Вы знаете, этот букет… он пахнет, как… как женщина ранней весной! Что? Вы не пробовали женщины? Напрасно Вы так… Как же? И это лучший мой друг с тех самых пор, как я ступил на борт этого парохода! Сколько же Вашей юности лет? Сколько же Вашей светлости навигационных отсеков безвременья? Совершенно напрасно, уверяю Вас, Вы могли бы… А, впрочем, что это я о любви? Давайте лучше, как давеча, о поэтах уснувшего прошлого…

Баратынский питался травой… Он вницался в неё и лист future-пепла окутывал его пряными запахами… и весной… Нет-нет, ни в коем случае не было наркотической или галлюциногенной зависимости!.. Скорее тут что-то глубоко низкое, в порыве душевное… Вы понимаете? Простите, что я постоянно касаюсь Вас взглядом – я тайный визионист Его Высочества и просто обязан смотреть… Он любил, как летел…

А Маяковский нечаянно полюбил сразу двух… Да-да, Вы верно заметили!.. Именно: истину с верностью… Только насчёт верности Вы слегка ошибаться изволите… Не совсем… Скорей вместо верности он влюблён был в безмерно отчаяние, а уж это, как ни глядите, судьба!.. Вы не согласны со мной? И даже истину он любил не так сильно, как простую любовь… Не возражайте мне, это – так.

Плащ Есенина пах коноплёй. Это научно неопровержимый и всем нам доказанный факт, но всё же есть одно “но”… Есенин Сергей, урождёный Аврелевич, был истошно влюблён в свою бабушку… А это уже, как хотите, оправдывает и доказывает очень нам многое… Ведь не станем же мы утверждать, что працарская бабушка не имела законных оснований на то, чтобы ткать конопляные нити Есенину и вшивать ему ладанку с конопляным любрикантом под лацкан плаща…

Вы не устали, мой друг, от поэтики? Всего в несколько строк уместить то, что принято называть воспламенённой землёй… Вы когда-нибудь видели облака? На нашем крейсере, конечно же, об этих славных пушистых комках представление имеют лишь избранные и допущенные к синематографу… Шучу… Вам и дела-то никогда не было до записей про облака!.. Это верно… Сколько лет Вашей юности? Сколько лет моей старости!..

Порнографический этюд на тему проницаемой сексом Вселенной был под силу лишь Пушкину. Вы, может быть, помните этого странного человечка с физическими параметрами недокормленной обезьянки и с духовно-нравственной структурой сиятельноглазого атланта?.. А ведь он несколько рваных о вечность веков подряд пребывал в абсолютной безвестности!.. Имя помнили, творчество нет… Так бывает… Чего только ему не приписывали поклонники самой разнообразной житейской скуки… каких-то онегиных…

А Мольер не умел сочинять в детстве песенки… Это так я Вам… по секрету… У него атрофия была почти полная творчески-сердечного эпицентра существования… И, Вы знаете, ничего!.. То есть буквально холодный душ по утрам и гимнастика… И расцвёл ведь на ниве поэзии, как прекрасный цветок!.. Здоровяка Александра Байрона за вихры таскал!.. То есть нет, фигурально, конечно… это так я, для красна словца…

Или что же – Гомер с Сократом Вашим… Как сядут за один стол в карты играть, так и навсегда отменяется суровая ими выдуманная вера в царство теней!.. Хотя карты, конечно сказать, у них, не вашим звёздным чета… Сила в них, и любовь… одновременно… и красота…

Но позвольте и мне уточнить, хоть, возможно, как случаянный пассажир, и не имею я соответственных прав… Но когда мы влетим в горизонт?.. Никогда?.. Это точно?.. Тогда разрешите откланяться! Вы, мой друг, больше мне не попутчица! Какова, соизвольте сказать, будет следущей пристанью станция? Альтаир?! Не, то далеко… Мне и не долететь, как считаете?.. Может быть побыстрей можно что мне устроить, как для бортового аврала-аварии?.. Нет?.. Достаточно?.. А ведь я сам когда-то поэт… Мог бы Вам, Ваша светлость, наговорить за то о поэтике… Поэтому именно?.. Думаете и так буду рассказывать?.. До Альтаира?.. Извольте, могу… Вы, мой друг, оковательница всё же сердечная для меня, а на этом любая жестокость прощается… Не улыбайтесь над Вечностью… Вам, по-прежнему, пятнадцать, моя капитан?.. И Вы ни разу не пробовали женщины… Поверьте умудрённому нежью поэту – у них странный и ласковый вкус… Пятнадцать световых лет вовсе не срок, чтоб уметь возражать… Но это гордый срок для того, чтобы сметь… Искушение – я… Вы же – книга моя про любовь с надрывающимися о мелодику строчками… Кстати, что показывают бортовые самописцы этой плавучей вселенской каряги – сколько простых земных лет в одном световом?.. Но вы улыбаетесь… Вы нутром чуете юрода… Вы дрожите прекрасным животиком… Я готов… А меж тем, доложу Вам, на родной Вам когда-то Земле падал снег…

Вы когда-то любили уже… это очень несложно и всего лишь… достаточно вспомнить…

– Джимми, а вынеси-ка мне галлон виноградного сока из трюма! Старая развалина Скипетр желает пролить свои душевные раны чудодейственным зельем токайской лозы!

– Смотри, Скиппи, чтобы старого пиздотряса не укачало, словно ребёнка, от встречи токайской лозы с нортландским ромом! – юнга Джи ловко подмигнула подшкиперу, уворачиваясь от его летального подзатыльника, и исчезла в распахнутом люке.

Полуденный оснаст-бриг безымянной флотилии, чудо экваториальных вод, быстроходный «Don Gun» качал бортом стоящую вторые сутки среди безоблачного неба волну, направляясь в порт Мунд за грузом обесточенной копры и напитанной солнцем синергии.

Бриг шёл на одном балласте и нёс на себе единственно ценный груз в лице очаровательной леди Лидили. Правил бортом Курт Ган, североамериканский кабальеро, официальный владелец флотилии «Джет» и неофициальный – половины Тихого океана. Волосы Курта Гана, волосы леди Лидили, как и кожа очаровательной пассажирки, были одного цвета безмятежного снега, неизвестного, впрочем, этим широтам. Кожа белого капитана лётного брига ничем не отличалась от кофейной кожи метиса-юнги Джи. Но смоль волос юнги, в зависимости от настроения разлетавшийся волнами до пояса или стягивавший чёрной змеёй юную шею, не имел аналогов на корабле…

Лидили уже третью неделю любила Джи, но со всем северным ледяным темпераментом никак не проявляла этого внешне. Джи ненавидела леди Лидили за это самым открытым образом, и каждый вечер отдавала её на растерзание пьяным матросам перед тем как пробиралась к ней в каюту сама. Курт Ган внимательно следил за порядком на корабле, но времени на то, чтобы выебать их обеих, у него всё никак не находилось… Юнга дрочила поэтому каждое утро в судовом галюне, а леди Лидили часто вздыхала над бесценными фолиантами взятыми ею с книжных полочек капитана.

Тем вечером волна почти стихла, но неверно сменила длину, и старина Ски совершенно непроизвольно отказался от только что принятой пищи, заблевав весь подкормок с рангоута. Джи держалась за голый пупок под топиком тельника и хохотала подобно свихнувшемуся чертёнку, прыгая на палубе и увёртываясь от пуль просеиваемых в её честь по всей корме её старым приятелем из нарезного мушкета-короткостволки… Курт Ган не выносил расщепленных боеприпасами снастей на борту и пригрозил спустить обоих придурков в трюм на воду и хлеб дня на два.

А совсем уже ночью, когда море стало подобно приласканному котёнку, и когда над утихшим морем после дневного зноя взошла прохладно-голубая луна, в капитанской каюте состоялось тройственное заседание сил главнокомандующих бригом на его пути в далёкий порт Мунд.

Курт Ган покачивался в плетёном ивовом кресле и пролистывал неопубликованные этюды Ги Де Мопассана. Леди Лидили сидела напротив капитана, сведя вместе коленки и губки, и вполоборота любовалась поверхностью моря играющей с лунным светом в кованном ободе иллюминатора. Юнга стояла у неё за спиной и, пристегнув подол пышного платья чуть ниже плечей на спине корабельными прищепками, нежно поглаживала сиявший белизной зад Лидили кончиками пальцев…

– Тысячу извинений, Ваше Очарование! – заметил капитан Курт, перенеся взгляд со страниц книги на свою пассажирку и гостью. – За вахтенными обязанностями я совершенно не нахожу времени на внимание Вам!.. И…

– …наше очарование было выебано один раз в жопу Диком Сью и Гарри Бальдом по очереди с обоюдного согласия и в течение всего получаса!.. – вздохнула, перебив, в поддержку и совершенно ни к месту юнга Джи, заменяя ловкие пальчики на беличий хвостик своей длинной косы в щелке между стиснутых ягодиц Лидили.

– Юнга! Джи… Не мешай! – Курт Ган поднял руку и щёлкнул пальцами, как делал только в минуты чрезвычайного нервного напряжения; Джи умолкла, пытаясь чуть приподнять задницу Лидили и засунуть ей кончик косы прямо в дырочку… – Мисс Лидили, как приходится Вам на моём корабле? Не чрезвычайно ли утомляет волна?

Курт Ган потянулся за инкрустированной трубкой чёрного дерева и вытянул ноги, охватив щиколотками босые лодыжки Лидили. Леди чуть вздрогнула от этой лёгкой, но вполне ещё благопристойной фривольности с его стороны, едва заметно порозовела и с ощутимым смущением в тоне произнесла:

– Нет-нет!.. Всё очень мило, капитан!.. Мне нравится путешествие в Вашем обществе!.. И в обществе Гарри и Дика… Как впрочем и в обществе старика Скиппи… И…

– Драная кошка!!! – горько шмыгнула Джи и лизнула Лидили в обнажённое краем плечо. – Она никогда и ни за что не перечислит меня! Ни первой, ни последней…

– Конечно… – леди не заметила будто и вовсе её страстного выпада, – качает здесь немного сильней, чем в постелях внебрачного Бирмингема!.. И к тому же эта маленькая корабельная шлюшка… Но поверьте мне, милый Курт, я бывала и не в таких передрягах, и мне случалось выносить и гораздо более вздыбленную волну!..

Капитан Курт покачал головой и полез пальцами свободной от трубки руки в ширинку:

– В таком случае я осмелюсь Вам предложить, Ваше Светлейшество, фирменное блюдо кухни этого корабля! За ним нет необходимости посылать моего действительно несносного юнгу на камбуз… достаточно лишь слегка склонить Ваш очаровательный ротик и отведать!..

– О, этот юнга ваш – такая проморская блядь! – нечаянно вырвалось из не сдержавших порыва чувств нежно-розовых губ Лидили, и Джи засовывающая уже третий тугой шарик своей косы в податливую попку весело рассмеялась позади.

Леди Лидили склонилась к кряжистому капитанскому члену, и юнга тут же залапала её за приподнявшуюся над поверхностью пуф-банки пизду, защемив между пальчиками изнеженный надувающийся клитор. Леди чуть охнула и тут же ощутила насмешливое приветствие лижущего шёпота из-за спины на своём ушке:

– Что, Вам понравилось, мисс Взмокшая и Алчущая Пизда?! Я отъебу тебя в первую же нашу брачную ночь, как только капитан даст мне разрешение взять тебя замуж, моя лакомая белокурая подмышка!..

– Джимми!.. Капитан ничего подобного тебе не даст… Ты бесцеремонна в общении с нашей прелестной пассажиркой! – Курт Ди Ган с сомнением смешанным с переживаемым удовольствием на лице покачал головой и осторожно погладил сосущую леди по белоснежным шелковистым локонам; леди Лидили в неожиданно-страстном приливе чувств потянулась на вздыбленный хуй всем своим небольшим ротиком, пытаясь дотянуться губками до кустистого меха в паху капитана.

– Я взбунтую корабль… Я взбунтую Ваш бриг, капитан!!! – юнга Джи взметнула пылающий взгляд и резко откинула назад голову; смоляная коса дёрнулась мягкими шариками в дырочке леди Лидили и вырвалась вверх сразу на семь узлов – леди заурчала в блаженстве… – Копра забудет нас ждать, усыхая на Мунде, а я подыму чёрный флаг вольной анархии и скрещу на эмблеме его два окостеневших от возбуждения фаллоса и одно алое сердце! Мы уйдём в западные воды, капитан, на охоту за стервенеющими в страсти амазонками Селеста, а Вас я сделаю юнгою! Из одного лишь моего милосердия Вы не будете высажены на три года вместе с Вашей ёбаной гостьей на необитаемом атолле, а будете затачивать напильником якоря и продувать на камбузе макароны до тех пор, пока я возвышу вас в чине до бродяги-подвахтенного, бля!.. Ты подмывалась сегодня, пизда?!

Произливая огнь и пламень, Джи смотрела прямиком капитану в искрящиеся волей и смехом глаза, и по два пальчика аккуратно всё глубже запихивала сразу в алый цветок и в попку стонущей и крепко прикусывающей хуй капитана Лидили… Но последние её слова и негодующий взгляд были обращены к подмятой любовнице. Леди Лидили не отреагировала на нюс-инсинуацию даже взглядом, и юнга Джи вздёрнула её мягкую белую попу на рымах обоих своих нежных пальчиков. Леди Лидили застонала в голос с непроизвольным почмокиванием, затряслась спинкой и животом, задрожала выпрямившимися и стоящими на цыпочках ножками, и потекла несмелым ласковым ручейком юнге Джи прямо в ладонь… «Так-то лучше, пиз-з-зда!», в этот же миг заметила, ввинчиваясь в ушко ей мокрым варварски щекочущим языком, растрёпанная Джи, «Я люблю тебя, моя мокрая блядь, правда ведь?! Я люблю тебя, моя Совершеннейшая Северная Звезда!..»

– Пожалуй, это действительно так… – закусил губу в порыве рвущихся наружу страстей капитан, и чувства его нашли выход в бешенном потоке спермы рванувшейся девятым валом через борт очаровательного ротика леди Лидили. – Пожалуй, я отдам за тебя, юнга Джи, нашу гостью недели на три испытательного срока в замужество… Но лишь в том случае, если леди выразит хотя бы одним словом своё согласие!..

– Мой капитан, Вы будто ребёнок… – слегка пожала плечиками в разодранном тельнике юнга Джи: – Ли, пизда, ты ведь любишь меня?

И язычок Джи коснулся среднего уха не выносящей щекотки Лидили одновременно с пальчиком закружившимся возле горлышка матки…

– Ооо! Дааа!!! – на излёте оргазма леди Лидили испытала такой порыв чувств, что на три-семь минут лишилась сознания; с ней это случалось… и юнга Джи неспешно и с наслаждением принялась за искусственное дыхание «рот-в-рот» неспособной пока оказать сопротивление очаровашке Лидили…

В один из ветренных вечеров в гавань ослеплённого солнцем Мунда входил лётный бриг. Он шёл от заката, быстро нарастая чёткими тёмными контурами на фоне огромного – в полнеба – заходящего солнца.

Два почтенных ветерана проигранной битвы с зелёным змием сидели на изъеденных солёной коррозией швартовых и высматривали в изумрудной перекатывающейся поверхности моря бутылку с заточённым в ней джином, дабы выменять у последнего его высвобождение на бутыль джина уже семидесятиградусного, безумящего и отдающего запахом можжевеловых веточек…

– Смотри, Вульф Сандерс, какого хера несёт нынче прямо на нас из мест напитанных ветром и влагой, впитавших всю мою юность!..

Вульф Сандерс покарябал клешнёю в серебряных лохмах среди растерзанных временем морских полос на груди, переводя взгляд с одного борта на другой надвигающегося фронтом брига и силясь разобрать название на борту вопреки выжимающему из его левого глаза слезу солнцу.

– Какой-то… Gun… Don… Хотя лет с десяток назад, Биби Кант, я дал бы голову на отсечение, что это бриг Куртагана-Отшельника, который провёл семь лет в добровольном изгнании на никому не ведомом и необитаемом острове Майори в обществе лишь кофейнокожих сирен…

– А скажи, Вульф Сандерс, есть ли нам разница… – обернулся товарищ, – какой там гандон входит в доки, когда мы с тобой дальше уже сумеем почерпнуть своими бортами только из вод почтенного Стикса под присмотром капитана Харона?..

Вульф Сандерс усмехнулся в себе и пристально посмотрел в глаза солнцу объявшему уже весь корабль.

– Да, наверное разница есть, Биби Кант… – старый стяг глотнул морского воздуха и чуть слышимо зарычал… – Харон такелажник в сравнении с капитаном Куртом, которого я когда-то знал!.. Харон перевозит старьё… На борту же капитана Курта даже такая отъявленная старостью сволочь, как мы с тобой, находит радость и пропитывается синергией, как пакля смолой. Джин его трюмов не совсем обычен на вкус и попахивает самой жизнью… Кто знает, Би, сегодня ведь неудачный для лова день, и возможно я заброшу уже к ночи нашу с тобою рыбалку и подамся к борту этого брига повыведать – не найдётся ли какого-нибудь самого скромного места на шканцах для истерзанной сушей души когда-то морского волка…

– Не знаю, не знаю, Вульф… – с сомнением покачал головой Биби Кант, – сумеешь ли, в таком случае, ты, приятель, добраться до брига раньше меня…

Когда Нитени заблудилась в лесу это не показалось ей ни страшным, ни ужасным. Над весенне беспечной зеленью деревьев вовсю светило полуденное солнце, на то и дело попадающихся полянках чуть ли не позванивали от распустившейся радости молодые цветочки, а под одним из кустов потешно пялились розовоносые зайцы. Найти только что ускользнувшую из-под ног тропинку при таких обстоятельствах казалось Нитени парой пустяков.

Но когда тени стали большими… И лёгкий весенний ветерок принёс первую прохладу наступающего вечера… И ножки её в бархатных сапожках не могли более скользить уж по покрову прошлогодней опавшей листвы… Тогда Нитени почувствовала в себе отчаяние пред надвигающимся хладом и сумраком дикой лесной ночи.

Без внутренних сил опустилась она на совсем крохотной полянке прямо на землю и сквозь слезоточащие глаза смотрела в потемневший уж окраинами своими лес, на опушке которого стоял разгоравшийся хладным пламенем гнилушка-пенёк…

«Кар..римба Кор!..», послышалось жутким скрипом приветствие ночи у неё над ухом, и крючковатая ветвь высохшей в жизни руки легла на плечо бедной девушки. «Аах!!!», воскликнула пронзительно Нитени и описялась в своё пышное белое платье.

– Твоя потеряла тропу понимания. Моя твоя проведёт на свет.

Перед раскрывшей, наконец, объятые ужасом глаза Нитени стояла согбенная маленькая старушка в тёмном наряде и с древней клюкой, за которую казалось лишь и цепляется готовая давным-давно отлететь от бренного тела душа. Едва доносившийся из старушки поскрипывающий голос напоминал скорей шелест постанывающих на ночном ветру тёмных деревьев, но слова этой страшной лесной незнакомки всё же не показались Нитени столь уж кошмарными…

– Меня… зовут… Нитени… – с трудом превозмогая в себе страх и отчаяние, пролепетала тоже лишь чуть слышно девушка.

– А меня – Баба Яга! Пойдём… – сухая старушка протянула ладонь, вцепилась в обоссавшуюся Нитени, неожиданной в ветхом тельце силой оторвала её от охлаждающейся уже земли и потянула в лес за собой.

Что творилось в окружившем её со всех сторон непроглядном лесу Нитени передать не смогла: обилие чувств самого жуткого толка смешали в полный сумбур все порывы её оледеневшей души…

«Моя твоя есть кар..рошо… Моя твоя есть очень крепко любить… Моя твоя есть скоро пришли…», доносились до неё лишь невнятные обрывки лепетания старухи, и смысл её речей больше не вселял радости в бедную Нитени.

– Ну вот, это – мой дом! – старушка слегка распрямилась, поубавив горбатости, и стала ростом чуть ли не с Нитени. – Проходи…

Вросшая в мох лесная избушка снаружи почти и не выглядела жильём, но скорей походила на случайный холм. Разве что мерцающие жёлтым светом окошки выдавали её предназначение. Всё увлекаемая за руку старушкой Нитени, согнувшись, проникла в домик.

– А!.. Экхм!.. На хрен!.. Садись!.. – совсем неожиданно в столь маленьком домике оказалось довольно просторно и разве что очень уж всё старо; старушка Баба Яга окончательно выпрямилась во всю свою немалую стать и лихо сбросила заткнутое дотоле за ухо страусиное перо в чашу с писчим фиолетовым ядом; перо промахнулось и вонзилось в дубовую поверхность неструганного пола у стола. – Погоди только, платье сними.

– П..простите… что?! – Нитени вся задрожала и совершенно ничего не поняла. – Меня зовут графиня Натаниэль Гарсиес Комба ДомиЭн Д'Аревиль! Что вы хотите? Зачем вы меня привели сюда?

– Ну уж не затем, чтобы ты тут с зассанным подолом жопу морозила… – проскрипела ворчание ветхая древность, трижды топнула правой ногой, пристукнула посохом и прикрикнула: – Ну, раздевайся, пизда! Один хер стирать теперь!.. Графиня оказывается…

Словно окутанная зачаровавшим её мановением Нитени с остекленевшим до почти пустоты взглядом принялась сноровисто и ловко снимать с себя пышное чуть поизодравшееся о лес своё платье. Внутри удивление лёгкое будоражило её мысль: никогда ранее в жизни ей не доводилось раздеваться самой без помощи слуг, и она поражалась той ловкости, с которой пальчики находят и быстро развязывают столь многочисленные узелки её одеяния…

– Ого! Действительно! Графиня!.. – усмехнувшись, вгляделась презренная ветхость в округло-упругие формы обнажившегося до чулочек розового крепкого тела. – И сиськи даже стоячие! Эх, была ведь и я молода!..

Баба Яга откинула в угол клюку и потянулась обеими локтями, прогнувшись в спине, утратив поэтому горб и став похожей на огромную чёрную птицу – сестрицу нахохленному ворону, что сидел пень-пнём на табуретке, нависнув большим клювом над сброшенным Нитени ало-шёлковым сподним.

– Нет, не была, – обнажённая Нитени, выйдя из навеянного транса, спокойно присела на скомканное и подложенное под себя на топчан подозрительно-серого вида собственное платье. – Я – лейтенант глубинной онейронавтики Надира-Талим. Вы просто мой сон и, соответственно, не обладаете атрибутикой собственных пространственно-временных критериев!..

– Ну вот, уже лучше, – столь же спокойно отреагировала полуночная бабушка. – А то – «графиня»! Надо ж, удумает… Но жопа у тебя для лейтенанта всё-таки что-то слишком кругла, моя радость! Да и сиськи, при таких размерах, стоячие…

– Кто вы такая? Зачем вы меня сюда привели? – повторила со всей собранной по крупинкам настойчивостью Нитени.

– Ну что ты как маленькая, право слово же! – даже огорчилась её то ли непониманию, то ли недоверию Баба Яга. – Я же говорю тебе: я – Баба Яга! Честное слово… Мой блиц-план данного уровня – вывести тебя на свет! Или, выражаясь фигурально, научить летать…

– Баба Яга не такая! – воскликнула со вспыхнувшим пылом Нитени и даже попкой над топчаном приподнялась. – Баба Яга – заслуженный персонаж древних сказок и народных легенд!.. Потаённая лесная ведунья вне возрастных пределов… Волшебница тёмного крова… Избушка… А вы…

Нитени вдруг осеклась, неожиданно сообразив, что персонаж представший пред её исполненный научного критицизма разум обладает как раз таки всеми перечисляемыми ею атрибутами…

– Так то ты меня не узнала, потому что я в индейцев играла в лесу! – тут же принялась утешать её Баба Яга и даже по головке погладила чуть. – Смотрю – сидит и плачет бледнолицая тварь. Дай, думаю, доставлю её скальп к себе на ночлег – может поуспокоится?..

– В каких индейцев?! Вы что! – вновь встрепенулась было Нитени на топчане, и голые сиськи её задорно подпрыгнули малиновыми от пережитых треволнений сосками.

– А что?! – Баба Яга невозмутимо принялась прибираться по хозяйству. – Я ведь не только в индейцев могу. Могу в казаков. Или в цыган. Да мало ли вольного ветру в лесу, когда бедолажствуешь одним-одинок-одинёшенька целую вечность тут уж!..

– Видала – гомункулус! Куда ни поставлю, всё на стол лезет, только скатерть сыму! – показывала Баба Яга лабораторный сосуд с утробно прижухшим зародышем, ничтоже герметизированный посредством обрывка ветошки и грошовой пеньковой подвязочки. – Человеком будет, рано-поздно ли!.. А пока, конечно, так, тьфу, то есть шариков – про москву как столицу поёт, да общественно непристойничает… Ну всё, извини, отвлеклась! Вот те, значит, и стол. Ну-к, прогнись, самобранушка, лёгким крылом – почти гостью!

Стол как стол стал: белоснежная х/б-поверхность и ненавязчиво тонкая перемена блюд… Нитени впервые за весь этот вечер улыбнулась.

– Ну всё, голубушка, повечеряли, теперь за тобою черёд дать мне поужинать! – проскрипела обрадованно Баба Яга, когда Нитени вытерала уголочки губ белоснежной салфеточкой. – Как это молвят твари аглицкие – «eat my pussy»? Покормишь пиздой?

– С удовольствием! – Нитени привстала над столиком опьянённая и согретая и задрала одну ножку в бархатном сапожке на его высокий край: самобранка лишь пискнула, едва успев отдёрнуться чуть не опороченным своим краем…

Карга вновь осогбенилась в тёмный ком, да всей древностью и подъехала из-под низу прямо к раскрытой чуть окушерённой пизде. «Хороша! Хороша!», языком лишь причмокнула, потянула острыми сухонькими пальцами губы красотки в края – бойкая капелька сверкнула чисто хрусталь, да сорвалась с лепестков алоцветия, разбилась о пол… «У-умх, краса!», и потянулся раздвоённый жалом язык ласки-змеи от бабули из рта к молодой, да сочной расщелине.

Затрепетала Нитени вся, вся занервничала, как обратила своё внимание на ту темь, что с воспылавшим ярким огнём глазом от смеха сощуренным вылизывала ей под животом сладко-пружинную стисну. Залепеталось ей медовое «ай! Ай… Яй!..» на губах, забился мягкий животик, потянулись обе руки к той тьме – посильнее вжать в лакомку белу-пизду… «Иссякай! Иссякай!», ей подсказывало ласково веянье от Бабы Яги, и слабела сильней всё, и нежилась Нитени до самой крайности. «Ис-ся-к..к..ка-ййй…х..», последняя нота терпения затихла, сменившись всё сметающим сокрушительным восторгом. Нитени безумно рассмеялась во весь голос и сильно задёргала задницей, вжимая в себя пылающий взгляд под исхитра прищуренным веком Яги. Баба Яга мелко подпрыгивала, в восторге тряслась и передёргивалась всей тьмой под испустившей сласто-молодкой. Нитени горячо ощутила, как вся произливается в её иссушенный жаждою рот…

«Чист берёзовый сок!!!», прокомментировала удоволенная Баба Яга, вдоволь испив вкуса радости истерзанной Нитени, «А и еблива ж должна быть ты, а лейтенант?!». «Я девственница, бабушка, неуж-т не заметили…», абсолютно расслабленно и в неволии Нитени лишь отмахнулась, присаживаясь вновь на топчан и в неге простираясь совсем по нему… «Дак што, што девственница!», философничала с перепою карга, «Девственнице ебливость самой матерь-природой прописана!.. Целость хоть и за забором, а ебётся куда уж смелей!..»

В таком тихом исполненном лёгких воздушных чар неженьи пребывала Нитени добрую вечность до самых тех пор пока бормотанье Яги не свело её полностью в колыбельный уютящий сон…

– Хватит спать, а то выспишься! – пробудило её всё то же старичье шамканье. – Время астрономической полночи на пороге! Время учиться летать! Вот лётная стать, вот учебник по аэронавигации!..

Баба Яга сжимала в руке вместо посоха большую метлу с отполированной годами усердия ручкою и указывала на огромную книгу раскрытую чуть не в человеческий рост в углу на старом комоде.

– Садись смело пиздой – полетишь! Фигура профессора! – ладья старости назидательно тыкала длинным корявым пальцем в сердитый портрет какого-то навигатора с зачёсанными от лба назад длинными антенами насекомого-гуманоида.

Нитени почувствовала нежными волосатыми губками ручной полир прижавшейся снизу рукояти метлы.

– Держись крепко, будто за хуй! – наставила свирепое от нахлынувшего педагогизма бельмо Баба Яга на неофитку-воспитанницу и полуслышно добавила, так, для себя: – Я же пока покажу тебе, как я играю в пиратов…

…На корабле благородного Стейка Ла Кавери она шла вольной дыркою в жаркие кингстоны Баден-Драудена. Но неблагородный морской вояжёр Ингви Каумстер по кличке CumShot отпустил корвет Стейка Кавери ко всем морским чертям в пучину Безмерия, оставив капитана с командой на необитаемом острове наедине с неукротимыми первобытными амазонками Лида-Таамира. И теперь Нитени шла неизвестным ей курсом и абсолютно безвольной уж дыркою на фрегате Камшота.

Рано утром, вытащив её из каюты кого-нибудь из чёрных офицеров или из тюфяков матросского кубрика, боцман Корявый Флагшток собственноручно приковывал Нитени на палубе ближе к корме за лодыжки, запястья или за что ему вздумается. Приставленный к ней юнга Роксетт омывал её тело водой, кормил из рук и укрывал в самый зной брезентовой жёсткой попоной. Всё остальное время он развлекал её болтовнёй или пытался засунуть ей в рот свой мужски неокрепший ещё стручок длиною в четыре неоконченных дюйма. Иногда Нитени просила его, и он перебирал устройство железных оков, переменяя одну её позу на другую. В обязанность юнги входило лишь следить за тем, чтобы работающая дырка Нитени постоянно была наготове и в полной доступности для экипажа.

Ебали Нитени бережно, но со всё нарастающим в первые дни постоянством. С тех пор, как пиратский фрегат получил себе в пленницы энергетический зарок грядущих блистательных побед, в уставе утреннего распиздяй-распорядка выдаваемого капитаном по команде появился дополнительный пункт: «Тщательно драить люка! Конопатить трюмные дыры по полному!». И с первыми светлыми склянками выстраивалась к гарбузной сочной расщелине Нитени нестройная очередь из самых утренне нетерпеливых «конопательщиков» и «драильщиков». На протяжении дня все тридцать палок борта поочерёдно, а в первые дни и не по один раз, гостили в глубокой пещерке у Нитени. Уже к полудню дыра безвольной девушки была наполнена выше краёв, жарко липла губами при каждом сношении, и роняла тягучие капли невмещаемой спермы на ют… Несносный юнга Роксетт напрочь отказывался подмывать её крошку и лишь любовался на подсыхающую лужицу выделений под её голой раскрытой задницей, да, озорничая, пощипывал за кудрявые волоски мокрой от пота подмышки.

Вечер принёс спасительную прохладу. Боцман Корявый Флагшток отвинтил её кандалы от палубы и устало присел на банку в полуярде от неё. Громыхая цепями, она поползла на коленях к нему – это был единственный хуй на корабле, которого она до сих пор не ощутила в себе, и в глаза-то не видела, хоть и слышала уж не раз легендарные о том сказания от других пиратов. Роксетт засмеялся над ней позади, но она не обратила никакого внимания – глаза её были прикованы к смуглой от загара руке старого боцмана, который всей пятернёй рылся в распахиваемой мотне. «На..конец…», мелькнуло в её распалённом дневным зноем мозгу, и тут она вдруг разом постигла всю справедливость прозвища Корявого Флагштока: замысловатая крепкая загогулина и сосулина росла в объятьях могучих корявых узлов одновременно и вверх и к животу волосатого боцмана, выгибаясь в крутую дугу подобно надутому мощным бризом парусу. Толкая от страстной жадности Флагштока причёской в живот, она с трудом пыталась впоймать раскачивающуюся и пахнущую морским простором огромную золупу широко раскрытым ртом. Сзади юнга Роксетт со смехом тыкался своим недоростком в узкую дырочку запасного люка Нитени. Терпко-солёная золупа боцмана и проныристая головка юнги одновременно проскользнули в Нитени. И через пару минут усердного надувания щёк и попыток пукнуть Роксетту в хуй тугой поток почему-то медового вкуса спермы ударил ей с жаром в рот и пролился по горлу, а позади подозрительно притих кончивший юнга – как и зачастую, он подождал лишь самое необходимое время и принялся испражняться прямо внутрь ей из ещё не опавшего хуя, и Нитени почувствовала ласковый всераспирающий жар нестерпимо переполняющий её попку…

Всё ещё с деревянно-крепким пиратским хуем во рту она открыла глаза и увидела, что покидающая образ Кривого Флагштока Баба Яга сидит с самым возвышающимся видом над ней. Голые худые ноги её широко разведены, в окаймлённой серебром пизде торчит обоюдный самотык, бумеранг-загогулина, и один из липово-медовых концов его выскальзывает теперь у Нитени изо рта…

– Я ведь тоже онейронавт, ты уж прости, моя радость! – скверная бабушка удовлетворённо поваживала деревянно-медовым золупастым концом по устам Нитени. – Доран-Джет. Мир – Седая Звезда. А ты мне сразу понравилась…

– Мы вышли на связь-контакт с иной цивилизацией! – штурман стяга Надира-Талим докладывала командиру борта коллективного сталкинга. – Были установлены основные вехи исторического развития и найдены точки первичного пересечения для начала дальнейшей интеграции!..

– Скажите, штурман, только по возможности честно, вы себя достойно вели при столь неожиданной встрече с незнакомым нам разумом? – прервал официальный разработчик и неофициальный отец онейропроекта капитан Шри Ла Нка. – Или придётся опять краснеть всем бортом за поведение нашей «передовой молодёжи» в авангарде исследований? Вы улыбнулись хоть раз там, Нитени?

– Капитан, не видать мне звёздных морей! – торжественно поклялась Надира-Талим. – Если обе цивилизации в наших лицах не испытали совместной улыбки оргазма по крайней мере один раз! Баба Яга… Гомункулус… Пизда на метле…

– Хватит-хватит! – совсем уж сурово пресёк Шри Ла Нка, заметив, что на штурмане стяга от воспоминаний начинает таять форменная одежда. – Я верю. Спасибо вам от всего онейрокомандования и от меня лично! Ваша кандидатура выдвинута на соискание статуса руководителя контакт-группы с открытой нами цивилизацией планеты Доран-Джет…

– Вот теперь и смотри… – Баба Яга корявым пальцем водила по витиеватым символам стоявшей в углу лаборатории огромной книги. – Здесь с достатком артефактов истории… Будешь так изучать или на дорожку подставишься?.. Экх..ма! «Орешек знанья твёрд! Но всё же мы не привыкли отступать! Нам расколоть его поможет…»

Нитени почувствовала, как сильные жилистые пальцы впиваются с двух сторон в её нежную талию и булки расходятся до порыва лёгкой ломоты в стороны. Она прогнулась попой назад и вчиталась в первые попавшиеся на глаза строки…

Скромница и надежда своей поселковой школы Катюша Винтовкина вернулась домой на несколько часов раньше обычного и уже с порога пребывала в состоянии лёгкой эйфории от предвкушения продолжительного, полностью свободного времяпровождения.

Родителей, как обычно, в это время дня дома не было и близко, и Катя сразу же предусмотрительно накинула дверной крючок на петельку. Где-то на летней кухне радио провозглашало всей улице жаркий рабочий полдень, а Катюша тем временем вполне уютно устраивалась в прохладном зашторенном полумраке комнаты родителей на их диване. Заброшенный в спешке тяжёлый портфель развально хлабился на неё из угла дивана выехавшими учебниками и тетрадками, а милая пухлогубая любимица учителей и школьных товарищей, судорожно поджав коленки и задрав форменную юбку… дрочила.

Если бы хоть кто-нибудь узнал сейчас об этом, Катюша умерла бы от позора, не задумываясь. Приступы детского онанизма преследовали её уже больше четырёх лет, и решительно ничего с ними поделать Катенька не могла, а если честно сказать, то не очень-то и хотела… Заниматься этим несколько странным, часто сумбурным, а иногда безмерно-растянутым и укачивающим, процессом ей, казалось, нравилось всё больше и больше от раза к разу. Поэтому комната родителей, из окон которой были прекрасно видны все внешние и внутренние подходы к дому, стала своеобразным форпостом для Катюши: как только она обнаруживала себя дома одна, её так и затягивало с ногами на мягкий диван, а правая рука её будто сама собой залезала под юбкой в трусы…

Обычно сопровождавшие мастурбацию фантазийные образы Катеньки были довольно целомудренны и через край эротичны. Всего один вполне невинный поцелуй какого-нибудь виртуального героя в её розовую от возбуждения письку вполне мог заставить Катю кончить иногда и не один раз в протяжении дня. Но сегодня школьный день в сексуальном плане выдался не совсем обычный. И даже совсем не обычный: Вовка Лиходеев припёр невесть откуда выдранный клок импортного безобразно-красочного журнала. На измятом обрывке в красно-неприглядных тонах была изображена мокрая раззявленная пизда, над которой нависал столь же совсем не аппетитный и явно мужской язык… Сознание девочек класса, которым Вовкой была предъявлена разухабистая «порнуха», пребывало на грани терпения: плевки и выражения отвращения по поводу изображённого сюжета не переходили в форму рукоприкладства по отношению к «просветителю» только по той причине, что он, не будь дураком, надолго не задерживался с демонстрацией произведения. Катюша Винтовкина, приблизиться к которой, Вовка Лиходеев со своим шедевром не посмел ввиду хронической острой влюблённости, была вынуждена ознакомиться с ярким клочком через Лену Синицину, которая отобрала у Вовки «порнуху», ухитрившись-таки смазать его легонько по уху. Катя так посмотрела на Вовку после знакомства с «этой дрянью», что ему на миг показалось делом уже теперь на всю жизнь полностью бесперспективным попытаться вымолить себе прощения и после школы её согласия на законный брак… А Катюшу до самого дома не оставлял в покое мерзко-реалистичный образ раскинувшейся к отлизу пизды. И теперь, отчаянно дёргая себя за клитор в трусах и безотрывно созерцая всё стоящий перед глазами клочок журнала, Катенька почувствовала, что хочет чего-то гораздо большего, чем обычно…

Забытая на серванте ещё от какого-то домашнего праздника открывачка подвернулась в руку и пришлась как-то сразу очень ловко и уверенно. Катюша с приспущенными трусами ещё раз выскочила в прихожую, проверила накинут ли крючок и торопливо вернулась на диван. Сжимаемая в пухлом кулачке острая головка открывачки похожая на серп-и-молот покалывалась и холодилась, когда Катенька водила пальчиком смазанным детским кремом по округло-фигурному гладкому древку. Собственно, мысль засунуть себе что-то в пизду, тревожила уже не в первый раз, но раньше как-то всё перевешивал страх; теперь же доставленные Вовкой Лиходеевым «безобразия» настолько свирепо и страстно покусывали уязвлённое девичье целомудрие, что Катюша Винтовкина уже, задрав как можно выше юбку, спустив под ноги трусы и с интересом пытаясь заглянуть себе в лоно, засовывала в узкую дырочку растягиваемой целки толстенький деревянный хвостик открывачки.

Целка сопротивлялась только на самом входе, потом же неожиданно легко поддалась и пропустила нырнувшую внутрь открывачку до самого Катенькиного кулачка. Катенька почувствовала совершенно незнакомое ощущение инородного гладкого тела внутри себя и замерла в лёгкой неге от накатывающего волнами кайфа. Кайф, впрочем, накатывал более от собственной смелости, чем от физических ощущений, и Катя с широко раздвинутыми ногами пробирала пальчиками волосню на пизде, тянула в стороны опушённые губки и с любопытством рассматривала казавшееся просто каким-то невероятным сопряжение своего уходящего внутрь розовыми створками тела и округлого древка спрятавшейся по самый «серп-и-молот» в ней открывачки…

«Атас!», бесспорно, это было довольно немилосердно – прервать её лишь приступающие нежные ощущения внутри дробным стуком во внешнюю дверь. Открывачка почти мгновенно оказалась на столе под кипой прошлогодних газет, трусы взлетели по пухлым ногам и запечатали напрочь разыгравшуюся было пизду, а юбка не снятой школьной формы торопливо оправилась спорыми Катюшиными руками.

– Кто там? – Катя, чувствуя некстати разыгравшийся румянец на щеках, готова была рассердиться без всякого повода на любого оказавшегося за дверью; странным показалось на мгновение лишь то, что она прозевала дежурный скрежет и лязг входной калитки во двор…

Никто не отвечал, но Катя и не собиралась в волненьи своём заниматься выяснением личности через простенок двери. Она дёрнула крючок и потянула ручку. Одуревший от зноя, полусонный Бермудд сидел на бетонных ступеньках крыльца, изредка жалобно мяукал и при почёсывании правой задней за левым передним умудрялся жопой стучаться в дермантиновую обивку двери…

– Бермудд – скотина! Животное!

– Мяу!

– Это ты тут стучишь? Я же чуть не уписалась из-за тебя!!!

– Мяу!!

– Заходи уже! Только сразу: с обедом не угадал! Я уроки учу.

– Мяу…

Вальяжной походкой черно-белый сибирский увалень проследовал в затенённую комнату и развалился на полдивана. Катюша со вздохом вытащила из под его обнаглевшей от достигнутого счастья морды расстёгнутый портфель: всего какие-то несколько несчастных минут сбили напрочь всё настроение и предстоявшие пара-тройка часов домашнего одиночества теперь представлялись совсем не в радужном свете – кроме необходимых к выучиванию уроков в голову действительно больше ничего не лезло. Катя сдвинула газеты на край стола, опустила портфель на стол и обречённо потянула школьный фартук вместе с платьем через голову. Подступающую образовательную депрессию решено было поправить песочным печеньем из вазочки на серванте. Вскоре Катюша в домашнем халатике сидела за экзальтированно причудливыми формулами астрономической алгебры и в тоске просыпа?ла сухомятку печенья в себя и на письменный стол.

Жизнь пошла на поправку после стакана холодного молока из холодильника, которое было честно разделено с взвившимся с дивана Бермуддом в пропорции один к трём. Катюша хорошенько выписялась в туалете и, натягивая трусы, вдруг обнаружила их почти крахмальную твёрдость в промежности. Любовные игры с самой собой не прошли бесследно, и просохшая заскорузлая ткань напомнила о необходимости преждевременной перемены трусов на свежую пару. «А, ладно, потом…», впитывающееся внутри неё в песочное печенье нежное молоко неудержимо тянуло прилечь с любимой книжкой, «У-упс! Пека!» – Катюша ловко скользнула на поверхность дивана прямо перед самой мордой изготовившегося уже к прыжку вверх Бермудда, и тот обижено подул в пушистые щёки, деланно непринуждённо отворачиваясь в попытке лизнуть себя за ухом. Стоит ли говорить о том, что любимой книжкой у Катеньки была вовсе не межзвёздная алгебра…

Когда приключения Тома Сойера дошли до голозадого барахтанья с Гекльбери Финном на острове их Свободы, Бермудд впёрся на незначительную остававшуюся незанятой площадь дивана в ногах и естественно повёл себя так, будто это не он, а Катенька только что к нему вспрыгнула – он же лежал здесь всегда и места ей уступать не собирался. Увлёкшаяся чтением Катюша обнаружила себя непроизвольно поджимающей к животу ноги и рискующей свалиться с дивана под напором мягко вдавливающихся в её ляжки кошачьих лап. «Фу, жарко!», она расстегнула спереди весь халат и отбросила его верхнюю полу назад, восстанавливая паритет и безжалостно вминая раскинувшийся пух и мех позади себя в спинку дивана. Бермудд проснулся, вывернулся из-под её пухлой белой коленки и взобрался на обнажённый Катенькин бок.

– Бермуша, не лезь, без тебя жарко… – Катеньку начинало умаривать сном, она несколько раз несильно потолкала развалившегося на ней кота, и тот, наконец, опрокинулся вниз, к ней под голый живот, и так и заснул в каком-то полувывернутом состоянии с запрокинутыми кверху всеми четырьмя лапами.

Катенька ощутила внезапно невероятный прикол от мягкого шерстистого меха Бермудда легко щекочущего её по животу и сама смежила вежды над поплывшими перед глазами буквами. Картины острова Свободы из книги стали перебираться в её сознание дымкой сновидений, и Катя почему-то представила себя третьей и отнюдь не лишней среди двух малолетних шалопаев удравших от всех на свете. Но нежную завесу прекрасной мечты внезапно резко и ярко пересёк вновь вспыхнувший пред Катенькой образ распустившейся алой розой пизды с нацеленным на неё мужским языком… Катюша очнулась от того, что Бермудд с приглушённым мурлыканьем настойчиво тыкался куда-то ей под живот своим усатым носом.

– Куда ты, Бермуш? Ты чего? Фу! – Катя попыталась слегка потянуть явно заблудившегося и что-то перепутавшего со своим кошачьим чутьём любимца за мягкий загривок.

Но Бермудду, похоже, очень чем-то приглянулись Катюшины домашние трусики, и вместо того, чтобы податься назад, он ещё сильнее толкнулся вперёд всем корпусом и в результате пронырливая кошачья морда вместе с усами оказалась прямо между чуть разъехавшихся от неожиданности Катенькиных ног.

– Да?? – Катюша с возникшим вдруг любопытством взглянула вниз, чуть приподнялась на локте и немного пошире развела коленки.

Очевидно и невероятно счастливый Бермудд упоённо лизал просоленную чуть заметную желтоватую полосочку прямо в промежности Катенькиных трусов. «Ого!», в животе что-то тихо-весело заиграло, и Катеньке показалось, что она видит, как надуваются через тонкую ткань трусов её половые уже не детские губки. «А если так?», Катюша осторожно просунула указательный пальчик под шеей урлычащего кота и потянула набок резинку трусов. Открывшаяся скользкая щель чуть не свела бедного любимца с ума: Бермудд в своём ритмичном нализывании замурлыкал так, будто перед ним распахнулось озеро валерьянки, и вдобавок вовсе прикрыл глаза…

От невероятного и очень быстрого кайфа прикрыла глаза и Катюша. Словно легчайший розовый дым пеленою окутал всю её с ног до головы. Она будто бы куталась в нём, вертясь на диване всем телом и лишь едва не отрывая щекотно-безумствующей пизды от морды упивающегося счастьем Бермудда. Резинка трусов чуть не рвалась и сильно врезалась в нечувствующие её пальцы, когда Катеньку будто слегка подкинуло жопой вверх, Бермудд остался где-то внизу, а она вся от кончиков пальцев на ногах до пронизываемых нежным током волос на голове затряслась в охвативших её спазмах оргазмо-конвульсий… «А-ах!», воскликнула Катенька, кончая всё разом, и рухнула со своего прогнутого мостика на диван и Бермудда. «Мяу…», Бермудд, чуть протрезвев, выбарахтался из-под неё и покинул диван.

– Ах-ах-ах! – раздалось сочувственным затихающим эхом ей в ответ.

Катенька едва перевела взгляд из океана своей эйфории по направлению этого постороннего, но почему-то не вызвавшего никакого опасения в ней звука-голоса. На столе среди газет сидел какой-то сказочно-мультипликационный персонаж напоминавший всех петрушек и буратин из детски весёлых картинок одновременно. Нос у него, правда, был вполне нормальный, но по всему периметру одеяний были разбросаны самые психоделически разнообразные цветы. Вся же телесная конструкция явно указывала на руки национальных умельцев: живая игрушка всеми своими потешными шарнирами вызывала одно лишь ассоциациативное определение – «по пояс деревянный».

– Ты… вы… кто?.. – Катенька с трудом пыталась проморгаться на совершенно уже не приличествующее её возрасту иллюзорное отклонение от реальности, вывалившееся, похоже, из каких-нибудь гостей у сказки.

– Открывашка! – просто представилось разноцветное явление. – А ты кто думала – хуй?

– Х… как?! – Катюша в возмущении окончательно пришла в себя: такие слова при ней не позволял себе произносить даже Вовка, которому общей любимицей прощалось куда больше, чем остальным.

– Да хуй его знает как… – оживлённо откликнулся в готовности изложить всё что потребуется сказочно-хулиганский персонаж. – Назвали так – Открывашка. Вот и сижу… Что – понравилось? Знаешь скольких таких откупорил?

– Что… понравилось? – Катюша пыталась срочно встретиться с доводами разума, но тут заметила болтающуюся на ухе изукрашенного типа болтающуюся стальную клипсу «серп-и-молота», и догадка мгновенно озарила её. Сразу стало всё очень ясно, волшебно и… стыдно. – Как – «откупорил»?

– Чего – «Как»? Я ж придуманный для того! Чего же тут сложного? Банке какой-нибудь сельдяной-жестяной, полнообъёмной дно вскрыть или у проститутствующей по стеклотарным заводам бутылки по второму десятку раз уж на неё наложенную девичью доблесть с узкого горлышка одним щелчком снять так чтоб стёклышко взвизгнуло… Или уболтать трёхлитруху покатую, смять преграду ей больше ненужную, да влезть в её солоно-сладкие сочащиеся нежным соком поалевшие помидоры… Или сгущёнку вовсе себе ещё глупую кропотливо и бережно проковырять до разлива липких слюней её по её же губам… Или банке с кабачковой икрой всадить и устроить совсем уж отклонённый от нормы в брызгах конфуз на весь кухонный стол… Много разного безобразиев я люблю!.. Тебя-то будем ебать?

– Не надо! – взвизгнула несколько неоправданно Катенька, словно смешной болтун-персонаж и на самом деле мог спрыгнуть со стола и начать сексуал-домогания.

– А чего ж тогда совала в дыру меня? Спасибо, кстати, и благодарность, как фее-волшебнице – это я из-за тебя превратился в теперишнего. Мне так нравится. Из одной благодарности могу дрюкнуть… Как – хошь?

– Так ты – открывачка?! – Катюша медленно снималась с тупик-тормозов. – Моя открывачка? А почему же весь разрисованный – у меня открывачка простая была…

– С ложками хохломскими делали и с досками для капусты. Вот и цветной. Поебать тебя?

Похоже было на то, что куда бы не ехал в своих размышлениях этот шарнирный комик, выезжал он всё время к одному и тому же своему вопросу.

– Не будем, я – девочка! – не выдержала его напора и сердито всё разъяснила одним махом, надув губки на его хамство, Катенька. – И вообще, как тебе не стыдно, Открывашка? Мы знакомы с тобой первый день, а ты говоришь такие слова и всякие гадости?!

– А чего же тут ждать! – искренне удивился хохломской девиант. – Ебаться обоим-то хочется, у всех всё стоит так, что не до прелюдии. Сунуть тебе?

– Что… стоит? – неуверенно заинтересовалась Катюша, почувствовав вдруг, что трусы на ней под халатиком заново предательски мокрые.

– Да вот что стоит… – деревянный человечек крайне непристойно заковырялся в мотне своих бирюзовых шортиков. – Вот – побратим-открывашка мой! Как мыслишь – без смазки войдёт?

И он с гордостью уставил на Катеньку из-под своего живота точную копию её родимой открывачки, которую полтора часа назад она со всей осторожностью, но очень усердно запихивала себе в пизду… Этот небольшой деревянный хуй покачивался под животом ухмыляющегося во весь буратинский свой рот Открывашки, а под стволом ещё были подвешены два цветастые в тон хозяину киндер-сюрприза – его шоколадные яйца.

– Нет! – в последний раз строго предупредила своего баламута-гостя Катюша.

– Нет, так нет… – спрыгивая со стола и отвинчивая крышку с тюбика детского крема, проговорил деловито-озабоченно Открывашка. – Тогда смажем, конечное… Смажем и сможем, так ведь?

От его бесцеремонной нахрапистости у Катюши вспотели коленки. Она ещё пыталась отталкиваться от прущего к ней между ног малыша-Открывашки, но он всё более уверенно брался за жопу её, мял халатик и в конце концов порвал на письке трусы.

– Ах! – Катенька с ужасом взирала на то, как фигуристая с загогулиной на конце деревяшка медленно влазит в её голые волосатые губки.

– Ах-ах-ах… – затихающим эхом исполнен сочувствия ей вторил наглец-Открывашка, просовывая всё дальше и дальше, на самую глубь своего деревянного родственника. – Добрало? Дёна дно?

Со вздымающейся от дыхания грудью Катенька замерла, прикрыв до половины глаза и наблюдая, как начал шевелиться, потихоньку убыстряясь, в ней стержень-деревяшка туда и обратно. В животике всё согревалось так, будто в ней находилось что-то действительно мягкое и живое…

– Вот и целка, и ебём… Вот ведь – целка, а ебём… Вот, глянь… – завёл бесконечную прибаутку в лад покачиваниям своим в ней Открывашка, и Катюша обессиленно распустилась вовсе: широко, до предела, раздвинула пухлые свои коленки, подвинулась всею задницей на самый край дивана, и распахнула гостеприимно домашний халат…

А как стал добирать целенаправленным упорством своим Открывашка до того, что небо стало сворачиваться в бедну овечку, так Катюша ещё и хватилась ладонями за него, прямо за булки его небольшие поджаро-деревянные ходящие ей в пизду ходуном. Захорошело Катеньке всё вокруг, яйца-сюрприз шоколадные прямо в жопу мягко стучат, деревяшка под сердцем всё пробует, да стыдно со вкусом чавкает натяжка-пизда. Тут Катюша больше не вынесла, заегозила-задёргалась тазом по расшевелившей вдрызг её деревяшке, застенала протяжно, окончила…

– Вот и вскупорил! – довольный стоял между ног её непонятный-смешной весь в чудесных цветах. – А говоришь не ебёшься по пятницам! Приятельницам своим то напой…

Деловито покачивал ещё, но уже вмедленную доставал из отверстия целки деревянный свой струк.

– Завтра тоже приду! Здесь вот потрёшь… – предупредил всё улаживающую дыхание Катеньку, указывая себе на конец. – Поиграемса?.. Ну пока… Закрой глаза, открой рот!

И едва Катенька успела моргнуть – исчез. Смотрит Катенька – лежит среди кипы старых газет на столе открывачка обычная самая. Правда, мокрая-скользкая до того, что пришлось срочно в ванну нести – отмывать.

А так ничего: каких-то через полчаса были встречены родители сосредоточенным не в меру Бермуддом, запросившим сразу же себе дополнительный пай колбасы; а за уроками сидела само-приличница Катюша Винтовкина в меру украшенная румянцем от прилежания в грядущих школьно-научных успехах…

-------*-------

Часть используемых произведением иллюстраций документальна...

Круче ветра заложенный риф подвёл кцелестремительный галлс капитана корвета «Sun/Caster Lan Ka», и без сна проведённая ночь владельца борта лишь отнесла далеко к востоку от них опасные зубы подводных скал океанской Горгиппии. Корабельный компас был в полном согласии с дующимся на корме в оборванном настроении юнгой и показывал истинно чёрт-те что. Левым бортом шёл мирный атол Свободы и Нежности со своими солнечно-прекрасными и в силу самых разных причин неприступными полубухтами и лагунами. Поэтому Курт Ди Ган отдал приказ сложить якоря в самой призрачной из бухт – в лагуне Святой Лайэрины. И команда подняла бунт…

Тому было несколько довольно весомых причин. Во-первых, в лагуне Святой Лайэрины ещё никогда и никто не приставал к берегу, оставшись живым. Впрочем, оставшись мёртвым, к берегу прекрасной безумицы древности тоже никто не добирался: корабли изнашивались в полный тлен далеко на подступах к заветным серебрянным пляжам, а сказать что-нибудь определённое о душах высвобожденных моряков никто ничего толком не мог – кто утверждал, что их «растворяло средь звёзд», кто клялся на паперти, что «видел любого из них разбросанными по свету», кто пользовался и ещё более изысканными, как и ещё более малопонятными аллегориями. Во-вторых, команда на этот раз была целиком на стороне юнги в её споре с капитаном Дейси Шрёдером и с Куртом Ди Ганом осудивших её за вафлизм на трёхдневное отирание мостика без права спуска на трюм. И, в конце концов, все давно уже рвались к домам, к своим портовым публичным домам Дамстердама, который звёздные карты сулили уже через каких-то несколько дней пути. Поэтому-то шотландский метис, кок на камбузе и страстный волынщик в любви, Ибраил Гватемал вместо золотого кольца утренней чашечки кофе протянул капитану Дейси чёрную метку на открытой ладони, а старина Чуки-Гек, смоляной каирский гигант, дрянь-надвахтенный, заслонил всем собою, подобно туче, пылающую молниями в глазах юнгу Джи от возможного гнева Ди Гана.

Курт Ди Ган приказал повесить на рее «виолончелевы качели» для юнги Джи и ебал её небольно, но унизительно, в задницу на виду у команды всей и у дельфинов играющих стаями на живых океанских течениях, не обращая ни малейшего внимания на печально вздрочнувшего на корме Чуки-Гека. Капитан смыл волною позор нанесённый командою корвету кованному из ледрегийской верной истине стали: три прекрасных невольницы были брошены на усмирение балтийских бродяг, которыми вся преимущественно полнилась морская команда корвета; и обесточило матросское воинство о эти три тонкостанные золотые жилы. В довершение ко всему был отдан приказ не просто войти в лагуну Святой Лайэрины, а «Первым войти!», будто кто-то ещё мог решиться оспаривать столь безумную идею владельца корвета «Sun/Caster Lan Ka»…

Склянки звякнули робко 0.30, когда первый винт вспыхнул в пазу компасодержателя и превратился лишь в луч безобидной кавер-аннигиляции. Компас несвойственно жалобно скрипнул, утратив свою треть-опору и через несколько секунд, по прошествии ещё двух лучей, рухнул на штурвал основной навигации. Фортуна щадила корабль, но крепления одно за другим стали рваться и попросту исчезать – это было очень красиво и страшно…

Когда первый луч голубого тропического солнца коснулся вершин терракотовых пальм, высадившаяся в уцелевшие шлюпки команда наблюдала, как озарился целой вереницей пронзительно-прощальных лучей ринувшийся через миг в пучину борт-корвет ледригийской испытанной верности. Серебром своих пляжей-песков ждал привычно-случайных гостей своих остров Свободы и Нежности, хранимый бережно легендами и оберег-мифами остров Либерасьон Де Ла Труаль…

Хижина единственной обитательницы и полномочной владелицы острова либреттки Роби Мак-Гон была сложена из полупрозрачных стволов аметистовых папоротников руками пленённых бывшей проституткой-волшебницей её закадычных пиратов. Все эти Дики, Джеки и Сью давно уже канули в объятия горизонта, а струящиеся магическим светом стволы мачтовых папоротников всё столь же скупо пропускали сквозь себя лучи солнца, как и души их давних строителей.

Курт Ди Ган сидел в прохладе этого шикарного и одновременно уютного тропического бунгало, любовался сквозь оконный проём гладью невероятно ласкового здесь моря и держал в руках развёрнутой небольшую изящно оформленную книгу в затёртом переплёте.

Одиночка-затворница и обладательница мягкой чудо-горжетки прозападного образца Роби Мак-Гон сидела почти прямо напротив него, целомудренно сжав руки, губы и пяточки ног: визит Курта Ди Гана, по всему, совсем не планировался и не предвиделся строго-нежной хранительницей островного света синергии.

У лабораторной пульт-стойки раскачивалась, как в корабельном баре, строя гримасы развязности на лице, юнга Джи, приглашённая к визиту Ди Ганом в качестве объекта воздействия очередной волны его педагогической практики.

«…Среди прочих психотропных синерговеществ данный сыр занимает одно из морально-приоритетных мест», – Курт Ди Ган плавно скользнул взглядом от поверхности моря к строкам книги, продолжил неспешное чтение вслух. – «Аквиний Сансет-Кострома утверждал, что существа противоположного пола в состоянии придти в экзальтическое возбуждение от одного лишь пикантного запаха этого насыщенного феромонами продукта. На что ученик и последователь его Фрол-Седьмий Санрайз возражал с определённым резоном: указанная учителем противоположность полов не казалась ему обязательной…».

– За что она любит Вас, мой капитан, эта дура? – юнга Джи откинула чёрный смоль пряди со лба и свирепо вложила округлое горлышко лабораторной колбы-сосуда себе в рот.

– За любовное отношение к детям! – Курт Ди Ган мрачно сверкнул взглядом на голубоватую жидкость раскачивавшуюся на донышке колбы над губами у юнги Джи. – Джи, не бери что попало здесь в рот, и постарайся использовать речь несколько более филигранную: во власти этой полуэйфорической скромницы среди прочего выбор – превратить содержимое этой склянки сейчас в синильную кислоту или в легчайший нектар!..

– О-оуп… – юнга запрокинула голову, и голубое сияние схлынуло полностью в воронку её бездонного горлышка-рта. – Вот и попробуем! Нет, кажется не нектар… (Она прислушалась) Правда, и не кислота совсем… Тьфу, блин, газировка какая-то!

Джи нечаянно звонко пукнула и очаровательно потемнела краешками тонких губ от смущения… Роби Мак-Гон улыбнулась мягкой спокойной улыбкой неизвестно кому из них.

«Ебать =стрекозу= в таком случае следует исключительно в положении вверх-тормашками, не сняв с неё, только сдвинув на сторону, шортики, удерживаясь за их кармашки и крепко вгоняя в пизду…», прочитал Курт Ди Ган постепенно снижающимся в некотором недоумении голосом. – Роби, прекратите, Ваша Светлая Честь! Не вносите коррективы в трактат! Итак, вернёмся к предмету исследования. Юнга, будьте готовы и поцелуйте пока, нашу затворницу в лодыжку извиняющимся поцелуем… Продолжим. «Смегма является препуциально-смазочным секретом, продуктом жизнедеятельности тизоновых желез или, как называют их, желез лепестков крайней плоти. Помимо основного назначения, заключающегося в естественном любрицировании мест ожидаемого полового контакта, смегма в силу насыщенности своей природными ароматизаторами – феромонами – выполняет роль одного из первичных признаков готовности вступления в сексуальную игру. При всей индивидуальности каждого из продуцируемых различными людьми запахов, современной наукой принято считать корректным сравнение запаха М-смегмы с запахом пикантных сыров и соотнесение запаха Ж-смегмы с нежным запахом Древнего Моря».

– Капитан, вы меня привели в этот банано-аметистовый дом только лишь для того, чтобы мне рассказать о существовании подзалупного творога? – юнга Джи отвлеклась от оцеловываемых ею ступней бесстрастно восседающей на троне хозяйки острова и выглянула на мгновенье из-под ниспадающих пол её воздушно-белого одеяния. – Для этого, поверьте, не стоило губить наш корвет: это всё с иллюстрациями мне могли бы поведать бродяга Мэн-Сосунок и развенчанный вами боцман Хара! В их привычку всегда входило совать что попало мне в рот, не протерев глаз с утра и как следует не проссавшись. Уж, будьте покойны, что мне достаточно хорошо известны, как вид и запах, так и сам вкус их «пикантных сыров»! Вы считаете искренне, что мне стоит знаться ещё и с Фролом-Аквинием, чтобы представить себе, чем отличается этот сыр у одной пизды от другой?!

«Знание о консистенции и порядке приготовления млечных масел секс-трения сопровождались у древних Лиина-Тамира целым рядом сложных обрядов и искусств постижения совершенства», – Курт Ди Ган, казалось, не заметил молниеносных тирад юнги Джи, продолжая вчитываться в выбираемые наугад страницы трактата, – «При храмах любви существовали должности Приготовителя и Приготовительницы, равно как и Воспринимателя и Воспринимательницы. Тончайшие вкусы играли на празднествах и в любовных жертвоприношениях, а отголоски их круглый год жили в среде простого народа в виде, бесспорно, менее изысканном, но очень уважаемом и сексуально плодотворном…». Подними чуть повыше леаль этой леди, ёбаный юнга канувшего развалюхи-корвета, и не смей никогда обрывать высоких или не очень идей, которые не мной излагаются тебе, но лишь через меня! Поверь же и ты мне, крошка Джи – твои крепко просоленные морские творожники Мэн и Хара всего только межзвёздная пыль современности в сравненьи с светилами мерцающими и поныне на небосклоне извечного эропознания!.. Ещё выше… Она без трусов?

– Без трусов, мой капитан. Но почему вы не заговорите с ней? Она что – глухонемая? Почему она моргает глазами, как ду… как привидение… и ничегошеньки не делает и не говорит?

– Она в астрориторике, Джи, в настоящий момент примерно в семнадцати мирах одновременно, – Курт Ди Ган отложил книжку, встал и подошёл к едва заметно смущённо улыбающейся Роби Мак-Гон; его глаза встретились с её спокойным взглядом и в них отразилась сверкнувшая лёгким лукавством каких-то воспоминаний душевная теплота, – Возможно, её именно в этот момент где-то крайне красиво ебут многоопытные стаи астроволчиц или терзается в муках любви по ней на погранастероиде одинокий пионер Галактических Врат с кратким именем Ким-Тайка?…

– То есть, вам кажется, мой капитан, что она спит? – Джи от радости привстала, спустила с Роби одно плечико её леали и поцеловала в кофейно-надутый сосок на млечно-белой груди. – Так быть может и мы тогда её, а, капитан? Того… Отъебём…

– Не переходи, Джи, на слэнг своих подопечных и не суетись, ты же знаешь я этого не выношу… И постыдись, в конце-то концов – я ведь не сказал и слова о сне, Роби вовсе не спит! Она выслушивает и ведёт диалог, не произнося, правда, слов… Но её безмолвие обусловленно лишь искренним в нашем присутствии смущением!.. Она не находит пока возможных лексических построений для верной и тактичной оценки нашего с тобой поведения…

– Правда? Ого! – Джи отпрянула от показавшегося ей шоколадно-прохладным на вкус соска и с недоверчивым восторгом в глазах побродила взглядом между Ди Ганом и Роби Мак-Гон. – Если честно признаться, капитан, то я бы сейчас и не подумала, что существуют тактичные возможности оценки нашего поведения!..

– Разведи ей коленки, Джи! – приказал Курт Ди Ган, тронув ржавую пряжку своего заскорузлого от морской соли пояса. – Шире! Шире! Ещё! Теперь сними всё с своей задницы и постарайся подумать о прелести окружающего тебя мира – мне твоя дырка нужна будет изрядно промокшей…

– Капитан, моя щель взмокла, как только я переступила порог этой сиреневой хижины… – юнга Джи небрежно стаскивала через приподымаемые по очереди ножки шорты с трусиками. – А теперь у меня просто мёд между ног… Очень жаркий, пчелиный, тропический мёд… Который липнет и жалится между ляжками так, что если вы мне не сунете, я отдамся тому попугаю, который висит вверх ногами на входе в избу!

– Его зовут Лира-Орфей… Нет, не раком… Наоборот, радугой, Джи… Действительно взмокла пизда!.. Сама насунешься? – капитан Курт Ди Ган стоял, заложив руки за спину, и сильно упирался своим чуть горбатящимся морским коньком в опрокинувшуюся перед ним мостиком юнгу Джи. – Роби пребывает в асане от семи дней до месяца… А взгляд Орфи заволакивает нега печали по ней примерно на десятые сутки отсутствия… Её творожба, похоже, подходит к концу, Джи… Она должна быть небесно вкусна – хрустальная прозрачность Роби в сочетании с продолжительным времен творят чудеса на лепестках её розовых губ… Попробуешь, Джи?..

Юнга, во время монолога своего капитана с трудом едва надевшаяся на его задранный хуй, с облегченьем вздохнула, почувствовав в пизде горяче-долгожданный уют и комфорт: «Ууфх!!!...». После чего голова юнги Джи сильно закинулась назад, и она сразу чуть не упёрлась лицом в опрокинутую перед её взором слегка приоткрытую голую пизду стесняшки-отшельницы.

– Держись за створки раковины её и тащи их медленно в стороны! – Курт Ди Ган, взяв за талию, приподнял на весу юнгу Джи, и в пальчиках той оказались покрытые едва заметным светлым пушком половые губки вздохнувшей, будто случайно, хозяйки хижины. – Видишь творог?

– Да… – юнга Джи захлебнулась в приступе утратившей слова лаконичности от вида обворожительно-розового цветка распустившегося перед ней из расщепленной раковины; лепестки нежной розы были увиты млечными прожилками остро пахнущей смегмы; ноздри Джи хищно растопырились и она с предельною осторожностью потянула в себя пьянящий аромат всей женской искренности накопившийся в складочках малых губок полуэфирной Роби.

Опьянённая Джи в неге прикрыла глаза, когда Курт Ди Ган начал осторожно подталкивать её врымленным в пизду хуем лицом к полувлажной щели… На одном из толчков юнга ткнулась носом в жар, и амбре достигло пика в её обонянии, сам собою скользнул по тесным простенкам язык… Роби Мак-Гон чуть застонала где-то там, в вышине, а юнга Джи изо всех сил стиснула кольцом пизды хуй Курта Ди Гана, моля о приостановке: через мгновенье её язычок, не спеша, от лёгких прикосновений до страстного борождения вылизывал затрепетавшие складки нарушенной, обеспокоенной розы…

– Она стечёт, Джи. Будь осторожна, не захлебнись! – Курт Ди Ган возобновил свои фрикции, утыкая с попеременною силою язык с носом Джи в вымокающую пизду смущающейся всё более отшельницы.

Юнга Джи лишь заурчала в ответ – в невероятном приливе чувств она захлёбывалась уже. Оставалось лишь дёрнуться посильней пару раз в крепких руках капитана у него на хую, и едва сдерживаемая волна оргазма была готова обрушиться со всей силой на её хрупкое тельце. Но безумно хотелось пить, и она с полминуты пронзительной вечности ждала, терпеливо ждала… Пока словно краник на камбузе Гибраил Гватемала не повернулось что-то внутри размеренно задыхающейся Роби Мак-Гон и в подставленный рот юнги Джи хлынул тонкой струёй пряно-горячий поток лакомых выделений… Где-то вдали совершенно от Джи, Курт Ди Ган разрядил свой корабельный мушкет тёплым взрывом ей в мягкую нутрь и стал медленно снимать чуть пульсирующую от страсти пизду со своего хуя…

– Ёбаные акробаты, строиться! – на покачивающихся раскоряченных ножках опьянённая юнга Джи была выпущена из аметистовой хижины на серебряный пляж, служивший приютом матросской ватаге под присмотром невольниц.

В ответ пьяному юнге послышался дружный гогот: настолько «прекрасною» Джи выглядела обычно лишь один раз в году – в день своего нарождения. Юнга Джи со всем недоумением посмотрела на безумно ржущих матросов, вспомнила, что позабыла в этом «храме любви» свои шортики, утёрла локотком пронзительно пахнущие сексом губы, махнула с досады рукою на всё и повлеклась к спасительному прохладному океану…

– И по многу ебали тогда, и потом, да и всегда… – рассказывал всем, развалившись на юте, осколок всех легендарных событий седень-балтиец Фатума Каряк.

Море ласкалось к бортам баюкою-штилем зажигающего огни первых звёзд тёплого вечера. Лётный бриг Курта Ди – легкокрылый «Don Gun» – снявший с призрачного атола Свободы и Нежности команду воспылавшего любовью к пучине корвета лежал в полупарусном дрейфе на устойчивом курсе к архипелаг-островам Дамстердама. Фонарь боцмана Хара с мышиным скрипом покачивался над нетревожною палубой, и Каряк заливал млечный мёд своих чудо-россказней всем повыползшим из жаркого кубрика морским сотоварищам прямо в уши.

Прожжённый солнцем насквозь, донельзя худой, дочерна загорелый и вечно улыбающийся едва заметной тихо-скромной улыбкой Мэн-Сосунок валялся между бочкой с осиною ворванью и рассматривающей звёзды юнгой Джи. Иногда он чесал себе хуй, иногда чуть заметно касался своей грубою пятернёй смоляных растрёпанных прядей на лбу у Джи и бережно гладил её по голове. Хара курил толстой жопой ко всем, созерцая синеющий всё темней горизонт. Гарри Бальд лениво скидывал алмаз-трефу Гибраил Гватемалу в очко.

– Он сказал – ты межзвёздная пыль, Сосунок… – с горечью произнесла юнга Джи, сняв огромную пятерню прибалта со лба у себя и поцеловав её в просоленно-жаркое запястье. – Хара, и ты тоже туда же, уже обернись!.. Будь другом, старый мой верный пердун, объяви по команде, что я отменяю все морские и любые купания на три дня. И тех сосок в кубрике тоже не мыть – у меня одно дело есть…

– Хорошо… Словно по морю серо-розовый дым… Люблю здешние вечера… – непонятно, то ли согласием, то ли сам себе на уме просто что, проговорил боцман окутанный тёмным облаком из своей трубки; но юнга Джи уже утратила к нему интерес – никогда ещё не приходилось ей повторять дважды сказанное в направлении боцмана Хара…

Оснаст-бриг мягким фосфором своих парусов отражал пламя-свет занимавшейся полной луны и, чуть покачиваясь, уходил в безмятежный поверхностный сон…

«Глянь-ко, нетонька, может многое-всё человеку быть по плечу! Или по хую. Разностатная жизнь. Но его береги, озорника! Как последнюю крепость и баловня – не давай им лапами брать. Не давай им нипочто толить твою крайнюю девичью плоть, честь и красу, твой любви бастион, твоего утешку-нарадника. Где бы как бы ни было с тобой, знай и накрепко помни одно: то ведь ключ от тибя, то твоя и есть – стыдная пугвишка!»

Так пускала по ветру её, да словами родными напуствовала, провожая в солдатки Тальмииру Марин, нежно-любимая матушка её – Прасковея Naistre Коза. С тех ветошных пор минуло немало уж светлых месяцев, показавшихся курсанту взлётно-военного училища Мариночке Томиной порой с небо-в-овчинку. Теперь часто, в особенности по ночам и дежурствам, вспоминался ей дом родной и бессменная матушка – то тянула оказаться там льняная ночная тоска, то просто и весело напоминал о себе рвущийся из трусов уговор, то беспокоило запретное для младшего состава желанье курить: где-то теперь добывается легендарный тот матушкин табачок?

– Младший эстет-девиант Томина, в канцелярию! – да, слишком уж долго предаваться сладостным вечерним воспоминаниям Марине теперь не приходилось: служба службой – пиздец, а не табачок…

И оставив раскрытым и непостигнутым строевой устав, она вздохнула, покинула своё излюбленное место у окна в ленинской комнате и поплелась в ротную канцелярию. «Чего там?», одними глазами вопросила Марина кемарящего на посту дневального, но тот лишь неопределённо подёрнул плечами, да качнул головой.

Командир роты курсантов Алания Боливар по прозвищу Васин развязно сидел за столом, благодушно попивал чаёк из фарфорового лафитничка и делал вид, что дрочил.

– Товарищ звезда-капитан, эстет Томина по вашему приказанию прибыла! – Мариночка прикрыла за собой дверь и вытянулась по стойке «смирно» перед сидящим вполоборота к ней кэпом.

– Да ну на хуй! – так пошутил над ней капитан и обернулся взглядом от тёмно-синего насквозь окна: – Вольно-вольно… Звёзды этой ночью и вправду невероятно близки, Вы не находите?

– Дежурство… мне было некогда… – чуть смущённо забормотала Марина, дёрнувшись ослабленной по уставу правой коленкой.

– Напрасно! – кэп отставил чайную стопку и встал во весь свой немалый рост: Марине показалось, что он заполнил собой чуть не четверть своего небольшого кабинета. – Лирика в малых дозах необходима-показана волонтёрам первого курса. Но, впрочем, отставить лирику. К делу! Вы, говорят, обеспечиваете вашей задницей весь лётный взвод? Это так или нет?

В один ловкий оборот всем телом вокруг стола он оказался рядом с ней, и Марина почувствовала, как предательски задрожала в готовности подогнуться и левая заодно уж коленка:

– Что вы! Нет!.. – испуганный полушёпот, как вздох из пересохшего от волнения горла.

Она, конечно же, знала этот дежурный розыгрыш-трюк, применявшийся к новобранцам в училище, но почему-то всё же перепугалась взаправдишно. Звезда-капитан удовлетворённо нахмурил брови и улыбнулся в огромные свои «будёновские» усы, от взгляда на которые без исключения все первокурсницы теряли контроль над собой при мысли о том, какие ощущения подобное украшение могло доставить им, окажись оно нечаянно у них между ног… Мариночка, скользнув взглядом по его улыбающемуся лицу, невольно тут же опустила долу глаза. Васин крякнул и оказался у неё за спиной.

– Но вы ведь не станете отрицать, курсант, что за вами числится злонарушение уставной формы одежды? Бригадир звена неоднократно докладывал о вашем упорном неподчинении! Это так или нет? – крепкие руки его легли на тонкую талию, и Маринка почувствовала лёгкую испарину покрывшую всё тело под гимнастёркой.

– Да, – она попыталась обернуться, но командир роты курса крепко держал, и Марина только вытянулась во весь рост, приняв отчаянное решение вести себя достойно и мужественно. – Это фамильная доблесть, мой кэп! Я бы была обесчещена, если б позволила снять с себя дили-обет!

– Как-как? – неподдельно, кажется, заинтересовался изпозади её Васин, шаря руками по окаменевшей в струнку фигуре и подолгу замирая лапищами на вздутых холмиках закованных в форменный бюстгальтер грудей. – Дили-обет? Это что за херня ещё? Так это он не позволяет вам полноценно дуплиться в очко? Курсант??

Он вдруг сильно прижался горбатым хером сзади к ней, уложив его всем стволом между маленьких булочек, и принялся неспешно растёгивать на ней её изящные строевые галифе. Марина почувствовала, как отчаянная решительность стремительно покидает её, уступая место какому-то безумно постыдному щёкоту внизу живота, когда одна лапа Васина нырнула за пояс её штанов и поджала сразу весь Венерин холмок. Но она продолжала ещё борьбу и изо всех сил удерживала гордую стойку-дугу:

– Нет! Нет. Нет…

Лёгкое удивление командира пришлось ощутимым жаром на её левое ушко:

– Триплет отрицания? Зачем? Вы же в лётной дивизии, курсант, не теряйте себя! Ну! Не бойся…

Он одним движением подцепил на разведённые в стороны пальцы три серебряные нити дили и ловко выдернул из форменных трусиков её жалобно звякнувший колпачок-колокольчик. «Ах!», неуставно отреагировала Мариночка, и остатки её решимости рухнули – спинка пала вниз плечиками, голова совсем опустилась, а глаза в страхе прикрылись…

– Вот и всё! Попытайтесь встать смирно, курсант! – комрокурс отошёл от неё, покачивая на указательном пальце веселящийся дили на единственной уцелевшей подвязке. – Стоило из-за подобной ерунды… Пусть пока это будет мой стенд-трофей! Вы не против, курсант? Как находите, здесь достойный его антураж?

Он повесил её серебро на ржавый шуруп торчавший в стене между графиком лётных учений и доской листовок почёта. Марина почувствовала, как тут же напрягся и выпер высвобожденный крокусом клитор: встав немедленно во все свои полноценные три сантиметра, он слюняво и жарко мазнул по скользкому шёлку обратной подкладки трусов. Встать столь же «Смирно», как минуту назад, уже не получилось – плечи подрагивали, и тянули книзу глаза…

– Сентябрин! Дневального свободной смены ко мне! – нажал кнопку на столе комрокурс и кинул через плечо Маришке: – Снимайте штаны, курсант. До коленок, можно чуть выше…

– Товарищ звезда-капитан, ДСС находится у Вас! – откликнулся хриплый с кемара голос командира суточного караула. – А Ковалёв только лёг, по уважительной – полночи бодрячил – его я не буду будить!

– Сентябрин, для меня уважительной может быть только причина женской менструации! Вы там что, посхерели все? Давай своего Ковалёва сюда, завтра выспится! – чётко расставляя слова так, что на другом конце связи всех чувствительно встряхнуло от сна, произнёс в поверхность стола Алания Боливар.

– Зря вы так, Алексей Анатольевич! – чуть приспустила кромку галифе и поддержала товарищей по караулу Марина. – Ковалёв заебался шинели перебирать – горбатил один за троих!

«Вставай, хуев кот, Васин жопу счас начешет тебе… за воинскую доблесть… Серёга, вставай, бля!..», слышалось в динамике ночное ворчание комсукара.

– Ниже, курсант! Ниже! И споднее! – командир роты курса свирепо обернулся на затрепетавшую сразу Маришку и упёрся взглядом в её дыбящийся клиторком холмик лобка в бело-розовых трусиках. – Вы проходили медосмотр на этой неделе? Ничего, вот сейчас и пройдёте!

Марина почувствовала, как всё похолодело внутри, и безвольно потянула трусы вместе со штанами к коленкам…

– Товарищ звезда-капитан, дневальный отдыхающей смены по Вашему приказанию прибыл… – на пороге стоял взлохмаченный Серёга Ковалёв с пряжкой ремня закинутой за плечо и стремительно просыпался: прямо перед ним расходилась чуть в стороны двумя аппетитно-белыми булками голая задница спускающей галифе Мариночки Томиной…

– ДОС, вы в медицине сечёте? – комрокурс стоял перед обнажившей бёдра Мариночкой и гладил обеими ладонями по лобку, животу и ляжкам, стараясь особо чувствительно зацепить за розовый мизинчик прущего из-под каштановых кучеряшек клитора.

– Вообще-то не очень… – Серёга клацнул, наконец, пряжкой ремня, приняв относительно осмысленный вид. – А чего, вообще, надо-то?

– Проводим профилактический медосмотр курсанта Томиной! – объявил капитан. – Присядьте пока, полюбуйтесь, я скажу, когда вы понадобитесь! Закуривайте…

Серёга Ковалёв, резко смекнув – «подфартило», как-то очень способно оказался в кресле командира за столом и тряхнул из платиновой папиросницы капитана лихой «Bell-A'mour». А капитан отшатнулся спиною к двери от Маринки и скрестил руки на груди:

– Курсант Томина, будьте добры – наклонитесь вперед и достаньте пальцами ваши шнурки!

Марина переломилась хрупким станом своим пополам.

– Ноги в коленях не гнуть! Булки руками в стороны! Шире! Ещё! Хорошо…

Капитан подошёл сзади и, нырнув ладонью навдруг, ухватил её клювик клитора, как какую-нибудь погремушку…

– Ой! – пискнула снизу Маринка.

– Отставить «ой»! Шире жопу! Теперь хорошо? Смотрите, ДОС, вы когда-нибудь видели у девушки такой развитый похотник?

Серёга бережно отложил восточно-египетскую пахитоску и подошёл к капитану уже с видом полного понимателя, полноправного коллеги и полноценного мудака.

– Да уж… – начал он было с набранной во все лёгкие солидностью, заглядывая под расщелину задницы, в раскрытую ладонь капитана, но не сдержал поперва: – Ни хера себе секель!!!

– Представляете, как ей сейчас хорошо? – капитан легонько покручивал кожистый стволик клитора в пальцах, демонстрируя. – Видишь, Серый, как жопа дрожит… Не ссанула бы здесь раньше времени! Выпрямляйтесь, курсант!

Красно-розовая от стыда Марина разогнулась и чуть подтянула упавшие на лодыжки штаны.

– Напрасно!.. – спокойно прокомментировал кэп, а Серёга не выдержал и потрогал Марину за задницу. – Спустить до конца! Ноги на ширину плеч! Присядьте! Встаньте! Ещё! Ещё! Хорошо… Подойдите к столу! Руки перед собой, опереться ладонями на поверхность стола! Зад сильно отклячить! Сильно, я сказал! Сильнее! Ещё! Здорово!..

Капитан провёл по молнии собственных штанов и достал палку своего длинного головастого члена.

– ДОС, какой должна быть температура влагалища у курсанта первого курса? – он подержал немного Маринку за бёдра, балдой чуть касаясь пушка её изнеженной створки, и вдвинул наполную сразу батон.

– Подходящей, наверное… – Серёгу от души прикололо зрелище задвигаемого Марине хуя, и он с едва сдерживаемой улыбкой смотрел на её замершую в сердцах маленькую жопу в ручищах комротакурса.

– Них..ху..яссе… Аж жар по спине… По позвонкам хрустальный позвон… Оттяг!.. – сообщал результаты замера звезда-капитан, ни малейшим движением не нарушая тиши в глубине Маришкиного влагалища; когда хуй его медленно пошёл обратным ходом назад, курсант первого курса Мариночка Томина не выдержала и тихонько затрепетала внутри, прогнувшись спинкой и издав едва слышный жалобный стон…

– Стойте спокойно, курсант! – капитан размеренно покачивал жопой над ней, ударяясь яйцами в далёком захлёсте о её беспокоящийся клитор; пизда начинала смешно и влажно почмокивать. – А если вот так?

Он вынул хуй из пизды и приставил чуть выше. Жопа брыкнулась чуть, и он, сжав в кулаке, поводил золупой по тёмно-мохнатому анусу.

– Почему не бреемся, курсант? Наряд вне очереди необходим? Или старшина в жопу вам не заглядывает?

Он отлично, конечно же, знал, по какой причине лишён возможности данной процедуры половой гигиены весь младший состав. Именно по его приказу летний женский салон переоборудовался в зимний уже третий месяц подряд. Но упрекнуть в неопрятности в подобном случае личный состав строгий крокус всегда почитал за обязанность… От безумного прилива стыда Мариночка заёрзала попкою, наворачиваясь сама к капитану на хуй.

– Достаточно! Так… – командир задержал залупу на самом входе и вновь протянул ладонь к торчащему клитору Марины.

– Нет! – Марина искренне вздрогнула, испытав невероятно горячий прилив чувств от прикосновения мужской руки к её самому сокровенному месту. – Нет!.. Нет!..

– Обратите внимание, ДОС: каждое «нет» сопровождается рефлекторным сжатием сфинктера! Мою золупу просто душит в объятьях и доит!.. Растяните ягодицы руками, курсант – нам плохо видно!

Марина изо всех сил потянула в стороны булки, а Серёга уже безотрывно с прущим в мотню интересом наблюдал, как и в самом деле ритмично поддёргивается натянутое коричневое колечко Маришкиной жопы на хую командира.

– Бля… не выдержу… Курсант, соблюдайте субординацию, в конце концов! – капитан оставался недвижным, лишь сжимая трубочку скользкого клитора между пальцев; но Марина в каждом новом приливе стыда от движения его пальцев ничегошеньки не могла с собой сделать и безудержно сильно сжимала колечком-дырочкою его за золупу; склонив голову и ничего не замечая вокруг, она чувствовала только эти невыносимо будоражащие накаты стыда и этот мягкий тёплый шарик внутри… – Курсант, отставить! Нет, всё… Всё. Всё!..

Капитан поджал яйца, закрыл глаза и вбросил тугую струю из залупы в полыхающий жаром Маринкин зад…

– Всё-таки выебал, а?! – комрокурса с влажным щелчком вынул из задницы хуй, предъявив выступившую слезой на ещё напряжённом стволе последнюю каплю Серёге Ковалёву. – Нет, конечно же, дело полезное… Но медосмотр всё-таки… Бля! Что-то не так… Марина, ну вот не стыдно тебе? Тебя ебут – ты даже не вспотела!

Не ожидавшая уже обращенья к себе, Маринка, красная как рак растерянно попыталась обернуться, но онемевшие от только что схлынувшего невероятного напряжения ноги её чуть не подкосились.

– Курсант Ковалёв, назначаетесь ответственным! – кэп хозяйственно заправлял хуй в мотню. – Курсанта Томину сейчас же на плац, и – три круга лёгкого бега! Затем без промедленья сюда…

– Товарищ капитан, ночь… – Серёга Ковалёв недоумённо переводил взгляд со своего дующегося холма в штанах на всё ещё подрагивающую в предоргазменных судорогах Маринку с голой жопою. – В штабе дневальные пооблажаются со смеху!..

– Ковалёв, ты Родине служишь или дневальным штаба, с удовольствием бы поёп твою мамочку, если бы довелось! У нас здесь приказ командира закон или в что? Томина, тебе помочь штаны натянуть?!

И через пару-тройку минут Серёга уже зябко передёргивал плечами на предутренне свежем плацу, наблюдая словно парящую вокруг него в свете неоновых фонарей Марину. Совершенно воспарить Марине мешали лишь кирзовые «берцы», а Серёга от холода забыл думать про хуй.

– Три… Всё, погнали! – Серёга не выдержал и сам припустил за Маринкой бегом в спасительно-тёплую казарму.

– Чё, блять, набегались?! Делать нехуй больше, как по ночам по плацу гасать! – приветливо встретил их командир роты курса, потягивая растопленную заново Серёгину пахитоску. – О, сразу другое дело! Отлично!.. Ага…

Он вручил переходящее курево Серому и подошёл к пыхающей во все лёгкие Марине.

– Вот… Умница! Взмокла краями! – капитан облапывал её через форму, пока надолго не встрял под мышками, на которых по гимнастёрке разошлись большие тёмные пятна горячего пота. – Ну всё. Раздевайся совсем! Всё, кроме штанов. Штаны и бельё до лодыжек!

Путаясь во всё ещё непривычно громоздких элементах одежды, Марина выкарабкалась, наконец, на свежий воздух и застыла в полнейшем смущении перед двумя пожирающими её мужскими взорами. Ладошки её непроизвольно скрестились на вновь задыбившемся клиторе.

– Нет, это не надо… – капитан присел перед ней и сам отвёл в стороны руки ей. – Серёга, давай аккуратно суй в задницу только башку, а я устрою ей месть и закон… Курсант Томина, ноги на ширину плеч! Чуть присесть! Ниже! Жопу назад!

Клитор-торчун смотрел теперь вертикально вниз, и кэп принялся тягать его вверх и обратно с играющей улыбкою в мягких усах:

– Зря ты, Томина, жопой сжимаешься так… Ох и зря… Ой, что будет теперь!..

Маринка затревожилась ножками и мурлыкнула мягко внутри себя: сквозь кончики пальцев командира роты их курса будто проходил лёгкий всё смешивающий в её голове ток, и всё вокруг становилось чарующе безумно и хорошо… Серёга Ковалёв не проявил тантрической стойкости – задвинул по самые яйца в широко раздвинутый зад Мариночке и закейфовал… Он мерно накачивал, доставая до каких-то чувствительно-тёплых глубин, когда Марина поняла, что больше не выдержит…

– Нет!.. Нетушки… Нет!..

Она сильно присела, чуть не снявшись с хуя совсем… Но Серёга тут же догнал и так резко всунул, что заныло в груди… На глубине растеклось горячее облако произливаемой им спермы… Мариночка ойкнула от всеохватившего счастья, задрожала коленками, зажмурила напрочь глаза и сильно ударила вниз в болтающиеся на щиколотках трусики и галифе прозрачно-резвой струёй…

– К тому же и блестяще-полноценные способности к сквирту!.. – окончательно заключил звезда-капитан Алания Боливар по прозвищу Васин. – Надо же – обоссала ведь всё… Три наряда вне очереди. ДОС, отведёшь подмыться и на получение… Справитесь до подъёма?

И пока комротакурса клацал замком в запираемых снаружи дверях, Мариночку Томину в промоченных до коленок штанишках тискали за углом охреневший от её растрёпанного вида дневальный поста и Серёга.

Но как только приближающиеся шаги командира послышались в коридоре, дневальный вновь взметнулся на тумбочку, а Серёга взял Маринку за руку и повёл в круглосуточную каптёрку к каптёру Бабашка-Семёнычу на предмет выдачи им пребывающей в эйфории первокурснице назначенной командиром внеочередной лётной формы…

Лория Кхаденфельд чувствовала себя ни в пизду. С одной стороны эти два юнкера бесшабашно впёршиеся в её купе за две станции до этой провинциальной столицы, бесспорно, оставили свой след не лишь в одном её воспоминании (задница astyle-графини до сих пор со вкусом пережёвывала при ходьбе месиво спермы этих межзвёздных потомков); но с другой стороны эти ёбаные будущие лётчики были стремительны подобно их нёсшему к новым курсам экспрессу: она не успела даже нацепляться поблёскивающими коготками за их упругие задницы… пизда же и вовсе едва, бля, раззявила рот!..

И …теперь на ходу Лори тискала щёчками ляжек пизду, чувствуя, как произливаются из неё остатки юношеского слюнтяйства, и как усиливается всё нестерпимей и нестерпимей в ней зуд желания…

Жутко начинала доставать упирающаяся с правого локотка в бок шляпная коробка, и хотелось метнуть в кого-нибудь ридикюль. Проклиная на чём свет стоит турникеты и собственную нимфоманию, Ло ввинтилась в проходную залу железнодорожного вокзала и исполненным лазерного ярость-негодования взглядом окинула окружающее пространство в готовности смешать с магмой и пеплом первого опрометчиво бросившегося ей под ноги таксиста-погрузчика. Впрочем, гибель в ядере глаз этой прекрасной Помпеи не грозила пока любому из представителей сферы обслуживания: ареал обитания таксомоторов и их бесшабашно-нахальных хозяев простирался за дверями вокзала, а Лори вдруг зацепилась глазами за электронную вывеску расписания поездов.

«Ки, сучка, просила билеты ей взять на саммер-вакации…», в приступе приключившейся лёгкой рассеянности она медленно водила глазами по сверкающим строчкам, ничегошеньки не успевая прочитать на табло, и то и дело уводя взгляд чуть не до перекашивания вправо, в сторону, «Приглашала с собой… фестиваль… Да посрать ты хотела и на Ки, и на фестиваль-вакации!!! До них ещё три месяца или пять! Ты куда смотришь, пизда?!»

Столь энергичное самовливание жёсткой истины подействовало целительно: Лори подорвалась со своею коробочкой и ридикюлем, стремительно скользнула под лестничный проём и оказалась в тени. Отсюда наблюдение можно было вести практически в открытую и не рискуя нажить косоглазие.

То что ей сейчас было нужно, стояло, откинувшись спиной на барную стойку вокзального буфета, и флиртовало с изяществом перемалываемой танковыми траками бабочки. Худощавый подросток в залоснённом, щеголеватом лет с десяток назад костюмчике, с лицом носившим явные следы двух месяцев обездоленности и как минимум одной ночёвки на угольном складе. Оно стояло, зацепившись уголком локтя о бар-прилавок, с несчастно-независимым видом покинутой удачею проститутки и пережёвывало краешком рта замусоленную – явно имиджёвую – сигару. Какой-то серый полуквадратный тип с чемоданами почти ритуально попросил закурить и, пригнувшись к огоньку протянутой зажигалки, что-то буркнул этому приколу в брючной паре без галстука.

– Гришкой… – донеслось до Лори похоже представление этого чуда, и она непроизвольно дёрнулась в нервном тике коленкой: «Вот, бля…».

Необходимое ей рисковало вдешёвую сняться и исчезнуть, растворившись в неведении... Но серый тип ограничился прикуриванием и знакомством. Ухмыльнувшись на подростка во весь лохмато-ощеренный рот, он слинял, подхватив чемоданы, и Ло облегчённо вздохнула про себя: «Какая нахуй может быть разница, как всё это зовут!.. Тем более…» Она уже видела почти неприметный может быть для других перфоманс и заранее жадно кривила губку в предвкушении…

– Пойдём!

Она дёрнула подростка за руку и потащила его за собой третьим, уже через край неудобным, элементом своего дорожного оснащения. Они наспех проскочили вечно полусонные залы ожидания, сквозной ресторан, лестничные пролёты вниз и металлические соты камер хранения по дороге к комнатам стандартных кабинок подзаебавших уже своей платностью туалетов…

– Не хочу!.. Это не этично... не вежливо!.. Что вы делаете, ма-найс!.. Вы не должны так поступать!.. Я сейчас крикну полицию!..

– Эта хуйня ещё будет меня учить, как мне с ней поступать… – сквозь стиснутые синдром-ознобом зубы прохрипела лишь обрывок вслух размышления своего разрумянившаяся от быстрого бега Ло.

– Пустите!.. Пустите!!. Я… бля…

Вообще-то было похер, но сказалась привычка из детства: Лори совершенно уж акробатическим усилием всунула эту угольно-нефтяную физиономию под кран с холодной водой и с минуту пыталась её утопить в разводах жидкого мыла. Вопли отчаяния, издаваемые при этом процессе существом могли мобилизовать заодно с нарядом полиции и бригаду скорой помощи, но Ло это сейчас не тревожило никак… В итоге «эта хуйня» успокоилась только оказавшись задницей в своих наутюженных ещё на заводе пластоферритовых штанах на холодном фаянс-очке унитаза. Лори захлопнула дверь кабинки за собой, отбросила шляпную коробку в угол и ловким движением абордажной кошки накинула ручки ридикюля на пластиковый крюк.

– Соси…

Она спешно задирала объёмный подол белоснежного платья и оттягивала насторону каёмку своих чёрных стрингов. Ажурная сеточка порванная ещё юнкерами путалась в пальцах и цеплялась за коготки, один край шнурком застрял, зажав напрочь левую большую губку пизды, но терпение style-графини было уже на грани – придерживая левой рукой подол платья, она тянула обрывок ткани с промежности и чуть не жужжала от свирепости чувств с хрипотцой:

– Лижж..жи! Прошмандовка вонючая… Целуй, бля..дь… и лижи!..

Пизда наезжала на пухлые губы подростка нахраписто и стремительно, не давая возможности увернуться. Лицо крутилось у графини в промежности, выламываясь до последнего, пока, наконец, не ткнулось вынужденно губами в её вспухшие до пикантно-розового воспаления половые губы…

«Нунах!», она резко заткнула край платья за подвернувшийся выступ корсета и вцепилась высвобожденной рукой в гривастый затылок. Красивые черты юного лица исказились от нехватки воздуха, брови полезли на лоб, а рот распластался по мокрой раззявой пизде всей своей широтой…

– Ну вот… вот так ничего… – Лори почувствовала, как подкатывает пластидно-хрустальный комок к горлу; живот уже рефлективно подрагивал в предвещающих судорогах зарождающегося в плотном трении скользких губ оргазма. – Языком поддень, сссука…

Нос подростка вырвался из мокро-жаркого плена обволакивающих его лепестков и шумно, с громким натугом, засопел. Мощные струи исторгаемого тонкими ноздрями воздуха завибрировали о клитор, придавая совсем уже жуткий фурор-ажиотаж ощущениям.

– Глотай… – обе руки Ло обвились горгонами вокруг взъерошенно-растрёпанного затылка, стискивая в нерасторжимый замок свою хватку.

Существо под ней изломилось будто в театрализованной вычурности и застыло с неестественно вывернутой к спине шеей и практически прямой гортанью, в которую сейчас, знала Ло, ошеломительным потоком вливается сок её оргаистично изжимающегося влагалища… Гулкие «оолп!» глубоких глотков следовали с размеренностью в три четвёртых доли секунды из пытающегося не захлебнуться горла…

«Уууф..ха-а!», она сдёрнула подростка с унитаза и сама влетела всей задницей в фаянсовую дырень, не успев дёрнуть под себя сиденье и крышку.

– Сто пятьдесят! – она рефлективно почёсывала изошедшуюся уже в кайфе пизду и сжимала её во все пять пальчиков, наблюдая, как опрокинутое ею привокзальное блядство пытается придти в себя после глубинного экспресс-орала и придать себе вид оскорблённого и теперь явно неоцененного достоинства.

– Что вы, тётенька! Сто пятьдесят! Я не такая! – сгоряча пальнуло свой перфоманс это чудо-при-родах. – Я в полицию обращусь!..

– «Не такой», хуйня такая! – облизывая пальцы, Ло равнодушно притянула к себе за воротник «такую хуйню» и была слегка приятно шокирована отсутствием ожидавшейся перхоти на пластоферритовых лацканах. – Если прикидываешься гавнюк-пидорком, то говорить нужно «не такой», а «не такая»! Просекло, чуче-ючело?!

Сто пятьдесят было нормально (примерно двухдневная заработная плата подобных камрадов, если взять без экстренности с одной стороны и дежурного нахальства с другой). Но это вообще уже не волновало Лори никак – внезапно она почувствовала к этой суке что-то хорошее и до невыразимого тёплое…

– Снимай штаны!

Чудо озадаченно заморгало глазами:

– Что – опять? Я полицию…

– Полисмен! – заорала Ло, сама стягивая со стоящего перед ней подростка штаны, и нажала кнопку аварийного вызова. – Полисмен, вашу мать!!

Через отведённые внутренним устав-распорядком семнадцать секунд раздался вежливый стук в дверь кабинки, после чего она с треском распахнулась, теряя возможность запираться от мира до следующего ремонта.

– Мадам!

– Полисмен, эта тварь пыталась меня изнасиловать! – Лори одной рукой изо всех сил прижимала к своей раскоряченной на очке пизде маленькую голую сраку рвущегося из рук подростка, а другой протягивала полисмену три сотни: в итоге всё получалось очень и очень соответствующе её жалоб-заявлению…

Полисмен взял три сотни, выписал чек и дал сдачу, бросив короткое: «На восстановление оборудования…».

– Всё, довольна? С тебя три сорок за оказание помощи по вызову полиции… – ласково вшепталась Ло в ушко всё ещё бьющейся у неё в руках замарашке. – Ну-ка дай посмотрю… Ну вот, а ты говоришь «Гришкой»… Я тебя по пальцам узнала!.. Такими пальцами можно или на скрипке играть, или в сортире свою грязную кошку часами дрочить. Ты ведь никогда не играла на скрипке?

– Оставьте меня!.. – чудо вырвалось и, наконец-то, взаправдишно зашмыгало носом, прикрывая ладошкой курчавый лобок.

Ло сдвинула ладошку на сторону, любуясь беспомощной неприкрытостью тонкогубой пизды и, не поднимая глаз, будто договаривалась прямо с ней, произнесла:

– Триста сверху ещё, и мне до невыразимого хочется посмотреть, как тебя ебут в жопу!..

– Ну… хорошо… – пизда поджала нервно подрагивающие губки и ладошка потянула вверх край штанов.

– Я распродам тебя в розницу в ближайшем мужском сортире! Я пущу тебя с молотка!.. – Ло в восторге ворвалась под край ещё не заправленной мятой рубашки и поцеловала мягкий животик в покрытый жёстким пушком пупок… – Как зовут-то тебя, mon pizda?

– Уголёк!..

До "ближайшего мужского сортира" пришлось пиздовать в другое крыло вокзала, поскольку администрацией, похоже, был введён экстренный план-перехват «секс-антитеррор» и половина клозетов стояло на дежурном слесарном апгрейде. Легче было лишь от отсутствия вещей, которые Ло сдала всё тому же дежурному полисмену ("Кэп, там барахло в кабинке кто-то забыл!" – "Кто-то?!" – "Не смотрите так на меня, нахал, моё барахло со мной! Пошли, Уголёк..."). Особой пикантности этому их сквозьвокзальному дефиле-проходу придавали взгляды случайных пассажиров на фешенебельную красотку в тандеме с пареньком-рудокопом.

– Я похожа на даму с собачкой?! – обратилась Ло к своей спутнице после того как устроила некоторое смятение в булочной очереди за мак-даками, приостановившись и минуты на три зарядив поцелуй взасос своей новой чумазой любимице у всех на глазах.

Уголёк смущённо пыхтела из-под смоляной чёлки, неподдельно заливаясь алою краской. О существовании печальной лирики раннего Чехова ей не позволял знать её судьбой заниженный жизненный статус...

Мужские комнаты опрятности всегда приводили Лори в состояние лёгкой экзальтации. С порога она издала абсолютно Kamanchi вскрик и через пару секунд уже стояла пристроившись у одного из настенных писсуаров с задранными юбками и сильно выпяченною вперёд пиздой.

– Хули у нас там таких не строят – ни разу не сумела понять! Прикольно же! – она со звоном билась струёй о высокую вертикальную нишу писсуара, стараясь набрызгать заодно и на кафель вокруг.

– Это неприлично – ссать мимо раковины!.. – неожиданно хорошо поставленным баритоном заявила Уголёк; сама она стояла ровно, расхлебянив мотню, и держалась ладошкою так, словно там под низом у неё действительно только что вырос хуй.

Ло поневоле засмотрелась на столь высокоискуссную сцену "мужского" ссанья, и отвлёк её только хриплый возглас неподдельного восторга в сочетании с нотками эстетического изумления проголодавшегося троглодита:

– О! Мадам! Здесь мужской туалет!!

Какой-то грузчик с рожей от жизни пьяного боцмана передёргивал штанный ремень на пороге открытой кабинки. Лори обернулась, почесала мизинцем зачесавшуюся ни с того в щелке пизду и сбросила вниз подол-кружева своих юбок:

– Ты посрал? Ну так что? Проходи! Хочешь вправо – на выход, хочешь – сюда... Пасть только не раззевай – я на сопровождении, разводящая!..

– Оба-на... – погрузчик-нахал перестал под пузом застёгиваться и влез левой рукой в щетинящуюся бороду.

Уголёк аккуратно застёгивала чумазыми тонкими пальчиками ширинку на брюках. Весь смысл произнесённых Ло слов ещё казалось не доходил до неё. Ло поглаживала ласково её чуть ниже спины, практически по пояснице ещё, через пиджак... и вдруг так чувствительно ущипнула за задницу, что девочка от неожиданности даже подпрыгнула.

– Чего "обана"? – Лори всунула ладонь к Угольку между брюк и принялась мягко, но сильно проминать и без того ещё мокрую маленькую пизду. – Подходи уже, муромец, тут недорого!.. Зацени – первый класс!

Она дёрнула девушку за болтающийся язычок узкого галстука, и та, сопротивляясь, всё же подалась немного вперёд, отставляя попу в штанах перед одеревеневшим от предчувствия счастья погрузчиком.

– Да вообще-то я пидаров не ебу...

Заявление было неслабое: выпростанный уже хуй болтался при каждом движении, вытягиваясь всё сильней к намечаемой жертве, а его обладатель уже сжимал, "пробовал", поджатые в камушек от испуга девичьи ягодицы Уголька.

– Чё – религия не позволяет? – Лори взвесила на ладони его "калбасу" и, поневоле оценив по достоинству, сильно сжала конец в кулачке.

– Не – жена! – на шутку шуткой как смог парировал автопогрузчик. – Давай уже, расставляй эту шваль!!

Ло красиво прогнула девушку, оперев ладонями её о струящийся водопадами писсуар, и завозилась со своим браслетом.

– ...упс! – платиновая застёжка браслета острым кончиком мягко коснулась туго натянутых тканей на попке, и пластоферрит разъехался в стороны аккуратной маленькой дырочкой. – Прошу вас, сэр!

– Ну ничё так... пойдёт... – долго кряхтел отвага-боцман сухопутного происхождения, надсаживая в маленький зад Уголька лоснённую до фиолетовых бликов залупу. – Вот... Вот... вот... ага... вот!!!

Крошка-задница подъехала под объёмный живот и застряла там на добрых тридцать секунд, энергично потряхиваемая крепкой хваткой стискивающего её боцман-погрузчика...

– Двадцатка, мэм – больше нет, слово кариера! Буду должен?..

С заходящими за верхние веки в полуденном трансе зрачками он вправлял мокрый конец в полотняные штаны и корчился в виноватых гримасах.

– Нахуй ну!.. Эта дрянь не стоит больше полтинника мелочью! Но сегодня у неё день рожденья и мы взвинтили стоимость её грязной дыры до рубля! У вас будет, сэр, под расчёт? – Лори сорванной со стены гигиенической салфеткой с ожесточением подтирала истекающую спермой задницу всё ещё загнутой Уголька, потом устала сразу: – На, сама!

Охеревший чуть ещё вдобавок и с бесплатности всего происшедшего боцман сунул "рваного" Угольку в пиджачный карман и скрылся. "Понравилось?", Лори провела обратной стороной язычка по ушку розовой от стыда и возбуждения девушки. "Пошли отсюда скорей!", горячо зашептала в ответ Уголёк. "Значит понравилось...", Ло сунула кончик языка на максимальную глубину в маленькую раковину и по всему телу девушки пробежал стремительный до озноба безумящий ток сексуальной щекотки, "Или ты предпочла бы джентльмена подлинней и потоньше? Раскорячил гнездо?..".

Грязный шёпот Лори заставлял вздрагивать Уголька на каждом слове. До джентльмена, впрочем, дело не дошло: в двери ввалилась ватага из трёх непроссавшихся рыл ремонтной наружности...

– Ебать будем? Каза – универс! Занедорого...

Ло наехала сходу, и необходимость в представлении на этот раз напрочь и тут же отпала. Огненно-рыжий небритый пристроился рядом дуть в хуй, ссал и лишь кривился на Уголька:

– Неподмытый хорёк... я не буду... наверное...

– Не пиздел бы, Митор – скажи лучше жена в рот с утра отняла! – хохотнул из полуприкрытой кабинки худощавый бухарик цейлонского вида, вслед за чем совершенно невежливо бзднул.

– Вы – два говна! – вступился за прошму третий – с виду железнодорожный кузнец. – Мадам предлагает вам, так или ибите уж, или заткнитесь! Я бы сам... поебал... ту мадам...

Он первый из трёх распрощался с концом и вправил в мотню. Подошёл сзади к Ло и облапил за жопу: "Сама-то не дашь?".

– Да пошёл ты! – Лори спрыгнула жопой с его молотобойной хватки. – Я тут не ебусь! Суку будете драть?

– Суку? – удивился большой. – Да какая же это...

– Смотри! – перебила Лори его и загнула насильную раком вновь – почти до пола уже – перед кузнецом Уголька.

Ловкие пальчики Ло подхватили небольшую наделанную ею прорешку в штанах и потянули в стороны. "Ах!", еле слышно донёсся из-под низу вскрик Уголька: прореха разъезжалась всё шире, пока не разверзлась от самого пояса до мотни. Влажный ёжик пизды защетинился наружу короткими смоляными волосками и зарозовел раскрытыми влажными губками.

– Ох ты!!! – огромный кузнец присел и всмотрелся чуть не как в перископ. – Мытря, Изид, гляди – та это ж пизда-дева, а не ряженый хуй! Поиб..бём?!

– Ага... – Митор приблизился тож. – Точно, гля-ко – пизда!

– Смотря почём стоит эта пизда! – Изидор ещё срал и не мог присоединиться к товарищам. – Если на кефир в обед хватит, а на булки нет, то ну вас нах и с такою пиздой!

Ло намасливала уже Угольку всю прощелину:

– Ты за свои булки там крепче держись, финансист! По рублю с носа, да полтиник скидка на опт! Может выдержите? По одной цене с покакать сходить удовольствие!..

– Ого... – непонятно, может и в самом деле цене, а быть может процесс завершил, удивился в голос Изид: – Баб за так раздают... что ли праздник какой?

– Суй уже... – очень нервничала Лори, держась за толкающуюся у входа в пизду Уголька балду кузнеца. – Я люблю тебя, Уголёк!..

Она ёрзала по смугло-нефтяной шейке девочки жаркими распущенными губами, надолго вцепляясь в мочку то одного, то другого ушка. Уголёк осторожно дрожала в ответ и жалобно пищала на особо мощных толчках загонщика...

Кузнец отоварил по-быстрому. Митор в задницу драл. А Изидор всё тормозил и тормозил – и друзей, и вокзальных швалей бригаду: ебал долго, по-разному – то яро совал, то будто бы передумывал... Заебал, короче, общественность! Но произлил-впрыснул так, что Уголёк тихонько запела в стон у Ло на губах, да обмочилась вся до коленок пиздой...

К концу этого дела Лори почувствовала, что и сама б уже очень даже не прочь навертеться к кому-то на хуй... "Погоди!..", она потянула за рукав кузнеца, навострившего было лыжи в проход, "Вставишь, а?".

– Ты смотри! – Митор вылупился в рыжие зенки свои: – Блядище! А прикинулась – разводящей! Иби иё, Тот!!

Тот резко воспрял с гобылём и, облапив, влепил Лори задницей и всей спиной в неудобную раковину настенного писсуара. Было до жути неудобно, сзади в спину врезалось фаянсовое ребро, ноги скользили по мокрому кафелю, периодически утрачивая всякий контакт с землёй, и вдобавок как только кузнец въехал на весь полный размер своей красы позади сработало управление автосмыва. Но Ло болталась навешенная на хуй, как на сук, в голос орала и испытывала лишь несказанное блаженство от струящегося между лопаток водопадом прохладного ручейка...

Эти распиздяи свалили под дружный смешок ещё двух или трёх очередных засранцев разгнездившихся по разным точкам откат-отлива. Смятая пятёрка лениво расправляла края в лужице набежавшей из-под Ло ("Сдачи нет, мудофоны! Гони под расчёт!" – "Херня! Премия за добавочную! Сама не гони!"). Она брезгливо подцепила двумя наманикюренными коготками пятёрку за край и протянула Угольку: "На, купишь конфет!..", когда зазвонил телефон.

– А? – она сунула пятёрку за чулок и сделала указующий себе на пизду жест девушке: "Вытри и поцелуй!".

– Где ты, хорошая моя? Говорит твоя бабушка...

– Ба! – Ло от радости чуть не сплющила ляжками головку ухаживающей за ней Уголька. – Ты отняла у этого говнюка мобильник?!! Вот умница! Радость моя, если б ты знала, как я рада тебя слышать! Не поверишь, но я уже приехала в ваш тримухазасранск!

– Это столица твоей родины, дурочка!.. – ласковый голос родной бабушки согревал так, что Ло захотелось немедленно ещё раз посильней прижать к себе мордочку Уголька и кончить ей в рот. – Ты, похоже, ни капельки не изменилась, наша маленькая засранка... Приезжай уже скорей, мы ждём тебя с самого утра!

– Сейчас... ба... ага!.. – Лори претворила по-быстрому свою скоропалительную мечту и уже сама, забив на всё, подтиралась шелковисто-мягким подолом; Уголёк приводила в порядок себя... – Только тачку выхвачу и прилетаю... Нас двое теперь, я тут подобрала с собой... Да, одну вокзальную блядь... Пускай – я очень сильно её люблю... Ага!..

– Стой! – бабушка опомнилась на грани разрыва связи. – Какую нах тачку! За тобой Гайери поехала же! Вы разве не встретились? Бля! Поищи её через справочную или подожди – по супермаркетам, сука, шоркается, наверняка, ищет подарок к приезду тебе! Выросла, не узнаешь ещё...

– Лады, ба! Ща отсканирую этот ваш пункт прибытия и подвалим, спасайся! Пока, хорошая моя!..

– Пока! И я сейчас этой дуре перезвоню, скину ей твой маяк... не обцелуйтесь там!..

Родная тётка Лори – Радамир Илания Гайери-Кхаденфельд, или попросту Гайка – была внутрисемейным межвозрастным парадоксом: старшая сестра – Ма_Рина – в их "ячейке общества" была ни много ни мало, а на целых двадцать пять лет старше её; при этом у Ма своя дочь родилась на семь лет раньше младшей сестры; и дочерью этой была Лори. С "тёткой" у Ло отношения были самые приятельские всё её сознательное тинейджерство: вначале она купала маленькую Гайку в своём кухонном тазике для игрушек, потом учила читать платные эсэмэски с эдалт-сайтов, а потом... А потом Ло свинтила в Либерию и уже с добрый десяток лет не видела ни Гайки, ни "этого говнюка" Цейлина – своего младшего брата – ни любимой бабули, ни вообще никого из пространного сектора семейного клана оставшегося тогда "на исторической родине".

"Вот бля! Как же теперь идти?..", совершенно ни к чему обнаружила Ло, что у неё просто вымокла насквозь вся спина от воротника до пят при этой их яростной ебле... Мысль, что Гайка припрётся ещё на каком-нибудь прокатном автомобиле не грела уже окончательно. Рядом, в углу возле умывальника Уголёк с таким же полным некоторого недоумения и осознания полнейшей задницы выражением на растрёпанной умываньем мордашке рассматривала прореху в брюках – при ходьбе по полжопы будет снаружи при каждом шаге... Вибродозвон мобильника с лацкана укусил за торчащий из-под рубашки сосок.

– Да, ма, – пробормотала Уголёк и обречённо потянула штаны на зад – хочешь-не хочешь, но идти приходилось в них... – Нет. Задерживается, кажется... Да ты чё: я сразу узнаю! Не гони! Я сейчас! Ага... перезвоню...

Ло стояла, как вкопанная в железобетон набитая стружками дура...

– Уголёк?

– Чё, ма-найс?

– Гайери???

– Ло???

– Гайка!!!

– Лошатка... Лори!!! Лори! Пизда!

Оно заверещало так, что в сортир заглянул дежурный кассир на предмет аварии с трубопроводами. И кинулось на шею Ло, словно собиралось обратиться в её ещё одно ожерелье...

– Гайка, прелесть моя! Гайка! Гайка, ну тебя нах!.. – Лори задыхалась в объятиях этого сумасбродного чуда и уворачивалась от поцелуев, чтобы не обоссаться по новой от счастья. – Всё, погнали уже! Достала! Ненавижу тебя! Ты на пёхе ворвалась сюда? Я на колёсах не двинусь в таком наряде! Всё из-за тебя! Куда теперь? Ну? Пусти!..

– Та ладно, фух! Как же я соскучилась по тебе... – Гайка спрыгнула с рук Ло и потянула её за собой, – Не тормози уже, я на своих колёсах – у меня ручной "Scor_Pion", папа подарил, заодно и заценишь: с места рвёт – ветер в обратную сторону дуть начинает!..

Через несколько минут Лори уже сообщала из серебристо-сиреневого открытого "скара" по телефону полисмену первого их туалетного пристанища о необходимости доставить её вещи по указанному адресу. Полисмен вполне корректно, в рамках устава внутренней службы, выматерился, узнав её голос, но заверил, что свод правил правопорядка из-за неё лично нарушен не будет и вещи будут доставлены вовремя! Ло поцеловала его в дисплей телефона и прильнула к газующей уже Гайери...

– Ты была городской проституткой, Гайи Илания Радомир?!? – в голосе ба сквозило крайнее изумление.

Семья уже собралась за огромным столом, и наказанный за вуайеризм Цейлин разливал по пластоферритовым плошкам элитный суп-ротатуй.

– Ну это было один раз, может быть, мам... – мямлила семнадцатилетняя красотка на выданье, пряча под стол свои угольно-чёрные очи; под столом она лапкой задирала всё выше на племяннице банный халат...

Ло тайно щипнула склонившегося над её тарелкою Целина за прущий в брючину писюн и состроила глазки бабушке:

– Бабушка, это говно торговало собой у киоска с шипучей водой! Поверь мне, вид его не располагал к предположениям о решимости в первый раз расстаться с девичьей честью! И эту писочку десять лет назад я мыла собственными руками!.. Да её там, кажется, каждая жопа знает!!!

– Ло, веди себя смирно! Не то я отшлёпаю тебя! Твоя тётя займётся, наконец, твоим воспитанием и ты будешь знать! – Гайка сжала голую, с влажными после купания волосами, пизду Ло всей широко растопыренной пятернёй. – Мам, скажи ей, чтоб она слушалась! Когда это я у киоска с шипучей водой?! Там кофейня была...

– Грязная щель! – Ло стиснула коленки, впоймав ручку своего Уголька в тесный плен. – Скажи ещё, что ебли тебя не по сортирам, а в муниципальных приёмах!

– А ну-ка ешьте обе! – прикрикнула Ма_Рина. – Тарелки нетронутые ещё! А я вас уже обеих хочу...

– Но всё же странно, Гайери... – добавила она немного погодя в тишине уже нарушаемой лишь позваниванием ложек, – почему ты ебалась мужчиной? Даже не знаю, как после этого отправлять тебя на обучение в Кембридж... Хотя твой личный доктор теперь уж точно будет в восторге! Так или иначе, но ты должна быть предельно откровенна с мамочкой! Ты покажешь мне всё, и случится это сегодня же ночью...

"Он тебя отъебал?"

- Нет, конечно!

"Как же ты оказалась здесь?"

- Ну, я шла… И случайно зашла в подъезд…

"На девятый этаж?"

- Лифт не работал, а у меня подружка живёт на одиннадцатом… И я пошла пешком.

"Чтобы как следует выссаться без зазрения совести?!"

- Нет, я не хотела писять вначале…

"А теперь захотела?"

- Немножко… Пустите, пожалуйста, тётенька!..

"Отдай мне свои трусы!"

- Ну… пожалуйста… А зачем?

"Родителям твоим отдам! Да не бойся, дурёшка - шучу!.. Они мне просто понравились: с бантиком… обоссала вот все..."

- Это я из-за вас!

"Ой, не пизди! Скажи ещё, что из-за меня это ты тут так растопырилась посреди лестничной клетки! Ссы давай! Мне на пальчик… Ну…"

- Ой, вы что!! Я не могу так! Мне больше не хочется…

"Как - не хочется? Животик надут же вон! Аж дрожит… Напрягись немножко и ссы!.. Ну: пис-пис-пись…"

- Ах..ой… мне щекотно так! Я не могу… Не щекочитесь так пальчиком…

"Ну и ладно, дурочка, не буду… Сиди и пыжься сама… Пока не поссышь всё равно тебя не отпущу… Что тебе этот дядька сказал?"

- Чтобы я показала ему…

"И ты тут же расставилась? Не стыдно тебе?"

- Нет… Я сначала платье немножко только совсем подняла, а там всё равно же трусы, и не видно было ему всё равно ничегошеньки!..

"Ну? А он?"

- А он присел, посмотрел и сказал "хорошо", и что ему не видно так ничего - нужно платьице выше поднять!..

"Ты подняла?"

- Да.

"Достаточно высоко?"

- Да, до пояса… А он попросил, чтоб было видно пупок…

"И трусы твои беленькие с цветочком? Ты подумала о том, что ему теперь хорошо будет видно твои трусы?"

- Да, и трусы и пупок… Я хотела, чтоб ему стало видно, раз он такой добрый…

"С чего это ты взяла, что он добрый?!"

- Ну он же сказал: "хорошо"… И у меня тепло стало так под пупком, как из-за вашей щекотки…

"Ты маленькая проститутка подъездная, да?"

- Нет, я совсем не маленькая уже!.. Вы что!.. И не проститутка!.. Я просто зашла…

"На девятый этаж? Смотри как губки припухли у тебя, оттого что никак не поссышь… Хочешь ссать?"

- Да… Но я… не могу… мне немножко щекотно…

"Ну ладно, не буду пока… Ему, наверное, видны были твои пухлые губки в трусишках, как думаешь? Пухлые и капелькой взмокшие и промочившие в щелке вот здесь, под цветиком, да?"

- Да, видны… Он присел и смотрел… очень долго внимательно…

"Стыдно было?"

- Ага… И хорошо немножко, как будто кружится капельку голова… И он сказал, что в трусиках писю не видно совсем, и что подержит мне платье за край, чтобы мне можно было их снять…

"Ты спустила трусы перед ним?!? Сама?.."

- Да, до коленок только…

"Но ведь он же увидел пизду!"

- Ну и что же - а я глаза очень сильно зажмурила вначале, а потом только раскрыла!.. У меня не пизда, у меня ещё - писечка… Вот у Таньки уже волосня из трусов выглядывает, когда мы купаемся, так у неё, наверно, пизда…

"Какой ещё Таньки? Сеструхи твоей? Она тоже в подъезде сосёт?"

- Нет! Я - нет!! Что вы! Вам самим стыдно, тётенька, наверное, так говорить!..

"У тебя даже попка вспотела немножко… Ну-ну… Ты будешь ссать, наконец?.. Он всё так же - смотрел? И не трогал тебя?"

- За писю? Нет… Он попросил, чтобы я немножко раздвинула её и показала ему…

"Зачем? У тебя же нет волосни - и так видно…"

- Ну… ему губки не видно было между ног… и маленькие лепестки…

"Ты раздвинула ноги?"

- Да, в коленках… немножко совсем…

"Трусики не порвала?"

- Нет, они натянулись только сильно и врезались…

"Сняла бы совсем!.."

- Вы что!.. Мне и так было страшно уже, что кто-нибудь вдруг пройдёт…

"Среди белого дня на девятый этаж неслышно и пешком? Ты дурочка?"

- Нет. Это он попросил не снимать… трусики…

"Чтобы ты стояла, раскорячившись перед ним, а он смотрел? Класс… А губки пальчиками развела перед ним?"

- Да, посильней. Чтобы ему было видно удобней. А то он так странно сидел на корточках…

"Хотел, наверное, поцеловать… Ты б дала?"

- Т..туда??? …!!!

"Да, туда. Было вкусно стоять с голой пиздою перед мужиком?"

- Д..да… я недолго…

"Он попросил развернуться?"

- Да… и наклониться совсем…

"О, боже! Ты загнулась раком?!"

- Н..нет… я наклонилась просто сильно и всё…

"Трусики не мешали?"

- Нет, он сказал, чтоб я их совсем сняла.

"И ты сняла?"

- Да, он к себе их в карман положил и сказал не оглядываться, потому что он штаны свои снял…

"Совсем?"

- Нет, до колен.

"Волосатые ноги у него?"

- Да.

"Ты что - подглядывала?"

- Н..нет…

"Как же ты увидела?"

- У меня голова была опрокинута просто немножко... и видно чуть-чуть…

"И яйца волосатые?"

- Очень… там как-будто мех у него!..

"Подглядывала, значит!.. Ну как - видела хуй?"

- Немножко…

"Как это - немножко?! Ты меня сейчас рассмешишь… Знаешь, что девочки маленькие, если им очень вкусно дрочить - обсыкаюца?"

- Д..да… Мне Танька рассказывала…

"Прошмандовка Танька твоя! Хорошо?.."

- Да… Ой, у вас пальчики слишком… нежные…

"Ну потерпи-потерпи немного ещё… Щас проссышься…"

- Не могу - уже очень хочу!..

"Потерпи, потерпи… У него хуй стоял?"

- Н..не знаю…

"Ну что он делал с ним? Мял?"

- Нет. Так быстро-быстро строчил кулаком… Вверх и вниз…

"На жопу твою?"

- Ч..что?

"На жопу твою мелкую дрочил, вот что! Ты хоть умело показывалась?"

- К..как это?

"Ну, растягивала очко?"

- Да, он попросил…

"Что - попросил?"

- Растянуть попку пошире руками… Ой..х…

"А он дрочил?"

- Д..да…

"Быстро-быстро дёргал свой хуй над твоей голой задницей так, что по дырочке ветер гулял?"

- Д..да… как будто бы дул кто-нибудь… Ой..х… хорошо… Откуда вы знаете?..

"Ебаться хотела, небось, уже, мелкотня глупошарая! А нельзя ещё! Вырасти! Колечко в жопе трещало, небось, так расставилась, да?"

- Д..да… было больно немножко… это руки всё!.. Они сильно тянули…

"Яйцами с мехом его по пизде попадал иногда?"

- Д..да… мягко и очень тепло… Мне стыдно было так - раком - стоять…

"Ну, он же недолго дрочил? Только смотрел… очень пристально… да?"

- Д..да… и коленки у него дрожали в штанах… а выше я уже не видела…

"Зато чувствовала!.. Золупой касался почти!.. Резко плюнул и горячо?!!"

- А..аах!!! Ай!.. Ай! Ай-ай-яй!..

"Что - приспичило? Хорошо?"

- Да..х… Ай!!! Ай…

"Ссышь мне прямо в ладошку - не стыдно тебе?! Сильней, сильней, дуйся пузиком в струйку всю!.. Вот, хорошая моя…"

- А…

"У тебя между ног потекло сразу липкое-влажное, и дырочка чуть не пукнула от радости тогда, да?"

- Да…

"Ну вот и хорошо… Вот и молодец… Смотри, лужу напрудили мы какую с тобой!.. Он хоть поцеловал тебя на прощанье, этот ебун?"

- Нет, сказал, чтобы трусики надевала… И что если ещё захочу потрогать, то даст…

"Даст?"

- Да, сказал можно к нему приходить, только попку обязательно смазывать кремом каким-нибудь…

"Это ещё, интересно, зачем?!"

- Я не знаю. Отдайте мне трусики, пожалуйста!..

"Совсем с ума что ли сошла? Они ж в сперме!.. Как ты по улице будешь идти в таких трусиках - липко же и вдруг кто узнает?! Я их себе возьму, хорошо? Постираю, а после отдам. Если ты в гости придёшь…"

- В гости? К вам? Нет. Я очень боюсь… А куда?

"Попробуй пальчик… Солёный немножко? У-ум, вкусно… Пойдём, покажу…"

- А это недалеко?..

"Ты помогла ему снять напряжение?"

- Нет, мне просто захотелось потрогать его за муде…

"За что??? Откуда ты знаешь такие слова?"

- Ну, он шёл просто мимо, а у него выпирает… там…

"В трениках-то? Чему там выпирать? У него же живот!.."

- Ну и что… не очень большой…

"Живот? А муде?"

- Ну… как бугор такой… сквозь штаны… надутый как-будто…

"Стоячий, что ли? Он так с ним и шёл уже?"

- Да нет! Ничего не стоячий… Просто там выпирало так… что мне почему-то захотелось потрогать… ну… сжать в ладошке… не знаю почему…

"Я зато знаю! Потому что у него муде на уровне твоего носа как раз проходили!.. Скажи нет?"

- Нет, я большая уже! Ничего не на уровне носа!..

"Ну почти - какая разница!.. Когда это ты большой уже сделалась? Не вчера? Так то Танька пошутила, наверное!.."

- Нет, не пошутила! Она правду сказала! А вы меня любите?

"Ещё как!.. Щекотно по улице голой идти?"

- Да… немножко… Я же не голая!

"Посмотри там, у меня трусики твои из сумочки не выглядывают?! Не голая она…"

- Даже хорошо… Так тепло и прохладно одновременно от ветерка под платьем…

"Ссать не хочешь?"

- Я же уже!

"А я не уже! Я хочу!.. Пойдём, в подвале нассым?"

- Вы что?!

"Да ладно, пойдём!.. Это мой дом уже, я здесь знаю всё!.. Тока до третьего этажа уже не доберусь - всё из-за тебя: так хочется, щас колготки проссу!.."

- В подвале только ссыкухи писяют!

"А зассанки - в джакузи на палубе и на девятом этаже в новостройках? Не гони, моё чудо, полетели уже, проходи… Осторожно по ступенькам тут, я свет щас включу…"

- Здесь такое старое всё… Когда построили этот дом?

"В середине прошлого века… Нравится? Или боишься опять?"

- Не знаю… Он как-будто какой-то волшебный… насквозь…

"Сама ты волшебная! Устраиваемся!.. Поудобней… Садись, вон, на диван..."

- Странно как… Пыли нет…

"Дурочка, говорю же, это - мой дом!.. На хер мне пыль здесь - чихать?"

- Почему вы не писяете?

"Ты что - обалдела от счастья? Думаешь, я при тебе буду ссать? Мала ещё! Отвернись!"

- Так?

"Нет, не так, а совсем. Повернись в обратную сторону! Знаю уже тебя… Чего косишься?"

- Я не косюсь…

"Видела у женщин пизду?"

- Да, у Таньки, но только в трусах…

"Танька не женщина ещё! А настоящую, большую? Не видела?"

- Нет.

"Не оборачивайся - куда? Хочешь посмотреть?"

- Нет…

"У взрослых женщин не такая, как у вас с Танькой, дур малолетних!.. Большая, красивая… Хочешь?"

- Нет… Почему она у женщин красивая?

"Волоса во все стороны прут… Запах нежный и вкусный… И красивая, как алая роза… Хочешь? Смотри!.."

- Вы же не сняли трусы!

"А я кому говорила не оборачиваться? Я может проверить хотела, что ты непослушная!.. Ты непослушная?"

- Да…

"Ну ладно… что тогда с тобой делать… можешь голову тогда повернуть чуть-чуть… Так видно меня?"

- Да…

"Хорошо видно? Как жопу сильно отклячила, как юбку задрала? Трусы мои белые хорошо видишь?"

- Да… большие очень… трусы…

"Ну не такие прям и большие! Просто жопа пошире твоей, конечно же!.. Взрослая… Нравится?"

- Мне не видно!..

"Чего не видно? Жопу тебе? Ты так - в трусах - оцени! Вот ведь дурочка!.. Итак - он тебя выебал?"

- Нет, только подрочил на жопу и всё!..

"Ты куда отвернулась? Бесстыжая!.. Подрочил, говоришь? Не прячь теперь глаз! Как думаешь - до того вон угла достану струёй?"

- Ой!..

"На спор - доссу! Ну как тебе? Голая женская срака всего лишь - чего ты разойкалась?!"

- Красивая…

"Кто???"

- Попа у вас… И вы!..

"Спасибо за комплимент! Ну так как думаешь - даст до угла того эта красивая?"

- Далековато…

"Смотри! Пис!!!"

- Ой!.. Ого!

"Не ого, а ага! А ты говоришь - не смогу! А сосала зачем?"

- Вы так быстро пописяли?..

"Нет, ты что… Это я просто ссыкнула разок… показать… Хочешь пизду посмотреть? Он ебал тебя в рот?"

- Нет, вы что!..

"Ну не хочешь - как хочешь… Я думала, интересно тебе… Смотри…"

- Что?

"Ну вот я трусы стянула до колен уже для тебя!.."

- Ну и что? Под платьем не видно же…

"Дурочка глупая!.. Ты приколись просто, что я перед тобой без трусов тут стою!.. Щекотно в животике?.."

- Оч..чень… да…

"Хочешь платье приподыму, как ты перед тем мудаком?"

- Д..да…

"Садись нормально уже, эк перекосило тебя! Смотри… Это ножки… ножки… ножки… А вот и она - моя баунти!.."

- …

"Чего замерла? Видишь кудряшек лохма? Треугольник как у тебя, только кудрявый и очень большой… А это маленький пупик - хочешь поцеловать?"

- В пупик???

"Ну не в пизду ж!!!"

- Я стесняюсь!..

"А я отвернусь!.."

- Нет, я боюсь…

"Какие у тебя мягкие, шероховатые - совсем глупо-детские - губки!.. Лизни язычком…"

- Нет!!!

"Вот умница!.. Всё хватит тут целоваться, я ссать хочу… Знаешь, откуда женщина ссыт?"

- Как - откуда? Из дырки, конечно!..

"Сама ты - из дырки! В дырку дуры ебуца! А писяет женщина из дырочки… вот тут… видишь?.."

- Плохо видно - тут волосы…

"Вот, видишь - малиновка? Это клитор-сластник, а под ним крошка-дырочка для поссать… Да не раскрывай ты рот - в рот нассу!!"

- Ойп!

"Шучу. Смотри, я ещё раз ссыкну - при тебе. Чтобы видно тебе было хорошо… Так видно?"

- Да…

"Нравится пизда? Красивая?"

- Да…

"Смотри… Пис!"

- Ой, на диван же!..

"Хер ему станется - кожаный! Давай ещё раз!.. Понравилось?"

- Да.

"Пис! Пис! Пис!"

- Ой!

"Что?"

- На меня попало чуть-чуть!.. На платье…

"Это ещё не попало… Пии-иииссс!.."

- Ой! Вы что?! На меня… Вы куда? Я же мокрая буду вся!..

"А, ерунда, отмоемся у меня. Как - тепло? Горячо? Хорошо? Только что-то ты теперь вся обоссанная… А я ещё очень сильно хочу… Давай нассым тебе в рот?"

- !!!

"Ну-ну, не вспыхивай так - тоже лампочка мне накаливания! Я же письки лакнула твои, и ничего вот жива… Не хочешь, как хочешь!.. Рассказывай, как он ебал тебя в рот, а я постою просто послушаю…"

- Н..нет…

"Чего - нет? Не ебал? А что тогда?"

- На попку подрочил и ушёл…

"Это мы уже слышали!.. А на самом деле-то как? На попку!! Ебал он тебя?!"

- Нет!..

"Почему?"

- Я не умею ещё!..

"Ебаться?"

- Да…

"Попка потому что маленькая ещё!.. Ебать тебя будут потом… Пока так постоишь!.. Ну а смазал хоть?"

- Что?

"Что-что! Дырочку тебе в жопе смазал, когда дрочил?"

- Немножко…

"Как это - немножко? Пальцем или хуем?"

- Не знаю… я не видела…

"Чувствовала только?"

- Да.

"Как он хуем по жопе водил и намасливал?"

- Д..да…

"Это он золупой слюноточил!.. Тебе ещё не понять, что там за мёд!.. Тесно хуй в жопу клал?.."

- Н..нет…

"Тесно-тесно!.. Иначе, как бы он тебе смазывал? Очень тесно вставлял и по всему прощелку водил!.. Жопка даже ходила твоя ходуном, да?.."

- Н..немножко…

"Не проваливался?.. Внутрь - в дырочку?.."

- Один раз…

"Ты просто сильно жопу растягивала!.. Да?.."

- Д..да… наверное из-за этого…

"Головка вошла?.. Резко вдруг провалилась в дыру?.. Как будто нечаянно?.."

- Да…

"И он стал ебать?.."

- Нет!.. Он сразу вытащил и дальше… просто... дрочил…

"Но золупой же так и водил?.. По прощелку тебе?.. Попка горячее чувствовала всё время?.."

- Д..да...

"Подрочу немного… Перед тобой… Ты умеешь дрочить?"

- Нет!

"Заодно и научишься… Смотри, если вот здесь… двумя пальцами… за малиновку… Оопс!.. Хорошо?"

- Да…

"Странно… Я же себе дрочу - чего же тебе хорошо?.. Что растопырилась тут перед тобой?.. Открывай рот - каплю ссыкну… Вот увидишь, понравится!.."

- Н..нет…

"Чуяла жопой хуй его? Когда дрочил на тебя? Тёрся немного?"

- Н..немножко…

"Золупу хорошо его чувствовала?"

- Да, один раз… Когда руки отпустились случайно…

"Так ты что - ухватила его жопой за хуй?!?"

- Нет, я просто случайно!..

"Ойкнула и сразу растянула обратно? Перед ним задницу свою мелкую?"

- Д..да…

"А когда молоко полилось - в дырку попало тебе?"

- Д..да… немножко… в дырочку… в попке…

"Горячо было, да?"

- Просто очень сильно тепло…

"Ебал он тебя?"

- Что вы! Нет!..

"Хорошо тебе видно мою пизду?"

- П..письку?

"Вот так - если губы пошире растяну… Всю щель тёмную видишь?"

- Д..да…

"Много в попку попало тебе молока там тогда?"

- Д..да… очень много…

"Почему - очень?"

- Ну, он немножко приставил, когда кончал…

"Головку к дырке в попке приставил, да?"

- Д..да…

"Плотно? Очень сильно? Прямо впустил немного тебе молока?"

- Д..да… только много…

"Много молока впустил?"

- Д..да…

"Хорошо… Очень вкусно дрочить при тебе!.. Перед глазами твоими бесстыжими прямо!.. Ну, не отворачивайся…"

- Он капельку всунул!..

"Та ладно!!! Когда проливал?"

- Д..да...

"Ты сильно попку, наверное, просто расставила?.."

- Д..да… очень сильно… изо всех сил…

"Больно немножко было попке?"

- Чуть-чуть… я же сильно растягивала!..

"Головка и полезла к тебе!.. Чуть-чуть!.."

- Да, совсем чуть-чуть!.. На половинку…

"И впрыскивала? Молоко? Вкусно попке было? Горячо немножко внутри?"

- Да. И щекотно… и… чуть-чуть хорошо…

"Чуть-чуть? Почему же ты не отодвинулась?.."

- Я хотела… но не могла… Мне не очень удобно было!.."

"Сама стала налазить на хуй ему?"

- Д..да…

"Осторожно?"

- Д..да… по капельку…

"А он? Не отодвинулся?"

- Нет… он дрожал…

"Ляжками своими волосатыми дрожал? Кончал в тебя? Открой ротик, пожалуйста… И подержи вот так… Не закрывай, хорошо?.."

- Мне говорить так неудобно…

"А ты говори, а потом просто не закрывай!.. Хорошо?.."

- Я попробую… А…

"Вот умница!.. Я щас ссыкну тебе в рот!.. Хорошо?.."

- Н..нет… А…

"Ссыкну-ссыкну, вот попробуешь… И его головка в попку к тебе забралась, да? Прямо вся?"

- Д..да… А… Я просто слишком сильно нажалась назад…

"Сама? Ой-охх!!! Хорошо… А он? Ввёл тебе? Полностью? Выебал?"

- Н..нет!.. Он только ввёл до конца…

"Как - до конца? Ты что, его яйца почувствовала пиздой? Мягкие и горячие яйца почувствовала?.."

- Д..да…

"Ну хоть чуть-чуть тебя поебал?"

- Н..нет… Только подвигался там немножко… А…

"Спускал в жопу тебе и двигался? Быстро?.."

- Да… Очень быстро… и сильно спускал…

"Натянул такую маленькую в задницу!.. Держишь ротик?.."

- Аг.. а… Аа…

"Выебал, получаеца!.. Ох, к..как хорошо!!! Ну вот т..тебе… Пис!!!"

- Айммм…

"Дурочка, быстрее глотай - разбрызгаем по дивану!.."

- Ууп..гм… А…

"Ещё?"

- Н..н..нет… А…

"Ну держись, моя радость: теперь я поссу, так поссу!.. Давай - губки в губки!.."

- Н..не..умс…

"Я поплотнее прижму, хорошо?.. Чтоб не разлилось просто… Ууффф!.. Ну вот… Писс..пис..писсссссс..."

- …глум… ум… глум…

"Ой, хорошо-то как!!! Моя ты прелесть маленькая! Ну ещё капельку… щас… Пис… Пис… Пис… Ну вот и всё!.."

- …я вся мокрая… А..ах… ха… хах…

"Ничего, отдышись!.. Вкусно же я тебе в рот проссалась? Мне очень понравилось!.."

- …немножко кисло-солёное…

"Самое то!.. Не то что в жопу ебаться по подъездам, конечно… Ты сама попросила его?"

- Нет, я только потрогать хотела!..

"За муде? Ну да, ты говорила… Что они выпирали…"

- Да, большим бугром… Надутым…

"И ты попросила потрогать? Или потрогала?"

- Н..нет!

"Очень мило: маленькая девочка трогает взрослого дядьку за хуй!!!"

- Нет, я только подумала… нечайно…

"Что подумала? Что хорошо бы потрогать за хуй?"

- За муде…

"За муде! И он тебе пообещал?"

- Да… Если дам посмотреть…

"И в задницу?"

- Нет, только посмотреть!..

"Ну вот и посмотрели - он же в жопу тебя, дурочку, выебал!!! Хоть слово сдержал, что пообещал? Дал потрогать?.."

- Нет, я забыла почему-то сама совсем… не знаю… Но он сказал, что если я захочу, то могу ещё попросить и он даст…

"Даст потрогать его за муде?.. Ой, бля, хорошо-то как!.. Я щас ещё один раз цвиркну, ты не бойся… Хорошо, моя умница?.."

- Да… А…

"Нет, ротик не открывай. Я так умою тебя!.."

- Ай!..

"Ага… ага… Ага!!! Не вертись, не зажмуривайся!.."

- Глаза щиплет немножко!..

"Как газировкою? Прикольно тебе?.."

- Н..не знаю… немножко!..

"Не забудешь попку смазать, когда в гости к нему пойдёшь?.. Глубоко, в дырочке, пальчиком..."

- Нет, вы что!.. Я не пойду же!..

"А ко мне пойдёшь? А то здесь света, видишь, одна только лампочка - я тебе пиздень свою даже толком не показала!.. А дома покажу совсем!.. Хочешь?.. Идём ко мне?.."

- Н..не знаю… мне платье надо постирать…

"Не в обоссанном же по улице идти!.. Вот моя умница!.. А тут недалеко… До третьего этажа быстренько проскочим, никто и не заметит… Пойдём?.. Дай только тебя оботру..."

- Трусами? Ай, нет!!

"Балдашка, не дёргайся!.. Так и пойдёшь что ли, словно уплакавшаяся?! Я же своими трусами, а не чьими-то!.. Понюхай, вот… Вкусно пахнут пиздой?.. Тепло?.. Ну вот..."

- Вы хорошая…

"А ты ещё лучше!.. Пойдём уже…"

- Пойдёмте… Ой, тётенька, у меня писька сильно напухла!..

"Это потому что мы не атдрачили её!.. Ничего… Дома подмоемся и поебём тебя, умничка…"

- Как - поебём?

"Никак - тётя шутит!.. Поцелую и всё пройдёт… тоже шутка, хватит хихикать!.. Прикинь - трусов теперь полная сумка…"

- Только посмотрите, пожалуйста, тётенька, чтобы на лестнице никого не было...

- Ой, как светло!

"Хватит жмуриться!.. Это после подвала, сейчас глаза привыкнут… Некогда, поднимаемся!"

- Это ваша дверь?

"Ты - расставляшка!"

- Почему?

"Проходи, не стесняйся уже!.. Потому что… ну я не знаю даже… почему… Ты расставляешься перед незнакомым мужчиной в подъезде и ещё спрашиваешь почему!.. Попка теперь не болит?.."

- Нет. Немножко… У вас тут красиво как-то… необычно… всё… Ой, ванна вот прямо в прихожей!..

"Ну и что здесь такого необычного?.. Раздевайся, подмоем тебя!.."

- Совсем?!?

"Нет - до трусиков!.."

- Но мои трусики же у вас!

"Вот и снимай всё с себя!.. Платье - в машину, босоножки - сюда… Сама - в ванну!.."

- Мне стыдно…

"Чего? Я что, по-твоему, голых девочек что ли не видела?"

- Вы отвернитесь!..

"Ну вот ещё! Хочешь я тебе помогу?.."

- Н..нет… Да…

"Смотри, какая ты чудесная голенькая! Просто светишься вся!.. Видишь, как сразу стало светло всё вокруг из-за тебя?!"

- Не из-за меня же! Здесь и так у вас было светло!!

"Это в коридоре-то?! Ну откуда здесь свет? Платье пока постирается, а ты немножко присядь и ножки раздвинь…"

- Зачем?

"Просто поглажу тебя по пизде!.. Смотри, как бутон в губки дуется!.. Хочет ебаться давно?.."

- Нет!.. Что вы!.. Зачем?..

"Откуда я знаю - зачем!.. Ну, не хочешь, тогда просто подмою тебя!.. Тепло?.."

- Щекотно немножко…

"Пускай… Это струйки от душа щекотятся…"

- И ваша ладошка!

"Должна же я немного тебя проплескать!.. Не хихикай и ножки не зажимай!.. Немножко присядь и пошире, а то мне неудобно!.."

- Вот… так?..

"Моя умница!.. Просто у меня ладошка немного шире твоей пизды - поэтому ещё сильней раскорячь ножки, ага?.."

- Аа..х… Вода очень тёплая!..

"А я тебя атдрачу!.. Хорошенько… Ага?.."

- Аа..хх… Мне так хорошо…

"Ничего-ничего, потерпи!.. Поворачивайся попкой ко мне - я посмотрю, как вы там наебались!.."

- Нет!..

"Что - нет? Спинкой ко мне и вот здесь за край держись!.. Так… Попку чуть выпяти!.. Как там расставлялась, в подъезде!.."

- Я там чуть ниже была…

"До босоножек что ли загнулась? Ого!.. Давай тогда лапками в самое дно упирайся, осторожно - не подскользнись!.. Удержишься?"

- Да…

"Вот… А я посмотрю… Попка маленькая… Как только хуй в такую вошёл?! А ну-ка давай я взгляну!.."

- Не растягивайте так!.. Мне стыдно…

"Вот дурочка!.. Я осторожно же!.. Ох ты, какая прощелинка теперь у тебя - и действительно, кажется, поебли тебя чуть!.. Можно за дырочки краешки потрогаю? Так?.."

- Нет…

"Попка немножко разъёбана… но вообще-то рано тебе!.. Ещё маленькая! На, вытирайся, всё!.."

- Как - всё?! А спинку… Мне Танька всегда трёт… и мама…

"Потом!.. Вытирайся и проходи!.. Я - в комнате…"

- Ой, как здесь у вас!.. А я голая…

"Ты чего в полотенце замоталась? Снимай, я повешу сушить!.. Так походишь… Платье скоро будет готово…"

- Я не могу совсем голая!

"Забирайся сюда, на кровать, и сожмись в комок - ничего и видно не будет… Там у тебя и смотреть-то ещё почти нечего, не воображай!.."

- Ойх! Я утонула почти!.. Это что ли перина?

"Нет, просто моя постель. Вот так, ножки скрести и ладошками сиськи закрой!.. Не письку, а сиськи!.. Маленькие бугорки, но соски вон торчат уже так, что мне даже стыдно смотреть на тебя!.. Вот и прикрой!.. А на письку я посмотрю…"

- Для чего это?..

"Ни для чего - просто так!.. Выстави пизду и сиди - не твоё дело, может мне нравится!.. Смешная она у тебя, хоть и голая!.. И всё дуется, как бутон - не отдрочили как следует!.."

- А вы зачем переодеваетесь? Мне отвернуться?

"Не переодеваюсь, а раздеваюсь!.. Покажу тебе всё!.. Хочешь?"

- Нет…

"Если отвернёшься, то ничего не увидишь же!.. Смотри, колготки описала из-за тебя ещё там!.."

- Откуда они на вас?! Мы же сняли трусы...

"Ну и что? Я трусы часто сверху ношу, на колготках!.. Дать понюхать тебе?"

- Что вы! Нет!

"Ну ладно - понюхаешь сразу пизду!.. Здесь можно хорошо теперь рассмотреть… Смотри - это хотюн выворачивается, если его залупить… А вот здесь, видишь, дырочка ссальная, я тебе говорила… Жалко ссать уже не хочу, а то б прыснула тебе в рот!.. А ты хочешь?"

- Нет!..

"А сосала зачем у него?"

- У кого?

"У мужика в подъезде того? На раскоряченных лапах, волосатого, забыла уже?"

- Я не сосала же ничего!

"Ничего! А в рот брала?"

- Что - в рот?

"Его хуй!.."

- Нет, я только попробовала!..

"А зачем? Он тебе предложил?"

- Нет, я сама…

"Сама??? Попросила попробовать? Это что, когда мяла муде ему уже его обещанные?!"

- Д..да… не смотрите так… у меня писька стесняется!..

"А ты? Не стесняешься уже? Так он дал тебе всё-таки потрогать муде?.."

- Д..да… дал…

"Ну и чего ж ты скрывала тогда?! А меня хочешь за сиськи потрогать? Смотри, мягкие, белые, вкусные, наверное, очень-преочень…"

- Ой, вы же совсем теперь голая!.. Вы…

"Чего ещё?"

- В..вы… красивая…

"Очень?"

- Пиздец!..

"Это что ещё за слова?! Чтобы в последний раз, поняла! Только если очень сильно захочется!.."

- Можно я пососу вашу грудь?..

"Даже не знаю!!! Ты же этими губками сосала мужицкий хуй!.. Не стыдно тебе такое придумывать?.. Можешь только поцеловать… вот сюда… над соском…"

- Ммм…

"Не мычи, а то расхихикаюсь… Мне тоже щекотно же!.. Аж пизда, вон, вспотела… Дай лапку!.. Потрогай… Ага?"

- Ага…

"И вот здесь поцелуй!.. И вот здесь… Он тебе что - прямо сунул в твой маленький рот?.."

- Нет, я попросила поцеловать один раз, и он разрешил…

"Ты в ствол поцеловала или в головку?.."

- Сначала в ствол… Только он не ствол уже был, а как мягкая бочечка…

"Сначала?! Ты же один раз просила только поцеловать!.. Обманула? Ты разве обманщица?.."

- Нет, ротик сам соскользнул!.. Случайно!..

"Случайно?! И головку прямо сам проглотил?!"

- Д..да…

"Солёная была? Или сладкая больше, небось?.."

- Солёная сильно… а сладкая только чуть-чуть… и капельку горькая...

"Пряный, значит… Ещё бы - из попки же!.. Из твоей... Ну хорошо - тогда и в соски меня можешь поцеловать!.. Давай, по очереди… Видишь, как выпятились? Торчат тебе прямо в рот… просятся…"

- Ум… ууу… ууммм…

"И этот - ему тоже хочется!.. Ой, классно ты как нежно-вкусно посасываешь!.. Молочко там не брызгает тебе в ротик?.. Если брызнет - подержи на язычке, не глотай сразу как дурочка: оно полезное!.."

- Ух..ухммм… ммммммм!..

"Ладно, прелесть моя, давай я ротик тебе оближу - хватит лакомиться!.. Сиди так, да сиськи уже открой, что вцепилась-то? Им тоже свобода и воздух нужны, а ты стиснула их будто мячики для волана!.."

- О..ой… Вы вкусная…

"Так что - так и болтала весь мягкий бочонок во рту у себя? Не стеснялась уже? Хоть не чмокала от усердия? Слюна не мешала?.."

- Мешала чуть-чуть… Я не весь!.. Он не помещался уже…

"Та ладно! Он чё - опять начал вставать у него? Прямо во рту у тебя? В твоём маленьком очаровательном ротике?.."

- Д..да…

"Надулся башкой?.."

- Д..да… и выпрямляться стал сильно вперёд…

"Губки выдержали?.."

- Да, только растянулись совсем… Мне показалось, что у меня глаза сейчас выпрыгнут!..

"Куда это они выпрыгнут? Ты просто не знала, что так бывает?.."

- Ага…

"А он как? Запыхтел?"

- Да, он шумно дышал…

"Поцелуй меня в пупик, пожалуйста!.. Да, вот так… Ах!.."

- Он попою двигал ещё…

"Ебал тебя в рот?!"

- Нет. Немножко совсем двигал… несильно…

"Головкой по нёбу водил?.. До горлышка твоего не доставал?.."

- Нет сначала…

"А потом?"

- А потом уже да…

"И быстрей жопой двигал? Яйца бились по подбородку тебе?.."

- Д..да… и дышать было трудно чуть-чуть…

"Полижи мне пизду!.."

- Вы что!..

"Я вот выпячусь так… Смотри, какая бабочка лохматая получается, если за крылышки меховые её потянуть!.. Нравится?.. Хоть немножко?.."

- Ага… Очень красивая… Только…

"Что - только?"

- Я не буду лизать!..

"Почему?"

- Это писька же!.. Она пахнет… так странно…

"Вкусно пахнет!.. Лизни хоть разок!.. Ну!.."

- Не буду - мне стыдно… фу…

"Ну ладно… Ты только выстави язычок, я сама… Ну!.. Покажи мне язычок!.."

- Зачем ещё?

"Ну выстави просто так!.. Нет, не кончик - высунь совсем!.. Сильно-сильно!.. Вот так… И сделай его будто остреньким… напряги изо всех сил!.. Ага…"

- О..у..у…

"Ох, хорошо как! Прошлась всей пиздой по языку!.. Куда спрятала?!"

- Мне смешно так язык высовывать и держать!.. Я не могу…

"Почему? Мне очень понравилось!.. Давай ещё раз так!.. Во-от… Всей щелью через твой язычок прохожу!.. Ох ты маленький мой, какой шершавый вьюнок!.. Вот так… Вот так… Вот так… Хорошо-то как!.. Умница!.."

- У меня язык отрывается!.. И устал…

"Язык устал?! Вот глупышка!.. А ты не держи его колом - води, води по пизде!.. Ну… вот так… сверху-вниз… молодец… аж от жопы попробуй лизнуть!.. Ну как - вкусно уже?.."

- Немножко кислит…

"Это самое то!.. Эх, лизунья с тебя! Пока никуда не годится! Попробуй сосать!.."

- Как - сосать?

"Ну как хуй ты сосала ему!.. Или сисечки мне… Вот за эту малиновку ухвати и соси, как сосок!.."

- Так…ммм?..

"Да!.. Соска всё-таки из тебя - первый класс! Ой, как вкусно сосёшь!.. Ох как!.. Ох, хорошо… Я цсыкну сейчас тебе в рот снова - будь готова, не поперхнись, ротик шире откроешь и схватывай на лету… Хорошо?.."

- Ууу..ммм…

"Вот так… Вот, моя хорошая, так… Ах..га… Вот… Вот… Вот!.. Ну, держи!!!"

- Аа..м… Аам… Аааммм…

"Просто умница!.. Спустила прямо в рот тебе!.. Ой, и вкусно!!! Моя ты малышка!.. Понравилось?.."

- Я чуть не захлебнулась!..

"Слюнки утри… Я тоже тебе отлижу сейчас… На постеле откидывайся!.. И жопку повыше свою подними - пизда хочет ещё со двора!.."

- Ой, не надо мне так!.. Мне так стыдно лежать… расставившись…

"Ты же расставляшка - чего же стыдно тебе? Перед мужиком взрослым, вон, как раскорячивалась! И ещё к нему в гости пойдёшь - там расставишься! А тут стыдно… Ведь пойдёшь?"

- Н..не знаю…

"По щели приятно вот так?.. Я осторожно совсем языком… по бутончику твоему… чтоб не дулся… Ой, ты ж и сладкая!.."

- Ой..и..оой!..

"Забирает уже?.. Крылом в небеса… Рановато ещё… Ты про дядьку ещё расскажи мне: он что - вдул тебе в рот?"

- Н..н..н..нет…

"Молоко тёпло-жаркой струёй вдул прямо в горлышко?"

- Н..нет… Ой...

"Прямо в горлышко или просто в ротик плеснул?"

- Просто… в ротик… Ой-оххх!..

"А потом уже - в горлышко?.."

- Д..да… Ой, мне хорошо-оо…

"А если немножко вот так ещё - лаской шершавою по обеим долькам слюнявым твоим, от попочки до огонька?!"

- Ах..га..ай!!!

"Хорошо так?.. И ты выпила всё молоко его?.."

- Нет, расплескалось чуть-чуть… Аах!! Было много совсем!..

"Не вместилось в ротик? Напустила себе пузырей на воротничок?.. Вот же умница!.. Он как - трясся?.."

- И даже сильно сопел и стонал… Ой, тётенька, родная моя, ой как мне хор..ро..шо-о-а-ооой! Ой! Ой! Ой!!!

"Моя ты хорошая… Прибыла!.. Вкусно кончать?! Вот так… Ууммм… Вот так вот… Вот так… Вверх и вниз попкой - еби тётю в рот!.."

- Ой! Ох! Ох… ох… ох… ха… х… х… х…

"Подмываца пойдёшь? Я тебя приласкаю немножко там…"

- Ой, тётенька, хорошая моя, а можно я немножко в вашей постели посплю?..

"Можно, конечно!.. Я тут рядом с тобой, чтоб теплей… Вот так - носиком в сиси и спи пока… Как побаинькаем, я тебя разбужу… Может вместе сходим к нему…"

- Нет, я сначала сама…

"Мне расскажешь?"

- Ага…

"Сладких снов тебе, моё очарование!.."

Дед Дейтерий до дня датнего додумался до девы Даны дойти.

Диана девка дика, донельзя дурашлива, добронравна, да дюже достойная! Диамантова доля, дарёнушка... Да дойки, да дар дебоширить, да дамочка - днями дробит Достоевского... Дед Дейтерий «Да - думает - давалка Данка, даст, доберёт, доеббу!..».

Дошёл до дому до Дарьи, драбаданом допёр, долетел, допластунился - драствуйте!

Дева Диана доила добрую Дуньку, дурёху дойную: «Давай, Дунька-дюгонь, дойками думай! Для достатка! Для доли! Для деньского-дня!..»

Дед Дейтерий докрался – думает: «Дуну до дрожи душевно!.. Драная Динка давалка – даст, даст!!» Да дверью дрипнул…

Диана дланью до деда: «Дравствуй, дедушка Дейка! Де дебоширил? Де досталя днесь дробил дров?..»

Дед:

- Драствуй, Диана. Дай дуну, да!

Диана донельзя дрожать – дном до довода дедова драпом додумалась:

- Дать?! «Дуну»? Дед Дейка, да доярником дам!!! Дунешь дуром, дотошный дударь!..

Дед длань до доек, драпицу доверху, да другую длань до Дарёшкина дна!..

- Дай… Дай… Дай… - дышит дрожаще: дотрагивается…

Данка думает: «Дед, долбоёб, думает до дарёнки дотронуться дотошною дланью!.. Дать? Дыбнуть? Добегть до директора дураццкого департамента: "Дед домогаецца!"?»

Дед до дырки дотронулся для дурацких дел:

- Да?! Да?!

- Да достал-достом, дед! Девиант!! Дед Дейтерий – Домре днём доложу!! Денься! Драпни, Дон-Жуан древней древности!..

Дразнит дед, драконит Диану, дерёт драпировки девичьи догола:

- Драчить? Дрочишь днями долину-долинку, да? Да?

Дрочит девке. Девка дрожит. Давит дёном дедову длань…

Дрочит дед дырку другу́:

- Дуплом дуется дым? Донку дашь драть, Дианушка?!..

Диана допомнилась – древина до дупла дровосецкая дедова!.. – дрогнула…

- Дед Дейка, добром добери, дармоед!.. Для даром деланый!.. Давай, да-да, дуди!..

Дротик деда дрочёный друг дружке долез, довлюбился, до дна! Дунул девке дубову дубинушку! Догнул Дианушку до доильника!..

- Да, Дарька, дудельница достом-достойная! Доёбиста, дольна, дрожалиста! Дуну, дуну, дуну дудак!!

- Дед, дуди!! – Диана дружелюбная дрыгается…

- Доёбом, да, Донюшка? – дед-драгун достаёт дурнем дно…

- Да, да! Дуй, дуди, драбадань до дённого дна! Дожми донюшко!!..

- Давай, дура, давай!.. Дерись, дёргайся, дранкой делись!..

- Достань до дна долотом!.. Долби, долби долбаком!.. Долбоеб-бун-н!!!

- Догоди!!! До дна доёбываю! Дуреешь? Давайся, давайся даром, давалка доёбная! Доебу, доебу, доебббу...

- Дед-дитё, дурачок, девиант! Дери дуру дураццкую, дай дулом дополна долю! Двигуном дери, дери, да! Дебоширь дебри, дупло дубком добери, давай, давай!!

Дал дед - достала девка! – додвинул дубка дубового, дудку дудловую до далёкого дна, да дунул дозу до дрызг долгопрудным дождём...

Девка: «Да, да! Да-да-да!..» Дед: «Драбадан-дым, дудонюшка!..» Донялись...

- Додудишь?.. – дед до диалекта Дианина дудку даёт; дудка достойная, да дрябла – дело делано…

Дуднула Диана-додатчица до двух дедовых диаметров – додоила деда, досталя доизняла… Дед Дейтерий дрёмой думнул…

Диана до деда допхнулась дугой, дослонилась доброхотной добродейкой-добытчецею, дуплом дённо дунула, да дремнула думённо доднесь…

Им-то что! Понимания нет - что "квартал", что "портал". Вот и пустили по мегаполису с голой жопой ийё щеколдою козырять!..

А мороз, доложу же я вам! Градуса три не по Кельвину! И вот идёт наша Снежинка, ладошками прикрывается, хорошо хоть чуть-чуть повезло - там Улица Терпеливых Фиалок оказалась, то есть блядская магистраль, как у нас красных фонарей, так там таких голозадых прошм среди бела дня вполне очень часто выкидывают, чтоб смелей просыпаться и жить, себе думая "Где в последний раз одевалась я, а?..".

Это не к тому, само собой, не поймите неправильно, что наша Снежинка голозадая прошма или среднемагистральная блядь; это к тому, что многотерпеливая фактом словно фиалка!.. Идёт, несёт в ладошах пизду между ног, а навстречу ей Мандалай Егорлыкович Тор, основатель амстер-дамской поэзии. Так ведь бывает, вы верите? Что навстречу обнажённой от пупка до головы и до пят девушке (нашей Снежинке) попадается не розовощёкий от прущего атлетизма маньяк, и не бабуля сутенёрка-на-пенсии с полной корзинкой цветов, кондом-леденцов и гофрированных виброимитаторов, и даже не мальчонка прогуливающий школу по глупой малости лет и скулящий всю дорогу в непрошенные провожатые ей "Тётинька, дай поебать!..". А встречается просто поэт, просто огромного полиса, просто по негострастной улице прогуливавшийся поутру потому что забыл, как попал в тот квартал. И смотрит: блядь?! Нет, не блядь… Прошма хорошая, годная?? Нет, не она. Верней она - нет, не прошма никакая, сразу видать. Так как сиськи замёрзшие и пунцовеют чуть-чуть… Тор завздрючился вмиг: как же быть? Кто такая прекрасная нежь? Как и выебать и обогреть?

- Простите, нон-фуете нам тут с вами стоять. Булки стиснуцца - холодно ведь! - обратился он к ней, обнаружив, что стоит перед нею как вкопанный от обмирания, а ей просто некуда больше идти; и добавил от нежности: - Шарф! Вот, возьмите мой шарф, обмотайтесь в него до подмёток и Вам станет теплей!..

И так юный поэт спас ночную звезду Ледостока - нашу Снежинку. Он отдал ей свой шарф, потом лапсердак свой поэтовский, тёплый тельник и унты-заброды с подтяжками… Они пошли вдаль по улице, теперь уже сверкая жопой его.

- Меня зовут Снежинка!.. - поведала наша совсем неземная красавица. - Хотя, конечно, я в таких обстоятельствах и в несколько странных Ваших милых одеждах скорей похожа на странствующую поебень… Но поверьте, всё это не так! Я лишь заблудилась немножко в мирах… Мы потрахаемся?

- Простите? - поэт Мандалай не опознал рельефно-технического термина.

- Я имела в виду… - Снежинка смущённо порозовела в кашне. - Мы с вами перепихнёмся? Поклацаем пузиками?

- Пузиками???

- Ну да - лобками покоцаемся? - Снежинка, видя изобразившееся на его лице непонимающее отчаяние, поднаморщила лобик и перешла на поэтику: - Спутаемся джунглями наших лобковых волос, чтобы Ваш хуй залез мне в пизду?!

- А! - Мандалай искренне сильно обрадовался, хоть и не имел "джунглей лобковых волос" (прирождённый метаболизм, а не служба в ракетной профессии!), в поэтике он всё ж понимал!

После этого они впоймали такси-геликоптёр и пока машина на автопилоте отыскивала затерянный квартал Мандалая ебли Снежинку на пару с таксистом-водителем. Дома же тем же методом стали искать затерянный портал Снежинки. Но для портала мощностей явно не хватало, почему и отправились в гости к соседям… С тех пор и существует славный межмир-портал на Елисейских Полях и его филиалы - Триумфальная Арка.

- Мандалай Егорлыкович, вас! - проститутка Семёновна вышла из-за шкапу, картинно виляя ведром.

- Ольга Семёновна, душечка, я просил ведь Вас не называть меня так! Зовите попросту - Машечкой!..

Он сел на снег посреди ватной прихожей и завидев секретарку-миньетчицу Аллочку душевно воспрял:

- Не сдадим веливёрстный синдром, Лика Алловна, как вы думаете?!!

Аллочка задумчиво подвела свои иронично-капризные губки служебным карандашом-вибратором:

- Олька как дура неёбанная здесь с утра, между прочим, сидит! Веливёрстный синдром днесь случа́й - ничего с ним не делалось две сотни лет уже и теперь точно не сделается! А дуре вдуть это, меня извините Вы, не только что камильфо, но и Ваша прямая обязанность!

- Да? - Мандалай перевёл взгляд с секрет-бюста на бюст успевшей примоститься на край стола к секретарше разнузданной Ольки.

- Бля, простите, а здесь никто точно не знает, что такое преамбула? - в приёмную на миг заглянуло веснушчато-рыжее от извечного любопытства лицо Светки Безарновой; лицо почти тут же исчезло, а вопрос повис в тишине.

- Ёбаный куй… - осторожно до внятного тяня трусы на себя со с готовностью поддающейся Ольги, мягко ругался и крыл в окружную Манде́ль, - снега сёдни-то выпало в ржу, доложу же я вам…

Он счеплял с себя валенки об другую одну и топча рыхлый, ласковый снег под собой подготовленный уже намечающимся чудом к проталинке, ворковал в ушегубы пизды: "Мо/ай иан тех! Техха литая… И т/р тъебу!.."

Ольку аж зазнобило. Она не слыхала, конечно, что он толком там сообщил её мгновенно проплакавшейся от умиления пизде, но откинулась станом назад, в гостеприимные объятья секретарши-миньетчицы Аллочки, и Аллочкины пальцы сноровисто засновали в лифе расстёгиваемой блузы у неё на груди…

До рабочего места служить в кабинете оставалось лишь шаг - два сугроба и один снежный дюйм. Но он вновь не служил, а ебался в приёмной своей, не дойдя до рабочего времени и служебных аппартаментов своих всего дюйм и сугробы… Он ебал Ольку в зад, в перёд, и в одно всем малоизвестное лакомо логовко. Оргазм изредка отпускал парящую хер знает где проститутку-кливретчицу и эта юная дура-милашка всё пыталась донести до пылающих чувствами мозгов Мандалая соответстствие расписанию: "Вас к телефону, ёбанный рот! А-ах!.. Вас… Манда… Ах! Вы же сами сказали, что Вам сообщать - срочный вызов же!!!" На что ущекочивающая Ольке подмышки с сосками Аллочка лишь реагировала похихикивающим смешком. Со щекотки у всех много писялось, а работа стояла меж тем - снех заносило травой…

- Я выяснила, что такое преамбула! Рассказать вам? - Свет_Ин-Тира Безар сверкнула лучом смеха-улыбки в дверях и от удивленья в восторге подпрыгнула: - Ого! Ого-го!! Машка, вдуй ей противной пизде - она все скрепки потаскала у меня из канцелярии!!!

Светка вновь стремительно испарилась. Но "вдувать" уже было некуда - додувалось последнее: Мандел_Ла качал размашисто между Олькой и Аллочкой в рот какой-то из них, а промежности в щелках давно через край упоённо текли - куда дуть уже, только разбрызгивать!..

Так настала смирившая с миром их и помирившая друг с другом тоска: тремя непригодными больше для житейской службы и жизни телами были разбросаны они у Аллочки по секрет-столу и ни к чему были им их вмятые и растерзанные в растаявший снег экс-белоснежные, хлопко-батистовые, кутюрье-озабоченные, и раньше-то влажные, а теперь и вовсе трусы...

Гарри Ллойд и Никола Тесла сызмальства отличались уверенно-упёртым нравом аж не верили просто ни в что!..

То есть ни в себя, ни в окружающих, ни (уж подавно!) в различные природных и антропопсихологические феномены вроде говорящих бабочков-эльфов и господа бога. Но особым пунктом их всерастворяющего дуэта антииллюзий была карма - система судьбоносных причин и следствий в основном наказательного, но порой ("где-то там", "когда-то" и "с кем-то" это вроде и вправду случалось!..) и поощрительного характера. Благодаря неугомонно-неусыпным стараниям двух вышеозначенных джентльменов карма из веками отлаженной системы пернициозных воздействий на род людской превращалась в совершенно разболтанную, ни к чему не пригодную толком, на смех курам лишь карусель!.. Причины больше не являлись причинами; следствия следовали за чем и из чего угодно (в том числе друг из друга), зачастую обходясь вообще без причин; животрепещущие извечно над человечеством вопросы преступления невесть чего и наказания неизвестно за что перестали приносить организационно-важные дивиденды - попросту сказать напрочь херилась вся юриспруденция вкупе с прочей "силовою" хернёй!..

Летайя_Исим был наказан за выговор вынесенный ему от природы строгим начальником и отбывал наказание в стенах одного из психиатрических форумов в полнейшей уверенности правомерности понесённого им наказания, пока одной из ясных ночей не ознакомился на подпольной волне радиоприёмника с идеями Теслы и Ллойда. После этого знакомства не всё в мире стало казаться приговорённому психу закономерным и правомерным. Летай_Исим провёл оператив-референдум в палате "Чё за херня?!". Выяснилось: Топчан_Табака сидел за шпринцевание гаечки (обычная, металлическая гайка с резьбой М-18 и обычная же шпринцовка для шпринцевания и прочих вагинальных утех!..); Иточка Пялина находилась под стражей за взлом мартеновских вех как саботажница (Иточка искренне не знала, ни что такое "мартен", ни что такое "саботаж"!..); Венера_Поэт причиной своих жизненных зол считал лопушковую жимолость, что высыпалась как-то раз на него из-за угла майской ночью на лацканы пиджака; и так далее, и тому подобное!.. Всё казалось взаимоувязанным и логически неопровержимым лишь на первый взгляд, но стоило только чуть повнимательней присмотреться… Ну какое значение имели апострофы Станса выкраденный Химерой_Дока из архивов Единого Информационного Поля для своей дивизии =Шанежка=?! А ведь именно за напечатанье-восстановление этой выкраденной, одной из бесчисленных, копии апострофов и отбывал своё "трижды пожизненное" наказание Оливер_Ган-За… Кому важен был "Лучик солнца беспечно играющий вокруг пастушьей свирели" настолько, что за случайное приближение к экспонировавшему его музею кинематографии на расстояние в три квартала был посажен на "бело-кровать" Топочка_Тёртов, обитатель столь мирной сельской провинции, что все в палате звали его не иначе, как "Кха…"? Какая связь между строительством Ёлкиной Пустоши в Дровоград-Сарае и первой попыткой генетического скрещивания сантехнического и морского узла? Какая логика делает аксиомой равенство Кантера "Три бабая есть верный медведь!"??? И так далее, и так далее, и так далее…

Летайя_Исим понял - здесь что-то не так!.. Возможно даже, что всё…

В парке культуры и отдыха имени третьего солнца случился нечайный фуррор: в зоосад привезли двух горилл; при этом предполагалось, что самку с самцом, но все гости дня первого состоявшегося этого фуэте-представления убедились сами воочию - отличить самку от самца никакой возможности не было, у обеих мегамакак под животом болталось по здоровенному и вполне надутому фаллосу! Что делало понятным случившееся даже для первоклассниц - никаких самок в этом министаде двух гориллоприятелев не было и в помине. Поэтому решено было (во избежание стресса животных) обоих горилл в клетку, как ранее думалось, не сажать, а поставить к наружным воротам зоосада чем-то вроде оживлённых затея-привратников. К воротам же зоосада - где стояли скульптуры "Мяч и тюлень" в увеличенный рост, "Морж и хобби" (голография), "Тайная ебля Маль-Дивы" (один к одному) - съезжались, как принято, наверное, в каждом культурном городе, молодёжные свадьбы поиграть в скакалку с моржом, отсняться на фоне памятника прелестной Маль-Диве, поцеловаться друг с другом и укатить далее себе регистрироваться…

Исайя_Летим прибыл в город непоздним вечером и не поездом. Он стоял на платформе перрона, смотрел на отходящий уже состав и никак не мог понять - что же такое его сюда привезло?! Формы лёгкие до безумного, краски сверхмногоцветные и в то же время эстетически выверенные/сдержанные. Да ещё и повсеместно распространённая прозрачность - в предметах, в одежде, в архитектуре - у отбывающего состава она тоже присутствовала, и всё это вместе никак не позволяло мозгам Исайи ассоциировать этот лётный состав с привычным понятием "поезд". Со временем было ещё меньше понятно - судя по положению солнца наполовину скрывшегося уже за горизонтом вокруг стоял вечер. С чем совершенно было не согласно другое солнце - стоявшее ровно в зените. Ещё два солнца-близнеца меньшей яркости и величины преспокойно сияли в паре то ли на южном, то ли на северном склоне вблизи горизонта… Стоит ли говорить, что холодно при таком изобилии дневных светил не было, хотя особого известного Исайе палящего зноя тоже не наблюдалось - достаточно было приобрести перламутровую раковину мороженого и весь внешнетемпературный режим сам собой сбалансировался.

Встреча с кудесниками этого мира Ллойдом и Теслой должна была состояться в парке культуры и отдыха, чтобы (с их слов) "посмотреть обезьян". Летайя_Исим без особых приключений, на одном лишь внутреннем наитии, добрался до парка и довольно быстро отыскал в нём зоосад, перед воротами которого и устроился на скамеечке, потягивая перламутровое мороженое и ожидая своих визави…

Свадебный кортеж вереницей белых авто прибыл на центральную аллею парка и приостановился у ворот зоосада. Из машин высыпала свадебная ребятня, тут же бросившаяся на знакомство с местной флорой и фауной, а из переднего лимузина вышла чета новобрачных в сопровождении процессии, направляясь к клумбам, фонтанам и монументальным эстет-композициям для на видик пофоткацца.

Летайя_Исим увидел двух здоровенных коричнево-серых громил-обезьян развлекавших посетителей у входа в зоосад. Первая играла с окружившей её глупышнёй в "мобильную связь": забравшись на довольно высокий куст предлагала-протягивала ветку-палку намеченной жертве и когда та велась и ухватывалась за конец, другой лапой выхватывала у подростка из рук цветной телефон и забиралась ещё выше, радостно визжа, корча рожи и вовсю "общаясь" по телефону, надо полагать, со всеми своими далёкими и близкими родственниками. Вторая обезьяна, судя по сосредоточенному выражению морды и маскирующейся нейтрально-выжидательной походке мимо людей, затевала что-то куда более увлекательное и интересное…

Невеста загнулась в роковой раковой стойке к кустику юной вайолет-жимолости на отдельно от других расположившейся клумбе. Горилл подкрадывался к ней с возбуждённо-стоячим вырисованным под животом жилистым хуем. Свадебная процессия с напыщенно-юным от счастья любви женихом включительно, ничего не подозревая, фотографировалась в обнимку с ластами тюленя и мяча. Летайе стало смешно и тревожно за невесту: если она срочно не перестанет стоять раком в беззаветной любви к цветам всего мира, то обещанная в это мгновенье фотографом "птичка" не вылетит, а влетит в гнездо её высоко отставленного под свадебным платьем фотоаппарата!

- Макак!! - выкрикнула довольно пронзительно одна из, надо полагать, тётушек невесты, вскинув руку с перстом указующим в сторону готовящегося татя, да так и запечатлилась на памятном на всю жизнь кадре фотографа нечаянным, но вполне подходящим случаю живым указателем.

Все обернулись. Невеста вскрикнула и упала на клумбу во все четвереньки. Что не особо, понятно, её спасло, в особенности если учесть то, что в попытке подняться она снова стала первым делом задирать гориллу под хуй свою очаровательную до белоснежного попочку.

Исайя искренне, но беззвучно, конечно, ржал, уткнувшись пастью в розетку прикрывающего его лицо мороженого.

Горилл был осторожен и мил: пока вся процессия устремлялась к нему, а невеста неуклюже пыталась выкарабкаться не столько из создавшейся ситуации, сколько из бесконечных складок свадебного наряда, он крайне бережно, одним лишь когтем, приподымал белоснежные складка за складкою на её заднице пока не добрался до обтянутых кисейно-дымчатым шёлком праздничных полупопий невесты. Трусы снимать не понадобилось - они порвались с такой готовностью и сами собой, что можно было заподозрить их специальную профподготовку к свадебной брачной ночи!..

- А-ах!!! - громко возвестила невеста.

Жених был уже на подлёте. Процессия не отставала. Первый обезьян со схожим хуем и ожерельем мобильников заинтересовался происходящим вместе со стаей свадьбодетей. Горилл, держа в сверх нежно-крепких объятьях невесту, на полную вдул…

Процессия замерла на подходах. Жених усиленно мельтешил вокруг невесты, соображая как лучше помочь.

- Ебут! - вскрикнула и тем констатировала окончательный факт сторожкая тётушка.

Невеста порозовела вся ушами и попой одновременно - от смущения и с гориллына натиска спозади. Горилл фыркал, изредка скалился на прыгающего вокруг жениха и усердно ебал.

- Ах ты ж ах! - жених нетерпеливо заглядывал с обеих сторон невесте в лицо. - Потерпи, дорогая, сейчас всё пройдёт!

И уже почти что и в самом деле "прошло" - горилл стал пыхтеть чаще-громче и ещё чуть усерднее - но тут к совершаемому присоединился его товарищ с куста оператор мобильной связи, и представление существенно пролонгировалось: приятель-горилл стал таскать ебуна за кольцом оттопыренный назад гладкий хвост, с чего получался эффект оттягиваемой и бьющей резинки.

"Ух - Уфх!" - с каждым хлопком своего живота по горячей и влажной уже розовой заднице невесты утробно ухал ебущий горилл. "Ай! Ах! Ах!", вторила невеста ему, пунцовея уже от накатывающего возбуждения. "Ах ты ж ах!", жених в беспомощном отчаяньи прекратил скакать рядом и задумчиво почесал ширинку - срочно схотелось вдуть невесте во всё равно уже широко открываемый рот… Но всунуть он уже не успел: горилл заворкотал, зачихал и закашлял от радости, вырвал хвост свой из уз-объятий второго макака и напёр на невестыно лоно с дрожью-судорогой исторгающейся в певчем приливе лесной канарейки!.. Невеста вскрикнула и ссыкнула в ответ - на хуй гориллу, на клумбу, на милый жасмин… Жених пустил струю с кулака прямо - на коралловые губы навесилась бусинками жемчуга млечная нить и протянулась до самой оголившейся из-под белого платья в жуткой тряске груди…

В целом получился довольно забавный кадр - фотограф бегал потом со спешно множимым позитивом и предлагал всем участникам и случайным свидетелям финал-снимок в качестве праздничного сувенира и в память посещения зоосада (на снимке в правом верхнем углу крайне удачно оказалась приветственная надпись зверинца =Welcome to the Animal-house!=).

Летайя_Исим обернулся, когда на плечо ему легла крепкая, литая ладонь. Ладонь принадлежала обладателю столь же атлетически сложенного, загорелого торса - над ним стоял туземного вида мулат в белых пончо-шароварах и приветственно улыбался:

- Летайя? Исим? Если не ошибаюсь!.. Я - Гарольд Ллойд! Как Вам наше последнее поприще?

Летайя улыбнулся в ответ, пожал протянутую руку и недоумённо воззрился на второго подходившего к ним мулата - со столь же широкой улыбкой и крепкой фигурой.

- Никола Тесла! На вечер, наверное, в паб? Ф-фух, я ужасно устал её ебсть, хотя прелесть моя она того стоила!! А в здешней кафешке подают превосходное ирландское эль-ирите!..

Летайя_Исим ещё раз огляделся и удостоверился - горилл у ворот больше не было! Исчезновение-превращение их, впрочем, прошло незаметным и для посетителей: невеста, отряхнув платье и заправив выпрыгнувшие сиськи, уже фотографировалась вместе со всеми как ни в чём не бывало на фоне дивной Маль-Девы; свадебная ребятня запихивалась уже по белым авто; а случайные зрители (случайного ли?!) инцидента разбредались кто в парк, кто в зверинец.

Рад встрече! - Летайя встал и полностью согласился с предложенным: - Ну конечно же в паб! А после у меня, если не возражаете, найдётся встречное предложение относительно одной замеченной мною давно уже где-то в здешних весях кинематографической звезды…

Гарри Коннор, человек и Орёл, шёл по привычной вполне улице привычного мира в непривычном виде - в трусах и футболке. Причём в перманентно исчезающей и появляющейся футболке… Впрочем, Гарри ощущал некоторую двойственность в осознании бытия - с одной стороны не столь и странно идти по широкой, светлой и тёплой улице явного лета в лёгкой одежде, полуодежде или даже совсем без неё; но с другой стороны Гарри просто не в состоянии был сейчас вспомнить, что в его собственном мире в эту секунду зима и на улицах лежит снег - он понятия не имел откуда и как оказался на ведущем к востоку просторе St. Поли проспекта.

"Тогда на трамвай", чтоб избавиться от состояния двойственности и проблем с трусами и майкой решил Гарри. Трамвай хоть и шёл по привычной улице по привычному маршруту всё-таки оказался непривычно автоматическим. То есть не полуавтоматическим, который объявляется с периодичностью и усаживает тебя с помощью манипулятора на свободное место, а полностью автоматическим и к тому же работающим с пассажирами, похоже, на телекинетической мысленной тяге - стоило Гарри только подумать о трамвае и вспомнить, где находится нужная остановка, как он оказался внутри необходимого ему номера.

"Майя - это великая эра-богиня индуизма с наказательными параметрами или это великая культура ацето-толтеков, индейцев по-нашему?..", Гарри не мог никак, да не очень-то уже и пытался, вспомнить, переводя взгляд по очереди со своей мерцающей футболки на какую-то детсадовскую малышню, которую дёргаемая за руку юная мамочка называла вслух Майкой. Забавно-узорчатые переливы привычно-непривычного не прекращались, и Гарри позабыл о них. Теперь он был полностью во власти окружающей его актуальности - всем пассажирским составом оперативно решалось, куда собственно идёт этот трамвай!..

Водитель первым положил повод к обсуждению, выдвинув версию о том, что неплохо бы поехать в депо. "Но ведь это восьмёрка!?", срочно контраргументировала бо́льшая часть пассажиров, у которых и за депо дел хватало настолько, что было не до заездов в депо. "Вообще-то десятка", возразила меньшая, но следовавшая ещё более далеко и потому внимательно читавшая номер при входе часть пассажиров. "Да, десятка", согласился водитель, "Но едет в депо!". С чем, понятно, кроме него не согласился весь в целом трамвай. "Да чего там в депо - по восьмому тогда уж поехали! Прямо на Гидрострой!", бо́льшая часть пассажиров решительно взяла власть в свои руки, забыв, что прямо и на Гидрострой всё-таки идёт десятка. Гарри раздумывал над явными мифологическими корнями конечного микрорайона: вспоминались лернейская гидра и ледренезийский синдром. Водитель со всей соломоновой мудростью не поехал ни одним из намеченных маршрутов - объявив "Вагон идёт по восьмому!", он утешил и обрадовал практически всех, после чего ушёл вправо сразу с перекрёстка, вообще по маршрутным долинам шестых и седьмых!.. Впрочем, это уже особо никого не волновало - в конце концов за окном было лето, в открытые форточки залетал свежий играющий ветер и Майка дёргала мамочку за кулак в просьбе купить ей то сестричку и братика, то мороженое…

Чтоб не путаться больше в неисповедимых путях городского электротранспорта Гарри решил выйти прямо на следующей и дойти куда нужно пешком. Нужно ему было на восток, это дальше даже, чем Гидрострой, а трамвай всё равно уже успел отъехать предостаточно вправо, в дебри жилых кварталов, так что Гарри совсем не спешил теперь больше и по выходу преспокойно оглянулся вокруг.

Поразило сразу и всё. Он стоял на высоком, полого спускающемся холме, с вершины которого открывался разворачивающейся панорамой великолепный вид на всю восточную часть города. Вокруг на вершине и по склону располагались маленькие, порядком перепутанные между собой дворики какой-то древней окраины. И совсем рядом по плоской щитовой панели отменного качества стены одного из них переливалось в замысловатых извивах совершенно-волшебное граффити =Миа Мон [крен, террей]= (само собой все эти символы и понятия были представленны единственной пиктограммой).

Гарри долго созерцал завораживающе-возвышенную панораму вечернего летнего заката, городские просторы уходящие на восток до полосато-сигнальных труб теплоэлектроцентрали, и думал о том, что даже не представлял себе, что в равнинном по определению городе может оказаться столь увлекательного вида смотровая площадка!.. Потом он обернулся к граффити.

В правом нижнем углу были обозначены инициалами атрибутивы художника. Спаренные формы свидетельствовали о двуавторстве; размеры в паре - о существенно-принципиальной разнице в возрасте; а приоритет розового над голубым и сиреневым - об инь-конфигурации обеих авторов. Гарри вспомнил, что уже видел почти такое же граффити раньше, на другой улице другого района и может быть даже совершенно другого мира. С теми же точно инициалами - он повнимательней вчитался в рисунок и вдруг почти что увидел их!..

Это были мама и дочь, вроде тех, что недавно были унесены на восток дальше трамваем. Мать расписывала стены подходящим витиеватым узором, а дочь ретушировала по канве трансцендентального бытия-полотна. "Они занимаются этим тайно от всех… по ночам… и безумно красиво!..", подумал Гарри, упиваясь безумной эстет-шедевральностью композиции на рядовом городском углу.

- Простите, но разве в городе есть холмы? - окликнул он проходившую мимо женщину.

- Знаешь, Гарри, по-моему есть… - охотно и живо откликнулась женщина, но потом спохватилась: - Хотя их вроде как не может быть в принципе. Ой, мне кажется я назвала вас по имени?! Гарри, да?

Гарри смутился.

- Да. Гарри. Это моё имя. Но ведь я Вам его не говорил?

- Нет… Странно как, да?

Женщина слегка озадаченно покачала головой и исчезла. Пора было выбираться и дальше идти на восток. Гарри выбрал направление по склону холма и почти сразу запутался в двориках - среди них царил столь схожий основными конструктив-моментами порядок и беспорядок, что разобраться в них мог либо человек с инстинктами муравья в муравейнике, либо местный житель этого лабиринта улочек, заборов, стен, тупиков и калиток.

Зато лето здесь, похоже, было всегда. Это сразу же бросалось в глаза мирным сосуществованием порой без всяких границ-переходов домов и улиц. Внутренние пространства домов здесь не прятались за непроницаемыми дверями и стенами, а улицы отнюдь не стремились при первом удобном случае наполнить их пылью, холодом или шумом. Поэтому тропинки с дорогами, петляя между домов, то и дело приводили прямиком в жилые пространства этих вечнолетних кухонь, банек, сараев и даже гостиных со спальнями. Гарри был знаком с различными проявлениями генералитета песчаных карьеров, но это всё было не то! Там была неюдоль, здесь же всё ровно наоборот было словно пропитанно внутренней тишиной и уютом… Частые тропы, чистые дома… Малышня какая-то группкой возится за калиткой укрывшись от всех, бригада то ли строителей, то ли водителей тоже крайне мирно и посреди улицы за столом в какой-то свой домино-преферанс…

- Гарри, там не пройдёшь! - перекликнулся с Гарри один из них. - Стоп, я назвал тебя Гарри? А откуда я знал!?

Но искренне поразило Гарри другое: цвета и ковры! Ковры с узорами из цветов всех форм и цветов покрывали яркими расписными лужайками здесь каждый уголок возможного к украшенью пространства! Внутреннее состояние тишины и уюта дополнялось состоянием лучащейся из недр души глубинной радости…

"Интересно, где это я?", подумал Гарри и спросил у пробегавшей мимо девчонки лет двенадцати:

- Девочка, как тебя зовут?

- Аттаtелс! - на бегу откликнулась девочка и закружилась вокруг него: - Здравствуйте! Ой, Вы заблудились, да? Ой, только не бойтесь - я вас сейчас проведу!

- Стой! - Гарри впоймал её за руку налету и поставил перед собой; он не боялся сейчас и может быть даже наоборот с удовольствием задержался бы здесь наподольше; он проводил лингвистический анализ имени - "чем сложнее, тем выше" - и окружающий мир получался в итоговом адресе довольно высок, оставалось лишь по возможности непринуждённей выяснить его название.

- Ужинка! Вы можете звать меня Ужинка, потому что до своего взрослого имени я ещё не доросла! Хотите, я вам покажу кое-что или мне сразу передевацца и мы отправимся в длительный путь?! - не имея возможности двигаться вокруг него, она скакала и крутилась прямо у него в руках.

- В длительный путь мы отправимся сразу после того как ты успокоишься! - Гарри безоговорочно влюбился в неё. - Ты уверена, что нам не требуется устраивать прощальные объятия с кем-нибудь тут на полчаса? Ну ладно, хорошо, показывай тогда уже своё кое-что и поехали…

Ветер вечера дул им в спину и в бок. Мягкий ветер. Мягкого вечера. Он приподымал полузавесы встречавшихся штор и пошевеливал узоры пёстрых тканей, накидок и половиков. Солнце спустилось уже за горизонт, то там то там в окнах и в открытых пространствах комнат загорались первые вечерние огни.

- …Они ебутся там напропалую, а мы проводим бездарно время в растрачивании моей вечной здесь и везде всегда юности!

Аттаtелс со странным прозвищем Ужинка уже не в первый раз пыталась смутить тонко-лирические настрои созерцания вечера тихо поющей души Гарри Коннора, но он привык почти что уже и всё ещё был достаточно неумолим: ей приходилось буквально силком утаскивать его с дороги к светящимся вечерним окошкам и к открытым комната-панорамам уютных жилищ.

Хотя во многом Аттаtелс была, конечно, права - в любовь к эстет-пластическим дансам соития здесь играли с наступлением вечера упоённо, умело и массово!.. При этом окна, само собой, были прикрыты ровно настолько насколько были прикрыты и днём, а открытые покои комнат, в том числе зачастую и спален словно сами приглашали-затягивали стать если не участником этих минитеатральных композиций, то хотя бы случайным заинтересованным зрителем…

- Ужинка, я же спешу! Нет? - уточнил Гарри наверное в сотый раз, стоя притянутым ею к окну, за которым две семьи по-соседски обменивались самыми непосредственными эротическими любезностями за чайным столом (обмен шёл как на нём, так и за, и под ним…).

- Ты обязан меня отодрать! После всего, что между нами было! - выложила в ответ очередную свою ошеломляющую сентенцию эта прелесть.

- А что между нами было? - продолжил уточнять Гарри: с ней всё-таки было крайне смешно и совсем интересно!..

- Я отправилась в тёмную ночь! - охотно пояснила Ужинка. - В тёмную, майски-прекрасную ночь с молодым, неженатым мужчиной!

- Почему неженатым? - засмеялся Гарри. - С чего это ты взяла?

- Какая разница нафик! - возмутилась Ужинка. - Главное, что я пошла с ним одна-одинёшенька! И как ты думаешь после этого - что скажут соседи?!

- Что? - решил узнать Гарри.

- Они скажут вот что - что отодрал! Тебе не доводилось обманывать чаянья сразу так многих людей? Это ужасно стыдно, наверное! Так что давай - я буду подглядывать в этот вот угол окна, а ты норови стянуть с меня незаметно трусы!..

- Незаметно? - Гарри немного опешил.

- Ну можешь как хочешь снимать их - я сделаю вид, что не заметила!.. Ну… давай…

Она наклонилась к нижнему углу и без того низкого квадратного окошка, выставив вверх оттопыренно-аппетитную попу в белых трусах из-под детски-ненавязчивой мини-юбки.

- Ни за что! - опомнился, наконец, и отреагировал Гарри. - Во-первых, я тебя люблю платонически целый вечер уже, хоть и знаю всего пять часов! Мы прийдём на восток и поженимся, когда тебе исполнится восемнадцать тысяч световых лет, как положено, и будем жить долго и счастливо и добра наживать…

- Стоп! - Ужинка нетерпеливо обернулась, прерывая его тираду. - А ебаться что - аж послезавтра?!!

- Ебаться незачем! - пределам его оптимизма предела не было. - Есть столько замечательных способов не ебаться! Можно делать детей из пробирки или каким-нибудь другим клоунированием! Можно получать массу удовольствия от затачивания обыкновенного карандаша - та же ритмика, что при мастурбации! Можно бегать взад и вперёд по делам - те же сбои в дыхании!

- Да? - подозрительно покосившись на него снизу вверх, она прильнула к нему. - А что во-вторых?

- А во-вторых… - он смущённо умолк. - Во-вторых, конечно, не столь грандиозно… Дело в том… Дело в том, что полчаса назад я дал себе суперзарок - что отдеру тебя обязательно и лишь только под деревом!..

- Под деревом? Ой… - Ужинка испуганно-восторженно пискнула и сильно сжала бёдрами его ладонь.

- Ну да - здесь есть где-нибудь близко деревья? - Гарри попытался шевельнуть средним стиснутым пальцем.

- Блин, деревья только внизу!.. - Ужинка чуть озадачилась, взирая вниз по склону холма. - Ой! Я видела ж здесь совсем недалеко! Полетели!! У них есть деревянный стул точно, а может ещё и комод - под ним точно поместимся!!!

- Если комода нет, - предупредил предусмотрительно Гарри, - то задница будет биться снизу о сидушку стула! Будет забавно, наверное, со стороны - у них есть кинокамера?

- Фигня, если нет - в мобильнике отцифруем… Полетели уже! - она спрыгнула с него и потащила спешно за руку к одному из знакомых домов…

----------------------------------

Nota bene: Гарри Коннор, человек и орёл, ебал эту жизнь!..