да что-то спрашивала и спрашивала потетень. А он услышал только, когда сказала «Ну вот как выходит. Выходит всё-таки набрал в рот воды».

- Набрал, - согласился с ней тихо царь и забыл удивляться тому, что на руках не осталось следов от креста. Оглянулся на избушку. Избушка просто стоял. Потаптывался, да то ли подслеповато, то ли растерянно, помаргивал глазами. Это пора было идти. «Ну как там? Как там - внутри?», всё спрашивала потетень, а он и сказал то только:

- Пора идти…

Ну пора, так пора. Они и пошли. Семи пядей во лбу – войско. Не долго, не коротко, не темно, не темно, не темно. Долго идти – на каждый шорох не оборачиваться. И у них вновь настал вечер. «Смотри, смотри, смотри, - зашептала на ухо царю потетень. – Гляди-ка, а избушка ведь здесь». И всё бы оно ничего только отчего-то царь застонал. «Вот тебе и гляди – увязался выходит с нами избушка – вот потеха то! Только зачем-то царь тебе надо стонать? Придумаешь тоже… Не скажи… Стонать…». Стоит себе избушка, только не на полянке уже, а как раз – возле овражка. Ну, здесь стало быть и ночевать…

Так и повелось с тех пор, как идти, так отряд и – никого, а к вечеру избушка обязательно приходил. Стоит, глазами хлопает – ну что с него взять? Выходит так дальше и шли. Шли. Пока не пришли. Ага, как раз. В замок. Вновь.

А кто сказал, что оно легко – ходить себе в гости? Вот и пришли. Избушку вот привели с собой. Встречай, ночной друг. Может быть, может быть… Может быть всё оно не так, но ничего, а вдруг получится – выживем.

Ёжики ёжиками, а ночной товарищ вышел и встретил их. Что ж тут поделаешь, хоть и ни с чем пришли. Ему всё равно – он добрый. Он, ночной друг, их всех повстречал. Говорит: «Здравствуйте!». И потом про всё рассказал. Про камушки, недавно выстеленные у порожка, про доктора Айболита, про не улетевших в жаркие страны птиц и про не улетевших вслед за ними стаи облаков. Про то, как в замке теперь нет никого – одни привидения. И они вздыхают. Зато есть доктор, добрый доктор Айболит, он раньше когда-то очень давно сидел под деревом и пришил зайчонку лапку ещё, а теперь он вот. Он умер в самый разгар эпидемии чёрной чумы, а может не в самый разгар, а когда уже все выздоравливали и даже как-то неудобно было умирать. А теперь он успокаивал привидения, и они стонали не так. И вот, кто они жили в замке. А вы, почему вернулись с полдороги? Для чего не узнали какие они есть – дальние страны? – спросил ночной друг. Да сам же себе и ответил: – Значит вышло так. Может вас задержали ёжики? Ёжики, что за речкой? Или может быть злые собаки вас уже разорвали во мраке? Или просто неровен час? «Ничего, ничего, ничего – успокоил товарища царь – Не было ёжиков, не было злых собак и часов теперь тоже совсем нет. Мы целые пришли и то ладно. А в гости мы… сейчас… пойдём…». – Э, нет, э, нет, э, нет, – не согласился ни за что ночной друг, - Никаких «сейчас»! Надо спокойно пожить. Хоть до рассвета. Хоть до второго. Хоть до третьего.

И они тогда стали спокойно жить. Никто в гости не идёт. Всем жизнь одинакова. Всем хорошо. Один день жили – радовались. На второй стали хандрить, да чуфыриться. На третий совсем собрались. Окончательно и бесповоротно – в гости. Отважное войско непобедимого генерала.

Неявисьсюда объявили «Ходить, так ходить!», все и тронулись.

И правильно сделали. Потому что отошли только, а там избушка стоит – обыкновенная тёплая и в окошке свет – хорошо. Шорохи завелись, завелись, завелись, по крыше, по ставням, по окошку: кто-кто в теремочке живёт?

- Глупые, тише! – сказал им тогда царь. – Смотрите, там же совсем уже зима.

Враз стихли. Припали, кто носами, кто чем мог, к окошку, к трубе, к товарищу: чтобы лучше слыхать. Как это там – зима? Интересный был домик, таких не бывает. Внутри тепло, сразу видно тепло – а зима... Сугробы же лежат и немного даже, кажется, вьюга – зима... Здесь в лесу, главное, ещё не зима, а в домике вот... Зима... Двое серьёзнышей чуть носы об окошко не поплющили, а третий чуть не свалился в трубу, за самый окаёмок ухватила его потетень, когда на половину уж чуть не ушёл. А шорохи волновались так добросовестно, что разбудился и пришёл за ними ночной друг. Потому что они совсем рядом ещё от замка ушли. Ночной друг сказал: «Вот я вам тут молока в дорогу собрал… И пряников… Вы возвращайтесь всё-таки поскорей, а то нам тут печально без вас…».

- Не печалься, старый товарищ, - сказал ему царь, - мы скоро вернёмся.

Эх, ёлкино царство. Ёлкино царство, да кукушкина жизнь, подумал ещё. А ничего оно ведь не поделаешь. Ничего не поделаешь – надо. Идти. Ведь и домик же уже ушёл и друг ночной ушёл тоже, а мы тут всё носами, кто во что горазд отираемся. Пора. Ага. Строиться.

Это молодец. Ловко придумал. Как раз. Ага. «Строиться!». Как раз собрались наилучшие!... Построители... Ага. Потетень только чихнула смешно, да шорохи по очереди взглянули насторожено по сторонам. И – «Чего строится?» – не понял совсем непонятно кто. Что и говорить – слаженная намечалась организация на период боевых действий.

«Ну ладно, маленькие мои. Просто – пошли», это сказал он, царь или не царь, и они пошли. Как положено. В гости. Им в гости не привыкать уже было ходить. Вот, спокойные, взяли и пошли. Потетень на случай всякий ушла в авангард, это значит немного вперёд, там между деревьев, чтобы смотреть на всякий случай впереди что ещё. Серьёзныши все, как положено, при нём, при царе, как сама малышня. И непонятно кто тоже при них. А шорохи всё по ближним и не совсем кустам, да по веткам звонких деревьев. И в аккурат слажено позади всех были неявисьсюда. Так что ещё и всё вышло-то хорошо. Ишь ты – ещё подумал – построились. Вот так. И пошли.

А лес всё тот же был, звонкий до хруста, прозрачный до радости. И иногда, как время выдавалось, местами уже немного морозило. Ёжиков. Ёжиков вот в лесу не было по-прежнему. Но это сильно никого не беспокоило. И совсем даже не беспокоило никого. Только потетень переживала, но тоже слегка. Вот.

Они долго шли. Целый день. И потом ещё два. И ничего – все себя смирно вели, так что даже нравилось сначала от необычности, но потом, конечно, не выдержали. Первым не выдержал непонятно кто – смотрит, а это перед ними как раз – стоит – ёлка. Зелёная, как положено, ну и красивая, конечно, пышная и с иголочки. А дело опять-таки к вечеру, ночлег все искали уже и устраивали, так он – непонятно кто – и снарядил. Нарядил, называется, ёлочку. Развешал на ёлку трёх своих серьёзнышей, а тем только дай. Сплошной прыг-скок, да обрадованность. На ночь.

- Молодец! – сказал тогда ему царь. - Сам будешь теперь их укладывать спать.

А тому что – с него спросу… Ага… С непонятно даже кого. Ну и остальная армия, как положено, всеобщую обрадованность поддержала. Это у них игра такая стала: раз ёлка – значит новый год. Какой там год! – утемяшивал их царь, но образумились далеко уже за полночь. Эх, ёлкино детство, мышиная гармошка, подумал он только, укладаясь, как следовает, спать, а ведь завтра – в путь. Ну и пошли они завтра в путь, как утром рано проснулись – так и пошли. Всё по-человечески, всё правильно, мол и с вечера никто не бедокурил, и как это делается никто не догадывается и об чём это ты?

Долго шли спокойно. Десять минут. На этот раз не угнездилось шорохам и они усиленно стали интересоваться - а куда идём?.. Он внимания не обратил вначале, сказал что-то по правилам и сразу забыл. Только потом слышит – по лесу тишина подозрительная пошла. Оглянулся, в дело вник –так и есть. Сидят. Обрадованные. Шорохи. Все как один сидят. И что самое интересное – неизвестно где. Отстали значит. И может быть даже, что заблудились. Вот. Хорошо время ранне-утреннее, искать – одно удовольствие. Вот всей остальной силою и принялись искать. Ходят, попрыгивают и приговаривают «Под кусточком нет», «Под листочком нет», «Под пенёчком и то нет!». Ага. Ищут так. А царь-то поначалу по-настоящему ходил-искал. Ага. Пока от него и все серьёзныши окончательно не разбежались. Сел он тогда на пенёк и смотрит. А они ага. Ходят. Попрыгивают. «Под листочком нет, под пенёчком нет». Тут царь чуть не взгрустнул. Это что ж вы, говорит, делаете? Ведь надо же товарищей боевых найти, а они устроили тут: «под листочком - под кусточком». Эх… Глубоко вздохнул царь, смотрит, а и они вкруг него уже все, стоят тихие носами сопят: пригорюнились. Ну что тут с такого войска взять – его чуть смех не пробрал. Но шорохов-то нет - надо искать. Он так и говорит им – надо искать. Искать, где шорохи.

- Чего ж это их искать? – говорит тогда один неявисьсюда. – Они за овражком сидят.

- За каким овражком? - говорит тогда царь, потому что на поиски чуть уже не всё утро ушло.

- За неглубоким, - говорит неявисьсюда.

- И что ж они там делают?

- Не знаю, - ответила, вздохнув за всех потетень. - Наверное, тоже боевых товарищей ищут.

А шорохи они потом, по нашествии, так и сказали, что даже интересно как это в такое подходящее для поисков утро и никто бы никого не искал. «Молодцы…», подумал и сказал царь. И немного вздохнул про себя. Вот.

В тот день, поэтому, радостей и не обобраться было. От шорохов отставать никто конечно не пожелал. В течении всей дороги ёжились, кто во что горазд. Шорохи шли исключительно ёлками, неявисьсюда притворялись время от времени пеньками и норовили завлечь уставших путников, непонятно кто раз за разом находил в лесу деревья и всё время приходилось искать по карманам серьёзнышей. Потетень вела себя более менее прилично. Как выяснилось – искала более подходящего случая. Случай ждать себя не заставил и при переходе вброд мало-мальской речки потетень взгрустнула и обернулась русалочкой. Раз и навсегда. Как сама выразилась «до скончания дней».

Царь устал сначала немного, а потом перестал мучаться нервами и внимательно следил за происходящим. Отыскивал по карманам серьёзнышей, не обращал внимания на шорохи, объяснял неявисьсюда полное отсутствие в лесу каких бы то ни было усталых путников, кроме них самих и всё-таки убедил потетень сократить сроки её водных волнений и немедленно превратиться из русалочки обратно и идти дальше. В общем, к вечеру добрались. Разложили костёр. И тогда уже всем стало хорошо.

В эту ночь приковылял к ним избушка. Когда все спали уже, приковылял. Как будто бы что-то не так. Ага. Пришёл тихонечко и стоит, никто и не заметил его. Потому что все спали. А царь заметил. А он пришёл и стоит тихонький – не трогает никого.

- Избушка-избушка, ты это… чего? – спросил это царь.

Тихо спросил. А избушка тихо ему и ответил:

- Не ходил бы, не ходил бы, не ходил бы ты царь.

- Куда? - не понял сразу его царь.

- В замок хрустальный города детей.

И тогда понял. «В замок». «Хрустальный». Я бы и не пошёл! «Города детей». И собрался скоренько, скоренько, скоренько – ночевать. Избушка только дверь приоткрыл…

А это с берега началось… нормальный берег был… только нырять… он и нырнул… нырнул утром вынырнул уже вечером…свет не ослепил свет окружал и давил собой свет отовсюду и из ниоткуда много много света и много людей только не совсем света и не совсем людей там дети были и всё никого больше кроме и может незаметно только сверкающие светом коридоры светом исходящим неизвестно откуда, но точно не из солнца и столько, куда то спешащих детей, в разные стороны и из разных сторон. Он пытался присесть и понять, но не совсем это видимо было можно. И тогда он тоже пошёл. И ощущение, ощущение, всё нарастающее ощущение, что надо отсюда выйти, что надо, во что бы то ни стало, выйти отсюда. Он шёл по тоннелям этажам и коридорам. Наполненным слепящим не солнечным светом, он там, ага, даже, пытался спросить. Там видимо не надо было спрашивать, и никто толком ничего не мог ему сказать. Он шёл и шёл и шёл и больше не спрашивал и ему больше не когда было смотреть, что с детьми ведь что-то не то. Ведь здесь же нет никого кроме детей, успел ещё подумать он, откуда же такая тоска… тоска идущих отовсюду и никуда… такая старая, такая неподходящая детям тоска, над полным равнодушием не детски отсутствующих лиц… хрустальный мир, хрустальный сияющий мир неостановимого детского суицида… что вы что вы дяденька - это просто школа… что ты что ты маленький - это просто ад… обыкновенное кибер-синтез пространство для начинающих жить… обыкновенное не для детей полное отсутствие глаз в жизни… он не шёл больше, он брёл по хрустально радужным коридорам страшного замка города совсем не детей… здесь не умеют летать ни во сне никак… здесь не умеют больше летать… он шёл и тихо спрашивал, так ни у кого, так неслышно даже совсем – постоянно спрашивал – извините вы не подскажите где находится отсюда как раз – выход…

Не боись не боись не боись никого котята он нормальный оттуда вернулся – царь… почём лукошко - покладить картошку… и было не смешно невесело и не к ветру лицом… а он всё , как сумасшедший и шёл и шёл и шёл… свет слепил всё более и более пустые коридоры… это очень давно… это стали пустеть… коридоры… полные одного теперь только слепящего света… ведь свет же был раньше добрый был… это он так хотел закричать… а вышло то, вышло то – застонал… в никем больше не посещаемых коридорах полных до краёв светом пустых насквозь наскрозь душами… он еле ноги передвигал и почти совсем умер… потому что в таком случае просто не нужен себе… он стал не нужен себе… а вы не пробовали жить, если у детей уже нет глаз… он ничего… он медленно умирал… свободно в коридорах и предназначено… просто так… хитёр думал был… а мышки-норушки заботились, а медведята ворочались по углам, а далеко где-то некрепок уже был сон… выручай, выручай, выручай могучее племя героя свово… он в молоке утонул… вручай героя большого союза и орден великой звезды за то что жив ещё… собралось собралось муравьиное ласково царство на себе из боя спасать… а ему как случайно увиделось, да как пронялось, какое же это будет тогда помирать… вмиг помирать бросил… попробуй тут… помирать… и себе выжил… только посмотрел внимательно в глубину, в уходящие уже света преставленного коридоры, и пообещал непременное обязательно вернуться… и всё.

…Спят мышата на лугу. Спят. Спят. Это ничего, что они заснули, кто как сумел, сегодня было можно. И не такой ещё случается шкод. Зачем зачем зачем ты умираешь каждый раз спрашивали его мышата во сне. Ничего ничего ничего отвечал он им малым, это пройдёт, это к дождику. Успокаивались мышата тогда трогался мыслью котёнок – отчего глаза грустные отчего метель по двору отчего зачем нам нужны клочки по закоулочкам… тогда он не мог ответить и ложился спать но это не помогало потому что это и так уже был сон. А попробуй тут выживи не выдерживал он наконец, выживи с негрустными глазами. Попробуй. Тут. Выживи. Но тихо добавил потом – ничего ничего ничего попробуем, с глазами. Тогда стало спокойнее и стало легче и можно спать…

Они на следующее утро потом поздно проснулись все. Лес был светлый уже и давно, с утра, был уже день. Они не стали долго собираться тогда, и организованно, слажено выступили в поход. Весь день они шли. И вечер тоже. И ещё полчаса. Хорошо, ответственно шли. От усердия даже пыхтели немножко. Поэтому, наверное, и добрались. Как раз когда стемнело уже, через полчаса после вечера. В гости.

Они вышли на опушку и всё. Смотрят – опушка. «Опушка – это хорошо…», сказал ещё непонятно кто. Все согласились. А там и не замок уже стоял. А чертоги. Чёрные уже все. Всё-таки полчаса как после вечера. Они тогда дверь поискали немного и нашли, хоть и темно уже было. Потому что там, над дверью, фонарь как раз был. Так что можно было найти. Они нашли, и царь открыл тогда дверь, которая тоже была чёрная вся, тяжёлая и дубовая. И они как-то все позаходили туда.

Дракон сидел в большом кресле-качалке и курил трубку. Человек он был пушной, пожилой и сосредоточенный. И в глазах искорки-огоньки. Наверное, от камина. Собственно, что это и есть дракон, понял сразу тогда только царь. Он так и подумал: «Да-а, дракон!».

- Какой же это дракон? – сказал непонятно кто. – Вы что?

И для выразительности непонятно кто покрутил на всех пальцем у виска. Причём определённо сказать, где у непонятно кого палец и где висок никто бы не решился, но жест был воспринят всеми правильно и недвусмысленно. «Действительно, подумали все, что это мы? Точно ведь – не дракон».

- Дракон, дракон, - успокоил всех царь.

Все посмотрели внимательно, а непонятно кто даже залез пятернёй в затылок, хотя с пятернёй и затылком была та же примерно история, что с пальцем и виском.

- Дракон? – переспросил на всякий случай непонятно кто и все уже определённо подумали ему в ответ: «Дракон!».

Зато чертоги были понятные сразу, что это чертоги, а не туристическая палатка. И камин там был чёрный и большой, и со стен до кирпича штукатурка местами попадала, и где стены в темноте, а где и вообще закопчённые. От факелов. Настоящих. И вообще все сразу посмотрели и потом и поняли – чертоги. А только там было как-то по правилам. Это не виделось, это чувствовалось. Аккуратно-уютное было там всё, штукатурка обвалилась, а мусора нигде нет. Факелы по стенам коптящие, а в углу – ёлка. Зелёная. Темь по углам непроглядная и кукушка в часах «momento more» напевает, а в воздухе не держась ни за что - хрустальный шарик и светится. Светом лунным почти. И стены ведь обшарпанные. Обшарпанные! А по ободратым стенам – формулы. Наука! И даже непонятно кто подумал: «Чертоги…». Хоть может быть это больше походило на замок. На воздушный, хрустальный и волшебный. Только тёмный. Ага.

А дракон, он в кресле сидел, и трубку курил себе. И смотрел с интересом на на пороге взявшихся откуда-то них. И в глазах у него играли два весёлых огонька от камина.

- Ты где такой детский сад добыл? – это он засмеялся, когда не выдержал и спросил потом у царя. А царь ему и говорит:

- А вот я тебе оставлю их всех на пол дня, так узнаешь тогда и где добыл и какой это детский сад…

- Ну заходите тогда, - обрадовался дракон.

- А мы зашли уже! - не удержалась тогда потетень и сразу смутилась вся до ушей. Добавила: «Вот…». И словно нечаянно спряталась за ёлку в углу, притворившись верёвочкой для просушки белья.

- Вот, – поддержал дракон. – Тогда будем расселяться. Тут.

И трубку ещё выбивал и обернулся и сразу так предупредил:

- Я вас так просто не отпущу. Дракон всё-таки. Будем встречать Новый год.

Отряд обрадовался и приступил к расселению. Царь обеспокоился и за ночного друга и за в замке всех. Царь сказал:

- Нам нельзя так. У нас товарищи в нашем замке ведь. Им грустно без нас и так и особенно в Новый год. И привидения будут стонать. А если Новый год, даже могут ещё и плакать. Как же так?

- А мы их к нам позовём, - сказал тогда ему дракон. – Чтобы все были.

- Ага – «к нам»! – озадачилась из угла потетень, осваивая ёлкину лапку, как подходящее место жительства. - «К нам» идти больше месяца. В один конец. Да ещё дойдёшь не каждый раз. Знаем мы! А нам Новый Год…

Все чуть не погрустнели, но дракон сказал: «Ага!».

- Ага. Это если вокруг тех трёх сосен, где вы ходили ходить. То – конечно. Месяц. А так вообще-то двадцать четыре с половиной минуты. Лёгкой трусцой. Я вам утром замок покажу ваш, его по утрам с башни видно как раз.

- Двадцать сколько? – переспросил царь, чувствуя неизбежную потерю своего путеводческого авторитета не то что у шорохов, а даже частично у серьёзнышей.

- Двадцать четыре, – сказал просто дракон. – С половиной.

И царь сказал тогда только:

- Ага.

И все подумали тоже: «ага…». А оба неявисьсюда подумали ещё на всякий случай: «лёгкой трусцой…»

И тогда все успокоились и расселились: шорохи – по углам, в которых было темно и не видно уже ничего, потетень на ёлкиной лапке, непонятно кто – под ёлкой с серьёзнышами, а неявисьсюда – как раз – возле самого камина сделали вид, что они брёвнышки.

Время было уже позднее, дракон придул свет факелов немного, только камин потрескивал потихоньку и все тогда тихо уснули и быстро совсем.

Тогда дракон сказал тихо царю:

- Нет, так дело не пойдёт. Надо перенести потихоньку их. Как же им здесь спать?

- Умаялись они сегодня у меня, - сказал царь, тоже тихо, - весь день старались идти…

- Ага, - сказал дракон, - у меня как раз тихая комната есть. Положим их там по кроваткам.

- Их? По кроваткам? – с сомнением переспросил царь. – И шорохов?

- И шорохов, - сказал дракон. – А как же.

- Нет, - сказал царь, - ты просто шорохов не представляешь же себе.

- Тише, - шёпотом сказал дракон, потому что заворочалась во сне потетень. – Я представляю. Нормально. Шорохи как шорохи. Сейчас…

И дракон бережно пособрал их в охапку всех и тихо тихо отнёс. В тихую комнату. Царь предупредил «шорохи утром всё равно нам покажутся!». И помог укладывать отряд по кроваткам. В ряд всех шестерых шорохов. В серёдку, как правильно, серьёзнышей и к ним обязательно непонятно кого. И потом обоих неявисьсюда, а с самого края, ближе всех к дверям, отважную потетень.

- Потому что это первый помощник мой, - объяснил серьёзно царь, - и умеет за всех беспокоиться. Сейчас если потревожить потетень она до утра не уснет, будет всех охранять…

- И пусть спят малые, – сказал дракон. – Тут тихо и охранять не от кого. И эту комнату я внутри себя чувствую. А мы сейчас по делу пойдём.

И они тогда пошли по делу. Царь и дракон. Дракон показывал там где ступеньки были вниз и они спустились в подземелье, в подвал.

Там было темно совсем и не видно уже по-настоящему ничего. Но они недолго шли в темноте, когда дракон открыл перед ними маленькую тёмную совсем дверь. А там за дверью был тёплый сиреневый снег.

- Смотри это идёт здесь всегда первый снег.

Они стояли на пороге, а за дверью в подземелье шёл чистый тёплый и ласковый снег…

Дальше, так положено – сам. Он прикрыл тихонько за собой дверь. Он оглянулся потом ещё, так, случайно оглянулся, двери не было уже, да и не надо было. Больше не было и не надо было ничего. Тихо падал всегда тёплый всегда первый снег. Тогда он понял, что он пришёл.

Всё было плавно и очень очень очень легко в каждом бывшем движении. Он медленно, очень медленно смотрел по сторонам. Вокруг был только неповторимо тихий сиреневый первый снег. Он потрогал снег всею ладонью. Снег грел собою ладонь. Никуда никогда больше не торопясь, словно застыв в одном бесконечно долгом движении, он пошёл, просто пошёл. Без направления, без зачем-то, между ночным небом и сиреневым теплом снега. Это было здесь. Здесь. Где не надо было ничего. Он сел потом на снег и посмотрел глазами в чёрное небо. С неба на глаза падали лёгкие маленькие снежинки. Далеко вверху лучиками звенели далёкие звёзды.

Его разбудил потом утром дракон.

- Ну что узнал, когда пойдёт первый снег?

- Узнал. Снег пойдёт ночью. Ага. Как раз. Под Новый Год.

- Это хорошо, - сказал дракон. - А сейчас тогда будет что? Без снега!

- Сейчас ещё будет просто пока тишина. И лес. Он же прозрачный весь. Он спокойно дождётся первого снега. Вот.

И они пошли будить тогда всех в тихую комнату. А тихой комнаты больше не было. Это сразу было слышно, ещё с лестницы.

- Я предупреждал! – вспомнил царь. И усмехнулся ещё: «по кроваткам!..».

- Да! – сказал дракон и открыл в когда-то тихую комнату дверь.

Ситуация не была осложнена почти ничем. Кроме напрочь застрявших под кроватями серьёзнышей. Кроме почти выпавшего уже из окна неявисьсюда. И кроме задумчиво раскачивающейся на старинном канделябре потетени. Шорохи чувствовали себя хорошо и выглядели на редкость воспитанно, что и указывало на них как на первую причину сложившихся обстоятельств. Непонятно кто спрятался.

Царь внимательно осмотрел диспозицию. Серьёзныши, видимо, застряли не просто прочно, но ещё и умышленно, и из-под кроватей их можно будет выманить теперь только после приведения к элементарному порядку остальной части отряда. Остальная часть тактико-организационных сложностей не внушала, но радости доставляла не меньше. Двигателем обрадованности на этот раз были оба неявисьсюда, которые играли в штурм крепости с непонятно кем. Напрочь забаррикадировавшись непонятно кто и был крепостью. Ему было всё равно, а неявисьсюда кидались подушками. Потетень вместо наведения боевого порядка активно поддерживала боевые действия, помогая сдерживать штурм непонятно кому. Перья подушек медленно покрывали пол и всех. Из-под потолка всю умело организованную баталию восхищённо-задумчиво наблюдали образцовые шорохи, время от времени немного подливая масла в огонь при помощи захваченных с собой под потолок с ночных столиков стаканов с водой.

Дракон даже охнул. Хоть и был дракон. Царь сказал:

- Ага. «По кроваткам».

С приходом власти бои стали медленно, по мере оглядывания, утихать.

- Надо их принцессе поручить. А то ведь они так могут и не пойти умываться, – понял дракон.

Царь был согласен. Они могут. Принцесса нужна была срочно.

- Принцесса в комнате хрустальной, – сказал дракон. – Мы и пойдём к ней.

Но принцессы в хрустальной комнате не оказалось. Она просто ушла утром в лес. Они вышли тогда, а она и вернулась как раз. И в руках у неё были, така смехата, звонкие веточки из прозрачного с давних времён леса.

- А мы тебе отряд привели, - сказал тогда просто дракон. – А это царь. Настоящий. Из замка, который видно по утрам и сейчас, наверное.

Принцесса улыбнулась в ответ и сказала:

- Здравствуйте.

- Здравствуйте, – сказал царь. – Ага. А нам как раз веточки и нужны. Их если в отряде раздать, то они сразу успокоятся и согласятся умываться, даже сами того не заметив.

- Доченька, мы ведь отряд-то тебе оставим, - объяснил, как умея, дракон. - А то у них там вид хоть и виноватый теперь, но кажется всё ещё неугомонный, а у нас дела как раз. Серьёзные.

Хитрые. Оставили принцессе вот то малышат, а сами на башню пошли.

Первым серьёзным делом смотрели: где замок? Замок был на месте и в светлом утреннем воздухе виден был всеми верхушками башен. Действительно, напрямую к нему было недолгих полчаса, час может, ходьбы. А где пробирался неведомыми тропами отряд оставалось непонятной загадкой.

Вторым серьёзным делом был чердак, но они не успели сходить туда, потому что когда спускались с башни, то принцесса уже не только отряд привела в порядок, а ещё и завтрак приготовила. Чем привела истощённый в полевых условиях личный состав в священный трепет. Состав уже сидел за столом, кто как умел, и в еде немного урчал. И царь с драконом решили: идти на чердак потом.

Они сразу после завтрака потом и пошли. Только теперь решили уже идти так идти, и они пошли все. Только принцесса улыбнулась им вслед, потому что сказала – потом их догонит. Они вот и поднялись по-тихому, по лестнице, заворачивавшей всё вбок и вбок. А там дверь, конечно, была. А за дверью посмотрели, а там – чердак.

Чердак был большой, полусветлый от света из разных щелей и окна. На чердаке, явственно чувствовалось, жили чудеса. И вещи, старые очень, с которыми не пропадёшь. Шорохи сразу поняли. Позабирались в валенки и туески и сидят. Выглядывают немного, конечно, кончиками, возможно, ушей. Немного, для приличия. Остальные пока держались.

- А сведу-ка я вас на стартовую площадку, – сказал дракон.

И свёл. Там, в одном из дальних ущелий чердака, был ещё один специальный, узконаправленный люк. Крыша сдвинулась немного, и выход был простой себе, как на парашютной вышке. Как когда думаешь, что прыгнешь просто вниз, а посмотришь в тот низ и подумаешь уже, что прыгнуть то прыгнешь, но до вниза совсем не так мало, как думалось раньше.

Все посмотрели по разу, даже шорохи, хоть дракон сильно к краю никого не пускал. Он сказал потом:

- Я отсюда раньше летал. Часто. И теперь. Редко. Очень.

- Далеко? – спросил царь.

- Далеко, – сказал дракон и уточнил: – Куда хотел.

- Полетели? – предложила потетень.

- Полетели, – ответил дракон.

- Эй-эй-эй! Куда полетели? – уточнил координаты маршрута царь.

- Полетели не бывает куда, – ответил дракон. – Полетели бывает или «полетели» или «не полетели».

И дракон потянулся всем собой вверх, в небо и все увидели, что теперь он самый настоящий стал дракон. С крыльями и с почему-то грустными глазами. На самом краю своей стартовой площадки, на мощных задних уже не ногах совсем, а совсем даже – лапах.

Дракон взял всех и полетел. А царь стоял и смотрел. И думал «как это – всех?» А потом вспомнил, что такое уже было, когда дракон также вот взял тоже всех и понёс «по кроваткам». «Тогда всё правильно», подумал царь. А дракон взмыл резко вверх под небо и опустился недалеко, метрах в двадцати от стартовой площадки на лесной опушке.

Глаза дракона погрустнели ещё немного тогда, потому что он раньше мог совсем далеко летать. А теперь смех какой то получался – до опушки.

Но отряд в приливе обрадованности не знал куда себя деть. Неявисьсюда оба выпрыгнули из охапки с метровой высоты, не дождавшись плавного приземления. Серьёзныши по прибытии изобразили на драконе прыг-скок. Остальные скакали как сумасшедшие и требовали «ещё!!!».

Тогда дракон понял, что он, кажется, нормально долетел. Далеко. Как раз, как надо.

«Загрустишь тут!», подумал про дракона царь, потому что у дракона, когда они все пришли опять на чердак были совсем не грустные глаза. Они бы всем гвалтом опять полетели бы до опушки, но царь предложил беречь дракона и все согласились, кроме самого дракона. Тогда дракон стал опять человек, как положено, как никто никуда и не летал. Он сел себе тогда и говорит:

- Я вам вот что расскажу.

И рассказал. Как всё было. Все расселись, разлетелись, развесились вниз головой внимательно: слушали…

«…Тогда летел я над одной далёкой полянкой. Вниз не смотрел почти. Что там вниз, когда навстречу шли прямо по небу облака всё большие, большие, большие. И ночь. Темно. Свет только от звёзд. А звёзды только в разрывы облаков. Вот. Полянка, в лесу, как полянка. Что там смотреть. А вот там как блеснуло что-то. И непонятно как-то - вроде блеснуло, а вроде и нет. Я уши в полёте навострил. Чуток стал. В себя сам пришёл. Потому что снизу шёл слабый и непонятый звук. Оно темно по-прежнему и нет, словно, совсем ничего. Но я спустился пониже, потому что это был звук – необычный и мною непонятый. А когда потом, совсем низко, стал смотреть, вижу: а на самом деле что-то, то ли светится, то ли не светится, а так – легонько блестит. Я тогда не стал больше летать, спустился на землю и спокойно пошёл. Шёл и шёл. И искал. Пока не нашёл. Вот. Смотрю – в траве лежит. Как бусинка какая-то, горошина не горошина, бобок не бобок. И мяукает тоненько, пронзительно немного и жалобно. Наверное, хочет есть. Посмотрел я внимательно, и точно – хочет. Тогда я не стал разбираться, что там, да как, взял вот то вот, что раз уж случилось, сокровище, укутал в оказавшийся под рукой днём зелёный, мягкий листок и полетел до дому. Дома в лукошечко положил, как полагается. Подстелил того там сего и положил. Развернул, накормил молоком волшебной козы Амалфеи, оно и притихло, заснуло и тихо сопит. Смотрю я тогда, а это же принцесса была! Только была она тогда мала совсем до смехотворности, даже удивлялся ещё я себе один раз, как я и заметил только такую с серьёзной, большой высоты.

Вот так и нашёл я её. Нашёл так нашёл, дело ответственное, стал растить, чтобы не мяукала с голоду совсем. Поперва трудно было конечно. Молоко-то я у волшебной козы Амалфеи добывал, а она животная хоть и добрая очень всегда, но своенравная. Она молоко в подарок мне занесёт до того иногда и исчезнет потом, я же ей всегда благодарен и рад. Смеялся над ней: «Ты кому молока принесла! Я же даже дракон! Мне – к чему?». Но очень уж вкусное, да и повидаться нам иногда. Вот и заходила так, иногда. А тогда уже как «иногда», когда дело такое серьёзное у меня на руках? «Иногда» эти мне стали противопоказаны. Мне постоянно стало нужно волшебной козы Амалфеи молоко. Принцессы, вы уж извините меня, трубку не курят – что же ей пока маленькой есть? А Амалфее, козе волшебной, но малосознательной, ей по всему лесу в прыг-скок лишь ходить, как за милую душу. Захочет – появится, захочет – не появится. Она не появится, а молоко взять тогда мне где? Иной раз чуть не весь лес приходилось пройти сквозь, чтобы её волшебную, да норовистую найти. Уж я волшебную козу Амалфею и так и так убеждал обрести сознательность и не пропадать в самый нужный момент невесть куда. Только волшебная коза Амалфея сознательность не обретала, в человеческом языке делала вид, что не разбирается и целыми днями пропадала в поисках каких-то мосточков с кленовым листочком. Я за ней и ходил уже, и летал, только что не ползал по за этими её мосточками. Но один раз принцесса маленькая осталась в вечер всё-таки без молока, и тогда я устал.

Я построил вольер, посадил туда волшебную козу Амалфею до тех пор, пока она не станет человеком или пока не надо будет потом молоко каждый день. Человеком, конечно, Амалфея не стала, от неё этого положим не дождёшься, но принцессу нашу вполне по-человечески выкормила. А чтоб не совсем волшебной козе Амалфее тосковать, я построил ей тогда в вольере очень основательный мосточек. С кленовым листочком. Она и теперь, как заходит, так обязательно проверит мосточек этот свой.

А принцесса росла. Да, это просто она сначала была маленькая. А потом росла и росла потихоньку. Сначала лёжа росла, потом на четвереньках. А потом стала уметь ходить. И не только мяукать себе, а что-то говорила, говорила, говорила, но я ещё плохо понимал. Иногда даже казалось, что она понимает меня лучше, чем я её. Вот. Мы и жили тихо потом, здесь тихо было всегда, и как-то никого никогда не было. Вот вы у нас первые. Гости… Поэтому мы обрадовались очень-очень, хоть может быть этого и не видно почти, потому что вот я, например, так никогда не радовался и не сильно хорошо знаю, как это делать.

Вот. Это я рассказал».

Так дракон пояснил изложенный им рассказ и посмотрел вокруг на притихших рядом чудо-зверят. Царь тоже аккуратно из-под глаз посмотрел и чуть было неосторожно не усмехнулся. Пока рассказывал дракон, отряд его беспокойных мышат весь слушая ушками вытянулся, внутренне подтянулся, по лавочкам выстроился, чуть ли не в аккуратно рядки. Никто не висел, не ёрзал, даже почти не моргал. Все определённо сидели. «Слушатели!…», подумал тихо про себя царь, всё ж удержав дисциплинарно никчёмную улыбку, «Проняло…».

Они бы долго, наверное, не моргали бы, если бы не вошла принцесса. Она поднялась на чердак неслышно почти, потому что у неё походка была всё-таки лёгкой, как воздух. И сказала шёпотом, но улыбаясь по-настоящему:

- Ой, а вы что?

И все тогда застали себя с навострёнными ушами и подумали: «Ой!». А потом обрадовались.

- А я им сказки рассказывал, - сказал дракон. – Вот.

- Пока одну, - уточнила потетень.

- Грустную? – сочувственно спросила их принцесса и немного вздохнула себе сама: «грустную…»

- Нет не грустную, - сказал непонятно кто.

- Не грустную, не грустную, - подтвердили все. – Про принцессу ведь всё-таки!

Принцесса улыбнулась тогда легко и сказала:

- А тогда что вы тут для чего-то уши навострили и забыли дышать? Пойдёмте в лес собирать ёжиков тоже к нам. В гости. А то они уже почти спать легли.

Все согласились, что ёжиков собирать самая пора и отряд ушёл с принцессой в лес. Хоть и непонятно кто предупредил на дорожку, что ёжиков в лесу сейчас просто совсем нет, потому что они проверяли. Но принцесса сказала, что это бывает когда как, хотя, конечно, в основном ёжики прячутся.

Царь с драконом остались тогда одни и стали придумывать ближний поход в замок, за оставшейся отрядной обрадованностью.

Поиск отрядом основательно попрятавшихся ёжиков продолжался до вечера. Вернулись из лесу усталые, слегка посверкивающие и наискавшиеся до кончиков ушей. Поскольку искали усердно, кропотливо и сосредоточено. Так что даже прятавшиеся ёжики, выглядывавшие из-за пеньков и осинок, удивлялись лёгкому шуму, образовавшемуся в лесу.

Они и потом бы на следующий день искали бы ёжиков, но надо было срочно в боевом порядке выдвигаться в придуманный уже царём и драконом поход в замок. Они тогда собрались быстро почти и выдвинулись. А непонятно кто остался с серьезнышами и вместе с принцессой дожидаться к обеду их. Решено было вернуться к обеду или самое позднее вечером и всех привести.

Неявисьсюда объявили «Ходить, так ходить!», все и тронулись.

И дракон их быстро тогда к замку на самом деле отвёл. Смотрят они, а замок стоит уже вот, хотя шли вот немного совсем, а некоторые может быть собирались лишь начинать «ходить, так ходить».

А ночной товарищ вышел навстречу и сказал:

- Здравствуйте! А у нас привидения уже не так стонут. Их доктор подчинил!

Это он обрадованный был такой.

- «Починил»! – поправила на всякий случай его потетень и ночной друг согласился: «Ага!».

- А мы за вами пришли! – сказали тогда по очереди или, кажется, сразу все.

Они пошли в замок, а там доктор Айболит и непонятно кто и два шороха и два ещё неявисьсюда сидели и играли в притихших зимой кроликов.

- Что это вы сидите тут просто так? - сказали им тогда все, пойдёмте с нами. – Как раз. Встречать Новый год! Потому что он скоро наступит.

И все не долго собирались совсем, потому что обрадовались, что собрались вместе. Захватили только с собой всех троих привидений и пошли обратно возвращаться в настоящие драконовы чертоги, потому что скоро уже был Новый год.

А они пока шли, принцесса, непонятно кто и трое серьёзнышей были дома. Весь день всё-таки и ёжиков в лесу очень-то не пособираешь, потому что от морозца веточки стали легко похрустывать. Вот они сидели тогда возле окошка и ёлочки. И огонь из камина тихо их грел.

- Мы знаем про тебя всё, - сказал тогда самый малой серьёзныш принцессе. - Нам дракон рассказывал. И потетень. Расскажи нам что-нибудь…

Принцесса улыбнулась тогда, взяла до себя малыша и говорила тихо, как будто бы лёгкий снег.

- Это давно было...

- Ещё до того как надо было идти в гости? – беспокойно уточнил малый серьёзныш.

- Да, до того. Тогда было солнце в лесу, и ёжики разгуливали кругом, как у себя по кармашку. Тогда было много чего, зверей, птиц, на далёкой полянке баба-яга жила взаправдишная. Доктора Айболита не было ещё и она была единственным медработником на весь лес. Деревья тогда ещё были зелёные и иногда только жёлтые, а лес был не прозрачным, а наполненным листвой и шорохами…

- Нашими? – спросил малый серьёзныш.

- Нет, это были шорохи летнего леса и их было так много, что никто никогда их не считал. А так они, конечно, были очень похожи на наших («особенно по ночам», добавила про себя принцесса, улыбаясь и вспоминая первое утро отрядного прихождения). Они жили спокойно все в лесу, каждый за себя, кто как мог, но вот в одну ночь к ним в лес пришла сказка. Она незаметная пришла, тихая. Ночью даже не заметил ее, наверное, никто. А утро наступило уже не так… Утром ёжики расхаживали в сафьяновых сапожках и не собирали по-обычному яблоков, а всё заботились, да заботились, да заботились. Утром солнышко стало тихо огибать горизонт, не беспокоя, не тревожа собой день. И в наступившей лёгкой смешной тишине все вдруг поняли, что понимают друг друга. Птицы стали уметь понимать зверей, а звери птиц. На всех стал один язык, но это получилось совсем просто так, так что и не сразу все обратили на это внимание. Только навострили по правилам ушки и как-то обернулись зачем-то все в одну сторону. Смотрели внимательно и чувствовали что-то, но не видели… Тогда попытались успокоиться, ведь всё равно ничего не видно и ничего нет… Оно и не было ничего, только воздух слегка дрожал и не давал больше дотянуться до привычных предметов… Оно и не было ничего, только в наступивших не совсем сумерках кто-то ходил необычный среди всех, как будто заглядывая иногда, но верно прямо в глаза… Оно и не было ничего, только лесная ребятня решила отчего-то совсем не робеть… Птенцы встали вскорости на крыло, зверята повнимательнели большими круглыми глазами и уже к вечеру состоялся сбор. Раньше бы никто до сбора не додумался, а тут сидели все правильно, головами думали, а глазами смотрели. И вокруг смотрели и внутрь. Когда пришла сказка, уже зажглись в лесу первые огоньки светлячков. Теперь она пришла по-настоящему уже, так что всем стало понятно, и видно даже и хоть была уже ночь. Они сидели притихшие и смотрели далеко, далеко, далеко и каждый видел, как будто сам за себя, а чувствовалось сразу одно большое на всех… Они заснули тихо, кто на пеньках, кто на ветках, кто под кустиками, а сказка ушла куда-то далеко, в туда где её ещё не было… И на следующее утро в лесу не было уже никого, они ночью выстроились и поотрядно, попарно и поодиночке ушли искать сказку, чтобы если кто первый найдёт, потом снова собраться в обязательном порядке, потому что теперь они не были сам за себя, а друг друга даже очень очень далеко собой чувствовали… С ними ушли зелёные и иногда жёлтые листики, лес стал прозрачен и охранять его остались лишь ёжики. Только ёжикам не сильно есть от кого охранять лес, и они тогда прячутся или хотят зимой спать…

Принцесса рассказала последний хвостик истории уже совсем тихо, потому что самый малой серьёзныш на коленях её уснул и было жалко его будить. А уже наступал вечер, и тогда все стали ждать отряд. Самый малой ждал не просыпаясь, тихонько урча во сне, переживал… Остальные ждали рядышком и в рядок. Не шептались и малого серьёзныша хотели не будить бы и чтоб и по прибытии отряда, но было не тут. Как почувствовал неизвестно, а только проснулся как раз, в аккурат, как только отряд показался в вечерних сумерках на дальней опушке.

Отряд возвращался пополненный, радый, торопившийся успеть до дому до темна. Успели.

А Новый год был ещё не совсем сразу, хоть у них и была уже ёлочка. Потому что ёлка оказалось, вообще в чертогах просто росла. В уголку. По настоящему. Дракон её маленькой совсем посадил, чтобы она каждый год была. В уголку, у окошка. И надо было только её наряжать. Они вот отрядом на следующий день и потом ещё наряжали ёлочку, и в лес ходили искать внимательно ёжиков и летали на драконе с чердака до опушки и по утрам вели себя относительно прилично или, если не получалось, усердно помогали принцессе устранять итоги случившегося безобразия. Проку с усердия было как обычно, но старались до сбоев в дыхании. Не успели и пооглядываться как следует, как наступил Новый год…

Они встречали его как положено. У наряженной в уголку ёлочки. А ровно ночью за окошком пошёл первый снег… Они сидели потом дружно притихшие носами к окошку и смотрели, как первый снег шёл тёплый, лёгкий и пушистый. И им просто было тепло…

А потом утром Нового совсем уже года весь мир был белый и над ними тогда взошло солнце.

Тогда он подумал «раз уже всё равно бы умер – может ещё немного пригожусь»…

Он собрал кубики в правильную пирамидку. Кубики послушались – собрались. И ушёл на войну.

Тихонько, возможно в мягких тапочках, вошёл в совсем пустой тёмный ночью театр. Посадил плюшевого, но всё понимающего, мишутку, в партер и настроил в его лапках станковый обязательный пулемёт.

- Я сейчас буду играть, если что-то будет неправильно поправь меня. Нажимать вот здесь…

Это был до очарования грустный ёжик. Когда он зажигал свечку по вечерам сидя у тихого своего окошка, вечер притихал и случавшиеся рядом летучие мыши с любопытством подставляли глаза свои круглые как чёрные глубокие блюдца огоньку, покачивавшемуся в окошке. Ёжик сидел тогда у окошка и внимательно наблюдал в глаза заглядывавших летучих мышей.

- Смотри, ёжик, внимательно! В них живёт оптимизм! – шепнула один раз на ушко ему выходившая иногда из тёмных уголков старая серенькая кошка Маруська.

- В глазах? – переспросил для понятности ёжик.

- В глазах, – сказала кошка Маруська, исчезая уже почти в тёмных своих уголках.

- Какой оптимизм? Оптимизм – это что? – опомнился да спохватился было маленький ёжик, но было уже поздно, совершенно серенькая кошка Маруська была вовсе уже не здесь и её невозможно было достать. Уголки в наступившей ночной темноте тихо ворочались и жили своей отвлечённой жизнью ничем не выдававшей присутствие кошки Маруськи. Ёжик посмотрел, посмотрел в уголки и перестал, а стал думать: «оптимизм…».

Вечер шёл, шёл, объяснения непонятному слову не было, а была уже ночь, и ёжик твёрдо назавтра решил всех спросить, оптимизм – это что. И лёг спать, чтобы ему что-нибудь хорошее приснилось, как в каждую такую тёплую ночь.

И потом – утром, всё ходил и ходил. Ходил по комнате, потому что утро выдалось дождливое и выйти было никак. Ёжик смотрел в окошко, серое и покрытое дождём и думал. Думал непонятное слово своё: «оптимизм…».

Пока к нему не пришла Жужа.

Это такая непонятная возможно была животная, но ёжик её хорошо понимал. Жужа жила обычно за печкой, но могла жить и в лесу и вообще ей было всё равно, что дождь. Поэтому она пришла с улицы и попищала немного на пороге, отряхиваясь и восстанавливая свою обязательную пушистость.

- Ёжик, надо чайку! – сказала ёжику Жужа.

- Чайку так чайку, - согласился с ней ёжик, задумчиво раздувая свой самовар. (Самовар был большой, медный и полезный.) – Жужа, что такое оптимизм?

- Что такое что? – переспросила Жужа, беззаботно играя с серым окошком в стёклышки.

- Ага, - сказал ёжик, - Понятно. Мне вчера, Жужа, серая кошка Маруська сказала, что в глазах летучих мышей есть оптимизм. А сама ушла потом и я не спросил тогда у неё, оптимизм это что. Вот!

Но Жужа не знала, что такое оптимизм. И Заик не знал, потом, на следующий день, когда уже взошло солнце. И Лисёнок, на всякий случай, тоже не знал.

А ночью ёжику снился – сон. Про то как встретилась в норке мышка с огоньком. Куда было мышке деваться: жарко же. И ёжик не знал и никто не знал. Огонёк только знал, но он на ту пору совсем не мог уже говорить и мышка не знала куда себя можно было девать. Это страшное очень стихийное бедствие – в норке огонёк.

И тогда мышка побежала в глубину чёрной земли. Дальше ёжику не могло сниться, потому что под землёй уж больно было – глубоко. Зато ему снилась такая ещё – счастья.

В деревеньке на куличках одинокая стояла пережившая всех зачем-то избушка. Стояла и не знала откуда подует ветер. А ветер дул с неба, из облаков, и потому жить было высоко. Необходимо было только вдохнуть поглубже, да взглянуть поширше. Чтобы глаза легли выше всех. После этого вдоха начинался взлёт.

Умение летать ёжик приобрёл давно, на курсах обучения полётам лошадок, ёжиков и слонёнков, и с тех пор летал самозабвенно, обрадовано, еле дыша. И на облачке летал и на тучке и два раза на ковре-самолёте…

Он приземлился на зелёной полянке полной травы и пошёл через многие-многие стебельки куда-то вперёд. Долго-долго совсем шёл и там впереди рос цветок непонятый никем, потому что все собрались и смотрели… Смотрели кто задрав головы, кто напряжённо поёживаясь. Но не понимал никто, а цветок красивый был и ёжик сразу понял, что это и есть – оптимизм. Вот только оставалось чуть-чуть подойти – посмотреть…

Ёжик посмотрел по сторонам и подумал ещё, что видимо не получается чтобы найти здесь оптимизм. «Надо будет идти», подумал ёжик и пошёл в лес предупредить существовавших зверушек, чтобы не беспокоились.

- Ёшка, я далеко пойду, - сказал ёжик ёшке малой, которая пряталась на время дня под пеньком и сидела спокойно, - совсем далеко, но прийду потом, вы не сильно тревожьтесь и пока не будет меня - сильно не высовывайтесь. Я принесу на всех - оптимизм.

- Ёжик, я с тобой пойду, - согласилась малая ёшка. - Птимизм - дело важное, мы его сразу добудем.

Что называется удумала!

- Нет, ёшка, ты что подняла птичий пух! Нельзя, понимаешь, мала, со мной. Там не шутки ожидаются и всякое может быть. Вот как не дойду я, тогда подрастёшь, соберёшься и пойдёшь отважно вслед, а пока - годи!

- Ты лучше дойди…, - тихо заметила с под пенька мала ёшка. - Вот.

Уткнула нос в мягкие передние лапы и стала смотреть осторожно вслед уходившему ёжику.

А ёжик предупредил ещё сороку-белобоку, чепушат, волку страшну, да как раз пришедшего к ним в гости львёнка из далёкой страны-саванны. Все были согласные ёжика далеко отпустить, потому что ему было - нужно. А потому что больше не попалось на дорожку зверушек ему на родине, то все сказали, что предупредят всех остальных и все не будут беспокоится пока он не прийдёт.

И вот тогда ёжик собрал в котомку две ягодки-бусинки, тёплые носочки и алюминиевую кружечку и пошёл в далеко-далеко. Так далеко чтобы добыть оптимизм. Который даже не знал никто ещё, что это такое совсем.

Сразу за лесом, на облаке сидело солнце. Ёжик хотел прямо пойти к солнцу и чтобы спросить, только он шёл и шёл, солнце не становилось ближе, а даже наоборот – уходило за горизонт: спать.

Тогда ёжик придумал тоже спать, потому что наступала ночь и становилось поздно и зябко. Он набрал сухих веточек и листьев, пока было ещё не совсем темно и сложил их в тёплую гнездо-кучку, чтобы до утра спать.

И он спал уже, наверное, когда неожиданно пришла альгамбра. Не такая, большая, как положено, а почти незаметная и любопытная до жути. Она посмотрела внимательно на сложенные на ёжике сухие листики ворохом, побудила немножко ёжика и спросила: -Ёжик, ты спишь?

Ёжик проснулся немножко и сказал:

- Сплю!

- Интересно. – сказала альгамбра. – Очень. Странно только, что ночью…

- Ёжики всегда спят ночью, - сказал ёжик и посмотрел кто его стал будить, когда он уже, наверное почти спал.

А это была альгамбра и ёжик не сердился тогда. Она альгамбра была вся какая-то ненастоящая, как будто хотела растворится в воздухе. От неё только и были что глаза – большие, раскрытые и хлопающие от любопытства ресницами. Глаза светились как два жёлтых фонарика и от них становилось тепло. А вокруг было уже темно и была ночь. Только и ночь получилась почему-то тёплая, а не прохладная и не надо было оказывается совсем прятаться в листочках.

- Ёжик, там светилки на пруд привезли. Водяному показывать или подарить. Или русалочкам. Пойдём светилки смотреть.

- Кто привёз? - не до конца ещё понимал от сна ёжик. – Куда?

- Я ж говорю тебе, ёжик, на пруд. – от усердия аж похлопывала глазами альгамбра. – Зайцы взрослые привезли, на проворных грузовых черепахах. Там много светилок, на всех хватит. Пойдём.

- На грузовых? – уточнил ещё напоследок ёжик и видимо сам себе уже пояснил: - На проворных.

И он тогда отряхнул окончательно колючую шубку от сухих листиков, взялся с альгамброй за руки и они пошли.

Ночью идти к пруду было не так уж просто и можно было набрести на приключения. Они и набрели.

Деревья стояли высокие, ночные и невидные, поэтому было темно и приходилось шуршать листвой. Вот и дошуршались. Пролетавшая мимо очень внимательная ночью тётушка сова заметила непорядок продвигавшийся по тропинке, спустилась на землю и сказала серьёзно ёжику и малой альгамбре: «Ух!». И они сразу присели.

Они не на пенёк присели совсем и не на тропинку совсем, а на задние лапки, потому что им стало – страшно… Присели и сидят, потому что они может быть слушали внимательно, что ещё скажет им тётушка сова. А сове не стало слышно их и она стала их пешком по тропинке искать. Ходит и ищет, ходит и ищет. Потому что ей необходимо было провести воспитательную работу среди попадающихся ёжиков и альгамбр. Нашла она их, конечно, и говорит им ещё раз:: «Ух!». Тогда ёжик и альгамбра не выдержали окружавшей их серьёзности и бросились врассыпную. Ёжик врассыпную бросился в канавку, а альгамбра забралась под пенёк и оба они остались – недовоспитанные.

Потом тётушка сова улетела, а они, храбрые, дальше пошли.

- Вот только про оптимизм забыл спросить у тётушки совы, - сказал ёжик.

- А она не знает, - успокоила его альгамбра, хорошо разбиравшаяся в тётушках совах, особенно ночью. – Ты не переживай, ёжик, ты лучше у меня спроси.

- Знаешь, - сказал тогда ёжик, - серая кошка Маруська, когда я ещё был дома вышла из-за печки и сказала, что бывает такое – оптимизм. А потом ушла, а никто не знает и я пошёл искать или спросить, наверное, у кого. И даже не знаю, что такое оптимизм.

- Ничего – я знаю, - успокоила ёжика альгамбра мала. – Оптимизм это смешной такой, на трёх лапах с лохматым хвостом. Живёт под кусточком - всех щекочет лепесточком.

- Чем щекочет? - даже чуть не оторопел ёжик.

- Лепесточком, - задыхаясь от быстрой ходьбы и наивности подтвердила альгамбра мала. И добавила: - У него ещё домик есть!

- Какой домик, – сказал тогда ёжик серьёзно. – У него не может быть домика, потому что он не животная и не зверь.

- А кто?!? – от удивления альгамбра даже остановилась чуть-чуть.

- Оптимизм это не кто, а что, - объяснил тогда ёжик. – И я не знаю что это такое. Надо у кого-то спросить.

- А давай у водяного спросим, когда прийдём. Он над всеми речками царь, может у него есть?

- Кто есть? – спросил ёжик.

- Оптимизм, - сказала альгамбра.

- А! – сказал ёжик.

- Да! – сказала альгамбра. И они пошли ещё немного, потому что уже почти пришли.

Из-за веток, тёмных и ночных, показались бредущие тихонько себе огоньки. Маленькие и не сильно яркие.

- Светилки, - сказала альгамбра. – Мы успели как раз.

И они вышли на ночную большую полянку, которая была – берег пруда. И пруд был большой – как озеро. И ещё там были – русалки.

Русалки были лёгкие прозрачные и весёлые, как тени дневных облаков. И они водили хороводы и играли в прятки. Ёжику они сразу понравились. А водяной царь сидел на прибрежном дубе и изучал в телескоп устройство звёздного неба. Это ёжика озадачило немного, но он и не такое видал. Поэтому ёжик и альгамбра не стали спрашивать друг у друга, что это такое, а пришли ко всем и вежливо сказали:

- Здравствуйте!

- Здравствуйте! – сказал им водяной. Русалки рассмеялись и спрятались, а зайцы и черепахи покивали головами для порядка.

Ёжик и альгамбра сели тихо под дубом на присядки и сложили лапки.

- Что нового в вопросе съедобности небесной луны? – вежливо проявил ёжик научную эрудицию.

Водяной с уважением посмотрел на ёжика и сказал:

- Согласно последним изысканиям луна по самому краешку имеет вкус клубничного апельсина. Но это только по самому краешку… А я переливающуюся звёздочку нашёл! – не выдержал и похвастался водяной. – Хотите посмотреть?

Ёжик и альгамбра ещё как хотели. Звёздочка была красивая очень, потому что у неё были разноцветные каждый миг лучики, только была очень далеко, рядом с лапой большого звёздного медведя.

- Мишутка прячет её всегда, - рассказал водяной, - и её можно видеть только когда он достаёт её с кармашка, чтобы смотреть. Вот.

А потом ёжик задумался и сказал:

- А у летучих мышей в глазах оптимизм и может быть ещё где-нибудь, а мы не знаем, что это и никто не знает.

- Да? – обеспокоился водяной царь. – А у волка спрашивали?

- Спрашивали, - сказал ёжик.

- А у енота с полосками на шубке для пущей важности?

- Спрашивали, - сказал ёжик.

- А у ёшки, кошки и стрекозы с глазами смешными спрашивали?

- Спрашивали, - сказал ёжик и объяснил: - А кошка Маруська нам не сказала ничего, потому что ушла…

- Жалко… - сказал водяной, - я тоже не знаю. Я про русалок моих знаю всё и про рыб. У меня даже золотая рыбка есть настоящая. И немножко знаю про луну, а про оптимизм не знаю…

И водяной царь даже вздохнул от огорчения, что не мог им помочь.

- Ничего, - тогда сказал ёжик. – Я обязательно найду и узнаю. А потом и вам прийду расскажу, чтоб вы знали.

- Спасибо, - обрадовался водяной царь. – А я тебе светилки дам на дорогу и одну специальную рыбку в баночке.

Это уже было просто замечательно. Специальная рыбка в баночке была нужна как никогда. Только ёжик пока не знал зачем. Но водяной царь объяснил её применение:

- Кладёшь рыбку на лапку и шепчешь ей на ухо своё заветное желание. А потом просто отпускаешь в банку и ждёшь когда сбудется!

- Да?!! – сказал ёжик.

- Да, - сказал водяной царь.

- А можно попробовать? – спросил ёжик.

- Можно, - сказал водяной царь. – Пробуй!

Ёжик достал маленькую рыбку с банки и аккуратно положил на самую середину ладошки. И пошептал ей что-то тихонько на ушко и отпустил рыбку в банку и стал ждать. Сложив перед собой аккуратно лапки.

Пока ничего не происходило и ёжик тогда спросил:

- А долго нужно ждать?

- По-разному, - объяснил водяной. – Иногда всю жизнь…

- Ага… - понял ёжик и задумался: - Как вы думаете, а можно ждать по дороге. Я у рыбки про оптимизм спросил, а теперь мне надо идти и я по дороге буду ждать.

- Можно, - уверенно сказал водяной царь и дал ещё ёжику на дорогу две самые яркие светилки.

А альгамбра осталась на бережку и тоже стала – ёжика ждать, обратно, с оптимизмом.

Ёжик долго шёл и шёл. День шёл, потом ночь. Потом ещё день и ещё ночь. И опять день и ночь, долго шёл пока не пришёл к самому берегу моря. И это было утром.

Море было настоящее, синее-синее и огромное, такое что не помещалось никуда. Ёжик поставил банку со специальной рыбкой на самый берег и увидел, как обрадовалась морю маленькая рыбка. Она кружилась в банке и немного виляла хвостом. И хоть она и не сказала ещё ёжику ответ про оптимизм ёжик отпустил её в большие синие волны, чтобы она по-настоящему уже радовалась от свободы и утреннего солнца. Рыбка улыбнулась ему и уплыла, а ёжик подумал: «Может ей про оптимизм ещё долго думать ответ, совсем бы в банке маленькая замучилась. И так вон мы с ней сколько прошли – до самого синего моря. Пускай спокойно плывёт. Может из неё получится когда-нибудь добрый кит».

Так ёжик стоял и думал. Только он не знал куда же теперь дальше идти, потому что впереди было море, которое очень сильно причём походило на океан.

- А океан – очень большой!… - это так вздохнул ёжик. Вслух.

- Может быть попробовать обойти? – послышалось сзади. Ёжик посмотрел, а там стоял волк. Настоящий, серый и взрослый.

Для ёжика и невзрослый волк – большой, а взрослый был большой – совсем. Поэтому ёжик очень высоко поднимал чёрный курносый носик, чтобы увидеть волка всего. И от неожиданности ёжик сказал:

- Здравствуйте!

- Привет, малыш! – сказал серый обрадованный волк. – Я говорю – может в обход.

- В обход чего? – ещё не совсем понимал ёжик.

- В обход океана! – развил мысль серый волк и ёжик увидел какие у него смешные глаза – грустные, а глубоко внутри лучиками – прямо солнечные. Тогда ёжик сразу перестал бояться и всё понял совсем.

- А кто-нибудь ходил в обход океана? – спросил ёжик.

- Нет, конечно! – весело ответил серый волк. – Мы будем первыми.

Потом подумал немного и добавил:

- Только надо решить в какую сторону лучше обходить океан.

- А давай день подождём, - предложил ёжик, - и куда пойдёт солнышко туда и мы тоже тогда пойдём. А ты пойдёшь со мной, серый волк?

- Я пойду, - уверенно сказал серый волк и спросил: -А ты куда собрался, малыш?

- Я оптимизм ищу, - объяснил ёжик. – Потому что никто не знает.

- Тогда точно надо искать, - сказал серый волк, - Если никто не знает.

И они подождали, когда настал вечер, увидели в какую сторону пошло солнышко и тогда тоже пошли.

Только они недолго прошли, потому что настала совсем ночь. Тогда они насобирали сухих веточек по берегу и развели костёр, потому что серый волк умел разводить костёр. От костра стало тепло и они сидели у костра и ёжик рассказывал серому волку про серую кошку Маруську, про водяного царя и про специальную рыбку, которая по дороге жила в банке.

- Она теперь в океане живёт, - сказал ёжик. – А ещё у водяного были русалки. Весёлые. А у меня были летучие мыши за окном, они прилетали и смотрели прямо в окно по ночам и вечером, если поздно…

Серый волк слушал своими грустными глазами с огоньками внутри и смотрел на костёр.

- А у меня был дитё, - сказал почему-то серый волк. И тихонько вздохнул.

- Малый небось совсем? – спросил ёжик.

- Ага! – сказал серый волк. – Как положено. Ребёнка така. Лежал себе на краю и никто ему не говорил, чтобы он баюшки-баю не ложился на краю. Потому что все ушли на фронт. А от его дома только половина осталась и он как чудо такое получилось. Оно устало дитё от жизни совершенно такой и поэтому спал. На краю. Ну а мне положено, я смотрю – непорядок, и забрал. Отнёс к себе во лесок, под ракитовый кусток. Чтобы они знали как воевать. Ведь должен же его кто был кормить?

- Должен. – определённо согласился ёжик.

- Он у меня три недели рос, - сказал серый волк. – Под кустком. Науакался конечно от души. Но это ничего, главное - я ему корм приносил. Молоко и всё остальное. Но он только молоко любил и привык ко мне. Потом таскал уже за усы, а пришлось отдать. Потому что детский дом открыли и там стали кормить. Там люди более серьёзные – женщины. А я пошёл в свой лесок и выл. А он – дитё моё, уакал там. Ну ничего, мы с ним тоже серьёзные оказались – привыкли.

Серый волк посидел, посидел немного и добавил:

- Смешно!

- Да, - согласился ёжик. – Смешно. Только мы теперь не просто оптимизм будем искать, а если найдём – то пойдём твоему дитю относить!

Ёжик сказал решительно и серьезно, и серый волк поднял глаза от огня на него и смотрел долго своими грустными глазами с огоньком.

- Я согласный, - сказал потом серый волк. – А ты – добрый. Хоть и маленький. А знаешь, как оно дитё моё обрадуется. Оно ж понимает всё и радуется, если чего принести. А оптимизм оно вообще, наверное, не думает, что ему кто-нибудь принесёт!

И тогда наступила уже самая настоящая полночь, и темно стало по-настоящему. И ёжик и серый волк тогда легли спать. Потому что все уже спали давно, а завтра идти далеко.

И только далеко-далеко высоко-высоко в небе не спали маленькие звёздочки, они никогда ночью не спят.

Утро получилось яркое и радостное от лучей. Утром к ним приплыла рыбка.

Рыбка маленькая, специальная, она прыгала по верхушкам волн, в солнечных лучах пока ёжик и серый волк не проснулись. А они проснулись потом, а рыбка маленькая специальная им говорит: «Я, кажется, знаю, где надо искать оптимизм».

Тогда серый волк сказал ёжику:

- Смотри, ёжик, маленькая рыбка разговаривает.

А ёжик сказал:

- Это моя рыбка, маленькая и специальная. Это она к нам приплыла.

А рыбка сказала:

- Чтобы искать оптимизм надо идти туда – глубоко внутрь!

И махнула хвостиком, так что ёжик и серый волк поняли, что идти надо под волны, в синий океан. Серый волк сказал:

- Мы плавать не умеем.

А ёжик сказал:

- Совсем!

Но рыбка из-за этого не задумалась и не стала горевать.

- Это ничего, это можно. Главное только сильно захотеть. Зато знаете, как интересно идти просто так под водой!

- Ёжик, мы сильно хотим? – спросил ёжика серый волк.

- Ещё как! – подтвердил ему ёжик. – Нам очень нужно, сильней не бывает.

Поэтому они пошли в синий океан, им было очень нужно и ещё интересно. Сначала непонятно и необычно было идти в волны, но потом волны стали как родные и пропустили их внутрь…

А внутри была красота. Внутри синего моря. Росли подводные цветы на подводных кустарниках-водорослях, важно проплывали большие морские животные, смешно прыгали из стороны в сторону малые морские животные и в ветках подводных водорослей-деревьев проносились целыми стайками лёгкие подводные птички.

Сначала ёжик и серый волк не поняли ещё и думали, что подводные звери и птицы не умеют разговаривать и что у них здесь всегда тишина. Но это только сначала было, а потом потихоньку подводный мир наполнился самыми разными звуками, просто они были тоньше обычных и их слушать надо было уметь, зато если уметь уже слышать, то звуки уносились очень-очень далеко, и было хорошо слышно, как в почти соседнем море проплывает большой рыба-кит, и как разговаривают дельфины далеко-далеко ещё не видно где.

И к ним приплыл дельфинёнок. Малый совсем. Всё посвистывал, всё посвистывал. А потом стало понятно – это он говорит. Он сказал дельфинёнок ёжику и серому волку: «Ёшкины кошки, как же так получилось, что вы на самом дне идёте здесь? Ведь я же ждал вас так долго». А ёжик и серый волк подумали, что как же такое бывает, чтоб так долго ждать, когда ещё ведь малый совсем. А потом подумали, что бывает…

- Я знаю, - сказал маленький дельфинёнок добрый насквозь, - ёжик пришёл оптимизм искать. А серый волк как малыша своего сдал так всё теперь путешественник неприкаянный.

- Какой-то волшебный дельфинёнок, - сказал ёжик серому волку, а серый волк только топырил свои большие грустные до доброты глаза.

- А я ещё на дудочке умею играть! – сказал, обрадовавшись, маленький дельфинёнок. – Только дудочки у меня пока нет…

- Мы тебе дудочку запросто сделаем, - пообещал серый волк. – Только ты почему без взрослых живёшь и плаваешь? Надо же с мамкой быть.

- Я не надолго уплыл, - объяснил малый дельфинёнок. – Потому что утро и очень хотелось уплыть.

- Понятно объяснил, - согласился ёжик. – У меня тоже и по утрам и вообще часто бывает, что очень хочется уплыть. Или куда-то уйти. Тогда я иду.

- А вы идёте неправильно, сказал дельфинёнок.

- Почему? – спросил серый волк.

- Если пешком, то под водой идти долго. Под водой надо – лететь.

- Как лететь? – спросил серый волк.

- Сначала как получится. Догоняйте! – крикнул им дельфинёнок уже из-за одного из водяных поворотов.

- Я играю бисеринками инея у тебя на глазах! – закричал вдруг серому волку маленький ёжик и засмеялся: - Я понял! Надо вот так! Летим, волка!

И маленький ёжик раскинув свои маленькие руки взлетел сквозь воду вперёд в иссиня-заголубевшую даль.

Серый волка смотрел смотрел. Неуклюже, как будто не веря ещё, растопырил свои большие лапы и полетел догонять ёжика сквозь непомерный в себе Океан.

В Океане было тепло. И очень светло от всё пронизывающего искристыми лучами восходящего солнца необъятно-огромного утра. Так дышать, так свободно дышать можно было только в полёте под тёмной водой!

Под тёмной водой никогда не было ночи! Солнечный свет пронизывал собой всю великую непостижимость Океана. Ёжик только случайно моргнул, а когда глазами увидел свет понял, что летит вверх, высоко вверх вбираемый в себя ярко-льющимися раскинутыми по всему необъятно-чёрному горизонту лучами восходящего солнца Великого Утра. От лучей поднимающегося солнышка горизонт окрашивался в синие, жёлтые, зелёные и самые разные краски и переливался как будто живой! Ёжик посмотрел летящими глазами вперёд и солнышко увидело его глаза! «Солнышко, скажи нам, что такое оптимизм?», закричал ёжик очень, но совсем где-то глубоко у себя внутри, как во сне.

- Солнышко, что такое Радость?!!! – закричал маленький ёжик любующемуся на него солнышку…

- Всё просто, Ёжик, - улыбнулось утреннее ласковое солнышко. – Радость – это Ты!

- Я? – спросил, чтобы хоть попробовать не сразу понять, ставший совсем маленьким ёжик.

- Нет же, Ёжик, не Я! – закричало и весело засмеялось в переливах всех своих лучей утреннее невозможное солнышко. – Не Я, а Ты! Ты, Они, Мы! А от твоего маленького «я» бывает только немного грустно!

Солнышко продолжало весело по-детски смеяться и маленький ёжик всё растворялся и растворялся в его волшебно-светлых лучиках. Теперь он точно знал, что такое оптимизм, и его единственным и самым большим в мире желанием стало скорей превратиться в весёлый солнечный свет, чтобы вернуться и всем-всем-всем рассказать!

Я родился маленьким и счастливым. На зелёную лучистыми глазами солнца Светлую Пасху. И солнышко плескалось вокруг мириадами разных живых любимых цветов. Тогда не было осени.

Петрусь бегал тогда ещё по улице беспортковым козаком, а Пидорка нянчила в закутку тряпичные куклы. Пидорка так и подумала тогда, что я живая новая кукла и закричала на меня радостно: «Иваська, Иваська!». Так я сразу и стал для всех Ивасею.

Хуторок наш тогда и впрямь был ещё очень далёк от своего психоделического будущего и нам многое было тех лет всё равно. Три хаты криво-косо валящие о житейскую хитрость набок, да горсть землянок не фронтовых, а так себе – будто жилых. Нам хорошо там жилось. У нас одной ночи и ночной тишины было невпроворот. Мы жили собой и дышали светлым тихим и солнечным воздухом. Кладбища веяли покоем и стариной. Доброй старой стариной. Мы дышали взахлёб и открывали глаза по ночам от восторга. Мы не успевали наглядеться на мир за день и тихо переживали это ночью. Нас в мире вело. От непроглядной любви, от никем не спознаваемых вечеров, от возможности находиться в постоянном состоянии хатами, да и умом на краю. Солнце всходило и заходило каждый божий день, и нам от солнца было невыразимо светло…

У меня на ту пору быстро завёлся зайчик. Весь день я лежал с открытыми глазами и внимал светлый мир, а ночами зайчик приходил и пел мне баю. Иногда он приходил, конечно, и днём, но осторожно, чтобы никто не видел его и тогда он шалил. Щекотал нос мягкой лапкою мне, и я, наверное, от радости, громко и совершенно бесстрашно чихал. Они подходили смешные тогда и заглядывали ко мне в зыбку, я им делал «агу» и они успокаивались. Тогда ходить не надо было ещё и можно было ничего никому не говорить под предлогом маловозрастности, и я лежал окутанный солнышком и пелёнками и отлетал на во всю. Потом я стал расти и подрос. Тогда я встал на ноги и пошёл, а они перестали потешно агукать, а стали выражаться более менее понятным языком. Тогда и пришла осень...

Однажды я вышел за хутор, а они обеспокоились все. Может быть, потому что слепой песенник Гомер не родился ещё. А я встретил там волка. Серого волка, большого и настоящего. Он был тогда ростом мало не вдвое больше меня. Я объяснил ему себя, когда он пробегал мимо меня, тогда он остановился и сел. И завыл на вечернюю накатывавшую на нас луну. Они и спохватились тогда. И побегли. Меня шукать. За околицу. Они кричали смешные: «Волк! Волк!», как будто я так этого не видел. Тогда я обнял серого волка за шею и отпустил в лес. А они прибежали и были счастливы и радостны все в себе. Я не совсем понимал почему, но мне с ними тоже было хорошо. С той ночи я видел в небе луну. Остро, вывернуто и обрадовано. Когда приходила луна, я выл весь в себя нутри, но без этого воя я, наверное, и совсем не мог бы жить. Мне было хорошо по ночам.

А что до села нашего, как такового тогда ещё селом не являвшимся, а служившим лишь только малым пристанищем добрых людей, так село жило своей жизнью. Гуляли свадьбы, рожали деток и приходил Басаврюк. Свадьбы – ясно-понятно. Детки тоже понятно себе. А вот кто и зачем нам такой – Басаврюк? О, это был тот ещё персонаж! Каких мне доводилось видеть немало, но которые удивляли собой каждый раз! От имени до кончика хвоста на нём места живого не было и от того, вероятно, и был жив он до сам чересчур каждым бьющимся, словно оголённым, своим уголком. Вы видели когда-нибудь огонь, разложенный аккуратно прямо в ладошах? Бьющийся, трепещущий и ежесекундно обжигающий всё вокруг себя. Вот такой был Басаврюк. Когда являлся он на село, это в жизнь нашего притихшего хуторка являлись веселье до полнолуния и песни, страх-господь и сумбурь. А как уходил, так оставалось после него словно выжженное пепелище пожарищем – не раз без чтобы красного петуха над чьей-нибудь не в меру развеселившейся хатой иле же свесившего языка весёлого покойника повесившегося от вкушения с всем заветного древа бессмертия. От того и боялись его, а и деваться было куда: ведь он никогда не грозил и никого силком в рай тот свой не тянул. А все добровольно только оказывались в его пекле. Появлялся Басаврюк обычно на полную луну и на всём отходе её безбожно кутил над селом, а как не становилось и последнего огарка умершего месяца – как в яму канул. Во чрев пропадал. И так до несколько-их раз в год. А я им что, я всегда у них был…

А потом я вырос совсем и мне стало семь лет. И Петрусь тоже вырос и был уже не беспортковым, а самым что ни на есть гарным козаком. Одно беда – с голодрабцев голодрабцем. Не шло ему золото в руки, хоть и горбатил почти что без просыпу, а потому хоть и был он чуть не самым статным на ту пору из парубков, а от беспорточного своего состояния всё же не далеко ушёл. И была у них с Пидоркой любовь, потому что Пидорка к тому времени уже не в куклы играла, а была красавицей каких мало и по сей день в нашем приотнесённом краю…

По вечерам до хриба было в нас божих фантиков, тогда и был в нас тогда беспокой. Я узнал на ту пору уже много своих и мы бегали голопятками по всей выжженной солнцем за день степи. А ввечеру я запускал им зайчика или собирались мы до отдалённого гурта и сказывали про меж собой диковинные вечерние казочки. Возвращались домой по приборам, впотьмах и с радистом-стрелком, что повис на ремнях, в-фюзеляже-пробоины, в-плоскости-дырки… А поутру, как ни в чём не бывалые, метались уже угорелыми прусаками по вновь наступающему лету и на всю улицу дню.

Только вот была для их любви закавыка одна. Не хотел батька дочь-красавицу бесприбыльно отдавать. За голодрабца. Батька жадничал на ту пору и за это у него отобрали всех нас. Он потом сидел старый, кряхтел, и седой, и не мог унять трясущейся своей бороды. От горя. Но это далеко было ещё потом и мы всё равно потом этого уже не знали, а мы жили в тогда. И думали, как же лучше всем сделать, чтобы любовь как любовь бы была – неубитая.

Петрусь решил в козацкий поход идти – золото воевать. Наберу, объяснял нам, добра, навоюю золотых жупанов, да красных кимчарей, и вернусь за тобой – моя коханночка. Уж тогда батько умом пойдёт и отдаст за меня тебя милую. Только ты не долго там будь, говорила Пидорка ему, не набежала бы туча злая до возвращения твоего, а разлуки я с тобой не перенесу. Так и решили. Петрусь так решил, и Пидорка его ненаглядная, и я. А польский панич не так-от решил. И пришёл раньше всех. Не успел ещё Петрусь сбрую на будущего своего коня выковать, как повадился по Пидорку до батьки ходить малый лях со звонкими карманами и с не менее звонкою лысиной во весь, не наживший ума перекатного, лоб. Ну да батьке не целоваться было с той лысиной и он Пидорку то ляху отдал…

Свадьба назначалась весёлая. Краше бы той свадьбы не было, я такие свадьбы видал. Разгульные, ухабистые и экономистые в одновремень. Потому что теми же нарядными шёлковыми лентами без лишнего расхода и примысла приходится в них увивать и невесту и, след же, покойницу. Потому что рушниками дорогими не успев утереться – уж тут же подвязываются. Потому как одна и та же горилка идёт сначала в звонкое здравие, а потом в незадолгую и за тишины упокой. А откричавши «Горько!!!», гости добрые вскоре молчат, как треклятые, и провозглашают молчанием тем сластный без вести конца странный сон… Знатная свадьба б была!

Позвала тогда Пидорка меня к себе и говорит: «Беги, Ивасю, к моему суженому. Скажи Петрусю, что отдают меня в засилки. Не успели мы с ним ненаглядным нажиться, успеем зато наумираться вдостат. Скажи, не будет у той свадьбы моей продолжения. А будет одно, да недоброе, окончание. Пускай, если до времени, позаботится о домовинушке мне бы в рост…».

Так сказала Пидорка, я и побег. Я быстро тогда бегать умел. Как ветер. Потому что штаны к земле ещё не тянули, а небо уже было большое – больше всех. Вот и добёг. Петрусь на ту пору в поле мешки с цибулей таскал на возы. Батрачил по очереди на тех, кто поиместей был. Своих-то мешков таскать ему на раз не хватило бы. Так вот, прёт он два добрых куля, а я как раз. Навстречу ему. «Петрусь, говорю с полупыха, Пидорку за ляха отдают!»

Ну и что Пидорка передать велела стою объясняю ему, а он под мехами будто просел. Лицом стал чёрен и гнут его к земле словно нарастающие на нём сразу мешки. Я заботиться уже в уме стал, как бы не вогнали они Петруся в землю совсем, да ничего – обошлось. «Так не будет же жизни и мне!», сказал тогда Петрусь, «Хотел воевать идти в туретчину, да видно, и не ходя, отвоевал…». И велел передать Пидорке, что сумеет состряпать домовину навряд, поскольку как её овенчают только, так он и уйдёт сразу из этого света на тот. И там, мол, дожидаться уже будет спокойный – её. Поклал в аккуратную прискучившие ему свинцовы мешки и пошел, качаясь, как не совсем трезвый, а вроде как выпивший. Я побежал до дому, рассказать всё Пидорке моей. А вечером пришёл Басаврюк…

А я был свободный же уже и гулял. Вечерело всё-таки, и мои товарищи мало помалу потянулись домой, нас осталось всего несколько на околице играть, а потом я и вовсе остался – один. Мне не хотелось в тот вечер домой, я смотрел в далеко и на звёзды и мне было тихо и хорошо дышать под широким исчезающим в темноте небом. Божиих звёздочек было мало ещё и месяц только нарезался острым серпом из-за самый край горизонта и было тепло. В сумерках шёл по дороге к околице кто-то, и я смотрел и смотрел внимательно ему в глаза, чтобы узнать. Он тёмный был совершенно и нелегко было смотреть, а потом подошёл. Он был Басаврюк. А я подумал почему-то – это же волк. Мой волк, что отпустил я давно давно давно. И я угадал. Я угадал в нём его.

– Волк! – сказал я. – Зачем ты пришёл? Я же тебя отпустил.

А он сказал:

– За тобой. Я пришёл за тобой…

– А… – сказал я тогда, но по правде ничего не понял. Зачем я волку, волки живут в лесу и спят в норах, а дети же живут у родителей и спят в люльке. И я спросил у волка ещё: – А как же ты меня заберёшь, если я мамкин и папкин?

– Не беспокойся о чём! – сказал тогда волк-басаврюк. – Иди ложись байкать себе. А я непременно – прийду…

– На краю? – уточнил ещё я, потому что это было важно.

– На краю… – подтвердил Басаврюк.

А милая украинская ночь уже пела стаями непостижимых сверчков и велась высоко по небу лёгкими подзвёздными ветерками. Ночь тихонько стонала и была тепла и тиха. Близок, близок чуялся Иван Купала.

По тихому тёплому снегу – покатилась отнятою котомкою моя голова. Не узнать ничего больше, не спросить, не догадаться об чём. И из-за камушка долго выглядывали ещё мои настороженные упрямо лопоушащиеся ушки.

Не ходи за речку – там лежит кузнечка!

Как сговорились, так и пошёл. До дому. А встречь шёл Петрусь и меня не узнал. Шёл как закланный весь по дороге к шинку. Смотрел глазами страшно себе внутрь и был не нужным ни для кого и потерянным. Как я пришёл до дому и спать лёг – так он ко мне и пришёл. Закрыл я глаза и вижу – ночь стоит тёплая, родная, ласковая. До боли, и по ней ветерок легонько-легонько шеволится. Медленно до немного непонятного, медленно шеволит ночные шепочущие что-то тихое травы и волосы на голове стоящего на пороге шинка Петруся.

Стоит Петрусь и смотрит как не видит и не видит всё – как будто себя потерял. Да в шинке сколько не смотри, сколько не выглядывай – выглядишь всё одно. Вот и выспросил себе Петрусь бадейку горькой той радости, от которой головы не находят. Приобнялся с большою кухолею и думал забыть о своей пораненности. А оно вот никак. Водка пошла водою, да недоброю недоброю недоброю… Не берёт его водка, только гибельней нападает тоска. Держись, Петрусь, подумал я, и тогда встал перед ним. Говорю, Петруська, я же придумал всё. Я знаю же как тебя выручить, так что ж ты ревёшь, как морская рыба белуга? Ты что?!

Посмотрел тогда Петрусь на меня и не понял совсем. А я объяснил. Ты возьмёшь, Петруська, мою головушку и снесёшь отдать серому волку. А серый волк добрый почти, он много даст тебе золота за мою головушку. Так много, что хватит на всех. На всех, всех, всех! И ты тогда сможешь жениться на Пидорке и она за тебя замуж выйдет. Я придумал вам – счастье! И положил ему ладошку на плечо, чтобы он чувствовал моё тепло и поверил. Он слабо ещё совсем понимал – чисто дитё малое, а я засмеялся тогда и исчез.

Потому что была не моя очередь, а пришёл теперь – Басаврюк. И положил на плечо Петрусю сильную когтистую руку с по за спины. Обернулся тогда Петрусь к нему от своей чарки и там-то уж всё понимал.

– Гей, а пристало ли козаку в за напрас горевать! – вырезал из себя плат чистого пламени и предложил Басаврюк. – За пустяком дело стало, козак, не горюй! Сама пора пришла добра добывать. С тебя стребую – саму малость. Совсем не в корысть. Чутку, грамм с твоей совести. Буду ждать тебя к полночи. Приходи, поживём!

Стал как оттаивать с таких речей Петрусь. Заворожились, ожили глаза, стали двигаться кругом.

– Да где ждать-то?

– На краю, Петруська, на краю… – крикнул я ему с далека уже вовсе совсем – из-за почти горизонта.

…– Кум завернул… кум… – зашепоталось затревожилась жизнь в родне… Когда на крыле осени завернул к ним на спас Басаврюк.

– Не боись никого! – отсоветовал прятаться от него он им.

А они и не прятались. Они не знали и куда себя толком девать. От него толком не спрячешься. Смехата та такая – отовсюду ведь уши торчат. Уши и ухи, хвосты и роги и всякие ихние разности. Так он отсоветовал прятаться им…

Подоставали они с карманов скляные подобия своих глаз и смотрели внимательно на него. А он им пел. Про то, как они завтра умрут и про то, как никогда им не надо теперь будет утро. Они бы со смеху покатывались, так жгло внутри горячими шарами от его ледяной песенки. Но они не покатывались. Эта песенка была ведь – про них. Про танки и про пушки и про тех, кому за смех разрезали горлышко. А он пел и пел. И постепенно кровь у них в жилах замерзала и сворачивалась. А он пел им и пел. А у них закрывались глаза ихние скляные и без того почти атрофированные. И они потом видели только нутром своим. А нутром они не сильно могли и видели только ад. У него водицы не выпросишь…

На краю моей колыбельки случился апокалипсис: подрались два кота. Один серый, а другой не совсем, не совсем, не совсем… Чёрный, как смоль. Один лапкой машет и громко мурчит, и другой себе на него ну лапкой замахиваться. Я им сказал – что вы, коты? Они посмотрели на меня недоумённо и спрыгнули на пол поскорей, от добра подальше, от добра подальше. У них было здоровое чувство юмора и мельком блеснувшая в уголках глаз затаённая психоделика. Это было давно. Это было очень-очень давно…

А на краю был Петрусь. Он пришёл – как не прийти!.. Он нашёл – как не найти!.. На краю притихшей ночной деревни, в самый что ни на есть канун. Иванушки-глупыша Sun-Купала.

И Басаврюк тоже пришёл. Был весь собой правильный – просто как человек. Тёмный только очень уж, но это ж ведь не запрещено?

А я был малый и лёгкий весь. Невидимый от полёта и мне хотелось смеяться над ними и совсем чтоб не видеть их всех, как будто это не я, а они были – маленьки… Я поднимался далеко-далеко себе вверх и падал, падал, падал, кувыркался собой. И от смеха перехватывало над ними горло. А они не видели меня всё равно – занятые. И это было хорошо.

…на краю… на краю… – пробормотал тихо, почти про себя, Басаврюк и отделился собой от большой тёмной тени нестройного вяза.

Петрусь увидел его и сказал:

– Вот и я!..

«…вот и я… вот и я…», – лёгким эхом по тьмам, как будто в гробу отдалось всё вокруг.

«Значит, пришёл…», то ли сказал, то ли понял себе Басаврюк.

– Пойдём, Петруська, верно добра добывать!.. – и они пошли.

Совсем-совсем раньше у меня когда-то были мишутки. Многие разные, мягкие. А я одного потерял. Он выпал из сумочки, когда я в поле себе бежал. Мы искали его до тёмного вечера, а тёмным вечером ему стало страшно совсем одному и он ушёл от нас жить в овраг. Мы ходили ещё ночью даже почти, когда на ветках притихли совсем птицы и аукались, пока нас всех не забрали домой. И мишутка остался один. Он забрался в тёмный-тёмный овраг и перестал бояться потому что дальше было некуда. И теперь всегда там урчит по ночам. А овраг тот теперь стал – Медвежьим. Кроме мишутки там всем теперь страшно. И всегда темно и не бывает луны. Там его – страх.

Они в Медвежий овраг и пошли. Хоть я им очень бы этого и не советовал. Всё-таки – страх. Но они были маленькие, потому что я летел высоко и поэтому совсем – непослушные…

Во Медвежь Овражке тёмы злы букашки…

Они ходят ножками по земле…

Очень многими ножками по земле и боятся боятся боятся…

Потому что они боятся – они злые себе совсем и у них не видят глаза…

Никогда.

А ручьи там высохли и не журчат по ночам. Зато там журчат журчи. С мохнатыми нахохлившимися совами. Они перекликаются и им тяжело, и тяжело слышать их. По ним стонет на далёком болоте выпь. Не ходить, не ходить в Медвежь Овражек тот окрещёному человеку. Никак не ходить. Выстынут же косточки, выстонет же тонка-трепетна жилочка жизни в за сам надрыв.

– Петрусю, видишь – здесь твоё счастье!..

Внимал внимательно Басаврюку Петрусь. А тот казал ему всё казал…

Глупенький Петруська – в темноте не видно же ничего, ничего, ничегошеньки… А он всё смотрел, всё смотрел, всё смотрел…

Смотрел под ноги, а видел – вечность. Вечность в изумрудах и счастии.

– Смотри внимательно, смотри не просмотри! – напутствовал его в дороженьку Басаврюк, и Петрусю вне оборота смотрел.

Вот расходятся в стороны края земли и не сырая под ними твердь, а сама то ласковость.

«Там не жарко. Ведь там же – тепло…», катится шальная мысль в Петрусёвом мозгу и вкрадывается в сердце его частичка адского пламени…

«Посмотри, здесь возможно и заключена красота…», шепчет ему всё в нём внутри и мелодия надрезающая самый краешек человеческого сердца входит ему в тянущийся к погибели мозг…

«Не боись, не боись, не боись никого – протяни ручку…»

Застыл Петрусю как маленький, глазами в темноте, разумом в помешании.

– Не тяни, Петрусю, ручку! – сел тихонько я ему на плечо. – Не тяни, малыш, обожжёшь!

И Петрусю послушался. Всё стихло кругом. Смолкла, закрылась земля, утихли краски и осталась только тяжёлая непроглядь-темнота. Это Медвежь ведь Овражек всё-таки был.

И чуть не сполоумел тогда мой Петрусь. «Как же так?!», смотрел широко раскрытыми глазами обманутого ребёнка в непроглядь-темноту, «где же теперь всё-всё-всё?!..»

Я погладил тихонько его по ушам и оставил одного. А одному ему как ребёнку в лесу сделалось страшно и он присел на пенёк. И то он только думал что на пенёк, а на самом деле на кочку кусачу. И он сел и заплакал. Страшно было ему...

– Ничего… ничего… ничего… – сказал я.

– Ничего-ничего-ничего, – сказал Басаврюк. Он совсем синий стал, воронёный весь, как сталь серьёзного пулемёта-максим.

Петрусю только взглядом искоса посмотрел на него и ему стало нехорошо. Он задрожал и забился внутри, и у него пересохло горло и слёзы. А Басаврюк стоял рядом, словно изнутри изукрашенный синим светом своим и лицом он стал – волк.

– Не обидь, Петрусю, – проскрежетал он нутром. – Не обидь невесту мою! Будь аккурате..лен…

И повело Петруся взглядом перед собой. И из синего, тяжёлого света перед ним стала избушка нежилая собой. Как лютым холодом повеяло с под поду её, как обернулась чёрная змейка вдоль босо курьих её кряжистых ног. Глянула змея Петрусю в глаза – как сердце выстудила и обернулась каргой. Древне́й не видел Петрусю старух, и так стало ему тяжело. «Смотри – не обидь!», билось ледяным пульсом в его голове, а сам он не уверен был: жив ли – иль мёртв…

– Насилу воротилась, яга! – еле разжал чуть не искрошённые в напряжении зубы Басаврюк. – Теперь, Петрусь, самый цвет сок человеческий добывать. Начнём!

И он показал Петрусю на холм. Я знал тот холмик. Там схоронен мишутка был больше никогда не живой. А теперь на нём выросли злаки. Чудесные злаки. Целебные днём, смертельные ночью.

– Смотри, Петрусю, – сказал Басаврюк, – Сейчас нас не станет, а время прийдёт. Прийдёт время и зацветут на горке на этой чудо-цветы – смотри их не тронь. А последним из них распустится папоротников цвет. Вот его и смотри. Как заалеет рубином сверкающим – хватай крепко и рви в руки его! Да не спускай, не спускай, не спускай…

И пропал Басаврюк.

Стало холодно Петрусю, но не больно уже как тогда. Он стал кутаться в зябкую свитку свою и дуть в озябшие будто ладоши.

Я пришёл и сказал ему:

– Петруська, не убивай меня, оно толку не будет…

…И Петруська не понял совсем.

Ошалело, с холодными ладошами в трубочку, смотрел он на меня и не мог понять.

«Ты откуда, Ивась?», подумал скорей, а не сказал Петруська.

«Да я рядышком. Рядышком…»

«Почему – не убивай?», переспросил Петруська, как словно во сне, и улыбнулся даже, «Да как же я тебя буду убивать!»

«Острым ножиком», объяснил я ему, «Просто надо будет очень тебе. Убивать. И тогда будешь. А всё-таки не убивал бы лучше, всё равно толку никакого, а то мы б с тобой ещё на речку сгоняли. Помнишь, как мы с тобой на речку бегли, я в воду упал с бережку, а ты тащил всё меня и тащил. А я смеялся. Я же бессмертный, а ты такая – бояка!.. И мы потом сохли вместе и тогда ты тоже смеялся».

«Я не буду тебя убивать!», сказал очень серьёзно Петрусь.

«Ни за какие-какие деньги?», спросил я.

«Ни за какие!», точно сказал Петрусь.

И я погладил его по ушам и улетел.

Зацветала в поле ягода, засветала в небе дорожка. Засыпала человечеством, просыпалась одиночеством…

Вот и дрогнул первый росток. И словно тёплым светом изнутри повело холмик. То мишутка ворочался – я знал. А на холмике расцвело, расцвело – рассвело… Зелёные, горящие, разноцветные, живые, волшебные полезли цветы. Выползать из бутончиков, распускаться прямо совсем на глазах…

Заворожился внутри Петрусь, словно как сразу оттаял весь. И тогда ему уже было внутри вовсе – тепло. Цветики заворочались и словно лёгкой чуть слышной мелодикой-музыкой пошли в динь-дилинь. Петрусю почувствовал вблизи себя рай. А вот самым последним ладошкой лёг на мишуткину могилку папоротников зелёный листочек. Он не был изумрудный, он тёмный весь был, потому что он был – мишуткин друг. Как мишутку схоронили, так он никогда бы больше не цвёл, но раз в году выпадало и ему такое – наказание господнее. Развернулась ладошка и показался на ней огонёк. Крошечный, алый, да трепетный…

Вот бы тут-то Петрусю и радоваться, а он поменялся зачем-то в лице. Что случилось, Петруська? Где ходит беда? Смотрел Петруська на самый волшебный из волшебных цветков, как словно прямиком в свою боль. Может чувствовал что, а только не рубином сверкающим показался ему папоротников цвет, а капелькой наворачивающейся крови. Протянул руки Петрусь к цветку и закричал, страшно совсем закричал:

– А ведь горячий же! Горячий же! Горячий же! Он!!!

И отдёрнул руки и смотрел застывшим дерево-взглядом в руки свои, в которых ладошах сверкала теперь переливалась и баловалась капелька свежей совсем рубиновой крови.

– Таков вот он, папоротников цвет, – пояснил Басаврюк и стал человек. Рядом стал, как и был рядом здесь и даже не синий совсем, а тёплый почти хороший и свой. – Пойдём, Петруська, добро теперь забирать. Ты цветок отпусти, он дорогу покажет, а ты только слушай ягу…

Затрусился Петруська как полоумный весь и отпустил руками цветок, а тот не упал. Тихонько-тихонько по воздуху, как самое лёгкое пёрышко – вперёд-назад, вперёд-назад. И за ним также. И за ним также. И за ним также – вперёд-назад, вперед-назад, вперёд-назад – повёлся умишкой Петрусь. Качал только в такт маленькому цветочку головой и своими глазами. Широко распахнутыми, как у дитёнка, на его оглуплённом, как скованном вовсе лице. Вперёд-назад, вперёд-назад, вперёд-назад…

Упал очень рядом ал-цвет.

«Копай!», спокойно, ледяно, флегматично сказала яга.

И Петруська стал разрывать ноготками своими холодную почву. Недолго копал… Оно сразу нашлось – счастье. В кованом синим железом чёрном дубовом сундуке. Лежало, молчало и как будто только того и ждало. Во второй раз крикнулась в Петрусе боль, как стал он сундук тащить. Не сорвал мало спину себе и закричал по безумному: «А-а-а!..»

– Не горячись так, малыш… – усмехнулась ведьма. – Просто надо крови попить. Тащи, Басаврюк, кладенец.

И смотрит Петруська, а в руках у его – тот мечом-кладенец; а сам он стоит уж прямой, как и не тащил ничего; а перед ним на пеньку стою – я. Аккуратный, в простынке, и всё. Стою, ручки сложил на груди – потому что только что прилетел. А мой серый волк и говорит Петруське: «Надо, Петруська, руби!»…

Петруська забился, как жилы крутило в нём все, того и гляди – порубает моего серого волка совсем, а так же нельзя: он тоже жить хочет. Посерел страшно Петрусь, да подсказала яга: «Не горячись, молодец!!! Здесь уже не шутить! Обратной дороги отсюда никто доселе не выведал. Запросто пропадёшь!»…

И как снова замёрз весь сразу Петрусь. Съёжился. Бьёт его холодный озноб, опустил он меч как ледяную иглу до земли и зубами стучит.

– Не боись, Петруська! – ему говорю. – Я не правый был! До конца жизнь не выведаешь, не знаю и я правды всей что будет наперёд. А вдруг и поможет впрямь тебе – золото. Потому как может – любовь, может из-за этого – вывернется. Ты спробуй, поди. А за меня не боись. Я говорил же тебе – всё равно не умру. Я всегда буду рядышком. Там знаешь зато какие в раю дают – прянички! В каждый обед!

Говорю я ему это с под простынки своей, а он смотрит в меня и всё качается. Мёрзнет весь и качается. Примёрз уже весь к мечу.

– Руби, Петруська, руби, – сказал ему мой Басаврюк.

А он качается всё. И не слышит он всех. Качается, раз-раз. Качается – раз-раз. Качается раз-раз…

И тут третий порыв боли в нём колуном и пошёл. Изнутри. Сглыбока пошёл. Могучим коловоротом выкрутил всего его изнутри и вывернул как наружу. Взвился прямой в порыв тетивой Петрусь от боли той невыносимой им внутренней, закричал безумно и страшно нутрею своей, и омахнул острым ножичком по шейке мне.

Не ходи гуляти ты босиком – за тобой же бегает смерть тайком…

Водит хороводики вкруг тебя котят и совсем невидимых маленьких ребят…

Посмотри внимательно по всем сторонам – вон же она рядышком, вон – вон там…

Разбежались в ладушки малыши, разошлись по миру дорожки, не стало на всех поровну – хлебушка.

Очнулся Петруська сплошным валенком. Голова кругом, и по ней уложены швы, и швы те трещат. Поделом тебе, горький пьяница, а что было так набираться в шинке!

Сел Петрусь на своёй лежаке и долго не мог думать от боли себя. Но потихоньку голова оставляла в покое и в конце уж хватило сил ему дотянуться до ковша холодной росы. Излил Петрусь половину ковша в себя, половину на себя и тогда только стал замечать вокруг себя окружающий его мир.

Повёл очами по землянке своей, по тёмным углам и понял тогда, что он – дома, но, однако не совсем дома, что-то было не так ещё. Почти сразу сообразил – стены. Стены были налиты недомашней солидностью и располагали в своём составе элементами крепкого тёсаного камня. До каменных стен бытие Петруся не дотягивало ближайших впереди нескольких веков и потому всмотревшись внимательно Петрусь упорядочил стены свои в обыденные земляно-трамбованные.

…С каменными стенами к порядку вернулись и поскрипывавшие до того в неувяз половицы, которых ведь в землянке отродясь не было вовсе. А два богатых, туго набитых бульбою меха к порядку не вернулись. Мешки продолжали пузато таращиться на него вдоль стены, занимая чуть не добрую половину его жилища.

Петрусь в горечь глаз посмотрел на мешки и ещё раз мотнул головой – чтоб окончательно их испарить как несознательное видение. Но в голове только ойкнулось остатком головной его боли, а мешки остались въяву.

«Где бы мне это было раздобыть столько картопли?», подумал Петрусь.

«На всю зиму почти, наверное, хватит…», подумал он ещё и вдруг вспомнил, что зимы не будет.

Тогда он подумал, что головная боль лучше бы не уходила – ведь при ней нельзя было думать, а в сравнении с новой болью она была – маленькой. Петрусь повалился на лежанку и горько и тяжело застонал.

«Ох каки хороши мешки!», подумал он от боли шаря глазами вдоль сырых стен, «А какие на них добрые, родные верёвки. Предусмотрительно это я где-то разжился ведь… Верно, из-за верёвок и взял. Только почему – два? Пожадничал!..» И ему стало смешно, кака́ он всё-таки по пьяному делу бывает – жадина.

«Нет, тут и одной верёвки хватит вполне!», думал весело почти што Петрусь, развязывая один из добрых мешков, «Длинная, да прочная – качественная!». И развязал.

«Не испугайся, Петруська!», – сказал я ему весело, тихонько, из-за плеча и из мешка посыпалось золото.

Настоящее… Червоное. Червоней некуда. Петрусь аж присел!

Когда он постоял так, присевши и открыв рта своего в изумлении, около получаса, я ему тихонько сказал с-за плеча: «Самое, почитай, время в штаны навалять от радости!». Тогда он пристыдился немного и пришёл осторожно в себя. Сгрёб корявыми пальцами в горсти то несметно сокровище и долго тыкался в самый блеск его слегка поглупевшим от счастья смотрением. А там уж сталось.

Всё тогда стало правильно и всё одно к одному. В жизни. Как зацвела в поле любим-трава на месте рождения счастливого Петруськи. Всё с тех пор стало лакомо и до невъебения как-то совсем хорошо. (Таким словам я научился там, где пряничков светлых совсем не дают и куда попал за то, что оказывается при крещении укусил за бороду отца Тараса). Вмиг уладилось дело с Пидоркиным батькой. Ляху поднесли шиш под нос, а Петрусю да Пидорке наладили весёлую громкую свадьбу из тех, на которых по усам мёды, как говорится, текут. Весь хуторок изрядно тряхнуло на свадьбе той и ещё бы. Такого размаху не доводилось видеть не то скромному нашему хуторку, а и самым справным уездным сёлам. Вина душу греющего было выше краешек самых ненасытных горл и веселье шло напропалую не сорок чуть дней. Павами плясали, сбиваясь и с ног уже, красны девки и замужние бабоньки, а мужики отдирали в чёртовых коленцах таких «гопаков», что зачастую трещали на заде портки. Ну а потом зажилось.

Зажилось Петрусю с Пидоркою. Только вот было одно. Нюанс. (Слово заморское – оттуда же). На такой весёлой и радостной свадьбе смеялись не все. Три стареньких дедушки сидели в уголку всё на лавочке и качали седыми своими головушками на манер китайских болванчиков. Они были странники. И умели видеть чертей. Им оно всё было поровну, они своим существованием тягались давно уже с самим временем. Но на них никто внимания не обращал. Мало ли случается человеков у которых голова качается. Может она от ветру. И досуг с ними бы разбираться в каждый раз – качают, и нехай себе качают, если у них качается. А у всех было – веселье. Тем более, что иногда старые попадали в ритм и казалось, что может это просто ведь – музыка! И они может быть радуются. Но они не радовались…

И не радовался больше Петрусь. То есть совсем. Как-то вынулся весь. Стал пустой. Вот тогда же прямо и стал, как только руки с золотом опустил тогда ещё до мешка, словно тяжёлое оно было – золото. А не настоящее. И стал жить большой механической куклой. Нет, вы не подумайте, он ведь был не смурной. Он правильный был совсем, а солнце ему не светило. Ходил, как ходил и даже быстрей. И улыбался и смеялся чуть не пуще всех, а в себе что-то забыл. И силился, силился, силился вспомнить. Да всё приходилось как недосуг. Всё дела, всё дела, всё дела. Он пунктуально, как по линеечке довёл их всех до логического завершения – их конца. И с сватовством и со свадьбою и со справными хоромами первыми на весь край, вот тут бы и жить. Ан нет – занозило. И как только окончил положенные по уставу сообщества дела свои, так дальше не стал идти. Ни в люди высокие, ни в козаки разгульные. Водку пить пробовал, а только не было для него больше водки. Вода горькая, как когда-то в шинке, была, а веселья и хмеля не выжать б и в сок. И тогда он уж крепко – задумался…

Выкроил в дальнем дома большого углу себе комнатку больше походившую на каморку и сел, смотря в дальние непроглядные свои тёмы.

И вот видит всё – и по правилам. Вот: было ему тяжело. Вот: он на пороге шинка. Вот: задумывает со своею кухолею, как будет вернее уйти в поход на небо… А вот словно брезжит чего – и можно, кажется, не уходить. С этого места водка более его не берёт, а на плечо как вроде рука…

А дальше всё. Как в обрез. Нет дальше памяти. Вовсе нет. В эти мгновенья Петрусь каждый раз немного боле седел.

Один мне было хорошо. Правда, поначалу сильно за Петруську не мог – как же это он! Но потом переживать за него сильно поглупевшего, наверно от счастия, сил уже не было никаких и я улетел высоко. Высоко-высоко, далеко-далеко. Сиди себе там сам внизу, как дурак, если не хочешь летать, как жертва тотального халакоста.

Я смотрел на хуторок с трепетавших крыльев ночного ветра и мне становилось нестерпимо смешно. Звёздочки дрожали от моего смеха и едва заметно улыбался месяц.

И было темно. На всём небе было темно. Спали мирные селяне, спали глазами в клубок не выдерживавшие больше месяца собаки и копошился, ворохался беспокойными мыслями в себе глупый Петрусь. И было темно.

Иногда я задевал звёздочки, они больно-больно жгли и сыпались радостные на далёкую-далёкую землю. Горстями. А я летел дальше и всё смотрел, всё смотрел, всё смотрел – не мог насмотреться. И с далёкой-далёкой выси родной хуторок светился маленькой светлой капелькой в темноте ночной земли. Тёплой капелькой, горячей, больной. Его было жаль сверху. Как тогда папоротников маленький цветочек в Петрусёвых руках, и от него я никогда бы не мог улететь.

А никому и не было совсем хорошо. Вот несчастную Пидорку – на неё только посмотреть и то больно уже. Она же красивая раньше была, думали все от горя. А теперь как не было больше Пидорки – она смотрела, смотрела на Петруся, а он сидит. И так весь седой уже, а всё сидит и сидит. Ему может горя нет, а со щёк ненаглядной Пидорки румянец же вовсе сошёл. И в глазах раньше солнышки, а теперь осень и глупые солёные дождинки всегда. А он сидит как дурак. Мне жалко было Пидорку, но я был маленький и очень высоко. Пидорка и жить одно время даже боялась, как Петруська собой страшный-лохматый стал. Но привыкла потом и только всегда – очень плакала…

А селяне все теперь качали головами. Как те белые дедушки на весёлой свадьбе. Как будто весь хуторок договорился играть теперь в китайских болванчиков. А дедушки давно ведь ушли. Ещё до окончания свадьбы даже ушли. И хоть головы по всему хуторку качались теперь, как на заводных куколках, но никакие качели Петруське уже помочь не могли. Но пытались.

И испуг Петруське выливали и питали соняшницей – всё почём зря. С испугу разные фигурки выходили, всё больше потешные – и никто не мог понять. Я смотрел на такой бедлам и смеялся легко, потому что получамшиеся зверята мне сильно напоминали квакушков и мыкушков наших, которые водятся у нас тут совсем не в раю.

А Петрусь только ворочал дико непонимающими уже никого-ничего глазами своими и ему было – тяжело…

А окончилось всё ласково.

В тот вечер ещё не ушло солнышко, а заныло-завело по боли топтать сердце у Петруся. Может быть оно сердце чуяло. А Петрусь только – ему всё равно. Уж кто-кто, а он точно не чувствовал. За окнами была осень тогда, и солнышко не выходило из-за облаков никогда. Серые мягкие тучки не отпускали его, и солнышко было не здесь. А тут ещё задумало заходить вот оно, сердце глупое. И тревожилось совсем.

А днём ещё научили, смогли селяне добрые, с жалости, Пидорку в овражек пойти. В тот самый, в Медвежий. Там может колдунья живёт. Она колдунья добрая – вылечит. Посмотрит, посмотрит себе. И вылечит. И будет Петрусь как живой. И Пидорка пошла.

Старушка старенькая совсем и скрипнула легонько-легонько так дверь… Открылась в каморку Петра. Он и посмотрел. И не увидел, конечно же, ничего всегдашней привычке теперь своей – ничего и никого больше не видеть совсем.

Часы заворожились в тёмном своём уголку и стали тихонько – станавливаться. А за окном ночь – всё густей. Вот уже и месяц выглянул и маленьки звёздочки и если сверху смотреть хуторок как в ладошке – маленький, тёплый, жёлтый тихим огоньком. По всему хуторку пора стала – баиньки…

Гостья его седая недалеко в горенку егошню прошла, стала незаметным теньком и что-то внутрь говорит. Пидорка смотрит – а спит ведь Петрусь!.. Как обычно, глубоко в себе спит. Пальцем не шелохнёт. Как вдруг ворохнулся словно во изнутри, и прочней на ём сразу брови свелись. Как будто крепче задумался и вдруг за много-много месяцев уже в первый раз вынул, наконец, с себя взгляд. Как безжалостным неразбирающим дороги молотом ударило Пидорку тем взглядом, хоть он и видел совсем не в неё. Как от тяжёлого удара в грудь пошатнулась Пидорка на пороге, а Петрусь на старушку смотрел, и смотрел, и смотрел… Внимательно смотрел, вдумчиво. Как будто бы понимал её глухой почти непроизносимый язык и о чём. Как будто говорит она с ним. А старушка ведь просто себе самой – внутрь. И непонятно даже говорит или это сухие листья так беспокоятся.

А Петруська смотрел и смотрел и смотрел. И смотрит Пидорка – как улыбается будто Петруська её, да радостно так, тихонько совсем, не видно почти с за его косм, а радостно, как дитё малое у люльке, когда неизвестно что ему доброе кажется. У Пидорки аж сердце посветлело собой: ведь вот же он – её, настоящий, родной, добрый Петруська. Ага… А тут мышки побежали собой. С-под пола, с уголков всех и даже с-за лавочки. Бежат и пищат, бежат и пищат, бежат и пищат. Прямо так вот бегут все собой и не закрывают ротиков краснорозовых своих в писке от ужаса. Страшно мышкам-норушкам – они и бежат. Смотрит Пидорка и не может понять – чего беспокоятся глупые мышки, ведь добро всё!.. А они все ушли. Убежали собой. И только ветерок как будто подул лёгкий вслед счезнувшим быстро совсем с горенки мышкам. А я пришёл.

Смешной, наверное, потому что с полёту весь – розовый. Тогда прохладно было уже по ночам, вот и раскраснелся с лёгкого подзвёздного всего морозца. И прилетел.

«Всё!», говорю, «Петруська, хватит тут думать как дурак! Пойдём!»

И он услышал.

«Пойдём», говорит.

А рта не открывает – хитрый такой. И спрашивает ещё, как глупенький – «А куда?»

«Да как же – куда?», отвечаю ему, «Мы же на речку собирались с тобой!.. И скупаться там можно и понырять. Я честное слово не буду больше тонуть!»

Он смотрит и понимает.

«На речку», повторил зачем-то за мной.

И тут смотрю я сверху, далеко-далеко совсем, и вижу, что жёлтый как от свечки божией огонёк хуторка моего начинает понемногу алеть. Ой, горячо. И как горяче́е и горяче́е становится снова в ладошках. Только не у Петруськи глупого в ладошках, а прямо – в моих. Выглянул я из горенки Петрусевой в окошко – а хуторок же горит!.. Занимается, как спичечный шальной коробок, и мне стало больно тогда…

«Петруська – хуторок наш горит!», закричал я, а Петруська словно снова оглох. Сидит и не слышит меня. «Петруська, наш хуторок горит!!!», закричал я ему мало не в самое ухо глупое вовсе его. А он же – сидит. И смотрит глазами в старенькую старенькую старенькую, а она ведь – исчезла вся.

– Петруська, дурак, пойдём на речку со мной!!! – сказал я ему громко и обижено совсем совсем совсем, так что знакомый чертёнок, который беспокоится был приставлен обо мне, даже погладил остававшуюся там далеко всегда в пекле мою отрезатую головушку.

И Петруська понял тогда.

«На речку?», спросил меня тихо и светло, «Сейчас, Иваська, – пойдём…»

И, заведя глаза глубоко-глубоко к небу, увидел, как занимается и плавится уже над ним в огне потолок. А потом посмотрел ещё раз внимательно и очень-очень вдумчиво на свои занимавшиеся пламенем ноженьки и дико, дико, дико – зах..хха…ххат..ттал-л-л… … .

Жил на свете солдат, старый почти и хромой. На войне он не умер от пуль, а при мирной жизни совестно было ему помирать – он и жил. Добра у него было мала избушка, да медна полушка – богато жил.

А был в той стране ещё царь. Изверг порядочный, но дело своё блюл. По утрам приказы раздавал – кого казнить, кого миловать. По вечерам балы закатывал и напивался до в усмерть пьян. И хоть нелегка была жизнь царская, царь не жаловался и всё стойко терпел. Но случилась как-то беда.

Поехал раз царь на охоту с супругой своей. Время было летнее, правильное, тепло, птицы поют, пастушок на свирели играет. Хорошо.

Вот царя и взяла тоска, смотрит, кругом жизнь живая, надёжная, не сравнить, что в дворце – так надо ему стало и с собой чуть-чуть завернуть. Остановил царь весь свой кортеж посереди дороги, вызвал к себе гончего и послал отыскать ему пастушка и в сей же миг доставить. Вопросов нет. Гончий мигом сыскал пастушка на ближней полянке и доставил царю. Царь и говорит пастушку:

– Ты играл?

– Я – сказал пастушок.

– Вот и хорошо, – говорит царь. – Теперь во дворце будешь жить и играть. Радуйся!

– Нет, – говорит пастушок, – мне и здесь хорошо. У меня коровы вон там. И лужок. Я пошёл там играть.

И пошёл. Царь не понял сперва.

А потом понял. И приказал пастушка казнить, а свирель отобрать. Положить свирель под замок в государеву казну и хранить как ценный игровой инструмент. Вот палач и пошёл.

Палачу оно што – дело привычное, хоть казнить, хоть хранить. Догнал палач пастушка, взял за плечо и поворотил. Чтоб дорогу до смерти верную пояснить.

Ветерок лёгкий подул, шишечка на сосне качнулась – просто смех. Дятел с горлицей перекликнулись, мошка с рыбкою перепрыгнулись, а один знакомый комар зажужжал на ветерок: что шумишь? Побудишь дитёв, как им ночью летать?

Оборачивался пастушок, а обернулось непонятно что. Не ребёнок, не старушка, а неведома зверушка. Палач ему што – он так и доложил. И спросил дальше казнить или как. Смотрит царь – непонятно совсем. Только ж был пастушок! А теперь ничего. Ничего не понять. И лицо не лицо, и глаза не глаза, и дитё не дитё.

– Кто ты? – спросил царь. А у кого спросил, то ли у ветерка, то ли у пенька, то ли у солнышка. Непонятно всё стало везде. И вот это молчит.

– Отвечай, когда царь говорит! – пытался храбрить царь. Да куда!..

Стало всё вдруг темно, ветры злые совсем, тучи, день не деньской. Смотрит царь. А вокруг – никого. А это непонятно чего осталось как раз. Стало жутко царю с ним один на один, а оно говорит: … получай…

– Не горюй теперь, царь! Грех теперь горевать тебе бедами малыми, да делами суетными. Теперь у тебя на службе будет само! Само самое настоящее Горюшко! Собственной персоной. Те что были дела – теперь дым. Теперь жизнь будешь знать настоящую! А звать меня так и зови – Горе.

Смотрит царь – и не век ведь прошёл, а один какой миг. И вокруг не темень страшная, а по-прежнему солнышко светит, птички поют, на тёплых деревьях листики зелёные шепчутся. Только ветерок притих. Рядом стража, палач, гончий, ратники. А Горя и нет. Убежал пастушок. «Ох!», вздохнул с облегчением царь. «Ох!..», вздохнуло в ответ ему Горюшко и обернулось с козел в карету с пониманием. «Куда же», говорит, «убежал. Нечто Горе от кого бегает? Все от Горя бегут…»

– Как хорошо пастушок играл! – говорит царю царица-жена. – Жаль только, отчего-то совсем перестал. Утомился, небось…

И смотрит царь, а кроме него никому ничего и не ведомо. Словно ехали все, не останавливаясь, и словно не Горе согбенно сидит на козлах царской кареты, а обычный кучер.

– Хома, – позвал царь.

– Что, царь-батюшка? – окликнулся, оборачиваясь, кучер. Был обычный, не страшный совсем.

– Останови-ка, Хома, здесь водицы испьём, – сказал царь.

Остановился царский кортеж. Царский егерь сыскал ручеёк хрустальный, испил царь водицы, успокоился вроде как, тронулись дальше в путь. «Зря Хому беспокоил-то…», отозвался внутри царя серебряным голоском ручеёк, «Я теперь завсегда есть с тобой». И скрутил ручеёк хрустальный всё внутри до невмочь.

– Го-о-о… – простонал царь внезапно с перехваченным от напряжения горлом.

– Что? – не поняла царица и обернулась от окошка к царю и испугалась тогда.

– Горе… – вымолвил царь; и с того дня пошло...

На охоте тогда ж вместо зайца выскочил на царя злой бирюк, и попрощаться бы егерю за такую оплошность с жизнью, если бы Горе не отсоветовало царю ближних без причин обижать: «Мы с тобой натворим, а им не за́ что не про́ что – хлебать… Не горячись уже зря…». Отделался царь лишь серьёзным испугом для первого.

Дальше – больше. Вернулись домой. А Горе уже тут как тут. Сидит на печи царской изразцовой, никому кроме царя не видимое. Лицо топорком, нос дырявый крючком и в носу том мизинцем левой ноги ковыряется. А во всём во дворце грязь несметная. «Заходи», говорит Горе, «раз пришёл. Будем вместе тут жить. Будешь в главных моих подавальщиках». Царь тут было серчать. На кого? Ведь не видит никто его Горя. Выгнал всех тогда царь из покоев своих, наказал всем дворец убирать, а сам с Горем своим остался управляться. Горе сидит на печи, лишь хихикает.

– Эт ты их верно услал. Утомляют они меня все. А сам-то справишься?

– Это с чем ещё – "справишься"? – охнул царь.

– Как же с чем, – объяснило Горе стратегию. – Вот носок. Прохудился. Латай. Мне воды принесёшь и изюму. Люблю! А ещё вермишели и пряников. А то, что ты думать пытаешься счас – ерунда. Ты мне тут не перечь. Потому что ты думал неправильно, а тем временем лучшая твоя конюшня сгорела почти.

Охнул царь, глядь в окно – дым столбом. Кони мечутся, конюхи бегают. И понёс царь воду с изюмом Горю.

С той поры не узнать стало царя. Гонит всех от себя. Сам сидит и горюет в покоях своих царских. Горе рядом сидит всё лютей. И как можно только над царём измывается, а в царстве дела только хуже и хуже всё делаются. И до того-то по границам царева государства половина была неприятелей, а тут все стали злые вороги. И войной стали ходить на царя не по одному уже, а с двух сторон само малое. Войско выбилось из сил и вполовину разбрелось по домам. На полях неурожай, в лесах из животных только злые разбойники, а во дворце как с того дня дал царь указ, так порядок-то всё и наводится. Стук, пыль, места нигде свободного не найти, а порядка всё нет. Горе за ухом почешет – люстра отвалится. И непременно так чтобы вдребезги. Да о скляный паркет. Горе в скуке зевнёт – заснёт мастер, работая в кузнице – и пожар. Царь совсем стал не спать, исполняя прихоти своего Горя, осунулся, похудел и измучился. А тут напасть опять, ещё новая. Напасть новая, Горе старое – как-то бежал царь к Горю своему в одних подштанниках, воду нёс с кренделями, да споткнулся с усердия, выронил. Осерчало Горе сердитое, аш перестало за ухами чухаться. «Это всё», говорит, «Сил терпеть больше нет. Получай!..». И измыслило штуку диковину.

– Надоел, – говорит, – ты мне царь. Дам я тебе, какой ни на есть, а шанс от меня, чтоб избавиться. Значит так. Есть у тебя трое малых дитей. Да ты не дрожи, я «есть», говорю, а не «были». Так вот. Только ты кусок хлеба или просто чего покушать ко рту себе поднесёшь, все помрут.

Царь онемел.

– Не губи, – говорит, – хоть дитёв. У меня ж самый старшой ещё в деревяны лошадки скакает. Куда?

– Так сам и не погуби, – отвечает Горе ему. – А вот и способ тебе жить по-прежнему: если кто согласится добровольно меня к себе взять у тебя – я уйду. Только по честному. Чтобы ты сам про меня всё как есть рассказал… А не найдёшь мне пристанища – погублю и дитёв и тебя…

А было у царя три малых царевича, да тогда-то как раз и понял царь, что во всём царстве у него кроме них ничего толком путного не осталось уже: всё сгубило, испортило Горюшко...

И настал царю пост. Сел на воду и думать зачал. Горе реже его уж тревожило – наслаждалось содеянным. И издал царь указ. Кто спасёт от напасти царя и троих его малых царевичей, тот получит полцарства в владение, полказны и одно любое желание, что во власти царя. Собственноручно в указе царь описал Горе-горюшко, каковы его ласки-страдания. Он писал, а Горюшко ещё ему и подсказывало, чтоб не упустил чего главного. И разнесли гонцы быстрые тот указ по всему царству. Полегчало сначала царю. Не ест, на одной воде всё, а думает ведь должен же хоть один охотник на такую заманку пойти.

Прошёл день. Потом два, потом три. Не приходит никто. Да и то – если царю самому-то и целое царство в Горе не помощь, то кто ж возьмётся с Горем справляться за полцарства всего!

Вот неделя прошла... Для кого срок не срок, а царю каждый миг был кручиною. И чем дальше, тем горестней с голодом...

А тем временем солдат жил себе жил, да и в город за солью отправился. Для себя и для всей деревеньки своей, что в лесном краю затерялась совсем. Той деревни гонцы не затрагивали, потому что не всем она была и ведома по причине глуши и запущенности.

Вот приехал солдат в город заглавный по всему царству и слышит, как на рыночной площади читают указ. Царский. Мол, так и так, такое вот – Горе, царь, полказны и так далее...

Само Горе солдата мало интересовало, также как и любая часть той казны. Только вот озаботило с малого, что решило Горе шалить с детьми неразумными. Обождал тогда солдат соль покупать, а пошёл прямиком во дворец.

И вот входит он в царский покой – Горе на печи сидит, царь на воде, а по всему дворцу только что нет грома и молнии. Посмотрел солдат на Горе и спрашивает:

– Ты шалишь?

– Не люблю!.. – предупредило коротко Горе с печи.

– Хорошо, – сказал солдат. – Забираю его.

– Врёт, небось, – пояснило Горе с печи встрепенувшемуся царю. – Это он над тобой потешается…

– Ты с печи-то слезай! – посоветовал Горю солдат. – У нас с тобой дел невпроворот на сегодня ещё. Раз слово дало, что уйдёшь к согласному – обратной дороги не к лицу самому Горю искать.

Ну и тронулось Горе с печи.

– Забираешь?!!! – пришёл, наконец, в себя от радости царь. – Погоди, погоди, я сейчас! Всё отдам – и четверть царства, и четверть казны, и оформлю всё как положено!

– Нет, – сказал солдат. – Мне того, что забрал хватит с верхушкой. Лишнего не надо.

И пошёл со дворца. Скривило Горе напоследок несметную рожу царю, показало язык и поплелось за своим новым товарищем.

– Что делать будем? – спросило Горе у солдата, стоя на крыльце дворца и почёсываясь.

– Дел хватает, – сказал солдат. – Надо соли в деревню свезти нашим жителям, да каких никаких свистулек, да леденцов ребятушкам нашим прихватим.

– Эт ты брось, – не спеша и позёвывая, откликнулось Горе. – Дела теперь кончились. Какие там ребятушки, какая там соль... Теперь я вот с тобой. Эк, придумал – свистульки!..

– Ты так ты, – согласился солдат, – а только без соли никак возвращаться нельзя. Пойдём.

– Что пойдём! Полетим! – согласилось и Горе с солдатом. – Вот, смотри…

У солдата нога возьми и подломись на крыльце. Полетел солдат по всем правилам. Он в одну сторону, нога в другую. Поднялся потом, посмотрел вокруг себя и говорит:

– Так и ногу ведь можно было б сломать! Ну да не беда – одну ногу два раза не потеряешь.

И давай назад ногу пристёгивать. Озадачилось Горе, не понявши поперва. А солдат поясняет ему:

– Ты с протезом бывай аккуратнее. В-первых, дед Кузьма его мне строгал, а Кузьма дед до шалостей строгий дюж! А, в-вторых, если мне без ноги идти, то придётся тебе ж мне быть посохом.

Согласилось Горе с солдатом или совсем нет – то неведомо, а только всё ж вело себя в городе том ещё с приличием. Не показывалось, сзади кралось. Вот купил солдат соли на ярмарке, прихватил леденцов малым детушкам и пошёл по дороге обратной через лес пробираться в свою деревеньку. Утро шёл, днём устал, сел солдат на малой полянке передохнуть, рядом Горе с краю устроилось. И говорит Горе солдату:

– Всё, солдат. Утомилось с тобой. Ты мне геройством своим, конечно, сильно понравился, а теперь я устало не быть. И теперь я тебя изведу…

– Что ж, – говорит солдат. – Извести меня дело не хитрое. Только знаешь – и я притомился с тобой. Тенью тёмной идёшь, песен не поёшь, интересное что – не рассказываешь. Я тебя на Счастье перековывать буду!

Горе даже сначала не поняло. Что это собственно с ним обращение. Не случалось просто на свете такого ещё, чтобы Горе на Счастье перековывать. Рассердилось Горе сразу, как поняло и даже немного обиделось. Темень стала кругом. Светлый день обернулся злой ночею. Дует ветер кругом ледяной, тучи в молниях по небу движутся.

– Не робей!.. – говорит скрипом Горе тогда. – Не робей тогда больше, солдат. Не робей страхом малым совсем, а робей теперь страхом единственным. Самым страшным из страхов всех. Потому что с тобой теперь Я. А зовут меня самое Горе!..

А само узко глазы сдвигает и щурится, зло глядит и по страшному скалится… Посмотрел солдат на такое его поведение, выбил трубку свою солдатскую о сапог и задумался.

– Ага!.. – Горе пуще всей мордой встопорщилось. – Не по себе чай, солдат? Если так глубоко ты задумался!.. С Горем век теперь мыкать тебе, с Горем век тебе теперь мыкаться!..

– Неужели курить прийдётся бросать?.. – задумчиво спросил и неизвестно у кого даже солдат. – Жаль, конечно, а что поделаешь!

– Что? – не поняло Горе, витийствуя; тучи мало притихли и спрятались… – Солдат, ты чего?

Солдат посмотрел ещё раз на Горе своё, потом на трубку солдатскую и упрятал трубку в сапог.

– Мне б заботы твои, дитё малое! – говорит тогда солдат Горюшку. – Мне б заботы твои – я бы счастлив был. Ты пока вот сейчас здесь дурачилось, знаешь, сколько мне разного виделось…

– Да ты что! Ты чего!!! – так обиделось Горе, что даже отвернулось совсем от солдата тогда. Тогда небо и сразу развиднелось. Стало ясно кругом, тепло, ласково. – Да то я же, солдат! То ж ведь Я!!!

– Хоть немного теперь отлегло совсем, – облегчённо вздохнул солдат. – Ты, не дай Бог, чего померещится – за меня хватайся и прятайся. Вишь морочит бывает как дедушку!

– Солдат, а солдат!.. – окликнуло Горе, не оборачиваясь.

– Что, родимое? – отозвался солдат.

– Это я ведь перед тобой тут представление устраивало. Старалось и делало всё…

– Да ладно!.. – изумлённо развёл руками даже солдат. – Врешь, поди? Вот дела… А я уж думал курить надо бросать! У нас вот в деревне Михей – старый дед, а туда ж! Пристрастился курить страсть-траву. Так такие же байки рассказывал, что случается – жуть. Уж-то ж ты?

– Я, солдат, – говорит Горе горькое. – И всё из-за тебя! Ты кого собрался перековывать?..

– Перековывать? – сказал солдат, словно припоминая. – Ах, ну да! Нет, так вижу с тобой мы долго будем лишь баловать. Надо нам уговор сочинить.

– Уговор – это что? – повернулось Горе к солдату с интересу совсем; на ближайших деревьях несколько ядрён-шишек осыпалось.

– Уговор – уговор! – пояснил вслух солдат. – Считать будем до трёх. Будет полных три раза у тебя, чтобы долю свою отстоять. Если с трёх меня раз ухайдокаешь – твоя власть, буду верно служить и терпеть тебя. Только если с трёх раз не управишься, то уж не обессудь – буду звать тебя Счастьем. И тогда жить тебе по-нормальному.

– Мне, солдат, тебя одолеть, – отвечает Горе, присвистывая, – так и разу хватило бы с крышкою. Я согласно на три. И вот как не удержишь, солдат, буду век на тебе тогда ездить я…

– Да ты не сразу пугай, – посоветовал солдат. – Сил немного оставь на потом. А чтоб всё до конца нам выверить, чтоб понятно нам было, что – раз, так ты каждый раз тогда спрашивай. Как готово будешь – и спрашивай: «Ну как?». Если я отвечу «Твоя взяла!», значит быть мне у тебя в услужении, ну а если того не скажу, а скажу что не то, значит раз твой пошёл кошке в задницу.

– Куда-а? – озадачилось Горе постановкой вопроса.

– В гости – куда! В гости к ёлкиной бабке Матрёньевне. Ничего, значит, у тебя не вышло, понятно уже?

– Куда ж понятней-то!.. – согласилось Горе. – На дорожку-то может закажешь желание? А то что-то мне ясно как-то чувствуется, что совсем нам недолго осталось бродить с тобой по этому свету!...

– Желание? – переспросил у Горя солдат. – А и верно ведь. Знаешь что? Ты мне дай отнести соль домой. Я всё нашим отдам, чтобы им-то хоть не горевать зря пресной жизнью, а уж там мы с тобой со спокойной душой и с неограниченным временем потягаемся.

Согласилось на это Горе вполне – Горю лишний момент не в убыток, и пошли они соль относить. Вот идут через лес, через полянки, через поле чистое. Вдруг навстречу им путник отрёпанный. С виду добрый вполне человек, только пыльный уж очень, видно в дороге уже совсем не один день. Завидел солдата с Горем, остановился, поклонился слегка и говорит:

– Всем вам здравия, люди добрые!

Поздоровался солдат с путником, Горе за ухом лапой почесало и смотрит внимательно.

– А позвольте спросить, люди добрые, если вам не накладно ответить мне – кто вы есть и куда путь свой держите? – говорит тогда путник им. – Может я чем смогу вам помочь, а быть может и вовсе нам в одну сторону…

– Я – солдат, – отвечает солдат. – А со мной это Горе моё настоящее, а в дальнейшем моё это Счастье.

– Солдат, не хами… – попросило Горе.

– Хорошо, – отвечает солдат. – А идём мы с ним соль относить, петушки-леденцы детям малым. Но это нам путь не путь. Это так только малый попуточек. А поспорили с Горем моим мы о деле нашем, о внутреннем, и каждый идёт теперь своего счастья искать.

– Э, ребята, – говорит тогда путник им. – А ведь мне с вами совсем по дороге. Вы возьмите меня хоть на часть пути!

– Отчего же не взять! – говорит солдат. – Счастье искать дело верное, будь с нами. Тебя как зовут?

Поклонился им путник, порадовался, что идти ему дальше в компании и им всё про себя объяснил. «Самый несведущий везде человек – это я», говорит, «А зовут меня попросту – Знай».

– Погоди, – говорит солдат. – Ты определись. Либо – Знай, либо – самый несведущий. Ведь не может такого же вместе быть?

– Как раз тот случай, – пояснил ему путник. – Я знаю только, что ничего не знаю.

– И больше совсем ничего? – удивился солдат.

– Ничего! – подтвердил Знай. – Подсказать, правда, бывает могу… В тех подсказках ума ни на грош один, но с чего-то всё людям сгождаются. А я сам ищу ближний край земли.. Говорят, там встречали истину вечную, а может покой нездешний, или ещё что нужное можно найти. Верно не верно, а посмотреть по любому найду-посмотрю.

Так и пошли они дальше втроём – Знай, солдат и Горюшко-горькое. Вот подходят втроём к деревеньке в лесу. Лес стоит, охраняет деревеньку, чисто поле со всех сторон опоясывает. Вышли в поле из лесу они, а уж вдали деревеньку видать.

– Это вот и есть деревенька моя, – говорит солдат.

Только смотрят они – над деревенькою дым высоким столбом подымается. Узок столб, а до неба почти и чёрен, как ночь.

– Ну и что? – остановился солдат и говорит. – Я же просил тебя, Горе ты моё луковое. Ну почто деревеньку тревожить-то?

– Сам ты «луковое»!.. – обиделось Горе слегка. – Никто твою деревеньку не трогал. Это Летун.

– Кто? – не понял солдат.

– Поясняю – Летун, – ему Горе. – Дымолёт организовал. Мало того, что амбар сжёг, так ещё умудрило его самого оземь малость не с семи саженей!..

– Летун, значит… Тогда извини! – понял солдат. – Во даёт!

И для Зная уже пояснил:

– Это наш лётный мастер чудит! Так-то он кузнецом пробирается – но по лётному делу мастак! В прошлый раз баня в щепки пошла… Ничего. Зато баня у нас теперь новая.

– Прогрессирует? – уточнил только Знай.

– Ещё как! – подтвердил мысль солдат. – В прошлый раз только с трёх саженей ухнулся, теперь, значит, с семи… Нам его бы с собой – нам бы сама жизнь была не в расстояние! Ну да у него обычно дела…

– Ничего, – сказал Знай, – Он догонит потом, по пути. Относи свою соль.

Дом солдата стоял на краю. Вот солдат по деревне разнёс, что добыл; Знай же с Горем в дому его дожидались. Знай смотрел в стену всё и непонятно, что мог видеть там, а Горе готовилось – Горе думало горькую думушку…

Пораздал всё в деревне солдат. Вернулся, ногу хромую приладил-поправил. «Всё! Готов», говорит. «Раз готов – так пошли», говорит ему Горе-горькое, «я как раз тебе жизнь покажу. Правильную. Порадуешься. Теперь прямо пойдём, куда глаза глядят, а там дальше дорогу уж покажу, если понадобится».

Вышли они за околицу деревни, чисто поле прошли, зашли в лес. И немногого-то не прошли, а навстречу им три разбойника. На дороге стоят, ухмыляются.

– Началось, – предупредило Горе с ехидною. – Отбивайся теперь. Твой ход, солдат…

– Спору нет! – отвечает солдат. – Ну что, доброе утро, ребятушки!

– Чего? – говорят тогда злы разбойники.

Посмотрел на них солдат, видит – народ не больно догадливый, не стал тогда прямо их обижать, а сперва стал со Знаем советоваться:

– Знай, как мыслишь – нам хватит троих?

– И не знаю, – отвечает задумчиво Знай. – Если только мне два!

– Чего два? – оторопели разбойники. Но мозгами вращать начинают уж.

– Нет! – говорит тогда Знаю солдат. – Двух съедим, а третьего впрок возьмём. Нам ещё до обеда шерстить – может больше нам дичи не встретиться! Доставай чересло.

Знай за край ветхой полы залез, достал чересло и говорит солдату: «Не спугни! Осторожно». Да как вскрикнет «Твой край!».

Тут одолела разбойников непонятная сила, ноги подкосились, глаза замутились, и как далась у них тяга в лес!

– Упустим! – кричит вслед солдат. – Растапырь! Растапырь!

– Чего я? Чего я? – кричит Знай. – Того хоть держи! Нет? Сумеешь? Эх-ма!!! Снова вышло – ушли!..

Очнулись три разбойника уже в глубоком лесу.

– Чудом не съедены! – говорит один.

– Вишь, как нам повезло… – отвечает другой, – разнобой у них вышел, у нехристей!

– Да не так-то нас просто и взять, – говорит тогда третий разбойник, – простой череслой!

– Знай, а что это – чересло? – спрашивал уж тем временем солдат по дороге у Зная.

– Откуда ж мне знать, – говорит ему Знай. – Я мало знаю чего. А чересло это вообще ты сам выдумал. Тебе лучше известно, наверное. Ты просил – я достал.

– Ага… – понял солдат. – А ты Горя моего не видел?

– А нет, – озаботился Знай, останавливаясь. – Неужто отстало! Стой, солдат! Пошли возвращаться твоё Горе искать.

– Моё Горе искать редко приходится… – говорит вдруг солдат. – Ты мне поясни лучше, как оно у тебя на плечах оказалось?!

Смотрит Знай: правда – Горе сидит под шумок у него на плечах, только семечки радостно лузгает.

– Совесть есть? – спрашивает у своего Горя солдат. – Ты чего не на те плечи взлезло? А ну-ка давай на свои!

– Ты, солдат, весь хромой! – говорит тогда Горе ему. – На тебе ехать – только себя растрясти. Не собрать потом будет по пёрышку. А пешком идти я устало совсем и вообще я тебе, солдат, покажу куськину мать. Ты чего спугнул трёх разбойников? Люди может пешком просто шли и от нечего делать прогуливались! Это вовсе за раз не считается!..

– Хорошо! – отвечает солдат. – Только знаешь чего? Ты мне тут хоть дядю с хвостом покажи, а с товарища моего слезь сейчас. Потому как моё ты Горе – значит моё. Уж больно считай я до своего Горя жадный. Значит ехай на мне, ну а как уж трястись разонравится – поменяешь мне ногу мою с деревянной на старую добрую, что я на войне потерял. Тебе найти её несложно будет, а дорога комфортней и радостней.

– Стой, солдат, – говорит тогда Горе. – Мне считай, что уже разонравилось. Получай свою ногу, да подставляй спину. Поедем прямо аж к куськиной матери.

Смотрит, даже не верит солдат. А нога у него-то – здоровая! Снял он с радости Горе у Зная с плечей, на себя посадил. Но для порядку выдал Горю серьёзну инструкцию: «Не скакать, не прядать и не пихаться пятками. Семечки завтра будешь грызть, а людям своим пешеходным в другой раз передай по лесу без дубин и пистолей прогуливаться!».

Вот и дальше пошли.

Шли-шли они, вышли с лесу и пошла кругом – степь. Степь без края, без малого деревца. Идут, дорогой пылят, Знай облака считает, Горе важно на стороны косится, солдат лихи песни насвистывает. Смотрят вдруг – на горизонте туча тёмная подымается. А с-под тучи той словно гул идёт. Остановились солдат и Знай. Солдат чуб задрал, на Горе своё наискось глядит: мол, твоих рук дело? А Горе тихо пыхтит – не выяснило ещё, к чему оборот…

– Знай, ты такого не видел когда? – спрашивает тогда солдат у Зная.

– Не видел – посмотрим, – отвечает спокойно Знай. – На Летуна вашего очень похоже.

– Нет, – говорит Горе, – на Летуна это совсем не похоже…

Зазвенело, засвистело, загудело кругом. Знай с солдатом пригнулись в обочине. А гул всё сильней, туча пыли солнце закрыла, вдруг стихло всё враз. «Прилетел…», шепчет Горе на ухо солдатово. Вот развеялась пыль, солдат со Знаем головы подняли, смотрят – стоит. От земли два вершка, по бокам два мешка, а само на бабая похожее. «Соловей, говорит, я. Разбойник. Буду с вами в свисте тягаться для юмору. Не осилите – порешу! Тоже для смеху. Так что там не сильно-то бойтесь, в канаве-то. Вылезайте, состязаться начнём!»

Видит солдат – дело серьёзное и говорит тогда Соловью тихим голосом:

– Не мешай. Виновата спугнёшь… Ввек тогда не нашутишься…

А сам в землю всё смотрит, как ищет что. Знай тоже смотрит, по правилу, и один раз как будто нашёл, хвать руками обоими, ан нет как нет! Снова смотрит внимательно Знай, ловит по всей земле что-то одному ему ведомое. Посмотрел Соловей-разбойник на них и спрашивает:

– Вы, ребята, в нормальном здоровии? Вы чего там внимательно ползаете?

– Не мешай! – отвечает солдат. – Виновата тут ищем. Не видишь что ль?

Посмотрел Соловей повнимательней – не видит ничего.

– А кто он такой – Виноват? – тогда спрашивает.

– Виноват, – отвечает солдат, а сам шапкой уж ловит, а всё никак, – это тот, кто во всём виноват. Все беды от него. Неказист, как блоха, а по всему миру в бедах старается. Мост с утра развалил, а к обеду нас обещал извести, больно мы ему как хозяева не нравимся… Оп! Поймал! Держи крепче за шапку-то, Знаюшка!

Знай за шапку солдатскую хвать, навалился всем телом, подмял под себя, а потом растянулся на шапке, ногу за ногу закинул, в небо глядит, облака считает, ногой только покачивает.

– И досталось же нам наказание! – говорит солдат Соловью. – И за что? За малость какую-то!

– А за что? – тогда спрашивает Соловей-разбойник.

– Наступили на хвост колдуну, – объясняет солдат. – Он тропинку змеёй переползал, а мы-то возьми, да и не заметь. Вот и дал он тогда нам подарочек. Управляйтесь, говорит, на здоровье. А у нас уж сил нет. То телегу в дороге подкосит Виноват, то в полях насовсем небо высушит, а то просто шалит, мост сломает или там другое что-нибудь своему хозяину, одним словом всё не всклад – то рёбра от него болят, то в затылке без устали чешется. А послушай! – солдат говорит. – У тебя вот в хозяйстве-то как? Всё в порядке? Давай мы тебе его отдадим! Всё равно лишь зазря по степи свистишь! Отдадим ему, Знай?

Соловей-разбойник сошёл с лица, побледнел и слегка поубавился.

– Не знаю, – говорит тогда Знай и потягивается. – Соловья ему хватит надолго ли? Вон Горыныч трёх дней не стерпел, воротился с подбитым крылом и с обрадованною мордою. Заберите, говорит, будьте людьми-человеками, нету сил мол терпеть. Соловью отдавать – только время зря попусту! Надо в застежь нести… Отдадим Соловью, не успеет понравиться, а Виноват уж опять к нам воротится! Разве тольк ещё кому сплавит его до поры… А Горыныча жаль, конечно…

– Отдохнём! – отвечает солдат. – Хоть и чуть. Соловья-то не жаль нам, наверное – всё равно он нас извести хотел.

– Соловья тоже жаль! – говорит тогда Соловей. – Он же вас не извёл! Это может быть шутка евойная у него такая. Вы мне, ребята, не отдавайте вашего Виновата, а я может вам пригожусь.

– Так и быть, – отвечает солдат. – Прячь Виновата, Знай! Только как из нас кто полусвистнет лишь – будь готов! А до той поры есть задание. Разбойничать вовсе оставь пока мы к тебе ещё добрые.

– Ой, да как же я без разбоя-то? – Соловей-разбойник и спрашивает.

Знай тогда посмотрел на него вопросительно и стал пазуху приоткрывать, в которой Виновата запрятал уж.

– Всё! Теперь осознал, – поспешил Соловей. – Не выпускай, Знай, Виновата – оно же и без разбоя жить можно.

– Вот и ладно. Бывай! – дал напутную Соловью солдат и дальше пошли. А Соловей полетел в свой лес.

Идут дальше, Горе и говорит:

– Солдат, а солдат! Авось, этот раз опять не считается. Вы пошто Соловья не уважили? Посвистеть ведь просто хотел, а вы мне только трель вот испортили.

– Хорошо, – отвечает солдат. – Но вообще-то ты брось. Ты заданья давай поконкретнее. Не к лицу за авось Горю прятаться!

– Будет тебе конкретнее некуда! – говорит тогда Горе, посерживаясь. – А до поры ты меня развлекай. Утомилось я зря на тебе ехать. Пора тебя к порядку приучать!

– Приучи! – согласился солдат, а сам позади спины рукой хвост у Горя нащупывает.

– Значит так, – говорит тогда Горе. – Учись. Как за левое ухо тебя потяну – песню петь. Как за правое – сказку чтоб складывать. Больно сказки люблю! А без песен и вовсе не жизнь…

– Хорошо, – отвечает солдат, а сам хвост Горя на кулак наматывает. – Сейчас устроим здесь такое Лукоморье – птицы слушать слетятся! Начинай!

Вот Горе с радости солдата за левое ухо хвать, а солдат кулак с хвостом-то и дёрг в сторону – Горе-то не своим голосом возьми и запой.

– Нет, – говорит солдат. – Это разве же песня? Срам один! Ты давай покрасивее пой, постарайся уж!

Горе с неожиданности такой слова не может вымолвить, а солдат уж другой раз – дёрг за хвост. И второй раз Горе запело не своим голосом. А пришло в себя:

– Стой! – кричит. – Ты солдат чего учиняешь тут? Это ж ты должен петь, а не я!

– Да? – солдат говорит. – А чего ж тогда ты поёшь?

Оглянулось Горе – у солдата уж руки в карманах, хвост себе сам нормально болтается. Не возьмёт Горе в толк, что к чему.

– Солдат, ты осторожнее в жизни будь! – предупредило Горе. – Я тебя в последний раз как человека предупреждаю – пой!..

Солдат видит – делать нечего – и как дёрнет Горе за хвост в третий раз, у того от радости аж чистый альт прорезался. Горе назад глядеть – опять у солдата руки все при себе.

– Нет! – говорит с сердцем солдат. – А не перепеть мне всё же такого певца! Как ни старайся. Давай я лучше тебе сказку расскажу!

Покосилось Горе на хвост опасливо и говорит:

– А иди-ка ты лучше солдат прямо с твоими песнями и сказками!.. Нечего по дороге языком зря трепать!

– Ну, как знаешь! – покрутил огорчённо ус солдат. – А то б рассказал…

– Не надо! – строго сказало Горе. – Ни к чему. Лучше будешь зной добывать, что в колодце через три версты. Вот там с куськиной мамкой ты у меня и повстречаешься!

– Зной так зной, – отвечает солдат. – Только не обмани.

И вот через три версты смотрят они – стоит действительно колодец, рассохшийся весь, сруб паутиной затянут – вот-вот внутрь провалится.

– Здесь и будет тебе зной, – говорит тогда Горе солдату. – Как добудешь три полных ведра – так дальше живи! А не добудешь – моя взяла. Тут колодец-то правильный, в нём отродясь веку уж ничего кроме зноя не водится. Приступай, не робей, а я тут пока в сторонке погреюсь.

– Я с тобой, – говорит солдату Знай.

– Дело, – согласился солдат с товарищем и обратился к Горю: – Эй, гражданин, а ведро-то где?

– Там в колодце… сам ты гражданин… – отвечает Горе позёвывая. – Счастливого пути...

Смотрит солдат, а кругом голая степь и хоть бы кустарник какой – всё голо кругом. Подошёл солдат к колодцу, глянул внутрь – темнота. На сруб опереться – рухнул весь вниз сруб, только пыль…

– Делать нечего, – говорит солдат Знаю. – У меня зарок, надо лезть. Я, Знай, прыгну сейчас, а как откликнусь со дна, что нормально всё и благополучно у меня так и ты тогда за мной.

– Хорошо, – говорит Знай. – Я по любому с тобой.

Вот набрал солдат духу полные лёгкие, зажмурился и прыгнул. Знай час ждал, два ждал, три – тишина. Соскучился Знай солдата ожидать один – вдруг ему там помощь нужна, и пошёл себе вслед. Долго падал в колодец, притомился уж, как упал – пыль столбом. Смотрит солдат сидит на дне колодца – сапог починяет. «Я, поясняет, уж извини, Знаюшка, кричал тебе, кричал, да нешто отсюда докричишься!».

– Эт ничего, – говорит Знай. – Ведро-то нашёл?

– Да какое там здесь ведро! – объясняет солдат. – Труха тут одна какая-то, а путёвого ничего нет.

– Ничего, – говорит Знай. – Придумаем. Идём для начала искать что-нибудь подходящее.

Надел солдат сапог, и пошли они с Знаем искать подходящее что. Вот идут, кругом пустыня сплошная жаркая, песок и кроме пыли ничего порядочного не находится. Вдруг смотрят: идёт им навстречу древняя старушка.

– Что, молодцы, аль потеряли чего? – спрашивает старушка.

– Нам бы зноя всего три ведра, – отвечает солдат. – Ходим вот – добыть пытаемся.

– А вам как, соколик? – спрашивает старушка. – Для себя или впрок?

– В том-то и дело, мать, что себе нам хватает вполне. А сюда мы пришли – по заданию. И именно три ведра всего, а надо с собой.

– Здесь ведёр не сыскать, – говорит старушка тогда. – Оно дело дотоле невиданное – из таких мест зной черпать. Вы, ребята, чтобы в курсе – почти что в зеве земли, почитай што в аду. Не самая пекла, конечное, но место довольно приличное. Потому что зовут меня Засуха, и живу я здесь замужем за Великим Зноем с времён незапамятных. А вот зноя добыть даже и не три ведра, а и горсточку – вот это вопрос. Великий Зной и горсточкой не поделится. Больно лютый он у меня к своему добру. Да ещё обличьем – полный дракон. Три головы и каждая сама у себя на уме. Очень умный, но страшный – аж жуть! Вам, сынки, обязательно нужен-то зной?

– Да не так чтобы, мать, через край, – отвечает солдат. – Просто без этого зноя у нас воспитательный процесс одного привидения существенно затормаживается. Надо бы счастья своего попытать. Ты сведи нас, пожалуйста, к супругу своему. Раз человек умный – должен понять.

– Да какой же с него человек? – вздохнула старушка. – Жалко вас, ребята, ну да ладно уж. Мы в аккуратную подойти постараемся.

И постарались. Подошли к дворцу Зноя пока был тот тих и далёк: в дальние страны летал поля ветрить.

– Вы тут спрячьтесь, ребята, за печкой, – говорит тогда старушка. – А как Зной прилетит, то может чего и получится.

– Хорошо, – говорит солдат. – Попробуем. План подходящий вполне, только без печки. Негоже людям добрым за печкой сидеть. Выдюжим, Знай, на виду?

– Сам понимаешь – знаю не много, ведать оттого не могу. А за печкой пыли больше, чем у меня на клифту – всё одно чихать, так чего уж там прятаться.

– Тогда так, – сказал солдат. – Матушка, мы тут на передней лавке посидим, ты не обижайся уж.

– Да чего там, сынок, – отвечает старушка. – Сидите, конечно, у Зноя всё одно нюх такой, что редко кто спрячется.

Вот прошёл час, другой, третий… Вдруг потемнело небо в окошках, да как полыхнёт огнём вдоль всех стен.

– Милый мой прилетел, – сказала старушка Засуха и задрожала слегка.

Растворилась дверь входная, огромная, главная, и оказался на пороге дракон. Величиной в самую притолоку, жаром разит, грозен и тёмен, как чёрный дым.

– Как Горыныч, – говорит тихо Знай. – Только небольшой.

– Человечьим духом несёт!!! – загрохотал с порога дракон. – Отвечай, жена, где упрятала храбрецов этих хре́новых?!!

– Что ты, милый, пригрезилось тебе никак на далёких просторах с перелёту! – испуганно стала отвечать по-привычному было старушка Засуха.

– Да ты глаза-то разуй, юноша, – говорит тогда, поднимаясь, солдат. – Мы тут ваше величество уже три добрых часа дожидаемся, а вместо гостеприимства, с порога – один дым.

– Молодец! – аж опешил дракон и уточнил диспозицию: – А почему не из-за печи?

– Мы по обмену опытом, – объяснил солдат. – Вот у нас к примеру доброго гостя в красный угол сажают, кормят, поят и для начала желают здоровия.

– Понял сразу! – ответил дракон. – У нас точно так. Только в красный угол сажают хозяина с дальней дороги, накормят, напоят и гостя повкусней ему на закуску преподнесут! Сейчас продемонстрирую.

– Ну и ешь! – говорит дракону солдат. – Надоело всё, сил просто нет. Один свистит, юморист, другие для смеху по лесу с дубинами проминаются, третьи гостей себе только на десерт представляют!

Снял солдат с головы шапку – как есть готов смерти в пасть. Дракон слегка опомнился.

– А сражаться? – говорит.

– Ешь давай! – отвечает солдат. – Не томи.

Дракон-Зной осерчал тогда насовсем и превратился в человека несовершеннолетнего возраста.

– Сам ешь! – говорит обиженно. – Ребят, давайте лучше в карты играть.

– О, малыш! – произнёс озадаченно Знай. – А Горыныч так не может совсем…

И тогда совершенно другой пошёл разговор. Первым делом подкрепились втроём, как товарищи, солдат, Знай и Зной, затем поговорили для знакомства и приличия, а потом сели в карты играть.

– На что будем играть? – говорит малый-Зной. – На припасы, на дело или на интерес?

– Нет, давай на интерес играть, – говорит солдат. – А то у нас из припасов только мы сами с собой. А интерес у каждого свой найдётся. Нам вот как раз твой зной нужен – три ведра.

– Годится, – говорит Зной-дракон, как вполне человек. – Остаюсь в пройгрыше – с меня три ведра жара самого отборного. А если кто из вас в загоне окажется – остаётся у меня насовсем. Будем вместе летать на задание.

Справили уговор. Вот Знай карты сдал, и сели они играть в долгую. День играют, другой, спокойно всё – на равных идёт.

– Ребята, – один раз заметил дракон за игрой. – Я вас позабыл упредить. У нас тут день за год числится. Вы никуда часом не торопитесь?

– Не знаю точно, – говорит, думая над картами, Знай. – Бубового вам что ли спустить?

– Бубовым нас сразу не взять, – говорит в ответ солдат. – Нет, у нас времени определённо неистощимый запас. Мы в серьёзных делах временем не граничились.

Играют дальше. Третий, четвёртый, пятый день свободно сидят. Игра ровно идёт. Вот на шестой день будто хлопнула где за тридевять земель входная дверь.

– Жёнушка, посмотри! – говорит дракон, не отрываясь от карт. – Кому там на земле не жилось?

А в двери горницы уж Горе идёт.

И с порога с ехидною спрашивает: – Ну как? Доигрался солдат?!

– Погоди, – отвечает солдат. – Вишь к рукам карта идёт как раз!..

И на Горе своё даже не оборачивается вовсе совсем. Поприсело Горе с обиды-то…

– А вы не задержались тут часом, ребятушки? – от обиды Горе и спрашивает. – Я вас пять лет, шестой жду не дождусь, а вы здесь ловко устроились! Кто зной будет добывать?

– Тётенька, не шуми! – говорит дракон-Зной. – Я добуду зноя тебе – не унесёшь. Сейчас вот только в карты доиграем, и я тебе голову откушу. Готовься пока.

– В пыль сотру… – объявило вслух Горе.

– Нет, – говорит, глядя в карты, солдат своему Горю. – Обижать никого кроме меня не сметь, пока при мне. И голову никому кусать незачем… Это Горе моё, – пояснил дракон-Зною солдат. – Заждалось там наверху, поди, хоть и само нас на глубину и отправило.

– Понятно, – говорит дракон. – Тогда дальше играем.

А только не идёт дальше игра. Хоть Горе и ждёт в стороне и в дело лезть не мешается, а общий беспокой пошёл, и игра в день свернулась на нет. Остался в убытке дракон на седьмой день.

– Что ж, – говорит, – с меня три зноя ведра. Жаль, конечно, что не пришлось заручиться ни одним из добрых товарищей. Ну да вот вам поверх зноя ещё слово моё: как нужен стану, повторите его раза три против ветра – я и явлюсь, на помощь или в карты переброситься разок-другой.

– У нас вёдер нет, – говорит Знай. – Не пособишь?

– Это не забота, – отвечает Зной. – Вы из колодца выбирайтесь спокойно, а зной вас наверху будет ждать и в вёдрах и всё как положено.

Поблагодарили дракон-Зноя солдат и Знай, попрощались с доброй старушкой Засухой, забрали Горе и пошли возвращаться наверх.

Возвращаются наверх – всё по правилам. Ведра со зноем стоят, полнёхоньки, не прикоснёшься – жаром пылают. Три. Вот Горе и говорит солдату с тоски:

– Ну и чего ты припёр их мне? И так кругом сплошная пустыня от жары, а он ещё зноя полно натащил!

– Ты, – отвечает солдат, – степь-матушку с пустыней путай не совсем! Нужен зной, не нужен – дело третье. Пригодится, может быть, не горюй! А только я одно дело серьёзное по уговору у себя с плеч снимаю. Добыли мы с Знаем зной. Далее думай задание! Куда будем идти?

– Ничего! – отвечает Горе. – Доигрался ты, солдат. Вконец мои силы извёл и терпение. Поперва жалко было, думалось человек вот порядочный, а теперь всё! Нет в тебе ни на грамм уважения к Горю своему, так и получай!

– Есть получать! – отвечает солдат. – Не горячись лишь поперва, с уважением у нас ко всем в порядке полном. Поясняй задание!

– А всё! Смерть тебе с товарищем – вот и всё задание! – пояснило Горе и накрыло солдата со Знаем на этот раз уж полностью.

Деваться некуда, так и погибли и солдат и Знай с ним за компанию…

Вот идут они полностью убитые Горем по тому свету и думают в унисон «Ничего себе!». Действительно – ситуация не из рядовых. Потому как – тот свет. Долго идут, на прежнем свете устали бы уже совсем и ноги бы отвалились – так долго.

– Знай, а чего это мы идём с тобой, когда на том свете положено лететь? – спрашивает солдат.

– На небо? – уточнил Знай.

– Хоть и на небо, – подтверждает солдат. – Или там в тар-тарары. Но, по-моему, лететь положено. А мы идём и идём, как неприкаянные.

– Так полетели, – говорит Знай и взлетел. Солдат за ним.

Смотрят – кругом благодать Божия, вниз далеко видно, чуть не за горизонт. Красота. И небо вокруг прозрачное на великое множество вёрст.

– О, а это там кто? – заметил Знай в стороне. – Смотри, совсем хорошо летим. Это же Летун с нами собрался на небеса!

– Точно, – говорит солдат. – Только чего ж это он не по своему обыкновению на аппарате каком, а как и мы – босиком летит?

– Доигрался, вот и летит, – пояснил Знай. – Должно с саженями при приземлении перебрал.

А тут подлетает к ним Летун и говорит:

– Получилось, наконец!

А сам аж сияет весь от радости и счастия на лице.

– Спору нет! – подтвердил его гипотезу Знай. – Даже, кажется, немного с лишком малым получилось.

– С каким лишком? – озаботился Летун.

– Мы на свете уже не на том, – пояснил ему расстановку сил солдат. Летун и сник.

– Жаль, – говорит. – Жаль. Совсем показалось впоймал науку за хвост. Лады, не впервой! Будем дальше значит думать…

И стал обыденно молчалив, как немая рыба, когда рот занят водой. Дальше летят.

Вот стало небо совсем близко. Стоят на небе ворота огромные, а при них ангел строгий.

– Так, – говорит. – Прибыла пресвятая троица! Вы, ребята, не в ту сторону прилетели! Вам как раз наоборот – прямо вниз. Летун – долетался, Знай – доузнавался, солдат – довоевался. Так что в рай погодите пока соваться! В ад идите!

- А там возьмут? – уточнил солдат. – Или тоже одна бюрократия?

– Там возьмут… – успокоил ангел уверенно, потому как точно не знал. – Там без пропусков – запросто.

– Ага! – понял солдат, и тут ангел строгий как выпишет им вниз грозовую пропускную, из молний разящих – так на молниях в самую пеклу все трое и въехали.

Да быстро так, что и удовольствия распробовать не успели толком. Глядь, а уж сидят все по трём большим кипящим котлам.

– Первое дело! – говорит солдат, пообыкшись немного, да пооглядевшись по сторонам. – Спору нет – уваженье к гостям это, так понимаю, когда дело с баньки парной начинается!

– Только черти в глазах мельтешат, – говорит Знай. – Думать о смысле мешают.

Смотрят, а Летун уже мастерит чего-то в своём кипятильном устройстве!

– Ерунда, – говорит. – Рано или поздно взлетим…

А сам над каким-то винтом пыжится.

– Для чего? – солдат спрашивает. – Там же нас не берут, в небе том…

– А так, – отвечает Летун. – Для чего-нибудь… В небе раз не берут – полетим выше неба…

И стронул винта.

– Чтоб раньше времени только не взлететь, – заинтересовался его делом солдат. – Смотри, там штуцер левый. Чтоб не полоснул.

– Не полоснёт, – говорит Знай. – Здесь раньше времени не взлетишь. Здесь вообще со временем напряг, то ли есть оно, то ли нет, вовсе не поймёшь…

Ну и искушения, конечно, пошли разные. Чтоб окончательно души попавшиеся сгубить. Летуну золотых гаек-болтов вокруг котла черти лопатами насыпали, Знаю листов насквозь буквенных и вокруг котла и в котёл накидали, а солдата стали ведьмами о рогах и хвостах соблазнять.

Летун сразу внимания не дал на материал, а как крутить стал, так к чёрту и обратился близпробегавшему:

– Уважаемый, у вас что – с железом здесь большой недобор, что вы с такого дерьма гайки делаете? На раз ведь резьбу посорвёт при первом серьёзном уклоне!..

– Много ты при жизни понимал, уклонист! – обиделся чёрт. – У нас тут всего есть надо чего, а тебя наказано было искушать золотыми гайками – значит золотыми. Жалобщик нашёлся. Люди за такую гайку жизни кладут и спину гнут, а он дерьмом обзывается. Смотри лучше внимательней, чего у тебя там в руках!

И дальше помчался куда-то в серую даль. Озаботился поперва конечно Летун, а потом, сказавши «и не на таком вашем золоте мы летали…», взялся на гайках резьбу на более крупную перебивать.

Знай тоже доволен.

– Никогда, – говорит, – и подумать не мог, какие славные пресса мёртвому припарки даёт!

Обложился листами буквенными, как пень на болоте, и сидит в полный рост. Только смотрит куда-то, как видит что.

– Да – удовольствия бесспорные! – подвёл итог солдат, выстроив в развед-шеренгу не приученных к дисциплине ведьм и отправив их для начала на заготовку ягод, грибов и дров для текущего отопительного сезона. – Горя моего только не хватает слегка, а так всё есть! Ляпота?!

А черти – народ работящий, усердный, у многих из них удел между прочим пожизненный – под котлами корпеть. И не то чтоб они сами к этому стремились, а просто строго у них: над ними страх, рядом кругом пекла, куда деваться? А тут непорядок неограниченный такой выискался – словно полное неуважение к их стараниям! Один баб всех неизвестно куда разогнал, другой в кипящем котле оттягивается как в раю и хоть бы рожу раз выраженьем сменил – уставился куда-то, вишь думает! А третий и вовсе что-то неладное с котлами пытается утворить: того и гляди или разберёт или ещё хуже – сберёт что-то наново, а чертям потом ломай голову, как на таком оборудовании работать. А он ещё приговаривает: «…взлетит… куда денется…». Как же, взлетит так, что потом всем чертям отвечать придётся за его эти взлёты. Одним словом – всё! Черти поначалу самостоятельно пытались управиться, жарку подбрасывали сгоряча, усовестить пытались ругательными словами. Но то ли ругательные слова не на том языке произносили, то ли температуру кипения у воды подымать сложно было для них, но на тонкости их никто внимания не обратил, и пришлось чертям старшего по котельному своему цеху вызывать, потому как – никак!

Пришёл старший по отопительному отсеку чёрт. С виду приличный, в кацавейке, в сермяжке и с бабочкой. Но известное дело: чёрт. Что тут поделаешь, когда невооружённым взглядом видно – не хозяин себе. Скривил рожу покрасивее осенней распутицы и как крикнет:

– На сковороды их!

И ногами топает, словно в такт.

– Паровоз! – заметил первым солдат.

– Никак переезд требуется, – отозвался с крайнего котла Летун. – Вишь – на всех парах подогнали! Поди, здесь мы управились уж.

– Шаман-Бубенец, – по танцу идентифицировал Знай.

И мига не прошло, как оказались уж все втроём на одной большой сковороде. Сковорода нечего сказать – большая, просторная в неохват. Серьёзная машина страстного пекла, и радость больше даже не в огне заключена, что сковороду ту вечно калит, а в том, что можно идти, куда хочешь в любую сторону, а всё словно на месте стоишь и вокруг – ничего. Даже чертей не видать, не мельтешат по сторонам: видно под сковородой где-то внизу стараются-орудуют. Летун пытался пойти уточнить – посмотреть через край под низ, когда уже к жару пообыклись слегка, да где там! До края идти, как вшу при желании гонять – до бесконечного.

– Не видать ничего, – сообщил Летун Знаю с солдатом.

– Отдохнём, – отвечает солдат. – Утомляют черти больше старанием, ну их. Доставай Знай колоду – пока сообразим на троих, если делать нечего тут совсем.

– Нет, – говорит Летун. – У меня пока есть мало-много ли дел. Мне сплав сковороды покою не даёт, поди не первый век его тут калят, а почти не изношенный, дознать состав, так на корпус первое дело б было!

– Годится! – отвечает солдат. – Ты как, Знай?

– В идеале, – говорит Знай. – Я такую бесконечность, как тут кругом по сторонам только в мыслях представлял, а видеть её как у себя в кармане и не мечтал даже.

– Здорово! – говорит солдат. – Видь тогда. А я в таком случае сапоги пока починю.

И вот сидят – солдат сапоги чинит, Знай в бесконечность глядит, Летун сковороду на искус пробует. Совсем ведь не трогают никого, каждый делом своим занят в тишине, а у чертей опять некомфорт: чего это они расселись на заповедной сковороде, как на поляне с избушкою – может не горячо? Так нет, добавляли до сильного жару, посылали чёрта тайного невидимо проверить-опробовать. Проверил. Опробовал. По остатку хвоста еле восстановили потом работника, а этим и понятия нет – сидят все в делах! Чертям отчего-то и работа стала не мила, когда рядом такое безобразие творится, пришлось старшего по отбору мук чёрта вызывать. Тот пришёл. В пиджаке. Всё как положено – в галстуке и носках. Но тоже видать по поведению: чёрт.

– Это что? – говорит всем троим. А сам от натуги слегка задыхается: – Мне хамить? Отчего не в носках! Всех и всем покажу!!!

Нервничает это он так немного и как крикнет тогда:

– В жернов самый их! В пузо мамоново!

– Каблук придётся менять, – говорит ему с сожалением лёгким солдат. Оторвался от работы на шум, смотрит, стоит перед ним – привидение. – Определённо менять! Смотри, Знай, кого к нам принесло. Это не ты часом там с бесконечностью балуешь?

– Это чёрт, – отвечает Знай. – Су́тул-Бабай. Восьмой квант от волны. На схлопе.

– Чадит больно, – заметил Летун. – Поршневые его, кажется, сильно запущены. Барахлят.

И оказались все втроём в гостях у правил, к которым и сам чёрт редко носа суёт. Вокруг – чудо. И куда ни глянь такие чудеса, что при малых не можно и сказывать. Красо́ты – одна щедрее другой и все словно наизнанку повывернутые.

Ну да кто бы пугался, да не те, кто сами мир стряпать умеют и устройство его понимают мал-мало совсем.

– Тут в карты играть точно потом! – сказал сразу солдат. – О, ведь сколько, понимаешь, бывает на свете делов!

Освоились понемногу, и каждый за своё приступил. Благо подручного материала здесь не то что на пустой сковороде. Летун с искорёженья да руд материалы стал собирать и детали в порядке готовить. Знай перекроил какую-то местную палку-копалку на перо, вздохнул и сел книгу о человеческих технологиях налаживать. А солдат из запчастей-повсюду стал людей собирать.

Вот тогда у чертей терпение и кончилось. Посмотрели они на дело такое день, два, три и вот в ночь, когда солдат, Знай, да Летун спали с усталости, выписали их из царства мёртвых наверх, на землю, пока они тут окончательно всё не переделали сгоряча.

Очнулись они уже на земле. Стоят, головами качают, а у самых ног вход в чёрну дыру остался. И дым над дырой в земле курится.

– Тьфу! – говорит солдат вниз, обнялись они все втроём и пошли по дороге песню горланить.

А Горе уже на месте, рядом вприпрыжку.

«Ну как?», с надеждою в голосе спрашивает.

А само уж не так хорохорится, потому как по песне уж видно – никак!

– Ну и что? – говорит солдат. – Чего с нами-то не полезло? Я уж стосковался там по тебе.

– Чего-чего! – говорит Горе. – Ничего! Я может пожилое Горе для таких экскурсиев.

– А! Пожилое! – отвечает на то солдат. – Это ничего. Это мы поправим со временем. Давай третий по счёту урок! Варианты не кончились?

– Солдат, чего ты вообще ко мне привязался? – объявляет Горе. – Я вообще-то не к тебе, а к царю было послано. В награду за пастушка, который на свирели и без царя неплохо играет. Ты, спрашиваю, с какого бока на мою голову объявился?

– Незачем было на царевых дитёв хититься! – отвечает солдат. – Они хоть царевы, а дети. Младшой горшка ещё не до конца одолел, а ты уж на них не с того взялось зариться, а вдруг как царь спятил бы да не утерпел бы искус? Тебе ж не раз поясняли, наверное, не выходить за рамки своей компетенции! Вот и терпи. Давай задание, если не позабыло ещё, как оно делается.

Задумалось Горе.

– Через три дня прийду! – говорит. – Сбирайся с силами, солдат. Могила тебя не извела, так найду тебе дело почище в сто крат. Уж знаю чего, только в тонкостях сомневаюсь. Небось – не обрадуешься!..

И сгинуло.

– Ну что ж! – говорит солдат. – Нам сбираться, што голому подпоясаться. Пошли, ребята, до дому уже. Порядком попутешествовали…

– Стой! – говорит тогда Знай. – У меня дома нет, но я дома всю жизнь. А до вас пока идти не могу – у меня дело чуть за краем земли. Надо сходить посмотреть.

– А я дома в покойники вписанный, – говорит Летун. – А у меня в голове теперь сверхтехнологии вложены. Мне опробовать их – тоже край! Я в город, какой побольше, пойду. Из железа лётного крылья строгать.

– Ну что тут поделаешь, – говорит солдат. – Знать пришла нам пора попрощаться до времени. Бывайте, друзья мои добрые товарищи! Много мы стерпели вместе, буду вас дома в гости ждать. А как не застанете меня – в походе значит, скоро вернусь. А там свидимся!

На том и порешили. А тут и дорога о трёх ветвях под ногами уже. Камень, всё, как положено. «Направо», написано, «себя потерять», «Налево – блаженным быть», а «Прямо – конец всему!».

– Выбор богат до привычного! – сразу понял солдат. – У чертей такой же примерное было ассортимент.

– Я направо пойду, – говорит Знай. – Мой край света там.

– А я налево, – сказал Летун. – Авось город подходящий как раз и найду.

– Ну, а я до дому, – говорит солдат. – Мне всё прямо идти.

Попрощались они друг с другом, пожелали удачи в пути и направились по трём разным путям.

И вот идёт солдат дальше один, в поле ночует, в лесу посвистывает, на пригорках в небо глядит. День идёт, два, три, вот уже за далёким леском деревеньки родной дымки запоказывались. А тут Горе как раз. Уже здесь. Рядом сидит. С дорогою. И неказистое такое, как раньше даже не было. «Потрясло, видать, моё Горюшко, пока добывало обузу-то мне!», пожалел даже Горе солдат в уме. Присел рядом.

– Ну, нашло? – говорит. – Разрешение для сомнений-то?

– Как не найти, – отвечает Горе, а само уж и дышит чуть не через раз. Но ещё немного ерошится: – Ты воздуху в рот набери, говорит, чтоб не поплохело с внимания. Жениться будешь на мне! Во!.. Ну как?!!!

– Определённый страх! – отвечает солдат. – Только воздуху-то зачем было набирать? Жениться дело хорошее, союзное. Хоть пять раз! Счастье ты моё ненаглядное!!! Прямо счас и начнём?

– Солдат, ты очнись-то хоть в жизни раз! – посоветовало Горе в отчаянии. – Не пять, а один! Ты хоть посмотри внимательно, кто перед тобой вот это вот есть! Я ж Горе, – говорит, – твоё, а не соловьиная трель!

– Не горячись! – отвечает солдат. – Теперь не можно Счастье моё Горем называть. Я и сам понимаю, может быть, в чём вкус, в чём не вкус. А три загадки твои по уговору выполнил, значит, правда теперь моя! И звать тебя теперь Счастьем, и стремиться тебе всегда теперь к красоте самопроизвольно. Счастье оно завсегда ведь красивое!

– Пошёл ты, солдат, со своей красотой! – отвечает Горе в сердцах. – За название был уговор, а за поведение уговору никакого и не было. Зови, как хочешь, а буду, как есть!

– И правильно, – говорит солдат. – Будь! Ты у меня и так краше всех, Счастье моё!

– Погоди, не части́ с обзывательствами-то! – еле держится Горе уже на ногах. – Мы до деревни ещё не дошли и свадьбу не спраздновали.

– А у меня главная свадьба – моё согласие, – отвечает солдат. – И свадьбу сыграем, и всё будет, как положено.

– А как же краше нет? – взмолилось Горе. – Когда посмотри! Ручки тонюсеньки, ножки тонюсеньки, за ухом умею ногой чесать и старенькое уж поди совсем!

– А ты доблестями не в самый туг хорохорься. Скромнее держись, – говорит спокойно солдат. – Ты сколько лет от роду старое уж? Все семнадцать? Порядочный срок, нечего сказать! Что ж мне тогда с моими семьюдесятью делать прикажешь? А за ухом правым левой пяткой чесать – это да! Не в каждом такой талант зарыт. Ну это каждому своё на свой век выдано преимущество. А лицом беленькое, моё ты сокровище. Не даром меня по тебе грусть у всех чертей пробирала.

– А вот хвост? – достало Горе свой последний весомый довод.

– Да где ж хвост, – отвечает солдат. – Ты само на себя-то хоть раз оборачивалось? Ты уж не путай хво́ста с косой. Коса тёмная, мне по вкусу как раз. Не горюй больше совсем!

– Правда, поди? – спрашивает его тогда Счастье, которое бывшее Горе. – И у чертей тосковал?

– Верней не бывает. Скучал, – отвечает солдат.

Так и вышло вот – с тех пор Горе Счастьем и зовётся. А солдат, который за него в ответственности и до сих пор у нас в деревне живёт, чего ему! Зной-дракон к нему в гости наведывается. В карты сидят или в дело какое летают. Знай не раз заходил и Летун. Летуна на деревне приметили-то поначалу – чуть по колодцам только с испугу не перепрятались. Но солдат всем тогда объяснил, как на тот свет их троих всех не приняли. Люди поверили, отошли. Детвора с Летуном змеев по облакам стала пускать, пока он опять в город большой не ушёл – полёт свой ладить.

А Знай до края-то земли дошёл. Всё как положено – глянул за край. Только о том, что видал там – говорить не спешит. Не то чтобы жадничает, а говорит не к чему – знаю мало, мол. А кому охота дюже, пусть сам сходит, посмотрит, оно ни у кого в запрете не состоит – за край глядеть. Смотри на здоровье – вороча́ться лишь не забывай.

А как раз под пасху и случилось. Деревья кругом цвели, праздник на улице, народ высыпал – рай словом кругом. Опять же солдат на площади со Счастьем своим ребятню малую тешит. И вдруг один ребятёнок малой как заорёт во весь крик на всю улицу:

– Глянь! Летит!!!

Народ и брови вверх, что шапки ронять.

Летун. Высоко-высоко, далеко-далеко. Сам по себе и даже без подспорья летит. Руками махнёт и хорошо ему среди маленьких голубых облаков.

Народ и рты в небо открыл. Многие потом так пробовали, да вышло ли, нет – не помню уж. То дело каждого.

А солдат со Счастьем улыбнулись вслед старому доброму товарищу, да и принялись дальше на радость жить.

Алёша жил в пансионате давно. Всегда. За другими мальчиками приезжали и забирали их в какие-то волшебные страны на выходные, а Алёша оставался тогда один. Жизнь была хороша. Пока был день. Днём можно было жить, как захочешь, а ночью оставалась только страшная чёрная дверь.

С лучами заходящего солнца уходила из мира надежда на возможную бесконечность светлого доброго дня, и оранжевые тени рисовали на стенах неверные первые контуры страшной ночной двери. Про дверь не знал, конечно, никто. Её ведь и не было. Днём. А ночью была. Дверь была соткана из ночной тишины. Из двери приходил ночью страх.

Алёша не боялся чёрной двери уже. Потому что невозможно было бояться всегда. Он только отворачивался ночью от стены, на которой была нарисована чёрная тяжёлая дверь, и спал, и всю ночь ему всегда снилась чёрная дверь в тишине. А ещё у Алёши был друг. Его звали Чёрная курица, потому что он жил во дворе с другими белыми курочками и петушками. Алёша был добрый мальчик и когда-то спас Чёрную курицу от ножа пансионатского повара и с тех пор Чёрной курицы словно не существовало для всех, во всяком случае мысли зарезать её больше ни у кого не возникало, а Чёрная курица стал узнавать Алёшу по звуку шагов. Он наклонял на бок голову смешно и словно вслушивался в землю, когда Алёша подходил к пасущимся петушкам и курочкам и смотрел на Алешу то одним глазом, то другим. Единственное чего не умел Чёрная курица – это разговаривать по-человечески, словами он произносил только встревоженное тихое «ко-к-ко-ко-о», но Алёша его и без слов хорошо понимал.

Днём было хорошо с Чёрной курицей, а по вечерам Алёша приносил ему хлебные крошки с ужина или сладкие печенья по праздникам. Но после заката солнца Чернушка, как называл Чёрную курицу Алёша, становился сонным, как другие петушки и курочки, и они садились все на жёрдочках – спать, а Алёша оставался один. Он редко рассказывал Чёрной курице про страшную дверь, потому что тогда Чёрный курица делал особенно озабочено и встревожено своё «ко-к-ко-ко-о», а Алёша не любил его напрасно тревожить.

Солнце ластилось к запястьям и по всем рукам разливалось необычайное тепло. Лёгкое оранжевое тепло пряталось в ладошках, и Алёше было смешно видеть, как вечернее солнышко топчется в его руках. Солнце было не здесь. Солнце было где-то неописуемо далеко, но здесь специально для солнца существовали две маленькие дырочки в деревянно-дощатом заборе. Два тёплых луча переливались, превращаясь очень быстро из жёлто-золотых в совсем красные и казалось, что они несут собой лёгкий оранжевый ветер ладоням.

– Чернушка, смотри! – посоветовал Алёша своему другу, и Чернушка смотрел.

Он поворачивал то один глаз, то другой, наблюдая лучи, и важно перебирал обеими лапами.

Уехали все давно. Аж вчера. И за плечами уже была одна добрая ночь, наполненная ничем кроме сплошного одиночества. К ночам было не привыкать. Алёша привык. К тем ночам, что прошли. Он и понимал хорошо, даже сейчас, вечером, что ничего страшного в тех ночах не было. В тех ночах, что прошли… Но впереди опять была ночь. Ещё одна. И за неё Алёша, если честно, немного переживал. Он вспомнил почему-то только сейчас, что прошлой ночью хоть и не было ничего страшного, но показалось, что дверь немного скрипнула. Тихо совсем. Может и не скрипнула даже, может приснилось вообще это всё. Но на мгновенье стало жутко от того, что дверь может открыться…

– Чернушка, дверь скрипела вчера!.. – не выдержал и сказал своему другу Чёрной курице Алёша, и Чёрная курица сказал:

– Знаю…

Что пониже-то был, лучик солнца, погас, а верхний вспыхнул вдруг, словно змейка-молнийка и скользнул по запястью Алёшиному к рукаву его форменного костюмчика. Алёша вздрогнул и почувствовал, как Чернушка ходит повыше него и хлопочет встревожено «ко-к-ко-ко-о».

Алёша открыл глаза и увидел, что просто лежит у заборчика. Чернушка заглядывал по очереди то правым, то левым глазом Алёше в глаза и всё хлопотал: «ко-к-ко-ко-о», «ко-к-ко-ко-о»… Левая рука онемела совсем у запястья и по ней словно молнийка бегала лёгкая боль. Алёша посмотрел на руку – всё было хорошо. Только солнышко ушло уже совсем, и сумерки привычно вползали во двор всё быстрей и быстрей. Алёша посмотрел на небо, в котором загорались уже первые звездочки, и поднялся с земли. Он отряхнул от пыли свою курточку и вспомнил, что забыл пообедать сегодня.

– Я кушать пойду, – сказал Алёша Чёрной курице, и Чёрная курица вытянулся вдруг во весь рост, скользнул, словно тревожная Алёшина тень, вдоль забора и закричал: «Эн-сайрен-Кк-кккууу-уууу-ууууууу»…

Белая грудка Чёрной курицы аккуратно и сильно встопорщилась, а красный хохолок вздулся огромным стройным пожар-петушком над чёрной его головушкой.

– Ты зачем? – сказал Алёша. – Ты не пугай меня, Чернушка. Зачем? Уже кончился день. Скоро ночь. Я пойду.

И пошёл. Отвёл встревоженого Чёрного курицу в сарайчик для птиц и пошёл. В обеденном залике никого не было. Кухарка давно приготовила Алёше покушать, зажгла свет и ушла. Алёша кушал вкусные блинчики и думал, как же сильно сегодня хочется спать. Это было совсем хорошо. Чем быстрее уснёшь, тем меньше будет думаться дверь, и Алёша не боялся уже больше совсем.

От залика до спальной был ещё коридорчик. В коридорчике был ещё свет, а в спальне уже нет… В спальне было и так хорошо и темно… Алёша видел кроватку свою и вполне хорошо уже – дверь. Тяжёлая, на петлях из непроворачиваемо чёрной стали, дверь уже была. Стену это было видно не совсем, а дверь совсем хорошо видно было и сердце Алёши как-то зашлось от лёгкого холода под ним, когда Алёша подошёл к своей кроватке и посмотрел ещё раз на дверь. Дверь скрипнула и тихонько приотворилась. Но за ней не было ничего! Совсем ничего. Лишь немного расширился чёрный дверной проём, а уже стало очень понятно, что там ничего нет кроме пустоты, темноты и небывающего чёрного света. Алёша юркнул в постель. Дверь тихо прикрылась, словно не открывалась совсем, это было видно, даже если не смотреть на неё, но Алёша смотрел. Сжавшимся в комок иззябшим щенком выглядывал он в щелку одеяла на чёрную дверь, чтоб не дать ей открыться опять. Тихий скрип показался Алёше и на грани всепоглощающего страха Алёша почувствовал, что медленно и неотвратимо он засыпает. Он посмотрел ещё на запястье левой руки лежавшей рядом с ним на подушке и увидел огонёк солнечного оранжево-яркого лучика, словно скользивший от его запястья к ладошке. От этого огонька стало так спокойно и невыразимо тепло, что Алёша тихо вздохнул и уснул в тишине.

А приснилась ему совсем не дверь. Он бежал по лёгкому воздушному ветерку вдоль голубой хрустальной реки и смеялся приливам восходившего на его глазах солнца. Ему никогда ничего не снилось кроме двери, и он смеялся, как самый обрадованный в мире мальчик, и показывал солнцу какой у него есть солнечный огонёк на запястье. Солнце смеялось вместе с ним и очень, очень, очень высоко…

– Алёша, пора… – разбудил его Чёрный курица.

Это был он, а не кто-то ещё. Алёша сразу понял, что – он, хоть Чёрный курица был и совсем не похож на себя. В жилете из стали, отблески которой не излучали свет, а наоборот, словно впитывали, втягивали его в себя; на тонких, сильных, чёрных ногах; с отточенной шпагой, не вынимавшейся из ножен никогда.

– Чернушка, ты что? – спросил Алеша, потому что у Чернушки не видно совсем было лица. Всё было, только не было совсем страшно – лица.

– Ничего, ничего, мой малыш… Нам просто пора… – ласково и спокойно сказал Чернушка. – Пойдём!..

Алёша открыл глаза и опустил босые ноги на пол. «Холодно…», послышалась какая-то отдалённая мысль, и Алёша увидел дверь. Дверь была распахнута настежь, и за ней не было ничего, кроме лившегося из неё чёрного света. Чёрный свет падал немного на пол комнаты, и в том месте, где он упал, пола уже не было. И не было совсем ничего. «Чернушка, смотри…», только смог подумать Алеша, оборачиваясь к Чернушке, и потерял сознание.

«Так нельзя, Алёша, нельзя!..», донеслось до него через много, много, много мгновений. Алёша медленно, словно из сна возвращался в сознание. Он сидел в постели, а перед ним было зеркало. Чернушка стоял где-то позади, отражаясь смешно и величественно в чёрных переливах зеркальной поверхности. «Ты, Алёша, не смотри на меня! Я и так видный же. И я рядом буду совсем. Ты не смотри, а когда тебе надо будет совсем – думай зеркало. Как сейчас…»

– Чернушка, а почему не видно твоего лица? – спросил Алёша поворачиваясь опять. Мягкие, но сильные руки вернули его голову на место: «Так получилось, малыш…»

– А куда мы пойдём? – спросил Алёша у Чёрного курица.

– За мной!… – сказал Чёрный курица и пропал, словно тень.

Алёша растерялся сперва и чуть не обернулся опять, но до Чернушки было так далеко, а дверь, чёрная распахнутая дверь оказалась совсем. Совсем рядом. Больно и холодно, почувствовал Алёша. Совсем. Поворот головы его был полностью завершён этой чёрной пустотой влившейся прямо в сердце. Алёша почувствовал, как мириады холодных иголочек рвутся из него наружу, к чёрной, страшной двери и разрывают его самого: Чернушка ушёл же туда!!!..

Алёша поднялся с кровати и сделал несколько очень болевых, ломких шагов по ледяному полу к чёрной двери. Ноги его, будто влитые, остановились прямо на границе падавшего из двери чёрного света. Дальше было нельзя… Это мог объяснить каждый камешек здесь, каждое деревце и каждая несмышлёная ночная травинка по эту сторону двери. Дальше было нельзя. Но дальше было надо!.. И это мог бы объяснить только солнечный огненный лучик на запястье, но его-то ведь точно же не было?..

Алёша посмотрел на запястье. Лучик был. Много чего могло не быть, а лучик был. Алёша обернулся, посмотрел на тихий жёлтый свет, лившийся из коридорчика в спальную, потом внимательно поглядел глазами прямо вперёд, в отсутствующие глаза страшной темноты и сделал один маленький, но совсем настоящий шаг…

Долго, очень долго было темно, а потом Алёша понял, что идёт по непривычно холодному коридору. По коридору чёрному, тёмному, может быть неудобному, но совсем не страшному. Под ногами был лёд холодного, шершавого, голого камня, но Алёшины ноги странным образом привыкли ко льду и не чувствовали холода почти и, чем дальше, тем легче шли. Света кругом не прибавлялось, но Алёша каким-то непонятным зрением всё лучше и лучше видел всё в темноте. И в темноте не было ничего кроме коридора и в то же самое время везде было ВСЁ.

«Доброе Утро, малыш!..», понял Алёша где-то глубоко внутри себя, словно во сне, вздохнул и подумал: «Доброе Утро, Чернушка! Жалко всё-таки, что нельзя тебя видеть…»

– Почему же? Смотри!!!… – засмеялось кругом ВСЁ и целые россыпи цветных искорок забились, запрыгали радостными созданиями в темноте.

Искорок было много совсем. Они сыпались отовсюду и щекотали собой глаза. Алёша засмеялся, как мог. Оказалось, что тихо, совсем не нарушая тишину, он мог смеяться. «Теперь – в миг!», сказал Чернушка издалека изнутри.

Миг был здесь.

Вход в него находился за чёрной нишей глубокой маленькой дверки, что была рядом справа. «Только не разбуди тишину!..», послышалось Алёше тихо совсем. Алёша мягко положил ладонь на сырой твёрдый камень дверки, и тяжесть дверки ушла в пустоту.

Тихий свет мириад невидимых очень далёких отсюда свечей освещал крохотную залу. В зале спала тишина. Тишина спала в одинаковых маленьких кроватках, вдоль стеночки залы и надо было очень тревожно идти, чтоб не нарушить необыкновенный здешний покой. Алёша сделал первый шаг, третий, второй и понял, что дорога в тишине необычайно далека. Он не видел себя, лишь сиреневый свет, окружавший его, говорил ему, что он всё же находится здесь, ноги же лишь изматывались в неземном пронзительном щёкоте и почти не умели идти. Шаг за шагом давался с трудом, а впереди была только подрагивающая сиреневой дымкой даль. Алёша очень медленно обернулся назад, посмотреть. Посмотрел… Позади была даль. Неизмеримо далёкая даль, абсолютно такая же, как и впереди. Но до чего хорошо, до чего же тепло и спокойно здесь было идти!.. Рядом тихо спала тишина. В кроватках вдоль стеночек освещённых ничем. И здесь не надо было шуметь. Здесь невозможно было быть не в тишине…

Но повод для бытия, как всегда, нашёлся. Он висел на стене. Вверх тормашками. И изо всех сил делал вид, что он есть.

– Попугай!.. – ещё вполне приличным шёпотом представился персонаж, и Алёша увидел, что он стоит посреди узенькой комнаты-залы, такой же, как только что, только без бесконечности там, далеко, впереди…

Алёша улыбнулся тихо и посмотрел назад. Сзади тоже бесконечности не было, а была только маленькая дверка, через которую он вошёл в каких-то нескольких десятках малых шагов. Алёша посмотрел на жалобную птицу с топорщившимися от стены глазами, а это пёстрое чудо перевернулось в нормальное положение вверх головой и попросил умоляюще:

– Попуга-ай…

Он висел на серебряном, красиво блестевшем кольце, и не было решительно никакой возможности отказать в выполнении его жалобной просьбы!!. Только совершенно непонятно было, как и зачем можно его, такого хорошего, попугать!.. И Алёша спросил очень, очень, очень тихо:

– Как – попугать?…

– КАК РАДИЛ!!! – закричал попугай. – Каркадил!!! Кок-Ат-Дрил!!!!!!! – и показал зачем-то Алёше язык. Маленький и розовый. А потом сел на серебряном колечке виновато и испугано, и как бы совершенно ни при чём забормотал, поглядывая на Алёшу: – …л, л, л…

И, конечно же, всё испугал. Маленькие кроватки встревожились немедленно бело-розовыми одеялками, и из-под бело-розовых одеялок сразу же показались не менее бело-розовые ушки. Маленькие пушистые зайчатки высыпали в проход и сейчас же облепили Алёшу со всех сторон, а самый маленький прижался к нему и спросил:

– А правда вы самый настоящий большой крокодил?..

А на следующий день приехали все. Словно было не воскресенье ещё, а понедельник совсем. У каждого нашлись маленькие причины и дела провести выходной в родном пансионате, и Алёша понял, что это все просто далеко и сильно встревожились о нём, хоть сами этого может и не понимали до конца…

Весь этот день Алёша провёл на речке, и весь вечер беседовал с Чёрной курицей, который лишь один раз молвил своё суфийское «ко-к-ко-ко-о», в целом же вёл себя прилично и соглашался со всем. Только теперь его глаза неудержимо смеялись - то один, то другой. Он поворачивал их внимательно к Алёше, и Алёша начинал вдруг понимать совсем, что белая грудка Чёрной курицы чиста и красива ровно столько же, сколь и серебряное колечко… Алёша успокаивал Чёрного курицу, гладил по смоляным пёрышкам на затылке и пытался заглянуть ему в бусинки-бисеринки маленьких глаз. В глазах Чёрной курицы неудержимо прыгали и передразнивались две разных искорки, и уж их-то было ничем не унять. Ночью двери не было.

Совсем.

На следующий день был понедельник уже и почти весь день – занятия.

Вечером Алёша скорей. Он пошёл к Чёрной курице. Чёрный курица сидел вполне независимый в самом дальнем углу. Где никто. И Алёша еле нашёл.

– Как же так? – он спросил. – Там не было больше двери! Совсем!…

– «Ко-к-ко-ко-о»… – предупредил Чёрный курица.

– Понимаешь – совсем? – ничего не понял его вовсе Алёша.

– «Ко-к-ко-ко-о!»… – сказал Чёрный курица глазами к земле.

– Навсегда? – спросил Алёша.

– «Обернись», – он услышал очень глубоко внутри.

Алёша обернулся, позади шёл пансионатский повар с ножом. «А и вот ты где – беглянка наша тревожница! А мы её сколько шукам! Дело разве что?..».

Алёша как-то сразу тогда понял всё, и его не тревожили больше пустяки – «навсегда» или не «навсегда». Он схватил к себе Черного курица и взлетел на забор. А с забора он просто упал… Ударился и побежал. Прикрывая всем собой Чёрного курицу.

Долго ли коротко? У каждого сердца неостановимый запас в затаённой красивой глуби?

«Ко-к-ко-ко-о…», сказал Чёрный курица, и Алёша остановился, дыша иногда, а иногда и забывая о том…

Он был в лесу. Солнце последним краем поглядело ещё на мир и ушло, и лес стал тёмным сразу совсем. Сумерки стягивали горло собой, и хотелось кричать. Алёша понял, что заблудился нечаянно совсем и всё чего бы он только хотел – найти дорогу назад и чтобы Чернушку никто никогда не обижал.

«Ко-к-ко-ко-о…», тихо совсем, словно из последних сил, сказал Чернушка и клюнул сонно носом песок. Они стояли возле птичьего домика во дворе пансионата, и солнышко только садилось ещё. Алёша почувствовал вечерний ветерок на лице. Тёплый. Пора было спать. Тогда он бережно взял Чёрного курицу на руки и отнёс в домик для птиц, а сам пошёл в столовую комнату, где все мальчики собрались уже ужинать.

А недели словно и не было. Алёша учился, не замечая, отдыхал, не замечая, спал, не замечая, потому что чёрной двери не было больше нигде – ни на стене, ни во снах.

Алёша не тревожил больше Чёрного курицу, он приходил к нему каждый вечер и просто кормил его крошками. А в конце недели уехали все. И Чёрный курица пришёл.

– Алёша, пора… – послышалось Алёше в себе. Чёрная дверь была.

Чёрная дверь была приоткрыта только наполовину, и узкая полоса чёрного света лилась из неё в ночной полумрак спальни.

– Чернушка, ты где? – позвал Алёша, и в коридорчике вдруг погас свет.

Темно стало везде, и в Алёшу холодными коготками стал вползать прежний, неуверенный страх.

– Чернушка… – позвал ещё раз Алёша и, ему показалось, услышал звуки осторожной тёмной капели, исходившей из непонятно откуда…

Ему вспомнился почему-то пансионатский повар с огромным ножом, только он сейчас был невыразимо страшен Алёше своею всё исполнявшей громадностью. Его не было нигде, но Алёша боялся его так, словно он был.

«Чернушка, ты где?!!!», чуть не закричал Алёша, но горло его было стиснуто вязким страхом, и в тишине только тихонько скрипнула тяжёлая чёрная дверь. «Что случилось, малыш…», донеслось к нему из глубины из совсем далека, «Не бойся! Думай зеркало…»

Алёша трясущимися руками отвернул душный тяжёлый край одеяла и увидел перед собой размытый контур чёрного зеркала. В полной темноте зеркало видно было словно бы ещё лучше, а в зеркале был сам Алеша, неправдоподобно вытянувшийся под одеялом до состояния форм страшного необычного повара. За спиной у него был Чёрный курица при своём полном строгом параде, нестрашный и без лица. Алёша это заметил сразу и глубоко, что хоть Чёрный курица был и без лица, но он нестрашный был совсем и непонятно как – тихо улыбался, а вот Алёша хоть был с лицом – напугал сам себя до последнего. Алёша приходил потихоньку в себя, возвращаясь в зеркале в обычный добрый свой вид.

– Уходим, Алёша!.. За мной!… – донеслось тихо уже совсем изнутри, и Чернушка исчез…

Алёша подошёл к чёрной двери, без которой не очень понятно, как смог он прожить всю неделю, и почувствовал холод страха в своей душе такой же, как обычно, даже сильней.

«Почему открыто наполовину… почему лишь наполовину… почему наполовину?…», забилась тревожная замораживающая сознание мысль, «нельзя… не пройти… ни за что…». Алёша взял одной рукой за дверь и с усилием шагнул вперёд…

…темнота окутала всё… первозданная темнота… такой темноты больше нет нигде… в темноте не могло быть время… время и не было… безвременье медленно, совсем медленно, совсем нехотя, совсем в своём сне, соткало чёрные стены коридора потом…

…под ногами пересыпался чёрный песок когда-то бывшего времени… и становилось тепло… очень тепло… песок времени жёг… жёг ступни и жёг всё… хорошо хоть не было ступней… и не было ничего… а то здесь ничего бы не выдержало… тихий дым…

Тихий дым подымался вдоль стен.

«Это ты?», спросил Алеша, словно сам у себя через тьму.

«Это я… я.. я.», откликнулось затихающим эхом.

«А я?!», улыбаясь от радости тихо сам для себя закричал Алёша, не надорвав тишины…

«Это мы!!!…», рассмеялось вокруг, «не боись никого!…».

И всю жизнь наполнили искорки. Искры рвались, смеялись и прыгали. Никому никогда было – не до них. Искорки взрывались собой над безвременьем.

«Никуда!…», зазвенело в тиши, и Алёша ответил, улыбаясь: «Это здесь!…».

«Не спугни тишину!...», затихало вдали, и Алёша вниз и вправо сознанием.

Дверка тьмы подалась и исчезла во тьме, а за дверкой была – тишина…

Кроватки стояли такие же тихие, словно их никто не будил никогда. Но когда этот странный никто позакрыл-позабыл за собой дверку тёмного камня и тьмы – всё пошло…

Сиреневый тихий свет из ничего окутал всё кругом. И с первым шагом кроватки стали качаться, тихо качаться… Алёша попытался остановиться, но ноги сами несли, несли его всё быстрей и быстрей, всё плавней и плавней в тишине… Кроватки тихо качались у стеночки, а Алёша стремительно падал, словно на мягких крыльях из бесконечности в бесконечность по узенькому укроватному проходу… Дух захватывало, словно во сне, а комнатка-зала не умела закончиться никогда…

Мягким мурлыкающим островом в безбрежном океане полёта всплыло непонятное существо из шерсти и мягких лап.

– …мурракуда… мурёнушка… – тихо-тихо, совсем мягко, вкрадчиво представилось существо, ярко приоткрывая зелёного света глаза на Алёшу, и Алёше показалось, что не было и не могло быть никакого полёта из бесконечности в бесконечность. Позади была дверка. И впереди. И совсем даже недалеко.

– Мурр… – сказало тихонько мягкое доброе существо и, заглядывая Алёше в глаза, потёрлось ему о плечо влажным носиком: – Ну, куда?…

Под мягкой доброй мурёнушкой была золотая подстилочка, она сжимала её слегка лапками и сидела на ней ещё – хвостиком… И Алёша улыбнулся мурёнушке и шепнул совсем тихо глазами на дверку из комнаты: «Вон туда…»

– Просто Свинкс!!! – заявила мурёнушка. И громко тревожно мяукнула. – Или свинкс или сфинкс! Фу, какой!!!!!!!…

– Ой-ё-ёй!!! – объявился на стене попугай на серебряном колечке. – Как же быть? Пал, пал, пал! Пал адин!!! Палладин!!!!!!!…

И забормотал: л, л, л…

А мурёнушка хвостик причёсывала и не видела будто ничего… Аккуратно тихонько мурлыкала…

А котятки скакали уже. С всех кроваток. К нему. А Алёша стоял и смотрел. И совсем ничего не мог сделать совсем. А самый маленький котёнок спросил на плече прямо в ушко ему потихонечку: …а почему вы один?…

Алёша проснулся и понял, что сегодня никто не приедет. Пустую спальню наполнял яркий солнечный свет, и даже кухарка не стучала кастрюлями и поварёшками в кухонном уголке.

Алёша позавтракал на кухне сам и пошёл на двор. Чернушка сидел на метле. Старая метла стояла посереди двора прислонённая к кряжистой красавице-вербе росшей в пансионатском дворе, и Чернушка восседал на веере серых истрёпанных прутьев с видом царствующего над всем видимым двором высокого разума. Прохаживавшиеся рядом в поисках зёрнышек белые курочки и петушки казались снежно-белыми воробышками с красными хохолками, слетевшимися на этот царский двор, а Чёрный курица ещё выставлял вперёд то одну, то другую ножку, и утренне-солнечный лучик золотил пёрышки на его лапках. Глаза Чернушки хитро поблёскивали…

– Почему? – спросил Алеша, имея в виду маленьких котёнков.

Чернушка пожал плечами. Алёша тогда вздохнул и сел рядом с Чернушкой.

Весь день Алёша провёл во дворе, заходя в спальную комнату и кухню только за книжками или покушать. А вечером косые лучи заходящего красного солнца сложили в спальне контурами чёрную дверь...

…приступ удушья заставил выглянуть из-под одеяла… чёрная дверь была закрыта почти, а вокруг был страх… они дышали и тихо кашляли… они хрипели и жутко стонали… они выли тихонько… вовсю… а кроме двери уже выхода не было… дверь, которая когда-то была в коридор и когда-то со светом была, превратилась в маленькую луну, катившуюся мимо чёрного окошка и светившую лишь внутрь себя… а чёрная дверь была… закрытая почти совсем… Чернушка не приходил… Алёша бился, пытаясь представить себе зеркало, но из зеркала смотрел только страх…

…до двери было немного шагов… шесть… он их считал… лёжа на кровати и плотно закрывшись одеялом, а они же были всюду!… они царапались по стенам и по душе… им было больно и они хотели кого-то найти… иногда Алёше казалось, что они пробираются по лёгкому покрову одеяла и тогда его пробирал до щекотного холодный озноб… он не двигался и почти не дышал… «раз, два, три…», считал он шаги… а ног не было чтоб сделать их… он и не знал, что так много их вокруг… он закрыл совсем твёрдо глаза и в одеяле упал с кровати на пол…

…Целую долгую минуту боль звенела в нём… но никто не приходил… Тогда Алёша встал, положил одеяло на кровать и увидел, что вокруг нет никого… он стоял посреди комнаты с единственным выходом в чёрную дверь в полной темноте и с холодной луной за окном и вокруг никого не было… жуть держалась внутри и он стал делать неуверенные шатающиеся шаги… раз, два… три… он боялся сбиться со счёта, словно от счёта что-то зависело… дверь приближалась независимо от счёта, а холод внутри нарастал… пять… он споткнулся и вцепился в чёрную ручку двери… шесть…

…Алёша потянул изо всех сил на себя тяжёлую дверь… дверь медленно очень медленно стала открываться и вдруг Алёша услышал тот вой…

…вой был там…

…за дверью… и стон… «Может быть это скрип?», блеснула в Алёше тенью несбывшегося дневного ветерка мысль… скрип петель?… «Нет… Не скрип...», донеслось из глуби и Алёша открыл широко глаза в темноту и шагнул… семь

…если лететь сквозь вечность очень хочется пить… но в вечности такой дует ветер… что невозможно отвлечься на хотя бы глоток из-за радости… и из этого сурового некогда рождаются целые пространства и времени… в тишине они переливаются разноцветными искорками бесчисленных мгновений и позволяют полностью, совсем полностью, себя постигать… откуда течёт река вечности… для чего бесконечно и без того прекрасное… и пришёл наконец ли покой…

…сил больше не было… и Алёша свернул в тишину… на ощупь, словно не из самого себя, он нашёл маленькую невидимую в полном покое дверцу и открыл себе путь в тишину…

…На кроватках спали волчонки… Под серо одеялками с чёрной пуховой оторочкой они мирно сопели чёрными носиками колыбелькая сами собой тишину… И Алёша тихо-тихо пошёл…

Он шёл долго себе и тихо как мог. И сам. Больше не кружили карусельки и не останавливал сон. Но как много было кроваток совсем. Он шёл и шёл и, если хотел, оглядывался. И давно, уже очень давно позади не было маленькой дверки, из которой пришёл Алёша, а впереди ещё долго и долго был только маленький узкий проход…

Далеко-далеко на стене там сидел попугай. В его серебряном колечке отражались кроватки спящих волчонков и попугай не шалил. Он приветливо наклонил голову, и Алёша улыбнулся и тоже поклонился ему.

А когда было совсем далеко, из-под одной из кроваток вышла мурёнушка и, не нарушив тишины, Алёше мяукнула. Алёша улыбнулся мурёнушке.

На мурёнушке была золотая попонка, и они теперь важно ехали. Попугай сидел на мурёнушке и вдвоём они очень тихо шли. Вслед Алёше чтоб не отстать.

…легко-легко открывалась дверь тишины… серо-розовый свет облачил всё кругом в мягко-туманные облака… Алёша шёл словно среди огромных снежных сугробов мягких словно вата и податливых словно тёплый воздух… мурёнушку с попугаем не было видно позади, но Алёша чувствовал, что они рядом… идут…

«Ты пришёл, маленький Мыш-ш-ш!…», донеслось мягкое эхо сразу как будто со всех сторон и изнутри…

«Чернушка…», подумал Алёша, «…облака». И увидел закат. Словно огромное окно распахнулось справа от него и огромное оранжевое солнце, прощаясь, погрузилось красными усталыми лучами в розовые от его тепла облака… и с последними его лучами стало страшно темно…

…Облака плыли теперь совсем чёрные… такие же совсем чёрные, как когда-то чёрная дверь, а Алёша улыбался пробираясь сквозь них… мурёнушка улыбалась загадочно… поблёскивая тёплым жёлтым светом золотой попонки… а попугай был остёр… серебряная сталь его сверкающего колечка заострилась о темь в острожалый булат и серьёзнее рыцаря не было, чем Серебряный Рыцарь Золотой только тени Луны…

«…сколько зим… сколько лет… сколько рек…», шёпот бился о тьму, «…ты пришёл… наш малыш-ш-ш…»

«Смешной Чернушка…», подумал Алёша, «…зимой». И увидел восход великого утреннего солнца. Словно огромное окно распахнулось слева, позабыв всем собой темноту, и волшебно-розовые яркие солнечные лучи пронизали собой всё вокруг. Облака зазолотились и наполнились голубым и розовым светом утренней, чудесной прохлады.

– Лёгкий дым! – заявила мурёнушка. – Может мур???

– …Облака, – сказал Алёша почти заворожено.

– Натюрморт! – всем сказал попугай. – Натюрморт!!! Апельсины и яблоки.

Облака уходили всё выше вверх и оказались совсем под потолком. Теперь Алёша заметил, что здесь был потолок, высоко, но всё-таки был, и у потолка совсем не было цвета, но красив он был не меньше самого красивого на свете голубого неба. Алёша смотрел и смотрел на небо и на лёгкие в нём облака и думал «Чернушка…»

– Ага, – сказал чудо-принц на каменной садовой дорожке. – Вот вы и пришли. Здравствуйте!

Алёша опустил голову и удивлённо посмотрел по сторонам. Вокруг был чудесный сказочный сад с тропинками, выложенными диким искрящимся камнем. Принц стоял в белой радуге лёгких переливов света на каменной дорожке в нескольких шагах от Алёши.

– Здравствуйте! – сказал Алёша и больше ничего, потому что казалось, что он совершенно не знает ещё почти совсем слов…

– Волшебное королевство подземных жителей приветствует вас, Странники Ночи! У нас вы найдёте покой и приют! Добро пожаловать в царство волшебного сна…

– А волшебный кефир у вас есть? – спросила, потягиваясь скромно мурёнушка.

– И изюм! – уточнил попугай.

– В нашем королевстве текут реки волшебного кефира, и волшебный изюм лежит в россыпях! – ответил чудо-принц. – И волшебные горы из радости!

По саду бежали мышки-норушки, разнося по кустикам искрившиеся в их острых зубках карамельки, на деревьях росли прохладные переливающиеся в утренних, солнечных лучах капельки и нежно-зелёные листики.

– Полоса боёв, – сказал принц.

Дальше была живая изгородь. Травы и цветы переплетались в ней плотной стеной, образуя тёмно-изукрашенный свод.

– Это надо пройти самому, – показал принц Алёше на свод в глубину тёмно-зелёного тоннеля. Там интересно, но каждый, оказываясь там, оказывается в полном одиночестве. Мы пойдём вместе, но каждый будет один. Не пугайся, Алёша, иди!

Алёша вспомнил тепло про чёрную дверь, которую боялся когда-то больше всего на свете и, улыбнувшись, ступил на дорожку под свод…

…Чернушка сидел на завалинке и не хотел уходить.

– Чернушка, пора спать же совсем! – сказал Алёша. – Иди в сарайчик. Иди!

Но Чернушка вёл себя крайне несбывчиво, смотрел то одним глазом, то другим на край заходящего солнышка и не уходил.

– Чернушка, иди же, иди! – говорил Алёша и вдруг увидел, что завалинка под Чернушкой занимается алым огнём. А Чернушка продолжал стоять в лепестках оранжевого пламени, вытянув вверх острый совсем уже клювик, и произнёс «ко-к-ко-ко-о…».

– Посмотри, Алёша, мы – дым! – сказал Чернушка и над пламенем взлетел чёрный клубок густого чёрного дыма. Алёше стало невыразимо грустно и он заплакал. Чернушки больше быть не могло.

Тогда Алёша сел на землю и посмотрел в ночное тёмное небо. Потом он достал из левого рукава солнечный оранжевый лучик и нарисовал Чернушку в воздухе. Чернушка озабоченно встряхнул перьями, сказал «ко-к-ко-ко-о» и пошёл не спеша в домик для птиц, чтоб спать. Потому что давно уже было пора и даже не совсем было понятно, что делают во дворе ночью маленький мальчик и Чёрная курица вместо того чтоб давно уже спать. Чернушки больше не могло не быть…

…Они жили давно, но в лесу. И никто не мог их узнать. Они светились слегка по ночам и стонали, шутя и аукаясь. Просто в лес же ночью нельзя?

Это знал каждый мальчик в пансионате, что нельзя. Никому и не надо было совсем, потому что ночью ведь надо же – спать…

Но это была именно ночь кругом и судя по толстым шершавым стволам тёмных деревьев – лес. Алёша шел, продираясь сквозь тьму, и колючие, почти невидимые, ночные ветви деревьев. Неизвестно куда. Ещё вечером он заблудился, наверное, а теперь становилось всё страшней и страшней… И они начинали уже словно мелькать между кустов… то по сторонам, то впереди… то каким-то непонятным эхом сзади… И Алёша вдруг понял, что они кругом, что страшно же как никогда!… Он почти закричал и от ужаса почувствовал своё мокрое от слёз лицо и тогда он увидел ИХ…

Они сидели и висели и раскачивались кругом мягкими светящимися комочками и смотрели на него со всех глаз. Глаза их были чуть не больше их самих и они с удивлением смотрели – кто к ним пришёл. И моргали и что-то там думали…

И Алёша тогда нарисовал им белочку. Она прыгала, а они счастливо ёжились носиками и поводили светящимися ушами…

…В тишине становилось смешно. Смех захлёбывался как совсем непонятливый малый до радости ребёнок. И захлебнулся совсем. Пространство тишины наполнил тяжёлый низкий детский плач. «Вв-у-ууу-ууууууу…», плач лился глубоко изнутри себя горлом и становился совсем собой – вой! И в полной темноте очень трудно было определить, где это. Где? Алёша бился маленьким напружиненным комком между чёрно-горячими стенами и задыхался от слёз. Он хватал жадными большими глотками тёмную пустоту, а в пустоте, словно не было воздуха, и он задыхался о тёмные безмолвные стены.

«Чернушка-а-а!…», закричал в отчаянии Алёша и плач-вой умолк. Словно три жалобных малых волчонка подумали вдруг вместе все, что они – Чернушка и перестали все выть-тосковать. Алёша умолк, вслушиваясь в наступившую вновь тишину… Больше не было звуков опять и Алёша жалобно всхлипнул. Стремительное переливчатое эхо подхватило его маленький лёгкий хлип, и среди тишины разлилась стремительно нараставшая играющая сама с собой в ловита музыка печали и тоски. Алёша не успел испугаться совсем, музыка быстро, очень совсем быстро затихла вдали и вокруг… «Ты боишься всего лишь себя…», донёсся голос Чернушки из далёкой-далёкой глуби. «…себя…», как маленькое эхо повторил Алёша не вслух и услышал далёкое далёкое далёкое уже совсем и отчего-то окончательно грустное «…кроме тебя никого никого никого… нет…». «Нигде?», спросил Алёша и почти не услышал совсем уже тихий ответ: «…нигде…»…

«Чернушка-а-а-а!!!», закричал совсем громко Алёша. «Чернушка!!! А ты же есть?». И долго, до умопомрачения почти долго, вслушивался в тёмную насовсем тишину… Тишина не расступилась ни капельки, и тишина больше не играла со звуками волшебного эха…

…………. ………… ……….. ………… ……….. ………..

Алёша сделал волчонков тогда. Маленьких. Троих. Пусть сидят себе где-нибудь там в углу и даже пусть воют всегда или когда захотят… А у него больше не было да и не могло больше быть – слёз. Потому что если хоть кто-то и воет в во тьме тишины, то кажется что совсем как будто по-настоящему – что не один!…

И Алёша засмеялся от счастья опять, и темнота рассыпалась на самые разноцветные из-за себя – искорки…

– Доброе Утро, малыш! – улыбалось, словно первый раз в мире вокруг сплошное солнце и Алёша зажмурился.

– Добрррое уттт-ро! Малыш… – подтвердил попугай.

– Полоса боёв кончилась, – сказал маленький принц. – Теперь вы в нашей волшебной стране.

– А откуда у вас столько солнца? – спросил Алеша, зажмуриваясь и улыбаясь, и первое что пришло на ум.

– Во, даёт! – закивал попугай, свешиваясь из серебряного колечка и голубого прозрачного воздуха. – Во, даёт! Во, даёт! Красссота!!!

– Просто вы его только что выдумали, – объяснил чудо-принц. – Сами. Вы. А у нас не было. А теперь есть…

– Красссота! – подтвердил попугай, а мурёнушка потянулась спинкой на солнышке и сказала: – Лакомый сфинкс…

А вокруг уже был двор большого королевского дворца. Они вошли в него через главные ворота бесчисленных мозаик, к которым привела дорога серых камней из волшебного сада. Придворные, встречая Алёшу и его мурёнушку и попугая, вежливо с ними здоровались и кланялись чудо-принцу и, не спеша, продолжали заниматься своими делами.

– Наш премьер…, – сказал маленький принц и показал Алёше на строго выглядевшего придворного, расхаживавшего на тонких сапогах с золотыми шпорами возле дворца в чёрном костюме и алом берете, словно тень большой чёрной курицы. «Чернушка», подумал Алёша, «ты здесь?». Но гордый премьер даже не взглянул на Алёшу и продолжал расхаживать вдоль королевского крыльца, раздавая разные приказания придворным.

– Сегодня сбор на большую королевскую охоту, – сказал маленький принц. – Вы поедете с нами, наш друг?

– Конечно, – согласился Алёша. – А королевская охота на кого?

– Мы охотимся на страшных подземных зверей. Их величина подобна небу, их свирепость не выражается словами, – сказал маленький принц.

– А кефир? – сказала мурёнушка. – Мой кефир?

– И ещё же изюм! – старался сесть пообиженней попугай. – Мой изззюм!!!

– Вы будете ожидать нас во дворце! – сказал маленький принц и обернулся к Алёше: – Проведём малышей!

– И мышшшей, – говорил, успокаиваясь, попугай. – И стайку пугливых необучей…

А зал дворца был необъятно большим. Из-под хрустальных сводов падали лучи сверкающего солнышка, а посреди залы на полу, выложенном из кусочков разноцветной слюды бил лёгкий молочный фонтан-ручеёк воздушного кефира, наверное, придуманный мурёнушкой.

– А то – мне! – объявил попугай, и рядом с мурёнушкиным богатством появились горки сладких сушёных фиников, фиг и изюма. Попугай возлёг среди горок с видом уставшего шаха и мановением крыла позволил желающим удалиться.

– Пойдём, Алёша, они подождут нас здесь! – сказал маленький принц. – Я познакомлю тебя с королём.

***

У короля были корона, мантия и сурок. Сурок горностаем вился по мантии и насвистывал что-то короткими негромкими свистками.

– Здравствуйте! – сказал король. – Я король. Король подземного царства и неземного восприятия. Мы рады входящим и печальны по ушедшим. Ветер укроет наш дом.

Король говорил плавно скользя ладонями по ручкам трона и сурок вращался по сосредоточенным лишь в его понятии орбитам всё быстрее.

– В полуночной темноте не видно месяца. Из-за потерь одиноких глубин сознания не умер никто. На мягких лапах тишина проникает через нежные ткани наших душ и разрывает наш мир тихой музыкой сна… Посмотрите внимательно в полуночное окно через крепко прикрытые веки – там всегда яркий ласковый свет. Тех, кто мог умирать за людей…

В окна замка светила полуденная полночь. Король говорил всё тише и наконец совсем умолк.

– Нам пора, – сказал принц и шагнул вправо. Под его руками оказалась тень двери. – Эта дверь, Алёша, ведёт прямо в лес…

***

Лес начинался сразу густой зелёной стеной. Алёша и не стал оборачиваться назад, потому что подумал, что замка позади точно уже нет. Тропинка больших гладко сложенных тяжёлых камней малахита скользила и словно уворачивалась из-под ног, норовя оставить один на один с огромным стеной лесом.

Придворные ждали невдалеке, но теперь они были не просто мирные придворные. Теперь это была грозная королевская охота, и лица их скрывались за жёсткими забралами остро отточенного серебра. Их одежда оставалась уязвимой на вид, но движения и жесты приобрели устрашающие неторопливость и величие. Уже полувоины, двигались они, словно во сне, и в плавно перетекающих движениях их сквозила застывающая огненным янтарём столетних елей отвага.

– Гаргей за горизонтом! – сказал егерь. – Он неповоротлив и стар. Мы молоды и храбры. Мы добудем его!

– Да поможет нам Мир! – сказал принц и настал большой путь.

Лес перешёл в холмы, холмы окрасились в цвет закатного солнца и разошлись в тёмную пустынную степную ночь. Охота остановилась станом у большого костра, плескавшего отблески на всю неоглядную ночь до горизонта, за которым вздыхал и ворочался неведомый зверь.

– Гаргей – это что? – спросил Алёша тогда.

– Это имя чудовища дня, – ответил маленький принц. – Зверь велик и могуч и мы бьёмся с ним третий век.

– Для чего? – Алёша подумал вдруг, что среди могучих охотников нет премьер-министра, так походившего на Чернушку.

– Он уничтожает наши мечты, – сказал, почти не нарушив тишины, чудо-принц. – И мы всё равно победим! Его кровный брат был сильней. Его звали Вой, и он пронзал тишину нашу болью, но мы победили его. И был зверь Горимб истязающий сны. И был Карам-Стах. И Перун. И Не-Стихх. Но мы сумеем одолеть любого из них, потому что, в конечном счете, они – лишь порождения нашего собственного спокойного разума…

Огонь лизал тёмные лица ласковыми языками, темнота вилась играющими с огнём тенями в порывах никогда не сбывающегося слияния двух несовместимых в одном или в вечности сил светлого огня и непроглядной тьмы. Алёша посмотрел от огня вверх в далёкое небо – в небе не было звёзд. Медленно, как уставший совсем не от расстояния путник, Алёша лёг тогда просто на спину, положил руки под голову и стал смотреть в не содержащее в себе абсолютно ничего чёрное высоко. Лицо неба было лучшим из бывающих в мире снов, и Алёша смотрел в этот сон наяву, пока не уснул.

***

Гаргей ворочался где-то необъяснимо далеко и в то же время рядом совсем. Алёша оглядывался, стоя во дворе пансионата, и его лишь слепило яркое полуденное солнце. Он отчётливо понимал, что вокруг – сон, но тревожный зверь Гаргей ворочался вокруг не оставляя сомнений в своей реальности. «Надо проснуться бы…», подумал Алёша, раскачиваясь на мягких розовых волнах, что шли от центра двора в окружающее пространство. «Не поможет», сказал его товарищ с маленьким птичьим клювом пробиравшийся на лапах льва по двору сквозь непреодолимо трудные потоки волн тёплого ветра. Алёша развернулся к ветру крылом и попробовал подниматься на носочки ног. На плечи давила неимоверная тяжесть дневного неба. Голубое, очень красивое и ласковое небо словно держало ладошками его у земли, но Алёша понимал, что ему – очень надо. Ветер забрался всей своей тяжёлой исподволь силой под крыло и тянул несметной волной вверх. Ветер мог оторвать крыло, но остановиться не мог. Ветер сам не знал себя. По двору важно выступал фиолетовокрылый фазан. «Чуфффу-фырь, Чуфффу-фырь», говорил, раскачиваясь в обе стороны, фазан, «никуда, никуда, никуда…». Алёша поднял голову и посмотрел в далёкое небо. Ни одного облачка не плыло в тишине, и только светило огромное, в полнеба, ласковое солнышко. Алёше показалось, что пятки его из сил последнего напряжения отрываются от земли, потому что ветер уже жёг ступни босых ног горячим огнём. Крыло поднялось медленно, очень медленно и, не имея возможности размаха, с болью вывернулось за плечо и легло на острый жёсткий спинной хребет, переходивший в чудовищный хвост. Алёша завернул чёрный хвост вокруг ног и пружиной рванулся вперёд. Ладошки неба соскользнули у него с плеч и второе крыло с болью завернулось за спину, а затем оба крыла развернулись в ширь бескрайнего неба из-за плеч и Алёша выровнял курс. С высоты пансионатский двор был маленький, игрушечный, но виделся отчётливо, словно нарисованный в пространстве на расстоянии вытянутой руки. Товарищ Алёши летел рядом немного поотстав от него. Он перебирал по воздуху жёлтыми львиными лапами и аккуратно взмахивал молодыми орлиными крыльями. Волн ветра больше не было. Ветер превратился в мягкую воздушную перину, покачивающую на своих прозрачных просторах летящих чудовище-путников…

– Гаррр-гей!!! – пронзительно закричал летящий товарищ. Алёша спокойно обернулся на него в полном великого безмолвия полёте и товарищ его превратился в яркую огонь-точку рождённую из искры ослепительно белого света.

– ГаРРРгей!!! – загремело со всех сторон могучее заклятие, и Алёша увидел мириады огоньков двигавшихся хаотично на далёкой маленькой земле. Хаос бесчисленных огоньков постепенно стягивался под пространство его всё охватывающих чёрных крыльев и угрожал чем-то непонятным совсем и совершенно, поэтому, неодолимым. Алёша не постиг огоньки. Развернувшись могучим торсом почти перпендикулярно к небу, он взмыл в наступившую во всём мире чёрную ночь…

***

– Доброе Утро, Алёша! – сказал маленький принц. – Лесные эвридики сплели уже тропинки из камня-лозы и теней зелёных листьев волшебных деревьев. Нам пора идти дальше вперёд!

– Доброе Утро! – сказал, просыпаясь, Алёша. – Во сне был я – Гаргей. Всё сгорало в лучах моих глаз. Всё и все. И мне грустно теперь.

– Уже утро, малыш! – сказал принц. – Утром не бывает грустно совсем! Гаргей никогда никого не убил. Он только уничтожает мечты. Вставай же, пойдём!

Алёша посмотрел на небо, улыбнулся, и всё стало легко. Солнце смеялось по-озорному над ним и стряхивало росу с листьев капельками брызг на лицо. Теперь можно было идти.

Вековой папоротник сопровождал в этот день их путь. Заросли великих полудеревьев склонялись над тропинкой, укрывая от полуденного жара, и маленькие юркие ящерки блестели хрусталиками глаз с их развесистых лап.

Вечер пришёл не спеша. Он обосновался на лицах утомлённых дневным переходом людей, упрятался в сгустившихся в сумерки тенях и забрал последний недолгий послезакатный свет из неба. Лишь огонь лесного костра приютил в отблесках своего пламени крохи великого дневного бытия, всё исчезло из мира, столь терпеливо созданного солнечным светом, как исчез и сам свет. Лишь крохотное подобие солнечного величия точкой лесного костра стремилось сохранить до утра хоть малую толику мира бывшего дня для ещё одной попытки построения великого мира дня будущего.

– Зверь большой? – спросил Алёша у костра.

– Он необъятен, – сказал маленький принц.

– Он злой?

– Нет. Он так живёт.

– Для чего ему крохотные мечты бесстрашных существ.

– Он из них льёт сталь. Стали нужно много – на всех. И если не добыть его, он все мечты перельёт в отголоски далёких сражений и беспечально-выверенного рассудка.

Алёша ещё пытался что-то спросить, но усталость уже складывала вместе крылышки ресниц, и огонь казался переливами многих-многих-многих солнечных дней в дорожку…

***

– Хризантем горизонт! ХрРизантемМм! – сказал попугай пробираясь по лесной тропинке из сна.

Солнце ниспадало на плечи воздушным теплом, и Алёша развернулся глазами к солнцу. В стороне от глаз задрожал горизонт. Лёгкая дрожащая зыбь билась по всей его бескрайней ширине и казалось дрожит сам горизонт.

Горизонт не дрожал. Дрожала земля. Малая, чёрная, ручная совсем как игрушечная, змейка выбежала вскользь из-за горизонта, и понеслась по земле, ширясь и вырастая в считанные мгновения до больших и серьёзных размеров.

Трещина делала в земле бездонную пропасть, трещина делила мир земли пополам на огромные скалы с дном огня, но трещина для Алёши оставалась всё той же маленькой змейкой, что и в начале своего пути из-за горизонта и поэтому, когда трещина-змейка прильнула к его ногам, он не стал уходить просто так. Он свился в свирепо-сильный огромный клубок великого, чёрного змея и ушёл всем сильным телом своим в бездонную пропасть-расщелину. Подземный огонь был не стар.

Подземный огонь был молод и свеж в своих силах, и живые пластины Алёшиной кожи внимали юный огонь. Боли не было, потому что он теперь был узкой молнией скользящей в недрах разверзнувшейся земли. Земля билась в трепете и судорогах великого землетрясения, а молния огненноносного змея уходила всё вглубь, вглубь и вглубь…

***

– Гаргей – змей? – спросил Алёша утром, потом, когда проснулся.

– Нет. Скорее он лев, – сказал маленький принц. – Но никто не сможет этого определить до конца. Он слишком велик и могуч.

От солнца всё уже было тепло, и маленький принц сказал:

– Сегодня или завтра мы добудем его!

Днём стало очень тепло. Совсем. Охота шла по выжженной солнцем степи, и деревьев не было больше почти, и кустов. Трава сочная ещё утром в начале пути теперь была всё больше и больше пожухлой и тёмной от безводной тоски. И люди перестали почти совсем пить, чтобы не тратить силы и воду до привала.

Солнышко покраснело от жалости к людям и ушло в ночь. Остался костёр. Лёгкий степной ветер качал тишину ночи, и где-то далеко смотрели как вой на луну волки. Горизонт был кругом. И не было горизонта совсем видно никому.

– Где Гаргей? – спросил Алёша. – Везде?

– Может быть, – сказал маленький принц. – Он не в нас.

– Может быть не проснусь, – сказал Алёша ему. – Не поминайте лихом тогда…

– Хорошо… – тихо сказал маленький принц. – Но ты проснись!…

«Где Чернушка? Ваш первый министр? Он где? Его очень надо с нами! Сейчас!…», Алёша вспомнил что надо. Спросить. Но было поздно уже. Вокруг обрывками серого тумана стелился уж сон и Алёша, задыхаясь во сне, застонал…

***

Алёша проснулся в безжалостно белой спальной комнате. Пансионат наполняла какая-то до безысходного ощутимая тишина. И белый свет. Белый свет тоже был ощутим почти на ощупь не говоря уже о других окружавших Алёшу предметах. О предметы окружающего мира наталкивались и больно бились о взгляд глаза. Алёша поднялся с постели и почувствовал, как трудно будет пройти между рядами ровно выстроенных застеленных белым светом кроватей. Он вышел в проход между кроватями, вспомнил и сел на подкосившиеся от памяти ноги. Он обернулся ещё немного в сторону цельной стены, на которой не было, никогда не могло быть и никогда не будет даже тени чёрной двери и почти рухнул, как стоял. Откуда-то со всех сторон бежали на помощь ему люди, кто-то пытался сотворить хоть какой-нибудь звук в пронзительной тишине, а Алёша отчаянно цеплялся глазами за несуществующий в дневных лучах чёрный проём и забывал, забывал, забывал…

Память играла в злую над ним и скоро он стал хороший совсем. Не падал больше, ходил. А все добрые были, наверное, и старались не напоминать. Он хорошо учился и рос. Иногда смотрел на куриц во дворе и думал «курицы». Иногда смотрел на небо и думал «небо». Но больше всего он никуда не смотрел и ничего не думал. И умел говорить и понимать. Он долго так жил. Три дня.

А потом он понял, что сон. Понял сразу. Совсем. Потому что события проистекали не по его доброй воле, а приходили словно чужие. А предметы были колкие и непроходимые почти. От них было только больно и совсем не смешно.

Надо было проснуться, а как… Он смотрел ночами на серую стену – там чёрной двери не было… Там вообще очень мало, что было, во сне… Всё уходило, стиралось из памяти чуть ли не быстрее, чем появлялось… Алёша напрочь забыл… как просыпаться и что же не сон… как? куда?… билось внутри глубоко, а он даже не мог выразить это в мысль… Он прилежно ходил на уроки, он прилежно учил их и спал… спал, спал, спал… и ночью и днём и всегда… Не хватало серьёзного чего-то и Алёша не раз проходя мимо птичьего домика с белыми курочками думал о том, что здесь ведь… где-то здесь… очень важное… и понимал, что оно не возьмётся теперь само, как бралось неизвестно откуда когда-то… и самое главное – что???… Алёша болел весь внутри… но не нарушал тиши дня…

Огонь-змейка билась по запястью левой руки голубой тоненькой веной… а Алёша часто смотрел на неё и что-то о ней вспоминал, вспоминал, вспоминал… а потом он устал… тогда он решил – сон, так сон… и ушёл из пансионата… совсем… долгим летним днём пробрался он через лес на любую солнечную полянку, лёг на тёплую траву и во всю ширь открыл глаза в голубое высокое небо…

…огонь-змейка билась тёплой летней венкой где-то под головой, а небо было без облаков… только одно… далеко, что не видно почти и немного в стороне было маленькое совсем… Алёша смотрел, а не ожидал… там лучи солнечные все на износ красили собой в прекрасное высокое-высокое небо…

А маленькое облачко уже смеялось вовсю… усмехалось в ужимках и радовалось до нельзя… посмотри, смеялось облачко, где-нибудь… и навостряло по ветру клюв в солнечных метаморфозах своего существования… посмотри – где-нибудь… и алело в лучах гребешком, хоть был яркий полдень, а совсем не закат… «чернушка», подумал Алёша… «Чернушка пришёл!!!»… И лучик солнечной змейкой-молнией забился, защекотал от радости его левое ухо… Алёша приподнялся тихо совсем на локтях – мириады жучков в стальных изящно-отточеных панцирях были близко совсем и, уже чувствуя, как стремительно просыпается, Алёша напряг всё своё пронзённое солнечным светом существо и стремительно взлетел вверх к голубому бездонному небу.

***

– Это же голубь! Смотрите! Летит! – закричал радостно Алёша вслед вспорхнувшему над горизонтом небеснокрылому созданию и чёрная, верно пущенная с изрыв-тетивы, маленькая стрела запробиралась в небо, нагоняя в стремительном полёте летящую в солнце птицу…

Алёша задохнулся на вдохе от безжалостно острого воздуха, ворвавшегося в его грудь через разрыв в тканях, возле самого сердца… Солнце вспыхнуло в небе, словно в высоко надорвавшейся в смехе груди и в глазах стало стремительно темнеть, как вечером после того, когда солнца – нет… «ночь…», подумал Алёша, и звёзды бесчислием искорок в разных цветах забились по ночному бездонному небу…

***

– Алёша, Алёша! Проснись! – тревожил маленький принц.

Алёша открыл глаза и увидел бесчисленные разноцветные искорки звёзд в чёрном ночном небе.

– Нам пора? – спросил Алёша.

– Ты что! – улыбнулся маленький принц. – Всё далеко позади. И нам очень здесь всем хорошо, что удалось тебя разбудить!

– Где Гаргей? – спросил Алёша слабым ртом, потому что хотел сильно пить и долго-долго смотреть в небо-ночь…

– Он теперь глубоко. Глубоко очень в нас… – сказал маленький принц. – Мы добыли его. Ты едва не погиб же! Ты не помнишь совсем?

– Чуть-чуть, – улыбнулся Алёша. Он чувствовал, как глубоко где-то в нём, расцветают волшебные чудо-цветы. – Я – Гаргей!

– Ты Алёша, наверное, всё-таки, – сказал задумчиво маленький принц. – А Гаргей теперь далеко… Ты поспи немного ещё. Теперь можно тебе. Наши травы и наши цветы вернут к нам тебя здоровым совсем утром. Поспи!

***

Утреннее солнышко щекотало в уголках глаз, боясь и стремясь разбудить, и Алёша не выдержал. Он открыл широко глаза навстречу солнышку и впоймал сразу глазами яркий солнечный луч.

Алёша улыбнулся и встал. Подойдя к гладкой белой стене, он внимательно осмотрел чёрную дверь, слегка приоткрыл и прикрыл. Стена оставалась абсолютно белой, дверь была на месте и в мире был полный порядок. Вечером был возможен поход и Алёша не стал пока помнить о нём. До вечера было далеко и ни к чему было тревожить мир дня.

Только уходя с товарищами на ближний пруд мимо птичьего домика с белыми курочками, Алёша вспомнил о Чернушке там далеко в волшебном подземном царстве, и подумал, что хорошо, когда каждый день обязательно приходит вечер…