Арину купили за дорого и отдельно от папки-мамки.

– Не тужи, девка! – успокаивал её по дороге конюх Макар. – Будешь барыне пятки чесать.

– Чего? – не поняла Арина.

– «Чего»! – передразнил её Макар. – При барыне будешь жить, говорю. При барыне хорошо. Как сыр в масле.

Приехали они на большой двор и Макар повёл Арину на усадьбу – барыне представлять.

– Знатную девку привёз. Молодец, – одобрила барыня покупку своего посыльного. – Люблю, когда ядрёная! Ажно соком вся налита. Как зовут?

Арина покраснела с оценки и назвалась:

– Арина!

– Ринкой буду звать! – сказала барыня. – Хорошо. Сведи её на кухню, Макар, отдай Насте в науку. Вечером приводит пускай. В помощницы.

Арину на кухню и отвели. Там ей молодая пышнотелая кухарка Настя до вечера и объяснила все её предстощие обязанности. Обязанностей выходило не слишком много, но большую часть дня было надо состоять при барыне – одевать, раздевать и помогать в остальном ей по нужности.

– А на ночь барыня любит, штоб ей книжки читали или штоб пятки гладили ей на сон. Раньше я у неё в помощницах-то была, но читаю я с пятого на десятое лишь и барыня говорила гладить грубовата. Вот тебя и завели. Так ты уж постарайся там, – напутствовала Настя Арину, когда отправляла вечером к барыне в спальню.

– Пришла, Ринка? – встретила Арину в спальне барыня. – Ну вот и хорошо. Помогай-ка, давай, пораздеться мне.

Арина пособила ей снять всё и одела на барыню лёгкую ночную рубаху. В наготе барыня оказалась довольно крепка и будь у неё барин – наверняка не натешился бы.

– И сама разденься! – велела барыня. – Читать завтра будем. Подоволишь сегодня меня.

В комнате было жарко, за окнами стояла тёплая летняя ночь, и Аринка с радостью скинула сарафан и споднее, в которое её по указу барыни до того обрядили. Но став голой, она заметила на себе уж больно оценивающий взгляд барыни и, покраснев, постаралась поскорее очутиться у неё в ногах на кровати.

– Ну-ну, не журись девка! – проговорила с интересом барыня. – А ну-ка, иди сюда.

И выпростала Арину из простыней, поставив прямо перед собой.

– Наливается ягодка! – сказала барыня, ощупывая сильными руками крепкие ягодицы и бёдра девицы. – А ты знаешь, девка, что тебя скоро можно будет ебать?

От такого вопроса Арина попунцовела до предела возможности и стояла, низко склонив голову, не поднимая глаза.

– Ишь – зарделась! – барыня была настроена явно игриво. – А ну пусти-ка меня вот суда! Смотри, уж волоса вон пробиваются на щели. Скоро разворотят, поди, тебе родимо гнездо…

При этом рука барыни, оказавшаяся узкой и проворной, ловко вдвинулась между мягких щёчек на ногах и пухлая ладонь прижалась горячо к заветному мокрому месту.

Такая ухватка барыни не была болезненной, но оставила после себя какую-то горячую волну и чуть дрожь во всём теле. И потом, когда Аринка уже гладила ноги барыни и почёсывала ей розовы пятки – сама никак не могла избавиться от чувства того горячего во всём теле, что возникло при столь вольном обращении барыни с её девственным органом.

Барыня лежала на спине, широко раскинув в стороны коленки свои. Аринка гладила щиколотки и коготками почёсывала ступни, всё время стараясь не поднимать глаз на влажно разверстую алую пизду барыни.

– Пускай охладится! – пояснила барыня, а потом, заметив, что девка отводит глаза, приказала: – И ляжки мне, Ринка, гладь. Да повыше бери!

Аринка стала тогда поглаживать белые объёмные ляжки барыни. Пизда алчным ртом оказалась прямо перед её лицом. От неё пахло мылами ароматными, а влажный зёв её, бесстыже раскрытый, словно чем-то затягивал взгляд. Аринка не видела никогда так близко и откровенно всегда столь скрываемого «срамного» органа и поэтому, когда ей показалось, что барыня уснула уже совсем, она решилась и потрогала пальчиками самую серёдку влажного места барыни. Кожа мягко подалась и пальчики Арины чуть не провалились в манящую глубь.

– Ох и жарко сегодня!.. – пробудилась, ещё не крепко уснувшая, барыня. – Сходи на кухню, скажи Насте – пусть Макара покличет. Да не одевайся смотри! Ты мне так нравишься.

Макар пришёл почему-то в одних кальсонах сподних, и Арина забоялась уж как бы барыня не выбранила его за такую вольность. Но барыня бранится не стала, а сказала лишь:

– А ну-ка, Макарушка, вдуй покрепче, что-то не спится мне!

И сев на краю высокой кровати, задрала подол ночной рубахи, да поразвела в стороны ноги. Аринка не успела толком ничего и сообразить, стояла в ногах кровати себе, прикрывая простынкой грудь и живот от мужчины, когда Макар достал из подштанников свой внушительных размеров елдак и всадил его в барыню прям. Всадил сразу, крепко и до полного своего упора в неё. Барыня только охнула и вздохнула протяжно от большого горячего хуя, стремительно оказавшегося у неё в пизде.

– Ну, давай, Макарушка, кочегарь! – простонала она и откинулась в изнеможении на спину по кровати. – А я полежу. Наподдай!

И Макар, взяв барыню за вспотевшие толстые ляжки, стал усердно заталкивать в неё будто всё дальше и дальше свой взъярившийся хуй. У Аринки аж воздух забрало от такого нестеснения при ней. Слегка вспотев, с приоткрытым в изумлении ртом, она стояла, прижимая к себе простынку и наблюдая впервой в своей жизни за самым что ни на есть таким откровением. Её саму пёрло, как молодую козочку, и в животе сделалось несказанно горячо, но в этом бы она не призналась даже самой себе. Между тем Макар взял барыню за пятки, раскорячил как мог и гонял свой поршень туда и обратно на полную длину. При свечах даже видно было, как выворачиваются вслед за его длинным толстым хером нежные ало-сосущие губы распалённой пизды.

– А девка-то – любуется! – заметил барыне Макар. – Может и её тово?.. Загнуть.

– Да нет, мала вроде, – приостановилась барыня, с сомнением посматривая на Аринку и вдруг прикрикнула: – А ну давай её на целку проверим! Становись раком, красавица!

Аринка наклонилась чуть-чуть вперёд.

– Скромна девка, – задумчиво произнесла барыня. – Надо её распалить! Сгоняй-ка Макар за нашей театрой…

Макар ушёл и недолгое время спустя вернулся с барским пастушком и с большим охотничьим псом по кличке Мишук. Арина по приказу барыни всё также стояла оперевшись руками на спинку кровати и слегка приоттопырив свой зад.

– Ванюш, тут дело для тебя, – обратилась барыня к пастушку. – Смотри, какую мы тебе принцессу нашли. Раком девонька стать никак не может. Ты уж ей помоги!

– Это можно! – засмеялся Ванюшка и нырнул кудрявой головой под розовые ягодицы Аринке. Аринка ахнула, задрожала и прикрыла глаза – пастушок целовал её глубже и глубже и, наконец, резко припал ртом к её влагалищу.

– Взмокла девка! Текёт… – определил Макар. – Сладкая девка, Вань?

– Солоновата ещё! – оторвавшись, сказал пастушок и вновь припал языком к подающейся уже ему в самостоятельную навстречу пизде.

Арина ослабела, горячая волна в теле прошла, вместо неё теперь были словно качели. Загнуть её такую уже не составило большого труда, и Аришка вдруг обнаружила, что стоит совершенно наклонившись, да ещё старательно разведя руками в стороны обе половинки щели, а её не лижет уже никто, а все с интересом рассматривают её в позе.

– Ну вот и целочку теперь посмотреть, – сказала барыня и сама приблизилась к разгорячившейся мокрой норе.

– Ишь ты, даже не рукоблудила! – определила барыня. – Давай-ка, Ванюш, поправь ей эту неисправность. А ты, Макар, не зарься: больно узкое у девки очко! Не выдюжит твоего жеребца.

Ваня положил Арину на кровать, приласкал и развёл в ноги стороны.

– Держи так, – сказал Аришке, а сам стал кончиком вздутого, но умеренного своего отростка ярить девичью плоть. Губы её заметно припухли и уже просились на хуй, щель взмокла до невозможности и глубоко в животе словно завелся горячий зуд. Аринка стала тихонько подвывать от затянувшихся ласк и тогда Ваня разом ей впёр.

На миг словно взорвался гром и потом уже молнии шли одна за другой и лишь немного придя в себя Арина поняла себе, что это не молнии, а толчки Ваниного крепыша ей в пизду. От нахлынувших чувств она потеряла сознание.

Когда очнулась, Аринка увидела, что лежит на свежей простыне и услышала смех над собой.

– Наеблась девка! – хохотал Макар. – Развалилась, чисто сама барыня.

– Да уж ублажили молоденькую, – поддержала барыня. – Теперь её черёд – пусть всех ублажит. Макар, сегодня на ночь отдаю её тебе. Только смотри – не еби. Порвёшь крошку!

Макар взял с постели Арину и отнёс её в каморку к себе.

– Барыня дала поиграться. На ночь, – объяснил Макар уже спавшей до этого своей жене и затащил Аришку к ним на постель.

Аришка прижалась к горячему со сна телу его жены и думала было уснуть, потому что слышала, как барыня запретила Макару к ней прилипать.

– Э, нет, красавица, давай немножко побалуемся, – не согласился с этим Макар и, забравшись вверх кровати, уселся на большую подушку. В свете свечи видно было как вздулась его дубинка. Макар просунул хуй головкой между лицами женщин и сказал Аришке:

– Давай милая, если еть тя нельзя – а ну погрызи-ка эту конфету!

Аринка не сразу поняла, чего хочет конюх, но он быстро её научил и она быстро задвигала головой вверх и вниз по стволу, едва не разрывая растянутый на колу рот. В самый разгар распалилась и не вынесла жена Макара. Она, не снимая ночной рубахи, взобралась сидящему мужу на живот и осела всею собой на елдак. Аринка так и осталась лежать у них между ног и уже во все глаза с любопытством смотрела, приподняв немного исподнюю рубаху, как могучий хер перед её носом ёрзает по текущей пизде. От нахлынувших чувств она не удержалась уже и страстно влизалась в розовую дырочку разъёбанной жопы Макаровой жены. Жена заохала протяжней.

– Моя ты девочка! – почувствовала она Аришкин язычок у себя в жопе. – Давай развернусь. Так-то будет удобней, поди...

И она повернулась к Макару спиной, а к Аришке лицом. Макар продолжал напирать на привыкшую к такому хую жинкину пизду, а Аришка теперь с наслаждением лизала сразу и его твёрдый ствол и нежную разверзшуюся над ним алую щель…

А на утро пришёл Макар будить-подымать Аришку и жену с новостью: «Барыня в город-то подалась! Тебе делать, Аришка, и нечего на весь день. Продолжается, вишь, заточение твоё у меня». И к супруге: «Пойду до кумы, отведу ей подарок такой посмотреть. С кумом как не упьюсь, так и с собой их до нас приведу – ввечеру погостить». «Ужо ят-те упьюсь, рож бесстыжая!», жена ему на порог, «Да оладий, погодь, захвати, напеку. Штож ты будешь казать там одну голу пизду?»

От усадьбы к деревне дорога с версту, да уж больно углаженна – одно удовольствие Аришке показалось босыми пятками в пыль стучать. Позабыла даже и про вчерашнее всё, будто вновь зажила. Вот пришли на деревню.

– Знакомсь, кума!, – Макар был недолог, да прям, – Это оладьи тебе от жены, а это Аринка барыни новая. Может хочешь чего от неё? Барыня в город-то подалась, а мне баловаться с ней велела пока. Вот, привёл…

– Да чего же то мне от иё!, – вся зарделась кума, – Девка красива лицом, да ты, охальник, нашёл кому предложить! Ку́ма, вон, покличь – он по девкам мастак у меня.

– Здря ты так!, – ей Макар. – Кум и так не задержится. Вишь, за угол свернул, до сарай? Это он четвертную отыскивает, как лишь завидел меня! Мы недолго с ним поговорим, да и нагоним вас. Ты же девку бери, не робей. Марфа моя-то в ночи повчера знашь как обрадовалась, когда деваха ей налегла языком кой-куды!..

– Вот бы Марфу с собой и привёл – она б четверть вам вмиг нашла б, поди! Кыш, Макарушка, с кумом-засранцем своим с глаз долой моих прочь. Да не доле, как на часок: если четверти той вдруг у половины окажетесь, так и знай – нас у Марфы уж будешь искать с донесением!

Макара и след простыл.

Остались стоят середь горенки Аришка и от Макара кума, добрая женщина. «Меня Анною кличут-то. А ты – Аришенька?», взяла Аришку ладонью в ладонь. «Барыня Ринкой звать обещалась!», Аришка потерялась-потупилась чуть: больно мягкой, да тёплой уж ладонь показалась ей. «Ну? Подём?», Анна тянет за руку, а Аришка не знается как что куда: «Да чего уж там…»

Но подалась всё же ближе, Анна же возьми и прильни к её губам вся. Закружилась Аришкина головушка – ничего не понять! Губы сладкие на губах, а ведь не от мила дружка какого-нибудь поцелуй, а скорей от подруженьки. И сама не упомнила, как втащила её на кровать озорница кума-то Макарушкина. А там уж поцелуям несть числа. Забилась Аришка, вспотела всем телом под сарафаном цветным своим, да задрожала вся: «Аннушка… Аннушка…» А кума Анна на ней сарафан тот рвёт на стороны, добралась до белых грудок и радость ей, теперь балуитса: «Мягки-мяконьки… Дай подержать!» Арина цветёт цветом в пунц, а ей Анна целует соски уж малиновые и приговаривает: «Одна моя ягодка!.. Друга ягодка… А в губки – хошь?» И опять до Аришки наверх. Доцеловались так, что стало Аришке сердито, мокро всё и самой смешно:

– Я умокла вся, Аннушка, подле тебя! Дозволь мне охолонуть на двор!

– Можно и охолонуть, да не на двор!, – Анна смеётся в ответ, да спускает уж тот сарафан весь раскрытый всё ниже и ниже по Аришке: – Сохни так!..

«Ну што ты, Аннушка?», Аришка рдеть, как голой вся больше оказывается. «Ну и што!», Анна ей в ответ, «Ты же девка. Чего ж нам с тобой тут стесниться? Я тоже вот…» И с себя потянула наверх свой подол…

– Ох-го-го! – час прошёл, Макар с кумом Ирёмой пожаловал в гости в горенку к ним.

Лежат две будто белы-лебёдушки, ноги свиты в косу и целуются так, что когда б вечер, то свечей можно не зажигать. «Ну, Ирёма», Макар говорит, «В самый раз поезд наш. Без опозданиев. Ищи сцепку теперь где уже будем до их примерять!»

Был Ирёма мастером железнодорожным всей деревне, так как лет уж с пяток назад настоящего паравоза видал, да проехал на нём с перегон, доки кондухтор не вытряс его из-под вагонного железного ящика. Так поэтому быстро нашёл, где сцепиться по правилам. Аришку оттянул на себя, она четвереньками и образовалась к нему – засмотрелся аж Ирёма на её розову лишь чуть пушистую выпуклость. «Не дам!», Анна в голос вдруг, «Иё тока вчера пораскрыли-то, девоньку! У ей вавка ещщё не сжилась. Кобелина, кыш!»

– Да что ты, Анна! – Ирёма в ответ, – Я ж не знал! Да и так я… ничего… лишь рассматриваюсь…

– Уже знаю твоё я «рассматриваюсь»! Зализал уж бы лучш…, – Анна втихую выскользнула из-под Аринки к Макару в объятия.

Ирёма склонился к пизде, как к бутону, язык высунул, чуть приложил. Аришка: «Ох!» Закачалась, да поплыла под нею постель, как Ирёма стал тихо ходить языком ей по губонькам розовым…

«Вот смотрю я и поражаюсь што…», Макар куме на ухо, «Ведь и пьян может быть человек, а так ведёт языком себя, будто хлопец из милкой на нежничаньи! Глянь, как девку пробирает-то уж…» «Он такой у мя! Ласковый…», потянулась всем телом Анна, да на Макара оборотилась задком: «Ужось дай-ко я умощусь на твово, кум Макарушка!..»

Макар крепко за бёдра куму охватил, да уж вгнал ей так, что в яйцах ломотко отозвалось: «Держись, кума!» Яро вздёр – вместе охали, что Аришка под языком, что кумушка Анна на хую корчажном. Да Аришка успела отохаться и хватило ей – молода; Анна же хоть и успела уж раз, так лишь в охоту вошла. Пока Ирёма её не довёл ещё с пару раз до белого каления, не поуспокоилась. А уже и утихнув шалила всё. Подобралась к Аришке-то нежащейся: «Аришенька, ласковая моя! Будь любимой – потрогай там…» Аришка глядь – перед ней ножки белые, крепкие, на стороны пораскинуты, а там… Аришка потрогала пальчиком за алы края кучерявой розетки у Анны, капля белая оттуда возьми и скатись. «Язычком, дева-девочка моя ненаглядная…», Анна подсказывает. Аришка не сразу решилась. У пизды же такой оказался странный ей вкус: всё же двое уж впарило Аннушке… Да подёрнулась Аннушка на остром язычке, Аришка глаза и наверх: «Что с тобой?» «Ничего-ничего это, пава, благо то мне, лижи…», Анна ей и по головёнке поглаживает. Аришка и полизала ещё, поняв что Анне то хорошо так же делается, как лишь только сама испытала от Ирёмы-то. Под конец аж прижала к себе Анна Аришкину голову, да сжала ноженьки так, что Аришку в жар бросило. Но утерпела Аришка смогла, и Анну долго ещё потом ходуном по кровати поваживало…

В вечер всё ж заманил Макар в гости кума с кумой. Да под самый-то праздник вернулась и барыня с городу. Ей Макар, как положено, в справности, вернул Аришку пятки чесать. Сам же задал корму коням, чуть повычистил, да и пошёл побыстрей попроведать в каморке своей – чего он там успел упустить ужось…

И зажилось. По-простому, крестьянскому – барыня-то обычаев городских не очень держалась, прислугу гоняла и в поле и в лес, приучала к труду и работности. Потекла неспешно Аришкина жисть. Как поутру – в лес за ягоды, в день – на поле или в огород, чтоб к вечеру ближе спины не разогнуть. А на вечер Настю менять возле барыни, так как больно уж приглянулась молодка барыне, на вечер только её и брала в уход за собой.

Аришке поперва труда давалось барыне по вечерам угождать, как в поле иль на огороде напашется. Бывало стоит уже запоздна, ноги гудят, руки словно не слушаются, а спина как железная. А у барыни как на грех случится бессонница, и то надо читать про скоромное, то пятки чесать, а то вовсе и что непотребное барыня выдумает.

Так вот раз один даже – удумала. К ей сын приехал из города как раз, гимназист из последних классов, в лето гостить. Рядом в комнатах жил, вёл себя по-приличному, только один раз Аринку за жопу ухватил, как она в коридорах несла самовар, так она самовар тот чуть-чуть не повыронила. А он засмеялся и убёг, на речку, рыбу удить. Сергей звали. И вот выдалась ночь та особо душна. Как ни маялась барыня, ни изворачивалась, как ни ёрзала – не идёт сон и всё. Арину держала при себе с поля прямо, от вечера, и переодеться не дав. Зев себе заставляла почёсывать раза уж три, да штоб так, что и чтение бы не прекращать. Аришка вся изошлась, спина гудела вовсю, рубаха взмокла под мыхами – пуще в поле чем на зною. А сон барыню всё не ублажал. Аришка уж стала подумывать не в деревню придётся ли бегть, за каким-никаким утешителем – Макар-то случилось так в городе – ну да барыня при случае и деревенскими не гребовала. Да только барыня – на тебе! Выдумала. Села, свесила ноги с кровати, почесала себе, раскорячившись, крепкую волосатую пизду, потом сдёрнула ночную со стула: «Ряди!». А как после подол-то одёрнула, так Аришке и говорит: «Ну-к, Сергуньку мово позови! Как он там? Поди, в городе с девками одна маета у него. Дам-к ему я тебя-тка попробовать». У Аришки захолонуло под коленками «Как же так!».

Ну да барыня сказала, ничего не поделаешь, пошла будить барчонка Аришка. Сергей, тот спросоня долго не мог понять, чего с него требуется, как Аришка дрожащим голосом обьясняла, что «маменька ваша вас просют иттить». Наконец разбудился почти и, бесстыдно при девке почёсываясь в паху, сказал «Ну пошли!». А в коридоре – опять. У Арины-то жопа большая, а исподнее барское, тонкое, половинки видать, так он так сзади сунул ладонь ей под задницу, что добрал почитай до пизды. Аришка лишь чуть утерпела – не взвизгнула.

А барыня на кровати сидела и через рубашку лениво себя охорашивала. «Я, Сергунька, тебе, говорит, тут такова подарка удумала. Ну-ка, Ринка, поди-тка сюда!». Аришка подошла, барыня ей подол возьми и задери. У Сергуньки аж дыханье закашлялось. Смотрит на пизду до девки в разрез, только слюни что не проглотил. «Идь суда! Сунь ладонь ей под спод! У иё тама, знашь-ка, горячая!». Два раза́ не пришлось уговаривать. Затрепетала у Аришки под брюхом ладонь, пальцы-то у гимназиста проворные, заскользил по срамным губам – уж куда только сон улетучился!

Барыня же только смотрит и тешится.

– Ну, попробуй иё! Вставь ей глузд в само первопричинное место, чтоб ума набралась!

Ток Сергунька и хочет и колется.

– Мне при вас, – говорит, – маменька, больно уж совестно!

А барыня ему и говорит:

– Ничего. А не совестись. Я тебя ещё знаешь сы зкольких лет нагиша наблюдала и не стеснялась же!..

Ну Сергунька приспустил тогда сподники, рубаху задрал и до девки взасос. Так целуются, а барыня ляжки раздвинула Ринкины и у них про меж ног шурудит. Сына взяла за хуй – крепок друг. У Аришки пизду покудрявила – заслюнявился сок по пизде. Тогда хуй кулаком зазолупила и пошебуршила в щели, чтобы мордой понюхал девичий сок. А уж там они сами крепко сдвинулись: уж больно захотелось обоим до невмоготы, и Сергунька напрягся, как лошак молодой над кобылицей, и Аришка аж встала на цыпочки, так схотелося вдруг. А там взяли друг дружку за жопы уж и из всех сил как крепко заёрзали – барыня ажнось любуется. У иё у самой под подолом-то – страсть, а тут двое таких козенят истворяют что! У Сергуньки-то жопа лохматая, барыня сунула руку под низ, да взяла в ладонь тягла мешонок. И почала оттягать за самый вершок, чтоб взнуздать быстроходно желание, да чуть окоротить. Сергунька токо яростней завколачивал Аришке в пизду. А уж как стал золупою хуй целоваться с маткою не по-девичьи, так и забрало их обоих. Аришка закатила глаза, захлебнулась, завыла в голос пошти. А Сергунька прибился как бешеннай и пустил внутрь обильну струю конского свово молока.

С таких дел опосля поослабла Арина совсем и присела на край кровати до барыни. Сергунька ещё стоял-баловал: мокрым хуем водил у иё по лицу и вкладывал в губы солёную золупу: «Соси!».

– Сергунька, не балу́й! – одёрнула мать. – Вона счас у меня-тка попробует!

Сергунька не понял ещё что пошти, а барыня прижала жаркую девку к себе всем телом и сказала: «Молодец, Ришка! Оторвала по полному номера! Ну теперь! У мине…»

И завозилась руками под подолом.

Сергунька очумело смотрел. Аришка понимала, о чём теперь речь и засуетилась у барыни – ночну снять. Как стянула совсем через голову, да распотрошилась на все постели вовсю, так Сергуньку-то и затрясло – мать ить голая, ноги на стороны лежит, а девка ей между ног прихорашивается на четвереньки встать.

Аринка деловито, да умело взяла пизду барыни за уши, потянула краями на свой рот – и целует в засос, в саму маковку, в саму серёдочку.

– Поглыбжей, поглыбжей забирай! – барыня задышала спохматившись.

Тут Сергунька не выдержал, больно матушка добра, бела. Подошёл, взял за грудь перекатную белую – словно жопа у Аришки, большая, горячая, мягка-податлива. Барыня – ничего. Он тогда одною рукой за сосок, что в ладони вместился как раз ширью окружности, а другою – за жопу, вот где телеса! Пока дырку от задницы под подбородком мокрым у Аришки нашёл – сам подвзмок. Сунул палец в лохматый кружок своей матушке – глузда ма!

А уж барыню ходило ходором – больно проворен у Аришки, да глубок язычок. Всю дырищу стерзала в окружности, а как стала секель облюбовывать, да миловать, так тут барыня и потекла. Не вынесла – забилась вовсю – ходарма кровать-карусель. С жару-то приссыкнула слегка, да Аришка уж не стала себе привередничать – глыкнула. Больно барыня уж горяча, всё загорячила вокруг. У Сергуньки поднялся стояк, он его было прятать в кулак, а как свидел, как матушка дала струю, так не выдержал сам и пустил малафью ей на правую грудь. Так потом Аришка-то слизывала, а все смеялись «Ну, молодец! Ну, наддал!».

А наутро – беда. Барыня дело само – жопой вверх. И Сергунька с утра – не подымешь теперь. А Аришке на речку иттить – всё бельё полоскать, что вчера ещё бырыня ей наказывала. А спинушка разогнуться не может-та. Уж вчерась была-тка хорошо, как Сергунька прижал, так забыла не то спину, руки-ноги попрападали враз! А теперь? Ну ништо. Постепенно Аришка обыклась и чем дальше, тем легше пошло. А Сергунька сказал за обед: «Больно лаком был ночью подарочек, маменька! По́том-сеном пах! Уж спасибо и вам! Я жисть в деревне люблю и вас тоже очень. Я счас, пожалуй, Настёну попробую уж тогда!».

И рукою залез под подол до Настёны подававшей на стол, а другой рукой выпростал хуй и Настёне так раз показал его синюю вздутую голову… Настёна лишь охнула от бесстыдства Серёгина, а барыня ржёт «Давай-кот, давай! Проковыряй ей гнездо! Мало иё Макарушка дрючит-та!».

Так Серёга Настёну-то тут на столе и оприходовал прямо при маменьке вновь. Рака загнул, поднял платью на голову, да ещё заставил булки держать-расставлять. У Настёны дыра-то просторная, не то у Аришки. Долго потчевал и возил сисками по столу – знала чтоб. А потом вынул хуй, да на жопу и вылил-та всё. Барыня ажнось зашлась, то при виде-то.

А в другую случилось уж раз. Не утерпемши даже до вечера приказала барыня Аринку из огорода звать до сибе, как увидела как там девка раком корячится над буряком – что пропалывает. «Ну-к, Ринка, давай-кат – лижи! Ну, лижи!». Прям под платье пустила к себе второпях – так зуделася. Потны ляжки сжимала вовсю, крепко девку тянула мордой всей под живот. Под конец разрядилась и охнула, припустив напоследок струю Ринке в рот. «Солона? То-то, радуйса!».

А потом как уже полегшало ей чуть, сочинила науку учить – как пизда образуется.

– Ринка, лезь на мине! В ссыку тыкайся. Посмотри как там что и чего. Волосья? А я у тибе погляжу пока.

Уж Аришка-то барынину пизду знает как облупленную, а наука наукой – учи. Влезла голой на мягкий живот, уклалась лицом ей в кусты и рассматривает. Барыня любит когда к ней интерес, аж знобится вся. Ей Аришка то губы помнёт, то за розочку тянет, то за волоса, а то секель вовсю залупит, да приложит язык – горячо! Барыня в жопу Аришке палец свой толстый засунула и повела, что Аришка аж приподымается. То Аришка знает уж – знак. Растопырила барыне булки-то и туда – языком. Волосья обильные чёрные пробрала своей горячей расчёскою и в дыру. Сколько может, а барыня ляжки во все стороны разом двигает – дуже нравитса. Уж Аришка ей булки на две половины совсем на разрыв и в дыре болтает кончиком языка. Барыня-то и не вынесла. Сама прильнула до Аришки пизды и влизалася. Целует взасос дутый Аришкин бутон, да жадно по иё розову клювику языком нашершавливаит. Аришка руку под перину – барыне самотык уже чувствуется нужен. Осторожно наставила и давай потихоху охаживать в две руки. Барыня ну кряхтеть, да попёрдывать – больно здоров самотык Фома ей, умелец народный, сробыв. А Аришка тикёт ей по губам – сладок девкин сок. И как барыня уж намастрячилась лужу сделать чтоб под собой, так Аришка сама и не выдержала. Так уж барыня приласкала и не отпускала со рта, что напрудила в рот прямо барыне. «Мерзавка!», барыня ей строго потом, а сама по жопе Аришку похлопывает и в подмыху целут, ужасть девка как лакома.

Так и жили-та. Барыня, она была выдумщица. Как любила Аришкою тешится, так любила и с ей пошутить. То пошлёт купаться иё на речку одну, мыла даст, мочало, полотеницу – чтобы чиста пришла, а не вонь-пот саломою! А сама пошлёт Ванюшку, пастушонка-та, до деревни, до мужиков и тот сообщит кому нескольким. Мужики до белого добра народ ласковый, вмиг придут! Налюбуются вдоволь, как девка купается – пизду трёт, мылом мылится, волоса себе чешет потом, а сиськи тугие, да вострые, торчат в разны стороны, да подёргиваются словно дразнят или наманивают. Тут у мужиков-то слюна и побежит. Мужики выйдут, распоясаются, Аринку за жопу за белую и в лес – ебсти иё чистую. Больше, конечно, пизду натрудят, но если кто баловник, так и целовать заставит в красный груздь. А Ванюшка ещё пастушок и при всех-то Аринку и мнёт и грудь ей трогает, а как все разойдутся, так вставит и он напослед. У него хочь поменьше-то, чем у мужиков – хуй-писка детская, да зато приноровился подлец в жопу Ришке совать, в тугую круглую дырочку. И там ей колошит, пока струк его не опростается. Кто его тому и научил, разве что мужики, когда самого в другой ряд с Аришкой бывало что пользовали. И Аришка усталой умоется уж, приоденется и домой пробирается никакая совсем – вся наёбана. А барыня вечером потом всё смеётся, да улыбается, да у Аришки через не хочу всё срамные подробности спрашивает.

Иль Аришку с квасом пошлёт в монастырь. Хорошо как в Илец, там-от женский хоть. А когда до Страмешков, а там ить мужской. Не один так затащит другой – учить чтоб писание. Она писание читает и глаза до долу, а сама рукой дрочит ему что выпростал по тихому из под рясы-то. И понимает, что грех и нельзя, да жалеет их, живут одичалые. Потому и потрогать даёт, кто попросит иё и за что. Вот он с хуя-то капли забрызгают, а барыня потом ухмыляется: «А яйца ошшупала? Небось словно бадейка полны!».

А хоть и Илец, женский-то. Так там игуменья. Аришке проходу не даёт. То заманит на чай, то на бублики, то на изюм. А там ноги пошире под рясою разведёт и Аришке лизать. После чаю с изюмом-то сладко им. Или даст двум послушницам тешиться, да Аришку-то изводить. Те нацелуют, вскружат иё, раззадорят щекоткой ей птицу, да и выпустят. А Аришке идти – хоть самой бросайся дорогою на первый случившийся хуй, вся зудит. Хорошо, если барыня увидит по приходу, да Макара позовёт с Ришкой справится, а то так через нутрь всё и стынется. А барыне смех. «Что, пизда, потекла? Об забору потрись – дуже чешитса?»

Да Аришка не дуже сердилась-то. Не привычна была чтоб не дай бог строптивиться и покладиста. И с Макаром спала и с женой егоинной. С обоими нравилось. Только Настёна-кухарка была жестока дуже уж для неё на язык: стала как-то Аришке лизать про меж ног в общей бане-то, да и не справилась – больно негибка на это дело оказалась, да куда уж там…

У Кузьмы подъячего хуй тонок, да строг: так стоит целу ночку без устали, что и поневоле удумаешь – не осердился ли, чай? Только барыне эти-то фортели ни к чему, стой хоть сутки себе наизлёт, а дело знай – наказали напрыскать в пизду, так давай, отличайся ко времени. А Кузьма и подвёл.

Влез на тот раз в рожон к девке барыни Пелагее Савелишевой, да там будто и встрял. То ли крепко понравилось в её мягком, да мокром гнезде гоношить, то ли просто удумался – мало дело, ворон считать! Уже час на конюшне ебёт, девка в крик, жопой вертит, исходится, аж устала вся. Крик-то больше даже вовсе и не крик уже, а так, будто кудахтанье смех какое потешное. Дворня прыскает ходит в кулак: позабылась от чувств Пелагея-то, барыня дома, спит ведь в само обеденный сон, а красавица так обезумела, что вишь как раскудахталась почитай под окном. А барыню в жаркий полдень возьми побуди, так она ведь сама отъебёт кого хошь, а не то что там…

Пожалела Аришка Кузьму с оневестившейся у него на хую Пелагеей. Вошла на конюшню, да под острый запах коней оттянула Кузьме под жопой муде. А что – дело верное: как внечай поразбудят ведь барыню, так отсыплют Кузьме батогов, да и Пелагее вины не сносить, всё занятие их полюбовное на страх поизведётся лишь. А Кузьма ведь Аришке не раз и гостинцев из городу и по жопе погладит, да и в хоре поёт хорошо. Вот Аришка и сжалилась. Да так ласково вышло у ней, что заржал подъячий Кузьма, как в узду жеребец. Девка взвилась под ним, напружинилась, вся спиной задрожала, зачавкала мокрой пиздой от его глубины, да охнула почитай чуть не в вой. А Кузьма уже ей наливал полный жбан по края с пенным выплеском – теки речка теперь в берега!

Как у девки закапало с кучерявых волос, так протянулась Пелагея, вся выпрямилась, да лихим своим телом аж в хруст – так вот лакомо ей приключилось поди в этот-то раз с Кузьмой. Оглянулась от счастья зажмуренная на дверей свет в косяк, что жаром июльским бил, да и обмерла: на пороге конюшне стоит барыня. Ласковая-ласковая должно быть, потому как в руках плеть-охвостка, а воронённые брови в такую дугу – можно стрелы вить. Пелагея так и села жопой в подстилку соломовую, на которой её Кузьма отодрал. А Кузьма стоит глупо над ней перед барыней выставленный: вот, мол, какое случается, весь хорош, человеческое вот достоинство, только мокрое, да свернулось в сверчок и висит…

– Ебёна-Матрёна! – барыня с порога глас драть не стала, а ещё не очень чтоб громко заметила: «Вот они где – пироги!»

– Матушка, меня Пелагеей зовут, а не Матрёшкою… – чуть ли рачки не поползла с перепугу до барыни девка новая.

– Да уж знаю! – откликнулась барыня, – Ну готовьте зараз к обедне сраки все три! Ужо вам я сейчас отчитаю псалом…

Это было Кузьме на заметку указано, как на огрешённый им сан.

– Позволь, матушка! – взгоношился Кузьма. – А Аришка-то тута где среди нас двоих будет замешана? Чай она не еблась равно нам! Так, зашла, может чисто по случаю какому ей надобному. Мы же и не видали иё!

– Не видали? – у барыни взгляд суров и стрела между глаз не расходится. – А чего ж она жмётся тогда за тобой, как до стебля листок? А ну, Ришка, сама отвечай – что, лепилась к ним, любодеям намоченным?

Арина глаза и до пол, вся молчит.

– Ну разок лишь за яйца взялась, да потрогалась! – вновь вступился Кузьма, да сам же не выдержал: «Правда, ох как и лихо эт у ийё…»

На что барыня уж и не вынесла более и три рака образовала из них всех одним своим зычно-огромким возгласом: «За яйца?! Ах вы мудовъебеи измочаленные! Становись похабцы на очередь, не то враз на Макара пошлю – с вами справиться!»

А с Макаром знакомство вести на конюшне через батог не охотник никто никогда, оттого как Макар на хозяйстве своём среди упряжей, как в родных стенах силу духа и тела обретал непомерянную и руки тяжесть, да силушку не мог удержать – порол так порол.

А когда через час-какой все втроём с порозовевшими щеками пониже спины стояли средь горницы, то и выдавала им барыня по строгости каждому. Больше всех, конечно, Кузьме повезло, как барыни крестнику.

– Отпоёшь! – дала коротко барыня указанье подъячему – больно слушать любила уж «кузькин звон» над воскресным хоралом. – Да смотри, только дашь петуха – на себя пеняй! Тогда батюшке всё расскажу о тебе, пиздолюб! Иди с богом…

Кузьма и пошёл. И остамшись лишь две. На весь свет виноватые.

Аришка не так тряслась – уже видела, попускает-то барыню полуденный гнев, вот до морсу уже добралась. А у барыни клюквенный морс – дело первое в зной. Чище хмеля снимает тоску. А вот Пелагея второй лишь день у барыни в дворне, незнакома ни с кем и ни с чем пока, кроме разве что хуя Кузьмы ей уж наставленного. Так Пелаша вся ажно поджималась пиздой «Ой, что будет-та!..»

– Ну и что с вами мне, раскрасавицы? – барыня раздумчива с морсу, слизывает яркие капельки с чуть заметных усов, – Коль ебаться такие вы спорые… Поебаться в чистое полюшко отослать? Там, поди, и мужиков на вас станется, да и всполете так мне гряду, что небось заглядение? Ришка, а?

Арина тревожно чуть заперебирала пятками. Мужиков, может статься и не так страшно ей, а вот «гряда» барыни ей знакома была хорошо – там ведь можно в гряду ту и лечь, как придётся без продыху от зари до зари…

– Что, видать по всём, не соскучилась по прополке-то? А то враз! – барыня за сиську здоровую себя почесала блаженно, – Или может вас всё же к Макару отдать в услужение? Чай ебливых таких кобыл у него само то – недочёт. Ришка, будешь кобылою?

Аришка снова глаза по полу, отвечает как заведено, а у самой голос присел и не слышно пошти: «Буду, матушка…»

– Ладно уж! – барыня сжалилась, поднялась неспешно, подошла близко жарко совсем, да Аришку за торс.

Аришка вверх глаза и румянец по щёкам навскорь. Прижала крепко барыня её до себе, наложила большой рот свой на пунцовые губы Аришке и в поцелуе зашлась. «Ох!», понравилось, «Леший с вами, дурёхи мои! Бери, Ришка, эту ебёну транду-вертизадницу и пойдёте за лыком в лес. Нанесёте мне лыка красивого на рукоделия. Да не с опушки, а самого, что первый сорт – из-под Кемаровки. Это вам дня на три пошататься по кочкам, подумать зараз, как ли стоит с хуем тереться-знакомиться почём зря!»

Пелагея стояла поди чуть обомлев: в лес-то ей не привыкать, да поцелуй барынин увидала впервые такой, что всё в ней перепуталось – как же так? Только зря обомлела – заметила это барыня и развеяла тут же её вопрос: перекачнулась к ней, сильно вжала в себя и давай языком по губам у оглупевшей до одури девки водить. Сильно чмокнула, да отпустила за жопу тогда. Пелагея, как пьяный на празднике – не поймёт, это свадьба, чи поминки?! Глаза растопырила, как у козы на листок, так барыня, нету сил, рассмеялась:

– Убирай, Ришка, эту дуру скорей, не могу! Ой вернётесь, уж чую – влюблюсь, дело милое! Прочь с глаз моих, подлые!!!

Так и оказались в лесу. Для Аришки тот лес красота, да и всё. Так бы ночью у пня и спала, потому росла на степу, дерева только три сразу видела. Хорошо хоть Пелагея обычна по полянам, да буреломам расхаживать оказалась. До лесины Кемаровки добрый день пути, так под первый же вечер сообразила Пелаша и костра разложить, и место присмотреть на ночлег, и веток накидать под себя. Уснули уж.

Только стала на небо взбираться луна крутобокая, ярко-июльская, затревожила сон. Очнулась Аришка, как в роздыхе – душно стало ей середи пышных трав на поляне. Вязок сон не идёт, лишь побалывается, вроде смежит глаза, а забрать не берёт. Вздыхала Аришка, ворочалась на колких ветках, да луна ещё жжёт…

«Ты чего?», Пелагея от просыпу смурное лицо. «Не лежиться…», Аришка в ответ. «Не лежиться – пойди, да проссысь!», Пелагея развеселилась сама – и у неё уже сон, как рукой. Лежит, смотрит вверх, а наверху ведь – луна словно нечаянное ночное солнышко. «Ветки колкие!..», Аришка жаловаться тогда ей далее. «А эт ничего, скоро привыкнешь!», Пелагея в ответ, «Как к хую. Это только сначала смешно». «Ты небось попривыкла уж?», Аришка повернулась на бок, на Пелашку озорную поближе смотреть. «Это к хую-то? Только чуток…», созналась товарка по лыково промыслу, «Больно тревожен стояк у Кузьмы! Девки говорят, он и до вечера мог так ебать, если взялся в обед…»

– Ой, да я же про ветки спросила-то!.. – спохватилась Аришка, смеясь, – Но только давай и про хуй. Интереснее!

– К веткам, да хворосту я с мальства лесом обучена, – Пелагея запотягивалась на своей лежанке и впрямь, как на перине какой. – Аришка, а что это барыня целовалась так?

– А то! – потянулась Аришка к своей неразумной ещё, как сама барыня; подалась близко телом до жар и прошептала ей в ухо: «Ебать тебя будет наша барыня! Что – не пробовала?»

– Как ебать!?! – Пелагея даже встревожилась по ночи и на Аришку глаза все и развернулась к ней.

– До того, что понравится!.. – объяснила Аришка устав. – Драть, будто по-кобелиному или выгладит всю, что зайдёшься в руках и намочишь в постель…

– Да как же, Ариш? – совершенно от глузда запряталась Пелагея, – У неё ж нет, поди, и чем! Как же так?

– А вот хошь покажу как?! – Аришка совсем подобралась к Пелаше под жаркую, да ладонью её по животу осторожно оглаживает: «Хошь покажу? Давай, Пелашенька, я сегодня твоей буду барыней!»

«Да как же, Аришенька?», Пелагея не находилась всё, «Разве девки девок ебут? Мне так стыдно будет с тобой. Мне уже с тобой стыдно лежать! Фух, стыдоба какая с тобой рядом мне спать тут!..» «А не стыдись, девка-холопка! Не для того тебя в услужение взято мне было, чтоб ты прела тут лишь от своей одури! Ебут, моя сладкая, ещё как ебут!», Арина, путаясь в споднем у Пелашки, хватала уже её за пизду, «Ты же потная вся, как лошак, девка-дрянь! Я тебя осторожно побалую, не то что Кузьма! Ну как, пойдёшь ко мне в девки на ночку, Палашенька?» «Ариша… Ариша…», Пелагея в жару вся куёвдилась, «Ну давай уж… Пойду!..»

– Так и сразу бы! – Арина привстала над ней. – А то вздумала барыне перечить! Вот когда б тебе всыпала в хвост? Ну держись мне теперь, дура глупая! Буду, так и быть, в науку тебя непутёвую запускать.

Арина задрала на Пелашке подол и устроилась к ней меж колен. Раскорячив как можно девичью гордость за коленки на стороны, она сунула палец в горячий оволосатеный рот девки. «Да ты взмокла, коза деревенская, как на выданье! Чиво – не ебут без причин на деревне-то?», Аришка почмокала пальцем туда-суда в тёмной дырке пизды, «Отвечай, когда барыня спрашивает, да сиськи уж давай мне покажи, поди там их и нет у тебя, дура мокрая!» «Ой, барыня, ой не ебут…», Пелагея из сарафана корячилась, да выкручивалась, чтобы с пальца собой не слезать.

Сарафан был ещё на голове, а уж почувствовалось – припала Аришка-«барыня» ртом к грудям, защемила губами сосок. «Уф! Хороша! Молодец, отростила торчки! Дыню пробовала, дура, когда? Вот точно так…» «Нет, не пробовала, барыня…», пропищала Пелашка в ответ, заходясь уж от тепла в животе, что от пальца Аришкиного взапускалось, «У нас дынев отроду не водится…». «А и что с тебя дуры нетёсанной брать тогда! Не буду тебя ебсти, хлопка текучая…», Аришка выдернула в сердцах палец из Пелашкиной пизды и задумчиво сунула себе в рот. «Барыня… барыня…», Пелагея ажно зашлась животом, «Поиби!..» «Ну уж нет!», Арина схлопнула перед собой колени подававшейся к ней девки, «Сперва барыню свою ублажи, паршивка, а то ишь завздыхала валяется! Раздевай свою барыню, Пелашка!»

Арина уселась прочно на босых ступнях, а Пелашка подобострастно подлезла под ней и принялась задирать сарафан, как платье с барыни. Когда сиськи Аришкины выпали, мягко стукнув по носу расстаравшуюся девку, Арина засмеялась: «Вот умелица! Дура набитая, барыню толком не может раздеть! Ну-к лижи мне, Пелашка, пизду!» И подальше откинулась голая, разухабив колени руками сильней и всю выворотив свою мандень девке прямо в лицо. А Пелагея так вся и затряслась. «Как, Ариша?.. Как, барыня?..»

– Какая я тебе Ариша? С дворней путать меня, дрянь паршивая? Ну как я тебя за волосню! – Аришка вплелась пальцами в густые мягкие волосы на Пелашкиной голове, – Отвечай, дура-девочка, кто тебе я? Разве не барыня?

– Барыня! Барыня! Отпустите, я стану хорошая! Моя барыня!

– Ну так лижи вонючку мою, дура глупая! – Арина с силой пригнула присмиревшую девку головой под живот и плюхнула лицом её о свою пизду. – Или на вкус не така? Или не нравится? Ну, лижи, говорю! Это – барыне рай…

Арина блаженно закрыла глаза, а Пелагея испуганно захлюпала по пизде у неё языком, будто вылакивая.

– Ну чего? – оторвала из-под живота перепуганную Пелашку, – Что – не нравится?

– Солёная больно уж, барыня!..» «

– Ничего! – Аришка вновь вжала товарку в пизду, – Это ссала я потомучтое… Да ты не боись, дура, в рот тебе не нассу! Хоть по-барски бывает не то ещё… Ты получше учись, мягше, мягше бери, да повыше чуть… Там от секель торчит – ага… Самый баловень!.. Дуй на него, плюй, да соси, дура глупая… вот… вот… умница… Ох-хо-хо мне с тобой…

Арину на раз забрало. Заходилась вся, занатужилась, стала жопой дрожать. По волосам девку справную уж не рвёт – гладит ласково. И догладилась: прыснула той из пизды прямо в рот. Пелагея отпрянула тут же в испуге: «А!» А Арина уж вся на луну лицом и от смеха трясётся, что и не перестать. «Барыня, барыня!», Пелашка в голос звать, да не может дозваться, вновь спугалась аж.

«Ох и дура же ты, хлопка грязная! То любилась я так! Как на небе была…», Арина потрогала себя за пизду, «А чего испугалась-то, глупая? То ж не всалась я, то у баб от любви приключается такой ключ-ручей между ног! Аль не знала?»

– Не знала, барыня… – Пелашка от испугов своих давай уже отходить.

«Ну так знай!», Аришка довольная, пизду нежно почёсывает, «Да так уж и быть – становись, ублажу! Давай рачки и пяться ко мне, пока жопой не уткнёшься в меня. А там понравится…»

Вот те и раз – вмиг обрадовалась Пелагея перемене блаженной в «барыне». Поопёрлась на карачки и задницу уже суёт Аришке в глаза.

– Да осторожней, ишь прыткая! Барыне, чай, суёшь-то мандень, а не конюху! Не бздеть, смотри у меня, пока я с тобою вожусь! Удержишься?

«Удержусь… матушка…», Пелагея уж вся напряглась в ожидании.

– Ну посмотрим… – Арина за жопу взяла, булки в стороны растопырила, зачернела дыра в волосах, – Ох ты, дура, кудрявая же у меня! Волосни понабьёт полон рот. Ну, да ладно уж…

Арина подлезла под задницу, ртом схватилась за волосатый зев девки и тут же спустилась до низ, ухватив прочно в губы сосок баловника её секеля. Пелагея раскрылась вся в рот тут же: крика нету как нет, а рот рыбою сам раззевается и о чём-то безмолвно кричит, как орёт. Наконец-то сорвался: «Аах-ххх-хаааааа! Ааааааа! Ааа!» На весь лес ночной так, что теперь уж смеялась луна над землёй. По деревьям проснулись два филина, метнулась устроившаяся было уж ночевать в утро раннее летучая мышь, да невесть где на деревне взметнулся с насеста петух. Пелагея стояла, оперев руки в колени дрожащие, задом топырилась навстречь полюбовнице и орала так, что хорошо хоть за полдня ушли далеко – не то вновь побудить опять барыню? Наконец залегшало и ей: жопа будто сама вся задёргалась и выпятилась, колени согнулись, глаза заплакали, а Пелашка утратила чувства все, сильно сдерживаемая лишь Аришкиными руками не пасть.

Но очнулась всё ж уж на земле. Рядом Аришка лежит, протянулась, да веточкой отгоняет с себя, да с ней комаров. «Моя барынька!», подалась вся к Аришке Пелашка изнеженная. «Всё, Пелашенька, наеблись уже. Я тебе больше не барынька. Люби меня так, если хочешь. Завтра, как не забуду, поиграем в наоборот…»

«Это как же, Ариша, «в наоборот»? Я совсем не пойму…», Пелашка похоже на небе всё.

«Дуронька глупая!», рассмеялась Аришка, «Слушай, что барыня говорит. Завтра ты будешь барынькой, а я хлопкой лишь чуть от навоза оторванной. Поняла? Ну и вот. Спать теперь. Ох и спать же теперь в самый раз…»

По темноте шарахаться – кажн куст чародей. А когда заблудился того. Второй день на излёте, а лыка нет. Ужнось барыня отблагодарит, только вернись к ней в срок!

Стали Арина с Пелагеею в унылую жить. Хоть болота окончились к вечеру, да чуть отплескались в речном бочажке – другая беда. Темнеть стало по лесному скоро, урывисто, не успел оглянуться следы не ищи.

«Да тут же он, тут же был!», Пелагея как самый опытный из двух проводник в отчаяньи почти што уж речь ведёт, «Здесь торчал всегда, треклятый, как пень!» «Да ты не тревожься, Пелаша, так!», успокаивает как может сама на неполных коленках Аришка-то, «Найдём этот твой лесок раньше позже ли. Может утром уже?» «Да как же позже-то, Аришенька!», Пелагея горячая, «Барыня ведь не спустит денька. Будут задницы наравне с лыком отодраны, а меня так и вовсе поди с дворни вон – зачем леса не знает, когда в нём росла?» Ну и ещё походили чуток. С пользою – у Аришки синяк над коленкою чуть не светит во тьме, а Пелагея драчку нашла, что насилу с неё и повыпуталась, руки-ноги все сполосовав. Филин ухнул. «Пелаш!», взмолилась Аришка без сил уже, «Давай завтра ужось искать-то. Вон луна уж, гляди, занимается! Я и вовсе боюсь здесь в лесу: а ну вдруг как с тобою и сами мы потеряемся, тогда-то как?» «Да мы и потерялись уж…», вздохнула Пелашка, как совсем на себя непутёвая, «Я не знаю дороги, Ариш…» «Нет, ты так меня не пугай», говорит тогда Аришка рассудительно, «Это я могла потеряться в лесу, если бы без тебя и одна. И со страху б тогда померла. Вона сыч как кричит-надрывается. Я бы сразу то знала – по мне! А ты потеряться не можешь, ты просто устала пока. До утра. И я с тобой не боюсь. Давай где-нибудь спать». «Да где ж спать-то тут, кругом буерак! Хоть прогалинку какую бы выискать…», чуть поуспокоилась Пелагея впрямь.

И уж почти што нашли. Когда глядь – впереди будто проблеск. Ведь свет! «Пелаш, что это там?», Арина первая высмотрела, рада вся, «Поди, огонёк?» «Огонёк…», да Пелаша сторожка-та вдруг с чего, «Ты годи, Ариш, прыгать-скакать. В лесу ночью свет тоже дело боязное: лихой, аль не лихой человек зажёг?» «Да с чего же лихой?», Арина озябла уж вся – ей бы до костерка, «Да и можно лишь чуть подойти – посмотреть. Нас не видно-то будет во тьме, поди!» Ну пошли. Когда ближе, а нету костра. Есть баян зато. Надрывается где-то, как дурень от радости, приглушённо порою визжит. Пересмотрелись между собой Аришка с Пелашкою, да на опушку и вышли. Стоит хата. Волшебная по всему. В окна свет мало льёт, так и двор подсвечён. У крыльца слева чертит собака круги вьюн-волчком в плясовую даёт. А от права с крыльца танцует кошечка, да такая изящная вся, будто вырисованная. А из избы гудит гудом баян-кудесник. Что же – надо идти, смотреть, как бывают таки чудеса!

Подошли до окошка кругом, да стоять осторожно заглядывать – а там кто? А вот там борода в потолок, нега страстная. Баян на руках, а коленки как сами сплетаются – аж заходится друг дорогой в самопляске своей для себя!

«Это ж кто таков, чудь непомерная?», Аришка приставилась в угол окна. «Мабуть это и есть лесовик!», Пелагея ей, «Бают в этих краях он и селится…» «Да какой же такой лесовик?», не понятно Аришке ни что. «Барыни лесовик чудной», пояснять Пелагея ей чуть шёпотом, «Я сама-то ни разу не видела, да им детишек, как непослушный кто, отродясь на деревне пугают всех! Вишь вон страшный какой, борода! Ариш, а Ариша? Втечём?» «В лес, Пелашка? Ты глупая заново? В лес идти не пойду, там мне больше ещё будет боязно!», Аришка сразу-то видно, что лесовиком ещё с детства не пуганная. А зря. «Да ты што! Што ль – к иму?», вся Пелашка дрожать взялась, «Так иво ведь у нас днём боятся-то, а то в ночь вже!» «Ты зря не горюй!», ей Аришка, как маленькой, «Меня матка учила не бояться вдвоём мужика! Ну и што страшный што? Ну как всё же не съест! Пошли…»

О лесном барыни Осипе слава громкая шла порой. И в баринах будто был, и в купцах, и в подрядчиках служилых, мол, числился. А к барыне вольным наймитом пришёл и запросился сам дальний лес хранить-остерегать. От кого там и что хранить, да остерегать – вопрос тот ещё, потому как для мужицких порубок был слишком удалён лесок, охота же в барском лесу как-то не возбранялась и искони. Но что верно, то верно – при Осипе перестал в чаще и медведь шалить. Весной голодной и то не баловал, ушли случаи, чтоб кого заломал косолапый в нечаянности. Деревенских охотников будто знал Осип наперечёт, да и они знавали его; в деревне же появлялся раз, небось, не в пять лет. Да виду такого был, что и впрямь лишь детей стращщать – одним словом чудовище лесное и есть. Бабы, правда, вот баяли…

Был суров вечерок. Заломила на случай тоска в гости под дикий кров. Ещё солнце садилось как, так всё думал – упьюсь, так же дым пойдёт! Но не стал. Пока. Силы берёг. Поставил первач смоляной на повыше куда, словно и позабыл вовсе. Будет полуночь, тогда с тобой встренемся не разойтись! А пока же намял сапоги. Взял баян. Горький лук. Укусил. Закоробилось аж по-привычному всё внутри. И повёл, и повёл, и повёл… Солнце забыло висеть – сразу рухнуло, как пропало всё, за горизонт. Не темно и так. Лампы все наизлом – выгорай керосин! И наружу – весь лес осветил? Сам сидел и гудел, и гудел: заходилась душа новоросными ввечеру муками…

Дверь открылась. Вернулась из-под потолка борода. Глаза. Долго, долго смотрел…

– О мимолётное виденье… передо мной явилась ты… Две… – изреклось из могучей груди лесовика.

– Чегось? – Пелагея не поняла.

– Заходи, когда босой пришла! Там чего дверь ломать жать в косяк? – Осип сдвинул заржавшие туго меха в свой баян. – Это где же такие страшные, да перепуганные звери лесные водятся теперь по ночам? Вы откуда взялись меня напугать?

– Дяденька, мы потерялись совсем… – завыла пошти што Пелагея-то жалобно.

Ну да дело уж в гору пошло. Самовар на стол, вдруг картоха кипит, смешные грибы маслёнки в плохе катаются, малосол из-под пол огурцы. Да краюха, да стерлядь с под потолка, да тот же друг-первач – пир горой, вот и всё, ниоткуда возьмись. Сидят девы две, как зачарованные, сами и не свои. Из прогладного леса с холода на такой вдруг огонь попасть… Так тогда наливай!

И вот стало хорошего много, но мало всё ж. Так как жадничает. Осип-то на первач: себе всяко нальёт, а девахам лишь счёт до трёх дошёл – как повыстыли чарки, что ни возьми, а там дно лишь видать. Пелашка первой не вынесла. Склонилась, чуть ухо найдя у Аришки-то, да и шепчет, что слышно лишь по лесу: «Я ебаться хочу!» «Ну уж ты!», ей Аришка в ответ попунцовела за дружку такую хорошую, «Терпи, Пелашка, ты что? Распоясалась!» Осип, как не расслышал, себе – до краёв. Ухнул враз и говорит в закуски вмест: «Ну!.. Чего, моя милая, там схотелось тебе?» «Хочу…», собирать глаза в кучу Пелашка, «Хочу ссать!» «Идём до ветру!..», вынес вердикт на всех Осип-друг. Всех и вынесло в полуночный разгар, чтоб в лесу не шуметь.

Ссали дружно, от света недалеко, оттого натерпелось ведь уж. «А правда, дядичка, што у лесовиков хуй большой огромный такой?», Пелашка не вынесла. Аришка прыснула. «Нет… То брешут всё!.. Какой там большой…», обернулся Осип баклажкою такою своей, что Пелашке чуть не присвистнулось: там такой был висюн, как бывает лишь только, наверно, во сне. «Уж нет, дядичка!..», только и вздохнулось с захмелевшего горюшка девке, «Так хотелось, а делось куда! До тебя напрасно в гости ходить. И с таким ебаться не мастерица я…» «Да ты брось горевать!», засмеялся над ней лесовик, «Мягко вправим, так может обрадуешься?» «А эт как это – мягко?», Пелашка – глаза горят: может влезет и вправду? «А вот в дом пойдём, попробуем. Там растопыришься удобнее, а я наставлю. Как налезешь сама на него, значит можно, пройдёт…» Аришка, покачиваясь, подошла и взяла писуна, как хороший жгут в руку: «Ого! Не, Пелашка, тебе не войдёт, больно крепок большук!» Она с силою дёрнула несколько раз нагнетающийся уж конец. «Да держи – улетит!», загоготал лесовик, «Крепче бери, красивая, за узду-то коня!»

И в избе Пелашка раздвинулась. Села лавке на край и так расстаралась – ноги в стороны, что невмочь, пальцами тянет за мохнатые губы в стороны, только влезай, а сама хмеля будто не пробовала уже – вся как стёклышко, только жар изнутри, да в глаза бьёт. Глядит на лесовика чуть не моляще – давай, спыпробуй уж! Осип спустил штаны, рубаху задрал, да взял в кулака тово друга свово, что и так уж на розовый рот внизу девки зазарился. Поднёс головою округлою малиновай на понюшку пизды. Тот надулся и стал чисто хуй. Ну куда там такое сувать! А Пелашка не налюбуется. Чуть лишь тронулся горячим об её горячее, да неширокое всё ж, логово, так и пустила слюни своею пиздой на башку ему. «Сочна, хороша!», Осип крепко вжал, да стал поваживать зардевающейся девахе по скользкому оврагу. Пелашка замучилась, задышала, взопрела вся вмиг. Аришка рядом сидит, гладит по голой груди её, да на товарку любом любуется: больно девке внечай хорошо делается, так Аришке что и перепадает по чуть. «Дядичка…», хрипит Пелашка, а слова где-то там, в горле остаются все ночевать, «Дядичка… Вдуй…» «Дак боюсь я!», Осип – тиран, «Боли бы не причинить тебе, глупая милая! Давай уж лезь сама…» Пелашка ещё шире карячиться, виться, да подаваться вперёд трандой. Осип крепко стал и стоит, што не сдвинешь, камень быдто. А Пелашке мука – не лезет ведь грех! Уж и будто вошла голова, и вот-вот, а никак – ещё девка узка. «Погоди!», Осип сжалился – как девка мается и впрямь, «Масла надо льняного. Приправить тебя». Потянулся, добыл из угла склянку, да плеснул на башку другу своему, что перепало и ей. Напружинилась Пелагея, вся дёрнула жопу вперёд, да вдруг и нашла на его на балду! Да так и замерла. Внутри будто огромный дых у неё. Попробовала чуть поводить жопою вперёд-назад и чуть не заплакала – стало так невмоготу хорошо уж, что хоть в небо бери и лети прямо так босиком… А Арина по жопе похлопывает, смеёться: «Налезла? Не лопнула? Ну ибись теперь, не осторожничай!» До корня, само, не достала – всё ж больно здоров. Но об дно её как начал Осип полегоху постукивать – заворожилась девка об хуй… «Не при, не при!», Осип подставлял кулаки под живот, когда стала биться-кричать, да с пылу пыталась прижматься до иго Пелагея-то. «Ааа-йих!», обстоналась девка вконец, да подёрнулась жопою от наставшего хорошо.

Аришке легше пошло. Лесовик в избе окна долой – так гуляй ветерок, чтоб свежей. Так уж скинула сарафан, да загнулась раком – вот да. Осип намоченным о Пелагею концом к ней уткнулся, чуть поднатужился, сраку развёл посильней и – скользнул. Весь вошёл, что и подивился аж: «Девонька глубока!» И почал по жопе стучать животом, по пизде яйцами – только хлюп стоит. К Пелашке вернулся хмель, да и было с чего: так сиделось весело, взъёбанно, что даже смех стал навдруг разбирать. У Аришки-то сиськи трясутся, как по ветру полоскаются! Пелашка её и возьми, как корову за вымя, за сразу две. Да давай тягать, смех стоит: «Аришка, я тебя отдою нынче!» А Аришке не до смеху совсем – так ебут, что забыть всё на свете, а тут ещё сиськи Пелашка таскает и с силою, что горят. Аришка только мычит, как корова впрямь, да глаза всё сильнее подкатывает. Не утерпела, выдохнула, запричитала жалобно, да взвыла: «Ой! Ёёё-ййй!!!» И затряслась сустатку, как малахольная на всё торчащем хую.

Что и делать-то? Хуй как стоял – так стоит. «Дядичка… Как же быть? Кого дальше-то ебсть, если так?», Пелагея обеспокоилась. «А налезь-ка ещё разок!», простой ответ. Она и налезла вновь. Тоже с жопы попробовала. И вправду – сноровистее так. А Аришка за яйца пытала лесовика, чтобы он, наконец-то, налил полну дыру Пелашке-красавице. Но не тут-то. Пелашка сызнова зашлась, а горячий как был, так и есть, только дёргается сильнее от чувств. «Да когда же он кончится… етот твой дырокол?», не стерпела Аришка такого уж. «Посля завтра приди!», Осип в смех над ней, «Растопырсь, коль не надоело ещё!» Аришке не надоело совсем. Она в рост попробовала. Стоймя, как целовалась с ним, с лесовиком окаянным, так и нашла без всякого отрыва на хуй. Так стоймя он её и привёл снова-заново до того, что коленки дрожат теперь даже на лавке сидеть. А лесовик между ими присел и ничё у иго не дрожит, только хуй… Лампы сгасли уж по ветерку, так, какая горит ещё в уголку там где, да из лесу луна в гости с воздухом. Хорошо!

Не сдержала Аришка-то первая, склонилась, да поцеловала в башку. Попробовала ртом налезть – большеват, чуть не рвётся рот. Да Пелашка мешается: «Аришка, ты что – глузда ма? Чё целуишь-та?» И пытается оттолкнуть ещё глупая. «Пелаш, не мешай!», Аришка ей и дальше на хуй ртом налезать. «Ариш, да он ведь вонюч, поди?!», Пелашка в ум не возьмёт. Аришке чуть не глотнулось в поперх со смеху-то. «Пелашка, дуранька! Да ты же совсем ещё никудышна оказывается! Али в рот не брала?» «Не брала…», у Пелашки широки глаза. «Что – Кузьма не учил в эту дудку играть? Вот ведь потешная. На, попробуй-ка!» Арина хуй Осипа насторону, до Пелашки смотреть. А Пелашка – один перепуг, птица глупая. Осип тоже ржёт. Но обиделась на них и склонилась. Понюхала с подозрительностью, чуть лизнула. «Что дают?», Осип сверху, вандал какой, «Чем цветок? Не пиздой?» Пелагея и вовсе надулась на них. Вся вниз подалась, раскрыла рот до лёгкого хруста в скулах и насадилась на голову запросто. «Ох ты, девка даёт!», задохнулся Осип весь вдруг, «Гляди, большерота кака!» Большерота, да справна, только делать не знает что. Пришлось Аришке учить: раззевать свой чуть не до надтреска рот и смоктать по хую на пример. Пелашка во вкус вошла, не отымешь и что. Пару раз ещё Аришка со смехом одёргивала иё: «Ну поуспокойсь! Поделись…» А так и пришлось молоко от Осипа на зажадничавшийся рот до Пелашки. Он без упреждения всякого дал, так резво отпрыгнула: «Ой! Ой! Тьфу ты, господи, полон рот!» А Аришка смеяться навновь: «Порастратила!» И облизывать взорвавшегося дружка поскорей: «Схлебнуть надо было, Пелашенька!» Пелашка в удивлении вся лишь поглаживала по яйцам опроставшегося, наконец, впотьмах-то коня…

Спать слегли вперемешку – сил не было разбирать, кто, да как и куда, благо пол из настила оструганного. Осип кинул лишь травяной свой настил и ютись не горюй. Периной показалось житьё девкам двум после леса бродяжьего, да после тревожкого вечеру. Аришка проснулась навдруг от щекотки и сильной уж пряности. Так и есть: всё проспала, поди! Солнце в окна вкрадается, лесовик на боку ожимает уже Пелашку-то глупую, дует под зад ей засов свой на крепкую. Пелашка лишь поохивала, помурывая в спросоне блаженной ищо заходясь, а волоснёй-то своей меховой, не глядючи, прямо Аришке под нос и утыкивалась. «Колючая!», Аришка со смехом серчать на неё, да давай подаваться наверх, целоваться с хозяйкой мехов. Сладка показалась Пелашка ей сонная, опосля-то пизды. Ну та скоро уж выохалась вся, протянула ноги, потягиваясь, да жопой и затрясла вся от случившейся радости – вновь девке вконец повезло, обессилела вдрызг поутру. Аришке же перепало с подробностью: Осип влил весь свой утренний сбор ей в пизду, да так, что краями текло и по мохнатым её усам.

Тут Пелашка-то и спросталась тревожиться: «Ой ведь горюшко нам! Барыня засечёт! Не поспеть и уже совсем теперь в срок! Дядичка-дядичка, где у вас тут Кемаровка-лес стоит? Нам ведь лыко драть…» «Лыко драть?», лесовик и задумался. Сел, штаны нацепил, трубку резную набил, что засмотришься – пустил дым в потолок. «А зовут-то тебя как, дерилыка напрасная?», наконец-то обмолвился. «Пелагеей Савелишевой кличут… Или Пелашкою барыня…», глазами захлопала деваха ему, «Да что, дядичка, лес-то где?» «Лес-то?.. Лес – на пизде…», Осип в думе какой-то был весь, что девах словно и не замечал. «А ты знаешь чего, Пелагея Савелишева?», очнулся вдруг. «Чего, дядичка?», Пелашка в ответ. «А ведь ты Пелагея – красавица! Больно люба с порога пришлась мне вчера, как ещё за подругонькой пряталась. Я тебя видно в жёны возьму на какой-нибудь год, не то два! Станешь лесом жить у меня? Да в деревню мотать, а то некому?» «Как же, дядичка?», Пелашка и глаза на лоб, «Да ведь барыня!.. Мы по лыко… Потерялись лишь… Вот…» «К барыне я слово знаю», говорит лесовик, «Подругонька-то и снесёт, барыня, чай, не осердится, уж не боись. А меня, будешь знать, Осипом кличут как что. Ну – полезешь ещё раз на хуй?» «Ну уж что вы! И как же так? Я ведь вам не какая презиновая! Поустала уж…»

Так и осталась Пелашка замужем за лесовиком внечай. А Аришке до барыни. Да со странностями лыка взамест: дал ей лесовой Осип-друг туесок, наказал передать его барыне, а лыка, сказал, не дери – барыня спустит, мол. Вывел Аришку на тропы хожие сам, да пока провожал, то Аришка всё ж выведала. «Одного всё никак не пойму, говорит, Осип, как же складно так у тебя кошечка под гармошку с собачкой танцуют? Ты колдун?» «Эх и был бы я знатный колдун», ей Осип и говорит, «когда не был бы старый пердун!» Тут же что и утвердил на весь лес Аришке в конфуз. «А до танцев што, так пока не видал. Полкан тоже вот, старый мудак. Я иму говорю – ты мне што? Когда ты был весь мой и трёх лет, я тогда хоть понять мог, а так? Ведь тебе же в обед уже сто с лишком гаркнет уж, а? А ты хвост всё, как тот дуралей, всё не можешь впоймать! Отчего? Полкаша – ему – ты бы гавкнул, собака, хоть раз! За всю жизнь… А он мне – «Чё мне лаять? Я волк!» От такая пизда… Одна Маханька умница. Уж как изловит всех блох, так тогда и комар ей блоха. Приноровилась, вишь, по ночам-то гонять мошкару. Хозяюшка…» Что поймёшь тут? Что не поймёшь? Так и осталось Аришке подумать что. А как пошли тропы такие уж, что ей ведомы были, так лесовик и совсем пропал.

Идёт Аришка, лес весенний, да солнечный зелёной стеной вокруг звенит, а у ней всё ж тревожится нутрь – что там тот туесок, когда барыня нагладит, поди, охвосткой-то Аришке весь белый зад, и за лыко, и за Пелашку утраченную в дальнем леске.

И предстала, вот, перед барыней. Стоит, только растерянность одна в ней есть и боле ништо. Барыня в вечер же подзаведёна была с чегось, осмотрела Аришку критически и «Пизда!», говорит, «Жопа к празднику, где носило тебя, да Пелашка где? На конюшне застряла опять, дура мягкая?» Так Аришка тут и созналась во всём. Как плутали в лесу, как на лесовика набрели, да забрал что лесовик-то Пелашку себе. А вам, барыня, вот туесок. И протягивает тот туесок, как какой-то случайный там хуй, вместо дела, которое надо бы. Барыня смолчала пока. Приняла туесок. Приоткрыла, рассматривает или может читает там что, если Осип-лесной вдруг как грамотный. Аришка же не жива ни мертва стоит – жопу строит к попорке готовящейся. «Ну, а что же сказал? Для чего берёт?», барыня спрашивает, не поймёшь – есть ли нет гроза в голосе. «Так сказал, што любовь!..», Аришка мнётся с одной ноги. «Любовь? Вот пиздюк!», барыня всё же огневалась, «Ведь себе же хотела уже окрутить эту дуру волоокую! Больно справна, да в чувства уж пошти што ввела меня…» «А когда барыня схочет огневаться, то велел сказать…», Аришка, совсем невесела, уткнула нос до долу. «Чего? Чего сказать велел? Говори уже, не перепутывай!», барыня в крик, но с весельем, Аришке-то неожиданным: неуж, не сердится? «Чтобнепизделатранда!..», на одном духу выпалила, робко подняв глаза на барыню, Аришка то, что заставлял особенно заучить, да не позабыть передать лесовик. Жопа Аришкина сжалась, как в два кулака, в диком ужасе. Барыня охнула, охнула раз ещё и в такой смех зашлась, что сиськи полуведёрные закачались, да затряслись, как два колокола на Камаринскую. «Вот же… вот же… же жопа-то бородатая!..», стонала барыня едва через смех, «Ну ужось… погодит-ко… доберусь, поди… сам пригласил, лешака бесстыдная…» «Барыня… А как же лыко-то?..», как уж поуспокоилась едва барыня, так Аришка напомнила, зная – лучше сама. «Ох-хо!..», барыня заглянула ещё раз в туесок, «Да какое там лыко, Ариш, дура ты, дура дурою! Я надолго теперь наплелась! Вот тебе лишь задача выходит лишь прежняя, паршивка ты этакая. Как выпустила из рук от меня такую пизду, так сама будешь сраку лизать мне опять. Что поделаешь? Залезай…» И барыня, непонятно с чего для Аришки совсем, так раздобрившаяся, завелась на постели своей, высвобождая девке место нагретое в пригласительную…

Уже в осень то дело было. Аришка сама и виновная: не удержала язык за бело зубками. Донесла в жарку ноченьку барыне на себя под веселье-то, про то как играла с Пелашкою в «барыньку».

«Ах ты драна каза!», барыня ей, как отржалось, да отвеселилось ей, «Так ты дура-то неумытая понабарствовалась над девахою почём зря? А сама обещалась, да смыкнулась? Негоже то!» И послала Аришку на деревню итти – вызнавать, на охоту идёт ли кто с мужиков. Побегла Аришка тогда ж, вернулась чуть свет: «Охрим с парей своим Поташком подаются до гусок на промысел…» «С ими вот и подёшь!», барыня ей, «Пусть доставят тебя до лесного мово, а там хай идут себе. А ты к Пелашке пойдёшь в услужение на три дня – вот тебе мой наказ! Ноги мыть, угождать, всяко радовать. Я сама в зиму уж соберусь до Осипки-то в гости, поди, так проведаю, как ты там пробыла. Да просыпала ли Пелашка плетей тебе за твоё у ней недослушание! Подавайсь ужо…» Так и вышло Аришке опять в лес идтить до лесовика.

Ну Охрим-то да Поташок его пари бойкие: к ним прибегла Аришка лишь, да обозвалась с заданием барыни в лес её провести, так обрадовались – мол, чего ж, веселей итти будет, а как же то, проведём, конечное. Да в пути бедну жопу Аришкину всю ошшупали, так дошли что пока обе уж половинки горят будто маковки. Им веселье же озорникам лишь – девку в пунца вгонять. Как лес знали охотники здорово, так под первый уж вечер и добрались, им чего, оно дело привычное. Лишь Аришкины ноги отваливаются, что невмочь.

Первым делом зустрел лесовик мужиков всем почтением – ледяной смоль первача обсудить. Не то и охота не охота же шь. Так пропали, почитай, мужики. Аришка же с Пелашкою к ним не стали привязываться: у Аришки ног нет – до кровати добраться бы и минуя стол, а Пелашка – лесная житель-хозяйка ведь, до вестей лишь через раз добирается. Так забралась к Аришке под бок: «Расскажи как чего!» Вот Аришка-то ей и поведала. Да не как там чего, а что барыня им наудумала. «Буду хлопкой тебе, Пелашенька глупая ты моя! Как помнишь если обещалась в ту ноченьку. Наказала барыня ноги мыть, да лютей угождать всяко разное мне тебе. Да сама ещё сказывалась, что тут о зиму будет с ревизией, когда я ей сама не всё выскажу…» «Ой-ёх! Да как же, Ариш? С меня баринка!», Пелашка напугана, как не ей будто «баринкой» быть, «Чем же я распоряжусь над тобой?» «Чем хотишь…», ей Аришка со вздохом – уж входит в вкус до на завтра игры, «Буду всю из тебя ублажать… Что лишь только удумаешь. Можно, барынька, вот к примеру тебе я скажу мне уж спать – ноги ломит-то! А ты мне что?» «Да спи, конечно! Чё – дура-то?», Пелашка смеяться в глаза. «Что дура, то дура, барынька!», Аришка ей, «Только негоже так. Ты должна говорить: что и спать тебе, Ришка, дура набитая! Лушше пятки чеши! Поняла?» «Ага… вроде как…», Пелашка озадачивается понемногу, «А ты всё же спи пока. Я, Ариш, эту ночь-то подумаю, так назнаю небось, што и как. Да с тебя, девка глупая, один рожон поди толку-то будет сейчас лишь чуть! Когда хари-то нет на тебе, так задремлешь ещё в пятки носом мне, а я ш-щекотки страх как боюс. Спи давай!» «Ох, спасибо же, милостива барынька! Ох, спасибо, Пелашенька!», Аришка тут же и в сон ушла. А Пелашка и впрямь призадумалась – как тут быть. Стоит только начать думать – дело верное. Уж удумала. Как подменили в утру.

Раньше всех подпрыгнула – я теперь! Все же спят ещё, как снурки. «Гоношись, племя босое!», возгласила им наперва для острастки. Мужики заворочались, заворчали в кудрявые бороды. Аришка рядом в продраты глаза глядит. «Сподымайсь охота! Проспишь зарево! Утки все улетят по домам!», всё, Пелашка – чисто скаженная. Осип сел на полу, как лохматый медведь: «Кенингсенский дворцовый переворот! Все при оружии?» «Ась?», ему Охрим головой под бок. «Што за утро тогда, как не толком спать!», на всю избу заревел лесовик, «Ты, Пелашка, што ли сбесилась со сна уже? Так скажи – успокоюсь тогда и дальше спать!» «Спать куды! Меня барыня «барынькой» указала быть над Аришкой моей, а вам на охоту ставать пошли уже!», как сумела повыяснила Пелагея забарствовавшая поутру, «Аришка, дрянька непутная, заправляйся быстрее ужось, да на руку верву вяжи: ты отныне до вечера собанька моя! Как у вас, мужики, со своею собанькой в охоту берут?» Мужики гоготать, да присаживаться, вместо дела штоб. Разгомонила без спору деваха их, што ни свет ни заря! Ну да взяли уж… Раз из собанькою. Собрались, только ружжа бы не позабыть, да и двинули в мокрый лес от росы солнце вместе стречать.

Осип всем объяснил, что на озерко, на озерко-то надо иттить. Там тех гусок сейчас – успей ставь карман, в ягдаташ прямо сами нападают! Благо озерко недалеко. Пелашка собаньку учить, как след брать если что, как стать в стойку, как куст обоссать. «Дура-дура ты глупая у меня ещё! Тебе это не раком стоять, коль на гуску идёшь. Раком только на ведмедя́ ходить можно, да и то лишь в сезон. Чай ебаться-то дура охотница, а к охоте хвост не прирос? Так научу! А ну ссы давай, покажи как умеешь, собанька аль нет?» «Барыня-барынька, пощади!», Аринка ей, «Ведь кругом мужики!» «Не мужики, а охотники!», Пелашка строга, «Поглядите, ребята, собанька-то моя голосом человечьим может уметь! Приседай, говорю, не терпи…» Делать нечего, задрала Аришка подол, раскорячилась прям на тропе, обступили её с Пелашкою мужики – себе тоже любуются на весёлу собаньку Пелашкину. Лишь чуть пустила струю хорошей коровою, как Охрим кричит: «Стой!» С перепугу поджалась и ждёт, смотрит на их, как они на её на лохматку раздвинуту. «Эт чего ж у тебя, Пелагея, сука собанька, аль што?», вопрошает Охрим, «На гусок сука дело последнее – напугать разве што!» «Да ты што, Охрим-друг, окромешился?», Пелашка ему в ответ на́пуска, «Кобель собанька-то чистопородный, я сук не держу!» «А чего ж тогда твой кобель», Осип враз поддержал, «ссыт по сучьему? Непорядок то – хуй о землю сотрёт!» «Э, и впрямь! Перепутал собанька мой чегось…», Пелашка задумалась и Аришку за вервь скорей дёрг: «Ссы, собанька, по правильному! Ногу вверх!» Так Аришка чуть не обоссалась из-за непривычности, как задрала ногу и ну кусты мочить. Было радости – хоть до озерка ещё не дошли, а то б переполошили почём зря его уть! Как отссалась похлопал по мокрой пизде её озорной Поташок: «Будет ласкова!»

До места пришли. Хде тут уток дают на прокорм семей? Разложили охоту уж. Охрим по кустам, Поташок по кустам, Пелашка с собанькою и та по кустам – куды будем стрелять? Осип – дело второе. На полянке воссел в травах, ждёт пока отстреляются, чтобы в трубку дымарь запустить. А пока так, на зорю уставился, поглядеть – взойдёт солнце, аль нет?

Вот Охрим в свой задул манок – кря, да кря. Рядом с Осипом Поташок в свой свистит. «Свисни в хуй!», ему Осип шёпот подсказывает, «Там небось тоже дыра ого-го! Утей налетит…» Поташок в серьёзку не ржёт – чай, не мал уже, не провесть. За ружжо уцепился и по небу все глаза: ну, как уже полетят! И пошли ни с того косяком прям на их гусок клин. Забабахало, што в кустах крайних справа не токмо собанька што, а и хозяйка её чуть не обоссала́сь. Ой, куды теперь уток нападало? «Пойду соберу!», Осип им, «Сидите уж, я примечал!» Ушёл.

Возвращаться когда: «Хто стрелял, оружейники? Напопада́ли ужось!» Глядь компания: а ён тянет с собой четверть добрую всё того первача, што и ночь им покой не давал! Как же? Хде? Все вопросы к нему. «Зарыл!», охнул Охрим в восторженности. «Да куда уж – зарыл! Стренуть метче не могете, так берите, што есть! Куда напопадали уж, так того и принёс. Ето же так, по пути поприплыли…» И вывалил ягдаташ гусок собранных – есть нажарить чего уже! Охота пошла.

Разложили костёр. Вмиг скумекали красату и привал. Довелось всем перекусить. «Эх, теперь бы кого поебать!», сладко потянулся себе Поташок. «Да кого же тут, друг, поебёшь?», рассудила Пелашка вразумную, «Разве што вот собаньку мою, тварь безмолвную? Становись, хлопка, раком! Ебать тебя время уже в самый раз! Вся охота соскучилась…» Аришка отерла руки наспех, подол на голову и до охоты кругом – полюбуйтеся вся! «Хараша эта яблонька!», навострился уж сразу Охрим, подойдя, да по жопе похлопывая. Хуй его оказался хитёр – закорючиной. Што Пелашка смотрела и жалилась даж, што не ей… Да иё уж саму, штоб не жалилась, Осип сунул к себе на прокорм: «На, полакомся!» Поташок потерялся же – што теперь же ему и ебать, как зачинщику, ведь не осталось чего. «Да ты дуй моей «барыньке» под подол, не сурмись!», Осип ржёт, «Чай утерпит по барской-то похоти!» Поташок и задул. Закачалась Пелашка вовсе внове для себя – сразу о двух. Да мужики не задержались в тот раз. Слезла – рот шире плеч, из пизды как узор тикёт, а саму раззадорило лишь. Куды деться, когда уже чокаются Осип чарками с Поташком. Влезла третьей меж них. «За охотку!» – и выпила всю до дна от краёв. Повело Пелашку хмелить. Глядь, ебут ведь «хлопку» её Аришку, собаньку негодную. «А лижи, а лижи, а лижи!», драла за волосья, мордой тыкая до сибе у пизду, девку распарившуюся под Охримовым хуем кривым. Аришка старалась уж. Языком и ныряла, и влизывалась, и целовала вовсю алу скоромницу. Пока не забрало уж и ту, даром што пьяна. Раскраснелась Пелашка, разохалась, коленями по воздуху забрала, да и повалилась так в дрожи на сторону – остывать. Охрим тоже вконец-то расправился. Вылил всё, да пошёл на нова заливать там, где чарки стучат.

К вечеру уже мало кто лыка вязал. Собанька тявкала, барынька бранила иё почём зря то, а то наказывала расставляться «давать целовать» всем по очереди. Охрим с Поташком на охоту ходили ишшо, раздобыли там два фонаря, всем сказав, што видали «медведь». Друга друг они точно не видели. Осип же мирно спал часа два, пока в голову сон не пришёл, што к нему приземлился аист на дом, клювом долбит дыру уже и орёт: «Де вы, сучья, повыказились!» Оказалось, то лишь Поташок так костёр собират. Да и не орёт, а так присказывает… Вечер снёс весь полуденный зной, всем полегшало. Только лишь хмель не попускает своё. Да и верно ведь – если сдабривать! Стало снова ебаться хотеть. Уж собанька сама к всем подлаживает, да берёт без разбору хуй в рот: как сгодится надрать иё? Пелашка же барствует пьяненькой пока вдрызг на боку, но ведь жопа уже поотклячена – надо «барыню» брать за бока! Иё Охрим и взял. Завернул сарафан, рассмотрел повнимательнее – што тут как – хуй его и воспрял. Поташок же тем временем наложил на щеку Аришке конец, да по носу постукиват: «Вот ужось! Вот ужось!» Осип было смеяться им всем, дуракам, да вдруг смотрит: и сам дурак уж какой, весь вверх торчит! Подобрался к Аришке, как к ближней своей, да под вылиз ей и поднырнул: «Садись, девка, устраивайся!» Што с трудом, то с трудом. Села Аришка и протрезвела на миг: дуже плотна уж влезла балда, тут не баловство! Ажнось снова Аришка упала вперёд, на лесовика грудь мохнатую, так сзаду серьёзен напор. Лежит, только лишь чуть пошевеливается белой сракой по ём в аккуратную водит мало совсем взад-вперёд. Поташок вновь задумался. Вечно жить – малым быть! Вновь по гнёздам все тетерева, а ён с хуем наперевес один в воздухе. «Склонись, што скажу!», ему Осип, Аришкины губы на сторону отстранив – целуится хай в бороду пока поговорить. Да давай шептать на ухо штось Поташку. Тот «ага…», да «ага!». До Аришки лишь слово «…ужопу…» долетело с трудом. Чиго за ужопа такая, Аришка не поняла совсем, только с чегось по спине мурава гусьей кожей забегала, да уж прошла. А вот как приставилось до дырке в жопе ей горяч пятаком, так аж взвизгнула, што дошло: «Куды? Ой-ё-ёханьки!» Пелашка очнулась – визг стоит, из-под заду саму ебут, хорошо! Напружинилась, заёрзала жопой сама, Охрим в ей задёргался, стало небо видать – охорошела Пелашка за миг… А Поташку не на свёз: не идёт в дырень тугу бойкий конец и всё! Осип терпел, терпел, да повысунул свой: «На, иби уже так покамест што!» Тут, конечно, куда веселей – задрал сраку Аришки на гору к себе Поташок, вдул по само себя, да быстро и отходил: заохала девка под ним, и он в хрип пошёл, да прилип ей до белой задницы… Ещё Осип добрал – стало Аришке и вовсе невмочь в чувствах ластиться. Упала на травушку после всего – где же сила моя и была когда? А над ей уж Пелашка примащивается: «На, собанька, што есть для тебя! Повылизывай у хозяюшки!» Аришка лизать, молофья по устам, а Пелашка того не взяла в расчёт, што самой уже силы все до ветру поушли из-под Охрима-то. Никаких больше радостев нет от Аришкина языка, лишь шщекотка одна. Но старается девка упорна, хочет взвестись как ништо… Тут же энти балбесы-проказники, тямы нет в головах ни в одной из шести уже, так над девахами хоть им веселие! «Чай ускачешь ишшо, седланница!», Охрим, «Хошь оставь про себя постромку!» «Веселей три, штоб нос вошёл!», Поташёнок подсказывает, «Да смотри в ней не обоссысь!» И Пелашка с несносных хихикать лишь, вместо штоб хорошеть для себя. Чует, што ей и впрямь подбирается – то кажется с хмелю могучего, толь и впрямь уже ссать невмоготу. «Перестаньте… ох!.. леша́ки болотные!.. С вами всышься!..», сама ж всё пытается, ёрзает. Аришка хлюпает, да захлёбывается под ней – всё старается. «Да ссы уже, не горюй!», Осип загоготал, «Чай, собанька твоя рот раззинула, што и в самый раз!» «Да… куды ж?», Пелашка с щёкоту ли, с Осипа, ну хохотать пьянь-барынькой, «Куды ссать-то… охальники тут… Ох!..» «Дуй струю!», нажал в начку Охрим, «Ну, давай!» «Хай ей щёки пощекотит!», смеётся Потошок. Как заслышала уж о ш-щекотке та Пелашка, так и не вынесла – вся зашлась под собой. Да не в радость какую, а просто опрудилась. Аришка рот шире, вылезть никак – над ней девка хохочет вся, да прижимается, у Аришки глаза в пол полтиника! Чуть не позахлебнулась, пока Пелашка вся отссалась. Вылезла мокрая, кудри льнут по щекам, смех кругом. «Моя барынька!», потянулась и чмокнула в губы дуру Пелашку забарствовавшуюся. «Фу, да ты дура вонючая! И с чего б?», хохочет пьяна Пелашка в ответ. Всех у озерко и занесло так вот напослед тово охоченья – утки вдрызг. Разлетелися гуски по вечеру, спать уже натревожившиеся, смотрят только тогда, как купаются сразу три селезня, да лебёдки две белые-мокрые. И охота вся.

Добираться в обрат по потьмам уж пришлось. Тропою Пелашка всё дёргала вервь, да пыталась повыяснить у Поташка: «Дак ты в жопу ей што ли то прямо дул?» «Дул, да не вдул. Узка!», ей Поташок. «Дура какая, а?», Пелашка вся в возмущении, «Штоли сраку пошире раздуть не могла? Ужось я-тко тибе погоди!» Хоть быть может сама то впервое такое слыхом слыхивала, штобы в сраку-то етсть… Вот пришли, ноги свежие, хмель поунялся, страсть – нет. Ружжа в угол, буханки на стол. Да пока Осип лампы хозяйничал и всем снесть собирал, поотбилась Пелашка от рук: увела Аришку на лежбище, да дозвала до ней двух охотников, Охрима из Поташком.

«Всё, уж вечер и не собанька ты мне боле, а хлопка сенная как прежняя!», вновь Пелашка барынею взвелась, «А то гости ко мне понаехали, знать одна! Вишь усталые все, притомились с дороги-то? Давай вновь карусель им устраивай, пусть нехай отдохнут! Да булки готовь, я сконфузу-то лесного тово не допущу тебе более. Вмиг жопа поширеет, как охвостку-то намастрю на неё!» Аришка спугалась чуть, да уж вся поняла – не миновать дырке веретена. Заголилась, «Вы, дядя Охрим», говорит, «так уж ляжьте, как Осип лежал. Я налезу сама». Лёг Охрим на лежаки, села Аришка к иму на живот и ну соваться пиздою на хуй. Еле влезла попала пока, так затож как налезла, так уж радость тому стояку от Охримову – ох, и крепка сидит, девка, ох, хороша! А Пелашка с Поташком на зады подались – тот свободный ещё тёмный глаз у Арины рассматривать. Как ни есть – туг предел. Поташок хуя мнёт в кулаке, башка красная, на жопу зарится, а всё ж сомненья берут. «Да погоди, я уж сама её продеру дырку узку! Намаслю щас», Пелашка палец весь в масло с стола, да в две булки Аришке суёт. Разобрала её волосню, всю умаслила, да в дырень палец – «Ох!» – у Аришки вздох взял, да и вырвался. Поддевает Пелашка, ярит, горит жаром дыра у Аришки заходится. «Вот теперь молодец!», Пелашка вытащила пальца, любуется на сквозняк в тёмной дыре, «Еби дуру энту мою, Поташок! Терпи, да пердеть забудь, хлопка стыдная!» Поташок понаставил свой снур. Стал толкать. Туга ещё, да и сам по молодым летам горяч, да не дюж сноровист. «Дуй ей, дуй! Дуй у камору!», Пелашка подначивает. Охрим хрипом хрипит под Аришкою – как сжимается девка в очко, так ему хуй доит, што вот-вот опростается с радости весь. А Аришка рыдает в глаза, да мотает башкой в потолок: второй хуй дело трудное, а уж жопа горит, сама просится! Рассердилась Пелашка вконец, да как хлопнет по заднице волосяной Поташка: «Ну!» Тот присунулся, да в резкую так, што хуй скрылся, как в омут нырнул – сразу весь. У Аришки глаза на лоб: «Ай-Их-хонюшки!!!» «Хороша девке глупой зашло! Терпишь, дрянька, ишшо? Так терпи давай!», Пелашка за сиськи было её ухватить, да куда уж там – поприжали уж мужики меж собой девку белую. Так елозят теперь – дым стоит! Аришка в пол рёва ревёт, больше нету сил, Охрим с Поташком лишь сопят. Охрим в первую отсопел. Аришка и откричала с им. Позатихли враз оба. Уж Поташок так, на молча, ей в жопу допихивал. Помахал ишшо чуть гобыльцом, весь стал мокр, да до скользкой спины до Арины прилип без сил – стало литься с него семя в тёмную. Так троих было и не расцепить, спать уж быдто настроились – Охрима б не удавить в такой сон!

Очнулась Аришка, как вынулось уж из неё Поташково то скромно могущество. Жопа ломит-болит – разъебли. Встала, липко кругом в волосне – в два насоса качали, так что уж там, всё бегит до колен, не понять из откуда-куда. А Пелашка смеётся: «Скорячься уж! Иль так будешь ходить колесом на всю жизнь, дура ибливая? Иди до мине, чё хочу…» Развелась, да подставила, видно больно во вкус уж вошла, штоб Аришка своим языком ублажала транду иё баловала.

«Есть идите!», Осип – командир лесной, «Будя в голод гонять мыхи потные!» «Ох-ха!», согласилась с им видно Пелашка вся. Жопой уж потому што тряслась над Аришкой-невольницей, да сбирала глаза с потолка, што поотлетали на чуть…

Аришка же баловалась уже с иё пиздой: прикусив, мотыляла губу, да помыкивала под волоснёй. Только выбравшись уж, распрямилась, да почуяла: и как же впрямь хошется исть! Оставалось ещё хлопотать аж два дни…

Весна 41-го занималась легко, а отпускать не хотела ни по что. Так и стоялось в краю берёз всё полночное зарево от неба до неба в край. Уж и Троица вышла вся и Купала находил, а деревья всё нежились в слабой зелени, и трава шла в третий укос.

Зайцы по утрам тревожко прошмыгивались по селу, тоже расплодились почище китайцев-та, по меткому выражению Ивана Васильевича Детляра, местного скотовода и антрополога со стажем.

Иван Васильевич жил с семьёй на самом краю села, а траву в этот год не косил ни в один из укосов. По трём опять же причинам. Во-первых, он больше любил созерцать внутренние глубины и недотронут-укос. Во-вторых, в гостях были немцы о тот год, как раз, и село было организованно эвакуировано, ввиду особой стратегической важности. Василич же был оставлен по законам славянского гостеприимства за хозяина для встречи гостей и для связи с назначенным в партизаны лесником Игнатом; за хлопотами и было некогда косить сено-то. «Немцы косют хай!», думал иногда довольно-таки беспардонно Иван Васильевич, «у их техника…». В-третьих же – так он и в прошлый год не косил! А к жене, Марье Гнатьевне, был внимателен: очень всегда любил послушать, что она по поводам этим трём или другим каким говорит…

А Марья Игнатьевна уже говорила красиво, порой с изысками и всегда от души – что позаслушаешься. Иногда же молилась в углу за мужа свово, Ивашку-Иванушку, чтоб господь вразумил, да за подраставшую дочку Оленьку, чтобы ей упаси бы чего.

– Крепко верующая уж ты у меня! – смеялся Василич бывало над ней, как назначенный ещё о ту осень попом Гаврилою в потомственные атеисты. – Смотри в вольнодумство не обратись с устатку-то!..

Но сам именно в такие моменты любил погладить её по шелковисто-упругой пизде: Марья Гнатьевна в минуты моления покорна была и смиренна особо, что Василича всегда одновременно и утешало, и тревожило, и было всей иё нежностью на руку…

Характерами Иван Васильевич с Марьей Игнатьевной за многие совместно нажитые годы были довольно похожи уже. Оба покладистые, с людьми схожие, в меру степенные. Но были и различия, уж каждому, наверное, браку присущие.

Вот Марья Гнатьевна, к примеру, покладиста была в отношении разрешения сложных житейских споров. А Иван Васильевич больше любил покласть на обязательные виды занятий.

Или Марья Гнатьевна со всеми подряд, почитай, людьми общий язык легко найдёт, а Василич боле женский пол предпочитал. Что поделаешь – с выбором…

Да сызнова вот же взять этот самый вопрос с теми немцами – хоть в общем согласие и наблюдалось, как вынесенное на сельсовете и обсуждению не подлежащее – ждать и всё – а… А в частности каждому по-разному жда́лось. Марья Гнатьевна ждала беспокойно, тревожилась почём зря, иногда выскакивала в споднем на зорьке в уличный ряд.

– Чиго?! Не идут? – иногда смеялся, а иногда был и строг с ней Василич: утро же! Спать бы и спать… – Эх-ты! Ебёна-курёна, разведчица!..

Но вставлял с удовольствием: больно с беганья по первороску была супруга взогрета и снизу мокра…

Сам Иван Васильевич ждал этих гостей без излишнего выверту, немцы немцами, конечно, хуй их знает и что, но не терять же головы от событий возможных вокруг, голова должна быть на месте всегда, на плечах!

Хоть что правда, то правда – не хватало прямой информации об окружающем мире с тех пор, как ушло в эвакуацию всё стратегическое село, а вражеские союзники из америки заглушили первую и единственную программу сельского радио буржуйскими голосами. По-нерусски Василич не понимал, а последние слова Вождя и Учителя сорвавшиеся с сельсоветского ржавого репродуктора запали в душу: «Враг должен быть уничтожен изнутри. Фашизм – категория нравственная, а идеология унизительная. Немец – брат русскому человеку. Фриц – однополчанин Ивана. Фашизм же взывающий к жестокому и бессмысленному противоположен в основе своей идеям светлого будущего и должен быть уничтожен. Уничтожен каждым индивидуально и в первую очередь в самом себе. В этом наша сила. Враг будет разбит. Победа будет за нами!..».

О самих же немцах Василич с Марьей Гнатьевной знали лишь понаслышке. Что да, есть такой народ, даже будто бы технически грамотный и европейски культурный. Но верилось не всегда.

А как поди, когда отродясь ни один немец в их края не наведывался!

Правда, в последнее время обрывки сведений с фронтов боевых действий стал приносить партизаном Игнат Постромка́. По его словам он встречал «кой-кого из своих тут кой-де». Но Василич Игнату верил заново опять не всегда, потому как в краях их округ на тридцать и сорок вёрст «кой-кем из своих» мог быть только медведь, а Игнат он хоть и лесник, конечно, и партизан, но жопу ведь лишний раз от печки же не оторвёт! Молодец.

Одним словом неделю ждали уже, а немца всё нет. Ну нет и нет – своих дел…

А первым делом о ту весну было, что понравилось Иван Василичу дочку Оленьку за жопу брать. Нет, не срам какой чтоб дитя пугать, всего четырнадцать лет, но при случае как подставлялось ему, так уж не упускал. Да и что – жопа ж мягкая, тёплая, а Оленька уж оволосела поди может быть, так было с чего её теперь полюбить.

Хоть Василич, к слову сказать, и всегда дочку единственную уважал, любил, тешил сызмальства. Потому он, к примеру, с ней шил. Говорит «Давай покажу!», чтобы пальчик ей не уколоть и так далее, а какое там покажу, когда показывать доводилось всё больше самой Оленьке. «В зубы нитку-т возьми! Ум не зашить, как присутствует!», смеялся Иван Васильевич, а шил то подол на ней, то рукав, то блузу, зайдя со спины. И если грудь была несмела у Оленьки ещё, то ножки гладкие до бёдер были уже ох и ого, усмотрел Василич. Под мыхой пух тёмный вьётся – доводилось видать. Шить Василичу нравилось.

И вообще с дочкой и корову доить стал порой, и в лес, и даже мужским каким делам её обучал. Голубей пускать!

Марья Гнатьевна поначалу ворчала – «Ну что ты до ей пристал? Дюже мягкая? На голову б ищо закинул дочке подол!». «Мала ещё – на голову!», строго отвечал Иван Васильевич. Мария же Гнатьевна скоро перестала ворчать, видя как и дочка всё при отце теперь, и муж гляди чего лишнего в доме с пользою сделает.

И всё шло бы по-тихому, а тут припёрся вонтот партизан. И чуть не с порога рассказал на всю горницу, что «Неурожайный, вам прямо скажу, год этот, нынче, на баб. С эвакуацией вашей!..» и так далее. И на вывод подал – «Уж придётся, Матрёна, тебе потерпеть…». На что Мария Игнатьевна попросила Оленьку закрыть уши, улыбнулась и сказала ему в ответ доброе:

– Пыйшов на хуй! – и кивнула: – Всё, Оленька, открывай.

И Игнат остался у них на ночь. Ебал он в ту ночь Марию Игнатьевну на русской печке по разному, а Иван Васильевича тревога брала: как же в ночь-то лес остался без партизанской охраны!.. И, в конец, не утерпел – слез с кровати, накинул сермяжный пиджак и пошёл с мыслью лес охранять.

В сени вышел, да думал кошку Марфушку пригладить, а как глядь, а то Оленька ссыт. Дело нужное, что тут сказать, особенно если ночью. Так он пригладил тогда Олюшку. Наверху, и внизу, и пошёл.

Когда слышит шаги за собой. Обернулся – сонная Оленька провожает его.

– Ты куда?

– Это ты куда! Я – в лес партизанить всю ночь, дело важное. Порядок быть должен? А ты спи иди. Утром приду – расскажу.

– Я с тобой!

– Ну как же! А спать?

– Завтра потом. И не хочу я спать, с чего ты взял! Хочу партизанить всю ночь!

Ну, тут что? Пришлось взять. Вместе пошли. А ночь лунная на Купала, ветерок лёгкий свежий в рубахах шуршит, филин далеко себе охает, хорошо стало быть им идти. Вот Оленьку ни с того любопытство и разобрало.

– Тять, – говорит, – а чего это дядя Игнат нашей матушке такое нарассказал за вечером на ушко, что и до́си ебёт?

Василич споткнулся слегка, но сдержал форму.

– Чиго-чиго! Про мисиршмит обещал рассказать! И как советский танк Т-34 стреляет, что знает сказал…

– Врёт, пиздюк! – засмеялась Оленька. – Советский танк Т-34 ещё не построили. 41-й год на дворе! Ещё б «калаша» припёр! А ебёт, между прочим, по-правдашниму!..

– Тише ты! – успокоил Василич разбушевавшегося дитя. – Не гогочи, как полоумная! А то всю нашу разведку партизанскую накроет не при тебе будь сказано чем. Про мисиршмит-то правда! Сама видала как они пару раз летали в огороде по небу туда-сюда…

– Ой, видала я его мисиршмит!.. – прыснула Оленька. – Как за угол ходил. Так за тот мисиршмит матушка, поди, и ебётся-то с ним!..

– Где ты слов-то таких набралась! – пристыдил Иван Васильевич дочь, но слега шевельнулось в штанах.

– То всё в учебниках, – ответила запросто Оленька и вдруг остановилась в задумчивости.

Видно луна грела дюж.

– Тять, а ебаться вкусно людям?

– Ты чего? – остановился и Иван Васильевич. – Вкусно, конечно. Чего б они себе еблись, когда б невкусно было? Чего это ты? Пошли.

Теперь Оленька шла, оставшись в лёгкой задумчивости, и чуть позади. На одной из лунных прогалин сделали привал.

– А почему тогда меня никто не ебёт? – спросила Оленька.

Василич подумал-подумал и не нашёл, что сказать. Попробовали, но было тесновато, и Василич не стал нарушать…

«Да и дело-т не первое», объяснял, «Это всё и со временем и само собой. Можно и по-другому и ещё ловчей». «Врёшь!». Не врал. Ладонью умостился слегка, потом чуть языком и Оленьку подорвал. В первый раз такидолгопотомвозвращалисьдомой…

В дом под утро, а в доме все спят. Марья Гнатьевна раскорячилась – повезло ей сегодня всю ночь.

– Фу, мамка бесстыжая! – тятьке на ухо шёпотом Оленька.

– Ничего. С человеком бывает, чего взять-то с него от со сна!.. Иди, не подглядывай!

А сам Иван Васильевич подобрался к разверстой супруге и разворотил матень на штанах, выпростая чуть не с ночи ещё напряжённого.

«За Родину так стоять!», уважительно подумал Василич, взглянув на свой хуй и потревожил слегка головой калёной прохладно-развёрстое влагалище спящей Марии Игнатьевны. Мария Игнатьевна сладко улыбнулась по привычке, но не проснулась. Осторожно, чтоб не будить, Василич встромил наполную и легко покачал бёдрами, прилаживаясь. Но уж больно был нынче стояк друг-суров. На пятом или шестом толчке Марья Гнатьевна застонала исполненно и проснулась.

– Где пропадали-то? – спросила, подмащиваясь под тугой внутри ластки напор.

– Партизанили, – сказал Василич, покряхтывая. – Ольку чуть не отъёб! Да туга ещё… Ух-х-хм…

– Ты чего? Ох-хо!.. Она ж дитё ещё только рождённое! Поди циклы еще не пошли… Ох!..

– Кх-эхм… да не, пошли… я спрашивал… У ней волоса в трусах уже побольше твово!.. Кхм…

– Да ладно тебе… ох… врать-то!.. Нешто я не купаюсь с ней… ох-хо… и не вижу… каки там волоса… только пух..х..Ох-хо-хо!..

– Вот я бы с ней покупался!.. Там глядишь, по распаренному бы и прошло… Укх-м! Ого!!!

– Ох-хо-хо!.. Ох-хохоюшка!!! Ох, хорошо! Вжми, вжми иго…

– Ага!!! – молвил Иван. Васильевич…

– Ой-йё-ёёёёёёё! – зашлась полушёпотом Марья Игнатьевна…

Задул Ивашка до липкоты между ног протекающей, загоношилось в ней всё…

– Думала к утру буду совсем никака, ночью делалось что! А поди ж – как по утрему в сладость пришлось… – говорила, уже приходя в себя, прильнув к мужнему уху, Марья Гнатьевна.

Но Иван Васильевич, напартизанившись, спал уже, как убитый.

Игнат проснулся и понял, что он тут не доделал чего-т. Он глянул себе под низ живота на заново встревоженное достоинство и догадался – чего…

– Гнашенька, пощади! – взмолилась Марья Гнатьевна. – Уже видеть твою не могу карамель!

– Ванюта впёр! – удовлетворённо определил, трогая за смачно хлюпающую Марью Игнатьевну, Игнат. – Мастер, слов нет…

– Гнаш, Ванютка-т чего! – прижимаясь уже к Игнату, шептала Марья Игнатьевна. – Оленьку в лес водил. Там хороводил её, влезть не влез, а слюней назаставил пиздой пускать! А как пришёл – мне загнал. Очень крепко сегодня сложилось у нас. Смотри, теперь без задних-то ног оба спят…

– А мы побудим кого! – Игнат подмигнул Марье Гнатьевне. – У меня-т чуть поменьше твово, так может вместится...

– Ты с ума…

– А чего теперь девке зазря спать?! Да ладно, шучу, шучу. Пойдём, посмотрим, как там она спит, раз уж без задних ног.

Марья Игнатьевна одеяло на Оленьке задрала и рубашку ночную ей подняла, а Игнат губы в стороны развёл:

– На спор девке войдёт мой хуй! Берусь во сне, что и не почувствует! Ты же знаешь, Марусь, я же бдительный…

– Ну дуй давай, мне уж самой невтерпёж!.. Лишь аккуратнее…

Оленька сладко зевнула ротиком, да в лёгкий вздох и побегла во снах…

– Ивану сюрприз, как проснётся!.. – натягивая штаны, вполголоса говорил Игнат.

Марья Игнатьевна собирала на стол перехватить ему на дорогу. Под Оленькой подсыхала небольшая лужица крови, а она лишь блаженно щурилась во сне от лучей в окно вовсю уже утреннего солнца.

Тут немцы как раз и пришли.

– А что это у вас тут за бардак, – говорят. – Партизанская работа не налажена. Все свалили куда-то. Мы сейчас ещё немного повоюем так и пойдём домой совсем…

– Всем стоять! – это проснулся так Иван Васильевич, будто и не спал никогда в жизни он, а был всегда самый как за честное слово себе часовой.

– Я здесь, – говорит, – самый старший над всем селом и в ответе за межнациональное гостеприимство. Никто отсюда, так я вам скажу, нихуя никуда не выйдет вообще. Пока не отведает пампушек тех самых, что печёт моя дорогая жена, Мария Игнатьевна.

Ну немцы реально выставились: это всё, снова здесь не европа, а какой-то дурдом! А тут ещё Игнат затягивает свой ремень и говорит:

– А партизанская работа у нас налажена, шо с хуя дым! Я как раз вот иду по делам за болото, на котором тропы никто не знает кроме меня, до железной дороги отпускать под откос поезда. А здесь у меня выходной и отгул был, как полагается. Как у людей. Я Марфу ебать приходил.

Немцы – всё, думают, конкретно приехали. Нам примерно так и рассказывали. Вместо культурного обмена одна экстремальная эротика. Оленька между прочим с неприкрытой жопой спит, а ведь война. Марья Игнатьевна тогда уж догадалась прикрыть.

Короче, садятся немцы за стол и просят им налить шнапса, иначе они ни хуя говорить не будут.

– Это при детях-то водку жрать! – спросил, как хозяин, Иван Васильевич вежливо.

– А оно же спит, – говорят немцы.

– Нет, при ребёнке не стоит водку пить, это верно, – авторитетно сказал Игнат и вышел.

Той же летом подался Иван Васильевич до свояка, на село Малый Сад.

Свояк его, Волок-Ласка Андрюха Сергеевич, приходившийся помимо какого-никакого родства ещё и другом сызмальства Ивану Василичу, давно звал уже откузмить красу общую их по школьным годам Наську Насадницу. А тут в само время и случай к тому подоспел: намерилась Марья Игнатьевна рожать месяцев через семь, так и выслала Ваньку свово, бишь Ивана Васильевича, за бельевою мануфактурою на славную ситцами Малосадовскую сельпу.

Долго-короток путь, шёл Иван Васильевич, полем-ветром дышал, не заметил, ка и пришёл.

Сразу сказать – Андрюха Сергеевич был занятой человек, потому как служил председателем в правлении тамошнего их колхоза с названием «Красный Мак».

– Проходи! – он сказал Ивану Василичу, как другу старому вредному, и руку пожал не у себя в сенях, как человек, а посреди кабинета рабочего. – Где же ты пропадал, подкустный волк, когда тут, быть может, события, и друг по классной лавке жениться решил?!

– Да ну! – не сразу поверил Иван Василич проверенному холостяку и женскому прихвостню с малых лет. – До куды ж тебя с радости вскинуло! Ври, да знай меру!

– Ну, а Наську-то хоть поибём?! – Андрюха заулыбался во весь рот, поправляя за хер штаны. – Она тут ходуницей такой ходит, баловна, что мне одному на неё уже недосуг подымается! Я её так и поставил в известие – мол, придёт Ванька, вызнаешь сразу одно между двух, оневестим тебя, как по-прошлому!

– Ну? А она? – Василичу был до глубин знаком терпкий нрав Наськи-козы, которая во вторник никогда определиться не могла – в среду даст или нет?..

– А она, как положено: меня насмех, пизду наутёк… С ней тогда-то сладу не было, а теперь…

Теперь была Наська ихня Насадница второй десяток как замужем за легендой прошлой гражданской ещё несуразицы Проймочкой Сегод Балахваром.

Комполка Сегод Балахвар доводился Андрюхе старшим кузин-брательником, и уже стоял напрочь за Родину, когда они ещё пускали «китов» из своих лишь образовавшихся прыскалок Наське баловнице на голени или в любопытно подставленный кулачок.

И теперь Настасья Димитриевна Проймочка строга была не только женскою, но, вдобавок, и домовитою строгостью: как никак бабье хозяйство на ней, и три разнокалиберных рта о том в напоминание!

Дети ж у Сегод Балахвара удались все в него – весёлые, бойкие и на любой деревенский подвох просто до окружающих слёз неуёмные.

Старшая Лидочка, к примеру, славилась умением добывать фрукты и овощи к себе в натюрморт ото всех ей огородов повстретившихся. Срисовывали потом тот натюрморт в три пуза, до липких ушей. По ушам и ловились – драли за липкость их ту все, кому не лень, умоляя просить в другой раз, а не вытаптывать. Но просить Лидочке, как будущей вольной художнице, вовсе не виделось…

А Сашенька, четырнадцати лет теперь, и вовсе ещё при рождении… начу́дило… Сашенька родилось не мальчиком и не девочкой по отдельности, а сразу так как бы вдвоём – над прорешкой болташка висит!.. Теперь же и сиськи повыросли, с кулачки… Так Сашенька то проказничал, то проказничала: наряды менять через день, и то голосом в баритон разговаривать, а то жеманиться и взглядом от всех уходить…

Один Проймочка Поликарп, одним словом, был ещё в силу своей неприметности серьёзен вполне человек – было ему такое количество лет, за которое портков в награду не полагалось пока…

– А помнишь, Вань, как мы иё за стожком среди поля кудлатили?! Нас ещё бригадирка Утючиха выследила, когда ты Наське мыхи лизал… Да нам под зад и в рядок, на строжь-допрос! А у Наськи так долго доискивалась правды-матки взасос, что та пунцовой ходила с неделю и на Утючиху ту только улыбалась, да отворачивалась…

– Ну, а как тут у вас оккупация культурно проходит? – поинтересовался Иван Васильевич, тему переводя, чувствуя, как упирается в пуговицы штанов его передовик при воспоминаниях о родимой о Наське Насаднице. – Порнографию в клуб завезли?

– Да рази ж то порнография!!! – не привык жаловаться председатель колхоза Андрей, но тут не стерпел. – На смех в школу отдать, как пособие, а не в клубе солидно-житейском крутить эти их приставания до несчастной пизды! На такой порнографии в три смены укос не построишь! А у нас само жатва, сам знаешь… Жаловаться на них в Лигу Наций, да некому… а мне некогда…

– Ладно-ладно, с себя посмотри! – вступился Василич за оккупационный режим. – Чай, не один тут такой, голливудами тебя снабжать! На всех шведов-семейников не напасёшься!.. Пошли лучше уже от теории к практике…

Он подобрал с полу уроненную в дружеских попыхах котомку и вытряхнул на председательский стол ручной работы лакированный самотык с резиновым набалдашником.

– Подарок Настасьюшке!.. Как думаешь, подгадал с размером? А то я уже и не знаю, какая она… А ты тут под боком всё ж…

– А не погорячился, Иван? – с лёгким сомнением покачал головой председатель колхоза «Алый Мак». – Как бы нам наша Настенька этот размер самим в задницы не повставила!.. Говорю, дуже стала бойка…

– Дастся! – уверенно почесал Василич мерно зудевшие муде. – Я иё сто лет не видал…

Он заправил самотык за пояс штанов на манер турецкого ятагана и взял со стола у Андрюхи бронзовый бюстик Учителя.

– Пошли, сил уже моих нету терпеть… – обронил до Андрюхи Сергеевича, и они ринулись через уличный жар наспрямки до крепкого пятистенка всех Проймочек.

По улице пропылить никто не помешал, только старушка Онега Никифоровна рассмеялась им встречь: «Никак на рыбный лов собрались, охотнички! Али в ратный поход на куней?! Саблю в пролубь не оброни, лиходей!!!». Но с Никифорыны неча взять, как с потешницы – ведь всю жизнь проебалась, смеясь!..

Андрюха тронул ногой лозовую калитку, и та растворилась, пуская во двор. Огромный Полкан, вбежавший за ними вслед, принялся теребить Андрюхе штаны на предмет обещанных председателем ещё с позапрошлого раза костей.

– Сегод, открывай! – Андрей как мог хорохорился, чтобы держать себя покрепче пред Настей в руках. – Я пришёл извещать вас с квитанцией!

Послышался грюк падающего в сенях жестяного ведра, громовой раскат вежливости, и дверь широко распахнулась. Хозяину дверь была явно мала, он выбирался из неё, как медведь по весне из норы, и ворчал:

– Сегод, открывай, Сегод, закрывай… На какой писюн мне, Андрюха, квитанции?.. Я в правлении две недели уже как вычищенный – дай отдохнуть до перевыборов!.. О, Ванют! Ёхин хуй тебе здравствуйте!!! Ванька!

Медведь-обрадовень полез обниматься с Василичем – на свадьбе Настасьи Димитриевны, было дело, пили крепкую они только вдвоём, когда не осталось уже никого рядом в поле и было светло уже… С тех пор уважались друг с другом всерьёзную.

– Настя! Насть! Погляди, кто пришёл! – Сегод-великан загонял их в проём. – Вы за делом, ребяты, али так? До Семёновны бегть?!

– Наську драть! – коротко по-лаконичному изложил озабочен Андрюха. – Отставить Семёновну!

– Под Семёновну драть веселей… – не с Андрюхино горячился Иван Васильевич, упоминая волшебные вкусы питейных зелий от живородящей вакхательницы. – Да уж некогда, правда – у меня по Наське стояк-плакса в штанах!

– А даст? – хозяин жены впал в раздумие. – Сам третий день хожу к Кусюнам! Она же то ли шаболдается, то ли сама управляется, в толк не возьму. Не допросишься…

– Ничего, мы затем и пришли… – Иван Василич увидал Наську и онемел от радости встречи. – Настьюшка!.. Какая же… стала-то… крепко красивая!!!

– Не виделись год только… – с боку Андрюха Сергеевич подсказал.

– Вот тебе, Настьюшка, маленький памятник Вождя Революции! А вот хуй! – протягивал и доставал Иван Васильевич подарки по очереди – бюстик Учителя и запоясный самотык. – Конопельным маслом промазывай, будет помощь тебе по хозяйству! Ну, а теперь…

Он развёл широко пустыми руками, открывая доступную взору натянутую ширинку. Лидочка прыснула, сидя на лавочке, и толкнула в бок Сашку.

– Ванечка! – Настасья Димитриевна и по малолетству бывало текла после долгих разлук, а тут просто как надвое лопнула – позабыла и что сказать-то положено и что от счастья того говорят…

– Ну так дашь? – Василич подолгу не любил в игры квохтать, когда первый зной льёт ещё по ногам. – Как, Андрюха, кто будет первый макать?

– Фу, мамка потная!.. – засмеялась Лидочка, позаметив испарину от приступа любви на челе у Настасьюшки.

– Цыц, дурёха! – прикрикнул Сегод на неё. – Взопреешь сама, поди, кода тебя наощупь пробовать под подол!

– Давай я попробую… – предложил председатель «Рудого Мака». – Держи её, да топырь… Поднесу головастого ей под зад, так узнает, как школу прогуливать…

То был старый оверенный трюк – за сараями Наську «наказывать», за плохую отметку или за систематичный прогул… Наська в те времена, как отличница и прилежница, от таких наговоров становилась не в меру податлива и сама тянула себе булки в стороны. Вот и сейчас наклонилась сильней, вздохнула в чувствах, да вся и выставилась…

«Гляди, Санька, какое у мамки окно!», зашептала на лавке Лидочка, хулиганя, на мамку указывая, «Когда вырастешь, тебя тоже будут так драть!». «Лидка, дура!», Санька не в шутку обиделся на привычные сестрины баловства, «Я до обеда пацан! Это тебя будут драть так, что всё в трусах взъерепенится!». «Ха, пацан! Ты, пацан, не забудь про собрание в твою честь!», Лидочка ловко парировала и, схватив в руку, сильно сжала Санькин надыбленный хуй, «Что – на мамку стоит? Молодец…».

Андрюха не мешкал – вогнал по самые перекатники и распрямил стойку Настеньке, выставляя на весь обзор всем заголённу полюбоваться пизду. Подолу опасть не давал, и уж проёбываемая потихоньку сзади Анастасия Димитриевна поверчивала им вынуждаемая поблёсивающей влажно пиздой всей в шерсти в очерёдок на обе все стороны…

Иван Васильевич полюбовался с минуту лишь и не удержал больше ретивости – поднёс плакуна своего нацеленного под пушистый покров. Потом хуем водил по пухлым достойным губам у Настасьи Димитриевны, натыкаясь поминутно на ходуном шатающийся Андрюхин стояк у неё в пизде. Мокрые свитые кольцами волоса Наськи интересно шершавились по залупе и обрывали терпёж. Иван Василич не перенёс уже этой баталии и, подставив втугую, поднатужился, да крепко вжал: хуй его взбрыкнул стояком и впёрся по самое некуда в широкую щель, не дождавшись покуда оттуда уйдут…

– Ах и ах! – произнесла Настасья Димитриевна, очутившись одним прощелком разом на двух. – Дети, вы бы хотя отвернулис..са! Скажи им, Поликарп!

– Пусть посмотрят, не каждый день… – смилостивился голым перцем над кубиками младшой Поликарп. – Да и ведут себя смирно… не мешают мне… собирать…

– Сунь ей в зад, Дрон! Чего уж там… – посоветовал Сегод-великан, чуя, как нарастает балда в штанах на жену, и подумывая, до какой бы податься из кум.

– Не, в зад не войдёт, – поразмыслил вслух Андрюха Сергеевич. – Да и никогда не входил, сколько пробовали. Не та конституция!

– Да что вы такое говорите, дядька Андрей! – ни с того взвилась за матушку Лидочка. – Маменька пялится в зад! И с папкой умеет и так… Удумали нам – конституция!

– Лидушка, не гоношись! Оо..х!.. – рассмеялась, не вынесла надеваемая на обоих Настасья Димитриевна и прижалась распахнутым воротом, да сосками воспрявшими к волосатой груди Ивана Василича. – Дядька Андрей шутит же издевается над тобой, над дитём, а ты веришь ему!.. Ох!

Настасья Димитриевна напружинилась и выпустила попой созвучный её настроению «ох».

– Ох-та! – Андрюха завёлся вконец. – А вот я те заткну! Пробку в ту уту-крякалку! Правда, нешто, Лидушка, гутаришь – даёт мамка в зад направо-налево подряд? Не стесняется?

Андрюха Сергеевич вынул свово гоношистого из намокшей прощелины и подставил к Настасьиному мало-дуплу…

– Ох-ох-ох… – запричиталось Настасьюшке, как стал давить головой в узкий стан. – Саша… Сашенька… помоги, моя девочка…

– Да ну вас ко всем сразу странникам! – осерчал и на мать Александр. – Какая вам девочка!

Но залупу Андрюхе промазал маслом льняным пополам с розоцветом.

– Ну, так конечно пойдёт! – довольно заржал когда-то давно агроном, а теперь председатель колхоза «Повызревший Мак» и в один отважный качок вгнал в таку глубину, что Настасьюшке небо с овчинку повиделось и у горла дыханье свело…

– Вот и хороша! И достаточно! – стал заливать между ног из насоса горячего Иван Василич молочные реки Настеньке в кисельные берега. – А и люба же ты, Краса-Настенька, а их… ххх… ха!.. ха… ро… шшша!!!

– Ой-ой-ой!!! Удружил!!! – сполошилась и Настьюшка на полсела. – Ай, схорошилось!.. Аой, хорошо-ооо!!! Ой, Дрюшенька, держи крепче за зад!! Ой, Ванюш, о-о-о… О!.. О… до-о-олееел!!!

Заколыхала трандой, затрясла на коленки себе хрустальными ручейками, да каплями, да запричитала по разному…

Уж Андрюха смеялся над ней: «Подержись-подержись, душа-Настенька! Вот щас в жопу тебе натрушу!». И сжимал до бесчувствия булки ей. Сильно бил бёдра в бёдра, пока… Пока и сам не пошёл выходить в небо вон. Захлестал на большой глубине, да и поудобрил тропу…

…И ещё по разу удачно пришлось, хотели под смех и по третьему было пустить, да утомилась Настасья Димитриевна рачки стоять, а тут до случая впрыгнул в избу вестовой от верховода Малосадовской партизанщины.

– Сашка, дуй на патриарх-комитет отряда нашего! Заждались уже, бум с тибя недоимку сымать, сукин сын!

– Ну, ты не сильно-то горячись, остружка вершковая! – поостудил чуть Санька вестового, как свово младшекашника. – Ремень поправь и галстух-ал затяни, не болтался чтоб… пионерская тля!..

– Тоже мне, комсомол на подполье повыискался… – заурчал подобиделся вестовой. – Сегод Балахвар, дай ему подзатыльника от меня, чтобы знал пионерию забижать…

– Собирайся тогда уж, Настасьюшка! До Кусюнов пробираться, поди, повышел весь срок! – домовитый хозяин Проймочка приложил руку к жинке на мягкую белу грудь, да пояснил её старым товарищам и своим гостям: – Ныне Кусюны знатн разводят кисель! Мы второй дни повадились… Так не обессудьте, Ванька-Андрюх, пожалуй, валите нах…

– Я задержусь!.. – не согласился Иван Василич. – Охота с дороги поспать…

– А я и вовсе с вами! – поддержал сопротивление Андрюха Сергеевич. – Как председатель я натуру сблажил, а как народный представитель должен уведомиться, каков вкус киселя Ийи Сидоровны!

На том и порешили.

Санька малой выскочил из избы вон первым стременем, да помчал к патриарх-колтуну на задворках у клуба устроенного сейчас по причине подпольной войны.

Были в сборе, да и подзаждались уж все.

– Что – прибег, полунощный приблуд! – поприветствовал строго основную причину собрания верховод партизанщины Приезжий Илья Громовой.

– Я готовый ответ держать! – доложил Санька зло по форме, да с пылких ног. – Так ты, дядька Илья, не суй ране времени мне в вину, залихватская выскочка!..

Чем и вызвал улыбок пробег по устроенным к стенкам рядам.

– А куда ж тебе сунуть?.. – не удержал, рассмеялся Илья-верховод, не ждавший нынче отпора себе.

– Правильно, всыпь ему, Шурка, за ворот гороху! – поддержал Саньку, пряча улыбку в усы, грамотей комитетский Филлип Артамонович Дойка. – Неча с ходу тревожить презумпцию!

Комитет загомонил, восседаючи на пустых бидонах и срубленных пнях. Одна гостья из Нежно-Волья, прохожая Ломка Наталья Федотьевна сидела по-скромному, на стуле-плетёночке. Она по случаю и по незнанию Санькиных ночных шкод согласилась вполне адвокатствовать у истязаемого комитетом мальца.

– Сегодня на комитете один лишь экстра-вопрос! – со всей серьёзностью рубанул рукой вспрявший на воздух пожилой активист Конохват Микаэл Джонотанович. – О ночной недоимке Лександера Проймочки и о неприветливости его ж…

– Собрание считаю открытым, – заявил Илья Громовой. – Валтазар, доклади…

Санька вышел на круг и с нарочитой бесшабашностью заковырялся в штанах.

Лапанька Валтазар Еремеевич встал, откашлялся, ровно в трубу, отправил до долу штаны у Санька, наставил струк и забасил со своей косой сажени.

– Ну, что тут говорить, сплошал Сахатко… Намедни в ночи, как назначенный, был отправлен в дозор подрывать семейно доверие и гоношить в медленно крадущихся на Седьмицину Пядь ночных поездах…

– Да ты не зори, увалень! – вспыхнула Наталья Федотьевна поперёк. – Не с ходу давай, утерпись!!

– Не встревай, Натали! – осадил адвокатку Илья-верховод. – Ты здесь представитель официоза, а не комитет матерей! Дадим слово тебе…

– …Нагоношить-то он, Сахатко, нагоношил… – продолжил свой крепкий влаз Валтазар. – Взял уже в оборот достойно молодую семейку из подкреплённых уж года как три. К ним забился в купу под видом горемыки-мальчонки котомочного и свой начал соблазн… На соблазн его поддались легко и муж-кандидат, и невестка-студентица той жены-воспитывательницы. Но особо на искус пошла эта сама жена и тем более мать! Кх-хэ!.. Ей добрал Сахатко оборотами, да своими прикидками так, что не уследила она за своейной дитёй, и трёхлетка Эльвира, по батюшке Метростроевна, отправилась в странствия, в одинокую, по железному поезду. Сахатко же, партизанский наш сын и брат, не обратил! Ноль-внимания на недоимку ту, упустил… как заботен был очень студентицей… Эх и кха!.. И пока вкругаля развлечение шло под пролетающий, как говорится, в окна перрон, то малолетнее баловство добралось до иного совсем конца поезда и наделало там переполох… Не обозвавши имени-отчества, рассеивало плач и тревогу на весь больше не спавший вагон и требовало доставить к нему материнское начало, которое временем тем беззаботно с Сахаткой, да и с невесткой еблось… А как вскрылась недоимка та, да семнадцатилетняя мать бросилась в слёзы не по причине оргазменной, а по причине случающегося ещё с женщинами недоверия к составу железных пламенных поездов!.. Ага… Так и обыскались потом друга друг те два полюса полевого волнения, не использомамши даже средств аварийной связи с бригадиром кондукторов… Сахатко же, по устранении этого своего наставшего на весь поезд производственного деффекту, был, к тому же, немилосерд с приставшим к нему на законовых обстоятельствах бригадир-ревизору, чем и оказал дополнительно к жутко-конфузу свому вдобавок и неприветливость… гавнюк... Ух! Я кончил!..

Оповестив таким образом собрание, Валтазар застеснялся немного, вынул и ушёл собой в тень на оскол от векового бывалого пня. Санька с мокрым очком остался теперь уже очевидным виновником. Наталья Федотьевна не утерпела и та:

– Басаврюк малолетний, племя уродьево! – недозволительно выругалась. – Как же ты малышню-то проспал-проебал, чудо-чудное?!! Я сама щас приставлюс к т..тибе, ахламонова стяжка красивая!!

– Наталья, заново упреждаю – остынь! – подошёл и погладил иё по промежности верховод. – Ты сызнова не в роль встаёшь! Готовсь адвокатничать, а не зря гоношить, тебе скоро уж… Кто у нас следующий возмётса за прения?

– Больно уж ты скор на самосуд, Валтазар! – встал из сидных рядов Недотыкамка Сидор Кулич, расправляя матню и настраиваясь Саньке в бздельник залезть. – Как ты быстро к итогу пришёл!

– Так у Сахи жопа ядрёная, белая… – заоправдывался бубоном из тени Валтазар. – Очко же тугое всегда… да и готовился я к выступлению, почитай што с утра…

– Я вам так расскажу – происшествие это не происшествие, а позорный и жуткий спецально разор на всё наше общественно мнение! – круто забрал сразу Недотыкамка Сидор в охапку к себе, да и было с чего: от Валтазара была мягка Санькина задница мокрою и не обязывала к себе долгий подход; Санька аж закряхтел, дуя щёки с усердием, да в коленях дрожа… – По над нами угрозой фашизм стоит, а городские коммунары нас подымают на смех ежечас: «партизанский режим»! Мы как между огней ситуация!! И в этот ответственный миг нам такого спускают леща и такой подставляют под нас голый зад, что иб..би нехочу!! И Лиссандр после этого нам, предлагаю, не друг и не брат партизанский проверенный в многих и многих походах и проделках дотошных! А нет – пусть он будет, как славная блядь: дня на три поставить в дозор подпирать наш дощатый забор, да выпрашивать у гостей с оккупантами их гостевой хлеб за крохи любви! Али на трассу-шоссу его с голой задницей… да… выбросить, на шоссу: пусть проходящие армии пообслуживает с вывеской «Бессердечный позор!», обьясняя кажному встреченному всё сызново… да… про то, как подвёл под алый пунц любимую Родину!! Да сподобится знать уж тогда, как партизанское, ему родное движение подставлять под монастрелл… Ага… оприходовал… Всё моё мнение!

– Молодец, Сидор, верно сказал! – одобрил его верховод Илья Громовой. – Кто ещё хочет высказаться?

– Заебали уже! – сообщил Санька, трогая за мокрую-липко пробитую дырку в заду и пытаясь по гордому распрямить затекший чуть стан. – У меня пересменка, валите нах… Я отпрашиваюсь на уборную!

– Ну, штож! Передых назначается в прениях – давалка скатилась в отсутствие! – засмеялся, вращая ус, Илья Громовой. – Но в умах не расходимся – готовим привет пиздюку этому недостойному партизанского звания на пришествие!..

Санька вмиг, почитай, обернулся – чего там, чай не выдумывать што, дело-т пошти кажнодневное, обычное. Раз, и вновь на кругу, жопа белая. Стоит, пока никуда, как одно вам ни в чём несведение…

– Что повыпучилась, как игорна каза! – слега загрубил с панталыку особого активист молодёжи Болтовой Игор Кузмич. – Подставляй уж розетку, коль знаешь как! Илья, што за заминка, вели ей платье кверху драть!!!

– Отъебут… – тихо охнула та «игорна-каза», Санька-крашена; да вся покрылась парчою в конфуз перед мужним собранием.

– Ладно, Игор, не дуболомь, как ярило-бычок! – Громовой дал отворот молодому прожектору. – А ты, Санька, как помнишь за что отвечать, так и будь добра разганешись… Помнишь хоть, али стыд все глаза заневестил уж?

– Помню… чего… – глаза у красавицы долу горят синим пламенем, а щёки розовеют вовсю: надо юбку сымать…

Но недолго уже ерепенилась – чай жжот жопу вина! – и накинула платьюшко цветастым подолом на зад. Стала красива видать, как уткнула в коленки, да выгнулась белой лебедью на общественный всем обзор-обсуждение.

– Я наддам, командир! – лихо выискался партактив Антуан Ничипор Егорович. – Мне у Саньки всегда пизда нравилась: и в разбор, и как с ей на разведку ползти!

– Ничипор, не блудь! – верховод сам держался за хуй, чтоб на партизанскую юницу тот штаны не порвал. – Излагай, как партактив, соображение!

– Изложу! – самоуверенно заявил Антуан и головою боднулся под тут и повлажневшие губы пизды. – Шурка – девка управная, говорю: и на фронт с ней идти удовольствие, и в тылу отсидеться не грех, без забот не оставит! И знаем мы Александру Проймочку не первый день, да и не по первому году ебём, тоже нужно учесть… И хоть случаются, прямо скажу, недостатки у ей в конституции, когда через день она сама обращается невесть во что и сама может раком поставить угодно кого и даже оскорбление нанести партактиву и партии, но… Но, скажу вам по честному, Санька нам дорога, как товарищ и дружка сердечная. Оттого попрошу: нехуй вам сильно девице наддавать в межкрендель! Ну, сзевнулось случайно в ночи, что поделаешь… Может быть ей, девке нашей сознательной, захотелось, вконец-то, повыспаться вместо ваших бессонных дозоров в пути…

Расслабившая было уши Шурочка поднапряглась вся и недовольно взбрыкнула задком.

– Хароша, Шурка!.. – одобрил её Антуан, удерживая крепкой хваткою в поясе. – Я и говорю – покрути, так мы с тобой на дни в такой позамылимся гарный поход!.. Продолжаю всем вам, несознательным! Встали вы сильной горой за утерянное дитё? Всё по правилу?! А усмотрели, ага, что пред вами не совершеннолетняя блядь, а само-то дитё маломерное?!

Шурка крутнула бархатной попочкой так, что любому бы с корнем повыломала. Окромя партактива, конечное…

– Вы настали ребёнка крушить в голу задницу! – продолжил, держась, да по-крепкому радуясь Санькиным недоволь-выкрутасам Ничипор Антуан. – А я так вам скажу – недостойное это занятие! И предлагаю выдать нашу Саньку, как тайну партизанску сердечную, ёйной маменьке, Анастасии Димитриевне! Потому как и неприветливость у иё от того, я считаю, что устала девка от вас, партизан… С вашей ё..-партизанщиной! Потому как стомили иё, и она уж брыкается-просится – изо всех сил, да до маманьки в гнездо!

Сашенька действительно билась столь резво, да гонисто, что и удумать можно было сподобиться – от радости! Но нет… От таких партактива речей оказывала Сашка само, что ни на есть, активное сопротивление, и лишь малахайка-пизда пускала слюни предательски, а Санька сама не согласна была ни за что, чтобы к маменьке! У маменьки хоть и добро-тёпло гнездо, но уж больно предпочитала партизанская девушка Александра Сегодовна Проймочка, чтобы и там, и там…

Рассмеялся весело речи своей Ничипор Антуан без заботы о всяком приличии так, что пустился пунцовый ал-цвет горячо ощущаемый по кончикам Саньки ушей и щекам. Вполне весело разгоготался Ничипор, да смог: удобрил девке благодатную почву-бархатку сгущённым потоком своей малафьи… Заслезилась от счастья навстречу пизда, не удержалась, да прыснула… Тут уж на весь круг веселья наделала: на всех хохот нашёл!

– Молодца, Ничипор… ей отрядил!.. – отсмеивался сам верховод, Илья Громовой, наставляя в расщёлку промокшую и свово баюна. – Санька, вспрянь чуть… знаешь сама, не войдёт…

И потряс чуть размером своим уже у Сашки внутрях, отчего девку разом повыгнуло, да чуть ли не приподняло на удобной каряге наездницей…

– Ох..ха… ох..ха!.. – забилась Санька невестицей. – Нет! Нет, дядька Илья!

– Тебе что комсомолка говорит! – взвилась вновь Наталья Федотьевна со свово стульчика на верховода сующего. – Ты бы ещё ей в бзделку придумал такое вставлять!..

– В бзделку не наработала ещё в этот раз всёж… – с сомнением, ведя протокол, покачал головой Дойка Филлип Артамонович.

– А мне? – предложилась нечаянно проститутка соседнеколхозная.

– Годи, Наталья Федотьевна, дотерпи до окончанья разбор!

– Нет, дядька Илья! Всё же… нет!.. – продолжала в писк голосить несдавательница-Александра, растягивая изо всех силов аппетитные свои скромно-булочки на стороны: – Я предполагаю уже с вашей стороны… волюнтаризм!

– Осуждаема слова лишается, – залупил уж у ей вглуби верховод. – Игор Кузмич, пооформь!

Молодёжь активистская с удовольствием раздобыла в руку себе пряно пахнущий свой угощенец.

– Держи, Сашенька! – Игор Болтовой умело завстрял меж губами у не поспевшей что-то промолвить виновницы. – Эт т..тибе наставительство от миня по общенью с городскими паравозо-кондухторами… Знала, штоб, когда и как нужно рот раскрывать!.. Ой-ух… не кусайсь, гоношистая…

– Адвокатуре уж дайте место! Подвиньтеся!! – решительно востребовала-взмолилась гостьей истомившаяся по заголённому Сашиному телу Наталья Федотьевна. – Моя ж ты цыпочка… Как они тут тебя...

Пробралась с трудом под живот, да вцепилась губами в сосуществующий край нежно рта, руками в грудки малые, а ногами с голоколенками Санькиными в переплёт. Санька замучилась заново, осознавая вину в одно время с тремя подоспешниками…

– Будем надеяться! – верховод Илья Громовой застёгивал увлажнённую Санькой мотню. – Процедура товарищеского осуждения окажется действенной… И что проведённая проработка уже оказала влияние на бессознательность Проймочки Александры, партизанки со стажем, разведчицы и хорошей подруги, когда не спит… по вагонам и поездам…

– Дядя Илья!.. – Санька вновь, уже оправляючись, вспыхнула. – Всё ведь уже! Сколько можно! Достаточно! И так всё тикёт по ногам до колен до сих пор от ваших влияний… на мою бессознательность…

Наталья Федотьевна прыснула. Позже всех… Дала бойкую струю, прикрыв ладошкой, себе в кулачок и неприметно прикрыла глаза…

– Итог-слово берёт немецкий народ! – подвёл конец под собрание Илья-верховод. – Ваше мненье, Григорий Барсук, на всё происшествие, как головы от судейства присяжного!

Сидевший на трёх бидонах отдельно в ряд “немецкий стяг” оживился, приходя в себя после всего этого официал-представления. Председатель местного оккупационного собрания акционеров обер-лейтенант Ганс Либке, в народе Григорий Барсук, встал с гремнувшего пустотою бидона и вежливо поклонился собравшимся.

– Вы знаете все, сколь высоко уважение немецкого народа-созидателя к нравам местных устоев-обычаев! – произнёс он на чистом русском языке. – Но вы осёл, Шура, в нашем мнении, за то что даёте им в зад! Вы – приятная девушка и столь же нам симпатичный «пацан». Но вы им позволяете в задницу, на наш просвещённый технически взгляд, просто как азиатский ишак!

– Да-дайт!.. – поддержал своего политического командира ещё один непримиримый борец с партизанщиной Алекс Шрёдер, по прозванию Худой Вправень. – Ибъётца как коз! Как зоофилипп… Я бы ей заманьчил в голый срак!..

– И таким вот замечательным образом мы имеем то, что имеем! – прервал своего не в строку гоношистого адьютанта и продолжил присяжную речь Ганс Либке. – Александра-красавица здесь оправляет на своей милой заднице пёрышки, если так можно по-русски сказать, а тем временем где-то там, в поездах под Седмь-Пядницей рыдает безутешная мать!

– Ну, всё… промухали-проебли в жопу заново! – недовольно буркнула Сашенька и показала Гансу Либке розовый свой язык, от которого офицер-оккупант был вторую неделю уже без ума. – Всех уже поспасли лет как сто, оккупация! И мать и твои поезда!

Санька специально дразнилась и ёрничала с молодым офицером Германии: чуяла уже не одной только задницей привольную, да жарко-лакому ночь в душистых полях наедине с ым… Хотелось так задрать, штоб ы до утра вкреп-стоял…

– А спасли, так и херна ль страдать! – подал ленивый голос Герхард Швепс, или иначе Баварец, за которым канцелярией числилась должность “буквы закона”, а на деле водилась привычка гостить у дородных матрён на варениках. – Складать нах полномочия, да есть податц к нам на пиво в буфет!

Большинством голосов это предложение народной присяги прошло и было принято в оборот…

Иван Василич, тем временем, порядком же отдохнул, да надумал пойти до сортир у Проймочки-друга в гостях. Там ему старшая Сегодова Лидочка с малым Поликарпом серьёзным и встретились.

Умница-Лидочка обучала Поликарпа подглядывать.

– Стой тут, носом в щель, да не дрожи, штоб тебя не заметили! – она прислоняла Поликарпа с задворков к дощатой стене заведения и звонко смеялась.

– Я не дрожу! – серчал на иё Поликарп. – Где же щель тут увидела?! Так, какая-то ерунда! Проруби посветлей – я приду, а так што мне тут носом в неструганку тыкаться! Ерунда…

– На том месте, где носят штаны, у тебя пока ерунда! – не отставала, упорствуя, Лидочка. – Стой, тебе говорю! Как начну ссать, сразу станешь мужик – взвидишь вмиг, как там вырастет! Ну? Давай?..

– Ну, давай… – строил всё неохоту собой Поликарп, но уже что-то мелочь тревожило…

Лидочка скрылась в сортире и задрала подол. В этот момент Поликарп и был отвлечён от воззрения по-тихому образовавшимся рядом Иван Васильевичем, который хитро улыбался и подмигнул Поликарпу, слонясь уже до соседней в досках щели…

Городская мода – ситц-трусы – не добрались ещё до округлившейся за последние годы взросления жопы Лидочки, и белые сдобные булки её поджаро висели на воздухе, выдавая затаённую в них упругость, силу и ловкость в будущем… Василич невольно добыл калбасу из штанов…

– Как – зыришь? – Лидочка чуть присела над вырезанным в форме сердца очком туалетии.

Поликарп оглянулся было на стоящего с ним в ряд на коленях Ивана Василича, но тот был увлечён-недосуг, и малый только выдал с придыхом в сортирную щель:

– Ага!..

– Хорошо-то видать? – расходилась в три раза старшая по годам, а не по уму его Лидочка. – Аль раскрыть?

Поликарп стал замирать от увидываемого и не произнёс ничего, только слышно дышал. А Лидочка-стрекоза тянула за булки себя, представляя увидеть брательнику саму суть…

В самой сути, заметил Иван Васильевич, росли у Лидочки уже столь обильные тёмно-русые волоса, что за их кудрявым кустарником лишь слегка выдавались на вид плотно сомкнутые в длинный бутон девичьи губы. «Не ибёт Сегод старшую Лидочку!», уверенно определил Иван Васильевич, «Дразнит лишь… На красу берегёт!». Лидочка же потянула и вовсе сильней, и раскрылось заветно-коричневое око в лучиках на заду…

– Жопу увидел, Карпуш? – Лидочка обернулась озорно на прощелок-смотрельник брательников. – Сейчас пёрднет, носа дерожи!

Она сильно отвела попу назад, напряглась-задрожала животиком и протяжно взревела седёлкой…

– Ф..ф..фууу, Лидок!!! – возмущённый отпрял Поликарпа, а у Ивана Василича всё чуть не кончилось над мотнёю в штанах…

– Ой, вы кто? Дядя Вань? – обозрелась Лидочка, наконец, на соседню гляделку.

– Дядявань-дядявань!.. – подтвердился Иван Василич уже озабоченный Лидочкиной красотой. – Ты, Лидуха, как собралась обоссаться, так ссы! Неча нервничать!..

– Дядя Вань, а вы что тама – дрочите? – бойко хихикнула Лидочка, окружая подолом живот, да клячась над дыркою, готовя струю.

– Уй, Лидуха… Ох ты хороша!.. Стала и… мать твою ёб!! – Иван Васильевич вовсе резво затряс рукой, стучась от усердия пальцев костяшками по деревянному срубу.

– Сральню сломаете… Не стыдно вам? – струя шла в суровый напор, а Лидушка голосом крячилась.

– Э… Лидух… Да ты што?!.. Ох, затеяла!.. Поликарп, зырить брось – ран ещё!! – Иван Василич на последних ужо оборотах едва сводил в единый конец к себе дух, наблюдая за разошедшейся не по мере Лидочки “усердиями”. – Жми, Лидух..ох..ох..ох!!!

Лидочка ещё поднажала чуток, и из дрожи подзадничной в коричневое окно полез иё шоколадный катях… Как весь вылез, да жопа у Лидочки схлопнулась, да невесть где бултыхнулся о дно, так у Василича всё до капли-то и подвело под его брандомёт: заплескался, забился достаток-струёй об доски с расщелинами:

– Ох, Лидух-х-х!!! Ох, пизда!!! Ох красавица же совсем глупая!!!

– Сами вы, дядя Ваня, дурак! – засмеялась Лидочка, стоя уже позад сортира рядом с ним и с брательником и всё оправляя платье себе. – Я тут Карпа гляделкам учу, а не стены сортиру забрызгивать! Стыдно вам?

– Иш-шо как! – охотно согласился Иван Василич с Лидухой и прижал к себе, целуя в голое загорело плечо. – Погодит-ко, Лидушка, вскорь подрастёт Поликарп, поупомнит твои надсмехательства – не так позабрызгает тебе всё!.. Согласная?

– Ой, дядь Вань, я давно уж согласная, а он всё не растёт, не растёт! – пожалилась Лидочка и поцеловала серьёзного брата в кудрявый лоб.

– Лидух, отойди-т… – Иван Василич вспомнил, за чем пришёл, да слега посторонил юность с детством иё.

Струя облегчения вырвалась и забилась о сортирный угол-косяк, разбиваясь в радугу вдрызг.

– Ой, как весело ссыте вы, Иван Васильевич! – заулыбалась Лидочка, а у самой нежданно щёчки пошли в алый цвет: завился в межножье огонь…

– Што – попробуешь? – Василич вмиг попридержал и упрятал струю, направив надутый прищур головы хуя свово в сторону встревоженной Лидочки.

– Ну вы! Дядя Вань!.. – Лидочка зашлась в возмущеньи и охнула.

– А давай! – Иван Васильевич уже закусил удила. – Становись-ка к нему головой!..

Да руку на плечико Лидочке, Лидочка и осела на место, где только Васильевич стоял у гляделки дрочил…

– Лидух, не боись… закуси побойчей… – Иван Василич советовал, водя сдутой ялдой под носом у Лидочки.

– Шибко пахнет, дядь Вань! – ему Лидочка подала весть.

– Так настойка от матушки ещё от твоей, от родной! – пояснил ей напомнил, смеясь, Иван Васильевич. – Приотвори-т, приотвори-т!..

Лидочка позажмурилась и приняла…

– Во-о-от тааак… – прочувствованно посмотрел в небеса Иван Васильевич, ощущая собой, как пошла-побежала всем перцем льняная струя…

Лидочка справной девушкой старательно удерживала в краешке губ ручкою и усердно смоктала «насос».

– Вы и зол, Иван Васильевич! – с почтением произнесла, отирая уста ладошкою. – Чай, у папеньки самогон не свирепеет во рту!

– А ты пробовала-т? – с довольной улыбкой Иван Васильевич прятал под гульфик писюн. – Самогон-т?..

– Разок пробовала с перепутанья… – созналась Лидочка. – Хлопцы соседние наговорили: «Родникова вода»! Со стыда с ними потом чуть не померла!

– А сейчас? – Иван Василич потрогал ещё разок Лидочку за уверенну крепкую грудь. – Что – не померла? Сдаётся – понравилось даж…

– А сейчас я уже стала взрослою!.. – поторопилась в своё оправдание Лидочка. – А вы, дядя Ваня, надолго к нам? Может ебаться научите?

– И не думай, Лидуш, не пора! – Иван Василич вспомнил тугой целков бутон, ещё улыбнулся на глубине у души и подуспокоил застрадавшую было девку: – Да надолго, недели на две! Уж не будем скучать – наженихаемса!..

А на боле, как на две недели, Иван Васильевич, и впрямь, обещаться не мог, так как ждало его ответственное, но подпольное вполне, поручение на обратном пути, по дороге, в селе Нежно-Волье у доброго кума его Позапризабейко Купер Тарасовича…

Лесна́ партизанска природа, тропиниста, да тиха. Лишь скромь птичий звон тревожит спутаны ветви зелёных великанов солнечного от лета Полесья. Лишь жур ручейниц сквозит по кустам, да один лишь беспечный бродяга-барсук беззаботью своею отважиться пересечь тропу человечной прохоженке…

В такой лесной красоте пробирался Иван Васильевич на Нежно-Волье со славной давалкою-женщиной тамошней Натальей Ломкой им взятой в попутчицы. Долго крались собой от самого от утра, в ногах по лесу истоми не набиралось никак, и Василич с Федотьевной порешили уж было про меж себя добраться до сама села, но не тут…

Как на сдруг прихватил лёгкий зной, да нечаянно стала Наталья Федотьевна Иван Василича по спине сквозь гимнастёрку водить обломавшимся прутиком. Обернулся Иван Васильевич на ходу, а она в смех озорится себе на за́дворках… Чего ж тут терпеть – взял, согнул пополам иё Василич в поясе, да отодрал, как быть следоваит!.. В голос кричала Ломка, как трусила на мох росу своей сладости, наслаждала случившихся около птиц песней-голосом с ней приключившимся от прилива любви между ног… А Иван Василич не стал орошать понапрасну леса́ или глубь: дело раннее! И так стояк хорош в девке, упруг, клёном качал, да в тык лакомился. Налакомил его Василич пиздой, да так стоячим и вытянул – пригодится ишшо…

Дальше ехали так: Иван Васильевич шёл собой, а Наталья Федотьевна увивалась вокруг него, будто вьюница-полипица у дубка по стволу. Да покачивалась чуть павой-лебедем от избылия чувств…

– Давно ль проститутствуешь? – поинтересовался Иван Василич в ответ на её счастливое сияние глаз. – Не томят нежновольски поёбари красу-Наталеньку?..

– Наталеньку не томят! – рассмеялась в ответ вольна блудница. – А красу у Наталеньки уж позаебли напрочь всю, ведмеди́ стоерослые! Вишь, Ванюш, по соседним деревням от них в отпусках, да нагулах спасаюсса!.. Может там кто могёт не по нашему сунуть в лодейку мягкую, вся ищу… Ну, а как по серьёзному, то своих всё ж поболе люблю… Может и на копейку всего, а поболе всегда!.. Да так от самых семнадцати годков, как на стезю подалась… Уж, казалось бы, и с чего б мне так брать патриотствовать? А вот… Может быть ещё оттого, что Мандей Анри первым мне закузьмил под подол вертуна своего раззадорника, да так и на весь остаток жизни вкусом пришёлся… А он, Мандей ведь, известный у нас домосед-корнеплод – с лавки лишен раз жопой не сдвинется, как кулик на своём кочкаре!.. Перемеля наш илья-муромец…

Так гутарствовали до тех пор, пока не пришла пора оставлять уже Наталью Федотьевну гладить по гуляющим булкам лопато-рукой.

– Ну, тебе там куда, а я на Купера двор подамся! – Иван Васильевич сжал напоследок в объятьях пизду. – Прощай до следующего дела, Натальенка!..

– Зря ты так! – огорчённо Наталья встряслась, пожимая в бёдрах своих ладонь ему горячо. – Купер Тарасович ведь навряд нынче дома… Знаешь сам – горяча пора, на самом носе сентябрьские!.. В школе он, до Справничихи не ходи! А и мне как тот раз в школу надобно на родительский комитет… Вместе идём? Положи мне, пожалуйста, руку на плечо или на грудь!..

Резон был бесспорный. Почётный библиотекарь села Нежно-Волье Купер Тарасыч Позапризабейко был тем и знаменит, что поспевал всюду сам, без призванья. Если строго сказать, то работал он уже много лет пенсионным колхозным сторожем. Но как ночных бдений на току с хлебопашками или на дойницах с ранними молочнофермерками хватало ему лишь на общеначальный завод, то и проводил он весь активный дневной запас времени за собиранием и распространением грамоты на селе, да и то – к буквам склонность имел чуть не с малых лет! Расхаживал Купер Тарасович по селянам-колхозникам и под хозяйские пироги начитывал вслух байки летошные, а то зазывал сам и добрых соседей потчевал, чем жена, Клара Матрёновна, на стол подставится, да устраивал им разбеседования под дружескую сопряжённость, да культурный книгообмен… К школярам же относился с особым почтением, как к товарищеской по идее организации, и участие к школьно-книжным делам проявлял при каждом встреченном случае. Оттого, по совету, не думая долго, и поворотил ход Иван Васильевич, искать кума свово, вслед за Натальей Федотьевной на школьный стан.

А только всё ж развела на время судьба полессных путешественников в школьных стенах уже: был Иван Васильевич встреченный трудовым учителем и преподавателем физической культуры Макаром Швыдрею, да препровождён в дирехторский кабинет на ожидание совещания комитета подпольщиков в свою честь; а Наталья Федотьевна Ломка с не меньшим почётом была уведена комитетом иным, сопровождена под белы рученьки выскочившим ей навстречу из ремонтируемого подполья родителем-комитетчиком Стоян Кожедубом, да управлена в то подполье обстругиваемое на радость встречи другим породителям.

На комитете подпольщиков были в деле немногие, лишь кого удалось собрать по мерно зудящей перед первосентябрём школе: кроме вышеозначенного Макара-трудящего, восседал за простым столом дирехтор школы Горобец Александрович Лановой, которого всё школьное детство дразнило за глаза Гор Санычем; сидел рядом седой военрук Ковтюх Мак Грегорович; потом юна учителка младшеклассия и взрослых литератур Синицина Нетта Григорьевна; да завучиха жопа толстая Паранейя Любила Евлановна, по над которой непременным всегдашним спутником вился колхозный лоботряс-счетовод и недавний ещё горожанин-студент Грыцько Утюх Маркович, служивший Любиле Евлановне вот уж несколький год бессменным ёбарем-воздыхателем…

– Говори нам, Иван Василич Детляр, твою партийную сказку и ответственное поручение! – приступил к малому заседанию дирехтор.

Иван Васильевич взглянул со вниманием на нестройные ряды присутствующих и оповестил:

– А пришёл я затем, штобы обесчестить юнь вашу скромную, очень кстати нам здесь навернувшуюся на хуй! Есть такое у меня ответственное подпольно-задание: надрать шкурку Синициной Нетте Григорьевне, про меж нас с вами Неточке, как просрочившей в сложный урок-момент крайне важный районный доклад с отчётом о партизанских делах. Партизанья ностра села Дивный Край, и села Промеж Дорог, и села Нечипо́ров Очаг, и села Многовесенье, и колхоза «Взъярившийся Мак» с селом Мало Сад, в том числе… как один монолит и партизанская слитна дружина выражают общее в них несогласие с заминками от работников подполья, со случающимся волокушеством, в общем, и с данным невыпуском район-боевого листка “La Partiza Nostra”, в частности!

– Драть, так драть… – согласился дирехтор Гор Саныч спокойно-легко, уловив всю неоправдываемость обвинения. – Готовь, Неточка, зад!.. Дале тебя, Ванька, слухаем… Сказку давай!

– Дале боле!.. – успел упредить Иван Васильевич. – Послан я партизанской общественностью до доброго кума свого, вам известного как Купер Тарасович, на предмет предложить ему должность связного и набить, наконец, постоянный пунктир связи между всей околичною вам партизанщиной и работой подпольщиков! Есть готовность у вас?

– Сейчас… – дирехтор откликнулся. – Неточка сымет трусы… Так и будет готовность к вам полная! Отчего ж не наладить пунктир, когда дело хорошее? Чай, не каждых два дня партизанок ебём, да и немецкие оккупанты повсюду пошаливают. Одно ты возми хоть роно…

Дирехтор Гор Саныч со вздохом притих, скрывая личную служебную боль. А Неточка стояла прогнутой кобылкою по над столиком, да никак не решалась раздеться перед ей незнакомым мужчиной Василичем. Неудобно сказать, но почётная уже второй год школьна учителка Синицина Нетта Григорьевна просто ужасно конфузилась, видя им добываемый член и ощущая горячее прикосновение его ухватистых лап у себя на заду.

– Странно, а и хорошо ведь всё ж, как жизнь устроена в вашем селе! – заметил, как вроде себе на слух, Иван Васильевич, хорошо обнимая упругую тонку талию, да сильно растягивая платье в скромных цветиках на выпертой до хуя вверх заднице. – Вот у нас, взять к примеру, на Аистах, так наоборот: как ибстись, так всю жисть раздеваюца… для чего-т…

– Погоди, Иван, не гоношись! – засмеял дирехтор, потянувшись рукой через стол, да поглаживая раскрасневшуюся жутко Неточку по щеке. – Щас Макар ей подол задерёт, да опустит трусы! Стой! Куда?

– Эх-ха – хма!!! – раз вздохнул Иван Васильевич, будто селезнем крякнул над утицей.

Не вынесло платьичко простенькое – разошелся в широко прощелину лёгкий ситц на подавшихся булках на стороны, да в один мах разлопнулись невидаль деревенская, лишь разок аккуратно стежком зашитые Неточкою трусы: распахнулась манька-поскромница вся нечаянно перед напрягшей балдой.

– Ай-я-яй! – Иван Василич покачал головой, отстраняя из юной пизды враз скокнувший до корня туда в иё хуй. – Нарвали вещей мы с тобой, Нетта свет Григорьевна, почём зря, оба глупые! Пригласишь как-нибудь в ночку – латать?

Показал всем промежность кудрявую, бьющую рыжим волосом из прорехи трусов, да снова застрял, уж накрепкую, надолго. Закачалось Неточке перед глазами голубое небо в окне…

Всем тут и похорошело на раз. Грыцько Утюх тут же до Любилы Евлановны в груди полез пятернёй, может быть как считовод образованный – сосчитать. Да как добрался до огромных сосцов, так не удержала Любила Евлановна томи любовной, дала ему по руке шаловливо, да как бы скрипнула стулом…

– Я, как представительница интересов подполия на партизанском кругу, несогласная и даю отворот партизанской безнравственности над стараньями молодых учителей! – громко возгласила она, даже встав чуть со стула, объёмисто. – Неточка ночи с днями не спит, им старается – то лесной кордебалет, то заезжий цирк, то симфониаторов каких им придумает, да нашлёт… А они?! Доклад им не справили! Я бы вам доложила бы каждому, кто попался мне поперёк, по одному предмету на заветну дыру! Вот Василича взять – он мне смолоду нравица своей заднею маскулинностью! Так быть может на ночку ко мне на латанье пожалуешь?! Можешь с Неточкой… Я цеплялку таку пристегну, что вы оба в две задницы взрадуетесь!..

Она чуть напряглась заголёнными уже стараниями Грыцька округло-холмами, да ещё разок пёрнула навстречь хую его.

– Любила! Как завучка и педагог, блядь-така, блюди этику! – приподнял из ширинки башку на неё военрук.

– Не выражайтес, Мак Грегорович, вас я упрошу! – отреагировала жопотряскою на заходящем в пределы к ней длинном Грыцьковом хую Любила-поддатница, да сжала губки в пучок на стоячего у военрука. – Мне и так от ваших усердий сердечный приступ грозит… который месяц уже… Ох-ох!!! Ох, красив он у Вас… Башковит… да не в меру каряв…

У военрука всё воспряло, и он угостил разлюбезно Любилу Евлановну в пухлый рот. Завучка засмоктала, кудахтая.

А у Нетты Григорьевны уж был полный фурор: дирехтор из брюк уложил ей бережно в ручку, Макар своей гантелей тыкался в не сильно большой ротик, а Иван Василич медленно и со вкусом потягивал Неточку по столу взад-вперёд на своём коренастом подкидыше.

Всё теплей становилось и звучней вокруг.

Мягко шлёпал худым животом по увесистой заднице Грыцько Утюх; постанывала, сожмурив глазоньки, Неточка; кряхтел военрук; как в ответ ему, чмокала завучка; Иван Васильевич наслаждённо сопел, а физкультура-Макар причитал «Раз… раз… раз!..»; один сдрачиваемый дирехтор немчал, глядя на Неточку – от того, как был крепко влюблён в свою младшеучителку…

Пахло очень приятно и правильно: сиреневой лёгкостью красномосковской от женски пряных мых Любилы Евлановны и разгорячённым мужеством сквозь шипром строенный одеколон трудящихся мужиков. Неточка задыхалась в этом любовном чаду смешанном с ветренными порывами наступающей осени прямо в окно, голова у иё всё сильнее откруживалась, да становилось тесно в себе…

Когда раздался её тонкий ласковый крик, заметавшийся мягко-порывами по углам кабинету, то никто и не ждал: Неточка, выпустив перед собой в ручку хуй Макара, напевала распевно ему свой душевно-пронзительный ах… От чуда подобного над всеми развеялся такой славный смех, что на всех приключилось несде́ржанье! Макар лишь как увидал тот раскрытый изломленно-страдальчески рот, да услышал о хуй свой чудесный напев, так и не сдержал ярёму: запрыскался молофьёю тягуче-бойкими струями прямо Неточке в рот, на шейку, да на уста… Дирехтор прыснул на целомудренно глядящиеся платью в вырез-воротничок грудки ей… Любила Евлампиевна задвигала большим тазом так, что прощай та вокруг вся война! Грыцько ополоумел над ней и стоял, изогнувшись коньком: с него семя текло в глубину ей, а у него самого по ногам струились жаркие брызганья из обильной до соков пизды… А военрук тот и вовсе обучение оказал в высшем училище тонкому военному юмору: вынул с рота Любилы свой задрожавший в предчувствиях, да засунул под мыху до ей… Хороша мыха потная! Горяча! Волосата-шершава! Мил..л..ла!!! Так и задудел индийским слоном мира учитель военщины над полною завучкой, разглядывая, как текёт молоко по губам у зажмурен страдалицы Неточки…

– Как быть что есть кудай-т!!!

Слово взвилося птицей-молнией над стихавшим раздольем любви, да и воцарилась на случившемся уют-раздолье на том кабинето-дирехторском немая пауза всерьёз и надолго…

На пороге в свежеотдраенный перед сентябрём кабинет стоял немецкий педагогический оккупант из роно, контроль-методист Дитрих Фейклер со строгим чемоданчиком-папкою. Вдобавок к нему, в прощель двери заглядывала с ехидной ребячьей улыбкой маленькая немецкая сионистка, пятиклассница Бетта Гроссерман, урождённая немка и еврейка по семейным своим убеждениям.

– Вот и всё! Оккупантский режим!.. – первым силы нашёл на прихожденье в себя дирехтор и чуть опечалился.

– Ну, мне некогда! – решил срочно укрыться в подполье Иван Васильевич. – Спасибо за чай, да за нас привечай! Как говорится, за добру еду, да за милу транду… наше вам с кисточкой! Побывали, пора…

Он азартно вправлял ещё дутый свой хуй в штаны. Неточка с мокрою задницей тянула порваты края, чтоб прикрыть подчинённый позор от начальства. Любила-завучка слегка лишь одёрнула штору своих панталон, да полезла в ящик стола за какими-то скрепками, выклячившись ещё чуть ли не более: на оккупацию у неё был собственный развит взгляд и сопротивление она казала в открытую…

– Что ж, будут на ваши Аистовы Полёты и учителя, и учебники! – как ни в чём не бывал, произнёс дирехтор Иван Василичу вгромкую и руку потряс. – Как окончим каникулярное переустройство подвально-подсобных помещений, так и сразу решим вам вопрос!

Окутанный такой партизанско-подпольною тайною, прозвучавшей в словах Горобца, Иван Васильевич прошмыгнул мимо строго инспектора, чуть не упёршись своим бугром в нос хихикающей над обнажённым учительством Бетте Гроссерман, и подался по школьным ходам выискать себе всё же Купер Тарасовича…

Перелом с сорок первого на сорок второй выдался крут на зимнюю ласку – щучило так, что тёрлись жёстко поперемёзши носы, да отшлёпывались немилосерд-пощёчинами позабытые на морозе щёки! Легендарно бедствовала окупация, сгоряча требуя от зауралья эшелонов с унтами взамест валенков. Колобродило полесское детство, забросив школы и посещая лишь заснеженные пригорки, да ледяные пруды. Партизанское же движение пекло пирожки по заимкам, да избам-пристанищам; наносило удар за ударом по самоуспокоению, да озоровало по поездам; редко в гости наведывалось в оккупационные гарнизоны, принося с собой сокрушительный лесной стих…

Солнечно-зимняя тишь разливалась селом Ивана Васильевича по утрам и стояла весь день напролёт. С тех пор, как покинул Аистовы Полёты последний эвакуированный эшелон из телег, поселилась с жаркого лета ещё в деревенской пожитнице какая-то особая небывало-ують. До края Ивана Васильевича с первой зарёй долетал лишь далёкий повет Солдатихина петуха, да совсем уж едва слышный ответ ему Лукоилова кочета. На всё село их три семьи и были лишь в оставлении. Ходила, правду сказать, по деревне ещё та же всё оккупация, да изредка наведывалось совхозное руководство с приселка. Но оккупация больше центром жила, до окраин выбираясь лишь в морозные попуски, а совхоз «Рассветная Здравница» и вовсе работников своих от себя подолгу не мог отпускать по причине их оставшейся малочисленности и обыденной, как всю жизнь, кучи дел.

А за одного от всего их села партизанствующего Гната Иван Васильевич не заботился больше – с приходом немецкого воинства построился Гнат основательно, откатил себе меж селом и железкой подземно-наземный блиндаж с чудо-банькой и со всеми прилегающими комфортами, да забрал в партизанки к себе зимовать дочку Марьюшку, оставив Ивана Василича с Оленькой сиротствовать без мамкиных пирогов.

– Тут не заиби! – смеялась Марья Игнатьевна, пребывавшая уж в округлых весёлых сносях, сбираясь ещё по поздней осени во лесок, щипнув за взвизгнувшу жопу у Оленьки, да строжась на Ивана.

– Кто ково! – отреагировал Иван Васильевич, собрав брови в резон для на прощанье поцелуя жене.

– Заходьте на Новый год в Рождество! – улыбнулась обоим им заневестившаяся мать, да махнула хвостом на тот дальний Гнатов лесок.

Вот с тех самых-то пор и зачастили Иван Васильевич с Оленькой «на патефон» к селовому седина-ведуну Лукоилу Мудру Заветовичу.

Право слово сказать, как особо атеиствовал до войны Ванька Детляр, да переманивал перистых сизарей с голубятни у Мудра Заветовича, так не очень-то почитал вековой научный старейшина Мудр Лукоил Ивановых лет и чинов! Честил Ивана Василича, почитаемого всем селом скотовода и Оленьки папеньку, как бы то было школяра! А то и один даже раз взгнал на дерево-вербу с разбегу его, что никак не на лицо было ответственному ветеринару-скотиннику и отцу взрослеющей дочери!

Теперь же, по причине житья утеснённого, да по наладке в партизанско-почтовые одинаково всех голубей, и у Ивана Василича, и у седины Мудра, атеизм на селе поослаб, и совместно с послаблением единобожию Иван Василич стал веселее сносить первобытно-языческий нрав старого ведуна. А под шарманку дореволюционную, которая торчала на гордость среди ладной ведовой избы, да под блины с искристой семго́й из рук молодой любострастной жинки хозяевой, Да’Лида́ Знатья Порфирьевны, да под кусюч самогон незаметно от Оленьки – под такие грибы жизнь пошла и вовсе содружная: старый ведьмак и руководитель сельской компартии договаривались порой меж собою так, что взять со стороны, так и не чесал один за другим лет с три десятка назад через всё село с батогами, и запрошлый год не вгонял кто кого на тот вербный конфуз, а будто бы вовсе были теперь и родня, и ровесники, словно бра́тались оба исызмальства, за молочные сиски держась, от одной дойной матери…

И вот как-то раз, дело вечером, тянули Иван Васильевич с дочькой Оленькой лямку в самую трескучую пору от настроенных на Лебяжьих прудовицах Иваном Василичем горок катальных мимо греющей уже светляком избушки ведмедьичьей Мудра Заветовича. Валенки звоном скрипели о снег, бойко шептали в спину салазки порожняка: совершенно скрепчал на ночь гуляка-мороз – отказался Иван Васильевич Оленьку о ветер щеками на санках катать.

– Тять, а тять! А ведь мы заглянём? – пристопорила Оленька привычно ход у окошек Лукоила и Да’Лиды.

– Дак я же ведь окорочен тобой с повчерашнего! – пустил было на смех деву красную свою Иван Васильевич. – Кто сказал, что не даст мне пробраться до Мудра гостем, да матушке сжалится на мою самогонную жисть?!

– А чево вы вчера, папка с дедкой, совсем люди взрослые, а бекать затеялись наперегонки, ровно кудлатые козлики! – взвилась-вспыхнула воспоминанием Оленька. – Мы устали со Знатьюшкой рты на вас раскрывать, штоб смеяться!.. Куда же, папа, так пить?

– Да когда же я, Олюшка, пил? – улыбнулся Иван Васильевич. – Мудр Заветович пьёт – грешен он! Я же только закусываю…

– Видала, небось! – не согласилась Оленька, утягивая его за рукав до Лукоиловского порога. – Как через рукав ты закусывашь-хвокусничаешь! Пошли уже, пьянька моя непереносная горюшко…

– Вот вам вечер добрый, дорогие хозяева, вдруг! Мы вам привет принесли от лохматых сугробов и стройных вьюг! Уж пока не известно нам, в радость ли мы уложились к вам, а только хотите-нет – здравствуйте! – поприветствовал Иван Васильевич хозяйский уклад. – Мудр Заветович, уважь-скажи: можно валенки снять?

– Сымай, коль ступням жмут, сугробов друг! – Мудр Лукоил со всех сил держал обычаем суровость свою хоть бы началом вечера удержать…

– Тётюшка Знатья, как я вам соскучилась! – кинулась Оленька без всяких ихних обиняков на шею Знатье-хозяюшке.

– А я тебе… – целовала её в разрумяненные с мороза щёки в ответ Да’Лида, смеясь. – Что же, Оленька, не дадим нынче нашим сатрапам калёную пить?

– Не дадим! – горячилась от юности Оленька радостная.

– Не дадут они… – ворчал в бороду Мудр Заветович. – Вишь, Ваньк, каких мы себе настругали чудес в жизненные провожатые? И переделывать поздно, и видно издалека, што – законный брак!..

Вот и завела Знатья Порфирьевна бульбы крошёной на стол, да малосольных смехот под испостницу, да каравай, да всё ж таки скромную в гранён-пузырке. Оленька рядом металась-прыгала, тёрлась о мягкие тёплые булки у Знатьи небольшими своими прихолмками, да помогала скромные деревенские яства на холщовую самобранку стелить.

А как закусил Иван Васильевич один раз цыбулею студёну отраду Заветовскую, так и заприметил – молчит патефон.

– Ехали гусары, в стон пошли гитары! Ёть!.. – приохнул аж, рыскнул за пазухой, добывая бережно обернутый конверт, да подался на угол патефонный: – Слухайте песню, дорогие односельчане, сердечную… Передали неделей подпольщики с фронтов любви удалённой от нас!..

Вьётся в тесной печурке огонь, по поленьям смола, как слеза

И тоскует в землянке гармонь за улыбку твои и глаза

Много тесных седин позади, много запясть красот на пути

Мне в уютной землянке тепло от твоей негасимой любви…

– заворкотал патефон. И схотелось спать. Голова в постромки, обронился о долу взгляд, запрятался яви пронзителен звук… «Толи-толи мою жажду, серый зимний подстрешник – воробушко…», обмолвилась навь, да поплыли пред очами чудесные сны…

И снится Ивану Васильевичу чудное поветрие: Оленька взобралась на вершки, по над притолокой ровно на крыльях висит, да кажет сику свою окрытую мягким пух-редколесьем Знатье Порфирьевне. Смеётся Знатьюшка на неё, да всё смущённо с-под низу целуется…

Знатье Порфирьевне ж видится, что вовсе наоборот – Оленька упряталась за спорами застольно-житейскими к ней под подол и там всё слегка шурудит. Мудр Заветович же обернулся собой бело кроликом, припрыгал к девчонке под корточки, гладит длинн усами Оленьку и смеётся над ей: «Ой, ссыкуха же ты, Олаида Ивановна! Мокра стала вся вдруг с чего?!»…

И у Мудра по иному всё: Оленька што повыманила у деда Мудра на угощение, да попрятала себе в рот, то и не разберёшь… А вот родная жена всем своим благочестием нанизалась к Ивашке на хуй, да навстречь всем на волю расставилась бело коленками с про меж ними пушистой трандой, и беседует непринуждённо о том, что достаточно им, как случившимся за столом мужикам, горячащую воду ту пить. А растёт меж ног у ей ало-маковый прекрасен-цвет, и суёт ей Иван в энтот прям орхидей…

А Оленька спит и видит, как тётушка Знатя присела мягко к ней на лицо и трётся осторожно мехом нежным своим по дрожащим в улыбке губам; как дед Мудр где-то там, непонятно и где, чем-то тычет в поднижние губы, да жутко шшщекотица; а батька, обращён Мудровым кочетом, сует, пластая крылья по воздуху, конхветно-петуховый прибор свой прямо тётеньке Знатье в растянутый от усердна-волнения её рот…

Поочнулись на раз – чинно всё: никаких таких хулиганств про меж себя не допущено!..

Давай тогда по ищо один попробуем, порешили между собой. Мудр с Василичем вынюхали ещё по чуть-чуть, закусили хрумко, да взялся Мудр теперь за патефон. Олюшка только тесней под бочок прижалась до Знатьюшки, уплетая с малиной пирог…

У той войны седое поле, да заснежённое лицо.

Пришёл солдат, сложил с прибором, на покосившеся крыльцо.

Спросил солдат – стречай прасковья героя-мужа своего…

Я биз т..тибя чуть не пропала… иби… ответом ссыпало иво!..

– стало вновь легко на душе, и застелил вежды привольный дым. Оленька спит, и Знатьюшка склонила голову на маковку к ней. Иван Василич сосредоточился в свой стакан, и Мудр Заветович куняет над гранями…

И у Оленьки про между ног вдруг такая настала весна, не в удержь, побежали ручьи! Смотрит Оленька, а как же так? Будто стала истоком она у одной из каких-то там рек… Волга, не Волга… Ока, не Ока… Может сразу Обь?.. Сидит и любуется, как струится из спрятанной в кустках щели озорь-слезистый поток, а тётя Знатья Порфирьевна, и супруг иё Заветович Мудр Лукоил, и батька Детляр, попришли все, стоят и думают купаться уже в новых водах. «Вот только направлю ручей!», потянулась Знатья Порфирьевна ладошкой к прощелку…

А Мудрый Завет жену покормил-напоил, да поодно натягал справно за уши – быть в доме порядку после таких прокормлений на в рот. После чего крепко задумался над судьбой Ваньки-озорника: што ль на новую взять ему задницу, да надрать, как случалось по малому, вместо батог? Да что скажет на то лесная краса Оделия Йянновна, што сидит нынче царь-птицей фениксей у отца про меж ног, да берёт к себе требовательно от него в руку натянутый в струну хуй…

А Иван Васильевич стал было пыхтеть над прогнутою к нему задом Знатьюшкой, да вдруг осознал – не в туда быть должно было вьехать по первопутку к доброй гостеводной хозяюшке!.. Теперь оторачивает мех иё узким душным воротником ему кряжисту палку, задыхается в чувствах своих изловчившийся хуй, да всё норовее проскальзывает. Смех слышен от родной дочери, которая в жопу Знатье глядит, дуя в варежки, да приплясывая среди оснежь-поляны кругом.

Знатья Порфирьевна же и вовсе оскромнилась – увидала себя кобылой лесной. И что вклячилось ей крепко уж жеребцом тем под увлажнённый от пота круп. Потянулась она всем телом, штоб “иго-го” сказать, да простряла в нежных ветвях. Как очнуться, а то не ветви вовсе, а руки милые Оленькины обвивают её за лицо, да поцелуи: «Приходи на себя, тётя Знатьюшка!». В стороны глядь – Мудр блудит под столом…

И всё дело в том, что была ещё третия. А с иё плотно так засиделось, задумалось, что подморгнула им ночь!.. И тогда уж казалось бы всё, дело верное в утро уже, собирай пожитки себе, да пойди проверь дом свой, как он спит без тебя, а вот нет…

Долго рассматривали друга друг после того, как всех третий сон поотпустил, да сидели, шкода в глазах, совершенно тверёзые, да ни с того кажн на кажного жадные…

И досиделись себе: концов на конце, от подобных утех, встал между дозорным общественником Иваном Васильевичем и почётом села Мудр Заветовичем вопрос на ребро: чья давунья ссыт пооткидистей? Чья аврора-звезда сумеет отклячиться так, что струя из-под паха дальнее повылетит? Слава те, в сидень сидеть довелось девкам, впрямь, сплошной вечер и ночь наскрозь, поди берега у их нежно-запруд полным полные!.. Чёрт-те шо, если взять по разумному и за тверёзые шкирки – спросить: вы умней себе соревнованиев не придумали, передовики всей селовой общественности?!!

Но коллективом женским своим, как ни странно, были поддержаны и, что даже, одобрены, а потому и некому стало спросить. Да’Лида Знатья всё из-за того на такой срам пошла, что в тот вечер, возможно, против обычая своего сама ненароком стопочку отведала из взрывчатого вещества грань-бутыли той, да уж больно жарка была ночь напролёт под крылом иё Оленька. А Оленька ведь и весь вечер всю ночь хохотала уже над пьянствующими весельчаками – над дедом Мудром, да над батькой Иваном – и с малолетнего многоглупия своего ещё и не сообразила себе в толк, на што подряжается. Вот и вышли в мороз на утренню серо-светлую рань…

Снег лежит сизарём, да сиренится. Звёзды последние украшают собой скоро солнечный небесный край. Да едва заметна пурга меж сугробов позёмкою стелется-прячется.

– Становись, мои умницы! – Иван Васильевич отмерял линию старта радению по нетоптанной полосе от туалета уборного до сараюшки-овинчика. – Заголяй цвета раком в прицел!

– Отставить сермяжную власть! – Мудр Заветович окоротил Ивану Васильевичу его головокружение от успехов. – Думай, Ванька, запредя, чем выискиваться в командоры бабьего племени! Куда ж тут голу жопу целить, кода ветродуй? Лихо ли застудить девке хвост, неразум ты отрепьев чипок! Я-ть те всыплю в гузок, погоди, как заметну хоч одну из села у фельдшерицы Малой Солдатихи в гостицах!! Ты прогрей-то окружность воздуха! Прогрей, молю я т..тибя за ради дитя пола женского твоего и моей тоже женской жены!!!

Лукоил Мудр Заветович стоял средь сереющего утра и пихал пальцем на вид Ваньке-ослуху в сторону своего индивидуально-передового трахтора, которым в жаркую пору бороздил он рассветный совхоз.

– Ну ты и расходился тут, дядько Мудр! – остыл внемногую Иван Васильевич. – Делов-то всего, что пердячего пару железным конём поддать. Я вот щас…

И, взобравшись в кабину, умело привёл тово сталь-коня до сортир. Обпёр его аккуратно об угол пошти, да наддал вентиляторный подогрев у него из раструб-хвоста. Потеплело кругом, стала таять у старта черта.

– Другой наворот! – согласился теперь Мудр Заветович. – Разганешайсь, претерпелки подмокрые!

Стали – выпятились.

Оленька так-сяк ещё, подол на голову, прощелка девчачия, узкая, только жопа вверх розовым оком топырится.

А вот Знатья Порфирьевна как поразвернулась своим кораблём, будто бела ладья из волн вынырнула! Жопа охватиста, подобрана, сдобна, кругла. Пизда меховита, с прогубием выпукло норовит лопнуть настороны.

Да отжала Знатья ещё по какой-то своей женской опытности изо всех силёнок холмы белы ручками – раскрылась так, что аж дух забрало у судейства и зрителей! Тут Ивану Васильевичу до того захотелось ей вставить скорей, что с трудом и сдержал… Только трахтор его молодецки всхрапнул жеребцом.

И вот напружинились обе…

– Приготовились… – Иван Василич команду подал, свисая чуть не до земли к ним из трахтору, дабы метче глядеть. – Старт… Внимание… Марш!!!

Ох, и пошло веселье в две озорные струи! Мудр Заветыч давай хохотать – уж и занозиста же Оленька Ванькина, вон отклячилась рачки как, што стал светлей белый свет от прозрачно сверкающих капелек! Знатья ж Порфирьевна и вовсе такой бурный пустила поток, будто порешила поубавить снегов на дворе, да и смыть всё нежданной весной! Иван Васильевич долго довольно терпел это дело из своих неудобств свеса с трахтора. Всё ж серьёзен был, да всё норовил подкорячицца поближей под любую из пёзд промочающихся… Там увидеть чего порешил?! Настающий уже божий день?! Трахтор ревёт, девки хикают… Вдруг… Трах-та тара-тах-та! Хаердым!!! Бах ага!!!!!!!

Покренился деревяшка-сортир под плечом у стального коня – не сдержал Иван Васильевич в своей горячести рычаг-стремена. Девки в писк, Василич им под ноги в снег, трахтор по двору на прогулку по зимнему утречку!

Как с минуту, показавшуюся с овчинку аж, гонял за ним по двору Мудр Заветович…

Как остался от сарая-овинчика древнего только холостой курий шесток…

А от доброго сортира удобного лишь кромешная крошка настругана…

Потом меряли – хоть и хороша была пушка у Знатьюшки, кучный бой, могучая класть, но видать любовалась, как женщина, на заголённый у Оленьки зад, да милостивилась над Оленькой: мало того, что струю криво сложила, но и произвела недобой… Оленька ж тужилась изо всех, не стесняясь их смехов с присутствиями, и высоко вверх взводила милашку розовогубу свою – вот и выйграла!

Призом-пряником тешилась после, целуемая Знатьей Порфирьевной, и хотела уже по-настоящему спать…

Тем же утром, как всем заспалось, побег Иван Васильевич на сельсовет за гвоздём для крепления натихоря сортира дедамудровского.

Но не сложилось навдруг, потому как, ровно на ту беду, поселилась в сельсовете пронемецкая бюрократия. И тот немецкий народный христопродавец Аперитив Неккерман, взявший к себе промеж прочим в монополию снабжение села металлической разностью не дал ни полкило дефицита, а заслал, вражий денщик, шлёпать с утра на совхоз, имевший будто, со слов инвентариста-кладо́вщика, у себя в хозяйственных закромах сказочно-полноценный запас металл-крепежа…

Но помимо вожделенного гвоздя обнаружил-застал Иван Васильевич на красном совхозе «Заздравный Рассвет» картину развращающего воздействия. Руководство-начальство совхозное оставленное, как на развод, для соблюдения оставшегося имущества, в тылу оккупации предавалось разврату карьерного свойства. А совхозные девоньки, в столь же обобщённом их количестве двух, в секретарской прихожей безтрусо еблись.

Соня Егорша Прокопьевна, бухгалтерка и краснознамённая отдаивательница со стажем, развалилась на секретаркином деревянном столе между писной машинкой и стопками ещё не изведённых бумаг. Зад иё высок вздымался на поддерживающих его локтях, а служебный халат гулял всей своею пространностью в расположении лишь поясницы и вмощён был подстилкой ещё под эту сдобную задницу.

А рождённая совхозным правительством секретарка-машинница и пополам с этим юная тракторка Потетень Аланья Рассветовна стояла на голых коленках у толстожопой бухгалтерки между ног и пролизывала ей вкус в пылко-мягкой ущелине. Обеим влеклось хорошо – Аланья Рассветовна, распунцовевшись, мотыляла на стороны головой, а бухгалтерка вовсю елозила жопою по сметаемым всё дале бумагам стола. Обе помыкивали и утробно урчали, роняя слюну…

Иван Васильевич спросил «Можно к вам?» и, не получив ничего вразумительного себе в ответ, решил действовать сам и направил ботинки в начальственный кабинет.

– У них… Ах!.. У них нельзя… Ааа-х!! – донеслось до него спозади. – Ааааххх!.. У них там… совещание!.. Ай, Айечка! Ааах!!!

Оборотивши взор, Иван Василич поизумился слегка: наставленье цеушное ему выдавала не секретарка Аланья, а непричёмная к власти бухгалтерка Егорша Прокопьевна, оканчивающая Алочке в рот… «Спорный, дружеский коллектив…», себе сообразил Иван Васильевич с чувством внутреннего уважения, «Одна за одну, штоб подружнице не захлебнуться такою слюной!».

– Совхоз, не терпи бюрократию! – посоветовал лозунгом Иван Васильевич двум растрёпанным любицам и смело шагнул наперекор в кабинет.

Совещанья никакого, конечно же, не было. Так, проформа одна. Был лишь один факт над лицом. В виде достаточно объёмной, схожей в чём-то с бухгалтершиной, голой задницы в упавших на пол штанах директора совхоза, мягкотелого терпителя порочного кумовства и служебного карьеризма в подведомстве.

Мокропопка Герундий Аврельевич со страдальчески взмокшим лицом и оттопыренным непомер-естеством своим стоял у кресла для посетителя, а посетитель сей, никто иной, как Всякий Кирилл-Да’Илья, директоров свойственник, заместительник и по всем меркам удачливый тот карьерист, был занят тем, что вылизывал промеж булок у своего прямого начальства от дородных яиц до укрытого копчика. Герундий Аврельевич мерно дышал оттого, но основную массу страданий ему наносила пожимающая торчащего из-под брюшка справного ловкопалая рука карьериста-задолизателя.

Щёкот же брал директора порой до того, што он закатывал до белена потолка глаза и чуть оседал на вострый язык, сдавая назад.

– Хороша жизнь покровом идёт! – Иван Василич и за собой уж не раз примечал склонность к неумеренному карьеризму, но всё же держался, как ссать, жопой до ветру. – Дай-ка и мне, Кирюх, попримерить иму! От зарницы стоен ишщо – должно быть солью…

Иван Васильевич попытался заменить своим стояком карьеристский Кирюхин язык, но хер как водовертом всосало: оказался сноровист Кирилл-Да’Илья!

– Ну, не балуй, не балуй!.. – с трудом выпрастывал из умелого рта у карьериста Иван Васильевич, да встромлял в напружиненный ожиданием, промягчённый уж до того, пухлый директорский зад.

Кирилл-Да’Илья внырнул под брюхо своего севодня почтения и потянул из-под брюшка стояльца малиновоголового себе в рот. Герундий Аврельевич застенал, как совхозный бычок, весь вкладываясь в подставленный для удобства ему резервуар, ему захорошело одновременно и в задних тылах и кругом, жопа задёргалась, Иван Василич почуял хуем стугивающееся рывками кольцо и, заглянув, рассмотрел, как не вмещается млечная речь во рту дующегося в хуй карьериста Кирилл-Да’Илья… Побыстрей заходив, Иван Василич и сам наддал, да душевно заполонил директорскую глубину…

– Гвоздя бы мне! – сказал в потолок Иван Васильевич, так и сидя в спущённых штанах в приёмном кресле перед забравшимся за стол совхозным директором. – Буду строить у Мудра сортир! Поломали мы…

И под здешний уж смех рассказал, как нашла на них с девичьей дружницей соревноваться блажь.

– Наши спать, а меня совесть за холку дерёт – Мудру срать полбеды, он мне свойственник, а вот благочинной жене его Знатьюшке неудобно поди, если видно, допустим, в полулицы!..

Одним словом, тот раз гвоздей в дело Иван Василич добыл.

Говорят, в отдалённое дичь-давным-давно восточные туляки-сранцы выдумали забавляться в лесном буреломе промыслом редкоебучей живности, именуемой в их краях жалобкой или в других народах ещё лесной песней. А как лесная песнь изворотиста, простиздеся така, умелица знатная, да к рукам не идёт, то и нашли те смекалистые ребята твои туляки на неё выправление – скромну дотошную травушку, росшую в тех местах по всему восточному краю Тульской когда-то губернии в большой изобыточности. Манилась на ту неказисть видовую жалобка словно мишка на мёд, стоило лишь наготовить травушку, прогреть на печи, иссушить, да промочить до ниточки множество раз. И звалась трава та – туланья: тульский зимородок, огневая, позиционная вещь в любовной охоте на жалобку, на понюшку и на скабреца…

Вот в честь тех папашьих времён, да в честь славной девичьей травушки, как случилась такая война, были названы меж собой два по принципу связных явления: бригада глубоких разведчиков и лесной самоход.

“Туланьюшка” или как была с одного смехопадного случая названа в промеж немцев, а после и на родине она, «лесной крокодил», являлась собой самоходная установка агитационно-наглядного воздействия широкого спектра активности и сродственного соучастия.

А “Туланья” называлась бригада-вылазка тульских фронтовитых разведчиков, ходившая в дальние рейды по глубоким тылам оккупированных областей на разведку хоть им какой-то любви...

Удивлением оттого не было вовсе, што занесло как-то раз тех смекалистых туляков на полесскую гать – их-то и до того проносило мимо краями сто раз, што дым их замысловато-конструхционной перделки верстами округ стоял. А вот в зимний февраль 42-го, как на масленницу заозиразалась теплынь случайными окнами, да повезло дорогу ручьём-одиночкой на сторону, так и приплыли заздоровцы-агитаторы до Ивана Васильевича в одном батяхе: выручай, председателево стремя, чем будем туланьюшку тягть? Мол, ушла самоходка в кюветный проём, и теперь всей командою греется солнцем, приключившимся на лесу… На што Иван Василич им, как скотовод, пояснил – трактор выдан селу лишь один на период ухода сельских работников в эвакуацию за Урал. А как антрополог, Иван Васильевич пожелал представителям тульских поисковиков пойти нах: так как им нужные тягачи находились лишь в волость-селе Нежно-Вольное, а то, как-никак, сорок вёрст с добрым гаком махать!

Впрочем, Иван Васильевич тоже встрял с ними иттить: не стал ребят про ни за что без совсем уж подмоги бросать – взялся сам провести до самого Нежноволья на их отважно попёрдывающем трёхколёс-батяхе.

Да вдолгую не стали удерживаться – прихватили себе пирогов от Знатьи Порфирьевны, понабрали малосольных утех с крынкой ряженки от Солдатовой жинки Красы, расцеловали в прощание Оленьку, тесно втиснулись в скрип-дермантин батяховых сидух и погнали до ветра навстречь. Пронемецкая власть озадачилась было на них вровень с самой Аистовой околицей, но сильно некогда было приветиться, и фельдфебель Фриц Шнайдер махнул рукою на их бертолетову складчину, прожужжавшую прям у иго мимо пушистых усов…

Лишь в пути уже, как ёлки рядами пошли, да как наглотался уж воздуха елевого, оченно внутрь струящегося, так тогда только (с воздуха этого и быть может нараз!) Иван Васильевич расчуствовался оглядеться вокруг.

Красота-то лесная кака стоит мимо себе, а рядом же… вот те и раз! С двух ребят-туляков – один тулочка! Сидит жопой своей над коляскою прям, по над шапкой Ивана Василича, грудка остра гимнастёркой в распах тулупчика смотрится, талия в поясе узкая, смешливый в ранних веснинках нос-курнос, в ветер вщурены голубые глаза, а с-под треуха фронтово-разбойничья со звездой по ветру вьются тёмно-русые струи-власа… Как же ты, Иване Васильевич, таку чуду не углядел, когда разговорствовал с тульцами?!

Похорошело внутри… Пошщупал Василич себя пятернёю за оживший в галифью штанину кутак-баловник, а иё за кирзовый рядом сапог, подмигнул одновременно всем – ох, и девки ж у вас, туляков!.. И пока мотоциклетку растряхивало на дорожных лыжнях, порешил Иван Васильевич себе придрочнуть: жопа всё же незнаемая вольнодевичья ведь уж чуть не кусает за мохнатую шапкину бровь!..

Раздобыл в батяховой глуби, да в мехе штанов Василич себе развлечение и стал помалому наддавать кулаком себя, и не в грудь, а гораздо пониже груди… Хорошо стало ехать иму!.. Песни вспелись внутри лесные, привольные, певные… Встал в полный рост остатень полесско-сибирский иго, да начал всё шире-пристальнее заглядываться на по левому борту красу в лёгкий мех отороченную…

– А как, стал быть, у вас, туляков, теперь самохват обстоит? – приступил Иван Васильевич со своего оживления к распутейному разговору дорожному. – В наш вот край немецкая власть лишь три программы ввело в наше радио. Да и на это беда: две из них российскому эсперанто не обучены вовсе, и на своих языках говорят! А третья вещает лишь центр и промышлены новости. Вишь, стал быть, культура у их оказалась в самом заду – они с ней и до́си проводами тянутся, да всё обещаются почём зря уложиться нам в срок! И от всего от этого, да ишщо оттого, что иуда Аперитив Неккерман, районный наш оккупант-купец по матрёшечной линии, стягнул со столба репродухтор на ржу, вот и происходит теперь на все Полёты на Аистовы культурная хроническая отсталость… Не ведаем мы, как людям живётся на днях по всей по огромной Советской стране!

– А чево самохват? – обернулся с передней сидухи туляк-молодец. – Понемногу хватаимса…

– Ты в дорогу под носом смотри! – посоветовал громко сквозь ветер ему Иван Василич, исхитра перемигнув и стянув покрепше в кулак малу-голову́. – Чай, ни к тебе обращение, мотоциклетный сержант, а к старшей по званию! Отвечайте мне, как предводительница данного отделения и вполне ротная старшина – как вас зовут по фамилии?

– А ты, председатель улетевшего в отпуск села, повиднее дрочи! – рассмеялась над ним высоко вслух встречь ветру красавица мягкая стройно-талийная. – А то мне, не то – не видать! Поленицына моя фамилия, если не успел распознать, коренастая строчка… Давай с тобою знакомиться!

– Иван Васильевич! Здешний Детляр! – солидно представился Иван Василич и выставил на лёгкий сквозной мороз торчащий свой хуй, раскланиваясь из кулака. – Говори, дева, мне, Поленицына, отчёт-речь за ваш самохват!

Заулыбалось племя курносое, нависло над люлькою себе рассматривать жилистый кряж:

– Самохват-то у нас поставлен правильно… Крепше дрочи!!! Настропалён в саму житницу… Давай… Как станет тёмной ночью темно, а мил-друг укатил фронт кому-де взад-вперёд шевелить, так и берём себя за бока – как завещано, не тосковать… Способности к этому разные, у кого руки верно заточены и сами в ход идут, а кто пока не может ещё отпустить самотык… Но опять же – бригадный подряд всем на выручку! Как не выходит кому по отсталости индивидуальный показатель вздыбить в себе, так уходят на круг и уж тама ибуцца всю ночь… Яйцами двигаешь, самородков сын? Шевели-шевели… А с заводов ребята у нас изобрели самохватно пособие – прыгалку… Сядешь – станет тебе хорошо. А как станет завод механики иё чуть подкидать, да натряхивать под тобою, так и на сок вся собой изойдёшь – потикёт по натёртым древесным бокам у той прыгалки… Так у нас поперва были очереди ей кожата-штыка промочить, влезть на прыгалку, а потом поотрешились чутка – ритм больно суров, одинаков, как механизм!.. Вернули в заводской оборот пока – пусть ребята поправятся в ошибках своих, да тогда уж вернут, покатаимссса-а…

Туляночка-старшина Поляницына прищёлкнула во весь вкус розовым язычком, вспомнив об ощущениях и повострей впилась взглядом в трясущийся на ухабах надувшийся хуй. Ивана Васильевича оторопь понемногу стала взбирать под вершки от рассказа иё о невидан-технических усовершенствованиях по-бабьи простого процесса… А разведчица всё ближей и ближее заглядыват на всём полном ходу: хороша залупа у Иван Василича ведь, кругла, да малинова… Вот и раз – впала прямо туда, в коляскин зев разом ахнувшим ртом!

Ухватил Василич разведчицу: едем, милая, ногами до неба теперь!.. Хорошо как разлиз-место пришлось в самую пору к нему на лицо – удобно раскрыл в шароварах залатку, чем ссут, и увиделся с затаённой в женско-одёжных мехах нарочито-пунцовой красавицей…

Веди трассу теперь, мон циклист! Види в тёмны очки светлый путь!! Как теперь славно-складно пришлось Ивану Васильевичу и его бойкой тульской попутчице, што ни в сказке сказать прыгом прыгаться!.. Сосёт-впилась милая так, што заелозил-воспрял весь Василич, да засмеялся в текучий распах – так затревожилось и пошло навскипь всё взбитое у иго молоко! Глотай, разведчица, сколько мог..ги! Эхх.. и эххх!!! Хорош..шо… По морозному…

Где-то там отпустило-слегло: стало открытое небо видать Ивану Васильевичу, побежала в ручьи его оттепель… Да тут же и туляночка не подкачала – дала… Испустилась, пошёл медовый сок ийё у йиго по усам текть… Задёргалась жопою омеховой в егойных окрепь-руках, засмеялась вглухую совсем где-то там, да прижалась, всем чем уж сумела к ыму…

– Орехи лесные, полопаитесь! – смеялся им сверху азартный батяхов мот-циклист. – Крепко сжались – порассыпьтесь уже!..

Так добрались до Воль Нежных: усталые, мокрые, с подрастрёпанной напрочь разведчицею-пиздой…

– Вам привет от ударных бригад Центра-фронта с собой привезли! – заверил вгромкую, отирая со лба усталостный пот, туляк-депутат стренувшему их батях на дороге Купер Тарасовичу. – Стоим на Приталистых Рюшках едва заметные, погружены по корму! Даёшь, сельский грамотный житель, подмогу нам в виде три тягача со сновалками, как нам нужно себе раздобыть из кувета назад ту туланьюшку?

На што Купер Тарасович, кроме всего прочего сердешно обрадовавший безочерёдно проявленному куму свому, переложил только ветхий тяж-фолиант «Донкихотия» из одной ладони в другу, да уж обе развёл:

– Как не дать, гости-здравствуйте! Тягачи намази, дело плёвое. Байстрюка-саромыжку Серёгу свово щас налажу – он выпишет вмиг вам их у нещадной той оккупации! А вы заходите уже на мой край, я быть может неделю блукаю околицами – вас всё жду…

Но как знал уже верно Иван Васильевич приветный тот рай Позапризабейкина семейства весёлого, то и, следуя дела тропой, превзошёлся ответственностью, собрал в жменю тех трёх тягачей с тягачистами и подался тульских ребят выручать на проталине, пооставив куму с кумой и с кумятами на любовное растерзание лишь житейский батях с мотциклеточной сладкою парочкой.

Долго ль ехать, кода не трясёт? Устанешь воро́нов считать! О том знает кажный в любом мирном селе, кто садился хоть раз на тягач… Вот когда жопа скачит с поездкою той на вперегонки, а глаза видят свет в столь разнящихся ракурсах, што гляди не поспутай рычаг свой со трахторовым – вот тогда лишь весь лес набекрень, и вся там подорожная скука прощай! Оттого кроток путь тягача: не успели вгнездитца как следоваит быть, а уж завиделись Иван Васильевичу лёгкие веши местечка Сосновы Завалинки, бывшего буреломия, от которого до Приталистых Рюх совсем уж рукою подать…

Спровожать же Василича тягачистами выискалась вся деревенска активность – Стоян Кожедуб, дед Охрим, да ещё один парнишка из не очень-то маленьких: Мытря Потрип, кузня-потомственник, умелец кулаком подковы ковать. Так ехали тебе и приехали: показалась из-за деревов туланьюшка абрисом в неба край…

Чего и взять тут: велик разворот, знатна сколькимкая стать, да смешон расцветастый покров!.. Многие знали туланьюшку по характерному кряканью-кваканью во времена её бойкой ходьбы по лесам сквозною разведкою, а, вишь, тут и молчит всем каркасом наверх себе выпятилась – на тылу во весь состав рядком сушится зимним солнцем бригада разведчиков; не иная – “Туланья” почётная.

– Здравствуйте! – поздоровался им дед Охря Кудым седой бородой на потряс. – Это скуда же такие встряли тут аники-воины партизанскую кринку надбрать?!

– Привет тебе, дедушка! – на смех его отозвалась опытно скромницей одна из распустивших ножки из меха в рядку на случайный загар востро-туляночек. – Ты отчего босиком этим лесом потешным идёшь? Видишь, чай, как тут можно, оказывается, в небо жопою всесть?!

Сприветились-сладились, добрый мир навели и затеялись тягть всем скопом туланьюшку из промокшей разбоины. Туляки на пердячем пару у своей тарахтелки, тягачисты на трахторах, Иван Василич – лихой командир, ну а тулочки – смех над всем подымать и участвовать, если какая лямка заест.

Будь здоров дело в вечер пошло, вот и справились до темна! Только лишь показала Запала-звезда первый луч солнцу вслед, а туланьюшка уж стояла пыхтелкой на пригорке сухом, готовая в путь и по всей форме выставленная на оптимальный прицел. Утащившим же иё на тот бугорок предстояла у студёна ручья ночь вольготная…

Поперва, конечно, наладились так: девичью часть на опеку – пекти; мужичью в кусты – сучья в топливо раздобывать и лесную баньку ладить под носом-палубой у туланьюшки. Как завелась банька тёплым огарок-костром, так и у дев уж поспел каравай: напекли-исхитрились, души сермяжные, разных хруст-постромков, нарумянили сладко-сочных гляделок из непритронь-запасов сухих паёв, да повынули из заначенных неведомь-мест мокро-горячительный взвод…

Накупались, набрызгались уж в потёмках сквозь разлетающийся воздухом смех, да присели в кружок дружбы: отведывать-потчеваться, чем сложилось на нечаянный стол. Долго не столовались всё ж – был близка догонялка-непроворонь уже, а иго поступь, всем известно, легка и во всём лёгкости себе требует. Вот и погас костерок…

Полез тулец-водитель до туланьюшки внутрь, все притихли, да наосторожились в лунный блеск хитро-глаза́… И озарила туланьюшка всё окрест заливным развесёлым огнём! Ухватилась в шесток ровно дюжина рук на участие – кому быть охотником… Шести лишь и выпало в почёте ходить, к ним попали: Кожедуб, да дедка Охрим; Полевой – сноровистый туланьюшкин-командир, да Крутилов – водитель-машины, за которого Ольга Заря, блядь-компании, свою осеребрённую ручку клала; да тулянка Станина – правка-заводчица, да то ж Ирина Мартова – бортовой ласка-механик. Остальные же так, требуха: Исидор – снарядный-артист, Матрица – левка-заводчица, Одоленина – командир-руковод, да рассказанная Ольга Заря; Иван Василич с Мытрею Потрипом их промеж… Им теперь по кустам хорониться, да прятаться до прихода охоты могущественной и на ихний черёд!.. И прижухла та их череда, уши зайцами: ох и йих же теп..перь отъебут, дело знамое!!...

Когда разнёсся над просвещённым туланьюшкой лесом условный в тонкую свист с пригорка, не стало ждать пошехонье племя быстрого разрешения участи – прыснуло влёт по кустам-кушерям солому под ноги ломать в быстрый бег!..

– Чего тама? – высунулся из водительской дырки Крутилов-туляк на всякой готовности вмиг унырнуть в обратную, либо по лесу дать стрекача…

– Ты охочее племя, Иван, выходи! – обрадовал новостью его друг Полевой. – Зададим мокрой соли под сиделки им по темнолесью разбегавшие! Чего же, ребята, готовы вы?

– Есть готовность номер один! – откликнулись девки-охотницы из туляночек и согласились им полностью, покивав, нежновольцы Охрим, да Стоян.

И пошла промеж дела охота шустрить-шурудить кустовьё по сторонам – хто тут в заяцах спряталса?!! Замельтешили рефлект-отражатели на пониже спин у уходящих по лесу на глыбки беднохвостых бродяг…

– Держи, держи йиго! – страстно неслась, кушери оминая, Ирина Мартова, нацелясь на голый уж Станины стараньями поджарый Мытри Потрипа зад. – Уйдёт-ыть, Станинка, уйдёт, смех голожопый, в реку!!!

– Не уй-уй-уй… ниуй-й-йдёттт!!! – волновалась не зря Станина-заводчица: в промежлеске добытая ветвь бойко отсекала путь, кладясь у Потриповых пят, направляя ступни ему к пролаге древесчатой, штоб иму там удобно и встрясть… – Понаддай ёму в зад, Иришечка!..

Но не тот оказался Потрип Мытря, што записан был глупым на перепись! На самом краю у пролаги извернулся, да вспрыгнул на высь, на сказавшийся около юный дубок… Там и завис.

– Высок сокол… Ах! – раздасадованно и вскользкую цвиркнула сквозь губу ласка-механик Ирина Мартова. – А добудем ведь всё ж, а Станин?

– Сложновато придётся теперь… Вон как ввысь-то забег! – правка-заводчица вдумчиво почесала распалённую бегом пизду сквозь холстяцки штаны. – Лезь перва, Ириш, я поддержу…

И поддерживая когда за талию, когда за бабий прорез на штанах, когда прямо за ступотку босую, Станина попёрла доверху Ирину Мартову. Было думал Потрип, видя гонки за ним, переброситься на соседнюю дереву, да ветвями провис: ближним деревом оказалась еловая ветка в ста каких-то локтях… Взглянул Мытря Потрип, знатный кузнец-промолотчик, вниз, да и понял тогда уже, как надвигается в гости пиздец!.. Две швали красивые, в щёки надутые, мыхами потные и разгорячённые во весь азарт лицами добирались уже до игошних свисших на низ причиндал…

– Ох-ха!!! – торжествующий клик был себе не перепутаешь: ухватила Иришка Мартова знатнокузню всем ротом за хуй!..

– Соси, Ирша, соси! Оневесть иво там!! – не терпелось сударке иё, Станине-заводчице. – Крепшей, крепшей… и́во хлобысть!

И взялась за полунапрягший насос ласка-механик до лёгка отчаяния в зажмуренных крепко глазах… Почуял вмиг Потрипка-кузнец – долго больше не устоять!.. Присел чуть в колени, дрогнул раз, другой, трет… Распрямилась вся стать у красавицы в мягко-горячий рот… Задом потёр о кору у дубка… Засопел-задышал, ровно мех… Да и хлобыстнул вниз струёй со ствола во весь свой могучий опор…

– У..уфх! – отстранилась наскорую от иго мимолёта старалица-Ирица, отобравшая мужию честь на одном лишь каком-то дыхании…

– Ирша, каза! – зашлась в смех восторжена боевая подруга иё, правка-заводчица, принимая на грудь гимнастёрки и на отмахивающиеся щёки весь бурно-поток с Мытри всё жопой дрожащего и толкающего струи на низ. – Он мне всю рассматривалку позалил ж…

– Я сдоила… – отдуваясь с невероятна усердия, обронила Ирина Мартова подруге своёй. – Попридержи чутка… щас грушей спадёт!..

Всем телом Мытря Потрип обессилен-добычею подался сквозь захрустевшие о его молодецкую стать дубовы ветки туда, в распростёрты объятья охотницев…

– Кушерями ломи, командир… я прикрою!.. – оглянулся собой напослед верный снарядчик-артист Исидор и потянул за яйца до жопы свой хуй: – Ух-иш, бля, одолеют ведь вра́ги-преследователи!.. Держись теперь моя обездолена жопа-голубонька!..

– Ну и нах тебя, Исидор! Какая же после этого буду я для тебя командир, если сдам нашим ворогам во взъёб-немилосердь! Я остаюс… Не бзди, отобьёмса уж как-нибудь… – проувещевала в ответ чернобровая стройница Оделенина, поводя мандой от предчувствиев. – Вон, трещат уже те кушери… Наготовились?

Утикали тропою одной в славный лёт – не виделось им ни погони, ни веток-царап в их хлеставшей окружности!..

Только разве ж от охоты прилюбленной хто-кода утикал насовсем?!

Мерно, гулко, кромешно, немного смешно, да тешно заугугукал топот развалов-сапог позади. Топотали то дед Охря Кудым и водитель-машины Крутилов подвыпивший на дорогу воды из калёна ручья для студьбы на охотном бегу…

– Не уйдём, командир… Зад прикрой! – Исидор задыхался от хлынувших внутрь до ёго страстей: перед ним бойко прыгала жопонька командир-руководственницы в задранной по самы плечи юбаре и в одних лишь военных чулках. – А то стался уже на тебя!

– Держись, мой боец Исидор! – лишь откликнулась командирка ему Оделенина, умудрившись ещё до того – растопырить себе на две стороны… – Нам бы до степи дотянуть!..

«Вот и дотянули… География в тёмном лесу – это не степь…», подумал боец Исидор, как стало к нему залезать промеж булок то, что по обычаю девкам засовывают. Рядом под водитель-машины Крутиловым крячилась горлицей и извивалась пиздой, не давая скорого входа, на стояк гоноша, командир Оделенина. Ей было, по всему, привычно ложиться на снег, а снарядник-артист натужился и натягивался прочно и тяжело: то понятно – вставлял дед Кудым!.. Уж тянул себе Исидор и тянул щёки жопыны, думал сраку порвёт на дугу…

Черноброву красавицу пялили до седьмых потов в полушубке иё командирско-разведчицком, с частой сменою: Охря-дед толкался то в зад, то в перёд; а Крутилов валял девку в рот сразу как только сымался от иёйной пизды… Исидор валялся в ногах у промокшей страстями красавицы-командирки и лизал, што ни попадя, всё чуя и чуя типерь в нём наставшую дырку в заду…

«Как служил службу я на Северном том, Блядовитом для всех океане, так не мог бы сказать, што была у кого с тех блядей така знатная задница, как у боцмана нашего внештатного Леррочки Обесхват! А вот же поди, тут какая краса…», думал себе Стоян Подоприевич Кожедуб, отвалавший в действительности как-то по молодости лет с пяток в морском флоте торговом и теперь ловко пялимший под округлистый зад Ольгу Заря, блядь-компании на туланьюшке.

«От же каюк!», помышляла Ольга Заря иму в ответ, поддавая крепко пиздой и упираясь осеребрёнными ручками в ручейный ледок, «Сколько ж раз приходилось давать на глыбки, а таков занозист проберун, чай, впервые зашёл!.. Ойё-ох… мине… дырку до сердца продрал! Сердце расплачеца щас по ёму пиздой…»

«Метка́ стрелка всё же наша левка-заводчица – крайне ловко вобрала в себя!..», смеялся в себе туланьюшкин-командир Полевой, видя зад Ивана Васильевича, напрочь застрявший в пизде у наводчицы и тщетно силящийся будто вырваться взад на рывок… но в заду уже был у иго сам туланьюшкин-командир своим клином неструганным.

«Быдто двое ибут!», мыслила Матрица, обхватя усердными ножками и Ивана Василича и командира свова, «Так тягнуться – весь снег растопить! Начинайсса весна…»

«Ольгу Заря б ишщо добыть к нам суда, да усадить к нам с девахою гостьею наперёд!», думал тоже Иван Васильевич, кряхтя жопою на хую и сам суясь до наводчицы-Матрицы в волосатые мягкие губы входуном, «Ох и крепко только ж у вас пробирают тылы, дети вы ёлыны! Так ить можно и надвое пораздать гобыльцом!»

«А и блядище ж ты, Оличка!», подмигнула себе сама Ольга Заря, как стал Кожедуб кряхтеть утюгом на задах, исторгая горючу струю ей в нутро, «Ох и нравицца же ж тебе твоя блядская промысел и в иго сотворимый подход! Ох… Ох! Ох… Проебёшь моё сердие… Ох, блядище, красанька-чесанька моя… Ох, и не обосцысь!.. Ай-их!.. Хороша-то как деревенская жисть!!! Ой, маменьки… ой, обосцусь сё ж таки… Нет бы!.. Нет!.. Охи… всё… и пошла…»

«Молоц..цы! Отдержалис-та…», гоготнул командир-Полевой, спуская внутрь Ивану Василичу боевито струящееся семя своё, «Вот и… Вот и… вот и Матрица ловко пошла!.. Забельмешила пиздой под оттоптанным топтуном!»

«На два фронта война!», осознал Иван Василич в себе стороннее семя и произливая в часто дышащую под ним пизду собственное. «Прямой уклон! Встреча Эльбою впереди!»

Тут и обрушился подтопленный Ольгой Заря в изобильности её произлияний на лёд ручейковый непрочный покров! Так на водах ебстись… Смеху было с нежданно купания столько, што уж думали попроснётся вдруг лес.

Но лес не спешил. Более наоборот – уложил скоро их, и бывших охотников, и охотницев, и собой жертвов пожертвовавших, всех в одну каюту туланьюшки: до нового утра насыпаться, да спать…

– Как руководитель партейной и партизанской работы района – ставлю колом вопрос!

Третий день шло ходом своим заседание районного партийно-партизанского слёта весны 43-го. За огромными окнами рай-дворца культуры проходил серый дождь и низко заглядывало клубами сиреневых туч ранневесеннее небо. А в уюти-клуби актового зала посреди заседания речь держал Вовк Антип-Федорчук, секретарь парторганизации района. Под лаковым клёном трибуны его беспокоила за хуй штандарт-егерь и на деле немецкая контрразведчица Софьюшка (Агель) Талисман, и потому говор секретаря пламенел и рвался на части в произносимом в порывах дыхании…

– …Кабы невесть откуда весна пришла – было б неясно нам, што, зачем и куда! …А поскольку девица эта явно не пролетарского происхождения знамо дело откуда к нам прёт, то и порядок на неё рекомендуется нам со стороны самый обычный, налаженный! …Ещё возражения есть от фланга окаянных центристов? …Козьма?!

– Мы сымаем радикал-предложение так и быть! – откликнулся известный на всю окраину оппозиционер-анархоцентрист Козьма Хват, резво пяливший в зад недавнюю новичка-активистку своей организации ветренную Франтицу Зольдер. – И даём иму громоотвод. До поры… Летов! Игорь, спиши нас в подпункт ишщо одной трезвой весной!

– Вопрос следующий! – провозгласил райпартрук, чуя мягкий припадистый Софьюшкин рот на хую. – …Известно тут всем, што кварталом намечены проводы! …Задаётся лишь только одно – как нам наиболее правильно, со всем уважением и надлежащей организацией выпереть за порог дорогих всем гостей оккупации? …Ибо самим на носу не заржавеет с визитом ответ – так штоб не обраться стыда перед немецким рядовым составом и ихним командованием! …Пиши, Настя, графу “Предложения” – щас попрут! …Не брать трибуны, чур на всех, доле пяти минут…

Очень уж худенька по деревенским меркам Вертицыпочка Настя Алиевна, из присевших цыган, секретарка райисполкома и теперь партизанского слёта, собрала подведённые губки в пучок и тронула бойкими пальчиками растопыренный ёжик протокольной машинки. Машинка мяукнула ей в ответ, произнося на бумагу строку, а под столиком у секретарши чуть слышно чихнул школяр Коленька Депт, в три погибели пролизывавший себе дорогу к счастью и светлому будущему сквозь батистовые у Насти трусы…

– Погодь чутку, товарищ Антип! – воспряла небесною невидаль юная председатель РИКа Синь Лада Натальевна из президиума. – Вставлю, дай, одно слово промеж тобой и активным народным мнением… Товарищи! Первым делом напомнить возьмусь: про основную любовь и без нас с вами уже Прекрасная Армия выдумала оккупации в сопровождение. Оттого глобализма не брать, всех прошу, на себя и пуповиной земли в этот раз нашего района не чувствовать! Лишь о том речь вести, што мы можем от нашего шалаша устроить доброго вслед покидающих нас немецких братьев. И по регламентству, как указано, и действительно – не лезть в те трибуны колхозом всем! А давайте по очереди и лишь представителей по одному от партизанских сект, либо краин!..

В сильно громкую отговорив, оторопь-бровь Ладушка Натальевна поуспокоилась, вернулась в нагретое своё кресло в президиуме и вновь полезла ладонью в развёрнутую под проливаемым со стола тяжёлым атласом мотню областного представителя на слёте и депутата народного Красина. Гектор Владимирович довольно вскряхтнул над иё усилиями, когда проворная ручонка председателки района заново забегала у иго по стволу…

Первым на отвагу к оставленной на произвол трибуне пошёл Горобец Лановой, представитель школьной подпольной дружины из Нежно-Волья.

– По сути дела от нашей подпольности вам предложение такое будет! – начал кратко дирехтур нежновольского школьничества и вдруг удивился на низ: – Ох-ога! (Сидела там контрразведкою Агель с широко раззявленным ротом и добывала уже себе из штанов у Гор Саныча очередного себе на пропитание…) Но тем не менее! Организовать планомерный отход – это и без нас образуется. Тут не нам Либер-Германии телегами помогать! А вот культовая пропаганда должна за нами лишь встрять! Бо не дело заботиться о культурных ещё достижениях нашим гостям во время трудного по технической части пути! Со своей стороны берёмся оформить в путь сборники песенников и привольный напевный мотив из лесных! Что же личного дела касаемо, то я всё ж доложу вне регламента: конкурировать с контроразведывательными силами противника на сейчасный момент больше я лично не в состоянии и кончаю речь свою прямо им в нами ёбаный рот!..

Зал заседания ожил весельем и захлопал в ладони от уваженья оратору, браво выгнувшемуся дугой над чем-то невидимым под кленовою оторочью гербовой трибуны. А через минуту каку из-под скрывавших покровов иё вышла на свет Софьюшка с видимо отираемым, вбрызг оконфуженным мужским молоком, да ало-растянутым в длинные губы ртом, и вся бывшая в зале общественность грохнула:

– Ха-га-га-га-ха-ха!!!!!!!

Агель-Софья быстренько жалобно скрылась за шторою умывальника, а триумфатор Горобец Александрович полез на место иё, под трибун… На сцену сказать выходила уже павой-лебедью вольная молния всей рай-партизанщины прозванная «Гроза и Радуга Оккупации», тройная кузина рай-председателки и смежная дочь Ланового – Лань Злата.

– От свободы-сверкателей нашего партизанского всем движения уполномочена предложить! Батька, смелее лижи… – вовсе нечаянно слившаяся в одно направление фраза подняла вольный лёгкий смешок над несдержаной юностью златоносной ораторки. – Ну вы!!! Перестаньте немедленно гыготать там, в последнем ряду, а не то отзову от вас нашу Олесюшку и бойца-Страмаря – так вы вмиг поскучнеете! Так вот, предложение наше в том, штобы брать оккупацию за грудки и награждать орденами по нашему – за участие, за освобождение и за любовь!!! А не то им домой приходить, дети малые спросят ыз них – де была или там может быть был? Вот тогда напримет сразу будет видно всем на сто вёрст округ наших всем гостей. Скажи мне, Гектор Владимирович, как наш депутат, замаравший – мне отсюда видать! – белу рученьку нашей рай-председателки и моей кузинушке Ладе Синь: имеем мы полномочия на раздачу наград?

«Имеем… Чего ж…», хмыкнул в мягки пушные усы областной депутат Красин, улыбаясь в ответ, целуя меж делом омаранную им трудотерпную рученьку Лады Синь.

В народе вновь приветственно зааплодировали горячим обращениям и громко одобрили поведение чуть задыхающейся в счастье идущем через неё Златы Лань… Через какое-то время полез из-под трибуны весь скомканный Лановой Горобец с промокшим красным лицом и уж сильно распахнутым ртом.

– Га-га-га! Га-га-га-га-га-га!!! – опрокинулось встречь ему-труженнику полное обесчестие.

Безумно вращая вытопыренными зенками, Гор Саныч юрнул за штору на смену отумывавшейся уже и чопорно теперь поджавшей губки на его расхристанный вид умнице-Софьюшке. Лань Злата улыбнулась победно всем и полезла засаживаться под кленовый трибун…

Выступали потом и представитель от малосадовской партизанщины Александр Проймочка, и партизан-бабка села Тапыри Пелагея-Путятишна, и посланник от отдельной партизанской засеки Кроха Матвей Наизгиб, и легендарно-укосная блядь всех районных железных дорог Потриписка Иля Оленьевна, и многие-многие другие представители, да активисты ещё…

Ходил «на славу, да на позор» и Гнат от Аистовых Полётов партизанским известным сектантом. Иван же Васильевич, пребывавший на слёте качеством вольного слушальщика и инициатива-участника, скромно сидел в уголку, дрочил на губу соучастнице своей Аланье Рассветовне и лишь иногда подбрасывал Гнату какое-нибудь нужное или случайное предложение.

А как дело в гору пошло на обед, так проглянуло солнце во всю неба ширь, да на кажно окно! И Вовк-секретарь объявил перерыв заседанию…

В тот перерыв произошёл с Иваном Василичем лёгкий районный конфуз.

Уже с пухлых ушей второпях себе быстро раскуривая самосадову ножку навёрнутую, увязался он за какими-то командирскими ботами, маячившими перед ним над заслуженной в две полосы галифой, да и встрял напрочь – перепутал себе кулуар!

Боты те с галифами оказались пристёгнуты на ярой и активной поклоннице промежбабьей любви Маргарите Косяк, с пристрастием именуемой в нежнодевичьей среде Коськаю Моряком.

– Ой, Василич вошёл! – смехом вспискнул чей-т женщинский голосок. – Василич, здоров заново! Заходи!!!

Иван Васильевич стоял голым царём и озирался пристыженно сквозь нависший над ним бабий смех постороннего туалетного помещения.

– Да ты не журись, мы ж не выебем!! Свойски ссы или хочешь насуй!!! – подымался всё ярее смех в потолок вместе с редкими бабьими струями дыма из культурных цыбарок, и Василич осе́рдился.

– Ну вас нах, девки! Чё тута ржать?! Ну спутал – так што!! Не один свет, где коню шею вязать? Или дырок у вас недоделано, да дефицит?! – Иван Васильевич решительно сунул в зуб самосад и пошёл всей собратой нахальностью до пустующего кругло-очка.

Девки загомонили обрадованно, да забыли об ём через миг. А он добрался до места, пыхнул в нос себе с козьей ноги, вывалил своего ссать чуть не передумавшего от такого огорошения шланга и перевесил его отяжелённою головой в прицел кафель-норы.

– Ты, Василич, не горячись свой вопрос раком гнуть про не нам дефицит!.. – Маргарита Косяк сидела рядом с ним, дуясь в обширную задницу из-под спущенных галифе, и с интересом рассматривала его болтающийся, да всё не приступающий к делу конец. – Дырок тут понаделано стока – с лихвой!.. Было б сунуть чем в дырку ту, да попасть!.. Ты, к примеру, вот ссать собирался, как конь, а чиго же теперь сомневаешься?.. Ссы уже, мне же ведь интересно, поди!..

С зада красной командирки улюлюкнул в подструящийся к ней в меж расставленных ботов ручей оттопырист-катях.

– Прощай, обособившийся радикал! – засмеялась вслед ему раскоряченная над очкой Коська Моряк.

Иван Василич тоже поослабленно хохотнул и тода уже дал струю во всю мочь.

– Ну ты, Василич, и ссать! Моя даже промокла пизда! – в восторженье взвелась товарищка-женолюбивица, и заметила: – А я редко ведь стропалюсь на какой-нибудь хуй!..

– Так может, пока встропалиласа, так и задуем тиб..бе… – Иван Васильевич азартно стряхивал последние капли с конца, чуя, как пребывает в ём сила небесная от всюдубабьего необычь-окружения. – Чего попусту нам тут торчать?

– Я ж иш..що… не того… Не просралася!.. – Маргарита усиленно дулась, стара́я скорей освободить свой проход от тяготных дум.

– Ничего… Не стремис… – Василич поболтал балдою у ней по большому «армейскому» рту. – Раскрой, матросская твоя душа, поширей!.. Пока так войдёт…

Коська Моряк засмоктала с некой задумчивостью на лице над Ивана Василича влезшей ей в ярко-окрашенное отверстие рота вздутой залупой. Иван Васильевич счастливо водил ладонями у неё по щекам.

– Ну, давай!.. Обернись-задерись ужо… – он явственно пукнул с усердием и отодрал искусственно алые губы командирки от вставшего в рост типерь уже своего торчуна.

Та торопливо завелась, становясь в оборот к ыму: «Щас… сподотрусь…».

– Уже некогда! – Иван Васильевич доворотил в один мах хорошо заголёну белую сраку к себе и наставил ей в копец голову. – Стерпишь, Марька, в перделку пробоину?

– Всё ж бы может добрал до пизды?? – в надежде естественной вопросила Маргарита из-под живота. – Ей же тока срала, так и так уж ей перепало усердие!..

– Неча тут горевать! – поставил туго свой клин в напачкатую тёплым смехом иё растревожену дырку Василич. – Чай, типерь ей всего ничего!..

И зачал совать-запыхтел… Туго шло, хорошо, да промазано – Иван Василич покряхтывал на всю уборную, а как влез, так впротяжную бзднул, што все ещё бывшие девы женского полу сызнова над им тута зашлись:

– Василич, беда-в-сарафан, твоя жопа взорвалась назад!

– Шей теперь, латку ставь!!

– Скупи на вермаге шелка – парашют пошей на прорех! Полетишь!!!

Но Иван Василич не слушался более бабьего гоготу, а усиленно пёрся своим в растопыренную разухабистую задницу Маргариты Косяк. Волосатая оторочка иё мехом грела яйца иму, с подмых на командиркину спину плыли круги по гимнастёрошной ткани, а дородная грудь хутбольными баловствами прыгала, отвисши, внизу…

Иван Васильевич сильно стучал худой жопой своею вперёд, в девкины телеса и всё сильней и сильней заходился в восторге, держась, подпруге подобно, за вздёрнутую Маргаритыну портупею. Кода всё уже употелось внизу, промеж ихних двух срак, и кода Коська Моряк принялась не по-бабьи ворчать, да порыкивать от наслаждениев… Василич тихонько заржал сумел-жеребцом и быстро-бойко затряс внутри теской принимающей Марькиной задницы собственной жопою… Маргарита Косяк резво охнула и обмякла в тревожких толчках о зеркальную гладь сортирной стены…

– Вчистил Василич Марухе иё дымоход! – поднялся весёлый ржач промеж девок и баб. – Понастроил перделку на ударный режим! Чево тебе, Коська – в жопе боле не жмёт?!

– Щас умоюс, так и покажу т..тибе, кому и куда тута жмёт! – лениво парировала, разгибая спину и трогаясь бумажкой за попачкату задницу, Коська Моряк, выделив чьё-то особо смешливое лицо в девичьем кругу. – Чего вертишь, Сиренька, своей целиком? Вот в вечор возму улижу!!!

– О-ой! – пискнуло кто-то в толпе с угрозы иё на общий заново смех.

Иван Васильевич уже, ухмыляясь девичей задорности, обмывал от природного зад-глинозёма пообвисше достоинство на женщинской умывалке по перед шик-зеркалом в полстены. Рядом курила в высок-потолок и подавала душисту омылку иму здешняя секретарка Настёна Алиевна…

Назначено было – собрать последнюю, крайнюю точку народной воли, чтобы спроводить угощённую оккупацию в дальний по самую родину путь. На засеке потайной, в угодье лесном Мехостриженье организован был прощальный пункт, центр организованных вылазок особого значения, пошедший под кодом “Девичий Лукавый Взгляд” или в простонародье Гуцулочка.

Гуляли на том вольном пригорке у леса за пазухой самые разные ярки звёзды таинственных орденов и заслуженных незадаром медалей: были многие из округ вёрст на сто по радиусу, звались гордо уместниками и себя ощущали нечайно хозяевами; а многие ж были и с очень задальних местов – Урал и Калмыкия, Сталинград и Ленинабад, Оленья Карякия и Подсолнечный Кыргызстан, Раззатризавешенско Поле и Окойдытька-Батька Балаган – засылалось с таких краёв и местец в партизанский ковчег, што порой коллективом всем устремлялись в одно обучение наизусть произнести те места, которые кой-кому теперь из своих всегда Родиной.

Немецкий же бесхитростный эшелон отходил тропами-дорогами разными – железными, древесно-понтонными и межгород-булыжными. Разными пользовалось немецкое командование способами связи своей – от подземных свирепых электричеством кабелей до воинствующих развед-проституток и жалобно-несовершеннолетних резидент-югендов. С разных концов получало себе напутственно-сопроводительное подкрепление от прогнувшейся аш Курской Дугой советской армии. И по разному во всю партизанскую мощь их, немецку полюбовную силушку, безотчётно ебли…

К примеру, снег уж местами сошёл, было… Вёдро стояло по небу, а над всем полушарьем силой кружилась весна, оторачивая в лёгкий дым всё у того неба увиденное… Тогда-то и занялось. Незаметным для карт хуторком Осоловёшие пробиралась одна немецкая танковая дивизия, рассматривая внимательно в узкие щели у редких прогалин закат. Так бы, небось, и ушла к себе до дому в тыл не спроваженной, каб не сидел торчмя посаженный на заботу ту в Осоловёшках один малый чудо-пенёк. И годов-то ему – тьфу! – ни в один бинокуляр не рассмотреть… И штаны ему выданы-то были лишь по нахальной нахальности!.. И матерь родная его гоняла ещё за регулярные покражи блинов горящих со сковороды… А поди ж ты, вполне даже управился, как на месте вложенный культурной программе той гвоздь!.. Побёг, да доклал, подтягнул помочи, да грамотно изложил, подтёр нос, как мамка не учила, помощью рукава, да с порученьем и справился: прознал партизанский отдельный отряд про прощанье-дивизию… За решеньем на пору ту не затягивалось, принято было уже загодя ждать – полк-поспеха-ласа тихо-мирно дорогой пошёл нагонять с трёх обычных сторон: с востока и ещё с юго-севера.

Проймочка Сегод Балахвар север-крылом шёл со своим вольным взводом налётчиков. Отрепин Максимка Станька, военный умелец и серебряный алеут, в два уса тянул за собой югом стременного стрижа меткарей. Сибирский партизанский вождь дед Бабай с Натальей Ломко́й заодно вёл центр-проводом кроху-отряд весёл ломкачей универсал-бортников покрывших как-то землю-мать матерьним смехом своим всецело ещё в ту войну…

Но и немецкий танковый пилот хвост прижал, как почуял… Заартачились отвесно прицепы, да заходили нерв-мускулы промежтанк-тягачей. Вздыбилась санитарная матрица-ограждение, разошёлся веером клин… Забыла по небу дышать в напряжении от предчувствия небывалой любви весенняя озори-горизонт молнийная гроза…

– Данте, Данте, я Сталь! – докладывала по одному из радионаушников немецкая танковая любимица, борт-офицер звена Тиер Штрассе. – Нас накроет снегом весной среди этой полесской гостеприимной глуши! Будьте осторожны всемерно, воздух проницан уже просто ласкою!..

– Ничего, борт-офицер, не горюй! Хочешь – вымой хвоста и отдай приказ адьютанту-ефрейтору поунять дрожь в коленях тебе посредством всовывания градусника какого найдётся на предмет разности температур! – отвечало со всем беззаботием ей дивизионное командование в халатном лице тайно внедрённого в дивизионный комплекс узбека Ильича, служившего в танковом немецком соединении под странной совсем не немецкой фамилией Штиберлиц…

– Данте, Данте… идите вы нах!.. – сгоряча борт-офицер укусила мундштук радиофона и образно плюнула сквозь микрофон. – Я входила в Полесский синдром, когда вы были ещё очень маленьким и подкладывали в пелёнки для мутер своей “горячих собак”! Эта нечеловеческая комедия развернулась надо мной и прошла через всю мою жизнь, я научилась здесь чувствовать воздух спиной и чужие мысли влагалищем, а вы бормочете мне в шлемофон про градусник и про разницу температур… Если мы сегодня выберемся из нежно проистекающих уже по наши ленные души ласк, поверьте мне, моё вы командование, я промеряю разницу температур у вас в глубоком анале и на penis-навершии! Всего доброго!!! Удачи! До связи! Прощайте…

О том, как полезно всегда доверять собственной женско-ношенной силе выверенного в боях офицера и как не полезно иметь в голове развед-внедрением узбекский суфизм в виде трижды героя Советского Союза, лётно-танковая немецкая дивизия узнала спустя всего каких-нибудь полчаса…

На окручивание закрылков обороны санитар-кордона у налётчиков и меткарей ушло не более пары-тройки каких ребята-наваливаний. До идущих центром немецких штабов только лишь пошли доходить вести о случившейся над девизией накатистой лихости, а налётчики и меткари уже шли на приступ к основа-броням, оставив позади своих увальней, жахалок, дрын-наставленников и опута-девиц для полного овладения лакомо ласкаемым обережно кордоном. Крепко взятая под закрылки дивизия неосторожно выставила незащищённым техник-одеждою требующий сноровистой меткости и ладна подхода напружинный зад… Тут робя-центры, повалистые сибиряки из терпеньем проверенных и подвалили в как раз под ту саму пизду!..

– Ебанька-Станька!.. Давай… Ка-ра-ш..шо!!! – смеялась над всем от души на задней буфере танка пластаемая звеньевая колоны и борт-офицер Тиер Штрассе. – Говорить было им мудакам – пушистый пиздец понюхал нам след! А ибуцца ж типерь и они со своими командами!.. Ванька… другь будом… еби!!!

– Неуважительно всё ж… так это… о командовании своём… – сопел в две ноздри над ей Иван Задэрихвыщенко, хохлак-увалень, влюбляясь у жизни своей налету в прекрасную немку и даму, похоже, его ночезвёздного хохлацкого сердца. – Тиерка, в коленях спустись чутку, да жопою дай, ласка будь, до моего вострука поплотней… Скоро уж, чую, нас настигнет первый завет…

Рядом совсем с Тиер Штрассе ебли юную красавицу-лётчицу танка Зольду коренастый зауральский ласкун Антимир и протяжный в занапрасную улыбистый тувин Оглобля Рост. Зольда Либке прошла с Тиер Штрассе вместе пол Белоруссии, спала лишь с командиркой своей в одном танке и ела часто из её мягких ладоней или с красиво торчащих обострённо в разные стороны упругих грудей. Теперь оттопыриваться двумя сторонами на раз пред глазами своей небесно-возлюбленной и затаённой ревнивицы доставляло юнофурийному нраву Зольды особый истяг… Тиер Штрассе касалась иё разлетающихся локонов губами лишь изредка и делала ужасно-прекрасные глаза на лице от напора Ивана, от вечных Зольды измен и любви, и от приступов всё сокрушающих чувств сразу ко всем в одновременье…

Соседним танком ебли оккупанта Гарфилда Гретхена, расположившегося на верхотуре у башни спиной и ничком. Были заняты: Айя Пролюбова – Волооконская девственница, Светлоглаза Орфеида-Даль – новаторка из Заполярья, Ла Ньян Дзэт – секрет-наблюдательница от Лиги Людей. Ебать получалось с лихвой – немецкий егерь-летник, танковый пилот-командир, выдался полностью сам и лишь налево-право раздавал девкам свой хуй на терзание, как на приветствие – с иго уже по второму разу пульсом билось, текло по их ртам развесистое молоко…

Есть на мал-Осоловешах двурядный клин – сосенковый борок в две протяжные полосы за юго-запад околицей.

В том двурядье встрял раком и теперь во всю гузку таранился степняками Калмыкии промежтанковый батальон тягачей немецки подтянутых и полесски на дырки проверенных.

Внуки златоресничного Будды, кроха-свора обособленного образования “Звезда Человечества”, наддавала глубокий напор в глубины германских стройно-белокурых механиц и затягивала в тихари инженеров, да тягач-мехарей.

– С Тибета привет! – ни с того говорил, как всегда, лама Егор Дери-Бана промышленной офицерке Лайзе Мерседес, стыкаясь с ней в прохладной весенней тени на полушубке иё переливистом, наброшенном прямо на отсталый от прошлой зимы большой снежный сугроб у сосны. – Глобальное потепление крыши мира грозит утопить нас с тобой уже полностью в настающей безбрежной любви… Ты как – ещё держишься?!...

– Не всегда… – отвечала ему четырёхкратная случайная внучка известного немецкого конструктора, как звезда всегерманского счастья, охватывая обнажёнными щиколотками буддиста-попа за мохнатые тёплые ляжки, впуская на недр глубину своих его входистый противовес. – Я сама уже многое в состоянии становлюсь растопить из-за нашей с тобой беззастенчивости! Наддай горячей!!! Брошу всё и на снег про-ис..с-ст-е..ку-у-у…

Да с самих Осоловёшек налетели робяты просто охочие – пособить! Но тех с обеих сторон-соучастниц боле самих попереебли по недаразумению в окорот-недосмотру…

Иван Васильевич в переделке участвовал рулевым краснознамённо-алого фланга девичьей укромки от севера: и со всем ему присущим аккуратным вниманием глядел в перделку типерь до отважной дойчланд-казы Ден’Либер Шнитке, ответственного канц-секретаря всей дивизии, танковой полевой наводчице на досуге и фее музыкальных опер мирного времени всей Северо-Восточной Европы.

Ден’Либер обладала выбритой в струнку промежностью и талантом любить на весу. От этого удовольствия Иван Василич уже битый час-другой стоял среди поля прогнутым дугою конём, стояка нагоняя то в перед, то в зад, а то и в лихо навдруг опрокинувшийся рот своей новой немецкой военно-полевой пассии. Выгнутая ласточкой Шнитке молча сосала иму то рот, то залупу, то разрыв гимнастёрки на извечь-загорелом плече и тонкими стройными струйками из выбритых губок аккуратно оформляла каждый свой лёгкий нечайно-надлёт…

Так сдержалось ретивое отступление доброй памяти танково-немецкой дивизии “Вольный Рейна Привет!”, которую шукали с несколько жарких дён всем Германии главнокомандованием и нашли опосля в крайне растрёпанном и понеприбранном состоянии брошенной на перепутке одном с надрывающейся sos-радиостанцией и с горьким внутренним сожалением об откате уже в леса невидим-бригад провожающих партизан…

А были ведь и другие тактико-сердобольные, куда как не менее важные направления.

Теплушку вагонную взять из жизни железно-сталелитейных дорог. О ту весну как наги́бало немецко командование древнюю силу и прознало нечаянно себе ту уж дуже могучую теплушечью сласть… Да как стало с..сибе оборудовать на каждого третьего даже какого-нибудь обер-младшего офицера из живого тепла дикий вагон в насквозь-дощат эшелон…

Или ту ж, на память приходит, знаменитую Ди Пи-пи, “Der Prostituten Post-Stalker”, почту воинствующих германских блядей, беспощадных в пламенных чувствах и столь же нещадных в своих безотказных либер-проистечениях… Как никогда немецкая армия той весной нуждалась в половой связи оскучавших тылов и страждущих передовых! А тут и встревал в разгорячённый связной стык-промеж партизанско-партейный перец-катализатор серьёзного обострения огневых вопросов всеобщей любви…

А то и сам фронтовой перекат по белёсо-Полесью вспомнить не грех… Ведь на стычке у трёх тех автономных краёв – Советской с Немецкой Армий и Разгул-Партизанщины – случались вещи порой перехватывающи и через последний у чаши безсмеха вершок!..

Третий год обучения в медицинской реальной гимнасии показался для Оленьки Детляр пролетевшим за миг. Приютивший её областной городок обходился с ней ласково, вежливо и занимательно, как и обычно случалось с ним. А преддипломный курс был насыщен делами невпроворот, да и короток.

И потому оказалась в том весеннем кружащем голову озеленении Оленька уже врачом незначительной категории и полностью высвобожденной до осеннего поступления в институт человеческой птицей.

С месяц держали ещё подружки её по училищу – забавлялись в стенах ставшего домом родным общежития, ходили по паркам и улицам, строя милые мордочки населению, да ночь напролёт читали Есенина неизвестно зачем.

Но Оленьке про себя уж давно куда более мил был Иван Сергеич Тургенев, потому как чем-то собой напоминал он её далёкого батьку-отца, дом и матушку с младшим братиком Снеженем. И в очередной как-то раз сердечно сжавшись над «Асенькой», не вынесла больше Оленька – отложила бумаги страницы к себе на постель и на следующий день была уж в пути по дороге домой.

Исполненные заново вернувшейся из промышленной командировки жизнью Аистовы Полёты теперь неожиданно для себя разрастались в район, и молодой специалист в большой был цене. Считала Оленька, что у мамы, да папеньки в самый раз ей случится пожить-поработать в жаркий летний межобразовательный срок.

А запредь до того две весны учудили Митрий Солдат с его жинкой Красой, да и донечкой тож…

Было так. На спор пошёл всей горячей поре уже вслед Солдат Митрий Лукич умыкнуть у Прекрасной Армии под носом к себе на совхозные трудодни организационно образцовых работников пронемецкого воинства.

Был деревенский портняжка всю свою жизнь Митрий Солдат, охотник по малому, да спокойн-рыболов. Имел жену-умницу, Красу Беззаветовну, которая доводилась ему одинаково супругой и матушкой. Матушкой же доводилась она и их голубоглазой взрослой уж дочери, которая звалась Лада-Краса. Все втроём они жили мирно вполне и всегда, пока в тот как раз переполох не подвело под хвоста Митрию подпруги шлею.

Лукоил Мудр Заветович произнёс: «Зря ты, Митька, мне тут нахиляешь политику партии! Мы с тобой оба были в отгулке, пока всё село по фронтам, да по промыслам добывало себе у любви ратные подвиги!». «В отгулке?», не согласился Митрий Солдат, «А кто по-твоему должен беречь был приют и направленность верную для гостей оккупации? В отгулке? Да знаешь, я…». И с наставшего вдруг горяча крепко пообещал Солдат тихий Митрий Лукич в смех вздымающемуся Мудру Заветовичу перебрать «оккупационны хвосты» и набрать в полон немцев «как грибов в твою страдну пору по самому́ слеподождию».

Хорошо… Набрать, так набрать. Но не так ведь и прост был совсем отступающий в дом к себе на Германию гостевой эшелон! Многие из гостей, отдав должный им «визит вежливости» норовили ведь уже поскорей умыкнуть к своим добрым на пивной хмель домам… А в селе Аистовы Полёты и вовсе тьфу-дислокация: лишь гарнизон-отделение в каких-нибудь пять пронемецки настроенных душ!.. Приостановить, а местами и полностью устранить, немецкое отступление в таких условиях – задача, спор позабыть, архисложная…

Но Митрий Солдат приступил же ведь тоже крута́, через крайний промер… И в арсенале иго было вроде как и ничего – собственные дочь, да жена. Да как справился, о том песня отдельная… А удалось! Мудр лишь руками развёл: осталось в селе всё стоявшее гарнизон-отделение на глубокий присест в трудовую основу.

И Фриц Шнайдер теперь сторожил у совхоза мастерские врата, а Апперитив Неккерман норовил подсидеть всё начальство совхозное. Даже Отто Вольксвагген, молодой лейтенант, гепард и горячая кровь согласился контракт заключить на три года семнадцать дней, и из далёкой Мутер-Германии родная сестра-близнец ему, походный лейтенант Иллеринце фон Паулюс, герла-молния, пообещала как можно срочно высвободиться от воинских дел Западного Фронта и прибыть на сердечную выручку из такого пленения…

Когда много писалось, то думалось, тут бесспорно – правда ли, нет? Пусть безмерно любимый читатель простит, што тут вклиниваюсь. Дело в том, что настал покаяния срок. Детляр – я. То есть то, што вам тут понаписано, всё на веру лишь было изложено безвестным антропологом-скотником по просьбе-наказу партейно-поповской и просто народной общественности Аистовых Полётов. И ответ стало быть держать мне.

Прямо сразу скажу – всех реалий дотошно придерживался, но не каждую ведь уследишь. Где и вышел пробел, а где строчка легла по косой. Оно и негожее, может быть, но оправдание: седьмым классом ушёл на Турксиб и впоследствии из надлежавшей мне образованности добыл только очки, предмет всей почтительной гордости не на одно лишь наше село!

А правда-неправда, тут всё же, наверное, сам попробуй возьмись… Как? Когда вроде ведь не был там и не видишь уж тех, кто умел бы там быть в той войне?.. Непросто, конечно… Тут что-то с сердцем… Как говаривал дед Лют Кузмич, ещё первой наш седой ветеран, «Анахату-то шевели, твою мать! Не то она рано-поздно тебя шевельнёт!». Верно, от нежданной любви увернуться сложней, чем от брызжущих пуль…

Будет время – всё станет не так. Возведутся мосты понимания, и наладятся стерни ещё небывалой любви. Станет мир очень многим широк, увидица то, что мечталось давно, да по тихому складывалось… Когда-то настанут крыла не только у вольных птиц аистов. В насквозь прозрачной душе красив каждый штрих… И вот тогда (ты всё ещё помнишь многое, dvar?)... вот тогда дети… будут… нас помнить… возможно… и кристально-волшебный флэймболл над изящным изгибом кистей вечной юности может быть сумеет увидеть и нашего пламени чувств нечайный отсвет…

Но ведь спросят ещё – чем же кончилось?

Зачем – «кончилось»? – отвечу тогда.

И поясню уж совсем почти что до конца.

…Прошло много лет с тех пор, как отгремела война. Оленька вышла замуж и уехала с Илли и Отто учиться в восточное Конго. Оленька училась на врача-гинеколога, Илли – на энергетика, а отставленный от армии обер-лейтенант Отто Вольксвагген на сионист-прораба светлого будущего. У Оленьки первый курс проходил в декретном заочии, поскольку навеяла ей та предпобедная ночь округлость животику и дополнительное внутреннее сердцебиение…

Но вот что во всей этой истории удивительно, так это то, что ебали немцы Оленьку вроде как все втроём, а ребёнка Отто Вольксвагген в приказном порядке утвердил считать только своим.

«Молод ты ещё, господин обер-лейтенант!», почём зря убеждал его рассобачившийся на местных нравах и бульбаш-картошке усатый Фриц Шнайдер в прощание, как расставались в Полессье, «Под себя жмёшь, имперский ты эгоизм!». Но обер-лейтенант не слушал в любую пору своего верного друга-фельфебеля, оттого как чем-то считал себя белее других. Как, словом, нацист. Поставил на вид лишь бравому денщику, как застрявшему напрочь в гостях и не желающему возвращаться на Фатерленд. Да подарил именные часы с надписью на исконно-арийском «Aum Bhakta&Aurum».

Так и жили потом. Обмолвлялись в наших краях ещё, на все Аисты, всем треугольником; а уж регистрацию брака проходили в той Африке. Сына назвали Ганс, дочь Махой, а Игнат и до сих пор партизан…

The special internal thanks:

Letze Instanz (альбом Gotter Auf Abruf, 2004)

Ophelia`s Dream (альбом Not A Second Time, 2004)

Dvar (композиция «Ihirrah» (Ландыши), Roah, 2003)

Dark Tranquillity (композиция «The Endless Feed» (Бесконечная Подача), Character, 2005)

& all others…

Не все имена данной повести вымышленные.

Все совпадения мест действия, событий, действующих лиц и прочих сопутствующих обстоятельств просьба считать удачными и сообщать о них авторам.

Происходило это в самом начале шестидесятых. В одном из небольших провинциальных городишек находился обычный детский дом. Прекрасная целомудренная страна переживала период политической оттепели.

Детский дом был не совсем обычным, потому что считался образцовым среди подобных ему учреждений во всей области. Расположен он был на городской окраине и утопал в яркой и тёплой зелени, распускавшейся каждый год в волшебных лучах весеннего солнца. На своей территории он, казалось, имел всё, что было только возможно, даже небольшую речку с маленьким пляжем.

В этом доме предстояло теперь жить маленькой Наташе. Девочке лет десяти, в которой угадывалась будущая черноокая красавица южнорусских степей, и которая пока в нерешительности стояла перед красивым белым зданием и мило щурила глаза под напором игриво прыгающих лучиков солнца.

К Наташе подошёл светловолосый мальчик с хорошим лицом и сказал:

– Здравствуй! Ты, наверное, новенькая. Давай дружить с тобой? Тебя зовут как?

– Наташа Большова, – сказала Ната.

– А меня зовут Коля, – сказал мальчик. И спросил: – Ты, Наташа, наверное, ещё никого не знаешь? Давай я тебя познакомлю с нашими ребятами.

– Давай, – улыбнулась Наташа.

– Только сначала я тебя познакомлю с нашей Вероникой Сергеевной. Она у нас директор и мы все её ужасно любим.

Наташе почему-то сразу понравился этот Николай. К тому же он был на несколько лет старше её, и ей сразу показалось, что на такого можно положиться. Поэтому Наташа, с хорошим настроением и с хорошим спутником пошла узнавать новый для неё мир.

Директор Вероника Сергеевна оказалась очень симпатичной женщиной лет тридцати – тридцати пяти, с большими голубыми глазами, светившимися доброй спокойной улыбкой любви к детям. С ребятами Наташа познакомилась и сдружилась очень быстро и зажила обычной детской жизнью в этом не очень богатом, но силами Вероники Сергеевны очень уютном доме.

Так началась жизнь в детском доме маленькой девочки Наташи Большовой.

Обычно днём для купания была среда, но в этот раз Наташа немного простудилась, и Вероника Сергеевна не разрешила ей ходить в баню с температурой. Она уложила Наташу в постель, напоила горячим чаем с малиной и сказала:

– Сначала поправишься, а купаться пойдём послезавтра вместе!

Так получилось, что Наташа и Вероника, как часто звали свою воспитательницу ребята, оказались в купальном домике не со всеми вместе, как всегда, а только вдвоём. К тому же они немного припозднились: Вероника Сергеевна немного задержалась с делами, и Наташа терпеливо ожидала в её кабинете, пока заведующая всё не уладила в своих непонятно-толстых журналах. Когда они шли к домику, уже был поздний вечер, и на небе уже начали показываться первые звёзды.

– Совсем мы с тобой не по правилам сегодня, Наташка! – сказала Вероника Сергеевна, подставляя лицо под свежий и тёплый летний ветерок. – Наши уже спать ложатся, а мы с тобой путешествуем по ночам, как два привидения…

Но Наташе нравились перемигивающиеся звёзды, и она сказала, что по ночам путешествовать одно удовольствие, и лично она бы путешествовала по ночам всю жизнь. Вероника рассмеялась, обняла Наташу за плечи, поцеловала её в загорелый носик и сказала:

– Ну, пойдём-пойдём быстрее!

В раздевалке было очень тепло и пахло свежей хвоей. Пока Вероника Сергеевна включала пар в парильной комнате, Наташа сбросила с себя всю одежду и осталась только в белоснежных трусиках.

– Ты что не раздеваешься, Наташ? Быстро снимай трусишки и в парилку – греться! – улыбаясь, сказала Вероника.

– Вероника Сергеевна, мы с девочками всегда в трусиках купаемся, а то мальчишки в дырочку для вентиляции подглядывают… – доверительно сообщила Веронике Наташа, но заведующая опять только рассмеялась:

– Не бойся, не бойся! Сейчас-то уже все спят, и подглядывать некому. Хотя это безобразие, конечно! Обязательно разберусь и узнаю, кому это из мальчиков так сильно нравятся наши милые девочки! А купаться в трусиках неудобно и неправильно, это девочкам я сама приду и объясню всё в следующую среду. Ну раздевайся, Наташенька, а то так и купаться неинтересно, в конце концов!

Наташа несколько смущённо стала стягивать с бёдрышек лёгкие трусики. Всё ещё одетая Вероника Сергеевна с интересом посмотрела на обнажавшуюся девочку. Наташа почувствовала себя немножко неудобно, оказавшись совершенно раздетой перед Вероникой Сергеевной, и девочка инстинктивно прикрыла ладошками маленький пухлый лобок, покрытый мягким тёмным пушком. Но Вероника ласково тепло улыбнулась и осторожно развела ручки Наташи в разные стороны.

– Ты просто прелесть, Наташ! Если бы я не знала, что тебе всего одиннадцать, я дала бы тебе все четырнадцать лет. Ты очень красивая! – и Вероника Сергеевна стала раздеваться сама.

Она раздевалась как-то необыкновенно, и Наташе очень нравилось смотреть на неё. Девочка сидела, ожидая, когда разденется её любимая воспитательница, и взгляд не могла оторвать от прекрасного обнажающегося тела. Вероника же, словно пребывая в нечаянной задумчивости, стояла вполоборота и совершенно не спешила. В плавных движениях она медленно сняла платье. Наташе не каждый день доводилось видеть прекрасное тело своей воспитательницы в одних белых отороченных трусиках и лифчике. Блуждая глазами по загорелым стройным ногам, по мягким рельефам животика, по едва удерживающимся в лифчике грудкам, она поймала себя на совсем детском желании приоткрыть рот. А Вероника присела на край лавочки и, расплющив левую грудь о коленку, неторопливо принялась расстёгивать застёжки на босоножках. От этой неторопливости Наташа почувствовала какое-то тёплое волнение, и вдруг подумала, что любит Веронику Сергеевну с каждой минутой всё сильнее. А когда Вероника обернулась с улыбкой к приоткрывшей всё-таки ротик Наташе, и перед девочкой из расстёгнутого лифчика выпрыгнули два упругих белых мячика, Наташа не смогла удержать своих рук и немножко сжала в ладонях груди улыбающейся Вероники.

– Наташенька, ты – чудо! – сказала Вероника и поцеловала обе её руки в изгиб локотков.

А потом Вероника сняла свои трусики, и Наташа была очень удивлена, увидев абсолютно голенький незагорелый лобок у взрослой женщины. Наташа видела, как кучерявятся волосы у её старших подруг и сама уже имела лёгкий пух, обещавший перерасти в мягкие кудряшки. А вот Вероника была совсем голенькой, и лобок её млечно-белым треугольником просто чудесно гармонировал с белоснежными локонами её ниспадавших на плечи волос.

– Вы просто как девочка, Вероника Сергеевна! – выразила свой восторг Наташа.

– Глупенькая! – даже как будто застеснялась и приотвернулась на миг Вероника. Впрочем, через мгновение уже она протягивала руку Наташе: – Пойдём купаться. Нас уже совсем парилка заждалась!

В парной было нестерпимо жарко и ничегошеньки не видно за клубами белого пара. Наташа присела на нижней ступеньке, а Вероника перекрыла паровой краник и забралась под самый потолок.

– Наташ, не бойся уже не так жарко, иди ко мне, – услышала Наташа голос Вероники и, встав, начала осторожно подниматься вверх на ощупь в белой непроницаемо-непроглядной завесе.

Там было всего пять ступенечек, но восхождение в окутывающем тумане по норовящей выскользнуть из под ног дороге казалось Наташе замедленным, долгим, растянутым, будто она шла не сквозь воздух, а сквозь смешной детский молочный кисель…

Вдруг Наташа почувствовала мягкие нежные руки Вероники Сергеевны встречавшие её. Самой Вероники ещё не было видно, но её горячие руки в окружающей мягкой тишине осторожно остановили Наташу и легли на талию замершей девочки. Ладошки Вероники несколько мгновений не двигались, как бы пугаясь пуститься в неведомый путь, затем вздрогнули и осторожно и ласково двинулись вверх. Вероника потрогала маленькие, но уже выступавшие вперёд сосочки Наташи и сжала в ладошках небольшие пухлые грудки. Наташа замерла в этом волшебном тумане и чувствовала лишь только то, что совершенно не может пошевелиться. Жар от пара уже спал, было только очень тепло, но сам пар не расходился, и Веронику всё также не было видно. А тёплые ласковые руки уже касались, трогали и щупали всю Наташу… плечики, животик, попку, стройные горячие ножки… и, наконец, слегка приоткрыв ляжки девочки, прикосновение щекотное и приятное одновременно к самому затаённому местечку. Вероника с наслаждением щекотала лёгкий Наташин пушок между ножек, мокрый, как и вся Наташа, от окружавшего пара и от волнения любви к Веронике.

Но, видимо, всё же сказалось начальное обилие пара: у Наташи закружилась голова и она, охнув, упала в объятия к Веронике без чувств.

…– Наташенька, прелесть моя, ну ты меня и перепугала! – улыбаясь, произнесла Вероника, когда Наташа очнулась на широкой лавочке в душевой комнате.

Она лежала с широко раздвинутыми коленками, и Вероника беспрепятственно поцеловала её в милые пушистые словно персик писины губки. В поцелуе губы Вероники щекотнули, Наташа непроизвольно свела ножки и улыбнулась в ответ Веронике Сергеевне, которую любила уже до самой последней капельки своей детской души.

– Вероника Сергеевна, у меня сейчас, кажется сердце выпрыгнет! – Наташа сделала большие глаза, прислушиваясь к на самом деле резко учащённому ритму своего сердечка.

– Ой, правда? – Вероника откинула мокрую прядь и припала ухом к Наташиной пухлой грудке.

Наташа замерла на миг и почувствовала, что ей до безумия хочется поцеловать воспитательницу в её пышные белые чуть влажные волосы, раскинувшиеся прямо перед самым лицом… Но отваги у неё, конечно же, не хватило.

Вероника смеялась, как разбаловавшаяся девочка и, смеясь, увлекла Наташу под прохладные струйки душа. Они купались вместе под одним оживляюще-щекотным потоком, и Вероника крепко прижимала Наташу к своему упругому тёплому животу, а Наташа, обхватив ручками пышный женский стан, мечтала раствориться в этом белоснежном прелестном животике.

А потом Вероника сделала воду потеплей, и её проворные руки волшебно заскользили по Наташиному тельцу, намыливая и тут же смывая душистую пену, и при этом они так и норовили задержаться на самых щекотных местах. Наташе эта игра очень нравилась, она жмурилась под струями воды, замирая в самые чувствительные моменты, и с удовольствием позволяла Веронике проникать озорными пальчиками в свои сокровенные уголочки. И когда Наташа была уже вымыта тщательнейшим образом от кончиков пальцев до кончиков ушек, Вероника страстно обняла её и, сама уже доведённая до крайности этим податливым принимающим её ласки нежным тельцем, поцеловала Наташу вдруг прямо в губы, каким-то жарким, задержавшимся на мгновение и очень вкусным поцелуем. Наташа так и осталась стоять с приоткрытым в изумлении от этого поцелуя любимой воспитательницы ротиком… Вероника же уже, сгорая от смущения, стояла спиной к девочке под горячими струйками душа и, подставляя всё тело согревающим его потокам воды, какими-то уж очень ритмичными движениями намыливала себе писю…

Через несколько секунд уже она нашла в себе силы обернуться, как ни в чём не бывало. И вновь улыбнувшись на замершую Наташу, она произнесла:

– Подожди минутку, я быстренько!

И сильно наклонилась, изо всех сил натирая намыленной мочалкой лодыжки, чтобы скрыть следы крупной дрожи от настигшего её прямо при девочке весёлого оргазма. Наташе же стало очень хорошо видно большую и красивую взрослую писю воспитательницы, розовые мокрые лепестки которой разошлись в стороны и напоминали какой-то самый прекрасный цветочек на свете… Быстро ополоснувшись и стряхнув с тела остатки нечаянной неги, Вероника обняла всё ещё терпеливо ожидавшую её девочку за мокрые плечики и шепнула Наташе:

– Теперь пошли я тебе сделаю очень хорошо…

Наташа почувствовала, как от необычности происходящего будто что-то затрепетало под сердцем в её маленьком животике.

Они вышли в раздевалку, и Вероника тщательно вытерла пушистым полотенцем Наташу и себя. Она посадила розовую после купания девочку на столик, стоявший посреди раздевалки, на котором в обычные дни детей ожидало чистое бельё. Наташа по девичьей привычке держала ножки плотно сдвинутыми, и Вероника, поцеловав девочку в пупок, тихонько произнесла:

– Сим-сим, открой дверки!

И потихоньку раздвинула в стороны Наташины коленки до возможного предела. Наташа посмотрела вниз и увидела, как её волшебное сокровище полностью открывается взгляду Вероники Сергеевны, которая умилённо смотрела на тугой нетронутый девичий бутончик. Как завороженная она тронула кончиками пальцев капризно сжатые пухлые губки Наташи, слегка покрытые начинающим темнеть пушком. Наташа вздрогнула, но только с ещё большим трепетом стала следить за своим местечком. Вероника медленно, осторожно и очень волнующе водила кончиками пальцев по губкам, и Наташа, увидев, как пытаются сжиматься расслабленные ножки, сама взяла их за коленки и развела как можно шире перед лицом Вероники Сергеевны. Вероника чуть робко подняла взгляд:

– Тебе нравится, Наташенька?

И не нуждаясь в ответе, который был очевиден, присела перед ней и мягко поцеловала Наташу между широко раздвинутых ножек. Потом она осторожно взяла пальчиками обе надутые шёлковые Наташины губки и раскрыла их потихоньку, как чудесную морскую раковинку. Губки разошлись в стороны, обнажив розово-малиновую щелку с крохотными капельками росинок пота. Вероника потянула чуть-чуть сильнее, и расступились две прелестные, обворожительные маленькие губки девочки. Крохотная узенькая дырочка раскрылась в створке малых губок Наташи, и Вероника, простонав «О, боже, Наташенька, ты принцесса!», безумно впилась в страстном поцелуе в эти алые, дразнящие и заманивающие детские губки.

Наташа только ещё шире раздвинула ножки, и Вероникин язычок оказался в щёлочке между двумя затрепетавшими маленькими лепесточками. Но Вероника смогла обуздать свою страсть и, оторвавшись от горячего влагалища девочки, она стала медленно и очень нежно водить язычком вдоль розовой щелки, собирая солоноватые Наташины росинки и чувствуя, как над лепестками маленьких губок напрягается совсем небольшая шишечка девичьих страстей. Наташа замерла от удовольствия. Волна, тёплая и приятная, зародилась под лобком и разошлась по всему телу до кончиков пальцев на ножках…

А Вероника ещё принялась щекотать оба набухших розовых сосочка, и Наташа стала задыхаться от охватившего её волнения. Сердце девочки забилось быстрее обычного, и она томно вздохнула. Вероника, поняв состояние несчастной девочки, несколько раз продолжительно поцеловала распустившиеся и опухшие створки девичьего влагалища и начала быстро двигать язычком, массируя крохотный бугорок Наташиного клиторка. И тут Наташа не выдержала, опустилась спиной на столик и, полностью расслабившись, потеряла контроль над собой. Она чувствовала себя в каком-то сказочном мире, она охала, прижимала обеими руками за мягкие волосы голову Вероники Сергеевны к своему животику, стонала, вскрикивала и сжимала изо всех сил ножки. И пришёл миг, который был подобен бесподобному. Наташа первый раз в своей жизни кончила. Оргазм сотряс распалённое и покрытое потом тело девочки. Наташа вздрогнула и затряслась в конвульсиях, а на язычок Вероники Сергеевны пролилась капелька бесценного девочкиного сока…

…Идти тёплой летней ночью от купального домика к детскому дому было почти как летать во сне. Огромные яркие звёзды казались близкими настолько, что к ним хотелось прикоснуться рукой. Лишь на пороге своей спальной комнаты Наташа почувствовала, как слипаются от набегающей дрёмы глаза. Вероника поцеловала нежные полуприкрытые веки, шепнула «Спокойной ночи, Наташенька!», улыбнулась и прикрыла за Наташенькой дверь.

После этого Вероника Сергеевна, всё также чуть улыбаясь уже лишь самой себе, тихонько прошла по спящему детскому дому к своей комнате. Закрыв за собой двери, она, не зажигая света, постелила постель, сняла халат и, оставшись обнажённой, почувствовала чудесную послебанную лёгкость во всём теле. Сладко потянувшись, Вероника опустилась в прохладный уют простыней и с наслаждением утонула в мягкой постели. Спать было решительно невозможно: красота и лёгкая волнующая радость словно исполяли собой всё её тело. Прекрасное возбуждение окутало всё её существо теплом, нежностью и уютом. Рука Вероники Сергеевны пальчиками пробежала по чуть подрагивающему животику и ладошкой-лодочкой скользнула в мягкие губки вниз…

Ножки самопроизвольно раздвинулись нешироко, Вероника чуть слышно вздохнула, вспомнив свой “беглый” оргазм под душем перед глазами застывшей Наташи, и свободная рука самостоятельно коснулась снизу объёмной упругой груди. Сосок встретил привычную ласку уже в полной готовности: он стоял, напружинившись, так, что свободно приподымал немного над собой лёгкую ткань простыни. Вероника сильно сжала это чуть ли не окаменевшее маленькое изваяние на своей груди, размяла, покручивая его во все стороны, и потянулась к другому такому же застывшему в ожидании напряжённому навершию своей груди. Игра с сосками стремительно отдалась под низом живота влажным чувством промокающего нежного разреза. Вероника раздвинула губки посильней и всей ладошкой мягко зашевелилась в жарком трепещущем пространстве. Вздутый клитор заиграл у основания ладони, животик Вероники завибрировал, Наташенька перед её глазами опять никак не решалась снять трусики… Вероника стиснула зубами нижнюю губку, чтобы не вскрикнуть слишком громко, задрожала “от локтей до подмышек”, стремительно переворачиваясь на живот в скручивающем её сильнейшем оргазме и, не в силах больше удерживаться, до отчаянного весело, взахлёб, рассмеялась, зарывшись лицом в подушку…

Весь детдом находился в радостно возбуждённом состоянии: все уходили в поход на два дня. Ещё с вечера были приготовлены палатки и уложены вещи, а с самого раннего утра ребята быстро позавтракали и, выстроившись в цепочку, двинулись в путь. В доме оставались только директор и два дежурных, Вероника Сергеевна и Коля с Наташей, которые махали руками уходящим ребятам и явно жалели, что они сейчас не находятся вместе с ними.

Но с Вероникой Сергеевной скучать не приходилось. Увидев пригорюнившихся ребят, она задорно рассмеялась:

– Ну что носы повесили? Не проводить же нам целых два дня в печали! А ну хватайте полотенца и побежали на речку купаться!

И Коля с Наташей подумали, что не так уж плохо оставаться дежурить с весёлой Вероникой, и через несколько минут они уже все втроём неслись на пляж их маленькой речки. Солнце только входило в свою по-летнему яркую силу, было не жарко, но очень-очень тепло. Быстро прогревающийся песок разлетался песчинками под босыми ногами, почти не оставляя на себе следов. Стаи недоумённо таращившихся кузнечиков перепрыгивались в траве под неугомонный стрёкот самых разных сверчков.

На берегу Вероника Сергеевна сняла юбку и лёгкую блузку и осталась в маленьких кружевных трусиках и в лифчике. И раздевающаяся Наташа тут же вспомнила, как приятно было смотреть на это стройное и упругое, загорелое, а местами совсем белоснежное тело, когда Вероника Сергеевна была совсем без ничего…

А вот Коля ещё никогда не видел любимую воспитательницу раздетой до трусиков и лифчика… Такое неожиданное счастье свалилось на него в первый раз! О чём он думал за минуту до этого, когда бежал по песчаной дорожке, было непонятно: ведь не предполагал же он, что Вероника Сергеевна будет купаться прямо в платье! Да, не предполагал – он, вообще, тогда думал неизвестно, о чём – и теперь полуобнажённое, прекрасное женское тело просто ошеломило его. Несколько мгновений он просто смотрел на Веронику Сергеевну, не отрывая глаз… И вдруг почувствовав, как что-то шевельнулось в его собственных трусах и боясь быть уличённым, быстро кинулся в прохладную воду, немедленно спасительно охладившую его пыл.

Целый день они купались, играли и загорали. Особенно всем нравилось гонять в ловита на берегу и по мелководью. Трудней всего, конечно, приходилось Наташе, как самой младшей. Но, во-первых, она оказалась не только самой маленькой, но и самой ловкой, особенно когда приходилось уныривать от них всех на глубину в речку. А, во-вторых, никто её в ловах долго и не держал, чтобы одинаково было интересно. Коле понравилось ловить Веронику Сергеевну, которая хоть и бегала быстрей всех, но воды боялась и заставляла обоих вылезать на берег, «а то я так не буду играть!».

А ближе к вечеру, когда солнце палило уже не так жарко, Наташа с Колей сбегали за “сухим пайком”, как назвала Вероника бутерброды с маслом и сыром в сопровождении пакета молока, и все втроём после лёгкого полдника, успешно заменившего обед, блаженно растянулись на горячем песке в ласковых летних лучах.

– Наташ, ты умеешь делать массаж? – спросила Вероника из-под мышки – было лень даже пытаться приподнять голову от рук, так было хорошо на этом прогретом солнцем песке лежать абсолютно не двигаясь…

– Нет, я только “рельсы-рельсы” знаю! – честно призналась Наташа, садясь на попу и не притворно вздыхая.

– Пойдёт, Наташенька! Сделаешь, а? – Вероника Сергеевна потянулась обеими руками и расстегнула на спине лямки лифчика.

У Наташи слегка отпал вниз подбородок, а Коля, увидев, как полуобнажились вздутые белые шарики грудей приплюснутых телом Вероники, резко сменил позицию и перевернулся с бока на живот. Впрочем, видно почти ничего не было, просто Наташа и не думала никогда, что так можно загорать. Через несколько секунд она уже устраивалась поудобней на мягкой Вероникиной попе, проводя ладошками по стройной загорелой спине с полоской от лифчика и рассказывая историю о поезде просыпающем горох подобно манне небесной на радость курам, гу́сям и многим другим представителям животноводческой фауны. Коля осторожно поднялся, неловко прикрывая руками топорщащиеся трусы и сказал, что пойдёт «на минуту, окунуться».

– Наташ, а мне? – он вернулся минут через пять мокрый и улыбающийся как всегда.

– Ага! – легко согласилась Наташа, и Вероника осталась загорать с так и не застёгнутым лифчиком.

Колины мокрые трусы тут же промочили Наташу до письки, но это её только забавляло. А спина у Коли оказалась твёрдая, мокрая и холодная после речки, не то что мягкая и горячая спинка Вероники. Наташа несколько раз поведала Коле о железнодорожном происшествии, и Коля сказал: «Теперь на животе!». И ловко перевернулся прямо под едва привставшей Наташей. Наташа отряхнула его грудь и живот от налипших песчинок и начала заново бесконечное повествование, топочась ладошками о мальчишеские Колины рельефы. И всё было бы ничего, только её очень тревожила мысль о том, на чём же теперь она сидит. Мягкий небольшой бугорок в Колиных трусах пришёлся как раз на маленький разрез её письки, и сидеть на нём было немного неудобно и жутко интересно. К тому же по ходу поезда бугорок этот начал твердеть и увеличиваться в размерах… Коля, как ни в чём не бывало, лежал, закинув руки за голову, и блаженно щурился на лучи предзакатного солнышка. Наташа даже поёрзала чуть-чуть на ставшей толстой и упругой палочке – в животике её всё сильнее теплело.

– Всё, Наташ, давай я тебе теперь! – Коля приподнялся на локтях, стряхивая Наташу на свои коленки.

На миг перед Наташей мелькнули вздутые колом чёрные сатиновые трусы и показавшееся из одной их штанины розовое яичко… Совершенно обалдевшая Наташа с наслаждением растянулась на горячем песке, а Коля устроился где-то позади неё, стараясь не давить всем весом на маленькие ножки. Он, похоже, не знал ничего о поездах, и поэтому просто лапал Наташину небольшую спинку, упираясь всё тем же бугром в расщелину трусиков облегающих её попку. Его осторожные пощипывания, нежные похлопывания и сильные тисканья привели, в конце концов, Наташу в какое-то чудесное и не совсем понятное состояние. Ей до того понравилось лежать на тёплом песке и чувствовать, как мнут её горячие Колины руки, как крепко стискивают её бёдрышки его коленки, как что-то сильно толкается прямо в её попу – она чуть не замурлыкала вслух от накатившего лёгкого удовольствия во всём теле!..

Вероника из-под мышки украдкой наблюдала за играющими детьми. Потом потянулась, не приподымаясь, всем телом и произнесла тихонько: «И мне!..».

Наташа беззвучно хихикала, глядя, как Коля изо всех сил старается сидеть над Вероникой Сергеевной, не касаясь её попы своей. Неудобно ему было при этом страшно, но он мял и тискал спину Вероники с каким-то напряжённым лицом и сосредоточенным усердием. «А животик?», Вероника перевернулась под ним с той же ловкостью, что он сам переворачивался под Наташей, умудрившись при этом ещё и придержать на груди белые чашечки лифчика. Теперь торчащие Колины трусы были отлично видны не только Наташе… Но Вероника, казалось, не обратила на это никакого внимания. Подложив руки под голову, она улыбалась яркому солнцу, лифчик свободно лежал на её объёмных грудях, а под мышками оказался полностью обнажённым лёгкий золотистый пушок. Коля с полминуты усердно стряхивал песок с бархатистого животика воспитательницы, а тот ещё, как нарочно забивался в её маленький изящный пупок и оттуда его можно было разве что только выдуть, но на это Коля уже никак не мог решиться… Он обессиленно опустился попою на большие мягкие бёдра Вероники Сергеевны и всё его измученное “достояние’ благополучно опустилось прямо на её выпуклый под трусиками лобок. Коля принялся начинающими подрагивать руками “массировать” животик, панически боясь коснуться нижних чуть выглядывающих из-под лифчика краёв грудей. Через пять минут он был красный, как рак, и спасло его только весёлое Вероникино «А теперь купаться, быстро! В последний раз сегодня!».

Так пролетел первый день. Поздним вечером тёплого лета Вероника Сергеевна устроила отличный ужин на небольшом столике прямо на улице. А после ужина, когда уже совсем стемнело, они все вместе умылись, и Вероника Сергеевна отвела ребят в дежурную комнату, находившуюся рядом с её комнатой.

– Наташа, ты ляжешь на этой кровати, а ты, Коля, на той – у окна. Устраивайтесь и спокойного сна. Я здесь рядом у себя. Всё, спокойной ночи!

– Спокойной ночи, Вероника Сергеевна! – чуть ли не в один голос ответили Наташа и Коля.

И остались в почти полной темноте – только свет высокой луны падал через окно на Колину кровать. В этом таинственном свете ребята разделись до трусиков и нырнули в свои кровати.

Наташе долго не спалось. То ночь казалась душной, то постель слишком горячо обнимала, то подушка сбивалась на сторону, норовя улизнуть под кровать. Наташа вспомнила ту ночь, проведённую в баньке с Вероникой Сергеевной и попыталась сама щекотать пальчиками свои небольшие соски. Выходило, конечно, не так здорово, как у Вероники, но немножко всё-таки получалось, и всё вокруг потихоньку начало становиться тёплым и приятным…

Внезапно Наташа заметила, что бодрствует не одна – тихий скрип донёсся до её ушек. Она выглянула из-за одеялка осторожно и замерла: в лучах лунного света тихонько подрагивало одеяло на Колиной постели, образовав небольшой, но заметный бугорок над животом мальчика. «Коля тоже почему-то не спит…», подумала Наташа, и игривая мысль мелькнула у неё в голове. Девочка села на постели и откинула одеяло. Колино одеяло тут же замерло. Наташа в одних трусиках подошла к Коле и тихо прошептала:

– Коля, я боюсь там спать, пусти меня к себе. Пожалуйста!..

Коля сделал вид, что только что проснулся и, как будто спросонья, ответил сквозь напускную дрёму:

– Что-что?.. Ага, конечно… залезай скорей… наверно замёрзла вся…

И Наташа проворно нырнула под его приоткрытое одеяло. Она в самом деле чуть остыла за недолгое путешествие от своей кровати и с удовольствием прижалась к большому тёплому телу мальчика. Коля, только что увлечённо онанировавший на Наташу и Веронику Сергеевну, образы полуобнажённых тел которых не давали ему покоя весь вечер, оказался просто вне себя от возбуждения, когда эта милая маленькая девочка оказалась тесно прижатой к нему, и совсем ничего уже не мог поделать со своим торчащим колом членом, с особым трепетом внутри сознавая, что Наташин животик ощущает его упругую плоть.

– Коля, что это такое? – тихо прошептала Наташа.

– Писька! Спи давай! – прошептал Коля в ответ, крепко обнимая Наташу за плечики.

Наташа замерла ненадолго, чувствуя как пульсирует прижатая к её животику горячая даже через трусы Колина плоть. Спать у неё охота пропала совершенно. «Коль… А, Коль? Давай письки показывать…», Наташа во все распахнутые глазки смотрела на Колю. Коля подумал несколько секунд, наверное для важности, потом чуть отстранился, чтобы было удобнее и произнёс: «Ну, давай…». Он приподнял свой край одеяла и приспустил резинку трусов. Возбуждённый член его вынырнул и задрожал, почти упираясь Наташе в животик. «Коль, мне видно плохо! Можно я свет включу?», Наташа потянулась ладошкой к ночнику, висевшему в изголовье. «Ага, погоди…», Колина рука опередила Наташину ладошку. Включив неяркий свет, Коля быстро подсмыкнул трусы, встал на кровати и задёрнул поплотнее шторы на окне. Опустившись на колени, Коля снял перед онемевшей девочкой свои трусы почти до коленок и прошептал: «На, смотри…». Наташа присела на корточки, и уже почти совсем не детский, сильно надутый член закачался у самого лица Наташи. В восхищении она стала рассматривать эту живую дубинку подростка. Это был уже вполне сложившийся мужской член, обрамлённый густой кудрявой порослью, с полными овалами покрытых редкими волосками яичек. Он был похож на ракету с розовым венчиком кожицы на конце. «Ох ты, Коля! Это у тебя такая писька? Большая какая… Я раньше только маленькие видела…». Не решаясь коснуться, Наташа разглядывала его со всех сторон, стараясь не пропустить ни малейшей подробности. Коля, всё более захватываемый чувствами нежности к этому очаровательному существу, сжал член в кулаке, оттянул кожицу назад, и перед глазами изумлённой девочки из розового венчика легко вышла вздутая блестящая малиновая головка. «Ой, что это? Тебе не больно, Коля?..», Наташа даже чуть-чуть испугалась.

– Пососи, Наташенька! – простонал Коля и несильно качнул бёдрами.

И поблёскивающая головка оказалась перед самым ротиком девочки, полуоткрытым в немом восторге.

– А как, Коля? – Наташа подняла вопросительно глаза, желая как можно быстрее помочь Коле.

– Ротиком из самого кончика… чуть-чуть…

Трепетный сияющий шарик уже скользил по её губам. Он источал какой-то необыкновенно-приятный, чарующий мужской запах. Тёплый, гладкий и немного щекотный он будто сам просился к ней в рот… И Наташа не смогла удержаться от соблазна – широко растопырив губки, она натянула свой маленький ротик на возбуждённую головку Колиного члена.

– Осторожно, Наташа, сейчас молочко брызнет, не захлебнись, глотай сразу, – успел проговорить Коля, и лицо его исказилось, член задрожал, яички подобрались.

Набрав полную грудь воздуха и задыхаясь от нехватки его, мальчик несколько раз качнул бёдрами, напрягся до предела, подался вперёд и выстрелил стремительным густым потоком спермы в Наташино горло. Наташа почувствовала, как мужское молоко заполняет её ротик, и принялась быстрыми глотками проглатывать сперму, порцию за порцией, пока последние капельки не ушли в неё с горячей головки. Наташа продолжала посасывать член, но он стал словно воздушный шарик съёживаться и сдуваться. Так что, в конце концов, весь уже помещался в ротик Наташи и приятно щекотал венчиком нёбо девочки.

– А теперь ты мне покажешь? – Коля улыбался и гладил ещё играющую с его притихшим членом Наташу по головке.

– Угу!.. – Наташа с готовностью выпустила член из ротика и встала перед Колей на коленки, как только что он стоял перед ней.

Но тут неожиданно вся решимость покинула её: трусиков перед мальчиками она не снимала с первого класса, да и до первого класса делала это не так уж часто. Ещё довольно отважно выставив вперёд небольшой свой лобок, Наташа вдруг обнаружила, что отвага куда-то пропала и собственные руки не хотят её слушаться. Она лишь капельку приспустила краешек трусиков, и теперь из-за них было видно только самое начало её маленького разреза с полоской тёмного пушка. «Наташ, мне не видно так ничего!..», Коля присел теперь перед Наташей и терпеливо ожидал. Наташа смущённо отвернулась, ещё сильнее для решительности выпятила лобок и спустила резинку на ляжки. Пися её пугливо поджималась и напоминала мягкую показывающую вниз стрелочку. Коля с интересом смотрел, чувствуя, как вновь начинает напрягаться под его животом только что успокоившийся член. «Мне всё равно так плохо видно, Наташ!.. Сними совсем…», попросил Коля.

У Наташи от Колиного внимания начинало всё сильнее теплеть под животом. Стоять голой перед мальчиком оказалось настолько интересно, что Наташа начала вновь утрачивать проснувшуюся было стыдливость. Уже смелее она стянула трусики с ножек и снова встала перед вовсю разглядывающим её Колей. «Можно я тебя потрогаю? Там…», Коля осторожно гладил Наташу по лёгкому пушку на лобке. «Ага…», Наташа немножко раздвинула ножки, и Колина ладонь нырнула ей под лобок. Тепло стало невероятно и почти сразу. Коля нежно стискивал мягкий девочкин орган, трогал по очереди пальцами её за губки, а средний палец его то и дело скользил по влажной чуть приоткрывающейся щелке. Наташа задышала чуть быстрее, и Коля, увидев, как хорошо становится девочке, быстрее заскользил уже специально одним только пальцем по податливому маленькому разрезу персика её писи.

Наташе становилось хорошо до невыносимого: она почувствовала, как предательски начинают дрожать ножки. «Коля, можно я лягу?». «Конечно, Наташенька!», Коля только обрадовался – так ему было и самому гораздо удобней и лучше смотреть и трогать Наташу. Наташа легла и, совсем уже не испытывая никакого смущения, широко раздвинула ножки. У Коли даже дух немного захватило от раскрывшегося перед ним вида девочкиного полового органа. Он потрогал руками Наташу за небольшие мокрые губки, поводил ещё немного пальцем по серединке маленького влагалища, а потом вдруг предложил: «Наташ, а давай я тебя в письку твою поцелую. Я осторожно. Может тебе тоже понравится?». Наташа с интересом смотрела под свой животик. «Ага…». Коля раздвинул надутые губки и мягко коснулся губами горячих маленьких створочек. Наташе очень понравилось! Чувство первой щекотки мгновенно улетучилось, и горячие волны из-под животика покатились по всему её телу. Наташе совсем немного пришлось напрячься животиком и уже через миг она вздохнула глубоко и тут же стремительно расслабилась, растворяясь будто всем своим телом в окружающем пространстве. Колин поцелуй чуть захлебнулся в соке любви случившегося с Наташей нежного и стремительного оргазма. Наташа обессилено откинулась на подушке…

Коля же только всё очевидней входил во вкус. Несколько минут он гладил и трогал совсем расслабившееся тельце Наташи, а потом помог ей вскарабкаться на стульчик, чуть-чуть развёл в стороны загорелые ножки и начал откровенно лизать её щель под тёмным пушком. Наташа немного даже смутилась от этого. Но Коле, похоже, это на самом деле нравилось, и, чувствуя поднимающийся знакомый трепет во всём тельце, она полностью сдалась мальчику и только чуть-чуть присела и пошире развела коленки, давая Колиному языку проникать как можно глубже в горячую розовую пещерку, и сама стараясь заглянуть под свой лобок на растворённую щелку. Было очень приятно, тёплая волна поднималась из-под письки до самых плечей и спускалась обратно, заставляя подрагивать грудь и животик, но не доводя до знакомого уже стремительного головокружения. А Коля, вдоволь насладившись пухлой розочкой Наташи, предложил:

– Давай я сделаю тебе массаж! Как на пляже, только без трусиков!

Наташа с охотой согласилась и легла перед Колей на постель. Коля с большим удовольствием рассматривал голую девочку и вожделенно тискал её интимные места, доверчиво предоставленные ему Наташей. Постепенно жаркая истома вновь наполнила всю маленькую Наташу и Коля, в очередной раз трогая её между ног, почувствовал как горячо и скользко увлажнилось створками влагалище девочки. Оценив момент, он стал средним пальцем тереть маленький клитор, скользя вдоль пылающей возбуждённой щелки. Девочка задышала быстрей и прикрыла глаза от наслаждения. Тут Коле в голову пришла интересная мысль, он приостановил свой палец и произнёс:

– Наташа, хочешь, я научу тебя так делать? Давай свою ручку. Вот здесь… попробуй… пощекочи…

Наташа с интересом посмотрела на то место, которое указал Коля, и увидела между своих пухлых губок влагалища маленький надутый розовый холмик клитора. Она коснулась его указательным пальцем и уже не смогла оторваться – прежняя волна всё согревающей страсти нахлынула на неё, заставив чуть приоткрыться маленький ротик и сбив дыхание на учащённые глубокие порывы.

Коля тут же устроился поудобней между её раздвинутых в любовном порыве ножек и стал увлечённо наблюдать за мастурбирующей девочкой. Её занятие до предела возбудило его и без того уже несколько минут вновь стоявший член, он крепко сжал в кулаке свою вздутую плоть и стал, не стесняясь Наташи, быстро онанировать, впившись взглядом в мокрый розовый орган девочки. Оба они забылись напрочь в удовольствии, и когда Наташина попка задёргалась и щелка пустила сок, Коля стремительно напрягся сводимым судорогой животом и изверг тугую струю прямо Наташе на живот…

Когда утром Вероника Сергеевна зашла к ребятам, они крепко спали на одной кровати… Увидев на полу возле кровати Наташины трусики, Вероника Сергеевна всё поняла и, улыбнувшись, тихонько вышла, чтобы не смущать детей застав их врасплох.

Вернувшись в свою комнату, воспитательница разделась и вновь одела свою ночную рубашечку, плотно облегавшую её пышноформую фигурку. Лёгкая ночнушка была отделана по краям кружевами, имела очень большой вырез на груди и очень небольшую длину. Не то что коленки, даже бёдра женщины были почти открытыми. Такой покрой явно подразумевал ношение трусиков, но Вероника Сергеевна решила пренебречь ими. Любуясь, она посмотрела на себя в большое зеркало, и решила сегодня провести весь день только в этом наряде. Надев шлёпанцы из лёгкой кожи, Вероника Сергеевна вышла в коридор и проверила, заперты ли все двери: выходить на улицу сегодня необходимости не было, а все дети вернуться из похода только завтра. Затем она приготовила лёгкий завтрак и уже после этого снова пошла будить своих налюбившихся за ночь дежурных. На этот раз она легонько постучала в дверь к ребятам.

– Вставайте, маленькие сони, уже одиннадцать часов – пора завтракать!

За дверью послышалась возня. Вероника Сергеевна подождала минутку и вошла, когда уже Коля и Наташа в трусиках сидели каждый на своей кровати. Сонные и взъерошенные, но улыбающиеся в ответ своей любимой воспитательнице. А Коля, когда проморгался и разглядел, что Вероника Сергеевна пришла в одной ночнушке, даже рот приоткрыл от удивления.

– Птичку проглотишь! – рассмеялась Вероника Сергеевна. – Быстренько убирать постель и будем кушать.

Солнце уже светило вовсю, и его косые лучи наполняли комнату. Вероника Сергеевна, пока дети умывались, одевались и заправляли кровати, накрыла на стол. Причём, украдкой наблюдая за Колей, она видела, что взгляд его так и скользит по её обнажённым ногам и полуоткрытой груди. Мальчик был весь в смятении и завтракать смог, только глухо уставившись в поверхность стола. А Наташа с открытым интересом глядела на столь привлекательную Веронику Сергеевну и, в конце концов, восхищённо произнесла:

– Какая вы сегодня красивая, Вероника Сергеевна! Правда, Коль?

На что Коля, казалось, с ушами приготовился нырнуть в свою тарелку.

После завтрака Вероника Сергеевна предложила пойти в её комнату. Сама она несколько задержалась на кухне, и Коля за это время успел основательно ощупать Наташины интимные прелести, пытаясь сбить возбуждение от утреннего туалета воспитательницы. Но он только усугубил положение: член его напрягся и предательски выпирал вперёд через штаны. Поэтому, когда вошла Вероника Сергеевна, он остался сидеть на мягком ковре и вставать категорически отказался.

– Сегодня будем загорать прямо в комнате, – сказала, улыбаясь, Вероника Сергеевна и открыла окно нараспашку, позволяя солнечным лучам падать на пушистый зелёный ковёр.

Наташа быстро скинула платьице, Коля провозился со штанами и сразу лёг на живот. Вероника Сергеевна села на ковёр вместе с ребятами и оценивающе посмотрела на красивую девичью фигурку Наташи.

– Наташа, тебе давно пора носить лифчик, – сказала она, остановившись взглядом на ярко-розовых торчащих сосочках маленькой девочкиной грудки. – Смотри, какие у тебя уже хорошенькие сисечки!

И Вероника Сергеевна пальчиками обеих рук легко оттянула и без того напряжённые Наташины соски-пуговки.

– Ой, щекотно, Вероника Сергеевна! – вырываясь, засмеялась Наташа. И набравшись неожиданной смелости, вдруг спросила: – Вероника Сергеевна, а можно на ваши сиси посмотреть?

Вероника Сергеевна улыбнулась в ответ и ответила полушёпотом:

– Наташенька, ну ты что? Здесь же Коля!.. Ну ладно, посмотри…

Она чуть повела плечами и легко скинула с них шёлковые бретельки ночнушки. Приспустив немного ночную рубашку, она обнажила налитую снежно-белую грудь с крупными розовыми сосками и с сильно растянутой окружностью бледно-розовой околососковой области.

– Ой! – Наташа в восторге внимательно рассматривала Вероникину грудь. – Вероника… Сергеевна, у вас такие большие соски!

Вероника весело рассмеялась, наблюдая выражение изумлённой Наташиной мордашки.

А Коля сначала онемел при виде полуголой воспитательницы, но быстро оправился, подошёл к Веронике и стал помогать ей полностью снять рубашку. Наташа открыла рот, а Вероника Сергеевна только покорно улыбалась.

– Коленька, ты же уже совсем взрослый… – ласково сказала Вероника Сергеевна, спустив трусы с мальчика и поглаживая светлую шёрстку его лобка и яичек.

Коля вожделенно смотрел на раздетую перед ним воспитательницу, член его предельно надулся, головка в напряжении обнажилась и лоснилась обильно смоченная мужским соком перед самыми глазами Вероники Сергеевны. Не в силах больше сдерживаться, Коля попросил:

– Вероника Сергеевна, наклонитесь, пожалуйста – я больше не могу!

– Ладно, только делай это мне в попку, – разрешила Вероника Сергеевна и, став перед мальчиком на четвереньки, обхватила руками и сильно оттопырила булочки своего мягкого зада.

Коля задохнулся от обилия впечатлений. Попа у Вероники Сергеевны была большая, белая, с маленькой розовой дырочкой посередине. Она обворожительно покачивалась перед опухшей подростковой дубинкой. Коля направил правой рукой член и упёр его в нежную кожицу розового отверстия Вероники Сергеевны. Взяв Веронику Сергеевну обеими руками за бёдра, он крепко сжал их и, громко застонав, изо всей силы всадил ей член настолько, насколько позволяли пышные горячие булочки воспитательницы. Ощутив в попе твёрдый член, Вероника Сергеевна окончательно расслабилась, чувствуя приятную истому от начавшихся ритмичных покачиваний Колиного естества в своём заднем проходе. Коля же просто блаженствовал от того, как сильно сжимало его член упругое колечко Вероникиной попочки. Но возбуждение его оказалось слишком сильным и он не смог затянуть удовольствия. Почувствовав близость конца, он несколько раз сильными толчками насадил Веронику на член и испустил ей в зад горячую струю. Вероника вздохнула от наслаждения.

Наташа наблюдала за сценой, онемев от восторга. Подобного она себе ещё и не представляла. Но увидев Колю и Веронику Сергеевну абсолютно голыми, Наташа тут же сняла свои трусики и, когда Коля, вздохнув, засунул свою торчащую багровую палочку Веронике Сергеевне в попу, начала делать то, чему прошедшей ночью Коля её научил. Присев и широко раздвинув ноги, она запустила ручку себе под лобок и стала с наслаждением тискать свои половые органы. Мастурбируя, Наташа во все глаза наблюдала за половым актом Коли и воспитательницы. А когда Коля задергался в конвульсиях над Вероникой Сергеевной, Наташа так увлеклась, что очнулась только через несколько минут и увидела, что Коля и Вероника Сергеевна уже пришли в себя и, сидя напротив её широко раскинутых коленок, улыбаются и наблюдают с интересом за её действиями. Наташина же рука по-прежнему автоматически двигалась взад и вперёд вдоль возбуждённой выставленной на всеобщий обзор щелки.

– Молодец, Наташенька, не скучала без нас! – рассмеялась над изумлённым видом очнувшейся девочки Вероника Сергеевна. – И нам было хорошо. Правда, Коля?

Коля смущённо улыбался и сжимал в кулаке полуспущенный член, желая вновь возбудить его на эти две прекрасные попки и писечки.

– Давай я тебе помогу! – Вероника мягко отвела его руку в сторону, наклонилась к животу мальчика и взяла его орган себе в рот.

Он полностью поместился во рту женщины сначала. Но по мере того как мужская плоть начала крепнуть в губах Вероники Сергеевны, член стал заполнять весь рот, и Вероника Сергеевна была вынуждена понемногу отпускать своего упругого любовника. Наташе надоела роль стороннего наблюдателя и, подумав немного, она решила сделать любимой Веронике так же приятно, как только что делала себе. Вероника с удовольствием раздвинула ножки, и Наташа стала двигать пальчиком в распалённой алой промежности сосущей женщины.

– Язычком, Наташенька, полижи язычком! Помнишь, как я тебе... – проговорила, возбуждаясь, Вероника, и Наташа припала личиком к широко раздвинутым пальцами Вероники горячим губам женского влагалища.

– Вот здесь… Вот этот бугорок, – подсказывала Вероника, на мгновение отрываясь от Колиного члена во рту, и вдруг застонала, когда Наташин язычок плавно заскользил по её большому набухшему клитору.

– Лижи-м-м, лижи, Наташенька! – простонала Вероника, со страстью заглатывая торчащий уже колом член мальчика.

И когда Коля уже судорожно сжимал голову Вероники на своём члене готовый вот-вот кончить, Вероника Сергеевна перестала сосать и, задыхаясь от Наташиной ласки, сказала:

– Коля, попробуй Наташеньку в попку!

Коля быстро переключился, подполз к стоявшей на четвереньках Наташе и, примерившись, медленно, но уверенно ввёл скользкий член в узенькую дырочку. Томная боль заныла в маленькой Наташиной заднице, она несколько раз очень сильно и быстро провела язычком по Вероникиной щели и одновременно почувствовала, как тёплая волна наполняет её попку и терпкого чудесного вкуса струйки льются в её ротик.

Втроём усталые лежали они под тёплыми лучами наступающего вечера, и наступающий вечер казался им самым прекрасным, добрым и очень-очень долгим...

– Подъём! Подъём! Подъём! – рыжим весёлым солнышком бегал шалопай-младшеклассник Антошка по спальной комнате девочек, дёргая за концы свесившихся с кроватей одеял и уворачиваясь от подзатыльников старших девчонок. – Уже на завтрак тётя Зина позвала всех, соньки-засоньки, вставайте!

Всерьёз пылающего улыбкой веснушчатого Антошку никто не воспринимал, и девочки продолжали зевать и потягиваться, щурясь лучам проницающего всю спальню яркого утреннего солнца.

– Девочки, хорошие мои, через пять минут – все в столовой! – на пороге стояла Вероника Сергеевна. – Антошка, ты что здесь делаешь?

– Бужу!.. – хотел было весело обернуться обрадованный персонаж к воспитательнице, но застыл вполоборота с открытым ртом: десятиклассница Нина Ланкина, прикрыв ротик ладошкой, зевнула и потянула через голову ночную рубашку-комбинашку. – Ох, ты!!!

На Нине под рубашкой оказались только белые трусики, а две довольно объёмные её грудки закачались, чуть ли не обдавая своим спальным теплом нос оторопевшего от радости малолетнего обалдуя. Нина похлопала ещё полусонными глазами на Антошку и выдала ему дежурный подзатыльник:

– Вероника Сергеевна, выгоните его!

– Антошка, кыш! – Вероника сопроводила проскальзывающего мимо неё улыбающегося преступника ещё одним хлопком по шее, который у неё всегда получался больше похожим на ласковое поглаживание. – Всё, девочки, жду!

Через каких-то полчаса столовая комната оживлённо гудела, приступая к завтраку. Вероника Сергеевна сидела за воспитательским столиком с Кириллом Алексеевичем, учителем физкультуры, и прислушивалась к приглушённому, но очень оживлённому диалогу Антошки с его приятелем Мишкой Кораблёвым. Мишка был старше Антона на несколько лет, дружил с ним давно, и доверял редко. Оба сидели у самого края стола, почти рядом с Вероникой. «На сиське… родинка… маленькая совсем!.. Вот фома неверующая!..», горячился Антошка, что-то с жаром доказывая и позабыв о тарелке с едой. «Не… Не может быть!..», спокойно возражал Мишка, но свою тарелку тоже не замечал, «Врёшь, как всегда!».

– Вероника Сергеевна, Мишка с Антошкою не едят! – рядом с воспитательницей стояла Наташа, дежурившая по столовой. – Скажите им – мы же опоздаем в кино!

– Мишка-Антошка, ко мне! – Вероника чуть повысила голос, чтобы быть услышанной двумя увлечёнными собеседниками, которые тут же и встали перед ней в полный свой от горшка два вершка рост. – Рассказывайте!

– Что рассказывать? – Мишка, как старший, первый сообразил, что попались.

– Ну, что – у кого и где родинка! – Вероника аккуратно облокотила вилочку о тарелку, демонстрируя своё обращение в полное внимание.

– У Нинки… Ланкиной! – отважно приступил Антошка, воспылавший щеками больше обычного. – Я ему говорю, а он не верит!

– И где же? – Вероника Сергеевна подмигнула прячущему улыбку Кирилл Алексеевичу.

– На сиське! Я сам видел! А он говорит – не бывает!

– О, боже, Антошка! – Вероника Сергеевна поправила задравшийся воротник рубашки Антошки. – Ты опять все пуговицы пообрывал? Ну, хорошо. А есть-то вы когда собираетесь?

– Мы… сейчас… – забормотали оба по очереди.

– Так. Ладно. Пошли! – Вероника Сергеевна резко встала, кивнув лишь Кирилл Алексеевичу: «Присмотрите? Я на минутку!».

Она грациозно и быстро продефилировала между в меру гомонящими столиками, уводя за собой и Антошку и Мишку. «Ниночка, выйди со мной на секундочку!», склонилась Вероника к одному из столов, и к процессии присоединилась Нина Ланкина.

В прихожей-коридорчике перед столовой Вероника Сергеевна обернулась:

– Ниночка, эти два ужаса спорят вместо еды о твоей родинке! Покажи им, пожалуйста, свои грудки!

– Может, обойдутся? – Нина с сомнением посмотрела на притихших мелкокалиберных спорщиков. – Они вдвоём вчера весь вечер в чижа жулили!

– Правда? – Вероника Сергеевна внимательно прищурилась на Антошку и Мишку.

Оба, глядя ей прямо в глаза, с невероятной серьёзностью замотали отрицательно головами: по всему было – нет, жулили не они!

– Ладно… Поверим! Ниночка, покажи, – Вероника Сергеевна склонилась к ушку десятиклассницы и шепнула: «Я тоже хочу посмотреть…».

Нина Ланкина вытащила края заправленной в юбку блузки и задрала до плеч. Лифчика на ней по-прежнему не было, и белые грудки озорно выскочили наружу. На розовом левом сосочке действительно красовалась очаровательная крошечная родинка.

– Я же говорил тебе! Вот, не верил, балда! – Антошка толкнул замершего в наблюдении Мишку в бок. – Прямо на сиське!

– Антошенька, у девочек это называется «грудь»! – укоризненно вздохнула Вероника Сергеевна. – Всё, Ниночка, спасибо!

– А у мальчиков? – неугомонный Антошка даже чуть подпрыгивал на обоих ногах от приступа радости.

– А у мальчиков – как хочешь! – Вероника ловко помогла заправить блузку Нине, поцеловала её и обернулась к всё ещё присутствующим малышам: – А ну, брысь, теперь за стол, и с аппетитом, не торопясь, завтракаем быстрей всех!

В радостном возбуждении Мишка с Антошкой скрылись за дверями.

Наташа была права – киномеханик Василь Палыч или, как его звали воспитанники «Вася-Пася», опозданий в своём деле не признавал и киносеанс начинал всегда ровно в обозначенное его флотским будильником время. Последние задержавшиеся зрители тенями прошмыгивали в приоткрывающийся просвет двери актового зала, а в зашторенной полутьме уже веселились на экране вступительные титры «Кавказской пленницы».

Дежурить Наташе с двумя ребятами из старших классов предстояло весь день, на кинопросмотр это тоже распространялось, и Наташа, к своему сожалению, оказалась сидящей не в первых, самых радующихся приключениям Шурика рядах, а на самых последних стульях для воспитателей и дежурных. Несколько утешали два обстоятельства. Во-первых, лента добытая Васей-Пасей чуть ли не в самой Москве, как любой стоящий кинораритет просматривалась почти до разрывов и сейчас крутилась примерно раз в двадцать восьмой, что, правда, никак не сказывалось на проявляемом к ней интересе. А, во-вторых, рядом с Наташей сидели Вероника Сергеевна и Кирилл Алексеевич…

Вероника с неподдельным, почти детским интересом увлечённо наблюдала все перепитии новой судьбы женщины гор, пока весёлый разбойник Юрий Никулин не предложил кардинально решить судьбу «третьего-лишнего» Шурика, скрестив в угрожающем жесте руки у себя на горле. Начиная с этого места Вероника сама почувствовала лёгкую нехватку воздуха, и мысли её стали всё сильней увиливать от экранного сюжета. Сидящий рядом Кирилл Алексеевич совершенно ничего не замечал и даже не чувствовал, что стул Вероники Сергеевны уже просто столкнулся с его стулом краями. В решающий момент похищения кавказской пленницы, когда Юрий Никулин в сердцах похлопал ошеломительную вырывающуюся попу Натальи Варлей в обтягивающем спальном мешке, Вероника не вынесла и тихо напряжённо произнесла: «А родинка у неё всё-таки есть…». «Что-что?», обернулся к ней Кирилл Алексеевич, и был поражён чрезвычайно серьёзным выражением её лица: «Что-то случилось, Ника?.. Какая… родинка?.. У кого?». «У Нины… Ланкиной… на груди…», с прежней неприличествующей фильму серьёзностью объясняла Вероника терпеливо, «На левой…». «А!», чуть успокоился ничего не понявший Кирилл Алексеевич, «Ну и что?». «Ну и то!», Вероника в своей серьёзности показалась сама себе похожей на обиженную девочку и еле сдержалась, чтобы не прыснуть от смеха. Она нахмурила изо всех сил брови и чуть громче зашептала, внятно разграничивая слова: «В конце концов, Кирилл Алексеевич! Я, в конце концов, являюсь вашей непосредственной начальницей! Должна быть, в конце концов, какая-то субординация! Вы никакого права не имели залезать ко мне в трусы! Немедленно уберите вашу руку из моих трусиков!». «Но я…», чуть опешил Кирилл Алексеевич, спешно предъявляя в полутьме сразу обе зачем-то свои руки, «Я не залезал!». «Да?», Вероника взглянула на него почти расстроено и совсем тихо произнесла: «А жаль…». На что, сообразивший, наконец, в чём дело, учитель физкультуры запустил ей под платье снова чуть ли не две руки сразу.

Сидевшую рядом с Вероникой Наташу возбуждённое шушуканье привлекло словом “начальница”. Кем-кем, а начальницей Веронику Сергеевну она представить могла лишь с большим трудом: ладно ещё воспитательницей или даже директором, но на строгую начальницу вечно весёлая Вероника походила почти никак! Наташа с интересом осторожно скосила глаза на животик Вероники Сергеевны – за талию её обнимала одна ладонь Кирилла Алексеевича, а вторая недвусмысленно шевелилась под затянутым пояском платья между широко расставленных ножек Вероники. Наташа перевела взгляд на лицо “начальницы”: на нём не обнаруживалось и следа случившегося недавно с Вероникой озабоченного беспокойства – воспитательница с самым оживлённым участием смотрела продолжение новых приключений Шурика и его кавказских кунаков. Радовалась вместе со всем детским залом и в положенных местах искренне смеялась…

Радоваться и искренне смеяться Веронике приходилось под сугубо жёстким внутренним контролем. Волна безумного чувства исходившего из-под живота так и норовила захлестнуть её с головой, и приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы естественно вызванный смех не перешёл за рамки приличествующих временных границ. Ладонь Кирилла Алексеевича скользила под туго натянутыми трусиками Вероники Сергеевны в её сочном разрезе. Резинки до боли впивались в тело, временами становилось невыносимо жарко, два раза приходила напоминанием дикая мысль о том, что платье наверняка теперь промокнет, и она рискует выйти из полутьмы зала на свет божий с влажными пятнами на самых импозантных местах… Но до чего же ей было всё это равно!.. Чувства волна за волной обуревали изо всех сил удерживающую внешнее спокойствие Веронику. Будто паря в лёгком скольжении, она кончила уже два раза, сильно стискивая коленки, вжимая руку Кирилл Алексеевича в своё лоно и заразительно смеясь сияющим горным вершинам экранного действа. Но Кирилл Алексеевич с лёгкой озабоченностью и мастерством игрового тренера продолжал подёргивать зажатый между вспотевшими пальцами вздутый клювик клитора. Концы его сложенных вместе пальцев время от времени очень удачно и ловко заныривали под самый низ и чуть поддевали на себя чувствительную переднюю стеночку Вероникиной мокрой пещерки. Когда пальцы медленно выскальзывали из влагалища, Веронике казалось, что она сейчас просто слегка уписяется от восторга…

Наташа потянулась к собственной дырочке. Она задрала край платья и запустила руку в трусики. Писька была похожа на сонный, надутый, как маленький мячик, бутон. От первого же прикосновения она влажно лопнула мягким тёплым разрезом, и пальчики утонули в податливой встревоженной мякоти. Наташа стиснула зубками нижнюю губку и быстро заскользила кончиком среднего пальчика вниз и вверх по всей щелке.

Вероника двумя руками вцепилась в волосатое мускулистое запястье учителя физкультуры, еле сдерживая рвущееся наружу приступами и вздохами дыхание. Её нежные половые губки и торчащий клитор были напрочь зажаты в пальцах Кирилла Алексеевича, а его ладонь стремительно пульсировала и подёргивалась в её чуть не рвущихся трусиках. Волна горячего сладострастия подымалась всё выше, исходясь всё более частыми порывами нервно-весёлого смеха. Вероника сидела с широко раздвинутыми ногами и одной коленкой даже касалась подрагивающей рядом Наташи. Но Вероника Сергеевна уже не замечала ничего вокруг, кроме, казалось, до предела увлекшего её фильма и, в самом деле, охватывающей её безумной эйфории чувств. На экране в полный ход шла погоня по горным трассам Северного Кавказа, зрительный зал покатывался в приступах детского хохота, а Вероника чувствовала, что через миг не на шутку промочит трусы от овладевающего её телом сумасшедшего восторга. Кирилл Алексеевич до предела нарастил темп и резко остановился, крепко стиснув сочный персик Вероникиной пизды всей своей горячей сильной ладонью. На экране Шурик дохохотался, и в рот ему влетел какой-то совершенно фаллической, на взгляд Вероники, формы, огромный, к тому же ещё чуть ли не надкушенный, зелёный огурец. А Вероника вместе с детворой заливалась почти истерическим смехом: невероятной силы оргазм дёргал её просто раскоряченные в стороны ножки и взвивался судорожными вздрагиваниями по всему взмокшему горячему телу…

Наташа оказалась скромней воспитательницы: она тихо кончила ещё в самом начале погони, аккуратно одёрнула платьице и теперь терпеливо ждала, когда успокоится её любимая Вероника Сергеевна. Она придвинула свой стул поближе к воспитательнице и левой ладошкой гладила её подрагивающее возбуждённо тело по груди и животику.

«Наташенька, выйдем?», Вероника впоймала Наташину ладошку на одной из своих сись, и через мгновенье они уже бесшумно пробирались в весёлой взбудораженной полутьме. От Вероники исходил волнующий лёгкий запах недавнего секса и тонких духов, и Наташа, прикрыв глаза, следовала за ней, представляя себе, что пролетает над полянкой ночных фиалок.

– Наташ, срочно переодеть трусики! Встречаемся здесь же! – они стояли обе слегка обалдевшие от прилива чувств, солнечных лучей и свежего воздуха посреди коридора, и Вероника Сергеевна улыбалась Наташе с разъезжающимися в стороны глазами.

Наташа убежала в спальную комнату, а Вероника на подкашивающихся ногах пошла к себе. В комнате она сбросила вымокшее насквозь платье и обнаружила зияющую прореху на не выдержавших всё-таки трусах. «Аккуратней надо, моя ненаглядная!», наставительно подумала сама себе Вероника, «Успевать снять трусики до того как…». Она посмотрела на свои дрожащие ещё мелкой дрожью коленки и, не сдержавшись, прыснула в кулачок: Кирилл Алексеевич, этот заслуженный кандидат в какие-то там спортивные мастера, выдрочил её, без слов, просто сказочно! Вероника наклонилась, рассматривая свою приутихшую дырочку, и осторожно потрогала её сложенные тепло-липкие губки. Похоже дырочка просила не беспокоить не только до вечера, а и на ближайшие несколько дней. Что, вообще-то, с ней случалось не часто… Вероника выполоскала бритые губки своей пизды над тазиком с тёплой водой и с ощущением небесного комфорта поджала их свежими трусиками. Накинув новое платье, она выпорхнула в сияющий солнцем коридор.

– Вероника Сергеевна, быстрее, закончилось уже! – Наташа стояла у приоткрытой двери комнаты кинозала.

– А, ерунда! – Вероника Сергеевна с наслаждением потянулась посреди пустого пока коридора. – Иди лучше ко мне, я тебя поцелую!

И чмокнула засмеявшуюся мотающую головой Наташу по очереди в оба виска и в носик.

Двери зала с шумом распахнулись и навстречу улыбающейся Веронике Сергеевне и смеющейся Наташе хлынул поток навеселившихся вдоволь кинозрителей…

Медкабинет детского дома находился за одной из малозаметных дверей проходного коридора и был хорошо известен любителям отлыниваний от школьных уроков своей милой сестричкой Тайечкой. Юная медсестра совершенно не умела отказывать в просьбах освобождения от занятий представителям абсолютно всех возрастов и могла выписать справку не только за натёртую красным перцем подмышку, но даже за виртуальную головную боль. Школьные парты классных комнат понесли бы очень ощутимые потери, если бы в медицинском кабинете помимо Тайечки не присутствовал ещё и доктор Георгий Далиевич.

Давно вышедший на пенсию, но продолжавший работать детский врач обладал здоровьем горца и темпераментом скандинава. Справок он не выписывал никогда. Из средств врачевания признавал, казалось, только архаичные солнце, воздух и воду. И добиться от седого большеносого Георгий Далиевича освобождения от уроков было решительно невозможно даже при самых явных признаках одолевающего обширного насморка.

Наташа не относилась к частым визитёрам медкабинета – учиться ей, как это ни странно, очень нравилось. Поэтому медсестричку Тайечку она больше знала по приглашениям на редкие прививки, а Георгий Далиевича долгое время вообще считала одиноким начальником завхоза Семёныча, в каптёрку которого часто заходил в своём строгом костюме детдомовский доктор на партию шахмат.

Поэтому случившийся в детдоме медосмотр Наташей воспринялся, как забавное внеочередное приключение вместо плановых уроков по расписанию. Сначала на два первых урока из классов исчезли мальчишки, что сразу же внесло оживление в их ряды и вернуть их на стезю образования к третьему уроку оказалось для воспитателей делом не очень простым. А потом все пацаны были оставлены вести поезда из пункта А в пункт Б и считать яблоки с грушами, девочки же, продемонстрировав положенное количество высунутых языков, ручейками покинули классные комнаты и сбились в ожидающую стайку в коридоре у двери медкабинета.

В кабинет запускали по трое, и первая же троица сообщила волнующимся ожидающим, что «уколов не делают», но зато раздеваться приходится до «без ничего». Прошедшие медосмотр в класс не возвращались, а ускользали на улицу. И Наташа не стала затягивать томительное ожидание в ритуально побаивающейся очереди и вошла в кабинет уже в третьей тройке.

Про «без ничего» первые любительницы домашних сенсаций явно погорячились: раздеться было сказано только «до нижней одежды». Наташа осталась в своих трусиках в цветочек, а Лика из седьмого и Женя из девятого были ещё и в белых ситцевых лифчиках. Начались какие-то непонятные весёлые приседания, наклоны и замеры. Медсестра Тайечка по очереди подводила девочек к большой стойке со шкалой роста, стоявшей у окна, сообщала показания планки сидящему за столом Георгий Далиевичу, обнимала растущие показатели ленточкой сантиметра и отпускала к доктору. Перед столом Георгий Далиевич внимательно осматривал каждую девочку, стучал маленьким резиновым молоточком по смешно подпрыгивающим коленкам и в довершение всего, серьёзно нахмурившись, произносил «Приспускай!», указывая глазами на трусы. Наташа с интересом смотрела на мохнатые лобки своих смущающихся старших подружек, пока саму её Тайечка опоясывала оранжевым сантиметром. У Лики тёмно-русые волоски кучерявились аккуратным треугольничком под животом и оставляли ещё почти не прикрытыми девственный убегающий вниз разрез, а у Жени вся писька была покрыта будто пушистым чёрным облаком – волосинки выбивались у неё даже из-под надетых трусов. Наташе понравилось ощущение прохладной пластмассовой линейки, приложеной Тайечкой к её розовым чуть выпирающим сосочкам, она улыбнулась и перед Георгий Далиевичем потом стягивала трусики без тени всякого смущения. Доктор потрогал её почти совсем неопушённые губки, средним пальцем подтолкнул под разрез письки и с минуту мял и растягивал Наташин живот. Вся процедура осмотра заняла не более десяти минут, и скоро Наташа уже прыгала в «классики» на дорожке у порога их дома. Напомнил о себе медосмотр нечаянно ночью…

Наташа лежала в ставшей до невыносимого жаркой постели посреди давно мирно уснувшей спальной и отчаянно мастурбировала на пальцы доктора Гергий Далиевича оттопыривающие по очереди тесно сжатые губки её письки. Ощущения приходили самые волшебные, за исключением стойкого разочарования от быстротечности и неповторимости в ближайшее время медосмотра. Всё время придумывались какие-то невероятные продолжения, но Наташа с трудом могла представить себе возможность хоть какой-нибудь реализации своих будоражащих письку и душу грёз. Возможно поэтому на следующий день у Наташи впервые вместо первого урока «заболел живот».

– Здравствуйте, у меня живот болит! – Наташа совершенно была незнакома с правилами поведения рвущегося на бюллетень воспитаника и даже не состроила мало-мальски опечаленно-бледнеющего образа на своём личике; единственно на что её хватило, это на то, чтобы перестать улыбаться по заведённой детдомовской привычке.

– Правда? – медсестричка Тайечка реагировала на каждое подобное заявление со свойственной ей душевной ранимостью, не взирая на лица.

– Правда… – не отрываясь от записей за столом и не поднимая глаз, ответил за Наташу Георгий Далиевич. – Готовьте самую большую клизму, Тайечка! Или может всё-таки на уроки?

Он поднял вопросительный взгляд на Наташу. Обычно магическое упоминание о самой большой клизме исцеляло мгновенно добрую половину пошедших неверной тропой уклонения от знаний воспитанников. Но тут ожидаемого эффекта не состоялось.

– Сами вы, Георгий Далиевич, большая клизма! У меня честно живот болит, а какала я уже сто раз без всяких ваших клизм! – Наташа от отчаяния внезапной любви к этому старому доброму доктору обиженно смотрела прямо в его веселящиеся на солнце очки, потом опустила глаза и добавила тихо: – Правда…

– Да? – Георгий Далиевич несколько озадаченно снял очки и повертел их в руках, в упор глядя на взволнованную Наташу. – Ну, тогда… раздевайся и на кушетку… Тайечка, термометр и потрогайте ей животик осторожно! Я буду через пару минут и осмотрю. У меня звонок срочный в горбольницу с утра висит, я быстро…

Он сбросил белый халат на вешалку и торопливо скрылся за дверью, причём, минуя Наташу, машинально приобнял её, загораживающую проход, за плечики, отчего Наташе стало немного весело и хорошо.

Тайечка сняла с Наташи её школьную форму и уложила Наташу на застеленную простынёй небольшую кушетку у стены кабинета. Нежные пальчики медсестры коснулись мягкого Наташиного животика.

– Где болит, Наташенька? Сильно?

– Нет… – Наташа совершенно не в силах была врать в широко распахнутые голубые глаза Тайечки: одно дело было убеждать в наспех придуманной болезни доброго, но твердо-каменного доктора и совсем другое – окончательно расстраивать это полуэфирное существо. – Тайечка, у меня совсем ничего не болит! Не бойся, пожалуйста…

– А как же?.. – Тайечка растерянно заморгала глазами, опустив обе ладошки на “выздоровевший” Наташин животик.

– Он не болит – он изводится весь! Я сама не знаю почему… Положи мне пальчик сюда!

Наташа взяла одну ладошку Тайечки и сунула её пальчик к себе между ножек, прижав его к мягкой ткани трусиков. «Это всё из-за медосмотра вчерашнего!.. Только ты не говори Георгий Далиевичу, ладно?.. Пожалуйста…», горячо зашептала Наташа. «Ну, хорошо…», Тайечка, ничего почти не понимая, трогала пальчиком тёплую ложбинку письки Наташи и отдёрнула руку, когда в дверях показался доктор.

– Так. И что тут у нас? – Георгий Далиевич присел вместо вспорхнувшей с кушетки Тайечки рядом с Наташей. – Здесь болит? Здесь? Здесь? Здесь?

Наташа прикрыла глаза, наслаждаясь теплом больших сильных рук сжимающих её животик и через силу произнесла чуть слышно: «Ага… Очень…». Пожилой хирург с пожизненным стажем внимательно посмотрел на неприлично юную пациентку закатывающую глаза под его руками и нахмурился:

– Прелесть моя, а вот здесь? – одна ладонь его прилегла на Наташины трусики и основанием мягко надавила вниз.

– Здесь особенно!.. – Наташа широко распахнула глаза. – Очень-очень!.. Я всю ночь не могла даже заснуть!..

– Хм! Очень интересное, редкое и малоисследованное наукой заболевание! – Георгий Далиевич ущипнул Наташу обеими руками за бёдра. – А ну, снимай-ка, крошка, немедленно трусишки – посмотрим, как можно тебя полечить!

Наташа с готовностью сдёрнула трусики и осталась совсем голой.

– Коленки к груди! Держи руками и не отпускай. Крепче. Вот, так…

Наташа сильно прижала обе ножки к своим маленьким возбуждённым соскам. Её пухлая писька персиком выпятилась перед доктором. Георгий Далиевич взял в щепотку вздутые голые губки, сжал и осторожно пошевелил рукой. Наташа затаила дыхание от полноты хлынувших из-под низа животика чувств. Между стиснутых губок вверху высунулся её скользкий розовый клиторок. «Тайечка, найдите карточку ребёнка и заполните, пожалуйста! Как твоя фамилия, пионер?», Георгий Далиевич продолжал теребить зажатые створки её небольшой письки, и у Наташи с трудом нашлись силы на ответ ему. «Наташа… Большова…», почти со стоном произнесла она, начиная пошевеливать попкой, будто от лёгкого неудобства. «И давно ты мастурбируешь, Наташа Большова?», доктор отпустил чуть зарозовевшие внешние губки и скользнул средним пальцем по влажному разрезу. «Со вчерашнего вечера…», Наташа искренне не поняла сложного медицинского термина. «Понятно! А как давно ты умеешь щекотать себе пальчиками вот здесь?», палец доктора живописно обрисовывал где именно. «Только с прошлого лета!..», вздохнула Наташа, твёрдый большой палец доктора ей откровенно нравился, «Мне Коля Смирнов показал, а до этого никто не показывал, вот я и не умела…». «Отлично!», оправдательный тон Наташи почему-то вызвал улыбку под орлиным носом Георгий Далиевича, «Тайечка, сверьте возраст по году рождения и запишите в примерные сроки начала самоудовлетворения». Наташа внезапно охнула и заёрзала попкой сильней на сминаемой простыне кушетки. Средний палец детского доктора поджимал её горячую пещерку, а большой быстро скользил подушечкой по надутому клитору. Георгий Далиевич успел лишь обратить свой вопросительно взирающий взгляд на неё, а Наташа уже сильно содрогалась в коленках, кончая на его ловких горячих пальчиках. Оргазм приподымал попку зажмурившей глаза от радости Наташи и пытался насадить маленькую пещерку влагалища на средний палец доктора, но тот крепко держался за самый край маленькой письки и скакал вместе с ней не проваливаясь в глубину с ловкостью джигита-наездника. «О-о-й… спасибо…», Наташа расслабленно отпустила ножки и улыбнулась доктору.

– Это и есть, я так понимаю, вся наша болезнь, да? Уже не болит? Нигде? – Гергий Далиевич ещё раз мягко ущипнул Наташу за попку.

Она засмеялась и честно согласилась: «Ни капельки!».

Наташа быстро натянула трусики, побарахталась в грудках помогающей ей натягивать платье Тайечки, подпрыгнула и таки чмокнула Георгия Далиевича в сухую колючую щёку. Через мгновенье её словно подхваченную порывом ветра вынесло в коридор из медкабинета, и дверь за ней весело захлопнулась.

Георгий Далиевич стоял, несколько озадаченно потирая свою смуглую щеку, потом на всякий случай поцеловал медсестру Тайечку, обратившуюся к нему с каким-то вопросом, прямо в пунцовые губки, произнёс непонятно к кому обращаясь «…Мы пионеры – дети рабочих…», и полез в карман костюма под халатом в поисках сигарет – с Семёнычем предстояло окончание их отложенного накануне шахматного этюда…

Случилось это оголтело поздней весной. Наташин класс, и без того насчитывавший всего пять учеников, поредел на целых две недели всего до трёх учащихся – близняшки-отличницы Вика и Лика Мальцевы улетели куда-то в Москву на математическую олимпиаду. С Наташей остались остались только совсем не отличники Вовка Степнов и Витька Малахов. Причём, Вовка, по свойственной его душе романтичности больше любил присутствовать на уроках любых других классов, а никак не в своём собственном, и каждую весну, вдобавок, заболевал рыбалкой и сбегал на дальние пруды вместе с безответственным пионервожатым Артёмом на несколько дней.

Естественным образом отношение учительского педсостава детского дома к несерьёзному количеству четвероклашек сказывалось самым расслябляющим образом для обеих сторон – ученики чувствовали себя на уроках, как на вечерних гостях-посиделках у кого-нибудь из воспитателей, а учителя при первой возможности “цепляли” класс из двух-трёх человек к другому классу, что было реже, или просили «не шуметь – я через пять минут вернусь!» и смывались до конца урока, что было чаще.

Кирилл Алексеевич, ведший жизнь исключительно по составленным расписаниям, случайных «окон» не уважал и с уроков своих сбежать не стремился, но и ему пришлось оставить педагогически-физкультурный свой пост, когда из роно сообщили, что кожаных мячей осталось только три, а резиновых сколько хотите. Резиновых и у самого Кирилла Алексеевича в маленькой кладовой при спорткомнате было хоть отбавляй, а учитель мечтал научить игре в футбол не только мальчиков, но и девочек. Поэтому он построил ещё на перемене перед своим уроком четвёртый класс, критически осмотрел стройные ряды, состоящие по случаю похода «на сома» Вовки Степнова только из Наташи и Витьки, и строго проинструктировал состав о гимнастических упражнениях на предстоящий урок. Чтобы закрепить свою уверенность в том, что урок состоится, Кирилл Алексеевич впоймал за руку пробегавшего мимо десятиклассника Тимура Белкина, который традиционно блистал отличными отметками только по физкультуре.

– Тимур, какой урок у тебя? Знаю, что последний! Я спрашиваю – какой? Биология? Я поговорю с Тайей Георгиевной. Останешься за меня – вести урок в четвёртом классе. Задание я выдал, проследишь!

Стоит ли говорить, что у Тимура Белкина протестов по поводу снятия его с биологии не было.

Когда прозвенел звонок, опустошая школьные коридоры, Наташа с Витькой Малаховым, переодевшись, уже прыгали через “козла” в маленькой спортивной комнате, заменявшей детскому дому спортзал. Тимур Белкин в спортивном костюме с видом настоящего учителя физкультуры подавал указания и советы, лишь иногда оборачиваясь к гимнастическому зеркалу во всю стену, чтобы скорчить ему лохматую чернобровую рожу. Но строить рожи ему скоро надоело и он объявил распрыгавшимся малявкам, что сегодня они будут заниматься “растяжкой”.

– Оба сюда! Закинули ноги выше головы и приседаем на счёт «раз»! – он прицепил Наташу и Витьку ногами за гимнастический поручень у зеркала и стал помогать Наташе не упасть из сложно-спортивного трюка.

Помогать скорей нужно было Витьке, который то и дело срывался ногой с поручня чуть ли не при каждой попытке присесть. Но Витька Тимура интересовал постольку-поскольку, а Наташу можно было потрогать за пухлые бёдра и мягкий живот. Руки Тимура очень бережно “стерегли” Наташу от попыток соскользнуть вниз вытягиваемой ногой, правая его ладонь постоянно блуждала по маленьким надутым холмикам Наташиных грудок, а левая вполне спокойно держала Наташу за трусики между растягиваемых в стороны ног. Наташе трудно было тянуть коленку, к тому же эта рука – она чуть краснела и тихонько сопела носиком.

– Теперь спину! – отмучав все ноги своим “ученикам”, произнёс Тимур. – Ноги шире плеч, зацепились руками и пытаемся пупком достать пола!

Попыталась только Наташа – упавший на маты Витька Малахов норовил избежать внимания строгого “учителя” и притих. Наташа взялась за поручень и сильно прогнула вниз спинку. «Так. Молодец!», Тимур Белкин одобрительно похлопал её по выставленной попе в белых трусиках, и Наташа увидела в зеркале, что, взяв её за бёдра, Тимур имитирует оживлённые недвусмысленные помахивания своим животом над её талией. Послышалось сдавленное хихиканье, и Тимур обернулся:

– А ты чего развалился?! Витька – к стойке! Считаю до трёх! Два, …

Витька Малахов, улыбаясь и ворча, выдвинулся к зеркалу и занял позицию рядом с Наташей. Пока он гнулся и кривлялся перед зеркалом, Тимур Белкин присел и внимательно рассматривал Наташину попу, чуть приподняв край её длинной спортивной маечки. Под белыми трусиками её писька от всех этих растяжек и упражнений сильно врезалась в ткань и выпирала надутыми немного вспотевшими губками сквозь мягкий хлопок. «Сильней прогибаемся! Ноги шире!», Тимур подцепил одним пальцем трусики Наташи за серединку и отвёл в сторону, любуясь её безволосой небольшой вздутой щелкой. Потом он опустил край майки и подошёл к Витьке Малахову. Наташа увидела в зеркале, что у десятиклассника в его спортивных трико вырос продолговатый бугор под животом, будто он нечаянно уронил в трусы к себе фигуру из игры в городки. Тимур выгнул колесом в обратную сторону спину пыхтящего Витьки Малахова, похлопал его по заднице, а потом сильно вжался бугром в штанах между Витькиных половинок под трусами: «Ууф-х! Всё, хватит висеть, как обезьяны! Становитесь на четвереньки!». Наташа и Витька опустились на застеленный матами пол, а Тимур стал деловито ощупывать их выставленные рядом друг с другом попы. У Витьки в его детских семейных трусах тут же набух писюн, и Тимур вытащил его с одной стороны из свободно оттопыривающихся трусов.

– А ну-ка, сняли оба трусы! – Тимур поддел на ладони две небольшие попы и сжал их за мягкие булочки.

Наташа потянулась руками назад и спустила трусики до коленок. Витька Малахов тоже сдёрнул свои семейники до пола. Тимур по очереди принялся раздвигать и мять бело-розовые половинки их задниц и лапать за горячие скромных размеров письки. Внезапно Наташа почувствовала лёгко-щекотное неудобство в попке: Тимур ткнулся указательными пальцами в узкие сморщенные дырочки обеих задранных поп. Витька ойкнул, и Тимур взял его рукою за небольшой надувшийся член, сильно сжав в кулаке. Витька напряжённо засопел. Наташа обернулась на его отражение в зеркале и увидела, как блаженно корчится Витькина физиономия в сладких муках. Тимур несколько раз дёрнул вверх-вниз по стволу Витьки, и тот изобразил на лице совершенно отчаянную гримасу. Глаза его закатились, рот широко раскрылся, щёки покраснели, а из-под живота Витьки на маты брызнула тонкая белая струйка…

Тимур подставил ладонь под последние капли Витькиной спермы. Потом зажал драгоценные капли в кулаке и осторожно, стараясь не разлить, потянул с себя штаны, передвигаясь на коленях к Наташе. Наташа увидела, как из-за трусов его выпрыгнул и закачался напряжённо в воздухе вздутый головастый писюн обрамлённый густой чёрной волоснёй старшеклассника. Пролив половину Витькиной смазки между Наташиных горячих булочек, а оставшуюся часть намаслив на фиолетовую головку, Тимур прижал свой писюн толстой золупой к маленькому стиснутому колечку. «Тимур, ты чего?», Наташа почувствовала как большая головка натянула на себя запылавшее жаром колечко. «Ничего, Наташ… потерпи!.. Взрослые всегда так ебутся… и мы с Витькой уже пробовали два раза…», Тимур крепко держал Наташу за маленькие бёдра, замерев вдвинутой в попку головкой своего большого члена. «Ага, он меня за это курить научить обещал!», весело откликнулся сидящий рядом Витька Малахов, «А сам только по шее раз надавал, когда поймал с пацанами в мастерской!». «В мастерской нельзя курить!.. И вообще нельзя… Ладно, я дурак, и тебя туда же…», Тимур напряжённо очень медленно вводил толстый ствол в раздающуюся Наташину дырочку попки. «А мне Маринка Зайцева рассказывала, что взрослые ебутся писькой в письку, а не в попу совсем!», Наташа стиснула левой рукой голую коленку сидящего рядом Витьки, а правой оттопыривала одну булочку. «Тебе в письку нельзя ещё!», произнёс авторитетно Тимур, прижавшись, наконец, животом к попе Наташи, «А то маленький будет!». «Ой, Тимур, хочу, чтобы был маленький! Давай в письку попробуем, а? А то мне в попе тесно! Давай?», Наташа потянулась всем телом от Тимура, и его член медленно выскользнул из разверстой дырочки. «Ну ладно, давай попробуем… Я потом выдерну, если что…», Тимур присел перед разворачивающейся к нему Наташей, «Залезай!». Наташа стянула совсем с себя трусики, обняла ногами Тимура и стала пытаться пододвинуться к нему животом, сильно растягивая за губки свою письку. Тимур подталкивал сзади её ладонями в попу. Большая фиолетовая головка легко вошла лишь наполовину и напрочь застряла в Наташиной письке. «Не пролазит…», Наташа с усилием двигала бёдрами навстречу животу Тимура, «Наверное, я совсем ещё маленькая!». «Балда, это целка – плёнка такая у тебя внутри… не пускает…», Тимур чуть сильнее прижал Наташу за попу, и у неё закружилась голова, «Стисни зубы, будь другом!». Наташа зажмурила глаза, а Тимур изо всех сил потянул на себя её бёдра. Член скрылся с головкой, замер и неожиданно резко вошёл весь – животы Наташи и Тимура шлёпнулись друг о друга. «Всё, можешь открывать глаза! Жива?», Тимур чуть отодвинул от себя Наташин животик и смотрел вниз – из письки Наташи на маты капала крохотными капельками кровь, «Вот и допробовались! Сильно болит?». «Ага!», Наташа с лёгким недоумением смотрела на толстый полностью поместившийся в ней писюн Тимура отороченный тонкой багряной полоской, «Тимур, давай лучше в попку, а то в письку больно ебаться!». «Это первый раз только больно, Наташенька, не боись!», Тимур успокаивающе гладил Наташу по голове, «И не горюй – до свадьбы заживёт!». Он повернул Наташу обратно на четвереньки попой к себе и спросил: «Вытерпишь? Я быстро совсем… умираю уже, как хочу!». Наташа согласно кивнула головой и двумя руками пошире раздвинула попку. Член Тимура уже с меньшим трудом влез ей в растянутую дырочку, и Тимур мелкими движениями быстро заколотился бёдрами над Наташей. «Ой-ёйёх!», через какую-то минуту из его губ вырвалось непроизвольное восклицание, всё тело выгнулось дугой, будто стремясь накрыть собой Наташу, а бёдра обоих горячо тесно слились прижимаемые сильной хваткой Тимура. Внутри Наташи пульсировал тёплый живой фонтан обильно выплескиваемой спермы Тимура…

– Ой, и что же вы это тут наудумали вытворять! – в распахнувшейся двери спорткомнаты стояла повар тётя Зина. – А Кирилл Алексеевич где?

– Подлизываться! Быстро! – Тимур Белкин первым оценил критичность возникшей ситуации.

Витька Малахов быстро поддёрнул ещё приспущенные свои трусы и поскакал к замершей на пороге тёте Зине. Наташа оказалась с другой стороны поварихи в одной длинной маечке, так и не надев своих трусиков. Вдвоём они запрыгали возле мягких боков с умоляющими выражениями на мордочках:

– Тёть Зин! Ну, тёть Зин! Ну, пожалуйста!..

Это был известный трюк всей детдомовской малышни: повар тётя Зина смертельно боялась щекотки и до безумия любила всё глупоглазое детство. Чуть пощипывая её за мягкие полные ручки и жалобно поскуливая, можно было всегда выпросить столько самых вкусных пирожков, сколько только душа пожелает! Но сейчас речь ведь была не о пирожках, тётя Зина растерянно моргала глазами, лишь притворив за собой дверь, и на помощь малолетним просителям выдвинулся сам Тимур Белкин.

– Тёть Зин, ну пожалуйста, не говорите никому! – Тимур вспомнил себя несколькими годами раньше выпрашивающим сладкие тёть Зиныны плюшки и плюхнулся на колени, выискивая ему одному в детстве известную самую щекотную ямочку возле пухлой коленки под белым поварским халатом.

– Что пожалуйста? Что не говорить? Где Кирилл Алексеевич? – тётя Зина всё пыталась прийти в себя, но это ей никак не удавалось, к тому же её начинали одолевать рвущиеся наружу приступы смеха. – Тимурчик! Ай! Тимур! Тимурчик, перестань немедленно! Ах!

Тимур поднял глаза и впервые увидел большие белые трусы тёти Зины у неё под халатом. Неожиданно даже для себя самого он почти в тот же миг оказался под полами халата, утыкаясь носом в огромную тёплую письку женщины, мягко пружинящую под трусами пышной выбивающейся за края резинок с боков растительностью. Тётя Зина охнула ещё раз и замерла. «Тимур!.. Перестань…», она обхватила, стараясь оттолкнуть, голову Тимура под своим халатом, но только сильнее прижала к себе. Наташа и Витька Малахов перестали прыгать рядом и уставились под живот тёти Зины, тесно прижимаясь к её мягким бокам. Тимур потянулся руками и потащил вниз за резинку тёти Зиныны большие трусы. «Тимур!!!», тетя Зина сплела пухлые коленки, не давая сниматься трусам. Тимур дёрнул сильнее, и трусы соскользнули до самых туфелек поварихи. Он ткнулся лицом в обильно поросший тёмными кучеряшками лобок женщины, и коленки её безвольно разошлись в стороны. Это был самый вкусный из тех пирожков, которые доводилось выпросить Тимуру у полной доброй тёть Зины! Он влез всем лицом к ней между ног и засунул язык так глубоко внутрь, что язык даже заболел, чуть не надрываясь. Тётя Зина прикрыла глаза и вздохнула, нежно гладя обоих приникших к ней малышей по головам. Тимур стал беспорядочно вылизывать жаркую мягкую щель, сминая в руках необъятные прелести пышной тёть Зиныной задницы. Наташа осторожно задрала полы белого поварского халата, чтобы было удобней смотреть. Через минуту тётя Зина стала негромко постанывать, а через несколько минут её попа задрожала, коленки чуть согнулись, писька совсем широко раскорячилась навстречу лицу Тимура, и тёть Зина протяжно заохала, кончая струйками любвеобильной влаги прямо Тимуру в рот…

И никому ничего тётя Зина совсем не рассказала.

К Дню Первого Сентября все в детском доме готовились всю последнюю неделю лета.

Все три отряда, на которые делился каждое лето небольшой детдомовский коллектив, включая воспитателей, учителей и другой взрослый персонал, давно вернулись из походов и морских лагерей.

Весь конец августа экстренно приобретались комплекты школьных форм и учебников. Ни того, ни другого традиционно не хватало, поэтому более-менее сносно выглядевшая часть школьного снаряжения переходила “по наследству” из поколения в поколение.

Расставлялась мебель и бесконечное количество раз вешались и перевешивались карты в пяти комнатах-классах. Расчерчивались мелом немногочисленные асфальтовые квадраты и дорожки, и по утрам вдоволь насапывались, пока ещё была возможность, любители долго позевать и потянуться в кровати. И подобновлённый за время летних каникул усилиями дежурных отрядов детский дом со своей одноэтажной школьной избушкой был готов к встрече нового учебного года.

…Наташа стояла в первом младшеклассном ряду праздничной школьной линейки во дворе, щурилась лучам по-летнему яркого утреннего солнца и почти не обращала внимания на торжественные речи выступавших воспитателей и учителей. Добрых пятнадцать минут призывавший «к порядку!» директор школы Матвей Изольдович изрядно устал от своего патетичного пафоса, а Наташу больше тревожили два скворца залетевших на трубу водостока и заглядывавших по очереди с любопытством вовнутрь. Интересно, думала Наташа, есть у них там гнездо или нет?

Пухлый Матвей Изольдович был грозой школьных стен, а по вечерам в детдоме более недисциплинированного воспитателя трудно было себе и представить. В школе он всегда ходил с потёртым “официальным” портфелем, тесно прижатым под мышкой, учеников всех принципиально знал и называл только по фамилиям, и за малейший пустяк, вроде попытки начала курения в третьем классе, мог часами, хватаясь за сердце, распекать уличённого или даже просто неуспевающего ученика. Во время своих дежурств по детдому он катался по коридорам и спальням всё тем же круглым потешным маленьким колобком, но под мышкой его не было грозного портфеля и трудно было найти веселее существо среди всего воспитательского состава. Называл он тогда всех детей даже не просто по именам, а уменшительно-ласкательными прозвищами, и так же часами мог, хватаясь за бока в приступах смеха, рассказывать и выслушивать увлекательные детдомовские байки в вечерних кружках.

Один скворец чуть не свалился в водосток. Выступала уже Вероника Сергеевна, весело умолявшая детей приобретать бесценный, столь необходимый в жизни, запас знаний. Наташа оставила в покое скворцов, и обе пичуги тут же, вспорхнув, улетели по своим делам, а она уже улыбалась, глядя на свою любимую Веронику, и хоть почти ничего не замечала из её слов, согревалась от чуть позванивающих звуков её голоса, почти как от солнышка. Внезапно край школьного платьица Наташи немного приподнялся, и чья-то рука погладила её по попе. Позади стоял Тимур, Наташа знала это и потерпела минутку, а потом легко, не оборачиваясь, хлопнула ладошкой по сильной руке, и рука тут же исчезла. Позади послышались возня и тихое хихиканье. «Ну, дай! Я тоже хочу!». Наташа обернулась на секунду и увидела стоявшую справа от Тимура Лику. Показав им обоим язык, Наташа мимолётным движением ущипнула Лику за вздутую под форменным платьем «взрослую» грудку и отвернулась от них. Через минуту, понадобившуюся на относительное восстановление покоя в заднем ряду, платье Наташи опять с осторожностью поползло наверх. Теперь её мягко трогала более узкая и нежная ладошка. «Лика, балда!», подумала Наташа, стараясь не покраснеть и вернуться к выслушиванию празднично-поздравительных речей. «Наташенька, умница! Ты опять одела мои трусы?», услышала она тихий шёпот совсем рядом со своим ушком и почувствовала, как тёплая ладошка ловко скользнула ей между ножек и чуть сжала через трусики письку, «Всё, моя лапочка! На этот раз я на самом деле обиделась!». Ладошка исчезла, столь же ловко скользнув обратно, и вместо неё на булочках Наташи оказались сразу две ухватистые пятерни, потянувшие, к тому же, в разные стороны. Наташа обернулась налево и обнаружила рядом стоящим ещё и Колю, который вместе с Тимуром теперь придерживали позади края её платьичка и, хихикая, как маленькие, тянули её за попку каждый к себе.

– Гарин! – раздалось строгое приветствие Матвея Изольдовича обращённое к Коле и одновременно же адресовавшееся Тимуру.

Все руки тут же молниеносно исчезли, край платья упал, и во второй шеренге воцарился идеальный порядок. Наташа облегчённо вздохнула и перестала крутиться на месте.

Повезло Наташе несказанно: на первом же уроке выяснилось, что природоведение в её маленьком классе будет вести Вероника. И Наташа, не находя себе места от радости, не сводила влюблённых глаз с непринуждённо присевшей на край учительского стола и рассказывающей о науке изучающей живой окружающий мир своей новой учительницы. Почти столь же увлечённо, но, конечно, в меру своих собственных сил, слушали Вовка и Витька, лишь изредка затевая возню между собой и тут же получая возмущённые их поведением подзатыльники от сидящей позади них Наташи.

Прошло чуть более половины урока, когда дверь в классную комнату открылась, заставив подпрыгнуть двоих обрадованных вечных шкодников и приподняться из-за парты Наташу: на пороге стоял директор школы Матвей Изольдович. Лицо у него было просто несчастное.

– Вероника Сергеевна, я совсем позабыл! – сообщил директор с таким огорчением в голосе, которое в стенах школы он позволял себе только по отношению к педсоставу. – У меня методисты завтра в гостях из роно, а в моём кабинете с прошлого года неубрано! Вот, открыл сейчас дверь к себе и чуть не задохнулся от пыли – я совсем позабыл вверить ключи на лето Марии Авдотьевне…

Вероника просто рассмеялась от его совершенно беспомощного вида и тут же кинулась на помощь:

– Пустяки, Матвей Изольдович! – она легко соскочила с учительского стола. – Двух девочек вполне достаточно, и завтра к утру в ваш кабинет можно будет приглашать хоть министерскую делегацию!

– Нет, министерскую делегацию лучше не надо, – улыбнулся, приходя, наконец, в себя директор школы. – Мне и методистов-наставников хватит с лихвой… Вероника, кого мне взять?

– Наташенька – да? – Вероника, вопросительно улыбаясь, посмотрела на Наташу, и та довольно закивала в ответ. – Ну, и…

– Лику! Вероника Сергеевна, можно Лику?! – подпрыгнула на месте Наташа, вспомнив, что Лика опять на неё за что-то обиделась.

– Ага. И Лику. Матвей Изольдович, только покажите девочкам, где лежат тряпки, и до вечера кабинет предстанет в состоянии первозданного лоска. Не переживайте больше и поверьте мне – их обоих будет вполне достаточно!

– Да у меня в кабинете большим и не поместиться… – улыбнулся в ответ директор.

Директорский «кабинет» действительно имел ровно по полтора метра в любую сторону и кроме стола и крохотного шкафчика с архивными журналами мог вместить в себя, пожалуй, только самого приземисто-округлого своего хозяина. Но Матвей Изольдович почему-то очень любил свой пародийно маленький «кабинет» и ни за что не соглашался отдать его под место хранения школьного инвентаря и перебраться в куда более просторную учительскую.

Два старших класса соединённых вместе Кирилл Алексеевичем вместо трудов и физкультуры по случая первого дня учёбы гоняли в футбол на большой детдомовской полянке. Лика в мальчишьих спортивных трусах как раз с пылом доказывала оказавшемуся в чужой команде учителю физкультуры всю неправильность его спортивного поведения: только что он слишком активно помешал ей вогнать мяч в ворота противника, то ли нечаянно, то ли умышленно толкнув плечом, и по внутренним правилам ей, как “мазиле” теперь следовало отправляться на ворота. Вратарить Лика не любила и настаивала на штрафном. Кирилл Алексеевич знать ничего не хотел и утверждал, что «всё по правилам» и ещё неизвестно, вообще, кто кого толкнул. При этом строил настоящие футбольные гримасы и держался за плечо.

– Римченко! Лика! – донеслось с края футбольной площадки, и спортивный спор разрешился самым неожиданным образом: пылающая, взлохмаченная Лика была уведена директором школы, а на ворота и без того слабой, почти исключительно девчачьей команды отправился сам Кирилл Алексеевич.

– Девочки, я в город, – Матвей Изольдович щёлкнул застёжкой портфеля перед сидящей на его столе, ещё запыхавшейся Ликой и улыбающейся рядом с нею Наташей. – Буду часа через два, может быть через три. Полы, окна, это вы без меня, а потом нужно будет заняться интерьером, я как раз подойду. Вот ключи, и не забудьте на большой перемене про столовую!

Через пару часов Наташа вернулась с ведром чистой воды и поставила его в угол: мыть, вроде, пока было нечего. Лика сидела на подоконнике распахнутого до блеска вымытого окна и рассматривала солидный перекидной календарь взятый со стола директора. Только начался четвёртый урок, но мысль вернуться в классы никого не потревожила – освобождение от занятий было на целый день, да и четвёртый урок по случаю первого сентября почти во всех классах был последним. Класс Лики, вообще, продолжал гонять мяч во дворе. Лика захлопнула календарь и посмотрела в окно. «Ха! Ага!!! Смотри, Нат! Сам с двух метров не может попасть. Мазила!», оживлённо порадовалась какому-то спортивному промаху своего учителя физкультуры Лика, и Наташе почему-то вспомнилось, как девчонки шептались о том, что Лика в него влюблена…

– Лик, ты, правда, больше не сердишься? – Наташа потянула за руку старшую подругу.

– За что? – Лика с недоумением около секунды смотрела на Наташу, так что Наташа даже успела пожалеть о вырвавшемся беспокоившем её с утра вопросе.

Но было поздно. Лика всё вспомнила и нахмурилась.

– Ага, моя лапочка! – голос Лики не предвещал ничего хорошего. – Ещё как сержусь. Я, вообще, не играю с тобой. Никогда!

– Лик… – жалобно мяукнула Наташа и потянула умоляюще Лику за руку ещё раз.

– Нет-нет! Всё! – остановить очнувшуюся подружку было невозможно никак. – Сколько раз? Ну скажи – сколько раз? Мы договаривались с тобой, что никогда!

– Ну, Лик… – Наташа внимательно изучала голые загорелые коленки Лики, стараясь не обронить на них непрошенную слезу. – Я же в последний разик уже… В последний-препоследний…

В конце концов, Лика сама была виновата, что её неземные синтетические трусики растягивались и утягивались до любого размера! Соблазн стянуть их у неё хоть на денёк был слишком велик, и Наташа в честь праздника не смогла себя переубедить во всей безответственности поступка.

– Мне их мама Нина привезла! – «мамой Ниной» в детдоме называли юную учительницу младших классов Нину Владимировну. – Из Крылатово! Это, знаешь, где?! А вы, балбесы мелкие, у меня их все уже перетягали! Правда, правда ведь?

Лика даже немножко потормошила Наташу за потерявшие глаза на коленках плечики.

– Правда… – сокрушённым шёпотом согласилась Наташа, на всякий случай ещё и легонько кивнув.

– Я не хочу с тобой дружить! – только и смогла произнести перевозбуждённая Лика, в возмущении чуть ли не на полуслове замолкая.

– Лика! – Наташа подняла полные укора глаза на расстроенную по-настоящему подружку. – Я больше не буду же!

– Нет! Всё! – Лика отвернулась в распахнутое окно, подставляя горящее лицо тёплым лёгким дуновениям летнего ветра. – Это последний раз был… И не вздумай меня целовать! Даже книжки свои заберу у тебя…

От огорчения Наташа принялась гладить Лику по руке от локтя до кисти.

– Про Гулливера… И про мальчика-с-пальчика… – Лика всё более воодушевлялась, придумывая заранее неосуществимое наказание и не обращая никакого внимания на Наташину утешающую её ладошку.

– Не отдам… – сердито буркнула Наташа, оставаясь по-прежнему не замеченной.

– А когда настанет зима, – продолжала увлечённо мечтать в распахнутое окно Лика, – и будет холодно спать иногда – ни за что не приходи под утро ко мне греться в постель!

А вот это было уже даже излишне жестоко. Наташина ладошка замерла на полпути, и Лика тут же обернулась полюбоваться произведённым своими словами эффектом. Эффект, что и говорить, был на лицо! Наташа с трудом удерживалась от того, чтобы помимо этого эффекта на лице не оказалось ещё пары слезинок из уже вновь готовых расплакаться глаз. «Ну, Лик…», смогла она ещё выговорить, пересиливая подступающий к горлу комок.

– Лижи! – Лика быстро сдёрнула с себя спортивные трусы, в которых она оставалась, так и не переодевшись, с физкультуры.

Трусы запутались в кедах, а на Лике оказались ещё одни из её обворожительных тонких сетчатых трусиков, над краями которых выбивалась густая тёмная поросль старшеклассницы. Коленки её находились уже гораздо шире плеч, и Лика только поддёрнула трусики вбок за тонкую нейлоновую промежность, высвобождая перед глазами Наташи мокрые алые губки влагалища.

Наташа опасливо покосилась на приоткрытые двери в школьный коридор и медленно опустилась на корточки. Она взялась ладошками за пухлые щёчки широко расставленных бёдер, сильно высунула язычок и осторожно коснулась выпятившихся из-под резинки трусов красных губок Ликиной письки. Пахло остро и вкусно нежной девичьей прелестью, вдоволь за пару уроков до того нагонявшейся в мяч. Наташа прикрыла глаза и поцеловалась с Ликиной писькой взасос. Лика сильно вздохнула, и резинка её трусиков вырвалась из расслабившихся на мгновение пальцев. Наташа ухватилась за письку губами через влажную сеточку трусов и потянулась обеими руками к талии старшей подружки. Лика откинулась на подоконнике, упёршись обеими руками в открытый оконный проём, и Наташа потянула с неё трусики на себя. Через миг от всей солнечной улицы и от играющих на полянке учеников Лику отделял только край её длинной, ниже попы, спортивной майки. А Наташа вовсю уже хлюпала и чмокалась, щекоча мордашкой всё у Лики между раздвинутых ножек. Лика тихо постанывала, приподняв край майки и глядя в преданно уставившиеся на неё Наташины глазки, которая, пробираясь в густых волосах Лики, пыталась нащупать самым кончиком языка вздутый скользкий клитор подруги. Наконец, Лика не выдержала этой сумасшедшей игры, бросила край майки и вновь сильно упёрлась руками в окно, выставляя как можно сильней широко раскрывающуюся письку Наташиному язычку. Почти ничего не осознавая уже, она забилась мелкой дрожью в коленках, чувствуя, как по животу волнами катится такая же, но только гораздо более крупная дрожь, протяжно застонала и задёргала немножко попой, будто пытаясь вырваться клитором из притянувшихся к нему горячих губок Наташи. Оргазм покатился по всему её напряжённому телу, бёдра тесно прижались к Наташиным щёчкам и ушкам… И Лика, полуприкрыв глаза и широко раскрыв в немом крике ротик, почувствовала себя на седьмом небе от охватившего её чувства ветренного восторга…

– Почему на окне? Там же дует! – Матвей Изольдович снял приличествующую его должности, но никак не соответствующую погоде, фетровую шляпу с промокшей лысины, повесил на гвоздь, и только тогда обернулся повторно к окну с расширяющимися от невероятного изумления глазами.

– Натка… Ли… Это… что? – он стоял, быстро моргая от растерянности, и портфель перевесился у него под рукой, норовя выскочить тем временем из-под мышки. – Вы чего здесь устроили, девочки?

Но его уже никто не боялся. Судя по переходу на имена и распущенному на шее галстуку, свой рабочий день директор школы считал оконченным, а как воспитатель, пусть даже с портфелем в руках, он решительно ничего строгого из себя не представлял.

– Матвей Изольдович, мы… – Наташа встала с корточек, обернулась и не успела произнести дежурное «больше не будем»: её готовый просить прощения взгляд и наивная улыбка пришлись на захлопнувшуюся уже дверь…

Через тридцать пронзительно долгих секунд директор школы робко постучал в двери собственного кабинета: «Девочки… можно?». И, появившись, абсолютно не знал, куда себя деть, а лишь промокал большим клетчатым платком всё потеющий лоб и повторял «Всё прибрали…. Ага…. Молодцы… Теперь интерьер…». Эту фразу он, похоже, придумывал, когда только входил первый раз в кабинет.

Интерьер состоял из лёгкой сиреневой занавески на окно, огромного, во всю стену, листа диаграммы школьных показателей, портрета Антона Макаренко и принесённой Наташей со склада запылившейся репродукции с картины Шишкина “Рожь” («Матвей Изольдович, скучно же! Пусть хоть маленькая картинка пока повисит, а потом я вам ещё лучше сама нарисую!»).

Лика, забравшись на стул, вешала всё на торчавшие с прошлого года в стене гвозди, Наташа подавала, что прийдётся, а директор поддерживал Лику за талию, потому что сам он со своей комплекцией на жалобно поскрипывающий стул взобраться никак не мог.

Спокойно пришёлся на своё привычное место только всегда скромно улыбающийся педагог всех времён и народов. Занавеска же постоянно соскакивала с навешенных уже деревянных колец и несколько раз, вообще, чуть не оборвалась полностью. К тому же карниз был под самым потолком, и Лике приходилось всё время тянуться изо всех сил вверх. Из-за этого её длинная спортивная майка задиралась, задиралась, задиралась… пока взиравший вверх и искренне переживавший за Лику Матвей Изольдович не ощутил у себя под ладонью упругий голый живот… Лишь Наташа заметила, как он слегка покраснел и стремительно одёрнул на Лике маечку. Но работа кипела, и процедуру одёргивания пришлось повторить ещё трижды.

– Фух! – измученная Лика соскочила со стула на пол, под тёмной чёлкой на лбу её выступили капельки пота. – Матвей Изольдович, я не буду диаграмму эту вешать! Зачем она нужна, такая громадина! Давайте Наташину картинку повесим и всё!

– Ли… лапочка… как же! – Матвей Изольдович в который уж раз за день был потерян и смят. – Без диаграммы это не кабинет будет, а вообще неизвестно что! Ну, хорошо, я сам повешу. Только подайте мне…

Он стал снимать пиджак, примериваясь взобраться на стул.

– Нет, я вас не пущу! – Лика опередила его, мгновенно присев перед ним на краешек подрассохшейся школьной мебели. – Стулья сначала нормальные сделайте в мастерской, а потом будете на них карабкаться! Наташ, тащи уже эту простыню, попробуем…

Наташа прыснула, представив, как всё-таки Матвей Изольдович будет карабкаться на стул, когда его сделают нормальным в мастерской, и стала разворачивать свисающую со стола сложенную вчетверо диаграмму.

Диаграмма захлёстывала своими устремлёнными ввысь показателями всех по очереди и одновременно. Расшатавшиеся гвозди норовили выскочить из стены, Лика тихонько бубнила что-то себе под нос, а Наташа от души хохотала каждый раз, когда сорвавшийся один или другой край укутывал Лику с Матвеем Изольдовичем в подобие готовой к открытию скульптуры какого-нибудь памятника.

Когда приступы хохота немного схлынули, Наташа озабоченно уставилась на вешающих образцово-показательные достижения: Лика изо всех сил тянулась, закрепляя противоположный от неё край на последнем гвозде, с Матвея Изольдовича пот лил в три ручья, а его пухлая растопыренная ладонь крепко сжимала через спортивные трусы Ликину попу…

– Матвей Изольдович, а, правда, вы подглядываете за девочками? – тихо спросила посерьёзневшая вдруг Наташа, и директор чуть не выпустил поддерживаемую Лику из рук.

– Наташка, не балуйся! – воскликнула пошатнувшаяся на стуле Лика.

– Нет, не правда! – произнёс Матвей Изольдович, стараясь всё-таки удержать Лику в её полуакробатическом этюде.

– Нет – правда!

– Нет – не правда!

– Нет – да…

Наташа села на директорский стол, Матвей Изольдович выпустил из рук переливающиеся под трусами булочки, и Лика, повесив, наконец, безумную диаграмму, облегчённо спрыгнула со стула.

– С чего ты взяла?

– А чего вы сидите в кустах каждый раз, когда мы купаемся ночью?

Да, это был общеизвестный детдомовский ненорматив: летом в дежурство Матвея Изольдовича можно было сбега́ть на ночной пляж их маленькой речки. Всеми остальными ночами двери детского дома с вечера накрепко закрывались, а вот строгий директор школы и безответственный воспитатель Матвей Изольдович любил попить чайку в сторожке у приветливой Марьи Ипатьевны. Правда, негласно им оставлялся за себя какой-нибудь дежурный из мелкашей, который и сообщал через полчаса-час после свершившегося ночного побега о случившемся, зачастую сам перед этим вдоволь набрызгавшись в тёплой ночной воде. Тогда Матвей Изольдович схватывался за сердце и торопился на берег…

– Я – чтобы никто не утонул!

– Матвей Изольдович, вы что! – Наташа даже сделала “страшные” глаза. – У нас же воробью по колено! В нашей речке утонуть может только лягушка, да и то если прыгнет с разбегу!

– Наташк, ты дурочка! – вступилась за директора Лика, снова сидя на подоконнике и, отдыхая от вешаний, потягиваясь на тёплом ветру. – Матвей Изольдович просто на реку ходит смотреть, а не на вас, глупых малявок – он и без никого там бывает сидит. Скажи спасибо, что не загоняет вас сразу же по кроватям, как только увидит!

– Спасибо…– машинально восприняла добрый совет Наташа, но всё же не отстала: – А, всё равно, ведь подглядываете же, Матвей Изольдович, да? Подглядываете? Подглядываете?

– Нет!

– Почему?

– Там видно плохо…

Наташа счастливо заулыбалась от нечаянно вытянутого ею полупризнания. Потом сосредоточилась вновь, слегка даже нахмурив бровки:

– Ну и что же! А я вам, может, и так могу показать… когда хорошо видно…

– Врёшь!

– Не вру!

Наташа подпрыгнула на столе, спрыгивая на пол, задрала подол платьица и стремительно дёрнула свои трусики вниз до коленок, а затем снова подняла упавший им вслед край одежды. Писька-стрелочка в мягком полудетском пушке предстала пред очи директора школы во всей красе. «Вот!».

Стоявший всё это время Матвей Изольдович обессиленно опустился на стул. Потом поднялся, потом вновь опустился, вытирая голову своим влажным платком и не в силах отвести прикованный взгляд от голой Наташиной письки. Потом снова встал, легко приподнял Наташу за талию и усадил на свой стол. Шагнув к дверям, он щёлкнул ключом в замке, вернулся и спустил позаимствованные у Лики “праздничные” Наташины трусики до её босоножек. Наташа тут же широко раздвинула в стороны коленки, трусики свалились на пол совсем, а Наташа потянула себя за губки пальчиками обеих ладошек, давая Матвею Изольдовичу возможность получше всё рассмотреть. Директор школы держался за её голые коленки и смотрел, замерев…

Лика задёрнула сиреневую занавеску на окне и подошла к обоим не шевелящимся, будто играющим в “Замри!”, Матвею Изольдовичу и Наташе. Она бережно подняла свои упавшие с Наташи трусики и поцеловала её в плечико. Наташа забралась на стол с босоножками и чуть приподняла попку, по-прежнему сильно растягивая письку за влажные губки. «Ещё немножко…», Матвей Изольдович сам двумя пальцами потянул за створки, разворачивая небольшое влагалище, на самом входе в которое были видны розовые краешки оставшиеся от её девчачьей плевы, «Какая писечка!.. А сисечки дашь посмотреть?..». «Ага!», – Наташа завозилась с краем платья, пытаясь поднять его выше; Лика пришла на помощь и через голову сняла с неё платье совсем. На директора смешно уставились две лишь чуть округлённые сисечки, а из тугого воротника платья выскочила взлохмаченная Наташина голова:

– Ой, а что это у вас, Матвей Изольдович? – взгляд Наташи был упёрт в приобретшую объём ширинку штанов директора школы.

– Да тут вот такое дело! – директор неловко покопался в ширинке, расстегнул пояс и приопустил вниз штаны.

«Такое дело» Матвея Изольдовича из-за тесноты трусов ещё висело вниз, но было надуто уже больше, чем на десять сантиметров. Наташа завороженно потянулась рукой и сжала под директорским животиком горячее мягкое тело. Член тут же обрёл упругость и добавил к размеру ещё с величину Наташиного кулачка, твёрдо уставившись разрезом глазка на багровой головке прямо в её животик с поблёскивающей под ним розовой щелкой.

– Выебите её, Матвей Изольдович! – не выдержала Лика, гладившая по плечам Наташу.

– Ты что, Лика, дурочка! – Наташа смущённо отпрянула и от члена и от Лики сразу. – У меня писька маленькая! Мне не залезет такой взрослый!

Матвей Изольдович осторожно перевернул Наташу на столе попкой к себе и поставил её на четвереньки. «Ли, лапочка, подержи вот здесь кулачки!..», он потянул Лику за ладошки к Наташиной попке, «Нат, скажешь, когда хватит!». Лика упёрлась кулачками в Наташины булочки, а директор расстегнул три нижние пуговицы на рубашке, обнажив заросший чёрными волосами живот, и стал чуть подталкивать Наташу под попку головкой своего члена. Маленькая щелка с трудом натягивалась и не пускала с полминуты его, но потом, словно нечаянно, поддалась и сразу вся ставшая огромной головка скрылась в растянувшихся губках Наташиной письки. Мелкими осторожными движениями Матвей Изольдович загонял всё дальше и дальше. «Хва…тит…», Наташа почувствовала, как всё заполнилось в ней, и у неё прервалось на секунду дыхание. Кулачки Лики были тесно вжаты в Наташину задницу. «Ну и хорошо… Как раз…», Матвей Изольдович сам глубоко вздохнул в нахлынувших чувствах, «Ли, держи, голубушка!..». «Сейчас!», Лика высвободила кулаки и обошла директора, для удобства обняв его сзади и вернув их на место между ним и Наташей. «Ага…», директор чуть наклонился вперёд, прижав Наташу брюшком к столу, и мелко затрясся над её согнутой спинкой, держась мокрыми от пота ладонями за сосочки и щекотно вгоняя свой член в её письку. Наташа чуть обалдела – так хорошо ей внезапно стало внизу и в животике. Дыхание её то захватывало, то отпускало вновь, и она дышала всё быстрей и быстрей, хоть не совершала и малейшего движения сама, а тряслась лишь от быстрых подвигиваний большого директорского зада над ней. Не более пяти минут ушло на совместную радость, но счастье при этом испытанное было неописуемым. Наташа тихонько закричала и вся выгнулась в спинке. Матвей Изольдович сильно запыхтел и задвигался с частотой свихнувшегося хронометра. Лика еле удерживала кулачки колотящиеся в Наташины булочки. Наташа, вмиг ослабев, согнула спинку в обратную сторону колесом и, припав щекой к полированной поверхности стола, почувствовала, как обильное тёплое молоко туго пульсирует упругими волнами о внутренние стеночки её животика…

Картину Шишкина “Рожь” Наташа вешала сама, голая взобравшись на стул. Матвей Изольдович держал её за одну половинку попы и блуждал свободной рукой, трогая то маленькие торчащие сисечки, то живот, то пушистую мокрую письку, а Лика держала её за другую булочку и нежно лизала в бочок. При этом репродукцию повесить необходимо было всего на один и достаточно прочный гвоздь… Наташа поворачивала завораживающую картину убегающего в светлую даль по некошенной дороге лета то в одну сторону, то в другую, и разворачивалась сама для лучшего обзора бескрайних полей, а с соседней стены на неё смотрел и всё смеялся, пряча смех в своей доброй улыбке, положенный по штату над директорским столом Антон Семёныч Макаренко…

Запомнились два случая из происходивших порой дежурств по детдомовской прачечной.

Прачечная детского дома находилась за почти неприметной дверью в коридоре-прихожей купального домика, но занимала чуть ли не большую его часть. В дальней комнате её весь день подпрыгивала и тряслась среди ворохов простыней промышленная стиральная машина, а в ближней вращался огромный гладильный барабан. Заведовала этими монстрообразными чудесами науки и техники румяная Анна Свиридовна со своей помощницей Олечкой Громовой. А на подмогу им часто приходил кто-нибудь из девочек, реже – ребят. Ещё за столом нагретым от высушенного белья постоянно крутился Степан Громов, двоюродный внук Анны Свиридовны не достигший школьного возраста, и в детском доме именуемый безавторитетно коротко – Стёпка. Вот уж с кого помощник был никакой, так никакой… Степан Громов весь день успешно проводил в играх, но часто пользовался своим служебным положением и врывался без спросу в незванные гости на работу к «бабане», обязательно наводя лёгкий фурор своим появлением.

В тот раз Наташа, освобождённая по случаю дежурства от уроков, с утра путешествовала в клубах пара, валившего от стиральной машины, складывала горячее бельё на стол и в свободные минуты играла во что-нибудь с крутившимся рядом Стёпкой или читала ему детскую книжку «Про дядю Стёпу». Олечка загружала простыни и наволочки в стиральный бак и отжимала его после работающей через раз центрифуги, а баба Аня стояла у большого стола и складывала выстиранные хлопчатобумажные полотна в белоснежные стопки.

– Наташ, наволочки, – Олечка с порога комнаты протягивала ворох только что вынутого из машины белья.

Степан Громов в это время с ярко выраженным (открытый рот, нахмуренные брови) интересом слушал произведение о высоком тёзке, бывшем то добрым милиционером, то быстрым спортсменом, то увеселителем подзаборных собак. До этого юный слушатель знал о главном герое лишь то, что «дядя Стёпа великан проглотил подъёмный кран», и теперь с увлечением вдавался всё в новые подробности весёлой жизни большого человека.

Наташа быстро отложила книжку («Картинки пока посмотри!»), и Степан Громов недовольно взглянул на Олечку, прервавшую его постижение мира. Вместо книжки он пошёл рассматривать настенный календарь с изображением московского кремля, который был нарисован столь живописно, что ассоциировался у Степана с понятием «столица нашей Родины».

– Зачем дед Митька вчера к тебе приходил? – строго обернулся Степан Громов от рубиновых звёзд кремля к Анне Свиридовне, и та от неожиданности даже всплеснула руками.

Дед Митька и вчера, и тридцать лет назад, и двадцать, и десять – приходил за одним и тем же. Он был старше на двадцать лет сначала Ани, потом «мам Ани» и теперь вот «баб Ани». И любила она его сначала, как дурочка; потом – как одинокая женщина; теперь – просто так. Но поведать вкратце об этом внуку, видимо, не могла.

– Какой он тебе «дед Митька»? Его Никита Гаврилович зовут! – попыталась поправить Степана Громова Анна Свиридовна.

– Чего это он Гаврилович! – искренне удивился Степан: сухопарый дед Митька, и впрямь, славился характером шебутным, а со Стёпкой и вовсе они всегда спорили, ссорились и мирились с воодушевлением и азартом одинаковым с обеих сторон. – Небось, снова жениться хотел?!

– Сказился, Степан! – Анна Свиридовна в растерянности опёрлась обеими мягкими ладошками на стол.

– Уж знаю… хотел… – солидно пробормотал Степан Громов, дуя живот и авторитетно хмуря брови.

Но тут его авторитет был слегка поубавлен подошедшей к гладильному барабану Олечкой Громовой. Олечка уронила ворох белья в корзину приёмника и со смехом попыталась дотянуться одной ещё влажной наволочкой до нахально мучающего бабушку Стёпки:

– Не твоё маленькое поросячье дело!

– Недолёт… – Степану показалось, что наволочка вырвалась из рук матери, дабы настигнуть его, и оттого свой комментарий он издал уже из-под стола.

Убедившись, что укрытие он обрёл вполне надёжное, Степан Громов довершил начатое:

– Знаю, знаю! Жениться хотел! Он всю ночь бабаню под попу пихал, так что дрожала кровать! Вот развалит нам дом, так я ему оженюсь…

Олечка ещё несколько минут пыталась добыть на свет божий Степана Громова из-под бескрайнего стола, Анна Свиридовна беззвучно тряслась большой грудью над столом в порывах одолевающего смеха, а Наташа стояла рядом с ней и, возможно, смеялась бы тоже, если б не вставшая обворожительно ярко перед внутренним взором картина того, чем там баба Аня занималась с дедом Митькой всю ночь… Наташа только улыбалась и посматривала на заметно покрасневшую Анну Свиридовну.

– Поймаю, сейчас, эту шкоду! – Наташе даже стало жаль немножко бабу Аню, и она проворно нырнула под стол.

В сиреневом полумраке её встретили два настороженных глаза… «Вот крадётся белогвардейский шпион…», раздался устрашающий шёпот, и настороженные глаза до предела расширились, «…за израненным красным бойцом!..». «Чего это я – белогвардейский шпион?!», серьёзно обиделась Наташа тоже почему-то шёпотом в ответ, «Я не буду с тобой, Стёпка, играть! Сам книжку читай!». «Наташенька…», глаза из настороженных превратились в растерянные, «Я не умею ещё!.. Я хотел тебя в плен взять просто!.. Ну, можно? Пожалуйста…». «Я не белогвардейский шпион тебе!», всё равно не согласилась Наташа. «А какой?». «Никакой! Я, может быть, простая немецкая девочка!». «Ага!», Степан Громов с готовностью сменил стратегическую ориентацию, «Немецкий шпион! Пошли в разведку?». «Сам ты шпион!.. Ну, ладно, пошли… А куда?». «Тс-с!», прошептал Степан громовым шёпотом и лёг на живот, изображая строевого пластуна.

Полз он долго – минуты три. Крашеный деревянный пол под ним поскрипывал в благодарность за эту приличествующую хорошему паркету натирку. Дополз Стёпка до красных тапочек на босу ногу бабы Ани и укусил бабушку за щиколотку.

– Ой, Стёпанька, щекотно! – Анна Свиридовна переступила полными розовыми ногами, складывая простыни на столе.

– Ты чего там орёшь? Тоже ранили? Потерпи, бабань, я сейчас… – Степан обернулся к Наташе и зашептал: «Это моя красноармейская боевая лошадка!.. Видишь – ранили?..».

И принялся усердно лизать место «ранения» и гладить ладошкой по пухлой икре. «Ты тоже лошадушку погладь! А то не пройдёт…», прошептал он Наташе. И Наташа принялась вместе с ним гладить «лошадушку» по другой мягкой ноге. Но у неё получалось гораздо нежней, чем, наверное, требовалось для исцеления в поле боя.

– Стёпушка, брысь, перестань! – Анна Свиридовна мотнула коленками. – Олечка, скажи ему!

– Стёпка, кыш! – Олечка шагнула от гладильного барабана, и Степан с готовностью молниеносно испарился от бабушкиных тапочек.

Но через минуту Олечка пошла выгружать очередную партию белья из стиральной машины, и затаившийся в «партизанском укрытии» Стёпка вновь оказался между бабушкиных ног. «Лошадушка моя, лошадушка… Не плачь, я совсем тебя вылечу!..», он бережно гладил бабушку по обеим ногам, и Наташа, замерев, увидела, что Стёпкины поглаживания поднимаются уже выше пухлых коленок бабы Ани, а сам Стёпка уже присел под край белого халата и с интересом смотрит куда-то вверх. Устав тянуться руками, он выпрямился и всем своим ростом как раз поместился под подолом.

– Стёпонька! – ноги баб Ани нервно вздрогнули. – Ты чего?

– О-ох! – раздался Олечкин возмущённый вздох от двери. – Стёпка, наглец!

Последние два слова Степан Громов выслушал уже под столом.

– Наташенька, пододеяльники, – послышался Олечкин дежурный оклик. – Вылезай и бармалея этого, если можешь, тащи!

– Она не может! – за Наташу ответил сам «бармалей». – Она у меня в плену!

И наполовину показавшуюся из-под стола Наташу страшная сила потащила за босоножек двумя руками обратно: «Куда бежишь, немецкий шпион? Скажи, вместе возьмём побежим…». Олечка рассмеялась и, нагнувшись, чмокнула Наташу в пытающийся вырваться из крепких лап красной контрразведки носик: «Ладно, Наташ, я сама. Книжку возьми, почитай там ему!». Так Наташа вновь оказалась в плену.

Маленькие ручонки отпустили, и она хотела уже было вынырнуть из-под стола за книжкой, но Стёпка вновь улизнул за край свисавшего одеяла в районе бабушкиных ног. Наташа чуть приподняла одеяло: Стёпка снова был уже у «бабани» под халатом в полный рост и что-то увлечённо тискал, переминаясь с ноги на ногу. «Стёпушко, ну ты что? Ласковый мой…», услышала Наташа шёпот бабы Ани и увидела, что полные ноги её стали широко на неестественную ширину. От нахлынувшего любопытства Наташа легонько зажмурилась. Проворно вытянувшись под столом на спине, она осторожно приблизила голову к Стёпкиным ногам, глядя вверх, и обмерла: баба Аня была без трусов! Быть может, для Стёпки часто ходившего купаться вместе с бабушкой это было привычное зрелище, но Наташу вид Стёпки рядом с голыми большими булками попы Анны Свиридовны заставил испытать знакомый чарующий щёкот в животике. Большая баб Анина писька была слегка растопырена и зияла алой щелью, как влажным ртом, в обрамлении густой поросли чёрных волос спускавшихся большим треугольником из-под голого живота. Увесистые половинки прижимались к Стёпкиным щекам, и Стёпка постоянно крутил между ними головой. Он, совсем уже не помышляя ни о каких лошадушках, мял и лизал горячие булки бабаниной задницы, то и дело зарываясь носом в их податливое мягкое тесто и норовя поднырнуть бабе Ане под низ. Анна Свиридовна ещё складывала бельё на столе, но наклонялась к пододеяльникам и простыням всё сильней и дольше, замирая над краями некоторых из них по добрых полминуты.

Стёпка, видимо, вдоволь намялся бабушкиных ягодиц и потянулся ручонками к влажно-алой пизде. Большие выпуклые губки пришлись размером как раз по его ладошкам. Он покопался некоторое время в густых волосах и потянул губы в стороны, раскрывая темнеющий щелью рот бабушкиного влагалища. Наташа увидела вздувшийся крупный «ягодный» клитор бабы Ани. Анна Свиридовна окончательно замерла, почти привалившись грудью на стол, и коленки её чуть согнулись, раскорячиваясь вширину. Стёпка потянулся башкой и достал губами до клитора. Он втянул весь его к себе в рот и стал сосать упоённо, как телушок под мамкиным выменем. Анна Свиридовна тихо заахала. Рядом показались стройные босолапки Олечки и замерли у стола возле раскоряченных ног бабы Ани. Наташа стала тихонько поглаживать начинающие дрожать икры женщины. Стёпка тихонько зачмокал от удовольствия, и баба Аня шёпотом взвыла в голос: «Стёпушко… А-а-а!.. А!.. А!.. Хороший мой… ласковый!.. Стёпушко… Ааааааххх!.. Ай… Ай!.. Ай!!! Ой… Уй! Ух!!! Ух..ханькааааааа!..». Стёпка довольно замотылял головой, не отрываясь от клитора, а баба Аня, чуть приседая в коленках, забилась большой белой попой над ним в одолевших её страстных чувствах…

Выбирался Стёпка из-под бабушкиной пизды раскрасневшийся, мокрый и довольный донельзя. Наташа тут же утащила его под стол и целовала, целовала, целовала в мокрое горячее лицо, а он никак не мог понять, что это и только тихо захлёбывался в объятьях свалившейся на него ласки от своего лёгкого детского счастья…

А второй случай произошёл уже весной, когда Наташа была на каникулах, и баба Аня отпускала всех дежурных чуть ли не на весь день. Они забегали по несколько раз за всё своё дежурство в прачечную, больше для утешения собственной совести, но весенний воздух никак не оставлял им сил на большее.

В самой прачечной тем временем наблюдался лёгкий демографический кризис – Олечка Громова ушла в декретный отпуск, и временная замена её ещё только подбиралась. Помочь пока Анне Свиридовне Олечка попросила мужа своей двоюродной сестры Катюши Серёгу Любимого. Сама Олечка замужем в это время не была, что, впрочем, в детском доме особо никого не волновало, благо в случае необходимости в воспитании молодой маме всегда нашлась бы профессиональная помощь. А Катюша была геологом. А Серёга известным артистом. И Катюша пропадала в геологоразведочной партии месяцами, оставляя Серёгу буянить и показывать номера на улицах их пригородного посёлка. Работал Серёга в поселковом клубе киномехаником, и в детском доме признавал авторитет лишь за двумя сотрудниками – за собратом по синематографии Васей Пасей и за прачкой Анной Свиридовной, приходившейся ему ни много, ни мало, а самой что ни на есть родной тёщей.

Тем утром Наташа уже отпросилась у Анны Свиридовны «на полчасика» и спешно помогала забрасывать бельё в свою наверняка последнюю за этот день загрузку. Как раз пришёл Серёга, и Наташе хоть немного было спокойней на душе – по крайней мере не приходилось оставлять Анну Свиридовну совсем одну.

Серёга же этим утром был какой-то слегка не в себе: почёсывал ухо, задумчиво смотрел на сушильный барабан, чуть не наступил на тазик с водой, а под конец, вообще, произнёс исполненную какого-то глубокого чувства непонятную фразу – «Маманя, вы можете, к примеру, понять, такое что – невтерпёж!». Впрочем, Наташе было уже не до Серёгиных странностей, наполовину она уже была на сверкающей весенними солнечными лучами улице. А через несколько минут она оказалась на этой улице уже вся.

«Ой, блин!», о том, что она не переобулась, а поскакала на покрытый зеркалами солнечных луж асфальт дорожек в мягких сменных тапочках, Наташа вспомнила только через четверть часа, когда дорожки повели шумную девчачью ватагу к пацанячьему костру на берегу. Делать было нечего, Наташа скинула тапочки, нимало не заботясь о здоровье, и побежала в прачечную обратно, разнося солнечные зеркала вдребезги голыми пятками.

Она уже готовилась постучать (Серёга завёл какую-то аномальную моду запирать двери на ключ!), но дверь оказалась открытой, и Наташа влетела в прачечную. Полёт её прервался через три шага и обернулся широко распахнутыми глазами и прижатыми к груди ладошками: баба Аня стояла сильно загнутая на подоконник между двумя вьющимися традисканциями, халат её был распахнут и закинут на спину, из распаха его свисали два больших наката грудей. А Серёга держался за крепкую талию и просто “чихвостил” бабу Аню под зад…

Наташа замерла в двух шагах, в упор глядя на огромную бабы Анину задницу и вколачивающую в неё задницу поуже Серёги. Серёга обернулся с перекошенным от страсти лицом, но произнести ничего не смог – только зевнул лишний раз безмолвно распахиваемым ртом, отвернулся опять и с силой снова наддал. А баба Аня, вообще, не замечала уже ничего вокруг, только охала в такт глубоким Серёгиным погружениям и с третьего на четвертый сильно подбрасывала навстречу ему мягкий перекатистый зад. Шлёпался Серёга с непристойным оглушающим треском и шум от сношения стоял, наверное, во всём купальном домике. Когда баба Аня начала жалобно подвывать, поддавая сильней назад зятю, и ведёрные сиськи её совсем уже безумно запрыгали, ударяясь о панель радиатора под окном, Наташа почувствовала, что ей самой до жути стало тесно в маленькой щелке. Она стиснула сильно ноги, потом ослабила чуть и ощутила всю промокшую влажность трусов. Серёга озорно крякнул «Эх-ха!!!» и загнал бабе Ане “под сердце”. Зад его забился в мелких конвульсиях, не отлипая от мокрой от пота большой попы, руки крепко стиснули бабы Анину талию и шумный вздох, схожий с паровозным спуском пара, огласил комнату. «Ой… уух… Серёженька!.. А… ий… ууухххХ!», забилась баба Аня под ним и обессиленно выдохнула: «Аааа…ххх!»…

Серёга одним резким движением выдернул свою задницу из приветливых объятий задницы тёщи, и Наташе стало отлично видно на миг разверстое мокрое лоно баб Ани: распятые губы, слипшиеся волосы и зияющий зев, из которого, подобно брызгам молочного киселя, обильными ручьями стекала зятева сперма на её чёрные кудри. Только тут Серёга немного пришёл в себя и недоумённо обернулся даже не Наташу, а на входную дверь: видимо, до Наташиного прихода он считал её напрочь закрытой!

– Как зовут? – он вздохнул, переводя дух, и присел перед Наташей на корточки.

– Наташа! – Наташа попыталась улыбнуться, но возбуждение не отпускало пока, пришлось только чуть подёрнуть плечиками с неким лишь подобием улыбки на лице.

– Ой-ёшеньки! – лишь тут спохватилась баб Аня, спешно скинула вниз халат и принялась лихорадочно натягивать валявшиеся до этого на полу трусы. – Наташенька, как ты тут?

– Я переобуться забыла, баб Анечка! Я…

– Погоди! – перебил Серёга, беря обе всё ещё прижатые Наташей к груди ладошки к себе в руки. – Наташ, ты пионерка?

– Ага… – Наташа видимо растерялась.

– Наташ, ну будь другом, а? Никому, хорошо? – Серёга смотрел прямо в глаза. – Никогда?

– Никому… Хорошо… Только когда вырасту… – Наташа тоже умела прямо смотреть в глаза.

– Идёт… – легко согласился Серёга и поцеловал Наташу в её сложенные корабликом ладошки.

Наташа, как завороженная смотрела на его ещё длинный свисающий к полу член, с которого вниз тянулась крошечная перламутровая капелька на сверкающей ниточке. Наташа облизнула пересохшие вмиг губы…

– Ой! Ё! – Серёга стремительно выпрямился, заправляя болтающийся конец в штаны.

Ещё чуть дрожащими от пережитого волнения руками Наташа поплескала в тазике на ноги, натянула босоножки и устремилась к выходу. Но на самом пороге хоть какой-то просвет блеснул в не дававших покоя мыслях (всё же очень мучительно – беречь даже самую тайную тайну на одного!), и она обернулась столь резко, что запрыгала на одной ножке: «Дядь Серёж!».

– А? – Серёга подошёл и наклонился.

«А Катюше можно?», шепнула в ухо ему Наташе.

Серёга улыбнулся, подумал секунду для солидности и сказал:

– Катюше? Катюше можно.

…Если смотреть на край оброненной в аквариум стеклянной пирамидки ранним летним утром несколько минут, то проливающиеся сквозь грани солнечные лучи обращённые в радугу превращают проплывающих мимо рыбок в каких-то невероятно-светящихся всеми цветами существ…

Но бывает это только летом и только ранним утром. А сейчас на календаре в детском доме давно была нарисована занесённая снегом дубовая рощица, и по ранним утрам было не добудиться не только младших малышей, но и самого солнышка. В серых сумерках перед завтраком рыбки в аквариуме удивлённо глядели на Наташу, роняющую крошки корма на поверхность притихшей воды, и напрочь отказывались брать корм из рук.

Обычно по южному тёплая зима была скупа на морозы и снег, особенно под встречу нового года. Но в этом году в снежных сугробах утопала не только дубовая рощица на календаре, снегом выше колена был устелен весь двор детского дома, и морозы порой стояли почти северные. Кирилл Алексеевич, сам сибиряк, на радостях откопал где-то на школьном чердаке три пары слегка приржавевших от долгого неупотребления коньков и принёс из дома ещё пару своих – новеньких. Из дому же он принёс (а точнее прямо пришёл на них) настоящие спортивные лыжи. Радости в окрестностях лежавшего вблизи дикого пруда хватило на три дня, и обернулась она, в конце концов, тем, что неугомонному Кирилл Алексеевичу пришла мысль о поездке всем детским домом на зимнюю спартакиаду, как раз проходившую в Москве, в качестве зрителей, болельщиков и просто туристов на зимних каникулах. Что ж, Вероника Сергеевна на его предложение только, улыбнувшись, пожала плечами, каникулы были в самом разгаре, и даже явно намечавшаяся задержка и опоздание к началу учебного процесса серьёзно не беспокоили – успеваемость в школе по детскому дому уже второй год держалась выше среднеобластных показателей. Кирилл Алексеевич забрал весь детский дом и уехал в Москву на звенящем о морозные рельсы зелёном поезде.

Но весь детский дом в понимании окрылённого учителя физкультуры несколько не совпадал с детским домом в реальности: из мальчишеского состава по тем или иным причинам остались проводить каникулы в привычном тепле и уюте что-то около семи-десяти человек, а в спальне девочек оказалось только пятеро отложивших знакомство с Москвой до как-нибудь следующего раза.

Спальня мальчишек ближе к ночи наполнялась азартными выкриками и восторженными восклицаниями: там с поочерёдным успехом шли игра в пристенок и изучение классиков приключенческой литературы. На зимние каникулы, так пришлось, в этот раз остались в основном только воспитатели-мужчины (если точнее – Матвей Изольдович и учитель пения Эрнест Михайлович; оба под руководством Вероники). И азартные игры под Жюль Верна происходили исключительно совместно, в неразливном и тесном взаимопонимании.

Поэтому девочки принципиально не игравшие на деньги постепенно забывали, как выглядят лица их дежурных попечителей. Вероника иногда заглядывала к ним в спальню и просила назначенную старшей восьмиклассницу Ларису Мохову не забыть поторопить мальчишек с обедом или вывести на прогулку всю малышню. А по вечерам девочки наглухо закрывались от галдящего на другом конце коридора мира, рассаживались у затопленной печки, рассказывали страшные истории, разные сказки, и в комнате их тогда царил таинственный полумрак.

В Москву не поехали: Тася Банкина по прозванию Тобик (больное горло, поедание на спор сосулек); Диана Каримова (боязнь поездов, предпочтение авиации); и совсем малолетняя Раечка (в детском доме были девочки и помладше, но к Раечке они относились покровительственно по причине её никак не выдающегося роста). Заведующая детски домом Вероника Сергеевна вполне предвидела, что вот уже несколько месяцев подряд просаживающие по ползарплаты в приключенческом казино Матвей Изольдович Ласточка («Жулишь заново? Прекращу уважать!») и Эрнест Михайлович Горияшвили («А, э! Не можешь играть – отойди, покажу!!!») оставят девочек совсем без присмотра. Поэтому она попросила Ларочку Мохову остаться старшей над не поехавшей в поездку малышнёй. А Наташа не поехала потому, что не смогла поехать и осталась в детском доме её Вероника.

Этим вечером было сравнительно тихо даже у мальчиков (видимо, выигрывал Жюль Верн). Девочки же и вовсе прижухли в полной темноте своей спальни освещаемой лишь отбликами ярких языков пламени из открытой печечной дверцы – Ларочка Мохова только что поведала одну из запаса своих страшных страшилок, и теперь, чтобы совсем уже не помереть со страху повествование перешло к Динуле, которая страшилок не знала, а могла бесконечно долго рассказывать о похождениях всяких сказочных принцев к их не менее сказочным принцессам. Правда, Динуля постоянно то и дело сворачивала в одну и ту же сторону, сообщая внимательным слушателям, что очередные герой с героиней «поцеловались и лежали два часа и у них родилось два ребёнка», при этом количество часов и ребёнков пропорционально варьировалось, а поцелуи и лежания оставались неизменными. Но уклонения от основной тематики почему-то ни у кого возражений не вызывали, и от периодических упоминаний об этих загадочных возлежаниях коленки у большинства слушающей аудитории были тесно сведены вместе, а то ещё и обхвачены ладошками.

Ларочка имевшая о затрагиваемом поцелуйно-завораживающем процессе, наверное, самое развитое представление, слушала этот детский лепет с блуждавшей полунасмешливой улыбкой, но тепло и хорошо ей в уютном свете огня становилось наравне со всеми. Наконец, она не выдержала нараставшего во всём теле тискающего томления, потянулась и произнесла:

– Балда ты, Динулька! Разве так рассказывают про любовь! Девчонки, а давайте я вас дрочить научу!

«Девчонки» замерли все… Включая сидящую рядом с Ларочкой у самой дверцы печи Наташу. Само слово для кого-то звучало страшно, для кого-то смешно, а для кого-то попросту непонятно. Но все слегка очарованные Динулиными сказочными повествованиями слушатели, от семи до одиннадцати, внимательно смотрели теперь на Ларочку Мохову.

– Это просто! Кто из вас самый герой? – обратилась Ларочка к сидящим в ряд трём младшеклассницам. – Самый смелый первый снимает трусы!

– Я герой! – не задумываясь ответила Раечка. – Но я не сниму!

Наташа тихонько хихикнула и потянулась к полешкам, подбросить в печь.

– Понятно! – было похоже, что Ларочка Мохова и не ожидала иного результата. – Тогда смотрим на меня! Я самая смелая…

Ларочка приподнялась с одной из полудетских табуреток, которые усеивали всё пространство спальни девочек, и потянула из-под платья трусы. Мелькнув белизной ткани, она положила скомканные трусики в карман и присела обратно, как ни в чём не бывало.

– Расскажу самую интересную сказку про любовь и по настоящему, если все сумеют точно так же!

Аргумент оказался настолько весомым, а само требовавшееся действие показалось настолько незатейливо-непринуждённым после жуткого слова «дрочить», что с трёх коленок почти моментально слетели и так же исчезли в кармашках три пары детских трусиков. Наташа, улыбнувшись, тоже стянула трусы, попрыгав на ножке, и положила их на стоявшую поблизости кровать.

– «В одном сказочном царстве, сказочном государстве жили молодые король с королевой. И был у них юный и самый настоящий принц…», – приступила к завораживающему изложению событий всё окутывающей сказочной реальности Ларочка Мохова.

Сидеть и слушать Ларочку без трусиков под платьями было до того необычно и волнующе, что становилось немного щекотно внутри. В целом сюжетная линия Ларочкиной сказки не столь уж значительно отличалась от сказок Динули, но Ларочка вносила столь тревожащие подробности в путешествия сказочных героев, что известные уже наизусть походы за невероятным счастьем в лице любимой или любимого становились совершенно по новому волшебными и прекрасными. Вместо Динулиного «лежали», Ларочка говорила «играли», а описание поцелуев шло с указанием конкретных направлений и чувств при них испытываемых.

«…Принцесса разрешила в эту ночь поцеловать себя чуть ниже коленки. Она немножко приподняла край платья, и он поцеловал её три раза в коленку и один раз в плечо, а потом ещё в губы. Принцесса замерла от восторга и молчала целую минуту, придумывая на завтра принцу новое задание…»

– Без трусов? – прервал неожиданно ясный и чистый голосок три дня до этого тихо сипевшей Тасеньки-Тобика мерное повествование.

– Тобик, горлышко не болит? Моя лапочка, иди поцелую! – Ларочка искренне обрадовалась нечаянному выздоровлению малыша. – Чего «без трусов»?

– Ну, целовались они…

– Ага, без трусов. Точно. «На следующий день принц пошёл добывать для принцессы выдуманный ею…».

Ларочка продолжила рассказывать сказку, но теперь уже ей самой не давала покоя только что внесённая Тобиком корректива: каждый раз, когда дело доходило до поцелуев, Ларочка слишком отчётливо представляла себе всю пикантность нахождения при этом без нижних одежд принца и принцессы, и у самой её голая писька под платьем начинала беспокойно зудеть, заставляя попу немного поёрзывать. Когда Ларочка почувствовала, что больше всего на свете ей уже хочется забраться в постель и под одеялом в очередной раз разобраться со своей писькой, она стряхнула с себя сказочное наваждение и произнесла:

– Всё, дальше не буду рассказывать!

– У-уу!.. – в сказке принц поднимался всё выше в своих поцелуях, и прерывание его страстных лобзаний на «гораздо выше коленки» вызвало недовольный рокот у малолетней публики.

– Ну в самом деле – у меня попа уже из-за вас всех болит сидеть! – в голову Ларочки пришёл интересный ход. – Делаем вечернюю гимнастику! Ноги на ширину плеч!

Она широко раздвинула коленки, натянув при этом мешавшее платье почти до живота.

– Наклоняемся, сидя, до пальцев! Кто не делает – идёт спать, и я дальше совсем не рассказываю!

Мелкотня вынужденно расставила по образцу лапки и закачалась в усердных наклонах. Наташа даже с наслаждением потянулась вниз придерживаясь правил одной на всех игры. Доведя сидящую малышню до лёгкого пыхтения, Ларочка неожиданно продолжила череду упражнений:

– А теперь показываем письки!

И задрала своё платье так, что стал виден немного её темнеющий ямкой пупок. Малыши почти на чистом автопилоте последовали её примеру, и все замерли, переводя отдельные полуиспуганные взгляды друг на друга.

– Ой, какая у тебя писька смешная, что это? – сидевшая почти возле коленки Ларочки Динуля осторожно коснулась ладошкой мягких волосков на её лобке. – Волосатая…

– Сама ты смешная! – не согласилась Ларочка. – Это у вас письки смешные и голые. А у меня – взрослая!

– Это что – и у меня потом будет такая? – Динуля завороженно рассматривал пушистый пример своего будущего достояния.

– И у тебя! У Наташи, вон, видишь – уже тоже немножко волосатая, она тоже почти уже взрослая.

– А у меня? Тоже будет? – вмешалась Раечка.

– У всех будет! Всё, руки на коленки и слушаем сказку дальше! Колени не сдвигать!

Ларочка попыталась продолжить волнующее повествование, и на несколько минут в спальне девочек вновь воцарилась атмосфера сказочных странствий. На улице, тем временем, сторожиха баб Маша зажгла ночное освещение, и два жёлтых покачивающихся фонаря в жестяных шляпах заглянули в большие окна, привнеся ещё болший уют в ночное просторное помещение. Но слишком долго повествовать о сказочных поцелуях, сидя с широко расставленными ногами, не получилось. Уже на первом значительном эпизоде всё сорвалось.

«…Принцесса закрыла глаза, приподняла край своего прекрасного платья ещё чуть повыше, и он поцеловал её…»

– В письку?!!

Ларочка с лёгким укором посмотрела на не сдержавшую чувств Динулю и снисходительно произнесла:

– Динка, ты совсем балда, да? В письку не целуются! Письке делают так…

Ларочка раздвинула коленки на полную силу, пососала палец во рту и положила его кончик на верх своего разъехавшегося в стороны разреза. Едва заметными быстрыми движениями палец заскользил влево-вправо под уставившимися на него взглядами детей. «Ойй-ёй!», потянулась всей спинкой и выгнулась наставница очаровательного рукоблудия, «Хорошо как… Прелесть!». Наташа почувствовала, что через минуту она не сможет больше удерживаться и так же как Ларочка начнёт елозить по письке у всех на глазах.

– Динуля, ко мне! – Ларочка приостановила движения пальца и потянула девочку к себе на коленку. – Садись, ноги шире! Закрой глаза…

Динуля с растопыренными ногами умостилась на ноге у Ларочки и старательно зажмурилась. Ларочка снова чуть-чуть пососала палец и слегка коснулась маленькой голой щёлки Динули. Коленки девочки вздрогнули. Ларочка опустила палец чуть ниже и несильно вдавила внутрь. Вся первая фаланга с ноготком ушла в небольшую тесную дырочку-щелку. Динуля сидела, боясь шелохнуться. Пальчик медленно вылез обратно и стал бегать по щелке назад и вперёд. «Ну как, нравится?», на ухо, но внятным для всех, шёпотом спросила Ларочка. «Ага… Щекотно…», Динуля открыла глаза и попыталась заглянуть себе в письку, где хозяйничал Ларочкин палец. «Это не щекотно, балда! Это приятно…», Ларочка поцеловала Динулю в шейку и спустила с колена: «Всё, сама иди попробуй… Следующий!»

На коленку ей тут же вскарабкалась сгорающая уже от любопытства Раечка. Ларочка стащила с неё совсем мешавшее ей платье и прижала голую Раечку спинкой к себе. «Вот здесь… Давай ладошку, вместе попробуем… Вот так…».

– Ой… ооох… – раздался внезапно приглушённый Наташин стон и на полминуты всеобщее внимание ушло в её сторону: она сидела с задранными на сиденье своего стула коленками и вся дрожала от легко и как-то уж очень быстро в этот раз настигшего её оргазма – Наташа едва успела коснуться и немножко помять в пальчиках мягкие губки…

«Вот видишь, как хорошо!», Ларочка поцеловала сидящую на ноге девочку в кончик ушка, «Ну, давай… Вот здесь пальчиком». Придерживая вместе кончики сложенных указательного и среднего пальцев Раечки, она стала осторожно пошевеливать ими крохотное пространство совсем маленькой щелки. Раечка тихо хихикала и тёрлась плечиком о тёплую грудь старшеклассницы.

«Тобик, ты!», Ларочка соскользнула с табуретки и сама на коленях оказалась возле мышкой притихшей Таси Банкиной. Тася с готовностью пошире раздвинула ножки. Ларочка присела перед ней и сразу потрогала пальчиком так глубоко внутри мокрых горячих губок, что Тася ойкнула и глубоко вздохнула. «Вот так, Тошка!..», начала объяснять Ларочка, кончиком пальца пытаясь нащупать и поддёрнуть крохотный клитор. «Нет, не так…», Тася заглянула в глаза Ларочке и смущённо улыбнулось, «Ласька… я умею… сама…». «Да?», в глазах Ларочки были удивление и интерес, «Покажи!..». Тася сунула между ног ладошки и тесно сдвинула вместе коленки. Маленькая кисть руки стремительно завыкручивалась, и девочка блаженно вытянула ножки вперёд. Невольно Ларочка просунула руку между коленок к себе, не вставая с корточек и держась одной рукой за коленку сидящей рядом и всё с большим вкусом продолжающую “упражнение” Динули. С минуту они со вкусом дрочили все вместе одновременно, втроём. Ларочка первой не выдержала безумного возбуждения одолевавшего её на протяжении всего вечера. Она очень тихо и совершенно незаметно для всех, лишь стиснув губы и пристально глядя в глаза увлечённо мастурбирующей Таси, кончила, привычно прыснув себе в ладошку капельками горячей влаги… Вскоре Тася догнала её. Она состроила жалобную гримаску, замерла ручкой в тесноте ног и широко раскрыла беззвучно кричаще-умоляющий ротик, в который наблюдающей по-прежнему Ларочке её до невыносимого захотелось тут же поцеловать. Через полминуты безмолвных конвульсий девочка расслабилась сразу всем телом и коленки её, наконец, раздвинулись, выпуская на волю истисканные голые губки её пухлой письки… Динуля же кончила, впервые в своей жизни испытав лёгкую эйфорию, не заботясь совсем о сохранении тишины. «Ой, щекотно как! Мамочки! Ой… ёй… ёй!!! Щекотно… щекотно… Щекотно!!!». При этом об испытываемых ею чувствах свидетельствовала только снующая по письке пальчиком ладошка, детское тело было неподвижно, а лицо, и вовсе, казалось готово было рассмеяться. Будь Динуля немного постарше и похитрей – и Ларочка вполне могла бы заподозрить её в том, что она притворяется за компанию. Но Динуля не притворялась. Едва отдышавшись, она тут же пристала к Ларочке вновь: «Лась, а давай ещё!».

– Хватит! – строго пресекла порыв неуёмного вожделения Ларочка. – Вон, Раечка уже засыпает!

Раечка действительно дремала, уютно устроившись у Наташи на коленках: Наташа слишком ласково и убаюкивающе поглаживала её по животику, спинке и плечикам.

Динуля хмыкнула, куснула Ларочку за голую коленку и бросилась на четвереньках к своей кровати. Но Ларочка не поддалась на провокацию, объявила отбой и через пять минут уже желала всем по очереди «Спокойной ночи!»…

…прекрасны, покойны и безмятежны предутренние часы, когда ночь охватывающая покровом своим целый мир отступает только тихо шелестящими подобно волнам о прибрежный песок последними баюкащими порывами… когда где-то, неведомо где, занимается ещё недосягаемое лучами утро… когда больше всего на свете хочется, чтобы прекрасные едва уловимые сны длились вечность…

«Славься Отечество наше свободное! Дружбы народов надёжный оплот! Партия Ленина, сила народная, нас к торжеству коммунизма ведёт!!!»

– Б..блин!!! – тёплая со сна рука Ларочки Моховой шарила по стене в изголовье в поисках вилки; после нескольких неудачных попыток громогласные звуки гимна обратились в прежнюю тишину в полутьме. – Это ж какая мелкая зараза включила приёмник?!

В кроватях рядом послышалось сдавливаемое хихиканье сразу нескольких «мелких зараз». Через несколько минут на мелодию всесоюзной побудки заглянул разбуженный ни свет ни заря Матвей Изольдович в одних кальсонах:

– Доброе утро, девочки! На зарядку становись! Нам не страшен снег и лёд – наш отряд идёт вперёд!

– Матвей Изольдович, да вы что! Там же минус пятнадцать! – жалобный стон исторгся из нежной девичьей груди Ларочки, но круглая голова воспитателя уже исчезла за дверью.

– Динка, ты? – Ларочка укуталась в одеяло с головой. – Или Раечка?

В голосе Ларочки звучало столько серьёзно обиженных ноток сразу, что соседние кровати почти одновременно ответили двумя почти искренними «Нет!». Впрочем, Матвей Изольдович сам вскоре обнаружил, что слегка погорячился со смелостью своего наспех поэтизированного отряда: попытавшись приоткрыть дверь на улицу, он сумел сдвинуть её лишь на несколько сантиметров – за ночь детский дом порядком приукутало свежим снежком. И одно дело – весело расчищать снежные заносы солнечным утром после завтрака, а совсем другое – пытаться выбраться в окружающей темноте, утопая по колени в холодном сковывающем движения пухе.

– Девочки, отбой! – смешная лысая голова вновь показалась в дверном проёме. – Зарядка переносится на потом. Ларочка, поможешь Зинаиде Поликарповне с завтраком?

– Ой, Матвей Изольдович, я знаю… Вы спать мне мешаете! – Ларочка вела теперь все диалоги исключительно из-под одеяла.

И на ближайшие полчаса в спальне девочек вновь воцарилось мирное предутреннее равновесие.

Но уснуть Ларочке Моховой не удавалось. За окном начинало сереть рассветное небо, а покоя никак не давали прерванные литаврами гимна сны едва уловимого, но очень будоражащего содержания… Ларочка неоднократно пыталась вспомнить, о чём, собственно, был хотя бы последний из снов, но тепло-тревожные образы исчезали, лишь начав проявляться. После ряда бесплодных попыток и получасового ворочанья в постели Ларочка обнаружила, что лежит на спине с чуть подрагивающими коленками, а под исходящимся теплом животом нестерпимо и размеренно, тихо зудит её писька. Она потянулась к ней пальцами и пошире раздвинула коленки под одеялом. От первых же прикосновений стало легко и чудесно во всём теле. Туго натянувшийся покров одеяла едва заметно задрожал…

Ларочка прикрыла глаза и перед глазами её вновь почему-то оказались все эти принцы и принцессы вчерашнего вечера упоённо целующиеся без трусов… Посторонняя горячая ладошка осторожно погладила её по бедру, по напряжённой кисти руки и почти сразу нырнула ей под ладошку в мягкие вспотевшие губки. Ларочка тут же открыла глаза, сжала пятью пальцами чужую ладошку и приподнялась: «Наташ, ты чего?». «Ничего… Спи…», лежавшая рядом на соседней кровати Наташа сама казалась спящей, и только ручка её была протянута из-под её одеяла в Ларочкину постель. Ларочкины пальцы разжались, и Наташина ладошка быстро заскользила по мокрым губкам, пожимая, поглаживая и теребя. Ларочка прерывисто вздохнула и расслабленно откинулась на подушку. В письке стало совсем хорошо. Она уже не представляла себе ничего, а просто чувствовала, как смешно и щекотно становится во всём будто согревающемся с каждым мгновением теле.

В один миг Наташа оказалась в постели рядом с Ларочкой и тесно прижалась своим голым телом в одних трусиках к теплу Ларочкиной ночной рубашки. Губы Наташи потерялись где-то у Ларочки на холмиках грудей, а Ларочка только сильней прижала Наташину спинку к себе. Но Наташа проворным ужом, не задерживаясь в горячем прижатии, всем телом осторожно соскальзывала по Ларочке вниз. Писька у Ларочки еле слышно всхлюпывала от участившихся в ней плесканий Наташиной ладошки. Ларочка была куда больше встревожена этими нечаянными звуками, чем движениями Наташи, и заметила Наташину голову у себя между ног лишь тогда, когда губы девочки щекотнули ей мех лобка.

«Наташк… Ты балда… Что ты делаешь?», Ларочка, похоже, и в самом деле никогда не встречалась с подобным, а лишь слышала об этом что-то неясное и невероятное. Но Наташа уже тихонько мычала вместо ответа своим ротиком на Ларочкиных мягких покрытых редкими волосками губках. Ларочка сильно зажмурилась и в приливе чувств потянула себя за широко раздвинутые коленки. Одна коленка выскочила острым уголком из-под одеяла и матово-глянцево засветилась в наполняющих уже комнату утренних сумерках.

Со второй коленки одеяло приподняла невесть откуда взявшаяся возле кровати Динуля. С приоткрытым в изумлении ртом она смотрела на влизывающуюся в Ларочкино лоно Наташу. Ларочка широко раскрыла глаза и попыталась ещё что-то произнести, но так и замерла с расспахнутым ротиком. Перехваченное дыхание остановилось внутри, сердце бешенно заколотилось, а большие пальчики ног чуть коснулись Наташиных плечиков и сильно вжались в них: подведённые к потолку глаза Ларочки блуждали где-то в небе от испытываемой невероятной и захватывающей эйфории…

– Ойй-ёй! – непроизвольный вздох, наконец, вырвался из Ларочкиной груди, всё тело расслабилось, и она автоматически попыталась прикрыть голую письку ночнушкой.

Но под натянутым подолом что-то стремительно забарахталось, и оттуда показалась смеющаяся Наташина голова.

– Класс! – Наташа даже облизнулась своим розовым язычком от удовольствия и прижала стоявшую рядом Динулю за попку к себе.

Ларочка вылезла из-под них и уселась на подушку, задрав ночную рубашку и рассматривая свои алеющие излизанные Наташей губки. Соседние кровати вновь откликнулись похихикиванием, и, обернувшись, Ларочка обнаружила, что никто уже в спальне давно не спит.

– Ага! – внимание Ларочки, казалось, вернулось к её мокрой встревоженной письке. – Вот сейчас и выясним, раз не спится, кто это у нас устроил сегодня День Радио! Раечка – прыг ко мне! Это ты, лапочка, так влюблена в утреннюю зарядку на свежем воздухе?

– А я тоже, может быть, зарядку люблю! – произнесла сидящая в ногах Ларочкиной постели Наташа, и начавшая было путешествие на четвереньках через кровати Раечка замерла на месте. – Особенно на морозе… закаляться полезно…

– Но ты же ведь не могла этого сделать, Наташенька? – в голосе Ларочки Моховой звучали лишь лёгкие нотки сомнения.

– Не могла! – согласилась Наташа. – Но сделала…

– Понятно! – нотки сомнения исчезли полностью: Ларочке гораздо больше верилось в способность Наташи прикрыть нашкодившую малышню, чем в то, что она станет ночью, пописяв, крутить ручку спящего радио в поисках пионерской зорьки. – Раечка, солнышко моё, где ты там потерялась?

Раечка всё так же на четвереньках пробилась через разбросанные простыни и одеяла и предстала перед сидящей на подушке Ларочкой.

– Рассказывай… – вздохнула Ларочка.

– Чего? – хихикнула Раечка, глядя на широко раскрытую письку Ларочки.

– «Чего-чего»! – передразнила её Ларочка. – Когда человеком станешь, вот чего! Радио ты включала? В глаза смотри!

– Радио? – Раечка честно попыталась взглянуть в глаза, но взгляд её тут же опять соскользнул вниз, и она вновь хихикнула: – Ласька, у тебя писька мокрая!

– Да? – Ларочка с деланным удивлением заглянула к себе под живот, растягивая в стороны пальцами пушистые губки; но тут же вернулась к вопросу: – Ты не про письку мне, а про радио! Ты? Ну чего ты хихикаешь?

– А чего ты с писькой голой сидишь! Я, может, так не могу признаваться! – Раечка теперь сама сделала вид, что дует губки и лишь искоса взглядывала на разверстую вульву.

– Ларочка, а можно я… – неожиданно вмешалась стоявшая рядом с Наташей Динуля.

– Что – ты? Признаешься, наконец?

– Нет… Ларочка... Можно я… как Наташа… тебе… полижу?..

– Нет! – строго произнесла Ларочка и сдвинула коленки, но они не сошлись вместе, а упёрлись в стоящую перед ней Раечку. – Мала ещё…

– И я… тоже… – заново захихикала зажатая между ног Раечка.

– И я… – послышался голос совсем притихшей под ритмично вздрагивающим одеялом Таси-Тобика.

– Всё! Кыш все! Надоели… – Ларочка выставила Раечку из своих коленок и шлёпнула по попе. – Все по кроватям и спят или одеваются, а то я сама вам тут утреннюю зарядку устрою!

Динуля и Раечка сразу воспользовались случаем и устроили перегонки на четвереньках по взбаламошенным утренним постелям к своим местам. А Ларочка потянулась тепло на своей мягкой подушке, с самостоятельно разбегающимися в стороны коленками, и полумурлыкнула полупроизнесла: «Ну ладно уж… Так и быть…». Она стянула через голову ночную рубашку и оказалась возле кровати Динули. «Давайте… Только по очереди… И быстро – мне в столовую надо успеть…».

…На следующее утро Ларочка Мохова проснулась от мысли, что до возвращения всего детского дома из поездки в Москву, по словам Вероники, осталось всего три дня. Она села на постели, нашаривая ногами тапочки под кроватью и невольно улыбнулась, глядя на мирно посапывающих в лучах занимающегося рассвета девочек на соседних кроватях.

– Тобик, давай! – произнесла она полушёпотом, тронула Тасю Банкину за пылающую во сне щёчку и поудобней поставила одну ногу на перило кровати, подняв до живота ночнушку.

Тася раскрыла глаза, увидела Ларочку и потянулась лицом к ней между ножек. Ещё полусонная, обворожительно пахнущая писька Ларочки разошлась в стороны под напором маленького язычка и встретилась с целующими её губками девочки. Рядом тут же послышалось шевеление, и пара блеснувших глаз уставились на Ларочкин обнажённый животик из-под одеяла Динули. Становилось тепло и хорошо всё вокруг, и Ларочка прижала увлекающуюся всё больше Тобика ладошками за голову под свой живот…

«И мне… И мне…», возбуждённый шёпот выбирающейся из-под одеяла Динули приостановил поток согревающих чувств Ларочки. «И тебе!», прошептала она в ответ и задрала ногу уже над соседними перилами. Динуля высунула кончик розового языка и потянулась к промоченной уже Тобиком дырочке. Ларочкина писька под её неумелым, но старательным напором влажно захлюпала. «Да тише ты!», Ларочка гладила Динулю по ушкам и волосам, «Только щекотишься!..». Динуля чуть поумерила пыл, и Ларочку снова закачало на волнах легкокрылого удовольствия. Рядом пристроилась и гладила её по задранной коленке проснувшаяся окончательно Тобик, а по другую сторону Ларочкиной кровати начинала просыпаться Наташа. Ларочка уже тихо постанывала и начинала легонько дрожать в коленках, когда с Наташиной стороны донёсся громкий шёпот: «А Раечке?!».

Ларочка с трудом оторвала от низа живота распалённые щёчки Динули и на цыпочках подошла к Раечкиной постели. Маленькая Раечка ещё спала и Ларочка осторожно поцеловала её в носик. Девочка улыбнулась и открыла глаза, а Ларочка уже мягко присаживалась над ней своей раскрытой писькой, сжав ступнями босых ног простыни рядом с маленькими плечиками. Раечка обратно зажмурилась в сон и приникла лицом к горячему влажному лону. Ларочка обхватила крошку-Раечку за головку и стала мягко покачивать её под своим животиком. Раечка жмурилась и хваталась губами то за нежные лепестки маленьких губок, то за чавкающую дырочку, то за скользкий сильно вздувшийся клитор. Тобик и Динуля с интересом заглядывали Ларочке под лобок и гладили её по рукам, коленкам и попе, а Наташа подошла и потянулась к Ларочке через перила. Их губы встретились, и Ларочкина попа задрожала над лицом Раечки. Стремительный весёлый оргазм прокатился по всему телу сидящей на корточках Ларочки Моховой, сжимая ей пресс и заставляя до предела разъехаться коленки. Ларочка завертела головой и застонала у Наташи на губах в порыве чувств безумного прилива всё охватывающей радости…

Наташа со всех ног мчалась по усеянным жёлто-красной листвой весёлым осенним лужам. Ошеломляющая новость несла её на лёгких крыльях в кабинет Вероники Сергеевны: её лучшего друга Колю, большого и до глупого доброго Николая Гарина, усыновляют!

– Вероника… Сергеевна… Это правда? – Наташа ворвалась к Веронике с трудом переводя дыхание от стремительного бега.

Ответ был не нужен. «Правда» стояла рядом с диванчиком у стола Вероники и в четыре руки сжимала Колю за плечи. Мужчина в лётной форме и симпатичная молодая женщина с голубыми глазами.

– Ага… – только и вымолвилось Наташе, и она строго посмотрела на новоприёмных Колиных родителей.

Вероника рассмеялась и встала из-за стола:

– Проходи, Наташенька, знакомься! Это Илья Палыч и Маргарита Александровна. Они любят Колю, а Коля любит их. Твои предложения?

– Может быть – испытательный срок? – мужчина чувствовал себя слегка неуютно под пристальным Наташиным взглядом, смущался и немного краснел.

– Не поможет… – вздохнула Наташа, глядя на смеющиеся лучики в глазах Коли. – Он же уже любит вас…

– Понимаю… – так же точно вздохнул и мужчина. – Я так спросил… по привычке… Лётчик-испытатель!

Он протянул Наташе огромную “лопатой” руку.

– Наташа! – протянула в ответ растопыренную лапку Наташа и, подумав, добавила: – У вас жена красивая…

– Знаю, – легко согласился лётчик. – Но даже это не главное…

Наташа смотрела теперь сразу на три улыбки соединённые вместе, улыбалась тихонько и старалась не заплакать от нахлынувшего вдруг на неё какого-то непонятно-слезоточивого счастья…

«Самой что ли усыновиться к кому-нибудь?», пришла спасительно-весёлая мысль, и Наташа тут же стёрла улыбку с лица, обернулась серьёзно и потянула Веронику за рукав белого платья-халата:

– Вероника Сергеевна, а когда вы уже, наконец, удочерите меня?..

Ехать предстояло целых трое суток. Ровно в 7.31 поезд качнулся, за окном поплыли вокзал, привокзальные постройки, городские окраины, и вскоре поезд уже вырывался на необъятную ширь южных степей.

В купе вместе с Наташей пока находилась лишь одна попутчица – чуть вульгарно, но совсем не безвкусно подкрашенная женщина лет сорока, которая чуть было не опоздала на поезд и, влетев вся запыхавшаяся и взмокшая, несколько эпатировала Наташу приветственным «Бля, чуть трусы не порвала гоняться за ним!». Имелся в виду поезд, который несчастной беглянке чуть в самом деле не показал свой хвост, и Наташа улыбнулась в ответ, сжимая изо всех сил губы, чтобы не прыснуть со смеха в открытую.

– Марина! – бухнула на стол дежурную курицу весёлая попутчица и сопроводила зажаренное пернатое таким набором разноцветных пакетов и баночек с иностранными знаками, что можно было предположить её тайное сотрудничество с несоциалистическими разведками. – Что-то просторно у нас не как у людей! С кем же пить будем?

– Наташа… – улыбалась, сидя на диванчике с поджатыми коленками и держа в руках полуприкрытую с появлением женщины книгу, Наташа. – Смотря что пить. Если кефир, то можно со мной. А если хлебное или виноградное вино, то завтра к нам присоединятся мои друзья, Коля и Танечка. Они женаты вторую неделю и на радостях пьют действительно что попало!

– Блин… – произнесла Марина чуть озадаченно, воззрившись на Наташу, как на редкое диковинное животное. – «Хлебное»… Но весь день провести в компании с человеком, который пьёт с тобой только кефир – это по-моему форменное свинство! Со стороны этого человека, конечно!! Наташа, мне искренне кажется, что вы просто самая настоящая прелесть!

– Хм! – Наташа строго сдвинула свои тонкие чёрные брови и приоткрыла книгу.

– Нет, ну так не пойдёт! А есть? – женщина присела на Наташин диванчик у ног сдерживающей улыбку Наташи. – Впрочем, правда, сначала переодеться, подмыться, подкраситься… Что забыла? А, наточить коготки на ногах!..

Вся в делах, Марина подпрыгнула вновь с диванчика с лёгкостью никарагуанской пантеры и принялась потрошить бегемотски распахнувший зев чемодан на предмет одеяния близкого по стилю к домашнему. Шерстяное трико чем-то ей не понравилось, развернувшийся из ладони пеньюар она скомкала обратно и небрежно заткнула за сеточку для полотенца над своим местом, и выбор остался за алым атласным халатиком.

Переодевалась Марина тут же – присутствие Наташи смутить её, конечно, не могло – и уже через минуту знакомства Наташа, приподняв глаза от прыгающих и смеющихся книжных строчек, могла во всём очаровании наблюдать пышный белый зад попутчицы, с которого к тому же скоро полезли вниз украшенные китайскими иероглифами и цветами батистовые трусы. Цветы братских китайцев были традиционно красивы, но невольно блекли на фоне двух сиятельных лунных половинок попы, которую они больше не скрывали. «Ой, извините… задницей к вам… несносная манера… тесно, как у негра в…», бормотала и чертыхалась Марина, зацепившись кромкой китайских причиндал за неснятую босоножку и прыгая на одной ноге.

У Наташи под животом побежали щекотные мураши, когда перед её взглядом запрыгала, приоткрываясь алыми створками в коричневых кудряшках, обворожительная и порядком промокшая от недавних бегов за подножкой вагона пизда. Наташа давно уже не позволяла себе упускать возможности доставить удовольствие своей маленькой подружке и поэтому она подтянула лежавшее в ногах одеяло почти до груди и запустила ладошку в трусики под мягкую ткань своего спортивно-семейного облачения…

– Фух..х! – Марина освободилась, наконец, от влажных трусов и накинула алый халатик – теперь из-под него сверкали только две налитые коленки.

В купе после её переодеваний стоял запах тонких французских духов с примесью чего-то невыразимо чарующего, и Наташа неспешно переворачивала листики книги, мягко баюкая средним и указательным пальчиками свой надувшийся нечаянно клитор. Марина вильнула попкой и выскользнула в коридор.

Вернулась она достаточно быстро и возмущённо щёлкнула замком двери купе:

– Мужики какие-то рехнутые пошли! Одному "как зовут", другому "позвольте представиться"… Проводник, вообще, старый мудель – за трёшку сосать предлагал! Наташа, я не поеду, извините, с вами в этом ё.. поезде, если этот старый писюн зайдёт к нам по любому из поводов! Я просто выпрыгну нах.. в окно!

(Проводник Михалыч, действительно, прижатый к стене с упаковкой белья в руках протискивающимися мимо него буферами в алом распахе, слегка обомлел и лишь вымолвил: «За трёшку ведь отсосёт, не отчаиваясь!..»).

Наташа вытянула руку из-под одеяла, сладко потянулась и рассмеялась:

– Марина, сами вы прелесть! В таком халатике вы нравитесь даже мне! Бедные мужчины… Марин, а можно на «ты»?

– Ну, конечно, можно! – Марина озабоченно оглядывала свой халатик, будто впервые с ним встретилась. – Ты находишь, Наташ? Хм, действительно…

Вдобавок она, осматривая, откидывала то одну легко распахивающуюся полу, то другую, и Наташина ручка вновь поползла под одеяло. Наконец, Марина вспомнила, что где-то в кармане скрывается прилагающийся к халатику поясок и туго затянула его на талии. В дверь вежливо постучали. «Ой, Наташ, вот мой билет. Отдашь за меня? Он достал меня, этот козёл…», Марина ретировалась на свою полочку и забилась в угол подобно перепуганной насмерть тетеревице в клетку которой запускают немытого коршуна. (Хотя Михалыч, если по-честному, вообще-то умывался исправно и на пассажиров ни разу за свой почти сорокалетний стаж с неприличь-домогательствами не набрасывался!).

Наташа прыснула и встала с диванчика. Дверь с площадным лязгом распахнулась, и в купе появилось создание столь воздушное и очаровательное, что у Марины широко распахнулись её синие от грима глаза. «Здравствуйте! Извините, можно ваши билетики?», девушка присела крошечной попкой на краешек почти полностью свободной полочки Марины. «Да, вот пожалуйста…», Наташа протягивала четыре билета, осторожно любуясь по какой-то просто привычке всё время смущающимся лицом юной девушки, «Два наших, и двое ребят сядут завтра утром». «Ага…», девушка откинула с лица спадавшую почти голубую даже, а не белую, прядь, «Извините, пожалуйста, а бельё вы будете ведь брать?..» От этого её неправильно-предположительного «ведь» у Марины потекло по пизде, и рука абсолютно самостоятельно потянула вверх полу халата, приоткрывая чарующий вид на отсутствие трусов между больше не сжимаемыми коленками. «Да-да, конечно. Все четыре комплекта», Наташа улыбалась воздушной девушке, чтобы не видеть этот безумный Маринин пассаж, «Минут через пять можно подойти?». «Ой, нет, я сама принесу!», развеивало на ходу это воздушное существо все сложившиеся представления о надлежащей железнодорожной субординации, «Только каждый комплект стоит один рубль пятнадцать копеек… Это всё министерство! Мы боремся за звание лучшего экспресса на магистрали, а они ввели нам тариф на дальность следования!..». Похоже это небесное создание было готово отвечать за земные грехи всех железных дорог, а не только одной взвинтившей цены на спальные принадлежности магистрали. «Ничего-ничего!», Наташа протягивала пятёрку из своего вэйбэга.

– Как… как… как? Как “ничего”? – внезапное и крайне встревоженное заикание донеслось из угла, форму которого недавно пыталась принять Марина. – Пятнадцать копеек!! Девушка, как вас зовут?

«Ийя Летина», девушка-проводница обернулась к Марине и тут же мгновенно вернула взгляд назад в свой путевой журнал, а ушки её немного порозовели, «Вы будете жаловаться, да? Правильно! Только сейчас я поделать уже совершенно ничего не могу!..». Она вздохнула подобно огорчающемуся своей неудаче ребёнку.

– Ийечка! – тело кошки Марины будто в воздухе перелилось и оказалось рядом со смущённой до отчаяния девушкой. – Мы ведь жаловаться будем не на какое-то там министерство! Мы будем жаловаться на Вас… Быть столь очаровательной на пути дорожного следования чревато крушением многих и многих мужских сердец!

Девушка вспыхнула и улыбнулась этому иезуитски-изощрённому комплименту. Марина потянулась всей собой к её шейке и чмокнула в нежную щёчку, так что Ийя вылетела из купе уже просто пунцовая.

– Какая милая девочка! – потирала ладошки Марина, плотоядно глядя на аппетитную жареную курицу перед собой. – Наташ, давай её съедим, а?

– Вообще-то я на диете… – Наташе почему-то казалось уже, что она знает Марину всю жизнь. – Отвернись, я переоденусь!

– Фу, бесстыжая! – искренне огорчилась Марина, и не подумавшая никуда отворачиваться, а наоборот с пристальным вниманием принявшаяся следить за стягиванием с себя Наташей её туристского снаряжения, состоявшего из тёплого свитерка и утеплённых спортивных штанов. – Иди уже пить свой кефир!

Рука Марины погладила тугое обтянутое белоснежными трусиками бедро, но Наташа, не долго мешкая, опустила на себя своё ещё ученическое ситцевое платьичко, которое до сих пор ей приходилось впору, и её загорелые формы скрылись до самых колен. Марина, вздыхая и определяясь с чего начать, принялась осматривать нагромождения яств, за которые ей приходилось приниматься почти в одиночестве.

– …практики Древнего Инди гласят, что составление в тонких пропорциях букета из млечных рек и вин взращённых на солнечных злаках лишь усугубляет действие многих известных диет… – Наташа наклонилась к своей загорелой коленке и внимательно рассматривала заинтересовавшую её родинку, чуть приподняв край платья, отчего у Марины побежали слюнки и она позабыла о наметившейся уже было еде.

– …в редких случаях подобный букет рекомендуется сопровождать хорошо прожаренной птицей… – продолжала неспешно Наташа, стараясь осмотреть коленку и с противоположной стороны; Марина слушала, как заворожённая…

– …и, если предоставляется такая возможность, настоятельно требуется предварить это изысканное сочетание любым из известных соков любви… – Наташа выдернула какой-то несуществующий волосок, погладила и поцеловала коленку, и подняла взгляд на замершую, как под гипнозом Марину. – Маришенька, б-бля, ты дашь мне у тебя отлизать?!

– Девочка моя!!! – лёгкий вздох был слышен, возможно, и машинисту поезда. – На скорей! На!!!

Наташа смотрела на Марину и не могла понять, куда делся отрезок времени с фрагментом перемещения: Марина уже сидела на своей полке в самом изголовье, широко раздвинув белые шикарные ноги, и растягивала изо всех сил губки своей слезоточивой мохнатой пизды. Наташа припала к распростёртой щели, как голодный зайчонок: она даже покусывала чуть-чуть Марину за мягкую горячую серединку…

Марина тоже сдержанностью не отличилась и уже всего лишь через какую-то минуту стремительно спустила Наташе в ротик, как показалось самой Наташе, добрый стакан овожделенного «сока любви».

– Ой-й-й-й-йой… Ох! Прелесть мой-й-йя-яяя! Моя пре-е-ей-лееесть… – Марина почти пела, зажмурив глаза и широко улыбаясь белому плафону лампы на потолке их купе.

– Вот, пожалуйста… Ой! – неожиданно выяснилось, что дверь на этот раз оставалась незамкнутой.

Пылающие ланиты Ийечки задыхающаяся Марина догнала уже в безлюдном коридоре, пока Наташа в приступах смеха корчилась на Маринином диванчике. «Ийя! Ийечка… извини… извините… Радость моя!», Марина держала девушку-проводницу за воздушную талию, не могла толком вымолвить слова ещё и целовала перепуганную насмерть борт-проводницу по очереди в подёргивающиеся плечики скрытые синей железнодорожной формой. Ийя прижимала к своей маленькой грудке четыре стопки белья, как последний обет целомудрия, и растерянно хлопала большими почти голубыми ресницами. «Пойдёмте… я всё объясню… мы дверь не закрыли… мы больше не будем… пожалуйста… на одну минутку… к нам… в гости как будто…», Марина несла нечто очень напоминавшее обычный послеоргазменный бред и умоляюще смотрела в синие глаза юной Ийечки. «Ну хорошо… Ничего-ничего!..», начинала приходить в себя и снова смущаться очаровательная проводница, «Конечно… Это я всё сама…». И она уже вновь стояла на пороге их купе с четырьмя белоснежными комплектами, прижимаемыми к грудке, встречаемая отошедшей от хохотательной истерики Наташей искренне доброй улыбкой и размазываемыми по лицу слезами.

– Извините нас, пожалуйста! – Наташа принимала из рук девушки эти спрессованные и горячие с одной стороны четыре комплекта и почти виновато улыбалась. – Мы совсем увлеклись тут подготовкой к завтраку и позабыли обо всём на свете!

– Нет-нет… я сама… надо было постучаться, а я… – Ийя смущённо улыбалась в ответ.

– Ийечка, вы принесёте нам пару стаканчиков чая?.. – Марина почти умоляюще сжимала одну из освободившихся ладошек девушки.

– Конечно, но только кипяток сейчас только что кончился, и мы с Евгений Михалычем поставили заново…

– А нам и надо заново! – обрадовалась Марина ещё больше. – Мы позавтракаем как раз… Принесёте, Ийечка?

– Мариш, тебе стыдно уже, правда же?! – перебила Маринины душевные страдания Наташа. – Ийечка, спасибо вам большое и так! Я сама через часик приду за чаем!

– Нет-нет, я принесу!.. – Ийя запнулась, вдруг вспомнив, видимо, чем было уже однажды чревато это её «принесу».

– Хорошо-хорошо! – засмеялась Наташа. – Приносите и не волнуйтесь ни капельки – вести мы себя будем тише воды, ниже травы!

Когда дверь за успокоенной Ийечкой мягко клацнула, Наташа зарычала, как приходящий в тихое бешенство тигр и набросилась на сидящую со сверкающими от счастья глазами Марину: «Соси, сука!».

…Было трудно удерживаться на полную раскорячку в раскачивающемся проходе, держась одной рукой за верхнюю полку, а другой вжимая изо всех сил Маринину голову себе под лобок. Но Наташу трясло не только от рельсовых стыков, но и от накопленных позывов страсти. Она яростно плющила иззудевшуюся щелку о носик, ротик, подбородок Марины и долго сотрясалась в закономерном финале, чувствуя, как на ничего не видящие глаза её волна за волной вновь накатывают щиплючие слёзы…

– Любимая!.. – протяжно вздохнула Наташа, слабея хваткой правой руки на затылке Марины и всё также враскорячку переступая через стол исполненный снеди в попытках оказаться на своём месте.

Марина пребывала в состоянии отрешённого восторга.

– Кушать подано, милая барышня… – изрекла непонятно кому Наташа, с трудом сводя ножки под столиком.

– П..п..пи-и-ить… – из горла Марины вырвался жалобный всхлип, и завтрак продолжился в лучших традициях Древнего Инди.

Когда от жареной курицы оставался только комок смятой фольги набитый косточками, шелухой от походной картошки в мундирах и скорлупой двух яиц уничтоженных под кефир с «Московской», в купе сидели уже две милых дивы, скромный и даже где-то подтянутый вид которых никак не позволял предположить, что всего каких-то полчаса назад они тряслись и задыхались в несущемся поезде с мечущимися волосами и взмокшими подмышками.

Марина сидела на своём диванчике в аккуратно подобранном алом халатике, туго затянутом на шёлковый поясок, подкрашивала губы и строила глазки маленькому зеркалу на бортике своей явно не социалистической косметички.

Наташа, даже успевшая уже заправить постель, сидела, прижимая накрахмаленную подушку к коленкам и чувствовала себя немного неловко.

«Марин!». «А?». (Получилось «Оуа», потому что Марина как раз растягивала в этот момент ротик над карандашом губной помады). «Это, наверное, фамильярность ужасная, да?», Наташа сердито бросила подушку в угол диванчика:

– Фу, как мне стыдно!

– Что – фамильярность, моя хорошая? – Марина уронила помаду в косметичку и принялась тушью оттягивать себе ресницы.

– Ну называть тебя так при первой встрече… – Наташе не давала покоя вырвавшаяся в сердцах отчаянно-легкомысленная «сука». – Мы даже познакомиться почти не успели, а я…

– Познакомиться мы всегда успеем… А момент упускать было нельзя… – Марина рассудительно оттеняла веки «Розовым фламинго». – Гораздо хуже другое!!!

Марина внезапно выронила весь косметический инструментарий на постель, и искрящийся ресницами взор её уже прожигал Наташу насквозь.

«Ой!», Наташа с пятками взлетела на заброшенную в угол подушку, изображая стихийный панический ужас, «Что, Мариш?».

– И откуда ты только взялось на мою голову, дитя диких степей? – Марина обессилено откинулась спиной на стенку купе. – Я ведь жить теперь без тебя не смогу, вот что!

Наташа подумала около пяти секунд и полурезонно уточнила: «А со мной?». Что и было отмечено завершающим брудершафтом "на посошок".

– Если ты будешь стряхивать пепел на пол, Марина… – строго произнесла Наташа через десять минут, уже лёжа под простынкой с книгой в руках, – …то Ийечке придётся загинаться тут раком с веником в руках!

– Ой, блин!.. – Марина отвлеклась от какого-то цветного журнала на свою опущенную в рассеянности руку. – Наташенька, у тебя порядок, как на армейском параде. Фиг расслабишься!

Наташа, действительно несколько минут назад приведшая купе в божий вид и даже умудрившаяся чуть оттянуть вниз вовсю сопротивлявшуюся фрамугу окна, теперь смиренно ласкала свою киску, чуть раздвинув ноги под простынёй, чтоб не было заметно, посасывала ириску и от жизни хотела лишь, чтобы дети капитана Гранта поскорее нашли своего героически отважного папу.

«Хотя я бы всё-таки с удовольствием посмотрела, ну хоть немножко, на загнутую Ийечку в нашем проходе…», проворчала Марина, вздохнув и вспомнив воздушную проводницу, которая вот-вот обещала принести в своих изящных ладошках два стакана по железнодорожному крепкого чая. Впрочем, после всего что они тут устроили в прошлый приход Ийечки, чай будет скорей всего по железнодорожному никаким, и принесён не в ладошках, а на алюминиевом под серебро подносе, и не этой чарующей прелестью, а её вагоноуважаемым «Евгений Михалычем». Марина ещё раз вздохнула…

Вежливый стук предварил появление на пороге как всегда чуть смущённо улыбающейся Ийечки. Стаканы она держала за ручки инкрустированных стальных подстаканников, чай был цвета играющего рубина, а служебный поднос стоял на откинутой полочке в коридоре. Сопроводив появление из нагрудного кармашка двух упаковочек дорожного рафинада своей милой улыбкой, Ийечка произнесла «пожалуйста-пожалуйста» в ответ на два дружных «спасибо» и скрылась за мягко скрипнувшей вместо приличествующего грохота вслед за ней дверью купе.

– Наташенька, ну давай!.. Ну, пожалуйста… – взмолилась Марина, присаживаясь на край Наташиной постели и гладя её упругое бедро через простынку. – Она такая хорошая… Мне будет дурно и у меня случиться мигрень, если мы не полюбим её хоть один раз!..

– Какая ещё мигрень! – Наташа вытащила руку из-под простыни и, улыбаясь, провела кончиками пальцев по нижней губке. – Бедная девочка и так уже чуть не погибла от того представления, которое мы тут устроили!..

– А ну-ка, ну-ка! – Марина вдруг отвлеклась от терзавших её вожделений и поймала Наташину руку за лапку. – Что это здесь у нас?

Она поднесла Наташины пальчики к своему лицу и чуть коснулась их носиком.

– Фу, какая прелесть! Ты дрочишь, бесстыжая девочка?! Я так и знала! И как часто с тобой это случается?

– Как – «часто»? – не поняла Наташа. – Постоянно…

– Ну я, вообще-то, тоже… – Марина поцеловала Наташу в ладошку и как могла скромно потупила глаза (могла она не очень: этот жест применялся столь редко ею, что почти вышел из употребления, как атавизм). – Но всё-таки!.. Наташенька! А?..

– Ну хорошо, хорошо! Конечно, Мариш! У меня уже просто сил нет наблюдать твою романтическую тоску по нашей обаятельной проводнице! – Наташа сбросила голые ноги на пол и потянула из вэйбэга свои короткие шортики. – Только, чур, не спаивать милую девочку и постарайся хотя бы в первое время при ней не курить! Ага?

– С радостью! – Марина подпрыгнула и принялась вытряхивать пепельницу за окно и запихивать сигареты под подушку.

Наташа смотрела на высыпаемый на сквозняк и частично возвращающийся в купе обратно пепел с обречённой иронией лечащего врача, который готов простить бывшему буйному больному переведённому в тихую палату размахивание языком и кривляния в зеркало в обмен на несовершение актов умышленного членовредительства.

И Наташа, относя пустые стаканы с позванивающими ложечками, тронула хлопотавшую с посудой Ийечку за плечо:

– Ийя, пожалуйста, заходите к нам в гости… Вы нам очень понравились, и давайте я помогу вам вымыть посуду!

Ийя растерянно захлопала ресницами на Наташу, уже ловко управляющуюся со стаканами в маленькой раковине: «Хорошо… Но сейчас станция… Дядя Женя попросил принять пассажиров… А потом можно…».

И пассажиров они с Наташей принимали уже вместе. «Куда прёшь, коммерсант! Не гражданская! Ты б ещё два-меха-картошки-припёр-в-тамбур-некуда!», от души веселилась Наташа над черноусым дядькой-кавказцем с тремя чемоданами цитрусовой наружности. А Ийя улыбалась единственному пассажиру, растерянно пыхтящему в усы под Наташиным напором, и, сложив пополам, помогала ему засунуть билеты обратно в потёрто-вельветовый пиджачный карман. Через пятнадцать минут поезд уже вновь раскачивался на степных перегонах, а милая Ийечка сидела за столиком в купе Наташи и Марины.

Наташа освободила свой уголок, закинув подушку на вторую полку, и теперь Ийечка всё более оживлённо рассказывала двум с восхищением взирающим на неё весёлым пассажиркам о том, что она закончила железнодорожный техникум, о том, что собирается поступать в институт, и о том, что поезд, не так давно получивший звание фирменного экспресса, опережает ему подобных рельсовых лихачей по целому ряду показателей в культуре обслуживания. Наташа держала пальчик на ротике, пушок верхней губки которого был унизан тонкой полоской кефира, который она мирно потягивала из горлышка молочной бутылки. О наличии «хлебного вина» в кефире знала только Марина, которой пришлось перед приходом Ийечки спрятать початую бутылку «Московской» под свой диван. Поэтому Марина сейчас состязалась в трезвой прозрачности со стёклышком, а Наташа периодически незаметно для Ийечки показывала ей розовый в кефире язычок. Но Марина была хмельна без любого вина. Она лишь смотрела в распахнутоглазом внимании на предмет своей подлобковой страсти и не решалась и словом приостановить льющийся поток нежно позванивающих искренностью речей Ийечки о локомотивах и соцобязательствах. Совершенно непонятно откуда донеслось и повисло в замершем мгновенно, казалось, воздухе:

– Ийечка, можно я потрогаю Вас за пизду?..

Удалось. На девушку без слёз трудно было бы взглянуть и закалённому в боях ветерану: растерянность, смущённость на грани отчаяния, алые щёчки и вот-вот покажущиеся слезинки… Вся эта дикая амальгама чувств почти сразу же обернулась приподыманием маленькой попки над Наташиным диванчиком в стремлении возможно скорее покинуть купе.

– Ийечка, милая, сядьте и не волнуйтесь! – Наташа крепко сжимала Ийечкину ладошку и гладила её по плечику. – Она просто обыкновенная сексуальная маньячка. Я везу её на загрансимпозиум для освидетельствования у одного швейцарского профессора, а она, представьте, ни во что не ставит меня, как медсестру! Я говорила доктору, что с ней нужно посылать как минимум двух санитаров, но он сказал мне, что я ударница и справлюсь с порученным мне заданием. Грустно, конечно, но бывают заболевания и потяжелее. В конце концов, её тоже можно понять: Вы, Ийечка, действительно само очарование!

– Это правда? – Ийя взволнованно посмотрела на Марину, хлопая своими полупризрачными ресницами и не зная, верить или нет всему этому сказочному бреду.

– Да… – Марина уже забилась в угол и тихо, печально кивнула: она была согласна полностью с тем, что Ийечка само очарование. – У меня случаются обострения, но очень не часто… Доктор говорит, что это замечательно, что я не теряю окончательно рассудка и прекрасно помню, что вытворяла, иначе бы меня поместили в особый дурдом… Дадите, Ийечка?.. Ну, пожалуйста!..

– Что?.. – Ийечка не поняла.

– Вот, блин, заклинило! – Наташа озабоченно закусила губку. – Минутку, Ийечка… Только вы не убегайте, ладно?

Наташа чмокнула Ийечку в розовую щёчку и легко стянула с загорелых ног шортики.

– У меня потрогай! – шортики отлетели к устроившейся наверху Наташиной подушке.

– У! – капризно сложила Марина губки, но тут же ринулась к широко распахнутым ножкам.

Не зная куда деваться, зажатая в углу Ийечка наблюдала, как ладошка Марины нежно гладит Наташу через белые трусики по пизде и перебирает выбивающиеся из-за краёв чёрные волнистые волосики.

– Всё? Успокоилась? – Наташа укутывала ножки в простынку. – Простите, Ийечка!

Марина благостно покачивалась на своём диванчике, полуприкрыв глаза от наслаждения и посасывая в губах засахаренную вишенку. Создавалось впечатление, что она действительно только что достигла высшего на всём белом свете умиротворения. Из глубокого распаха декольте её халатика вот-вот готовы были выпрыгнуть её налитые груди, отсутствие лифчика на которых явно означалось двумя выпирающими сквозь тонкую ткань сосками, и во всём купе в воздухе растворялось облако лёгкого прозрачнейшего интима.

– Вот так всю дорогу! – жаловалась Наташа уже находящей в себе силы на улыбку Ийечке. – Доктор бы просто убил меня за такие «процедуры»! Согласно правилам сопровождения я должна при каждом случае обострения делать успокоительные инъекции, ссаживаться с поезда и обращаться за поддержкой в местные отделения психиатрической помощи. А как к ним можно обращаться, если у них один термометр на палату, как переходящее красное знамя по утрам кочует? И специалистов почти нет. А колоть мне её вообще жалко! Я её люблю…

Минуты три Ийечка, ласково поглаживаемая по руке Наташей, смотрела на обеих членов невероятной медицинской экспедиции, как на одинаково ненормальных.

– Девочки… – лёгкая нерешительность вновь читалась в её взгляде, – …а можно мне посмотреть ещё раз на процедуру, которую вы делали тогда… когда я нечаянно вошла…

Наташа не помнила, как поцеловала воздушную Ийечку в пальчики и стремительно щёлкнула замком купе. "Больная" Марина вовсю уже крутила задницей, умащиваясь поудобней на подушке и вытягивая из-под белых половинок полы халата… Щель наполнила воздух тонким пряным запахом истерзываемой негой пизды.

– Повернись, так не видно никому! Вот так… – Наташа вертела коленки подрагивающей в животике Марины на подушке.

С плеч Марины сам собой соскользнул её алый халат, и Наташа критически осмотрела торчащие среди растянутых чуть не в ладонь околососковых областей розовые, напряжённые соски. «Точно маньячка…», бормотала себе под носик Наташа, твёрдо сжатыми губами прикусывая тугие розовые торчалки, «…сексуальная!.. м-ммм… очень…». Марина цвела и безумно пахла дорогим французским парфюмом и собой. Тело её чуть вздрагивало от каждого прикосновения губ Наташи.

Наташа медленно спускалась по впадинке живота к разверстой истекающей слюнями красавице. Язычок её долго щекотал вытянутую дырочку Марининого пупка, потом блуждал и путался с коричневыми кудряшками. «Ийечка, тебе видно?», Наташа озабоченно подняла глаза и легко подцепила на язычок вздутый клитор Марины, покачивая и взвешивая крупный выперший клюв, как на ладошке. Золупа клитора обнажилась и коснулась пупырышек Наташиного языка.

– Бля, Наташенька… солнышко… пизда-девочка непроходимая! Не издевайся над душевнобольными… Лижи!!! – Марина впала в каталептический транс, судя по её задергавшейся заднице.

Наташа стремительно сунула язык на всю длину в горячую дырку и заболтала им там, как ёршиком в тесной бутылке. «Ууууууу-ммм!..», завыла Марина осторожно, чтобы не обеспокоить пассажиров соседнего вагона. Наташа посмотрела снизу вверх невинными глазами хирурга уточняющего у оперируемого: «Не может быть! Разве уже так прямо хорошо?». Ещё несколько раз хлюпнув со вкусом языком по пизде, она приложила ротик к надутому клитору и соснула в себя. Марина вцепилась руками в голые стенки вагона и растянула колени в шпагат: из пизды её брызнул первой струйкой живой ручеёк. Наташа тут же, лишь почувствовав подбородком влажный напор, отшатнулась и весело засмеялась, подставляя ладоши под Маринины булочки: «Ийечка, глянь, какой класс! Маришенька, ты просто умница!».

Марина действительно оказалась мастерицей высокого класса по художественному спуску. Глядя на вылетавшие из неё струйки можно было подумать, что женщина просто нечаянно решилась описяться, и лишь серебро в отличии от золота цвета струи свидетельствовало о том, что несчастная просто кончает… От достигшего её сознания понимания того, что на её безумное фонтанирование смотрит прелестная Ийечка, Марина вошла во второй оргазм лишь чуть приспустившись с пика первого… Итогом её сладострастия оказались мокрыми: вся наволочка с подушкой, пол простыни, рукав халата и край не успевшего вовремя развеситься вафельного полотенца.

– Ийечка… пожалуйста… дай!.. – из последних сил рука Марины скользила по коленке завороженной проводницы.

– Ну… ладно… – Ийечка смущённо приотвернулась и приподняла попку, задирая несколько всё же короткую для просто форменной свою синюю юбочку.

Раздвинув ножки, она впустила ладошку Марины к себе под лобок, и Марина сильно и ласково сжала пухлые складочки через начинающие промокать трусишки проводницы. Наташа гладила Марину по руке и целовала Ийечку в бугорки грудок под спецодеждой. Марина пребывала в состоянии блаженного ступора.

Сильный стук в дверь нарушил затерявшуюся в небесах идиллию на самом исходе. Чуть встревожилась только Ийечка, поцеловав Наташу в губки и рванувшись к двери. Наташа остановила стремительный Ийечкин порыв и сама встала к пошатывающимся дверям.

– Здесь седьмое купе, простите?!

Где-то там стоял огромный детина с серьгой в ухе и в драном клипарте.

– Седьмое – здесь. Но я не прощу!.. – Наташа фигуркой в короткой маечке с трусиками заслоняла собой пребывавших в дежурной растерянности Ийечку и в ошеломляющей неге Марину.

«Мыкытыч, да ты чего! Нах седьмое нам, у нас же девятое!», послышалось из коридора догоняющее сопение и чемоданный перестук о стенки вагона. У «Мыкытыча» нижняя челюсть сравнялась с распахнутой волосатой грудью. «Бегом!», прошептала Наташа, указывая чёрными бездонными глазами направление девятого купе застывшему зверозавру. «Б..бля… я поцелую тебя три раза в жизни…», многообещающе заверил зверозавр, хребтом чувствуя, что двери сейчас запахнуться навсегда, «Раз!». Как это ни странно, он успел выхватить счастливый билет до того, как рванувшаяся створка чуть не врезалась ему в его лохматую башку. Наташа щёлкнула замком и обернулась к Ийе с Мариной с пунцовыми от поцелуя губами.

– Хулиган… трамлейно-тромвайбусный!.. – пояснила Наташа плохо ворочающимся от схватки с чудовищем языком.

Под общий смех купе оживало. Наташа полностью сменила промоченный Мариной комплект белья на новый из комплектов ожидаемых утром друзей, а мокрые вещи развесила на втором этаже для просушки на тёплом полуденном ветру, сквозившем из открытого окна. Ийечка порывалась принести новый комплект, но Наташе не хотелось расставаться с ней ни на миг и она сказала, что Коля с Танечкой только обрадуются такому подарку любви к двухнедельному юбилею случившейся у них свадьбы. «Они тебе ещё не такую простыню подарят!», убедительно произнесла Наташа, примащивая мокрую подушку на одну из заправленных ею постелей молодожёнов, в ответ на слабые попытки протеста с Марининой стороны.

– Ой, девочки, давайте я чаю сбегаю принесу! – воскликнула Ийечка.

– Я сссама… – Наташа уже сидела рядом на корточках, прижималась к Ийечке и лизнула её в голую шейку над тугим воротником её голубой форменной рубашечки.

– Евгений Михайлович будет ругаться, Наташенька! – Ийечка мягко отстранялась тонкими ручками. – Он никому из пассажиров не разрешает пользоваться котлом почему-то…

– Ийечка… котёнок сиреневый… позволь сделать тебе хорошо и мы вместе потом всё принесём!.. – Наташа тронула Ийечку за обе коленки сразу.

Ийечка чуть напрягла коленки, тесно сжимая, набрала в грудь побольше воздуха и чуть слышно выдохнула: «А я тебе!..».

Наташа замерла и прикрыла глаза, вспоминая с чувством лёгкой досады всю свою прошлую жизнь, начиная с семи тридцати, и чувствуя, как ощущение стойкого счастья покидает её. Потом посмотрела прямо в глаза Ийечке и решительно произнесла: «Блин… я не мылась с утра!». После чего закусила нижнюю губку и виновато опустила глаза, считая Ийечку потерянной для себя насовсем. Ийечка наклонилась к ушку Наташи и доверительно прошептала: «Я тоже…».

– Две грязнули! – хихикнула Марина, устраиваясь на своей новой постели поудобнее для созерцания предстоящего представления не уступавшего по красочности и экспрессии театральному.

Наташа медленно спускала плечики жёсткого форменного пиджачка с обернувшейся к ней Ийечки и чуть постанывала: Ийечка положила ладошки ей на грудь, не сжимала и не хотела их отпускать. Пиджак дальше не шёл, и Наташа принялась с нежностью ласточки и проворством змейки биться пальчиками в узелке чёрного форменного галстучка. Острый воротничок голубой рубашечки, казалось, распахнулся уже сам по себе. Теперь Ийечка сидела с голыми плечиками и маленькими шариками грудей приподымаемыми снизу белоснежным лифчиком. Раздевать дальше подставляющую свою нежную шейку Наташиным поцелуям девочку у Наташи сил уже почти больше не было. Для восстановления их она скользнула собранной в узкую лодочку ладошкой между бёдер уже почти забравшейся на диванчик Ийечки и потрогала её за мягкие губки вагины под тёплыми от волнения трусиками. Ийечка вздохнула чуть слышно и опустила ладошки, откидываясь назад. Её форменный пиджачок сам упал ей за спинку, потянув за собой и рубашку. Сильно выставив грудку вперёд, Ийечка возилась с застёжкою лифчика, а Наташа "помогала" ей, расцеловывая обе острые сисечки прямо через белоснежную жёсткую ткань. Наташе оказалось раздеться проще, чем голому спрятаться: её короткая маечка снялась практически одновременно с белыми трусиками. Они целовались, как обезумевшие. Загорелые налитые грудки Наташи прижимались и тёрлись коричневыми сосками по острым розовым сосочкам снежно-белых маленьких грудок Ийечки, спинки прогибались навстречу в талиях и обе дрожали, а язычки пугливо дотрагивались друг до друга и соскальзывали в распахнутые влажные ротики…

– Чур, я сверху! – Наташенька засмеялась, отстранясь от Ийечки на расстояние взгляда и с горящими глазами рассматривая её хрупкую до полупрозрачного фигурку.

Оставалась ещё форменная синяя юбочка с белыми носочками, но эту юбочку вместе с трусиками Наташа стягивала с уже лежащей Ийечки, повернувшись своей голой попой к окошку, а носочки так и остались украшать полностью обнажённую юную проводницу. Наташа нежно развела в стороны пугливо поджатые коленки Ийечки и почувствовала робкое прикосновение к своей раскрытой горячей от мокрых позывов дырочке. А Марина зачем-то потянулась к своей фланелевой сумочке…

Ийечка задышала чуть глубже, целуя сочащиеся алые губки Наташи, когда Наташин язычок с силой раздвинул узкую девочкину щелку и погрузился по самый ротик. Марина крутилась вокруг, рассматривая во всех обворожительных подробностях чарующее действие. Ийечка только отважилась ответить взаимностью и погрузить свой маленький язычок в пряное лоно Наташи, и тут блеснула первая вспышка: в руках Марины поблёскивал чёрным лаком небольшой «Кодак», который так же, как и остальной её походный набор резидента на территории Советского Союза не составил бы алиби ни одному из сотрудников капиталистических разведок. Ийечка широко распахнула глаза и на миг оторвалась от Наташиной писечки…

Но как выяснилось, лишь для того, чтобы набрать побольше воздуха в задыхающиеся лёгкие: уже через мгновение Ийечка, закрыв плотно глаза, вовсю сосала у Наташи. Наташу же присутствие незванного корреспондента, казалось, только порадовало – она посильнее оттопырила свою объёмную загорелую попу со следами от полосок трусов, и среди белых раздвинувшихся холмов стало отлично видно её небольшую коричневую дырочку в обрамлении спускающихся к толстым губкам пизды чёрных волосков. Марина сделала пару кадров этого разверстого чуда, потом переключилась на эмоции бегущие по лицу усердно старающейся лизать, но всё больше заходящейся в экстазе Ийечки. Совсем скоро Ийечка задрожала всем телом, не отпуская Наташиной писи из своего ротика, широко распахнула глаза и оставила их где-то на небе, минуя окна и потолки вагона… Оргазм тряс бедную девушку до жалобного мяуканья в ни за что не покидающих Наташу губах. Через полминуты Ийечка не выдержала и, задыхаясь, откинулась на подушку. Фотограф снимал с методичностью хорошо охлаждаемого робота. Наташа, которая и сама была уже на грани, отпустила бьющуюся в пульсациях нежную писечку и надвинула осторожно попку на ротик Ийечки: «Солнышко!.. Капельку ещё!.. Совсем чуть-чуть!!!». Ийечка продолжила игру языка с мокрым местом, захлёбываясь и постанывая. Наташа, почти сидя у Ийечки на лице, прогнула спинку и сжала ладошками груди, заходясь в первых порывах и ловя губами воздух. Фотограф щёлкал, как заведённый, позабыв об ограниченности кассеты. В последний момент Наташа успела оторвать попку от Ийечкиного личика и короткие острые струйки влаги принялись бить из разверсто-мохнатого лона прямо девочке на грудь. Ийечка изо всех сил тянулась к ним язычком, но достать не могла... Этого живописного зрелища на плёнке запечатлелось целых три кадра. Фотограф кончил…

– Ой, скоро же станция! – спохватилась уже вновь по привычке смущающаяся Ийечка, торопливо натягивая трусики и завязывая не слушающимися пальчиками свой форменный галстучек в лучах горячего солнца.

– Какая… станция?.. – Марина выбиралась откуда-то из-под столика на свой диванчик.

– Большая! Галинобад! – Ийечка путалась в узелке галстучка уже вместе с пальчиками помогающей ей одеться Наташи.

– Какой ещё Галимобад… – проявила не желающая расставаться с Ийечкой Марина полную несведущесть в географии азиатской части страны.

– Балда, это столица Ларисастана! – Наташа поцеловала Ийечку в носик и шепнула на ушко: «Мы с тобой не пойдём… Обе, как из пизды вынутые… Перепугаем там всех…».

Ийечка улыбнулась, подставила ещё раз щёчку под ищущие Наташины губки и выпорхнула из купе.

Наташа вытянула из вэйбэга небольшое махровое полотеничко и, присев, вытерла начинающую уже подсыхать пизду, после чего натянула шортики прямо на голое тело, накинула майку и вышла вслед за Ийечкой.

Поезд описывал большую петлю, заходя в промышленный город, и ветер приносил в коридор вагона замысловатую смесь запахов цветущей степи с отголосками запахов воскуриваемых вдалеке высокими трубами индустриальных фимиамов. Наташа стояла у распахнутого окна коридора, подставляла лицо ветру и любовалась надвигающимися пейзажами раннего постиндастриала.

Подъездная платформа оказалась на обратной стороне вокзала. Людей на посадку было много, но все они сосредоточились оживлёнными столпотворениями у посадочных площадок, и Наташа продолжала свободно улыбаться в открытую вагонную форточку пустому перрону, измазанным нефтью цистернам и воздушной Ийечке. Ийечка принимала пассажиров спиной к Наташе и не могла видеть её улыбки, но ей и без того было достаточно весело. Состояние лёгкой эйфории от только что случившегося с ней оргазма совсем не торопилось её покидать, и она в безоблачном отрешении сама улыбалась каким-то безумным тёткам с пахнущими колбасой и верностью домашнему очагу авоськами, каким-то хохлатым подросткам, отставшим от своего поезда на целину, каким-то дядькам с пропитанными табаком усами и одним на троих дедушкой с партизанской гармошкой... Когда весь этот сказочный сброд разместился по полкам узлами и чемоданами, и смиренно присел на края надлежащих им полочек в терпеливом и вежливом ожидании отправления поезда и раздачи дежурных простынок, Ийечка лёгкой тенью проскальзывала мимо Наташи и споткнулась о её поцелуй. Поцелуй пришёлся прямо в улыбающиеся губки, и хорошо хоть тот дядька, который собирался идти покурить, зацепился за что-то там в проходе купе. Пока он там извинялся, Наташа взяла Ийечку за локоток и приложила указательный пальчик к губам. Тихонько она приоткрыла дверь их купе. Ийечка взглянула и улыбка вернулась на её прелестные губки: блаженно простёршись на своём диванчике, Марина безмятежнейше спокойно спала. Её алый халатик спадал одной полой с животика, а широкий рукав обнажал закинутую за голову руку почти до груди, давая возможность убедиться в одинаковости цветов и текстур волосиков Марины под мышкой и на пизде. По губам же недавней валькирии сквозила столь благостная улыбка, что можно было предположить, что хозяйка её во сне пребывает не иначе как на экскурсии по седьмому небу…

– Ийечка, приходи к нам через полчасика, когда управишься… – шепнула Наташа. – Разбудим вместе нашу девочку…

– Наташенька, я не смогу! – Ийя тоже разговаривала шёпотом, несмотря на то, что дверь в купе уже была осторожно прикрыта. – У меня ночное дежурство, и дядя Женя укладывает меня на отдых на целых два часа в обязательном порядке. От него не сбежишь! А потом я сразу приду…

– Ага! Договорились… – Наташа посмотрела на спину пускающего дым в окно дядьки в спортивном костюме с надписью «СССР» и мягко чмокнула Ийечку в щёчку.

Ийечка растаяла в одном из дальних купе, и Наташа тихо вернулась в купе и забралась с шортиками под простынку. Дети капитана Гранта продолжили своё увлекательное путешествие. Но уже через каких-то пятнадцать минут подзорная труба Жака Паганеля стала раскачиваться и бликовать в руках героического учёного, а в окуляре её то и дело мелькала обворожительными нежными створками Ийечкина пизда. Наташина рука быстрей заскользила пальчиками по томящемуся клиторку, Наташа тихо вздохнула и по прошествии нескольких мгновений уже мирно и крепко спала…

– Какое ещё дежурство! – возмущению Марины в горючей смеси с отчаянием не было предела. – Я вымылась, как последняя прошмандовка перед королевским балом, а они заявляют мне – «ночное дежурство»! Предупреждаю, я буду плакать всю ночь…

Марина сжимала по очереди обе коленки Ийечки, сидевшей теперь по настоянию пылкой влюблённицы исключительно на её подушке, и взор её выражал печаль, мольбу и тоску. За окном по горизонту стелился в догорающем багрянце алый закат и всё чаще сверкали в тёмные стёкла зажигающиеся огни проносящихся крохотных разъездов и станций. Наташа сидела напротив, сосала консервированную сосиску и смеялась:

– Не плачь, маленькая! Не плачь, Маришенька! Всю ночь я буду баюкать тебя на груди, читать тебе вслух и иными способами доводить до оргазма…

– Не хочу читать вслух! – губки Марины сложились бантиком, который она тут же и пришпилила к ушку потискиваемой ею девушки. – Хочу Ийечку! Ийечка, ну его это дежурство, а?

– Но дядя Женя не отдыхал… – Ийечка была вся в искренней растерянности.

– Какой дядя Женя? – Марина наморщила лобик, включая мыслительные процессы.

– Ну мой дядя Женя. Евгений Михалыч. Мы в смене с ним! – поясняла Ийечка Марине правила несения железнодорожной службы. – Двенадцать часов – он, двенадцать часов – я.

– Так он что – твой дядя? На самом деле?

– Дядя Женя? Ну да. Он же меня и на стажировку взял!

– «Евгений Михалыч»! – в голове Марины вдруг вспыхнуло какое-то озарение. – Проводник? Так значит – Евгений Михалыч!..

– Ну да, Евгений Михалыч. Его все так в бригаде зовут или просто Михалычем… – Ийя ещё не понимала до конца, что взметнулось в голове у Марины, она лишь чуть удивлённо смотрела в повеселевшие вдруг глаза своей притеснительницы по купейному диванчику.

– Так Михалыч, это другой разговор! – Марина оторвала руки от лодыжек Ийечки и потянулась с грацией уссурийской тигрицы до лёгкого хруста в костях. – Я же знаю Михалыча! Лучший друг, можно сказать… Детства и так далее… И берёт не дорого – всего трёшку! Я ему обещала сосать… Ийечка, солнышко моё, ночь любви нам с тобой обеспечена!

У Ийечки чуть приоткрылись и без того широко распахнутые глаза, а Марина уже подводила ресницы и тёрлась ртом о губной карандаш перед зеркалом на двери. «Он у себя?». «Кто?..». «Михалыч!». «Да, он в купе нашем… бельё считает, наверное… Марин, ты куда?!».

– Мои симпатичные, не выходите гулять босиком на перрон, мойте лапки перед едой и не целуйтесь без контрацепции! Я скоро вернусь…

…Михалыч сидел в полумраке купе проводников среди ворохов списываемого белья, которое бригадир поезда поручал всегда только ему, бережно оборачивал в дырявые стиранные простыни бутылки с «Пшеничной» и костерил себя на чём свет стоит. «Старый спекуль! В глазах ни дня совести! Ты же этим подрываешь родную Советскую Власть! Торгаш ты бессовестный!!!». «А дитю на стипендию!», приводил он, противостоя сам себе, жалостливый контраргумент. «На стипендию?», тут же перебивал он сам себя, «А десять лет назад? А пятнадцать? А пять?». «Так то ж на детский сад было… И на иласипед!!!», – племянница Ийечка у Михалыча была одна, а детей вовсе не было, и он сильно сердился на раздражающие его вопросы собственной совести, но простить себе махинаций с жидкой железнодорожной валютой тоже не мог. Он аккуратно запеленал последнюю извлечённую из клеёнчатой сумки сорокаградусную в рваную наволочку, порекомендовал в сердцах себе «Лучше б в две смены пахал!» и строго посмотрел на появившуюся перед ним в распахнувшихся дверях Марину.

Марина молча положила хрустящую новенькую трёшку на стол.

– Пять!.. – Михалыч сурово вздохнул про себя и уставился в пол, как бык перед тореадором.

– Чего – «пять»?

– Целковых пять!.. – Михалыч поневоле приподнял ещё более суровеющий взгляд на непонятливого тореадора в красном плащ-халате.

– Так с утра вроде три… – Марина пожала плечами, идя дальше в ведомом пока лишь ей начинании и меняя на столике хрустящую трёхрублёвку на столь же новоявленную пятёрку.

– Ресторанная наценка… – проворчал Михалыч, разворачиваясь к загашнику и не поняв ещё до конца этого юмора в алом, рвущемся на части халатике.

Взгляд его застрял на полпути и аварийно уставился прямо в распахнутое Мариной её без трусов. «Кга..-гмм!!!», Михалыч прокашлялся и взгляд его окончательно посуровел.

– Ну давай уже… Раскрывай свой ресторан! – Марина запахнула полы халата и прикрыла на дежурный щелчок за собой дверь.

– Так ты… это… чего? – Михалыч, чисто ребёнок, моргал глазами, чувствуя, как шевелится под животом.

– Я – сосать! – Марина, если была настроена, то морганьем не прошибёшь.

– Ага! – Михалыч что-что, а уж брать себя в руки умел (однажды выправил грозившую оборваться сцепку на полном ходу, а при каждой внеочередной ревизии становился хладен, как лёд, и учтив, как сверхсрочный солдат, дабы придать лицу честный вид…). – На службе взяток я не беру! Только подарки и пре́зенты!!!

Михалыч заботливо свернул пятёрку в четверть угла и засунул в нагрудный карман, на котором блестела медаль и значок «Ветеран Труда».

– А сосать обождётся… Покуда загнись-к! – Михалыч уже выпрастывал на свет своего чудо-гобыльца. – И откуда-то только и прознают…

Марина смотрела вниз, ему под живот, и ротик её делался всё шире и шире, онемевший то ли от радости, то ли от ужаса. Глаза её, во всяком случае, наполнялись всё большим и самым искренним восторгом: предмет страсти у Михалыча был ого-го!

– Дедушка… а ты меня не заебёшь? Своим-то коньком… – Марина прикрыла рот и подняла глаза.

– Девушка… – в тон ей не торопился Михалыч, крепко сжимая свой ствол, – будем вежливы! Мы же с ним аккуратные…

Марина потянула вниз, запамятовавшись, не надетые ею трусы… Очнулась и спешно задрала халат, поворачиваясь в тесном проходе жопой к Михалычу.

Михалыч уверенно взялся за пышные бёдра и ввёл. Марина упала грудью в ворох белья на столе. Осторожно под вагонную тряску Михалыч вгонял толчками по чуть.

– А ты же и глубока! Чего упиралась-то? – неожиданно для себя Михалыч коснулся ляжками мягкой белой жопы Марины.

– Ох-ххо-хо!.. В самый раз… Ох!!! Ебиии… – простонала Марина, чуть не плача от наполнивших всю её чувств.

Михалыч размеренно завколачивал свой ядрёный преамбул в горячую нутрь. Руками он шарил у ней по спине, по плечам, по животу, норовя захватить сильно трясущиеся и путающиеся в белье большие белые груди. Марина покрикивала и старалась задом успеть повилять посильней, чтобы чувства её не покинули окончательно. Михалыч довольно быстро вошёл во вкус и, ухватив Марину за жопу, пошёл охаживать её, потряхивая своим худым задом с частотой перестука колёс набирающего скорость экспресса. Захорошело почти немедленно и сразу обоим… Марина вцепилась зубами в какое-то полотенце, разрывая его уже в несомненно утилизируемый вид, а Михалыч протяжно вздохнул и спустил ей в пизду взбешённый поток свово конского сока. Не вернувшись с небес, постанывающая Марина с трудом выпрямилась на выскальзывающем из неё хую и рухнула попой в бельё на полочке…

– Ты ко мне приходи по утру… – вправлял Михалыч в мотню гобыльца перед носом Марины. – Вот тогда будет тебе пососать… Я перед сменой люблю… Как? Придёшь?

– О! О… – Марину заклинило. – Об… оббязательно…

– Пока же пиздуй! – напутствовал Михалыч, ласково гладя её по груди. – У меня дел по горло с пересменкой, да с этим бельём, мать его! Сама видишь…

– Михалыч… – Марина с трудом приходила в себя. – Пиздюк старый… Я ж по делу к тебе… ббля… А ты что наделал со мной?!

– По какому, когда не секрет? – Михалыч оторвался от похлопывания её по разверстой пизде и посмотрел на Марину.

– Михалыч… Другом будь… Подежурь эту ночку за Ийечку!.. Я потом поцелую тебя… Сколько хочешь раз… В хуй…

– Да хоть в жопу целуй! – удивился Михалыч. – Чего же она сама не сказала! Рази ж я б отказал?

– Не успела… наверное… – с трудом попадая в рукава и слетевшие босоножки, вспомнила Марина свой стремительный излёт из купе. – Вот умница!..

Михалыч заржал, ощупывая ей жопу через скользкий атласом халат: «Ну иди уж! Иди! Приходи всё равно поутру, там с шести до семи будет длинный пролёт, как раз вложимся… Как зовут-то?». «Мариною!..».

И уже на пороге пятернёй всей за задницу и назад: «Стой, Марьюшка! Стой! Сейчас только увидел. Алый дым! Это же ты сиськами пол коридора ведь перекрыла мне поутру?».

– Я! – Марина клацнула ладошкой по расходившейся лапе, и та оторвалась, оставив след пятерни на заднице под халатиком. – Старый ты мудак, Михалыч! К тебе женщина может быть с чувствами приходила, а ты «только увидел»…

Марина успела захлопнуть дверь до того, как у Михалыча сверкнула мысль в голове, что он чего-то тут не доебал…

Наташа и Ийечка сидели друг напротив друга, нежно касаясь коленками и увлечённо болтали о чём попало, когда каким-то ураганным порывом в купе внесло Марину.

– Девочки! А что я вам в клювике принесла! – восторгу её не было предела, а подрагивающим ногам покоя: она уже разворачивала коленки перед слегка опешившими девушками.

– Интересно! – Наташа подвинула левую коленку Марины поближе к себе. – Отправлялась ты, вроде бы, не для этого…

Из губок Марины выглядывала жемчужная капелька спермы Михалыча. Две аналогичные подсыхали на развёрнутых ляжках. «Дай, попробую!», Наташа притянула Марину к себе за задницу под улыбку и распахнутый взгляд Ийечки. Глубоко засунув язык Марине в легко расступающееся влагалище, Наташа полноценно лакнула и заурчала, покусывая подтекающую горячую пизду. Когда её губы обняли в тугой засос сморщенный клювик клитора, Марина засмеялась:

– Ох, Наташенька! Не выйдет ничего! Я спокойна, как море Флоренции. Этот троглодит выебал меня, как волк овечку! …Ийечка, извини, пожалуйста! Но он действительно ебётся, как полинезийский аллигатор! – добавила она, заметив вспыхнувшие при таких высказываниях о её дядечке ушки Ийечки.

– Прелесть моя… – Марина уже вновь зажимала Ийечку на своей подушке. – Михалыч… Дядя Женя твой мне сказал, что тебе бы он не отказал и так… Ебалась из-за тебя!

Ийечка смущённо зарделась, а Марина радостно теребила уже пуговки у неё на грудке: «Ты на всю ночь свободна, как пёрышко, моя ласковая! Я люблю тебя…».

Язык Марины блуждал вокруг остреньких сисечек Ийечки, а Наташа рылась в Марининой сумочке в поисках фотоаппарата. Закинув полы халатика Марине чуть ли не на плечи, Наташа блицнула вспышкой, и «Кодак» запечатлел раздевающую Ийечку искусительницу в самом развёрнутом виде. Ийечка легонько сопротивлялась и чуть отталкивала Маринины руки, голову, губы, что приводило Марину в возбуждающееся неистовство. Она, подолгу задерживаясь, целовала Ийечку в губки, в шейку, в грудки, в подмышки и во впадинки изящно-тонких ключиц. Когда алчущий ротик добрался до крошечного пупка, Ийечка сама уже беспокойно раздвигала ножки под натягивающейся всё сильней жёсткой форменной юбочкой. Но сил у Марины достало только на лифчик и форменные белые гольфики. Она стянула с Ийечки белоснежные носочки и принялась выцеловывать пальчики на ногах. Бедная девочка застонала и заёрзала попкою. От пальчиков Марина перебралась к лодыжкам, к коленкам, к… тут тёмно-синяя юбочка положила чёткий предел её радости. Тогда Марина задрала юбочку на пупок и не в силах больше удерживаться прильнула к заветным тёплым губкам Ийечки прямо через мягкие трусишки. Некоторое время она лизала и посасывала их тёплую влажную ткань, отрываясь лишь на короткие мгновения, чтобы предоставить Наташе возможность сфотографировать всё сильней намокающий вид. А затем, поддев двумя острыми коготочками за краешки, Марина просто разорвала трусики Ийечки в промежности и припала к показавшимся розовым губкам всем своим жаждущим алым ртом. Ийечка в блаженстве, улыбаясь, прикрыла глаза и высоко закинула головку – её ручки прижимали за волосы голову любящей её Марины к животику. Марине показалось, что она почти достала до дна узенькой писечки, и её возбуждённый язык заметался в восторге и нежности по сжимающему его со всех сторон ущелью Ийечкиной пизды. Ийечка вся задрожала попкою и сильно напряглась животиком: бедный ребёнок, она ещё не умела долго переносить мук любви. Пися Ийечки сильно сжалась, почти выталкивая ласкающий её язычок, и Марине в ротик спустились скромные капельки девичьего оргазма… Наташа крупным планом сняла мокрые пятна подмышек синего форменного пиджачка Ийечки, её раскрытые губки в разорванных трусиках и безумное выражение полуприкрытых в радости глаз…

За окном уже стояла по южному чёрная летняя ночь с россыпями звёзд на небе и с созвездиями жёлтых электрических огоньков на земле. Тёплый ветер играл с давно высохшими Маринкиными простынями на верхней полочке.

– Девочки, сил уже нет! Я покурю! – жалобное обращение адресовалось в основном Наташе.

Наташа согласно кивнула и продолжила фоторепортаж, снимая расслаблено сидящую с сигаретой в пальчиках голую Марину, всё тело которой покрывала нежными поцелуями благодарности Ийечка в своей окончательно расхристанной железнодорожной форме. Форма сильно мешала, и Ийечка сама легко справилась с ней. Наташа последовала её примеру, и через минуту в купе засияли прекрасной наготой сразу три женских тела.

– Отдохнём хоть немножко! – Наташа на четвереньках возилась под Марининым диванчиком, а Марина, пользуясь случаем, щекотала ей кончиками пальцев мягкий чёрный пушок в щелке. – А то… мне из-за вас и любить будет скоро нечем… У меня живот уже к спине прилипает!

В результате Наташиных усилий на столе появилась ушедшая днём в андеграунд бутылка «Московской». Действительно, об ужине в любовных треволнениях все просто забыли. Кефир у Наташи давно закончился, поэтому было решено выпить «по маленькой» понятно за что.

Через час тостирование любви достигло трёх раз и было единодушно прекращено, «чтоб не усыпила». Марина вспомнила, что ей «надо» и, накинув халатик, скрылась за дверью купе, а Наташа с Ийечкой принялись без излишних посягательств целоваться «только в губы», лёжа на Наташином диванчике и скользя чуть прохладными голыми телами друг о дружку.

В коридоре вагона было уже по ночному пусто и все двери были плотно закрыты. Тревожились хлопающие занавески на открытых фрамугах, и один из неоновых плафонов загадочно кому-то подмигивал. Совершенно случайно с Мариной произошла лёгкая оказия. «Надо» Марине было в одной стороне, но понесло её почему-то совершенно в другую. «Блин!», подумала она, обнаружив себя перед дверью купе проводников, «Я ж не сюда ещё!». Но на её счастье туалет был открыт и в этой части вагона. Вздохнув свободно и умывшись, Марина почувствовала прилив самых что ни на есть животворных сил природы. На обратном пути мимо купе проводников она уже не прошла…

Михалыч изучал передовицу «Известий» в свете настольного ночника, когда в дверь купе осторожно постучали. «Открыто! Входи!», по ночам во время дежурств Михалыч был рад любому гостю. «Можно?», Марина мягкой красивенькой кошкой проскользнула в ночное купе. «Ты? Чего? Неужто соскучилась?», Михалыч сдвинул очки на нос, «Тогда дверь хоть щёлкни там за собой!..». «Михалыч, а скоро станция?», Марина спешно снимала халатик, путаясь в как на зло затянувшемся пояске. «Утром…», пошутил Михалыч, смеясь сквозь очки, «Не волнуйся. Минут через сорок лишь будем в Аврораграде… И то, если нагоним график ещё!». «Раз..здевайс..ся уже…», Марина голая уже сидела рядом с ним, прижимая крепкую мозолистую пятерню Михалыча к своей пизде и сама стараясь пробраться ладошкой к нему в надувающиеся штаны. «На службе, извини, не могу! Разве что китель», Михалыч сбросил дорожный пиджак и, подумав, форменную рубашку, под которой оказалась черно-полосатая тельняшка, так и оставшаяся на нём. Расстегнув ремень на штанах, Михалыч сунул под нос Марине вздутую голову своего промысловика: «Ну, соси!». «Ммм…михалыч», заоблизывалась Марина с головкой крепко сжимаемого ею члена, «Я не сказала… тебе… Там-ммм… в тамбуре… обе двери нараспашку…». «Иди ты!», Михалыч даже опешил от такой служебной неприятности и опять растеряно заморгал, как дитё: и нашла ж, умница, время вспомнить – ну куда теперь вот с таким хуем идти! Михалыч крякнул с досады: «Эк..к-ха! Не врёшь?». «Мих..халыч…», Марина томно закатила глаза, хватаясь языком за надутые щёки головки, «Ммм..михалыч, пожалуйста!.. Ммихалыч… выеби меня, пожалуйста, в задницу, если я вру!». Михалыч облегчённо вздохнул женской шутке и засмеялся:

- Ну нет уж, Марьюшка! В задницу – профиль не мой! Это куда-нибудь на сторону. Да ты сама посмотри, ну куда мне такого совать в тесный лаз?! Он в основной-то ход не ко всем заходил, а ты удумала вывернуться – жопою до судьбы!

- А может войдёт? - Марина несколько деловито отстранилась от хуя и стала мерить его кулачками.

- Не войдёт, и не мылься! Давай лучше заново надвигай своё тёплое гнёздышко, покачаемся…

- Михалыч, один момент! - Марина схватила с полки какую-то простыню и одновременно со звуком дверной защёлки исчезла из поля зрения чуть обалдевшего ветерана-проводника…

Ийечка тихонько ойкнула, а Наташа запустила ей средний пальчик в порядком намокшие лепесточки влагалища, когда это кутающееся в простыню привидение влетело в купе. Марина спешно копалась в сумочке. «Ага, вот…», в руках её матово блеснул здоровенный загрансамотык. Ийечка даже онеметь не успела от удивления, а Наташа хихикала уже вслед вновь столь же молниеносно исчезнувшей Марине.

…– Михалыч, а ну приложи! – Марина, запыхавшись, сравнивала размеры двух практически одинаковых агрегатов. – Этот входит…

– Ядрён пизда с дыркой круглою! – Михалыч даже обомлел. – Это ж где ты такое удрала чудовище? Никак – самотык!

– Самотык… самотык… – Марина уже отбросила резиновую свою игрушку в угол и перекидывала ногу над торчащим хером Михалыча, закусив озабоченно губку и осторожно присаживаясь жопою на его торчащего вверх елдака, – давай, милый, давай… Покачаемся…

– Покачаемся, так покачаемся… – Михалыч понял, что заново недооценил способности этого беложопого урагана и во второй раз уж решил не совсем осторожничать.

Он ещё немного придерживал Марину за талию, пока та елозила жопою, ища сжатою дыркою горячую головку, а потом уже, чуть лишь почувствовал, как тугое кольцо привпустило в себя самый конец, сжал покрепче Марину за талию и с одного маху враз посадил эту большую мягкую задницу к себе на колени. Марина раскорячилась ногами вширь и застонала от глубины ощущения ворвавшегося в задницу на весь рост жаркого гобыльца.

«Ох..хо-хо! Ой, бббляя-а!..»

«Ну что, голубушка? Довыёбывалась жопой садиться на хуй! Эт тебе не табурет со скамейкою!», Михалыч довольно посмеивался, вовсю в руках балуя белыми литыми грудями Марины, «Передохнёшь чуть или дальше качаться поехали?..»

«П..п..пиздец… прости, Михалыч…», Марина пыталась пошевелить разъехавшимися в стороны коленками и ощущения в заднице оживлялись и не давали ей говорить, «П..п..поехали!..»

Михалыч с удовольствием закачал жмущую горячим кольцом его хер жопу под своим животом. Марина упиралась руками в плечи ему, ногтями сжимая готовую лопнуть тельняшку, а потом обеими ладонями стала сильно растирать свой живот, не решаясь ещё прикрыть от Михалыча яркий вид насаживаемого на хер кольца. «Давай уже, озоруй!», прикрикнул даже на неё Михалыч, видя, как жалобно пускает соки пизда, и Марина обеими ладонями юркнула под живот, выдрачивая своё вновь проголодавшееся сокровище. Но Михалычу всё же покрепче пришлось: он впервые ёб своим гобыльцом женщину в сраку, и тугая резь кольца у самого корня живо его подвела. Под саму черту… Михалыч схватил вдруг резко воздух во всю грудь, облапил всю Марину, прижал к себе и вывернул белую мягкую руку ей над плечом, целуя в крепкий засос женский запах мохнатой подмышки. Хуй его уже лил замершей Марине в жопу порция за порцией струи жаркой его малафьи… Замершая Марина с зажатыми между животами ладошками чувствовала, как её колотит успокаивающаяся дрожь уходящего возбуждения – кончить она так и не успела.

– Оо-й… бб-бля!!! – Михалыч сидел на диване, отдуваясь и приходя в себя. – Дай пиздень тебе хоть погоношу… пальцем, что ли… или этим твоим… Ведь без ломо́ты осталась же!

– Ну тебя, Михалыч, в пизду, с твоею ломотою! – Марина смело кокетничала, поправляя глазки у зеркала и даже жопою чуть повиливала, так как Михалыч минуты на три был безопасен, как пролитый дождь. – У меня есть, кому гоношить… Второй раз к девочкам без трусов и потенции я являться совсем не намерена… До утра!

Михалыч только крякнул в моряцкий ус: «Вот пизда!». И чуть позже: «Самотык! Забыла хорошая… Ну да ладно – погодя занесу!». Приближалась станция спящего города Аврораград.

Марина вошла в купе, томно раскачивая задницей и небрежно помахивая своим алым халатиком в руке. Вид у неё был разъёбанно-умилённый.

– А я думала ты пописять… – Наташа с усталыми глазками гладила по головке сидящую на корточках перед её писей Ийечку и ещё улыбалась Марине.

– Ходил один мой приятель в лес пописять… – рассказывала Марина забираясь ещё плохо слушающимися ногами на свой диванчик, – …встретил мишку там косолапого… так заодно и покакал…

– Так ты всё это время что – какала? – Наташа всерьёз обеспокоилась за физическое здоровье Марины.

– Ну уж скорее наоборот!.. – Марина застряла в какой-то полураковой позиции, стараясь поправить сбившуюся под неё простыню, и ей было почти не до смеха. – Ты бы, лапонька моя нежная, лучше лизнула б разок у меня молока от Михалыча, а то вся протеку на постель опять! Отлижи, а, Наташ?

– А можно я? – Ийечка снизу обернулась к высоко задранному Марининому заду.

– Ийечка, солнышко моё бесподобное! – Марина обернулась навстречу из-за своей задницы, позабыв о простыне. – Нельзя ни в коем случае: я же говорю – всё было совсем наоборот! Ты ещё маленькая! Нельзя! Видишь?

Марина сильно раздвинула обеими руками свои ягодицы, показывая, почему именно нельзя. Разъёбанная дырень жопы ещё не сошлась мокрыми краями и перед Ийечкой пульсировало в слипшихся от спермы волосиках широкой чёрной дыркой очко. «Ну и что… Я осторожно!», Ийечка поцеловала Марину в левую оттягиваемую булочку. Затем она так же поцеловала в правую, а потом принялась целовать Маринины пальчики, приближаясь всё ближе к разрезу попы. «О, господи! Она “осторожно”!», Марина вздохнула от прилива хлынувших в неё чувств, опёрлась щекой о полотенце на стенке и поневоле выпустила из рук ягодицы. Ийечка тут же взяла её большие булки в свои ладошки и раздвинула их ещё немножко. Кончик носика её коснулся края разверстой дыры, щекотнул несильно, пробегая по самым краям, и Марина взвыла от радости. «Ийечка… Прелесть моя!.. Я сейчас здесь умру!!!». Наташа, уже вновь позабыв о подкрадывавшемся к ней сне, тихо хихикнула и взвела затвор чуть скрипнувшего «Кодака». Ийечка погрузила язычок в трепещущую раскрытую дырку, и лицо её наполовину скрылось между пышных ягодиц Марины. Через минуту Марина не вынесла сладких терзания, резко обернулась и поцеловала Ийечку в весь перепачканный Михалыча малафьёй ротик. «Теперь здесь… солнышко… потереби мне губками здесь… пожалуйста!..», Марина, задыхаясь, сжимала в пальцах вздувшийся до багряного сосок клитора. Ийечка ухватилась губками за пунцовую большую головку и замотала в стороны всем лицом. Марина зажевала полотенце со стены. Сильные сотрясающие конвульсии пошли по всему её телу и горячие упругие струйки ударили Ийечке в носик. Ийечка тут же перехватилась губками за влажные лепестки и всем ротиком вжалась в оргазмирующую Маринкину вульву. Носик её упёрся в нежную струнку перегородки попы с влагалищем, и девушке совсем нечем было дышать. Но Ийечка тихонько и быстро проглатывала, до тех самых пор, пока не опустошила до капельки всю пульсирующую в неге Маринину пизду…

Марина обессилено растянулась на постели. Наташа прикрыла несущую уже прохладный ветер фрамугу и затянула Ийечку к себе под простынку. «Всё, моя девочка, хватит баловаться! Немножко подрочим и спать…», она щёлкнула выключателем и светлый неон сменился уютным дежурным освещением. Подумав, Наташа выключила и его.

Через несколько минут погружённое в ночную темноту купе медленно погружалось в покачивающиеся на рельсовых стыках сны…

– Доброе утро!

Наташа с наслаждением потянулась на краю своей нижней полочки, не открывая глаз и всем телом ощущая приятное соприкосновение с горячими со сна нежно-бархатными формами Ийечки притиснутой к стенке купе. Через несколько прекрасно-бесконечных секунд взор её сбросил, наконец, пленительные пелены утренних снов, и она чуть не рассмеялась совсем: запирать дверь (хотя бы на ночь!) так и не вошло, оказывается, вчерашним днём у них в привычку; на пороге купе стоял Коля со слегка ошарашенным видом и в остатках приветственной вежливости; из-за плеча его, чуть подпрыгивая от восторженного любопытства, то и дело выглядывала его жена Танечка; вид же Наташиных спутниц ошарашенным только слегка назвать было никак нельзя – Марина, спавшая в одном пеньюаре, больше схожем с полупрозрачной туникой, со свирепо-растроенным внезапной побудкой лицом скрывалась за собственными коленками на своей полочке где-то в районе подушки, а распахнутые во всю ширь глаза приподнявшейся на локотке Ийечки выражали смесь ужаса, непонимания и полнейшей от всего отрешённости…

– Коля с Танечкой! – Наташа, как смогла, удержала приступ нечаянного смеха и лишь улыбнулась на всех. – Приехали…

– Здравствуйте… – Марина шарила руками по полке в поисках провешенной на просушку и позабытой вчера на втором этаже простыни. – Доброе утро…

Ийейчка от нахлынувшего на неё стыда просто уткнулась всем личиком Наташе в плечо.

У Коли начал вставать…

– Ой, извините, пожалуйста! – с первым же шевелением своего друга в штанах Коля вышел из приключившегося с ним столбняка, и на его месте возникло отражающее бегущие за окном пасмурные перелески дверное зеркало.

– Ничего-ничего… – запоздало отреагировала уже вслед исчезшим гостям Марина и добавила, чуть расслабившись, наконец: – Очень даже приятно… познакомиться. Маша…

Наташа пряталась в приступе всё-таки посетившего её укромного хохотания лицом в области животика подгибающей коленки от щёкота Ийечки. Ийечка отбрыкивалась, рискуя на пару с Наташей оказаться на полу, и медленно возвращалась в осмысленный свой привычно улыбающийся вид.

Марина едва прикрылась сдёрнутой сверху своей простынёй и по плечи высунулась в коридор к пребывающим на чемоданах новым попутчикам:

– Извините нас, а? Мы через секундочку!

И через пять-десять минут, действительно, купе представляло из себя уголок вполне сносного пассажирски приличествующего порядка. За окном, то усиливаясь, то ослабевая, непрестанно лил дождь. Девять утра походили на шесть. И в свете неона у спешно опустошённого столика сидели с припухшими от сна веками три приведённые в божий вид пассии: Марина в атласе, Наташа в дорожном спортивном костюме и затянутая в чуть помявшийся галстучек Ийечка.

– А нас в девятый вагон посадили, пришлось через весь поезд пробираться! – рассказывала Танечка, устроившись на краешек свободного места рядом с Мариной, пока Коля запихивал чемоданы на антресоли купе.

– Так у нас станция маленькая, всегда в бригадирский сажают, – пояснил Коля, спрыгивая на пол и протягивая руку по очереди Марине и Ийечке. – Будем знакомы – Николай! Танечка…

– Марина… – Марина потрогала осторожно кончиками пальцев протянутую широкую ладонь.

– Ийя… Летина… – ладошка Ийечки утонула в объёме Колиной лапы. – Очень приятно. Ой! Мне же честное слово пора! Извините, пожалуйста… Дядя Женя всю ночь ведь, наверно, не спал!

Проводы Ийечки на службу состоялись по всей форме: Марина устроила на своё место Колю с Танечкой, а сама со всей тщательностью с помощью разведнабора из косметички помогла устранить или хотя бы замаскировать Ийечке перед зеркалом все следы миновавших ночных треволнений; Наташа, как могла, пыталась мешать слишком экстренному испарению милой Ийечки – гладила её по коленке, пытаясь забраться под юбочку, пощипывала за соски под жёстким бюстгальтером и старалась лизнуть в прикрытый воздушно-белой прядкой волос нежный чудо-висок… Пять минут совместных усилий привели Ийечку во вполне соответствующий правилам следования служебный вид, и, открыв дверь, Ийечка выскользнула в коридор из купе в надлежащем образе разносящей дорожно-пассажирские мелочи проводницы.

Коля с Танечкой со всем вниманием наблюдали процесс вплоть до напутственно-ласкового шлепка Марины под попку улетающей Ийечки, и когда дверь за этим очарованием закрылась, Коля не выдержал и уточнил:

– Девочки, а шахмат у вас с собой нет?

И потом, переодеваясь в туалете, подумал «Блин!», когда понял, что теперь его полувздувшийся причиндал под мягким трико будет виден всему пассажирскому составу вагона.

Кареглазая Танечка переодевалась в купе и подобных тревог не испытывала – девчонки рядом уже накрывали на стол, Наташа распрашивала об общих знакомых, а Марина с некоторым сомнением смотрела на пятизвёздочную чекушку араратского коньяка в сочетании с нарезкой из помидор с огурцами.

Впрочем, коньяк было решено оставить на десерт, и варварское сочетание перестало ему грозить. Завтрак же под знакомство получился настолько оживлённым, что плавно перетёк в обед. После обеда все, не сговариваясь, устроились отсыпаться, и пару часов в купе можно было слышать только шелест переворачиваемых Наташей страниц: ещё с детских лет спать днём она могла лишь по очень большому настроению и предпочитала обычно нечто более увлекательное простому обогреву щекою подушки.

В этот раз ей сильно хотелось увидеться с Ийечкой, но та на самом деле была сейчас занята – на сто вёрст округ приближавшегося Натадара находилась санитарная зона, хлопот было у дежурившей Ийечки полон рот и даже возможности вместе встречать и выпроваживать пассажиров не было. А всё утро Наташа нахально пялилась в тёмно-сиреневые треники Николая на причинном месте. Заметно торчавший в направленьи пупка бугор приводил в беспокойство вопрос у Наташи: когда же Колька не вытерпит выебать Танечку – прямо днём или всё же дотерпит до вечера и дождётся отбоя?

Марина, на этот раз не обладавшая вчерашней своей бесшабашностью, бесцеремонностью такой не располагала и во время длительной трапезы на хуй Коли в штанах бросала лишь мимолётные взгляды украдкой. А теперь она просто спала, повернувшись ко всем своим спутникам жопой.

По прошествии шестнадцати ноль-ноль часов вечера Наташа сочла подобный Маришкин ракурс невежливым и, отложив книгу в сторону, тихонько опустила ноги с полки и, сев, призадумалась на чуть-чуть, созерцая пышное великолепие туго стянутых простынёй булок. Задница, спору быть не могло, была просто страх аппетитная. К тому же край её в вагонном потряхивании сместился и нависал немного над полочкой, покачивая дутыми дынями, что приводило в лёгкий тревожно-безумящий животик восторг. Но будить сладко спящую Маришку Наташе пока совсем не хотелось, между тем как натянутая простыня представляла из себя самое серьёзное препятствие на пути всевозможных фантазий в вариантах использования этой головокружительной задницы в не самых мирных Наташиных целях.

На семнадцатой секунде раздумий проблема уже начала досаждать Наташе своей затруднительностью, и она чуть прикусила нижнюю губку, но позабытые на столе Мариной маленькие маникюрные ножнички выявили всю мнимость казавшейся неразрешимости. Всё так же в осторожности стискивая острыми зубками краешек губы, Наташа аккуратно прокралась ножницами по разъезжающейся ткани простыни, ало-атласного халатика и по тонко-китайскому шёлку трусов. То что она натворила ей очень понравилось – волосатая Маришкина пизда теперь зияла в колоссальной прорехе полностью высвобожденно и в отличие от всё ещё стиснутых тканями булок задницы дышала в такт дыханию хозяйки почти заметно, легко и свободно. Алый зёв до этого плакал в трусы – во сне Маринке что-то там грезилось – и сейчас предстал перед Наташей во всеразвёрнутом краями влажно-поблёскивающем обаянии. Тихонько скользнув коленками на коврик в проходе, Наташа приблизила лицо к пылающему в Маринином сне жару раскрытой пизды. Пахло вкусно, пряно и от инопарфюма смешно. Со всей осторожностью, почти внечувственно Наташа поцеловалась с крупными валиками больших губок, лишь согрев их дыханием. Второй поцелуй был уже немного плотней, а язычок тонкой трубочкой вскользнул в горячую мокрую дырочку и замер там. Марина спала без задних ног. «Не спи солдат – проспишь пехоту!», подумала ей в напутствие Наташа, и «пехота» ринулась в глубокую разведку. Чуть кислило и всё сильней горячо текло, Наташа вжёсткую шарила язычком по мягким податливым стеночкам жаркой пещерки и топорщившиеся кущи волос на пизде Марины щекотали ей носик. Нализавшись вдоволь, она выдернула уже смело, не боясь больше разбудить, язычок и обвилась губами вокруг напряжно показавшегося клитора. Сосать было совсем уж упоённо, Марина заворочалась сонно на полочке, и Наташа двумя руками, сильно сжав, развела для удобства обе половинки её сраки пошире. Простынка хрустнула дальше швом, трусы и халатик разъехались самостоятельно и бесшумно. Вжавшись всем лицом Марине в промежность, Наташа чувствовала прикрытыми веками мягкое тепло правой булки и дёргала в губах скользкий ставший огромным сосок. «Уумх… А-ах!», Марина пробиралась на помощь своей пизде изо сна, но было поздно: жопа её резко вздрогнула и задёргалась, как заведённая, сотрясаемая конвульсиями нахлынувшего оргазма, пизда звонко хлюпнула о Наташин подбородок и в первую стремительную струю прыснула… «А-а-а-а-а-а-ах!», Марина вцепилась на выдохе в уголок подушки и зажевала хлопчатобумажную наволочку, чтоб совсем уж не заорать. «Ну вот умница!», Наташа, отстранившись с раскрасневшимся мокрым лицом, похлопала вздрагивающую попочку по щёчкам и взялась пальчиками за нутрь пизды, приоткрыв. И ещё пара горячих струек в ответ напористо брызнули ей на грудь, измочив вконец ворот футболки.

«Наташка, бля, ты что наделала?!», Марина сидела на полочке укутанная в сбившуюся простыню с широко раздвинутыми ногами и пыталась заглянуть куда-то себе в очко. От усердий её простынка ещё больше похрустывала убегающим швом, а трусы разъехались до самой резинки. Наташа сидела на коленках на коврике и взглядом изображала жалобно-неповинного кролика. «Как теперь с жопой такой по вагону?», Маришка оставила терзать дальше трусы и наклонилась, впиваясь в Наташины губы. Поцелуй вышел жарким, поскрипывающим от чувств и затяжным. Возможно именно это его влажно-упоённое чмоканье и пробудило, наконец, спящую на верхах парочку юных молодожёнов, перекрыв дежурный постук вагонных колёс.

– Ребят, не спускайтесь пока – я переоденусь… – Марина выбарахтывалась из объятий растерзанных чувств простыни, халатика и Наташи.

«Ребята» не спустились. Им и так хорошо было видно в зеркало. И, перемигиваясь, Коля с Танечкой вовсю наблюдали, как трясёт налитыми белыми буферами и порядочной жопою переодевающаяся в джерси-блузку и внедорожную юбку Марина.

– Зря! – комментировала Наташа со своего диванчика, сидя с поджатыми лапками на подушке. – Только помнёшь, да и неудобно. Прикиньте там, Маришечка халатик порвала как-то нечаянно… Говорила ей не ходить писять без меня по вагону! Там же шатает! Зацепилась, наверно, за что? Не ушиблась хоть?

– Натка, брысь! – Марина извлекла "обеспокоенную" Наташину руку из-под своего лобка и завершила экстренный туалет. – Всё, ребят.

Предстоящий вечер было решено организовать "при свечах". Организация, впрочем, затронула лишь активистов: Марина изготавливала из походной снеди какое-то празднично-пышное великолепие, а Коля добывал в ресторане и по запасам проводников коньяк, сигареты и кофе. Наташа, сказавшись «заботливою подругой», со всем случившимся с ней вдруг прилежанием заштопывала Маришкин халатик аккуратной стёжкой по новому шву. А Танечка после трёх категорически отвергнутых и в результате бесплодных попыток оказания помощи хозяйничающей Маринке сидела теперь просто на обратном конце Маришкиной полки и листала выданный ей загранманьячицей "Necckermann". О её голые вытягиваемые из-под цветастого халатика ножки то и дело спотыкалась присаживающаяся и подскакивающая в заботах Марина, но хозяйка же полки ни за что не отпускала её наверх, каждый раз лишь спохватываясь зацепившейся задницей и легко касаясь в извинительных жестах тёплых икр.

Ближе к восьми всё было, наконец, готово. Трапециевидный столик купе представлял из себя некое подобие своего продвинутого собрата с королевского раута, вместо свечей светили четыре включенных по полочкам ночника, и тёплое содружество четырёх пассажиров дальнего следования уютилось в готовности приступить к скромному торжеству. Танечка с Колей сидели на отведённом им месте Марининой подушки, а Марина бедро в бедро прижималась восстановленным на ней алым атласом к Наташе. Весь полуинтим создавшейся почти праздничной атмосферы чуть не порушил Михалыч:

– Чай пить будемте, граждане-сотоварищи, пожалуйста вам?

Его усатое вдосталь лицо нарисовалось на пороге купе с нах и сдавшейся бы тут всем его вежливостью.

– А где Ийечка?!? – спохватилась ответом ему, всполошившись, Марина. – Ты куда, старый вкусный хрен, Ийечку дел? Она же обещала придти!

– Оп, а вона хто тут! – подивился-обрадовался непонарошку Михалыч, разглядев в полумраке пылкий атлас своей ночной через ж.. наездницы. – Значит так. Ийечка отдыхает пока – ей дежурить в ночь. А чай, так понимаю, тут пока совсем ни к чему! Что понадобится – обращайтесь. Пути доброго в зачинании!

Он сторожко прикрыл дверь за собой и исчез.

В купе вновь воцарилось мирное расположение, и вечер при свечах вступил в свои права.

Пилось не много, но весело. К началу десятого всё приканчивалась ещё вчерашняя бутылка «Московской», а коньяк по-прежнему украшал стол своей непочатостью. Но трепалось легко и свободно. Обсуждалось тотальное разоружение, прохождение целины и полёты в космос во сне и наяву. Марина соскользнула с рельс светско-житейских манер совершенно ни к селу (речь шла о недавней свадьбе Коли с Танечкой вообще-то) и уточнила:

– Ребята, а как вы относитесь к групповому сексу?

Наташа поперхнулась улыбкой над бутербродом с икрой и повела на Марину всей исполненной силы укоризной очей:

– К какому ещё сексу?! Ты чё – обалдела? Девять вечера. Им же по расписанию давно уже пора ебаться и спать! Ну что ты ещё там придумала?

– Ну не знаю… – Марина прикинулась мышью в глубокой разведке. – В Нью-Орлеане так принято сейчас… По-моему очень даже и ничего.

– Нью-Орлеана в этом месяце отстаёт от показателей среднесоветского Светланополя по всем культурно-интеллектуальным параметрам как минимум на три процента! – напомнила тогда ей Наташа.

Коля с Танечкой хихикали.

– Ну не знаю… – Марину чуть заклинило, – я хотела как лучше…

Она встала с диванчика и потянулась так, что из-под короткого края халатика стал виден тёмно-лохматый краешек её волосатой пизды. Всем стало ещё чуть смешней…

– Коль, а выеби Таньку прям щас? – прервала Наташа их наметившееся бурное веселье. – Чё вам там по верхним полкам прыгать? А мы посмотрим…

Молодожёны забыли смеяться и чуть растерянно переглянулись друг с другом.

– Чё, жалко что ли? – Наташа сунула руку в трико, поправляя зашевелившийся клитор. – Танюш, ага?

Павшая на задницу рядом с Наташей Марина сидела с чуть приоткрытым в нечаянном волнении ртом.

– Ну… ладно… – Танечка с потерянными в неловкости глазами ещё раз взглянула на Колю. – Мне раздеваться, да?

– Можно! – махнул решительно рукой Коля и сам потянул с себя спортивную мастерку. – Наташка, только не мешать и не приставать с дурацкими советами! Попробуешь?

– Как получится! – легко согласилась Наташа, втягивая уже в обворожительном предвкушении босые лапки на полку, устраивая между ними спину Марины и шепча ей одной слышно на ушко «Я тебе подрочу, хорошо?». – Всегда мечтала увидеть сцену настоящего семейного секса…

– Сейчас… – Коля выправил из штанов болтающийся гобылец величиною в ладонь, – увидишь…

Танечка сидела уже в уголке в одних трусиках и, заломив за спину локотки, растёгивала лифчик. Две маленькие округлые сисечки её выпрыгнули из бюстгальтера одновременно и уставились на уставившихся на них зрителей крохотными выпирающими сосочками. Танечка завозилась с большими белыми трусиками, а Наташа прикусила Марину за ушко.

Раздевшись совсем до носков, Коля растянул Танечку по Марининой полке и устроился у неё между ног. Через пару минут в купе слышались только его сосредоточенное пыхтение и нечайно срывающиеся с уст Танечки ахи. Гонял Коля долго, изредка меняя ритм. Часто всаживал на глубину так, что хорошело заметно всем сразу – и Танечке, и забившимся в угол за столиком зрительницам. От вида его голой чётко прорисованной жопы с играющими мускулами Марина кончила… Танечка всё сильней подгибала безвольно подрагивающие коленки, и в упругие Колькины ягодицы уже некоторое время стремились вцепиться Танечкины ноготки на ногах. Марина лишь охнула почти незаметно у Наташи в ладошке и задрожала в плечах… Большие пальчики Танечки соскальзывали по покрытому блёстками пота телу Коли с его задницы на бёдра и снова рвались обратно. Марина даже не опрудилась толком на этот раз, и финал её был заметен только Наташе. Наташа лизала ей ушную раковинку изнутри, доводя до безумия и сильно проводила ладошкой по горячей судорожно сжимающейся пизде, размазывая по животику у Маринки всё скромно пролитое в жменьку ей озерце тихо-пологого спуска. Марина чуть не расплакалась от распирающих изнутри её чувств…

А Колька всё колотил в глубину раскрывшейся на все сто восемьдесят градусов Танечке. Задницы обоих висели почти на краю купейной полки, рискуя сорваться от сопряжённой качки их самих и летящего вперёд поезда. Коля сбросил левую ногу на пол и ебал уже с наподпихом, порывисто – Танечка начала переходить на откровенные выражения вслух своих рвущихся охов.

– Ой..ох! Ай!!! Коленька… Ой..ох. Ой!

Марина вновь начала заходиться в ловкой Наташиной ручке. Коля взрычал, аки морской ягуар, и засунулся весь в один мощный рывок, растягивая до предела гостеприимные объятья матки у Танечки и впуская струю… Танечка тоненько взвизгнула и забилась под ним холмиками круглых грудок своих о его волосатую грудь. Головка её заметалась по подушке из стороны в сторону, а ротик весь задрожал в перекосившей его лёгкой судороге… Марина из широко расставленных Наташею губ пустила две брызнувших струйки на коврик в проход и одну на бьющуюся в оргазме голую Танечкину щиколотку…

После этого стало особо тепло. Голый Коля сидел на Наташиной полке рядом с такой же голой Мариной. С заоблачных высей оргазмов им помогал возвращаться горячий кофе из термоса в сопровождении с десертными порциями трезвящего коньяку. А Наташа сидела рядом с Танечкой, обнимала всё ещё подрагивающие в ознобе совсем не от холода плечики и ласково гладила её по гладко-выбритому лобку. Собственно Наташа оставалась одна одетой в купе, но ей было некогда – мягкая маленькая пизда Танечки словно приклеила Наташины пальцы своей гладко-бархатистою нежностью, и ей было хорошо и так. Правда, очень хотелось.

– Пойду поссу! – Наташа нашла в себе силы на удовлетворение насущных инстинктов и поцеловала Танечку в щёчку. – Чтоб вернулась, все спят словно маленькие!

– Куда? Стой! – Марина вдруг не согласилась с ней и охватила за талию, прижимая к себе.

– Как – куда? – Наташа плюхнулась с ней рядом на полку. – Я сейчас все штаны промочу, Маришка, пусти!

– Нет, Наташ… – Марина что-то зашептала горячо ей на ушко.

– Ты чё – дура!?! – восторг в распахнувшихся Наташиных глазах засиял пятым в купе ночником. – Совсем с ума сошла, да? Ну, конечно, давай…

Она встала с полки перед Мариной и приспустила штаны вместе с трусами: «На!..».

– Не, так обоссымся только вокруг. Совсем снимай! – Марина нырнула лодочкой ладошки под Наташины кучеряшки и сильно сжала пизду.

– Ай! – Наташа подпрыгнула на одной ножке и затряслась в нахлынувшем нетерпении: – С..с..сейчас…

Выдернув ноги из треников, она расставила коленки наполную и пальчиками потянула за губки пизду:

– Ага… Давай…

Марина потянулась лицом и, обнимая Наташу за голые булочки, всем ртом мягко влипла в пизду.

– Только не щекотись! Ой… – Наташа почувствовала, как первый позыв облегчения начинает несмело ещё струиться в Маринкин подставленный рот. – Ой… Ох же как хорошо!..

Марина принялась чуть судорожно из-за лёгкого дискомфорта проглатывать Наташин горячий ключ.

– О-ой… прелесть… – ключ крепчал и превратился в стремительный горный ручей.

Марина, рискуя захлебнуться на сухопутном транспорте, сглатывала, как заведённая.

– Ой-иии..ух! Уууфх! Ма… ма… мари… ночка… – поток ослабел, но Наташа вцепилась в Маринину голову, сильно прижимая к себе и ёрзая истерпевшимся за вечер клитором по её зубам и губам. – А-а-апс!!! Уфх! Уфх! Уфх!

Сотрясаясь всем телом и ударясь коленками о край диванчика, Наташа кончала «Мариночке» в рот…

– Здорово! – Коля не выдержал – закурил.

Прижимаясь к нему большими голыми сиськами, Марина последовала его примеру. Танечка уворачивалась от ласковых щипков за голые сиськи оттяжно проссавшейся, кончившей и в облегчении не в меру развеселившейся в двенадцатом часу ночи Наташи.

– Да ну вас на, блин! – Наташа ойкнула вдруг и ускоренно полезла в штаны. – Я ж, бля, не по тому поводу собиралась, Мариночка… Мне ж "пока", а не "попи"! Или тоже может быть ничего?

– Ничего, – откликнулась из-за дыма сигареты на брудершафт Марина. – Просто нет настроения! Пиздуй уже, радость моя…

Она взвесила правильного леща по шнурующей кеды Наташиной заднице, и Наташа удалилась в пустой коридор с ощущением лёгкого приступа в попе.

Туалет вопреки всем мерфийским законам оказался не занят, и Наташа, второпях сдёрнув одну штанину треников, разгнездилась над металлическим унитазом. Торчать нараскарячку было, конечно, весьма как удобно, но приходилось мириться с этим странным железнодорожным обычаем. Наташа, надувшись в лицо, сосредоточенно наблюдала, как вылазит какашка, пока та не оторвалась из попы и не плюхнулась вниз. Наблюдала, как выяснилось, не одна.

– Мило… прелесть! – густой баритон над её ухом отправил две следующие какашки в зев унитаза автопилотом: дни и ночи открытых дверей, как оказалось, всё ещё продолжались…

Снизу-вверх свирепо-алым лицом она созерцала «Мыкытыча» заглянувшего в незапертую ею дверь и застывшего на пороге со всем вниманием к ней.

– Ты кто? – ничего более идиотского, как начать тут знакомиться, у Наташи в голове не приключилось. – Капрафаг…

– Нет, волшебник изумрудного города, – обладатель в три пальца рваных носков и потёрто-ободранного клифта впихивался в тесноту туалета, защёлкивая дверь за собой. – Спешиал фо ю!

Он расстегнул тёртый джинс, казалось, одним рывком пряжки и просунул горбатый, но мягкий ещё в приоткрытый Наташин рот: «Посмокти?».

Пахло рьяно – и из-за его, и из-за Наташиных дел тут… Но Наташа сосала вовсю подвернувшийся ей леденец, старательно накручиваясь на него головой, прикусывая за головку и пропихивая то за одну, то за другую щёку себе налившийся ствол. Что-то нравилось ей уже в нём, в этом полуживотном троглодите, но что – она понять ещё не могла. Минут через пять засопел, весь напрягся во рту, дунул так, что проскочило в живот… Потом потоком переполнило рот и полилось на грудь… Потом снова ушёл глубоко…

– Герхард Нитте! – послышалось из-за облаков прикрывшей упоённо глаза в этом сортирном безумии Наташе, и вздутый конец стал пытаться покинуть её всё никак не отпускающий ротик.

Всё в той же раскарячке она пыталась вернуться в себя, когда он невесть откуда своим белоснежным платком вытер ей попу, спустил унитаз и, наклонившись, поцеловал в ещё один головокружительный засос её заляпанный малафьёй разверстый от несхождения рот… И на излёте дыхания у обоих потом с трудом оторвался и выдохнул в сторону:

– Два!

Следующим утром Наташа обнаружила себя в объятьях мирно спящей со сквозящей по лицу улыбкой Танечки на Марининой полке. Коля спал наверху, а Марина, сидя на Наташиной майке, рассматривала проистекающую лёгкой струйкой ещё не усвоившейся малофьи свою липкую от ночных приключений пизду. В окно били первые лучи лишь подымающегося солнышка, и Танечка всё щурилась, улыбаясь во сне, когда Коля проснулся у себя на полке, заворочался, и почти сразу оказался внизу.

Хуй его торчал из-под задравшейся во сне штанины синих семейных трусов, и он тут же, не мешкая, полез на Марину – ебать. Марина легко запрокинулась назад на подушку, подставляясь на утренне крепкий стояк, и пизда её лихо захлюпала. Коля дербанил её уже так, что гулко погрохивала вся нижняя полочка – Танечка проснулась и сладко потянулась, зевая, за что Наташа тут же ухватила её губами за вынырнувший из простынок алый сосок. Разошедшаяся напротив парочка не произвела на Танечку никакого впечатления: с ночи ей пока совершенно не хотелось ебаться. А Коля осердился уже не на шуточную. Выдернул, поставил Маришку раком в проход, упёр головою в подушки и загнал прямо в жопу. Марина булками заводила от ощущений по сторонам, и вскоре оба разрядились, рыча и размахивая перед самыми лицами Наташи и Танечки лохмато-пунцовыми яйцами и раззявленной алой пиздой. По устам у пизды потекло, в рот, правда, никому не попало…

День сегодня вновь был исполненно-солнечным, от вчерашнего покрывала из облаков на небе не осталось и следа, а степные пейзажи за окном окончательно сменились полями и перелесками. Что всё вместе отчего-то располагало к застиланию бело-смятых постелей и к утренней чистке зубов. Коля был делегирован восхлопотавшей над пернатыми подушками женской частью на разведку, но, как выяснилось, гигиен-процедуры этим рассветом пользовались популярностью не у одного их купе, и вернулся он уже через минуту.

– Занял очередь… – улыбаясь, пожал плечами лузернувший посланник. – Мы последние в оба конца.

– Та фигня! – Наташа, быстрей всех управившаяся со своими наволочно-постельными, вчерашним диверсионным инструментом остригала коготки на руках. – У меня – есть куда. А вы тут хоть пообоссытесь все!..

– Пизда!.. – только охнула Маришка в ответ.

Но Наташа дёрнула её на полку к себе «Хватит стелиться!», и протянула розовые мизинцы обеих ног у неё по коленям, передавая ножнички: «На!».

Коля с Танечкой уселись «терпеть», а Марина, поцеловав по очереди выданные ей босые лапки Наташи принялась за их педикюр.

Коля периодически выглядывал в коридор на предмет сокращенья живого хвоста увитой полотенцами очереди, когда на пороге как всегда видением неземным возникла Ийечка:

– Извините, пожалуйста, вы будете чай?

В руках её был развёрнут дежурный блокнотик, а глаза выражали мольбу. «Девочки, я не могла вчера, честное слово!», потихоньку и полушёпотом, но со всем выражением на лице, оправдывалась Ийечка, «У нас "красная линия" пути была!..».

– Ой! Ийечка! – Наташа рванулась лапками с коленок Марины, по пути чмокнула её в щёчку и оказалась в проходе перед воздушной борт-проводницей. – Ийечка, мы…

Её руки обняли тонкую талию, а носик рылся под коротеньким краем рубашки.

– Мы бы с удовольствием… чай…

Язычок Наташи нашёл, наконец-то, пупок и забрался кончиком в крошку-ямочку.

– Но ммм… мы… Нам пока некуда!

Ийечка улыбнулась невольно чуть не рассмеявшись. Она продолжала стоять в дверях, а Наташа пряталась от возможных случайных взглядов мордочкой на её открытом теперь полностью Наташиными стараниями животике. Чтобы Ийечке естественней выгляделось со служебной тыловой стороны, Марина принялась вслух опрашивать Ийечку на предмет грядущих железнодорожных поблажек в пути относительно пассажиров.

– Проводник! – громко вопрошала Марина со строгостью литерной дамы, и Наташа, облизывая Ийечке вздрагивающий животик, действительно, чуть не припускала в штаны в приступах еле сдерживаемого смеха. – Когда уже будут бельё? Сколько раз?! Проводник, в конце-то концов, разрешите спросить сколько можно?!

Наташа вытерла лизанный-перезализанный пупик и пресс Ийечки вафельным полотенцем и принялась застёгивать её голубую рубашечку:

– Ну хватит! Всё. Впрямь тут с вами промочишься…

Ийечка с улыбкой выскользнула из купе, делая вид, что записывает в блокнотик все полученные пожелания. Кинула лишь вполголоса «Ребят, я скоро!..».

Наташа прикрыла дверь, лишив Колю возможности то и дело высовываться в проход.

– А, Мариш? – она тронулась коленками в шерстяных трико о голые коленки Марины

– Что, моя милая? – откликнулась Марина, ласково вскинув глаза на неё и стараясь сделать вид, что не ожидает любого из Наташиных подвохов.

– Зараза ты, вот что, – Наташа спустила по своим крутым бёдрам штаны и принялась пальчиками копаться в пизде, разворачивая вздутые губки на стороны и рассматривая их озабоченно: – Заставила мою пиписиньку вчера сцать тибе в рот!..

Марина смотрела на опущенные к пизде глаза Наташи.

– И сейчас хочу…

– Моя сладкая! – Марина не выдержала, и смех прорвался через неё лёгким порывом. – Давай!

– На! – Наташа от предвкушения заперебирала булочками, выставляя сильно вперёд свой распахнутый орган.

– Давай сюда мою вкусную девочку… – Марина втиснулась всем подбородком между жарких ляжек Наташи и прильнула всем ртом: «Угу!».

– Наша очередь на одного меньше! – резонно заметил Коля, бдительно придерживая на всякий случай дверь и поцеловав заодно Наташину задницу в левую подрагивающую в эйфории половинку.

– Мне ещё умываться! – на что возразила Наташа, сильно вздёргивая попой над лицом Марины, сбрасывая последние капли во всё ещё широко раздвинутый ротик. – Спасибо, Мариш!

Она чмокнула Марину в солёные губы и полезла к себе на подушку.

– Эгоистка ты, Натка! А я, а Танечка?.. – Марина снимала трусы.

– Переходим на автономный режим! – засмеялся Коля и щёлкнул дверным предохранителем.

Наташа вняла голосу совести и полезла со своей полки на когда-то Маринину, пытаясь сходу забраться к Танечке между коленок:

- Танч, а ты сможешь, а?

- Ну не знаю… - Танечка правда опешила, - попробую…

Наташа протянулась по полке, уперевшись лапой во вставший по новой Колин бугор, а Танечка, придерживаясь за столик осторожно присела над нею на корточки.

- Только плотнее садись, прямо всею пиздой… - Наташа тянула Танечку к себе на лицо. – Чтоб не разбрызгалась…

Танечка очутилась плотно половыми губками к губкам ротика Наташи и попыталась… Но получилось у неё выдавить из себя лишь две капли – писять девочкам в рот она, похоже, в своей жизни отчего-то не пробовала… Танечка сидела и чуть неловко ёрзала по Наташиному лицу. Вздохнув и почти оставив надежду, она взглянула на Марину и вздёрнула плечиками.

- Ну ты что, Танюш? – Маришка скинула халатик и голым тёплым своим животом прижалась к лицу Танечки. – Ну… давай… Нассы ей полный баллон!

Танечка рассмеялась глазами и чуть прыснула.

«Уумгу!!», раздалось вполне удовлетворённое из-под её животика сопенье Наташи.

«Давай!», Марина насаживалась своей разверстой горяче-алой лохматкой на ротик самой Танечки, «Давай, Танюш… Ну!..».

Танечка почувствовала, как горячая острого вкуса струя скользнула ей по языку и проникла в гортань. Она обхватила Марину за булки, изо всей силы прижалась к проссыкающемуся влагалищу всем лицом и сама пустила уже не поджимаясь наполную.

Марина карячилась ногами на полке и столике, вжимая голову Танечки в свою пылающую волосатку, Наташа чуть поджала подрагивающие коленки от чувств, а Танечка писала и глотала насквозь. Вдобавок ход поезда придавал движеньям Марины совсем уж коитального вида фрикции над терзаемым Танечкиным лицом и со стороны это выглядело так, будто Марина неизвестно и чем ебёт Танечку в рот… Что и запечатлел Коля своевременно оказавшимся рядом на столике "Кодаком".

- Как говорится, на память! – Коля продублировал снимок сползающей с Танечки Марины и выглянул в коридор – от очереди не осталось уже и следа…

А вечером уже не при свечах, а при полной неоновой иллюминации Марина показывала зажимаемой ею вместе с Наташею Ийечке «как надо ебаться». На примере вгоняющего под зад стоящей на четвереньках Танечке оголённого Коли. Танечка охала, Коля ебал и ебал, и размеренные шлепки звонко раздавались в такт перестуку рельс. Округлые сисечки Танечки сильно вздрагивали от толчков и резко качались, содрогаясь подвижной упругостью, попка вминалась и дёргалась из стороны в сторону, а спинка вся прогибалась вниз и навстречу ходуном ходящему во влагалище хую. Ийечка тискалась обнажёнными коленками одна об одну, учащённо вздыхала от каждого Наташиного щипка и пожимала плечиками от Марининых поцелуев в шейку. Взгляд её блуждал по голым телам Коли и Танечки. Танечка вскрикнула, кончая, и у Ийечки второй раз уже потекло несмело в ладошку Наташе. Она спрятала голову на груди у Маринки и забилась в совместном с Танечкою оргазме…

А потом, когда Танечка без сил сидела на диванчике с приоткрытыми ножками, а хуй Коли стоял всё так же башкой в потолок, Марина предложила всем вместе уболтать Танечку на «попробовать в задницу». Танечке в этот момент было так хорошо, что ей и в передницу-то было уже ни к чему, но и сил ведь на сопротивление никаких за ней больше не наблюдалось…

Марина широко раздвигала мягкие небольшие булочки у опрокинутой в подушки Танечки, а Наташа, смазав Ийечке пальчик шоколадным сливочным маслом осторожно вводила его в тугую дырочку узкого сфинктера. Танечка замирала в тревоге, Ийечка руководимая Наташею прикрывала периодически в смущеньи глаза, а шоколадная дырочка в попе разбегалась тонкими лучиками морщинок во все стороны при каждом погружении Ийечкиного пальчика уже по самый почти кулачок… Подобное нравилось всем, но когда Коля попробовал всунуть свой хуй, стало больно, и хуй застрял только с тёплой головкой в кольцевом зажатом проёме. Танечка жмурилась в глазки, старась стерпеть, Коля торчал, как вкопанный, и лишь дрожал всё сильней задницей, Марина искренне радовалась:

- Ну и то! Глянь, нормально – впустила уже!.. Дальше чуть!

Но дальше уже не потребовалось. Коля весь содрогнулся от бёдер до плеч и затрясся, кончая в крепких тисках девственного ещё сфинктера. Струи вышли все Танечке внутрь, и Танечка размеренно задышала, ощущая внутри себя разливающееся тепло…

А следующим утром Наташа выпроваживала с чувством непрощающего их огорчения всех своих попутчиков в Ленинграде. До её тихого Ленинакана оставалось ещё добрых сто километров пути, и Наташа им всем пообещала жениться на Ийечке за оставшиеся сорок минут «чтоб они знали». Марина просила не делать этого и отложить до субботы, когда она клятвенно пообещала нарисоваться у Наташи в гостях. Коля ржал. Суббота была послезавтра. Танечка целовалась по очереди с Наташей и Йечкой. Наташа скорчила им очаровательную по её мнению гримаску из дверей уходящего поезда и помахала растерзанными китайскими трусиками.

Но ни пожениться им с Ийечкой толком, ни выйти замуж уж как-нибудь, в самом деле за остававшееся время следования Наташе не удалось. И причина оказалась не столь неожиданной, сколь существенной.

- Ийечка, солнышко, я буду ждать!!! В субботу… ага…

Наташа цеплялась за форменные бортики смеющейся борт-проводницы и свирепо лизала её под прохладное ушко.

- Ийечка… Правда-правда!.. Я… да…

Ийечка предлагала ей вместо ушка улыбающиеся свои губки.

- Ййечка… я…

Её будто ветром подхватило с подножки, и взметнуло могучим порывом над опустевшим уже перроном у прибывшего на свою конечную станцию поезда. "Ветер" осторожно опустил её на ноги, отобрал чемоданы и произнёс головокружительно:

- Три!

«…мы встретимся с тобой в тихом узком проходе и нам никак нельзя будет ни разминуться, ни разойтись…», Марина приникла к нежному ушку и погладила Леночку по коленке, пробираясь пальчиками согретой ладошки немного выше и назад, к мягкой кругленькой попке.

– В заднем? – строя наивные глазки, спросила Леночка.

– Не паясничай, противный ребёнок! Мне грустно совсем без тебя! – произнесла Марина и провела указательным пальчиком вдоль тёплого податливого разреза Леночкиной попы. Мягкие подушечки легко расходились, словно вновь и вновь приглашая внутрь…

Они познакомились на третьем курсе пединститута - озорная Маринка, слывшая грозой мужского пола всего истфака, и тихая скромная Леночка, будущая учительница мирных биологий и ботаник.

Их факультеты параллельно сдавали нормативы по «подводно-надводному» плаванию в районном плавательном комплексе. По всем показателям институт был явно не физкультурным, и добрая треть стяжателей водной славы плавать могла только вертикально вниз самостоятельно, а вертикально вверх уже с чьей-нибудь помощью. Поэтому группы были поделены на тех, кто сдавал кое-как нормативы и на тех, кто плескался в детском «лягушатнике» с одноразовым тренером, пытавшимся обучить этих сухопутных хотя бы азам взмахивания руками и шевеления ногами под водой.

Леночка, вообще с трудом представлявшая совместимость своего тела с водным пространством, пугливо жалась к краю бассейна вместе с несколькими такими же по выражению плаврука "птицами". Марина сдала на отлично.

А в раздевалке просто их кабинки оказались рядом.

– Совсем плавать не умеешь? – весело спросила Марина, вытирая своё играющее задором гибкое тело.

– Совсем, – ответила, улыбаясь, Леночка. – Последний раз я плавала, когда мне было годика три-четыре, в собственной кровати. И с тех пор – ни-ни-ни!

– Симпатичная… с красивыми худенькими ногами… и с мякенькой белой попкой… Девушка, а мы с вами уже не встречались? – пародирую мужские способы знакомства тех времён, вдруг заговорила полушёпотом Марина и Леночка, застеснявшись её откровенного взгляда, скользившего по её полуобнажённому телу, даже слегка отвернулась.

– Нет – не встречались! – приняла она игру, переодевая трусики под большим махровым полотенцем. – Причём ноги – это ещё простительно с вашей стороны. И что симпатичная – тоже. А попку мою вам попросту даже не видно и вы, сударь, просто обманщик или воображун!

– Ой, какие мы важные! – Марина явно была бы хлопцем хоть куда, если бы не была Мариной. – А меня Марина между прочим зовут. Ой, девушка, а как зовут вас?

«Леночка!», хотела сказать Леночка, но тут произошло страшное. Видимо из-за непринуждённости обстановки с одной стороны и её некоторой неординарности с другой, Леночка немного утратила всегда столь жёсткий контроль над собой. И потянулась в шкафчик не одной рукой, как всегда, крепко придерживая край и без того туго затянутого вокруг талии полотенца. Она потянулась двумя. И по закону подлости и удручающей непременности стечения всего худшего в одной точке, край полотенца не выдержал именно в этот раз. Полотенце упало к ногам…

Леночка быстро, очень даже быстро, присела и, подхватив полотенце, обернулась им вокруг талии. Но лицо её стало белей снега и, подняв глаза на Марину, она поняла, что Марина – увидела! Она закрыла глаза, как делала в самых страшных своих снах, и, сосчитав до трёх, неожиданно для самой себя уже едва слышно произнесла:

– Леночка…

Вокруг в основном оставались девчонки с биофака – истфак, опередив всех, давно смылся – так что позор должен был быть самым ужасающим и слухи будут самыми беспорядочными и быстротечными. Дальнейшее будущее, как в страшной сказке, лучше было и не представлять…

– Леночка, ты красивая… – сказала Марина очень-очень тихо.

Леночка открыла глаза и медленно, как парализованная на шею, осторожно попыталась посмотреть по сторонам.

– Леночка успокойся, – всё так же тихо сказала Марина. – Я посмотрела уже. Не бойся совсем! Не видел никто.

В раздевалке было по-прежнему шумно, и на их шушуканье действительно никто не обращал внимания.

– Спасибо… – сказала Леночка севшим от ужаса голосом и поняла, что Марина никогда никого никому не предаст…

– Леночка, а это как? – спросила Марина уже на улице, провожая Леночку домой.

Снег падал необычайно тёплый и мягкий в свете жёлтых фонарей, и аллеи деревьев стояли укутанные словно в мягкую вату.

– Мариночка, пожалуйста! – взмолилась Леночка. – Я тебе потом всё-всё расскажу, но сейчас меня нервный озноб бьёт. Мне спрятаться хочется!

– Ты с родителями живёшь? – сразу поменяла тогда тему Марина и посочувствовала с лёту: – С ними спрячешься! Может зайдём в кафешку какую-нибудь, погреемся?

– Нет. Я на квартире у тихой хорошей бабушки живу. Она спит, наверное, уже. И мне надо уснуть и проснуться. Тогда страх любой отступает и все нервные ознобы проходят.

– А я в общежитии живу, – сказала Марина. – У нас там веселуха! Ты придешь ко мне в гости?

– Не знаю… – в голосе Леночки опять слегка встревожились нотки и вдруг, как что-то легко кольнуло её изнутри: – А знаешь что, Мариночка? Пойдём в гости ко мне! Бабушка точно спит уже, а мы чайку попьём. Мне хорошо так с тобой и теплее, чем одной. Пожалуйста, Мариночка. У меня матрац ещё один есть. Я на нём лягу, а ты на моей кровати. Пожалуйста!

– Леночка, ты чисто напуганный ребёнок! – сказала Маринка, невольно улыбаясь двойному Леночкиному «пожалуйста». – Конечно, пойдём. Как же я тебя, такую трясущуюся, теперь брошу!

И, засмеявшись, Марина чмокнула Леночку в замерзший уже носик:

– А он у тебя большой?

Леночка умоляюще посмотрела на Марину, и Марина молниеносно ретировалась:

– Всё-всё-всё, не буду ни капельки! Интересовалась исключительно размерами матраца и твоим предстоящим комфортом…

За чаем Леночка сидела уже разрумянившаяся, ожившая и болтала с Мариной легко и спокойно. Случай в раздевалке почти вылетел из головы, а с Мариной действительно было как-то особенно уютно и тепло.

– И только не вздумай на самом деле спать на полу! – сказала Марина почти строго, когда по две чашки чая и одна на двоих секретная сигарета остались уже позади. – Ни за что не выгоню тебя из твоей милой кроватки! А если будешь сопротивляться – лягу на полу сама.

– А как же?.. – вздрогнула большими ресничками Леночка и попунцовела до кончиков ушей.

– И не болтай глупостей, котёнок! – засмеялась Марина. – На такой полуторке, как у тебя, у нас в общаге, в случае приезда гостей и родственников, поместилось бы четыре человека. А ты боишься не поместиться вдвоём!

Леночка боялась вовсе не того и с благодарностью взглянула на Марину за столь тонкое обхождение деликатного для неё вопроса.

Но когда ложились спать и на обеих уже были только трусики и ночнушки, не выдержала всё-таки Марина.

– Леночка, это же ужасно интересно, лапочка! – Марина переводила взгляд с форм своего тела на Леночкины. – Ну пожалуйста-препожалуйста, покажи мне ещё один разик. Один разичек только!

Леночка вспыхнула и потупилась.

– Леночка, ну пожалуйста! – взмолилась Марина.

Леночка нерешительно приподняла край ночнушки.

– Мариночка, а ты никому… – Леночка хотела спросить, но почувствовала как ей самой не по себе от такого вопроса и быстро сдёрнула трусики с себя вниз почти до коленок.

Край ночнушки тут же упал, и подняли его осторожно уже руки Марины. Марина заворожено смотрела под беленький животик Леночки, где под аккуратным треугольничком чёрных кудрявых волосиков покачивался маленький розовый пенис.

– Леночка, ты чудо! – почти прошептала Марина, ни за что не отпуская край Леночкиной ночнушки. – Настоящее чудо! Наверное, такое бывает только во сне…

– Совсем и не только! – улыбнулась Леночка, выдёргивая, наконец, ночнушку у Марины и поворачивая выключатель на стене. – Я не могу так! Меня так ещё никто не рассматривал!

– А я бы смотрела и смотрела… – сказала Марина почти мечтательно. – Подумать только – ты совсем как мальчик, но на тебя можно смотреть без страха оказаться объектом неуёмных вожделений. Я между прочим мальчика голого в последний раз видела в детстве. А ребятам нашим я до общежития не всегда разрешаю себя провожать! А у тебя такая прелесть, словно в шкатулочке, в трусиках лежит! Леночка, покажи!

Маринка снова не выдержала и нащупала в изголовье кровати кнопочку маленького ночника. Леночка лежала рядом в полном смятении.

– Мариночка, может не надо? – спросила она робко.

– Леночка, я только посмотрю! – настойчиво и убедительно заверила Марина, будто Леночка уговаривала её не выходить за рамки обозрения её экстравагантного достоинства, показать которое ей ничего не стоило.

Леночка, колеблясь и явно смущаясь, вновь приподняла край ночнушки и приспустила на этот раз лишь немного трусики. Марина приспустила Леночке трусики немного дальше и, положив ладони Леночке на талию, стала рассматривать Леночкин пенис.

– Леночка, можно я потрогаю, тебе не будет больно? – Марина протянула пальчики к пенису, не дожидаясь ответа на провокационно-сдвоенный вопрос, любой ответ на который можно было бы трактовать как положительный.

Двумя пальчиками она осторожно сжала нежную розовую плоть продолговатого бочонка и легко погладила его от верхушки до самого кончика. Леночка смущенно приотвернулась, а её малыш вдруг предательски вздрогнул у Марины в руках, выдавая нескромные чувства, зарождающиеся внутри теплеющего Леночкиного животика.

– Он… встаёт? – от изумления Марина широко раскрыла глаза. – Леночка, он у тебя встаёт?!!

От столь фривольного вопроса Леночка неровно задышала, а малыш её окончательно вышел из повиновения и превратился в довольно крепенький молодецкий хуй. До размеров чудо-богатырей он может слегка и не дотягивал, но тогда из них обеих об этом ещё никто и не догадывался.

– Ох! – выдохнула Марина. – Настоящий!

Леночка же под властью тёплых волн, бивших упруго изнутри ей в живот, хоть и всё так же приотвернувшись, но полностью откровенно продемонстрировала всё достоинство своего малыша. Крепко зажав в кулачок ствол своего кудрявого крепыша, она оттянула другой ладошкой до предела яйца, и выпустила наружу шариковидную малиновую золупу.

– Леночка, я начинаю стесняться тебя! – сказала полушёпотом Марина, убирая ладошки от Леночкиного тела и наслаждаясь зрелищем в упор.

Но Леночка сразу пугливо отдёрнула ладошки от своего головатого братца и его размеры на глазах стали сокращаться: Леночка сама стеснялась больше всех… Она натянула трусики и забилась почти всею собой в уголок. Но Марина тепло протянула к ней руки и спустила с неё трусики до самого конца, а потом спустила трусики с себя.

– Леночка, ты просто прелесть! И самое необычайное существо на свете. Ты любимая подружка моя навсегда, и я тебя никому не отдам! А всю ночь я хочу чувствовать тепло твоих ножек на своих.

Леночка и Марина засыпали в эту всего лишь первую ночь своего знакомства по уши влюблёнными друг в друга…

После этого они просто с трудом могли обходиться друг без друга. Марина почти каждый вечер стала заходить в гости к Леночке, а Леночка даже несколько раз отважилась прийти в гости в общежитие к Марине, несмотря на то, что была напугана явно преувеличенными на тот момент слухами о царящих в любом общежитии раблезианских нравах. Секса в стране не было, размножался народ исключительно почкованием, и при обострении демографической ситуации, как выход, планово увеличивались посевные площади капусты. Леночкино «совершенство» не сильно беспокоило обеих, они часто и надолго забывали о нём вовсе. Но периодически вопрос вставал аж ребром.

Как-то купаясь с Леночкой вдвоём в душе у Леночки дома по случаю обычно-трёхдневного отключения горячей воды в общежитии, Марина взяла Леночкин член в руку и, слегка пожимая, спросила:

– Леночка, да как же ты с таким богатством в жизни пряталась? Ведь он же у тебя с самого начала был?

Леночка тут же смутилась, а член в крепкой мокрой ладошке Марины слегка надулся.

– Сначала, – рассказывала Леночка, уже завернувшись в халатик за вечерним чаем, – меня считали мальчиком. Ну когда я родилась. Но сама я мальчиком не чувствовала себя никогда. Меня наряжали в рубашки и шорты, но когда я один раз пошла в общую баню с отцом в мужское отделение у меня случился нервный приступ. Никто не мог понять что со мной и объясняли всё какой-то тонкой нервной организацией. Мне очень повезло в детстве и родители были нежны со мной несмотря на то, что я никак не воплощала собой мечту отца о сыне-военном. Мой отец был капитаном дальнего плавания, а сына почему-то хотел себе – лётчика. И непременно военного лётчика-испытателя. Испытатель из меня получился видишь какой. Я сыном себя просто представить себе не могла. Чем больше мне становилось лет, тем сильнее и сильнее давала знать себя во мне девочка. С детским садиком меня Бог миловал, и я не была затираемым мальчиком, а просто была всегда очень, наверное, тихим ребёнком. В школе уже было немного сложнее, но первые годы всё шло ещё относительно спокойно. Страшное случилось в двенадцать лет, когда я обнаружила, что у меня начинает наливаться грудь. И тут навалилось всё сразу – и все мои девичьи повадки, и угнетаемые извне тайные помыслы, и самое главное, моя давно уже довлеющая единственно женская натура. В один миг я осознала, что я девочка, которой в спешке пришили что-то не то туда, куда девочкам ничего не пришивают. Ужасная перспектива просто потрясла меня. Играть в мальчика я больше не могла, скрывать себя становилось всё труднее и труднее. И я часто по ночам просыпалась в холодном поту от мысли о том, что я чем-то себя выдала. И я убежала из дому!

– Ты? – Марина широко открыла от удивления глаза. – Ты, Леночка, убежала из дому?

– И очень изощрённо, как я теперь понимаю, в отличии от наших пацанов-второгодников, которые убегали из дому по три раза в год и были непременно снимаемы милицией на первом же железнодорожном переезде. Видимо инстинкт самосохранения заставил мозг работать с необычайной для меня-подростка изворотливостью. Дома я, втайне от родителей, приготовила себе платье и, оставив письмо, в котором просила не волноваться за меня ни в коем случае, потому что я обязательно через пять лет вернусь, оставив письмо под тетрадками на столе, ушла утром в школу. Искать меня кинулись только вечером, по приходу с работы, а я к тому времени была уже далеко. На районных автобусах я уже настоящей девочкой добралась до соседней области и, определив по станционной карте место, ушла в самую глухую деревню, в которой жил мой родной дедушка. Мы приезжали к нему раньше, в детстве, с мамой и папой, и мы очень подружились с ним ещё тогда. Только дедушке могла я рассказать, какое чудовище из меня получилось, вместо боевого военного лётчика. Дедушка был добрый и очень родной и он понял меня. Иногда мне кажется даже, что ему абсолютно всё равно, кто у него есть – внук, внучка или что-то ещё: он любил своё родное существо невзирая совсем ни на что. С дедушкой мы договорились, что он укроет меня от всех. И в школу в деревне я уже пошла как девочка. Как я узнала потом, дедушка сразу всё-таки съездил, втайне от меня, к родителям, и успокоил их на предмет существования у него их сокровища. Но относительно причин моего поступка он не проронил ни слова и очень жёстко рекомендовал родителям временно оставить ребёнка в покое, ввиду серьёзности повода мной руководившего. Так я стала собой!..

Леночка улыбнулась.

– А как же потом? Всегда в тайне?

– Всегда, – сказала Леночка. – Очень тугие трусики и избегание всех видов пляжей и раздевалок. Может поэтому и плавать не научилась, хоть я и так воды боюсь. В бассейне я тогда оказалась почти под угрозой смертной казни. Я пропускала уроки физкультуры три курса по малейшему поводу и в плавательном бассейне не появлялась оба года до того, несмотря на строгость всех предупреждений. Но в этот раз дело дошло до самого декана и он сказал, что не будет заниматься значками ГТО для каждой студентки, а просто вышвырнет меня из института на следующий день после моего непоявления на сдаче нормативов. Трудно самой поверить, но тогда у нас с тобой в раздевалке это был мой первый прокол. Мне вообще в тот день до тебя совсем не везло. Один разговор с деканом чего стоил! И с самого утра из рук просто падало всё, а упавшее полотенце, видимо, было уже закономерным финалом. Но такая волна невезения бывает, наверное, только перед большим счастьем, и поэтому я потом, в тот день, встретила тебя!…

А первое по-настоящему любовное свидание у них случилось спустя почти год. Уже привычно укладываясь спать в одну постель с Леночкой, Марина не знала куда себя деть и как начать мучивший её последние несколько дней разговор.

– Леночка, я места себе не нахожу! – Марина погладила Леночку по тёплой нежной руке. – Уже целый год я не обращаю никакого внимания на ребят, потому что мне хватает того, что у меня есть ты. Ты для меня очень больше, чем подружка, ты мой и друг и самый любимый человек…

«Очень больше» звучало довольно трогательно и смешно из уст будующей учительницы истории, но Марина так волновалась, что Леночка и не позволила бы себе обратить внимание на её речевые сбои, даже если бы и заметила их.

– Я тебя тоже очень сильно люблю! – улыбнулась Леночка.

– Леночка, ты встречалась хоть немного когда-нибудь с кем-нибудь из ребят?… Хоть я понимаю, что говорю глупость…

– Я их боюсь панически! – сказала Леночка. – Но, постой, Мариночка. Я, кажется, понимаю о чём ты говоришь. Я боюсь их, но мне очень бы хотелось, чтоб нашёлся человек, который бы меня понял и ребята мне попросту снятся… и совсем не всегда в скромных ситуациях… Я иногда просыпаюсь, так и не понимая, что было со мной, но чувства… с одной стороны очень тяжёлые, а с другой – очень влекущие…

– Вот-вот!.. Леночка, я сейчас скажу, – Марина собралась с духом, – а ты, пожалуйста-препожалуйста, не прерывай и слушай, хоть и страшно будет может быть!.. Леночка, когда у меня были похожие сны и когда я узнала в первый раз, как люди делают ребёнков, я решила, что со мной это произойдёт только с самым любимым человеком. Это было очень давно, много-много лет назад. А совсем недавно я обнаружила, что самый любимый человек у меня – это ты. Я очень тебя люблю и вчера решила, что только с тобой я смогу сделать… …Это!..

Марина замолчала, сама, наверное, даже больше испуганная своими словами, чем притихшая Леночка. Леночка лежала рядом и тихо дышала.

– Я? – спросила она шёпотом и, несвойственно ей, наморщила лобик, пытаясь быстро думать: – Мариночка, я не могу!.. Тебе же будет больно всё Там!.. И я никогда…

– Я потерплю, Леночка! – взмолилась Марина. – Лишь бы только ты! И, говорят, больно бывает только один раз…

– Нет, а я слышала, как одна женщина жаловалась на то, что больно бывает всегда, – сказала Леночка.

– Мы попробуем, а если будет сильно больно всегда, то не будем. Только попробуем!..

И Леночка согласилась. Она разрешила всё лёгким весёлым предложением:

– Тогда я варю кофе! Потому что кажется всё это называется самая настоящая первая брачная ночь! А брачная ночь раньше, чем утром не заканчивается…

– Леночка, я тебя люблю! – только смогла произнести Марина.

Леночка поставила кофеварку и принесла в комнату две маленькие свечки.

– Хватит ненадолго, но потом включим ночник, – сказала она, улыбаясь сидящей на кровати и дрожавшей в этот вечер больше Леночки, Марине.

За чашечкой кофе Леночка взяла тушь для ресниц и нарисовала себе тонкие чёрные усики над губой.

– Ну как – страшно? – спросила она, сама себя пугая гримасами в маленькое зеркало, и спросила, поворачиваясь к Марине: – Похожа я теперь на заправского жениха?

– Ты похожа на мою Леночку с усиками из чёрной туши! – засмеялась Марина.

– Тогда прочь! Довольно! – Леночка капризно выпятила верхнюю губку перед зеркалом и тщательно вытерла и следы от не пригодившейся мужской атрибутики. – Но, мадам, нам помешают ваши трусики! Пока они на вас не может быть и речи о сколь-нибудь близких отношениях между нами!

И Леночка положила руки на талию к Марине.

– Только не бойся, пожалуйста, Мариночка, я сама ужасно боюсь! – сказала Леночка и поднырнула ладошками под край ночнушки Маринке.

Марина прикрыла глаза и откинулась на постели спиной к стене, а Леночкины ладошки потянули с неё легонько трусы. Сама сжимаясь внутри от страха, Леночка присела перед тёплыми обнажившимися ножками Марины и стала целовать их, поднимаясь от самых щиколоток к коленкам и немножко выше, по податливым щёчкам внутренней стороны бёдер.

– Ой, только не туда! Туда нельзя целовать! Никогда! – категоричности того времени порой до сих пор не находится объяснений. Марина даже чуть сдвинула ножки испуганно. Леночка остановилась на пороге к запретному и, встав, помогла стянуть Марине ночнушку полностью.

– Ты мне всегда нравилась голая!.. – сказала Леночка, целуя Марине руки близко к нежному сгибу локтя. – Можно я поцелую тебя как мужчина – в губы?

– Можно… – ответила Марина, приоткрывая горячий свой влажный рот. Леночка припала в поцелуе к алому ротику. Нежно облизав кончиком язычка губки Марины, она попробовала на вкус проникновение в нежный женский рот, и Марина почувствовала сквозь тонкий шёлк разъединявшей их Леночкиной рубашки вздрогнувшую в порыве первого возбуждения Леночкину плоть. Писюн закачался под подолом Леночкиной рубашки и она, сунув руку себе под животик, крепко стиснула его в кулачке. Марина помогла Леночке снять ночнушку и потушила почти догоревшие свечки. Раздвинув ножки, она пыталась подсунуть своё волосатое сокровище под Леночкин член. А Леночка, неумело взобралась на Марину, и абсолютно не представляя, как это нужно делать на самом деле, попыталась ввести своего дутыша в тугую щель, где теоретически должна была обнаружиться дырочка. Но дырочка, видимо, замуж не собиралась и найти её оказалось совсем не просто. Через пять минут обоюдных волнений взмокшая и расстроившаяся Леночка включила ночник и печально показала Марине на маленький розовый хоботок отъявленного дезертира.

– Я, наверное, никуда не гожусь для этих дел! – сказала Леночка, чуть не плача. – Он только стоит понапрасну у меня по утрам, а на самом деле не годится оказалось совсем!

– Я буду любить тебя всё равно! – горячо прошептала Марина. – И никому-никому тебя не отдам. И себя! – решительно заключила она.

После сокрушительного фиаско было предпринято ещё несколько попыток. Марина, сгорая от собственного бесстыдства, уже растягивала руками в стороны свои половые губки, но член Леночки, уже и воткнувшись в непреодолимую девичью плеву, неизменно опадал, поскольку Леночка панически боялась причинить боль подруге и любимой. В последний раз, в пикантный момент, даже оставлен был для удобства свет ночника. Но вид безжалостно распинаемого ало-живого отверстия только расстроил Леночку ещё больше и девочки, окончательно вымотавшись в бесплодных попытках, обе уснули в слезах.

…Утром Леночка проснулась от привычной по утрам, но необычайно сильной волны под животом. Хуй стоял, как часовой. Марина спала на боку, уютно поджав коленки и повернувшись к Леночке спинкой. Леночка, по привычке, спала прижавшись к Марине и сейчас почувствовала, как волнительно горячо и притягательно для неё стало всё Маринкино тело. Попка словно сама подворачивалась под Леночкин животик и твёрдо торчавший хуй Леночки, тычась нежным венчиком в пухлые Маринкины губки, сам нашёл расслабленный и немного разошедшийся к утру в стороны зёв. Леночка положила ладошки на бёдра непросыпающейся Марины и, зажмурившись для храбрости, сильно прижала всю себя к Мариночкиной пизде…

– Ооо-й! – протяжно застонала Марина, просыпаясь от острой боли.

И, мгновенно поняв, что произошло с ней, изо всех сил стиснула зубы, прерывая болевой стон. Было поздно и член у Леночки, конечно же, сразу лёг, как ни в чём не бывало. А Леночка заплакала, как от собственной боли. Но самое главное уже было сделано, и сжимающийся, пульсирующий член Леночки покидал Мариночкину норку в свежих потоках горячо заструившейся на белые простыни девственной крови…

Институт в этот день они попросту дружно и напрочь проспали.

Несколько дней Маринина утраченная невинность беспокоила напоминаниями заживающую развороченную писечку. Леночка по несколько раз в день сама подмывала раненную ею щелку подружки и смазывала припухшие губки вазелином и чудом добытым розовым маслом. Так откровенно женская пися представала перед ней впервые и Леночка часто чувствовала зуд и напряжение у себя под платьем от приподнимавшего головку члена. Но она не обращала внимания на поползновения плоти, потому что почему-то решила, что ей никогда больше не придется доставить подруге мук любви. Но понюхавший пизды хер требовал своего. По утрам он вздымался гораздо сильнее обычного и приобрёл до того несвойственную ему привычку также вставать по вечерам при виде обнажающегося Мариныного тела. На четвёртый вечер Леночка, смазывая Марине дырочку вазелином, нечаянно оказалась пальчиком внутри влагалища и сначала испугалась, а потом тихонько потрогала мягкие стеночки проверяя ранку.

– У тебя болит ещё здесь? – спросила Леночка.

– Стой, не вынимай! – вдруг попросила Марина и, быстро схватив Леночку за запястье, удержала её пальчик в себе. – Пусть так побудет… немного… внутри… Я не пойму.

Леночка думая, что Марина проверяет ранку на заживание, очень осторожно и легко стала надавливать пальчиком по всем краешкам.

– Хорошо… – неожиданно прошептала Марина. – Тепло в животе и хорошо…

Леночка перестала двигать пальчиком и испуганно посмотрела на Марину:

– Тебе не больно, Мариночка?

– Леночка, мне кажется наоборот – хорошо, – сказала Марина. – Леночка, а если другим пальчиком? Тем?

«Тот» пальчик стоял наготове, как в последнее время при всех Леночкиных Марине процедурах. Леночка быстро сняла трусики и задрала край, не снятого ещё перед сном, платья. Розовая головка члена выглядывала немного в нетерпении из-за края прикрывающей кожицы и сочилась от длительного возбуждения. Свет тушить было уже некогда и Леночка вставила в розовые Маринкины лепестки вынужденно внимательно наблюдая за процессом, всё ещё боясь причинить болезненные ощущения любимой. Но больно Марине явно не было, а прекрасное естество её выглядело до обворожительного заманчиво, когда венчиком всех четырёх губок казалось всё потянулось навстречу Леночкиному члену. «Розочка…», успела подумать Леночка, и вместе со своим первопроходцем была поглощена горячей волной первой сильной страсти.

Двигать горячий мокрый писюн во влажном женском теле оказалось так приятно, что Леночка почти задыхалась от нахлынувшего восторга. Взяв Марину за талию обеими руками, она уронила край платья и зелёный шёлк скрыл розовое действо от глаз. Волосатые губы Марины теперь заглатывали половой член Леночки в интимной полутьме, а на свету Марина только видела как Леночка сильными резкими толчками невесть откуда взявшегося умения насаживала её на свой окрепший подлобковый отросток. У Марины всё тоже зашлось и она почувствовала всей пиздой полноту всаживаемого в неё хуя. Истревожившаяся не меньше своего желанного, пизда потекла, и Марина забилась и застонала в судорогах первого оргазма. Леночка даже не смогла испугаться от полноты наводнивших её чувств. Её член уже выплёскивал в манду Марине первые, неуверенные ещё, потоки столь долго невостребованной спермы…

С этого дня Леночка тренировала свой нарастающий в мощи писюн по три раза в день на стонавшей Мариночке. До занятий по утрам, после занятий и перед сном вечером девочки просто не могли ничего поделать с собой и стали относиться уже порой к процессу, как к неотвратимой, но сладкой привычке. Делать это в темноте уже попросту не получалось, потому что темнота была только по вечерам, а днём и утром плотно занавешенные шторы давали лишь слабую тень и Леночка часто с наслаждением и откровенным бесстыдством наблюдала за сладкими муками Марины во время полового сношения. Марина теряла контроль над собой гораздо быстрее Леночки, несмотря на свой всегда твёрдый характер. И всегда тихая и скромная Леночка в такие мгновения могла с удовольствием смотреть на изгибающееся, стонущее в её руках тело Марины, на высоко вздымающуюся набухающими сосками грудь, а иногда (в самые отчаянные моменты Леночкиного бесстыдства) и на разверстые лепестки Мариночкиного влагалища.

Два последних года учёбы пролетели как во сне и, ценой неимоверных усилий, они распределились обе в одну школу. Подобные двойные места уже были все заранее распределены между замужними и предзамужними парами. Ни Леночка, ни Марина замужем не были – скорее обе они были за женой. Но пояснять столь сложную ситуацию могло бы прийти в голову только душевнобольному. Выручило то, что остававшиеся места были в уж чересчур провинциальном городке, смахивавшем больше на вышедшую за рамки приличия деревню. И, пока решался вопрос о насильственном распределении в глухомань кого-нибудь из женящихся, подвернулись активные добровольцы. У одного, точней у одной, из которых в городке жили чуть ли не все три поколения родственников, а у другой оказалось труднообъясняемое, но очень пылкое, с детства, стремление попасть именно в этот район российской глубинки, дабы поднять её до уровня сравнимого лишь, наверное, с заоблачными высями Нью-Васюков незабвенного Остапа. В результате сверхактивные добровольцы перевесили сверхпассивных очередников и установленный порядок распределения был нарушен в их пользу. Так Леночка и Марина стали молодыми учительницами одна истории, другая биологии в одной и той же школе. Проблема пришла через год.

Уже три года Марина и Леночка жили вместе, как муж и жена. Хотя скорее всё-таки, как жена и жена. В городке они получили по комнатке в двухкомнатной малосемейке и никто и представить не мог, что у девочек получилась не вечно спорноразделяемая крохотная жилплощадь, а нормальная квартира средних размеров. Соседи у них были очень мирные и хоть чрезмерно догадливые, как и полагается быть всем соседям, но до масштабов реального состояния дела не могла в те времена подняться самая изощрённая фантазия закалённая в сфере классовых боёв и производственно-коммунальных несуразиц. Девочки улыбались улыбавшимся им по утрам старушкам на лавочке и непременно обещали тушить свет. А то что парней у них не водилось относилось почему-то на строгость их воспитания в детстве и на пример образцового поведения. Всё было мило и спокойно, но судьба не закончила ещё свои бесподобные эксперименты над Леночкиным телом: над нежной верхней губкой Леночки стали пробиваться пока ещё не менее нежные чёрные усики. Леночка чуть не поседела от горя. Она плакала целыми днями и вдобавок вспомнила ещё несколько признаков огрубления своих манер и привычек в общении с Мариной.

– Леночка, не плачь! – утешала как могла, сама расстраивавшаяся не меньше Леночкиному горю, Марина. – Ты же не маленькая уже! И теперь с тобой я. Вместе мы придумаем что-нибудь!

– Мариночка, я не хочу превращаться опять! – Леночка металась в слезах по постели. – У меня просто не хватит больше сил!

– Леночка, может надо пойти к доктору какому-нибудь? Точно! Медицина сейчас преодолевает чуму и учиться преодолевать рак. Неужели нет ничего, что помогло бы тебе! Леночка мы завтра же пойдём с тобой к доктору!

– А к какому? – вытерла ладошкой слёзы Леночка.

Это был конечно вопрос. Ясно было одно – не к терапевту. Поэтому завтра же не получилось. А пришлось осторожно и тщательно наводить справки о специальностях примерно подходящих врачей и о наличии таковых в маленьком городке. Самым близким на взгдяд Марины и Леночки оказался врач по женским гормональным заболеваниям практиковавший в местной городской поликлинике.

Доктор оказался невысоким мужчиной, лет сорока – сорока пяти, довольно добродушного вида и с маленьким животиком под белым халатом.

– Ну, что беспокоит девочки? – спросил он и спохватился: – Подождите, почему вдвоём? Давайте по очереди.

– Доктор, так надо! Обязательно! – умоляюще посмотрела на него Марина, потому что Леночка сидела приотвернувшись, пунцовая от стыда и говорить бы не согласилась ни за что на свете, ни то что одна, а и даже вдвоём.

– Ну надо, так надо, – согласился доктор, не совсем, правда, понимая в чём дело. – Так что же у вас такое стряслось?

Это был третий человек в Леночкиной жизни, который узнал её тайну… Марина очень долго, поминутно сбиваясь и путаясь, объясняла доктору краткое содержание Леночкиной и её с Леночкой жизни.

– …А теперь у Леночки растут усики… и мы не знаем… она не сможет стать мужчиной уже… доктор, нам и так было хорошо! – пылко вырвалось в конце у Марины и она замолчала.

– Хм! Хорошо? – переспросил доктор, потирая подбородок в задумчивости. – Случай действительно видимо сложный и скорей всего порядком подзапутанный вашими собственными страхами. Ну ничего, попробуем разобраться. Для начала, девочки, мне необходимо тщательно вас обоих осмотреть. Пройдите, пожалуйста, за ширму – там вы сможете и раздеться чуть позже. У меня за вами три талончика ещё было на сегодня. Но два позвонили уже и попросили снять их с сегодняшней очереди, а одну женщину я приму довольно быстро, у неё только оформление рецептуры. И тогда уже вплотную займусь вами. Подождите минутку.

Леночка с Мариной прошли за ширму и пока доктор принимал женщину у Леночки зуб на зуб не попадал от истрепанных нервов. Марина успокаивала её, легонько поглаживая по горячим рукам.

– Екатерина Андреевна! – выглянул доктор в коридор напоследок. – Зиночка вернётся с препаратами – пусть оставит на вахте. Отпустите её, а меня пусть не тревожит, у меня сложный случай.

– Я отпустил медсестру, – сказал доктор, закрывая дверь на замок. – Теперь вы в полной безопасности и конфиденциальности. Можете раздеваться, девочки!

– Спасибо… – сказала Марина за двоих, благодарная доктору за глубокое понимание щекотливости вопроса. Леночка говорить по-прежнему не могла…

Девочки обе разделись за ширмой и, явно смущаясь, вышли к доктору.

– Так! – доктор вышел из-за стола и присел на корточки перед девочками, с интересом рассматривая их половые органы. – Видимо гермафродитизм с довольно сложным сочетанием первичных и вторичных половых признаков.

Он взял Леночку за трепетный хоботок и слегка сжал его в ладони. Хоботок откликнулся на привычный тип ласки и легко вздрогнул в руке у доктора. Леночка вздрогнула вместе с ним.

– Эрекция, по-видимому, вполне нормальная… И размеры вполне мужские.

Доктор встал и поднял обе руки Марины. Под мышками Марины вилась густая чёрная поросль немного жёстких волос. Доктор отпустил одну руку Марины и поднял руку Леночке. У Леночки под мышкой русые волосики кудрявились почти незаметным облачком. Леночка переступала босыми ножками по тёплому линолеуму и всё ещё немножко дрожала.

– Странно, но ваш тип оволосения даже больше похож на мужской, чем оволосение Леночки, – сказал доктор, проводя рукой уже по обильно волосатому лобку Марины.

Его рука внезапно нырнула ниже, Марине под пах, и Марина инстинктивно сжала ножки. Доктор немного потрогал нервно дрожавшую мякоть, вынул руку из-под Марины и сказал Леночке:

– Леночка, вам надо лечь на кушетку!

Леночка легла на спину, на стоявшую рядом кушетку.

– Коленки к груди и немножко в стороны. Так. Немного пошире. Ещё! Вот, хорошо… Руками немножко попку в разные стороны. Пошире! Вот так!

Леночкины органы, покрытые редкими золотистыми волосиками, оказались полностью обнажены. Так хорошо и во всех подробностях Леночку ещё не видела даже Марина. Марина подошла чуть ближе и доктор, заметив интерес в её глазах, улыбнулся и сказал:

– Марина, вы не могли бы мне помочь? Нужно подержать Леночку за ножки, чтобы таз двигался возможно меньше – мне необходимо исследовать реакцию Иббермана.

Марина с готовностью взяла Леночку за ножки и даже развела их ещё немножко шире, чтоб доктору было удобней. Доктор достал из стеклянного шкафчика пузырёк с мазью, надел белые резиновые перчатки и стал аккуратно втирать небольшие порции мази в обнажённые участки Леночкиного тела. Пальцы доктора проворно смазали яички Леночки и заскользили натягивая кожицу по гладкому стволу. Ствол вытягивался вслед оттягивавшему кулаку и постепенно приобрёл форму которую у Леночки доводилось видеть только Марине и самой Леночке. Марина, как завороженная, наблюдала за распростёртыми половыми органами подружки и не могла отвести взгляд. Леночка уже не дрожала, под животом растекалось привычное по занятиям с Мариной тепло и Леночка немного успокоилась. Доктор залупил кожицу на члене и втёр немного мази в зардевшуюся головку, а потом, хорошенько растерев щель между половинками Леночкиного зада, сказал:

– Потерпи, девочка!

И ввёл указательный палец Леночке в попку. Леночка затревожилась бёдрами от непривычной лёгкой боли проникновения в неё.

– Ничего… ничего… сейчас будет немного полегче… – сказал доктор и взял свободной рукой за вполне оформившийся в размерах Леночкин хуй. Он крепко сжал головку в руке и стал массировать член вверх и вниз по стволу замедленными движениями. Тепло разлилось у Леночки в животе, а на члене от головки до самых яичек и дальше к заду Леночка почувствовала лёгкое, но очень ощутимое жжение. Головка словно загорелась и половой член распрямился вовсю. Он до предела отвердел у доктора в руке и Леночка почувствовала острое желание, хотелось чтобы доктор продолжал так массировать долго. Но доктор приостановил руку и тогда Леночка сразу почувствовала очень необычный зуд в попке. Доктор вынул палец из дырочки, но зуд не прекращался, ощущение было такое, что надо что-то сделать, но что – Леночка решительно не понимала. Через две-три минуты член Леночки окончательно сдулся, уступив все ощущения целиком попке. Марина крепко держала Леночку у бёдёр, но Леночка всё-таки ухитрялась слегка покачивать зажатым тазом и чуть не надрывала попу обеими руками в самой ей непонятном желании – то ли показать возможно больше её естества окружающим, то ли вообще вывернуться совсем наизнанку от горячего изнутри чувства. Доктор молча наблюдал за Леночкиной реакцией.

– Внутри сильно беспокоит? – спросил доктор.

– Да! Очень! – Леночка не могла сдерживать чувств.

– Минутку! – доктор снял перчатки, расстегнул халат и приспустил штаны. Марина вопросительно взглянула на доктора, потом на его вздувшийся член, толстенький и чуть подлиней, чем у Леночки.

– Мариночка, всё! Можно не держать Леночку. Погладьте ей легко бёдра, она должна сейчас максимально расслабиться, – сказал доктор, игнорируя немой вопрос Марины и поднося своего баловня к Леночкиной дырочке.

Оно и Марине-то было приятно увидеть обнажённый мужской член. А Леночка, напрочь забыв о стыдливости от жжения в попке, просто забилась на белой простынке, когда увидела багровую головку доктора, подносимую к её иззудевшейся дырочке. Незначительные размеры её заднего отверстия в сравнении с объёмом вздутой головки её совершенно не пугали. Она стремилась только как можно сильнее раскрыть половинки своего зада перед членом. Доктор приставил мягкую, но упругую головку к Леночкиному розовому бутону и несколько минут плавно и размашисто водил членом вдоль щели. Часть горячительной мази видимо попала ему на головку, потому что член его напрягся до состояния полукости также, как недавно у Леночки. Леночка изводилась под членом и сама почти налезала на ствол от нестерпимого зуда внутри. И доктор наконец вдул.

– О-о-о-ххх! – застонала Леночка от боли и облегчения и прогнулась в спине.

Доктор напрягся и стал сосредоточенно вводить и выводить член из Леночкиной попы. Неторопливыми глубокими движениями он довёл Леночку до полного изнеможения и наполнил ей нутрь горячим парным молоком обилия своей спермы.

– Ух! Накачал девочку! – сказал он отдуваясь, вытаскивая съёживающийся член из Леночкиной попы и оставляя Леночку полностью ослабленной на кушетке.

– Теперь самое время выпить кофе! – сказал доктор, укрывая Леночку простынкой. – Леночка пусть отдохнёт, а мы пока поговорим спокойно о её состоянии.

Марина, не одеваясь, сварила ароматный кофе на маленькой медицинской плитке, служившей обычно для стерилизации шприцов. А доктор, так и не застегнув штаны, что-то писал в это время в книге рецептов. Кофе с Мариной они пили как старые приятели. Доктор с удовольствием целовал Марину в подмышку между глотками горячего кофе и иногда запускал пухлую ладошку ей между ног, тревожа очень тёплые чувства у Марины внутри. А один раз Марина даже не выдержала и потрогала доктора за член в расстёгнутых штанах, так что тот сразу выпрыгнул наружу и пришлось всё время его легко поглаживать, чтоб не страдал.

– Ничего страшного с Леночкой не стряслось, – сказал доктор. – Просто, как я понимаю, три года назад она начала активную половую жизнь в исключительно мужской роли. Содержание глубокой психики скорей всего повлияло на гипофиз и началась гормональная перестройка. Которая в свою очередь вызвала сдвиг полового баланса в мужскую сторону. Существует несколько довольно сложных комплексов по восстановлению гормонального баланса и мы безусловно проведём Леночке самое лучшее из возможных медикаментозных воздействий на организм. Но наиболее простым, наиболее глубоким и, сколь странным это может ни показаться, но и наиболее эффективным способом, видимо, является этот вот незатейливый на первый взгляд, ещё дедов комплекс. Мужчине, чтобы оставаться мужчиной необходимо периодически иметь женщину. А девочку, извините за изыск тона, надо ебать! Девочка, постоянно сношающая другую девочку, медленно или быстро будет превращаться в мужчину независимо от её желания. Это диагноз, вывод же вам предстоит сделать самим. Вы не сможете жить друг без друга – это понятно. Но вам необходимо, пусть гораздо более редкое, но хоть относительно систематичное вмешательство какого-нибудь мужчины, для того чтобы обоим оставаться девочками.

Доктор потянул одной рукой к себе слегка Марину за грудь, а другой перебирая половые губки запустил глубоко пальчик внутрь.

– А если честно, то я бы и тебя, лапочка, выебал бы! – сказал доктор. – Уж больно распалила мне корешок твоя подружка!

И Марина отдалась тут же на столе. Леночка имела её сегодня утром, но увиденные так близко и обворожительно прелести Леночки и действо над ними доктора растревожили всё внутри. И Марина сначала встала раком, улёгшись грудью на стол, и с аппетитом минут пять принимала доктора в себя сзади. А потом и совсем забралась на стол с ногами, легла на спину, и доктор, высоко задрав её длинные стройные ноги, втёр ей в волосатку своего захлебывающегося в ретивых чувствах коня…

Поиски необходимого подходящего мужчины оказались делом куда более сложным, чем даже поиски доктора. Очень значительная часть мужского населения любимой страны, почти не заботясь о внутренних законах, нарушала ещё и законы внешние, в результате чего вечно строила БАМы в неизменно серо-полосатых телогрейках. А ещё большая часть, умудрившись всё-таки плюнуть в звёздное небо над головой, упивалась в дым крепкоградусными итогами своего деяния. Мыслепроцессы в головах бродили соответствующие и потенции уже зачастую хватало только на устную половую жизнь, выражавшуюся в обильном произношении и к селу и к городу лишь матерных обозначений атрибутов этой несложившейся, для многих лишь легендарной жизни. Проще: уже с первых минут знакомства становилось ясно, что скорей всего будет грубо. Были, конечно, и подходящие мужчины, но за ними, как правило, стояла целая цепь обусловливающих невозможность общения обстоятельств.

Леночка и Марина пробовали вообще отказаться от физического общения друг с другом и даже пытались жить по своим отдельным комнаткам, встречаясь только по вечерам. Но уже через неделю этого безумного воздержания чуть не завыли от духовно-физической тоски друг по другу и очередной вечер интеллектуальной встречи закончился чуть ли не оргией, потому что до утра они не могли успокоиться в постели и на уроки в следующее утро пошли с синими кругами под глазами. Так что бдительные соседи чуть не заподозрили их в причастности к тайной секте скрывающихся от правосудия алкоголиков.

Через месяц Леночка и Марина снова были у доктора.

– Леночка с Мариной пришли! – улыбнулся доктор, подняв голову от стола. – Познакомься, Зиночка, это мои сложные – Леночка и Марина. Их случай конфиденциален, но могу сказать, что вполне представляет собой определённый научный интерес.

Медсестра Зиночка оказалась миловидным веснушчатым существом с курносым носиком. Она приветливо поздоровалась и тут же выскользнула в коридор из кабинета.

– Ну как наши дела? Курс помогает? – спросил доктор.

– Курс помогает, – ответила Марина за Леночку. – Всё принимаем, только…

– Что?

– Только основного средства как днём с огнём!

– А! – улыбнулся доктор и сразу стал серьёзным. – С основным, девочки, всегда дефицит! Во всяком случае пока. Но заменители ему вряд ли когда-нибудь будут придуманы…

– Простите, а мы хотели спросить… – Марина запнулась, – Мы хотели спросить… а вы не могли бы…

– Я? – доктор удивлённо пожал плечами. – Ну что ж, я – старый холостяк и, наверное, уже принципиальный. Как раньше говорили – бобыль. Силёнки ещё в запасе мало-мало имеются. Могу и помочь до поры, пока более подходящего спутника не найдёте.

– Только видите ли, Марина, – доктор подошёл и потрогал под коротеньким платьем Мариночку за пизду, – лечить-то мы будем Леночку… Но чтоб тебя не задеть – это уж извините, я просто не удержусь!..

Девочки обрадованно выскочили из кабинета, на глазах у всей недоумевающей очереди поцеловались и вечером доктор был у них дома…

– Ну, давайте посмотрим состояние нашей больной! – сказал доктор, загиная Леночку раком и снимая с неё лёгкие трусики. – Леночка, разведи!

Леночка аккуратно, двумя ручками, развела попку в разные стороны.

– Дырочка долго болела в прошлый раз? – доктор осторожно ощупывал туго сжатое Леночкино анальное колечко.

– Целый день! – пожаловалась Леночка.

– Ну целый день – срок не критический. Бывает и гораздо дольше! – сказал доктор, вводя кончик мизинца в чуть влажное тугое колечко. – Надо разрабатывать тебе дырочку, Леночка. Каждый день. То средство, которое я применил в прошлый раз при исследовании реакции, чересчур сильное для повседневного применения. Вполне достаточно обычного вазелина или любого не слишком активного косметического крема.

Доктор достал из кармана коробочку с вазелином и, густо смазав указательный палец, ввёл его Леночке полностью. Леночка чуть повела бёдрами.

– Неудобно? – спросил доктор. – Марина, помоги пожалуйста.

– Ага, – с готовностью Марина поднялась с кресла, откуда она наблюдала за процессом, и подошла к Леночке. – А что мне делать?

– Сначала сними с Леночки платье и трусики!

Марина сняла Леночке через голову платье, стянула с переступивших ножек до того лишь приспущенные трусики и на всякий случай расстегнула Леночке лифчик, освободив её упругие всегда стоячие мячики с розовыми сосочками.

– Теперь присядь, – сказал доктор и Марина послушно присела рядом с Леночкой.

– Немного ближе, вот сюда – под Леночку, – поправил доктор. – Погладь Леночке животик.

Марина стала лёгкими движениями поглаживать животик Леночке. Леночка почувствовала, как в животике поднимается волна лёгкого беспокойства, она почти забыла о пальчике у неё в попе, когда он начал шевелиться туда обратно и напомнил о себе.

– Ещё дискомфортно? – спросил доктор. – Марина поцелуй Леночку ниже животика.

Марина стала целовать пупок Леночки и область чуть ниже его.

– Нет, ниже, Марина. Ещё ниже. Ещё. Ещё.

Марина оказалась на обворожительной границе пикантности. Она целовала Леночку в белую нежную кожу почти вдоль корешков уже растущих ниже волосиков и розовый Леночкин хоботок, покачиваясь, словно гладил иногда её по щекам. От пикантности ситуации он к тому же начал вставать.

– Вот, хорошо! – сказал доктор. – Леночке совсем и не больно уже. Маринка, теперь поцелуй Леночку в penis!

– Я не могу! – испуганное Мариночкино лицо показалось из-под животика Леночки.

– Почему? – почти удивился доктор.

– Но ведь это… нельзя!?. – Марина, растерявшись, даже задала вопрос который раньше и вопросом-то не считала.

– Понятно, – сказал доктор и осторожно вынул указательный палец из попы Леночки. Расстегнув обеими руками штаны, он приспустил их и извлёк свой набрякающий на глазах пенис. Освобожденная Леночка распрямилась и стала увлечённо наблюдать за действиями доктора. А Марина так и осталась сидеть на корточках. Доктор взял в правую руку член, а левой приобнял Марину за голову и слегка приблизив её лицо к своему паху стал водить мягкой ещё нежной плотью своего отростка по её лицу. От стыда Марина закрыла глаза, но не отдёрнула голову, а лишь жутко покраснела до корней волос. Леночкины же глаза наоборот широко распахнулись и распахивались казалось ещё шире всякий раз, когда член доктора описывая круги по горящим щёчкам Марины приближался то к носику, то к глазкам, то к заветному нежно дрожавшему ротику. Доктор нежно водил по покрытым лёгким пушком Мариночкиным щёчкам и Леночка изумлённо увидела, как дрогнули и приоткрылись почти незаметно и точно сами собой Маринкины губы. Доктору этого было достаточно вполне и он поднёс влажную головку к самому носику Марины. Острый необычный запах пьяняще ударил в ноздри Марины. А доктор, проведя по верхней губке, направил головку, укрытую ещё кожицей, к едва приоткрытым расслабленным губкам Марины. Марина чуть вздрогнула, когда её губы встретились с мягкими губками крайней плоти полового члена и на её губах расплавился терпко-горячий солоноватый вкус. Марина вздохнула, собираясь с духом, немного приоткрыла глаза и, решивишись, одним глотательным движением всосала в нежный ротик солёную мужскую головку. Под язычком затрепетало нежное маленькое отверстие на головке и член набух до своих полномочных размеров.

– Вот так…. Хорошо… – доктор гладил одной рукой Марину по головке, а другой делал небольшие вращательные движения вздувшейся залупой в горячем ротике Марины.

Леночка глядела во все глаза. Постепенно дыхание доктора стало учащаться и он осторожно вынул хуй из Мариночкиного ротика.

– Теперь также немножко Леночке, – сказал доктор глубоко наклоняя Леночку и поднося горячую золупу к маленькой попке.

– Я боюсь! – неожиданно призналась Леночка и нечайно тихонько пукнула, вызвав улыбки у доктора и Маринки.

– Ну тогда на сегодня всё! – сказал доктор. – Не будем пугать и без того измученную девочку. Но к следующему моему приходу обещайте разработать дырочку Леночки до двух-трёх пальчиков, чтобы девочке не было больно.

Девочки горячо пообещали и доктор, заправив член в трусы и застегнувшись, ушёл, оставив коробочку с вспомогательным вазелином.

Но перевозбуждённые девочки так и не смогли спокойно уснуть.

– Мариночка, было очень страшно? Да? – зашептала Леночка возбуждённым шёпотом уже перед сном.

Марина лежала уже на кровати, а Леночка натягивала на голое тело ночную рубашку.

– Ещё как! – Марина села в кровати и прижалась к изящно-тёплому Леночкиному стану. – Думала, что умру!

– А какой он на вкус? – сгорала от любопытства и нетерпения Леночка.

– Сладкий! – засмеялась Марина. – Ну конечно солёный весь и немножечко капельку горький как будто.

Марина прижалась к Леночке ещё крепче и вдруг ощутила под ночнушкой вздрогнувшую нервно плоть.

– Ой! – сказала Марина и приподняла край Леночкиной рубашки. – Леночка, можно я тебя поцелую в животик?

– Можно, – сказала Леночка. – Только осторожненько, а то после этого всего у меня опять может встать.

Марина, которую подобная опасность как-то абсолютно не смутила, сняла с Леночки рубашку и сидя стала ласково целовать её в животик и немножечко ниже. Её груди касались сосками и тёплой бархатной плотью члена Леночки и хуй принадулся чуть-чуть. Марина перешла к границе кудрявых волосиков Леночки, а потом неожиданно и нежно поцеловала в основание свисающего Леночкиного корешка.

– Ты что?.. Мне?.. Без доктора?.. – Леночка от растерянности понесла лёгкую чепуху ничего не значащих вопросов, в то время как тело её бесстыже выпячивало бёдра вперёд, подставляя округляющийся хоботок к Маринкиному лицу. Маринка взяла кончик Леночкиного хуя в рот и Леночка вздрогнув от неожиданности, как давеча впервые взявшая в рот Марина, уже через минуту задохнулась от восторга:

– О-й-й! Как хорошо, Мариночка! – пролепетала Леночка и хуй стал залупляться в рост прямо во рту у Маринки.

Марина вынула ненадолго член изо рта и с удовольствием понюхала запах Леночкиной головки ещё не вышедшей окончательно из кожицы.

– Я тебя люблю, Леночка! – прошептала Марина заворожено и, залупив хер, полностью взяла в рот.

Прошло несколько растянутых в вечность минут и Леночка застонала:

– Мариночка отпусти! Я не выдержу скоро уже!

Но Марина продолжала ласково нажимать язычком на найденное ею чувствительное место Леночкиной головки.

– Мариночка, отпусти! Я совсем не могу! Доктор же так не сделал! Так, наверное, точно нельзя! Я не выдержу скоро совсем! Мариночка, Мариночка! Ма...ри…ах!…ночка! Всё…о-о-о-о-оххх!

Леночка подалась немного телом вперёд, поглубже просовывая Маринке член в рот, и пустила упругую струйку спермы в горлышко и на нёбо любимой.

– Марина, что же теперь? – испуганно спросила Леночка. – Ты соска теперь, да? Из-за меня…

– Соска, – ответила Марина, сладко улыбаясь и бесстыже-лакомо облизывая ротик. – Из-за тебя, моё сокровище, из-за тебя!..

Леночка задохнулась от вида капельки спермы на краешке Мариночкиной верхней губки и упала лицом в подушки.

– Что с тобой, мой маленький котёнок? – улыбаясь Марина пощекотала легко Леночке задний проход, переживая, чтоб Леночка не вздумала плакать.

– Я тоже хочу! – как можно сильнее приглушая свой голос подушкой, сказала Леночка…

Всю неделю Марина усердно заталкивала Леночке пальчики в задний проход. Сначала Леночкина попка с трудом выносила присутствие и одного тонкого Мариночкиного пальчика, но через несколько дней поддалась и к концу недели с трудом ещё, но вполне выдерживала присутствие пальчиков сразу трёх. А через неделю пришёл доктор.

– Ну как наши успехи? – спросил он, входя в комнату и потирая руки по своей врачебной привычке постоянно их мыть и протирать.

Марина приподняла Леночке платье и обнажила белую попку. Доктор придерживая Леночку за животик попытался просунуть ей в попку один, а потом сразу два своих пухлых пальца и остался доволен.

– Вот теперь вполне можно дальше расширять уже половым членом. Леночка, приготовься пока! – и доктор вышел на несколько минут на кухню хлебнуть пару глотков приготовленного ему Мариной чаю.

Когда доктор вернулся, Леночка стояла уже в одних только мягких тапочках у застеленной простынёй кровати и слегка приоттопыривала с готовностью попку.

– Вот молодец! – похвалил доктор, расстёгивая на ходу брюки. – Марина, ты поможешь мне или Леночке?

– А можно я тоже? – тихо спросила, полуобернувшись и чуть смущаясь, Леночка.

– Что тоже? – переспросил доктор.

– Пососать… – Леночка от неловкости даже запнулась и добавила совсем уже тихо, – помогу…

Доктор, не говоря ни слова, развернул её к себе и потянул вниз за плечи. Леночка наклонилась непроизвольно и лицо её оказалось у волосатого мужского естества. Марина ловко поднырнула Леночке под животик и взяла в ротик её ёжившегося от страха малыша. Леночка крепко зажмурилась и широко открыла рот. Доктор не торопясь поводил ей немного по окружности нервно вздрагивавших губок и потом уже вложил свой надувающийся хобот Леночке в рот. Леночка попыталась прикрыть немного ротик, но прикрывать почти не пришлось – надутая залупа доктора плотно прилегала по всей ширине ротика. Не открывая крепко зажмуренных глаз, Леночка осторожно засмаковала столь необычайную конфету.

– Вот! Это тебе кстати тоже очень даже на пользу, Леночка! – сказал доктор, поглаживая Леночку, и вдруг начал совершать довольно размашистые неторопливые фрикции прямо Леночке в рот. Леночка пыталась промурлыкать что-то, но доктор не вынимал ни на мгновение у неё хуй изо рта. Снизу Леночкин хуй нежно сосала Марина и Леночка обречено отдалась во власть двух милых насильников. Только когда Маринкин ротик довёл её до приступа чувств Леночка не выдержала и задёргала попочкой опустошаясь в Мариночкин рот. Этого доктор уже не выдержал. Он немного увеличил темп покачиваний бёдрами и, в конце концов, с наслаждением изверг млечный поток Леночке в ротик. Облизывались девочки уже вдвоём, а доктор, отдуваясь, сидел в кресле, широко раскинув уставшие ноги.

Леночкина попка опять осталась не замужем, доктор выебал её только ещё через неделю, после продолжавшегося курса её активной растяжки. А пока этим вечером по уходу доктора девочки опять остались наедине с морем впечатлений и разбушевавшейся фантазией.

– Мариночка, знаешь что я подумала! – сказала Леночка, устраиваясь уютно к Марине под бочок. – Если мне так хорошо, когда мне Там целуют, то может и тебе будет хорошо, если тебя поцеловать Там!..

От возбуждения Леночка аж перешла на полушёпот.

– Мариночка, можно я поцелую тебя в твою писю?

– Леночка!..

Марина не знала куда себя девать от неудобства. Давил моральный запрет, но после всего происшедшего и в особенности после того как Леночка столь многое позволяла в экспериментах с собой… Марине просто не хотелось бы уже отказать Леночке в самой-самой любой её просьбе. Но всё-таки… Марина растянула губки и внимательно осмотрела своё влагалище, которое и не представляло себе возможности подобного рода ласки.

– Но она же придумана не для того! – выдвинула Марина неубедительный аргумент. – И потом мне наверняка ничего не будет совсем от этого, ведь у меня не такая же пися как у тебя!

Марина говорила что-то ещё, но Леночка лишь возбуждалась всё больше, в то время как аргументация Марины всё ослабевала и ослабевала. Беспокойными ручками Леночка трогала Марину за пизду и легко оттягивала в стороны её пухлые волосатые губки.

– Ведь тебе же немножко хорошо вот так? Или так? – и Леночка, засунув пальчик, шевелила им в мокрой пизде у Маринки.

– Хорошо немножко… – ничего не оставалось кроме признания Марине.

– Вот видишь! Я засуну тебе язычок глубоко-глубоко, как пальчик! И тебе будет хорошо!..

– О Боже! Только не это! Только поцеловать, Леночка… И то немножко… Разик?.. – нерешительно произнесла Марина.

Леночка не заставила повторять дважды и вьюнком скользнула под одеяло. Марина потушила свет ночничка и приоткрыла одеяло, чтоб Леночке было чем дышать. Леночка развела широко Маринке ножки в стороны и уткнулась личиком в чавкающую пылающую промежность. Её нежные губки встретились с обильно распустившимися мокрыми волосатыми губами Мариночки и лицо укуталось в неповторимо-невыразимый запах распалённой пизды. Леночка захлюпала от возбуждения, целуясь с Марининой писькой взасос. В полной темноте было не видно, куда попадают её жадные губы. Под ротиком словно оказалось всё горячее, мокрое, взъерошенное, маленькое животное невообразимой игривости. И тут Марина легко застонала:

– Ой, как хорошо вот здесь! Нет, вот, вот!

Она сама направила руками мокрое уже личико Леночки к обворожительно затрепетавшему местечку. Под губками Леночки оказался скользкий и довольно увесистый от возбуждения Мариночкин баловник. Леночка понятия не имела о том, что это такое нежное оказалось у неё во рту. Но стоны Марины заставили её покрепче нежнее посасывать именно это местечко, чтоб Марине было хорошо. Марина широко раскрылась пиздой и от небывало сильного ощущения прижала голову Леночки руками к себе. Леночка только иногда подхватывала воздух ртом, почти как опытный ныряльщик, и снова погружалась в бездну Маринкиной страсти. Пизда сочилась вовсю. Марину сотрясали волны мелких попутных оргазмов, а кончилось всё столь бурно, что Марина упала без чувств на подушки и пролежала почти пять минут без возможности шевельнуть рукой, ногой или языком. А утром пришлось менять простыню из-за обильных и слишком уж неприличных пятен у Мариночки под пиздой.

Доктор пёр их обоих довольно долго, почти целых два года, пока случай не нашёл ему замену в несколько забавном стечении обстоятельств. Дело было в том, что в Марину влюбился отъявленный хулиган и двоечник Саша Колесников из седьмого класса. Мальчик тихо страдал внутри себя и совсем не тихо от этого страдало всё его окружение. Учителя не знали куда девать соловеющего в скрытой от всех тоске семиклассника, приподнимавшего на уши полшколы. А Саша Колесников вёл себя прилично только на уроках истории, которые вела ненаглядная его Марина Владимировна. Исключительно ради её внимания, он дотянул оценки по страшной истории средних веков до небывалых для него четвёрочных высот, чем страшно изумил даже своего заходящего порой в гости отца. Об остальных предметах Саша просто забыл. А в школьной рекреации нечайно уронил ботанический комплекс, который и денег стоил и, главное, был гордостью школы. И, когда на педсовете решался вопрос об изгнании неверного школьным устоям в ближайший интернат, Марина взяла Сашу Колесникова на поруки.

– Мы пообещали с тобой поднять к концу года успеваемость хотя бы до троек! – сообщила Марина Саше, оставив его после классного часа. – И не допустить больше ни одного инцидента! Ну как?

Саша вполне мог бы объяснить «как» любому учителю, но перед любимой Мариной Владимировной только тяжело вздохнул, признавая явную завышенность требований предъявляемых ему жизнью.

– Марина Владимировна, я вас люблю! – сказал Саша неожиданно даже для самого себя.

– Что? – не поняла и чуть нахмурилась от возникновения какой-то посторонней темы Марина.

– Вы будете смеяться, но я вас люблю… – повторил Саша на пределе своих нервных возможностей.

– Я не буду смеяться, – вздохнула Марина – до неё дошёл, наконец смысл дважды повторённой фразы. И действительно, слишком хорошо сама знакомая с муками любви, смеяться Марина Владимировна была меньше всего расположена. – Приходи лучше сегодня вечером ко мне делать уроки…

И Сашина успеваемость поднялась за месяц. Двойки по самым «злоебучим», как он втайне их про себя называл, предметам, конечно, ещё были, но основное поле упорных битв усеивали уже довольно заслуженные тройки. А в великие праздники сама фортуна, как считал Саша, подбрасывала редкие, но столь живительные четвёрки. Он вообще-то хотел быть космонавтом, и только точные науки никогда не были согласны с этим его детским устремлением.

Саша стал постоянным обитателем в вечерах Леночки и Марины. Учить уроки с любимой учительницей он мог часами. Зачастую он чуть ли не умышленно тянул время занятий, пока Леночка не выгоняла их обоих с Мариной на кухню к готовым гренкам с чаем. После чая же уже саму Марину Владимировну казалось ни за что невозможно было усадить ни за какие уроки и Саша был вынужден покидать пределы гостеприимного обиталища своей светлой феи.

Проблема возникла несколько неожиданная и острая для несчастного подростка. В последнее время его начали беспокоить мысли довольно фривольного характера относительно предмета своей до того строго платонической любви. Тому было два неведомых самому Саше объяснения-повода. Во-первых, возраст настойчиво будил в нём мужчину и напрочь заброшенный из-за сильного чувства к Марине Владимировне онанизм изнутри требовал выхода. А во-вторых – одежда Марины и Леночки в домашней обстановке была довольно непринуждённой. И Саша не раз наблюдал краешек белых трусиков, поднимая всё чаще выпадающие из его рук под стол письменные принадлежности, или краешек округлой Мариныной грудки из-за распахнувшегося края халатика. Край халатика немедленно запахивался, а короткие юбки под столом иногда поправлялись и ни Леночка, ни Марина не обращали ни малейшего внимания на подобные мелочи. Но на Сашу они производили неизгладимое впечатление.

Сгорая от тихой ненависти к самому себе, он снова начал дрочить. Единственным утешением ему служила мысль о том, что объектом вожделений теперь, в отличии от старых времён хаотических фантазий, была только любимая Марина Владимировна. Но, во-первых, подобное утешение иногда оборачивалось своей полной противоположностью и говорило, что любить таким образом Марину Владимировну это неприличнейший ужас. Во-вторых же, изредка в фантазии всё-таки входила и Леночка, всегда находившаяся дома рядом с Мариной. Саша представлял себе их белые, случайно обнажившиеся трусики и этого ему почти всегда хватало.

Застукала Леночка Сашу за подглядыванием. Она вернулась в этот вечер с работы немного позже. Марина мылась в душе, а Саша, воспользовавшись столь удобным и уникальным случаем, изо всех сил пытался заглядывать в узкую-преузкую дверную щель между полом и дверью. Не стоит говорить, что пикантность ситуации сразила обоих. Леночка замерла в коридоре слегка приоткрыв ротик, а Саша быстро вскочил и панически ретировался на кухню, не представляя, что теперь и будет. Он согласился бы стерпеть любой позор, только не позор перед Мариной Владимировной. Через минуту его всклокоченные вихры и пылающее лицо появились в Леночкиной комнате.

– Елена Игоревна, не говорите, пожалуйста, Марине Владимировне! Пожалуйста!!! – в свою просьбу чуть дрожащий от ужаса подросток вложил всю душу и ещё немножко.

Леночка легко улыбнулась, вспомнив собственные двойные «пожалуйста» их совместной с Маринкой жизни.

– С чего ты взял, что я собираюсь рассказывать? – полушёпотом сказала Леночка. – Быстро успокойся и приведи свои лохмы в порядок. Маринка вон уже выходит!

Внутри Саши стало так тепло от благодарности Леночке, что он непременно поцеловал бы её в щёчку, если бы жил в прошлом девятнадцатом веке. В книжках, которые ему давала читать Марина Владимировна, описывалось, что век назад люди целовались запросто по поводу и без повода. И иногда, глядя на Леночку или Марину, Саша недоумевал, почему столь полезный обычай так рано вымер, не дождавшись его рождения.

А через неделю Марина Владимировна сама показала ему все потаённые прелести своего тела. Саша ошеломлённо сидел на стуле и только что не пощипывал себя за руку для проверки реальности происходящего. А Марина медленно стащила из-под халатика трусики и распахнула халатик.

– Иди ко мне, мой маленький бычок! – тихо сказала Марина и сама, подойдя к Саше, прижала его лицо к своему мягкому тёплому животу. Саша чуть не заплакал от счастья, хоть плакал он в последний раз (и совсем не от счастья!) ещё в первом классе. Он обнял Марину за талию и крепко прижался к ней всем лицом.

– Марина Владимировна, я вас очень люблю! – оторвал он горячее лицо от мягкого Мариночкиного животика.

– Знаю, Сашенька, – также тихо сказала Марина. – Но ради меня ты должен полюбить ещё одного человека…

– Ради вас, Марина Владимировна, я готов полюбить хоть вагон! – отважно сказал Саша.

– Вагон человеков? – с пониманием переспросила Марина.

– Человеков… – сказал Саша и оба они рассмеялись.

Марина притянула Сашины вихры к себе и прошептала на ухо:

– Это наша Леночка, а никакой не вагон человеков…

– Леночка? – Саша широко раскрыл глаза, не совсем понимая.

– Да, Леночка! – Марина посмотрела Саше прямо в глаза. – Саша, ты мог бы ради меня полюбить и Леночку?

– А Леночку… Елену Игоревну я и так люблю, хоть не так сильно, как вас, но всё равно! – выпалил Саша и, подумав, добавил: – Давно уже. Ещё когда мы с вами только учиться стали.

– Ну, тогда слушай нашу страшную тайну… – произнесла, собираясь с силами и мыслями, Марина.

Так Саша узнал о Леночке – Елене Игоревне – всё. Если честно, то он слегка обалдел. Такие факты на его взгдяд настоящие партизаны предпочитали не знать, чтоб даже во сне не выдать врагу. Но Саша поклялся себе страшной клятвой, в смысле, что не жить, ни тому, кто проболтается, ни тому, кто будет иметь глупость выслушать. А у Леночки и Марины появился крепкий мужающий хуй, который со временем всё-таки стал космонавтом, но это было уже в следующем веке…

…В эту ночь спать легли все втроём на давно уже двуспальной Леночкиной и Мариныной кровати. Сашу положили между двумя девочками и он с наслаждением ощущал упругие груди обоих девушек, отделённые от его голого тела лишь полупрозрачным шёлком. В конце концов, Саша не выдержал и член его по-богатырски встал. Марина проснулась от мягких тычков твёрдого писуна ей под лобок. Леночка спала ничего не подозревая, обняв Сашу за плечи, а Саша тайком ощупывал позади себя Леночкину попку и при этом слегка тыкался напрягшимся членом под Мариночкин лобок сквозь ткань её рубашки и Сашиных трусов.

– Ах ты бесстыдник! – зашептала горячо Марина и сняла с Саши трусы. При этом она оказалась лицом возле Сашиного паха и сразу взяла его солоноватый от возбуждённых выделений писун в рот. Саша аж застонал, мгновенно разбудив Леночку.

– Леночка, он лапал нас пока мы спали, маленький негодник! – тут же пожаловалась Леночке Марина и Леночка, изобразив крайнее негодование и изумление на лице, приникла возбуждающимся членом к попе подростка. Дырочка поддалась почти сразу и Саша только живее замахал членом во рту у Марины Владимировны. А когда Леночка кончила Саше в попку и ослаблено повалилась на кровать, Саша поднапрягся и отвафлил полностью ротик милой Марины.

– Марина, можно в пизду? – спросил Саша уже через пять минут у засыпающей почти Марины.

– Ненасытный какой! – прошептала Марина, раскидывая широко по кровати ноги. Саша с удовольствием покачался на мягких качелях Мариночки и напоследок спрыснул их тоненькой белой струйкой по пухлым губам.

– Вылижи! – приказала Марина. – А то завтра вся кровать будет мокрая.

И Саша с удовольствием влизался ей внутрь. Марина застонала, прижимая голову Саши к промежности, и кончила обильными соками прямо в Сашин рот.

– Спокойной ночи! – пожелал Саша засыпающей Маринке и прошептал в ушко Леночке: – Леночка, ты ещё не спишь?

– Ради тебя – уже нет! – улыбнулась просыпаясь Леночка.

– Леночка, можно я тебя в попку?

Леночка только поудобней повернулась, подворачиваясь под Сашу выгнутой спинкой. Саша потревожил некоторое время свой мокрый член о горячую эластичную дырочку, смачивая Леночке задний проход и готовя к напряженью конька. Одним сильным движением взяв крепко Леночку за бёдрышки, Саша насадил на хуй податливую попку и стал медленно наяривать Леночку в зад.

– А у тебя стоит? – спросил Саша через минутку-другую, протягивая руку к члену Леночки.

– Да! – шёпотом сообщила Леночка, переставая дрочить и передавая член в горячую руку Саши. Саша крепко сжал Леночке и быстро задвигал кулачком. Через минутку Леночка уже обкончалась, залив белыми капельками простынку и волоски лобка мирно спящей уже рядом Мариночки. Саша яростно засопел позади Леночки, быстро наддавая ей в податливый зад. Леночка изо всех сил попыталась немного поиграть, стискивая и отпуская колечком ануса Сашин член. Саша как сдаиваемый напрягся и разрядил Леночке в попку заключительный свой на сегодня фонтан…

Я не знал ещё почему-то тогда, что стану гениальным руководителем среднего звена с общепризнанными педагогическими талантами в отношении своих подчинённых…

«Не свезло!», я вошёл в обшарпанный коридор своей напрочь убитой долею горькою хрущобы и с силой зашвырнул свой старенький ранец в дальний угол, мгновенно отреагировавший на вторжение сходом очередной штукатурной лавины. Не свезло не в жизни, а так, по мелочи, на сегодняшний день: два «неуда», вызов к директору и неожиданный визит моего инспектора по делам несовершеннолетних совпали во времени и ухитрились расстроить меня порядочно. В жизни же мне везло. Два раза уже к своему седьмому классу я оставался на второй год и это всегда было забавным расширением круга моего общения. Шалопеты, которые окружали меня, всегда импонировали мне своей общей сговорчивостью и уступчивостью в принципиальных вопросах, поскольку я и среди сверстников выглядел акселератом, а среди одноклассников я уже был просто как детёныш динозавра среди всяких млекопитающих. Родители мои погибли давно и было похоже надолго. Они были участниками, инвалидами и павшими великой отечественной войны с зелёным змием и класса до третьего ещё являлись порой на побывку из лечебно-трудовых батальонов, а потом сгинули окончательно, решив, видимо, до полной победы не возвращаться. Я был усыновлён моей бабулей и воспитывался теперь исключительно ею одной. Воспитывался – громко сказано, потому что бабушка предоставляла мне полную свободу действий и никогда не напрягала ни по школе, ни по жизни. С высоты лет лишь теперь видно, что человеком я стал именно во многом благодаря именно ей. У бабушки всегда можно было вкусно поесть или спокойно и тихо поспать, даже телек у бабушки всегда показывал какие-то нормальные спокойные фильмы, а сама бабушка всё время читала книжки или говорила со мной про что-нибудь интересное. Но жил я принципиально отдельно. На свободе и в дерьме полном и наследственном. Квартира моя давно была на учёте вместе с несовершеннолетними у инспектора, знал её и наш участковый Тарас (Тарасович Игнат Макарович).

Вот Тарас-то сегодня мне, в довершение ко всем моим житейским неприятностям, и поведал о незатейливых обычаях и жизненных устоях заведения с отдающим романтикой названием «специнтернат». Было в этом названии ещё что-то более свободное, чем существование в богом убитой квартире без предков, что-то прямо пиратское и весёлое было в этом названии, которое уже несколько раз (и сегодня с какой-то непонятной настойчивостью ещё) упоминал мне мой инспектор. В инспекторе меня больше всего интересовала грудь шестого размера, которую иногда даже можно было увидеть немного в расстегнувшийся ворот милицейской рубашки, когда Ольга Владимировна (старший лейтенант милиции) в запале кричала на меня полусорванным голосом. А интернат я действительно представлял себе как сборище весёлых подонков, вроде меня, не обязанных учиться уже практически никак и живущих к тому же одной дружной ватагой. Приставка же «спец» у меня почему-то ассоциировалась с каким-нибудь математическим уклоном. Тарас, надо сказать, существенно подкорректировал моё мировоззрение. Почти по-приятельски сидя со мною на лавочке, он перечислил мне те немногие отличия специнтерната от настоящей тюрьмы, которые ещё оставляли право за заведением в отчётной документации именоваться детским школьным учреждением. И со всей его тактичностью непроходимой деревенщины описал половые подробности сосуществования в дружной ватаге весёлых пиратов. После чего моему незакалённому в половых вопросах юному сознанию реально представилось, что в случае межличностного конфликта я ведь их там всех не переебу, а вот они меня запросто. Одним словом жуть, нагнанная участковым, сработала, и в специнтернат мне как-то совсем расхотелось. Я решил при первой же встрече сообщить об этом Ольге Владимировне (вот, должно быть, обрадуется!) и тут увидел Леночку.

Этот шедевр к нам прислали не так давно. Года два назад. Но в прошлых классах мне как-то не доводилось встречаться, разве что мельком в коридоре, случайным взглядом на её искромётную стать. А теперь вот уже второй месяц Леночка была моим классным руководителем. Собственно и Леночкой-то у всего класса она стала в это же время и с моей подачи. До того эти глупыши называли её Еленой Сергеевной, причём даже между собой! А какая из неё Елена Сергеевна, если я вот ещё пару раз на второй год останусь и мы с ней станем ровесниками. Преподавала она русский язык и литературу, а смотреть на неё я теперь вовсе не мог. Жгучая брюнетка, стройного склада ума и его приложения, высокая, красивая, до непонятного скромная и жизнерадостная. Она в первый же день представила меня классу («Это – Вовочка {так меня назвали родители, в честь их любимого народного героя, а вовсе не в честь дедушки Ленина!}. Он будет учиться с нами в нашем классе!»). Хотя я бы не нуждался в представлении и перед лицом всей школы. С её прекрасными и чуть наивными карими глазами, виденными мною лишь украдкой, она вполне естественно называла меня с тех пор Вовочкой, ни разу кажется не вспомнив о существовании у меня фамилии. Я же так и не мог поднять на неё глаз, она словно ослепляла меня. До этого у меня такое было только с солнцем. Наверное, в том числе и из-за этого, я ответил на её непринуждённость в общении позывным «Леночка», которым теперь вся малая шваль пользовалась от души за глаза, а я постоянно, потому что в глаза вот уже второй месяц общаться всячески избегал, и бог миловал – обратиться напрямую ни разу не доводилось.

– Вовочка, твой дневник и учебники у меня! Забежишь ко мне вечером! – она грациозно профланировала мимо нас с Тарасом, словно пропорхнувшая случайная бабочка, а у меня заныла скула.

– Рот закрой! Эк тебя, перекособочило! – я обнаружил себя сидящим под ироничным взором Тараса с чуть перекошенным, как от оскомины, ртом. – Ты чего, малой? Не влюбился часом в училку?

– Дурак ты, Тарас! – сказал я, сводя в симметричный порядок челюсти. – Тут дело тонкое!

Тарас не обиделся на меня. Он всегда каким-то внутренним деревенским чутьём своим понимал, когда дело действительно тонкое. Мог на стройке поймать и по сраке так надавать, что потом две недели болит. И орден у него в мирное время – за поимку преступника. А вот когда всё рвётся с души – понимал. Это ему благодаря нас, таких придурков как я, пол района было и в люди многие вышли, а не на этап. «Ну, раз тонкое, тогда сиди, отдыхай!», сказал мне Тарас, поднимаясь, «А только сам ты дурак. А я участковый милиционер и страж порядка. Нельзя с участковым так по идее… Вот пришлют вместо меня молодёжь – вмиг узнаешь, как надо вести! Давай до завтра, малой». И ушёл. А я что? Я понимаю – нельзя! Но ведь дело такое получилось у меня под самый занавес в школе, что я про него уже и забыл, потому как и вспоминать не хотелось…

Они все меня так довели сегодня, что я решил хоть немного отвлечься и спрятался в душевой женской спортивной раздевалки, чтоб увидеть, чем толком отличаются от нормальных людей старшеклассницы. Кто ж их знал, что они этим душем пользуются! Просто не знаю, пацаны всё время как-то и так… Почесал под мыхами, переоделся в трико из трико и домой. У нас и душевая-то традиционно завалена всякой бурдой. Эх, надо было мне сразу внимание обратить, что у них там порядок какой-то неестественный, будто работает всё! Ну да сегодня, честное слово, было не до того. Вот и влип. Понял, конечно, чем отличаются – орут они несусветно и хором! Но никакого ожидаемого удовлетворения не получил. Они даже пораздеваться толком не успели, хоть впрочем, даже если бы и успели… Я сквозь них, как сквозь строй проходил и не увидел бы от них ничего для себя особо прекрасного в любом случае, потому что они чем-то разным меня по башке лупили. Не больно, конечно, но ужасно весело. Причём больше ужасно, я и впрямь там почти что струхнул на их хай. В общем, выдали они мне заключительного пендаля, на нём я раздевалку их и покинул, как на крыльях. А чтоб не горевал, они стопку книжек моих наугад из моего сундука выхватили и, первым делом, дневник. Портфель полетел вслед мне под задницу, а то всё они пригрозили отнести и отдать с полным отчётом директору. Ох, уж лучше б директору! Ну почему не сделать, как сказал! Наверное, Леночка просто попалась им по дороге. Лучше б директору. Как-никак мужик, он бы понял меня… Ну в крайнем случае выдал бы ещё одного пендаля, хотя от него этого, конечно, не дождёшься с его очкастой физиономией отчаянного пацифиста. Но отдать Леночке… Бля! Это они явно рамсы мне все спутали. Как я буду теперь объяснять?! Я очень расстроился. И разочаровался в этом никудышном по всем понятиям мире…

Дома что-то похрумал, поспал, вот и вечер тебе здравствуйте. Со сна вроде как отлегло, а тут вспомнилось вновь, что в гости идти, и опять внутри всё зашлось. Одно утешало – не далеко. В нашем доме вообще пол школы учителей проживало, а Леночка и вовсе со мной в одном подъезде жила, только выше на три этажа. Пулей туда и обратно смотаюсь, подумал, не стану ничего объяснять, хватит на сегодня с меня! Ну собрался… Пошёл…

«И чё припёрся?», мелькнула спасительная мысль задним числом уже на пороге, когда я давил на звонок, «Ведь и в школе отдали б тебе твой дневник! И сдался он тебе!» Но ретироваться уже не было ни сил, ни возможностей, ни даже просто желания. В дверях послышался звук открываемого замка.

Леночка стояла на пороге в тонком, запахиваемом обеими руками, халатике и пыталась опознать мою фигуру в лишённом лампочки пространстве лестничной клетки.

– Вовочка? Ах, да! Заходи!

Я удобно расположился в узком коридорчике её прихожей и застыл как статуй в ожидании учебников и пытки вопросами. «Я сейчас!», Леночка скрылась на мгновение в дверном проёме комнаты и появилась с блестящим пакетом в руках, в контурах которого угадывались мои научные причиндалы. Она протянула мне пакет, в который я немедленно вцепился, как тузик в тряпку. И в этот момент, согласно задуманному мною плану, я и должен был бежать, не дожидаясь дальнейших мучений. Но я не побежал. Во-первых, там было тепло. Тепло там было и во-вторых, и в-третьих, да ещё эти учебники, доставшиеся без всякой предварительной взбучки и явно без задней мысли!.. Даже как-то не по себе… Меня немного заклинило, и я только дёрнулся к двери, но слова Леночки запросто вернули меня в положение пограничного столбика.

– Вовочка, не уходи сразу! Я оладушков нажарила, – это её «оладушков» прозвучало в точности как у моей бабули. – Пошли чай пить. Я поговорить с тобою хотела давно. Не уходи!..

– Ну ладно! – пробурчал я как слегка примороженный и, не поднимая глаз, стал сковыривать с себя сапоги.

Задвинув в угол шузы, я пхнул куда-то учебники и продвинулся на кухню, где и приземлился на край табуретки. Оладушки возвышались на столе аппетитной горкой в большой тарелке, а на сковороде ещё шипела яичница. С утра в треволнениях и на своих обычных полубобах я почувствовал волну лёгкого энтузиазма, поднимавшуюся из возрадовавшегося желудка. И тут начались метаморфозы с моим взглядом. Сначала я пытался ещё держаться обычной своей манеры поведения и рассматривал окружение, минуя Леночку, передвигавшуюся между плитой, столом и мойкой. Особо в этот момент меня поражал контраст наших двух совершенно одинаковых в планировке квартир. У Леночки кухня была, например, похожа на какой-то цветок изнутри, если залезть в него с ногами до того как он раскрылся рано утром… Моя кухня была похожа на взорвавшийся мусоропровод. Но всё же держать долго взгляд вне предмета, который занимает тридцать процентов на твоём экране, да ещё передвигается при этом туда-сюда, становилось всё сложней – я начинал привыкать к Леночкиному существованию в этом мире. Поэтому, когда она остановилась прямо передо мной, обернулась и спросила «Ты что пить любишь? Чай или кофе?», я медленно поднял на неё глаза и, кажется, не опустил их до сих пор. И сейчас она стоит с тем же непонятным для меня вопросом в чуть распахнувшихся тёмно-карих глазах, халатик бесстыже демонстрирует точёную нежность её шейки, а тонкие губы вздрагивают от внимания, готовые уже на очередную искромётную улыбку. И я сказал:

– Водку!

Леночка даже показалось чуть обиделась. Но как выяснилось – только показалось. Потому что в следующий момент полотенце в её руках взметнулось и хлопнуло меня по голове, что помогло мне и вовремя. Леночка ещё только собиралась смеяться, когда я выпалил:

– Я больше всё! Простите! Леночка, кофе!

Кажется, я совершил ошибку ещё большую относительно первой, потому что теперь уже Леночка по-настоящему чуть спала с лица и, отвернувшись к шкафчику, потянулась за коробочкой кофе уже в наступившем неловком молчании. Я заторможено смотрел на её неописуемой красоты стройную ножку, показавшуюся из-под приподнявшегося края халатика, и не совсем понимал – чего нашкодил? З переляку я даже подумал, что может быть у меня незаметно слово вырвалось какое-нибудь моё обычно-матерное.

– Почему – «Леночка»? – не оборачиваясь ко мне, тихо спросила Леночка.

У меня словно камень с сердца упал – а! Это я забылся просто и впервые обратился к Леночке напрямую и вслух. Но на объяснения мощности моего интеллекта ещё не хватало.

– Потому что я – Вовочка! – только и смог выпалить я. – Вы же первая так на меня назвались!

– Как – так? – до Леночки кажется стал доходить комизм и этой ситуации, она обернулась с её обычной мягкой улыбкой. – А до этого как «на тебя назывались»?

– Ну… по разному… – запнулся я, отсеивая в уме полунормативные свои наименования. – Когда Воха, когда Волопас… А в школе меня зовут Бондарчук!

– Нет, это не зовут!.. – вздохнула Леночка. – Это фамилия. А я значит Леночка? Как страшная месть за «Вовочку»…

– Нет, не только как месть, – зашевелились натужно мои мозги, уж что-что, а обижать это неземное создание мне хотелось меньше всего. – Просто я не знаю больше, как вас называть!

Она сняла с плиты кофе и, окончив, наконец, все приготовления, опустилась напротив меня за стол.

– А Елена Сергеевна? – спросила она, внимательно глядя куда-то мне прямо в глаза.

– Нет! – засмеялся я. – Никакая вы не Елена Сергеевна! Я так просто не смогу вас называть, вы же воздушная вся какая-то. Я лучше тогда молчать буду!

– Все оставшиеся годы учёбы? – улыбнулась Леночка.

– Запросто! – согласился я. – Тем более я может опять на второй год останусь и мне меньше придётся вас называть!

– Ну хорошо! Ешь, давай! – она легко потрепала меня по вихрам и взяла свою чашечку кофе.

А я застыл с оладушком на губах. Меня будто нечаянно накрыло осмысление мною же сказанных только что слов. Я поднял во второй раз в жизни глаза на Леночку и понял, что я не хочу, совсем не хочу, до съёживания в прессе не хочу остаться ещё раз на второй год и соответственно сменить классного руководителя!

– Вовочка, что такое? – в глазах Леночки мелькнуло беспокойство на грани с испугом. – Обжёгся? Не вкусно?

– Леночка, я вас люблю! – произнёс кто-то над моим ухом.

Я даже обернулся и проверил потом – нет, никого. Это не кто-то был. Это был и остаюсь с тех пор я. Я произнёс вслух слова, которые известны мне были лишь фрагментарно и понаслышке. Похоже, я даже сам от себя такого номера не ожидал…

– Ой! – облегчённо вздохнула Леночка. – А я подумала, что пересолила и испугалась! Знаешь, как я один раз перепутала соль с сахаром, а папа с работы пришёл, узнал, что я оладушек напекла, и съел их все на моих глазах, даже слова не проронил! А я случайно последний дожарившийся оладик со сковородки попробовала, и у меня чуть язык от соли не оторвался! Вот подумала, вдруг и сейчас…

Я начал пыхтеть от смеха со своим уже благополучно прожёвываемым оладушком на зубах, представив бедного Леночкиного папу столь безнадёжно влюблённого в дочь.

– Нет, Вовочка, так не пойдёт! – сказала Леночка, наблюдая окончание моих пыхтений. – Мы то смеёмся с тобой, то замираем и ничего не едим. Не разговариваю с тобой пятнадцать минут! Ешь! Потом поговорим.

И действительно минут пять-десять за столом царило гробовое молчание, нарушаемое лишь лёгким потрескиванием моих ушей. Я натягался оладушек и между делом управился с яичницей. Всё ещё более, казалось, потеплело вокруг, когда я приканчивал вторую чашку обжигающего кофе.

А потом Леночка спрашивала меня о моей жизни, о без вести павших родителях, о бабушке и об отношении к разным школьным предметам, а я сидел разомлевший от простирающегося вокруг тепла, одуревший слегка от необходимости и возможности смотреть на это очаровательное создание, сидел и плёл, плёл и плёл без зазрения совести… Моя бабушка представала то славной героической лётчицей заполярья, то (видимо попутно) скромной акушеркой одной из московских клиник, принявшей в свои добрые руки самого Стацюковича. Мои родители были то подпавшими под власть недуга учителями, которых в бытность мою ещё в детском саду отлучили от нашей же школы за всё более систематический нетрезвый вид; то они становились тайными стратегическими инженерами-ядерщиками, облучившимися и знающими оттого свой жизненный срок; а то вдруг предки мои оказывались и вовсе уроженцами далёких заокеаний, сознательно пошедшими на шпионский подвиг самоуничтожения ради выяснения нашей главной военной тайны. Предметы в школе меня интересовали примерно все одинаково – я с одинаковым равнодушием пропускал как гуманитарные, так и точные дисциплины. О жизни же своей я мог и вовсе рассказывать часами. Я и рассказал бы, если бы не заметил вдруг падение планки серьёзности у Леночки в отношении моих россказней. А несерьёзно я рассказывать не любил, да, наверное, и не мог. С осоловелыми глазами я уставился на Леночку подавляемый пониманием того, что прекраснейший вечер моей жизни подходит к концу, и сейчас меня выпрут домой, к моим тараканам и к огрызку селёдки, символизировавшему основы полной и безоговорочной моей свободы посреди кухонного стола с июля месяца хорошо хоть этого года. «К бабушке, что ли, пойти?», подумал я и взглянул на часы. Было поздно. Я бы дошёл и ночью, конечно, и бабушка бы открыла, но было всегда, честное слово, жалко будить и пугать бабулю по ночам своими визитами. Причём и переживала-то она не столько за себя, сколько за то, что мне довелось так поздно идти по городу. Поэтому на такие подвиги я давал себе внутреннее добро лишь в случаях возвращения из каких-нибудь дальних странствий. Леночка посмотрела на меня вопросительно:

– Ты торопишься, Вовочка?

– Нет, – сказал я, – Леночка, я сегодня останусь у вас ночевать…

Определённо на моём поведении сказывались все суровые перипетии этого сумасшедшего дня. И не от кого было схватить подзатыльника за какое-то просто несусветное нахальство, постигшее меня, а плечи я всё равно всё-таки втянул как от затрещины, почувствовал, что ужасно краснею и смог лишь завершить только что порождённую мною наглость полувнятным «Можно?..»

Я поднял глаза и увидел, что Леночка совсем не сердится и не пребывает в растерянности. Леночка улыбалась. «Хорошо!», просто сказала она, «Уроки заодно выучим!» Это, конечно, был уже капкан с её стороны, но на фоне продолжения вечера у неё в гостях этот прискорбный факт не выглядел сколь-нибудь серьёзным, тем более что времени на уроки оставалось уже не так уж и много.

И всё бы ничего, если бы Леночка не придумала ещё и, видимо в заслуженное наказание на бесспорное моё нахальство, загнать меня после ужина в душ. Горка оладиков чувствовала себя во мне как небольшой, но проглоченный целиком, арбуз, когда я отбрыкивался и отфыркивался от щипучего как положено шампуня, а Леночка, смеясь, намыливала мои схожие с колючей проволокой вихры. Отмыв мне башку и до границ моей гордой неприкосновенности меня самого, Леночка сказала «Халат вот оденешь! Давай, выбирайся быстренько», и вышла из ванной. Я скинул свои семейные труханы, которым до анархистского флага не хватало только весёлого Роджера на заднице, быстро домылся, вытерся кое-как и потянулся за халатом. Не скажу, что меня приводила в восторг идея нахождения в этой мягко-инфантильной оболочке из ткани, я, конечно, был бы против, если бы Леночка предусмотрительно не сбросила практически всё моё шмотьё в тазик с горячей водой. Но замер я с открытым ртом не от необходимости облачения в это странное для меня одеяние. Только тут до меня дошло, что Леночка оставила мне халат – свой! Ну да, когда бы она принесла другой? Она же не выходила… Меня словно током прошибло от голых пяток до головы, когда я представил Леночку в лифчике и трусиках выскакивающую под моё фырканье из ванной. А любил я её платонически. А он видимо тоже. Потому что этот друг встал во весь рост и закачался под животом. Ё! Я взглянул на себя в изумлении и мне стало противно находиться с собой наедине… Я выскочил быстро из ванны, нацепил халатик и, честное слово, чуть не расплакался: этот хуй торчал, как безумный из-под последней пуговицы халата и скрываться не намеревался! Выхода не было. Впрямую. Я решил, что в ванной запрусь и буду здесь спать. Я потянулся к двери и обнаружил, что защёлка на ней отсутствует изначально. Но, видимо, я перешёл всё-таки некую грань отчаяния, да к тому же пришла мысль упаковать этого друга в мокрые трусы, так что он вдруг резко скинул свой пыл и скрылся в разрезе. «Примотаю к ноге!», пригрозил я мысленно вслед ему и вырулил, наконец, на оперативный простор.

Конечно я хотела его. До дрожи в животе, до задержки дыхания и до ломоты в коленках. Я хотела его, как мужчину, и боялась его, как ребёнка. Я хотела его с того самого первого сентября, когда его покрытая цыпками ладошка дрожала в моей руке, а я объясняла потешающемуся классу, кого в подарок я им привела. Похоже, я хотела его всю жизнь…

Но всё это моё яростное неистовство, жажде подобное, очевидно и принимаемо мною лишь сейчас, по прошествии многих счастливых лет моей жизни. Тогда же, если бы мне довелось хотя бы один раз догадаться о глубинной мотивации совершаемых мною поступков – я, наверное, не вынесла бы и просто-напросто умерла б сразу же от стыда. И хоть, с одной стороны, я никогда не была зажата рамками псевдоприличий и всевозможных предрассудков, но, с другой стороны, я была ещё не настолько смела, чтобы видеть мужчину в том, что мне симпатично и мило, подобно плюшевому мишутке из детства. К тому же этот плюшевый мишутка был и в самом деле ребёнком, да ещё и моим теперь учеником.

В принципе я могла простить ему всё, потому что он был какой-то до глубинного классического идиотизма добрый. Нет, исполнитель из него, конечно, был на первых ролях, и за два неполных месяца моего над ним классного руководства я узнала, например, что ребёнок может на спор разбить раковину в туалете своей головой, или съездить на хвосте у товарного поезда в соседнюю область «за сигаретами». А вот девочек он не обижал. И учителей не обижал – даже когда был очень раздосадован и излагал кому-нибудь из педсостава в ответ на нотацию собственную концепцию, в голосе никогда не проскальзывало злости. Скорей возмущение, гнев праведный, а вообще-то, кажется, по большому счёту ему просто было всё равно. Учиться, как и пытаться хорошо себя вести, он, по моим предварительным сведениям, бросил ещё в самом начале школы. Так что ожидала я от моего Вовочки, конечно, всего, но беспокойство этим во мне можно было вызвать лишь внешнее, дежурное, на педсовете, к примеру, при разборе очередного из его подвигов. Поэтому стайка вспугнутых и всё ещё чем-то встревоженных старшеклассниц, передающих мне дневник и учебники «этого Бондарчука», вызвала лишь улыбку у меня, которая, впрочем, была спешно заменена на строго нахмуренные брови, когда девочки объяснили причину изъятия у этого чудовища его служебной документации. Бог ты мой, он подглядывал за девочками! Без нахмуренных бровей здесь никак было не обойтись – иначе я рисковала рассмеяться тут же и открыто. Почему-то мне и в голову пока не приходило, что этот детёныш птеродактиля с затаённым светом в серых глазах оказывается способен уже на донжуанские выходки. Эта мысль не давала покоя мне по дороге домой, я всячески отгоняла её, мотивируя поступок Вовочки то невероятной случайностью (покупаться нечаянно перепутал-зашёл и уснул!), то детской наивностью (опять на спор влез невесть куда!), но объективности ради следует признать мысль моя не удовлетворялась этой иллюзией хлеба для бедных. Мысль утверждала, что Вовочка… Да, специально пошёл и подсматривал. Причём я осознала вдруг, что скорей всего эта мысль ни для кого бы, кроме меня, и не стала бы предметом раздумий и мучительных сомнений. Рассердившись вконец, я прогнала вообще все мысли тогда, что сразу же превратило моё усталое возвращение с работы в лёгкую освежающую прогулку. А увидев этого троглодита чуть ли не обнимающимся с грозой ему подобной шпаны – дядей Игнатом, нашим участковым – я уже запросто сообщила ему о том, что мне известно его сегодняшнее сокрушительное фиаско и сказала придти и забрать у меня постыдно рассеянные по полю боя трофеи. И лишь дома уже, разуваясь и вешая сумочку в прихожей, я вдруг осознала, что пригласила его, моего ужасного, но милого и симпатичного Вовочку, к себе в гости…

Состояние лёгкого шока сменилось волной несильного приятного волнения. Всеми силами я некоторое время старалась удержать себя от обычных моих романтических порывов, но почему-то Вовочка, этот шкодный угловатый подросток, который должен был заскочить всего на какую-то минуту за учебниками, этот мой ученик-переросток волновал меня всё сильней и сильней. Ах да, я же должна буду вынести ещё ему дежурное порицание в виде строгого выговора перед возвращением книжек и дневника. Но эта мысль сразу мне не понравилась и показалась настолько чуждой всему моему лёгкому настроению, что я тут же решительно отстранила её. Вместо всяких глупых наставлений мне захотелось просто поговорить с ним, узнать хоть немножко больше о нём с его не поддающимся дрессировке существованием. Вряд ли, конечно, он пойдёт на задушевные беседы с охотой. Судя по его характеру, он скорей предпочёл бы дежурное порицание оперативному вмешательству в его личную жизнь. Но вмешиваться не сильно-то и хотелось, не захочет, так не захочет. Будет жаль, конечно, но мне всё равно уже некуда было девать моё тихо перешёптывающееся внутри ощущение маленького праздника сегодняшним вечером и, стоя под душем, я вспомнила вкусные мамины оладушки и выйдя из ванной принялась за поиски апельсинового варенья…

Что стоило мне придать себе непринуждённый вид, наспех стерев с лица радость растерянной от полученного подарка первоклассницы – передать трудно. Но всё получилось и мне, кажется, даже удалось симулировать визит гостя, которого позвали, но потом нечаянно позабыли о том, когда я разглядывала Вовочку стоявшего на пороге и делано не признавала его очертаний. Дальше же он оказался ребёнком настолько, что я и не предполагала даже. Детскость его поведения заставила меня полностью позабыть о причине его ко мне и приведшей-то собственно. Никакие подглядывания просто в голове не укладывались стоило лишь взглянуть в эти изредка распахивающиеся глаза. Я металась по кухне, пытаясь скрыть от него наверняка обидевшую бы его улыбку, а Вовочка сидел робко на табурете в своём костюме вернувшегося из сражения со стихией пожарного и периодически выдавал сентенции до крайности контрастировавшие с его видимой робостью. Я, конечно, догадывалась, с чьим появлением в классе мои малыши стали при моём появлении на подходах к классной комнате выкрикивать «Леночка идёт!», но услышать своё уменьшительно-ласкательное прозвище из первоисточника оказалось как нельзя более занятно. Я даже чуть не испугалась грубой фамильярности, когда услышала от Вовочки его непроизвольное обращение, но стоило лишь ещё раз взглянуть на его вид растрёпанного и ничего не понимающего щенка, чтобы смех вновь начал подбираться украдкой изнутри. Поэтому своё предложение об именовании меня Еленой Сергеевной я вносила из пустой формальности, уже понимая, что Леночка я для него столь же естественно, как он для меня Вовочка. И мне понравилось моё имя-прозвище в его исполнении. Как это ни странно больше всего это его «Леночка» напомнило мне обращение ко мне отца. Тонкостью, чем-то непонятным, интонациями что ли, потому что так ведь и в школе среди педсостава и до школы меня называли многие, мама даже в том числе, но именно так, одновременно глупо, тепло и весело получалось всегда только у папы и вот, оказывается, у Вовочки. Я согласилась называться Леночкой, но вечер сатиры и юмора на том не окончился, а вошёл, видимо, в решающую фазу. За попытку накормить этого глупого скворчонка я получила признание в любви, неожиданной экспрессией своей чуть не повергшее меня в кулинарный шок, а после ужина Вовочка с удовольствием поделился со мной целым рядом несуществующих подробностей своего жития-бытия. В завершение же вечера школьных друзей он видимо рассердился на что-то и сказал, что никуда не уйдёт сегодня вообще. А я подумала, что вовремя приобрела в комиссионке раскладушку на случай нечаянных гостей, иначе одному из нас пришлось бы спать на матрасе, прямо на полу. Безоговорочно загнав его в душ, я вымыла этого ребёнка, испачканного до состояния чёртика, и усадила рядом с собой учить уроки на завтра.

Вот за уроками и вернулись все мои треволнения в полном составе. Халатик был действительно единственным предметом моего гардероба, который мне пришло в голову выдать взамен его замоченной всесезонной униформы. Но халатик то и дело разъезжался полами на новом неумелом его обладателе. Вовочка, вообще-то, не сильно беспокоился по этому поводу до тех пор, пока, к моему ужасному стыду, не поймал мой взгляд на своём лохматом бедре на фоне отворота моего халатика, которое неприкрытым видом своим вызвало во мне вновь возвращение противоречивых мыслей и чувств. После всеобщего покраснения и состоявшейся из-за этого заминки в изучении истории средних веков Вовочка стал следить за краями халата, но беспокойство моё теперь унималось лишь в моменты особого увлечения изучаемым материалом. Что случалось крайне редко. Мой Вовочка всё-таки практически ничего не знал и не понимал по всем подряд предметам на много-много классов тому назад. Читал он по складам, писал по стенам. Из родной литературы он помнил лишь сказки, рассказанные ему, вероятно, его любимой бабулей, да несколько коротких рассказов и повестей классиков золотого века. На мой вопрос было ли хоть одно произведение, которое он любил, он ответил: «Про собачку со львом!». Имелся в виду рассказ «Лев и собачка» Льва Толстого. Пытаясь его чуть больше разговорить, я спросила ещё, чем же ему произведение понравилось.

– А оно мне не понравилось! – пожал плечами Вовочка.

– А как же, ты же сам сказал…

– Нет, Леночка, я сказал, что любил его. Так я его и сейчас люблю. Только оно мне совсем не понравилось!

– Как это? – не поняла я. – Почему не понравилось?

– А чего они там все умерли! – выпалил Вовочка с какой-то скоропалительной горячностью.

– Кто? – я не выдержала и рассмеялась. – Вовочка, кто все?

Глаза его уже были опущены и я услышала лишь глухой, но чёткий ритм его голоса: «Лев. И собачка…» Понимание того, что здесь бы смеяться не стоило, прошло мурашками по всему моему телу: теперь я отлично понимала, что означает любимое произведение, которое может не нравиться. Он, кажется, просто не воспринимал своим существом присутствие жестокости или несправедливости в этом мире. Мой Вовочка, который по моим сведениям с третьего класса принципиально сражался лишь со старшеклассниками, медленно поднимал на меня глаза, в которых нечеловеческое упорство блестело непрошенной влагой наворачивающихся в бессилии слёз. Настала моя очередь опускать долу глаза. А у него опять распахнулся халат. И чтобы не хихикнуть, я чуть ли не до крови прикусила левый краешек нижней губы. Вид провинившейся девочки, наверное, вышел более чем образцовым. От литературы мы перешли к математике.

После того как в математике мы открыли для себя таблицу умножения, я объявила окончание этого обоюдопыточного процесса и услышала вздох облегчения, сорвавшийся с губ моего горе-ученика. Я вздох сдержала.

– Вовочка, я хотела бы продолжить занятия с тобой, – сказала я, застилая раскладушку и исподтишка наблюдая как Вовочка с аппетитом поглощает предусмотрительно подсунутые ему конфеты, попутно рассматривая иллюстрации к «Человек-амфибии» Александра Беляева. – Мне кажется, что ты просто очень сильно запустил учёбу, а способности у тебя, на мой взгляд, даже повышенные. Достаточно начать делать уроки ежедневно, хоть поначалу и с помощью, конечно, и дела должны сдвинуться с мёртвой точки. Ведь нельзя же оставаться на второй год в третий раз в самом деле!

– Да, способности у меня повышенные, – поднял на меня практически серьёзные глаза Вовочка. – Только я в детстве с ракеты упал и никто не виноват, что головой вниз! Меня уже пробовали подтягивать и шефство два раза брали надо мной – бесполезно всё это, вы только промучитесь со мной напрасно. Лучше я в последней четверти вести себя буду хорошо как ненормальный и директору на первое апреля лично дам честное слово, что ни над кем не буду по-идиотски шутить. Я так делал в позапрошлом году уже. Помогло – перевели.

– Эх, Вовочка-Вовочка! – на его сокрушительные аргументы контраргументов у меня сразу даже не нашлось. – Ну прыгай в постель. Свет тушу и чтоб через пять минут спать!

Я щёлкнула выключателем и вышла на кухню. Пока я мыла посуду и наводила порядок все мысли мои были об этом несчастном малыше, носящем репутацию бедствия школьного масштаба и серые глаза на лице с затаённой глубоко в них печалинкой. Неплохо было бы, конечно, организовать с ним серьёзную внеклассную работу, очередное «шефство», но… Я невольно тяжело вздохнула. У меня был ещё не столь большой педагогический опыт, но я догадывалась уже, что без обоюдного желания сторон результаты останутся более, чем скромными. Предыдущие попытки, я была в этом уверена полностью, сорвались именно по этой причине – пациент не видел возможности исцеления своего смертельного, с его точки зрения, недуга, да и попросту не хотел лечиться… И всё равно он мне нравился! Я подумала вдруг, что если бы я родилась мальчишкой, то скорее всего недалеко ушла бы в основах своего поведения от доброго и ужасного Вовочки. А ему ещё и с родителями не повезло до жути, так что его устойчивости в перепавших на его долю шквалах ещё можно и позавидовать… Ополоснув лицо, я выключила свет в ванной и на кухне и под призрачный свет уличных фонарей вернулась в комнату.

– Спишь?.. – совсем тихим шёпотом на всякий случай спросила я, хоть и считала отчего-то, что Вовочка спит уже, как говорил папа «без задних ног».

– Нет… – услышала я неожиданно такой же тихий шёпот в ответ.

– Умница! – чуть громче прошептала я. – Я зачем тебя одного оставляла чуть ли не на час? А ну отворачивайся быстро к той стенке и закрывай глаза!

– И ничего не на час… – послышалось полусонное ворчание и зазвенели потревоженные пружины раскладушки. – Я думал лежал…

Вовочка отвернулся, я стащила с себя через голову платье, быстро сбросила на стул, а потом, сообразив, засунула под подушку, бельё, потянулась до лёгкого хруста с наслаждением и скользнула в постель. И только здесь мой взгляд упал на сервант. Тёмная полировка зеркально поблескивала в сиреневом свете ночных неонов. Я замерла – весь этот цирк происходил на глазах у бедного Вовочки! Если только, конечно, он не последовал моей рекомендации и не закрыл глаза. Проверить всё равно возможности никакой не было и я, решив надеяться на лучшее, махнула рукой, повернулась на спину и уставилась в потолок. Я всегда любила смотреть перед сном на полосы света на потолке от далёких и близких фонарей. В ветреную погоду они раскачивают тенями ветвей деревьев, а в любую погоду комнату ещё изредка озаряют огни въезжающих во двор машин.

– И о чём же ты думал? – решила я немного продлить наш диалог полушёпотом, раз уж всё равно никто не удосужился уснуть, как убитый, лишь коснувшись щекой подушки.

– О вас… – после непродолжительного молчания получила я по заслугам ответ. – Вы – хорошая. И ещё я думал-думал: мне, наверное, и в самом деле надо постоянно заниматься с вами, а то я давно уже не учусь…

Я не рассмеялась, потому что уже начинала дремать. Но дрёму сняло как рукой: давно оказывается вот не учится человек… Осознал… Может даже раскаялся!.. Что-то здесь явно было не так. Непроизвольно я повернула голову в сторону Вовочки и взгляд мой вновь упал на зеркальную поверхность серванта… «Вовремя» подоспевшие мои вечерние терзания помогли построить мысли в «верную» логическую цепочку: Вовочка решил учиться из-за меня с моими цирковыми номерами! Интересно, подумала я, а если проверить это предположение предложением заниматься не со мной, а с кем-нибудь ещё? Но я не стала этого делать, потому что поняла вдруг, что сама хотела бы заниматься не с кем-нибудь, а именно с ним, с беспутным и чем-то дорогим мне шалопаем Вовочкой.

– Вовочка, ты правда подглядывал за девочками в раздевалке? – в полной тишине негромко произнесла я…

Этот вопрос прозвучал для меня как заслуженный, но отсроченный и оттого нечаянно позабытый, гром кары небесной. Я, признаться, весьма подраслабился и совсем уже оставил будто в далёком прошлом все мои дневные грехи-несуразицы.

После душа мы так замечательно учили с Леночкой уроки. Мне даже стало казаться, что я что-то в самом деле знаю, хоть может и непонятно было откуда. Правда несколько раз меня начинал беспокоить этот мутант под халатом из-за того, что Леночка была теперь в лёгком голубом платьице, туго обтягивавшем её фигуру, и через ткань ясно очерчивались бретельки её лифчика. Но одна мысль быть застигнутым в столь неприглядном виде настолько леденила душу, что всё мгновенно возвращалось на свои места в нормальном съёженном состоянии. Очень помогал мне в этом укрощении ещё и Леночкин неуправляемый халатик, который постоянно норовил распахнуться у меня на коленях и дарил чувство охлаждающего нервного озноба мне и всему моему не в меру пылкому телу. В остальном же учить уроки с Леночкой мне очень понравилось и я потом всё то время, что Леночка была на кухне, провёл в поисках любого из своих локтей для отчаянного укуса: мне показалось, что я упустил предоставлявшуюся мне возможность и дальше учить уроки вместе с Леночкой. Ведь Леночка же сама сказала, что хотела бы заниматься со мной, а я… Про директора чего-то наплёл… Вот и занимайся теперь, олух, с директором! Завтра и начнёшь! Интересно, а если у Леночки спросить как-нибудь – вдруг она ещё не успела до конца согласиться со мной и тогда можно будет и завтра придти… и послезавтра… «Спи, давай!», резко обрывал я сам себя, «Нужен ты ей такой старательный и устремлённый! Сразу надо было соображать, сапёру второго раза не положено!» Но уснуть не удавалось, я всё заново и заново прокручивал в голове свою промашку и искал возможности хоть какого-то выхода…

Когда Леночка вошла, осторожно ступая в темноте и боясь разбудить меня, я находился на грани небольшого кошмара на почве всех моих душевных осложнений этого дня. И только благодаря её лёгкой поступи я не погрузился в пучины тяжёлых снов, а радостно вынырнул наружу, вспомнив к тому же весь этот волшебный вечер в гостях у Леночки. Отвернулся к стене, подчиняясь её словам, я ещё на автомате, пребывая в сладких грёзах воспоминаний, но когда до меня донеслось, наконец, для чего меня отвернули, я проснулся окончательно и даже немного вспотел. И закрыл свои и без того закрытые глаза. Я их ведь не зажмурил даже, я их просто – стиснул! Одно постигшее меня осознание того, что позади меня раздевается Леночка, чуть не привело меня к разрыву сердца! Хорошо хоть сердце у меня крепкое, потому что я курю мало, а то б я там, кажется, и умер… Я открыл глаза только когда скрипнула Леночкина кровать и чуть не застонал сразу по двум поводам. Во-первых, прямо передо мной было почти идеальное зеркало полировки на дверце шкафа, в котором вполне нормально отражалась теперь только Леночкина кровать. Господи, я же мог это ещё и видеть!!! А во-вторых, мой зверозавр спружинил, как идиот, и вытянулся на все сто с лишним процентов от своих возможностей. Уложить его теперь не представлялось никакой возможности и меня стала беспокоить противная мысль о том, чтобы не вляпаться и не намочить под утро постель как в детском саду, только наоборот – этот друг не выдерживал уже пару раз моих самых весёлых снов о людях другого пола, и приходилось вне очереди стирать простыню. Поневоле я вспомнил, как в пионерлагере Витёк Гром демонстрировал нам, тогда ещё пацанам, свой агрегат и для пущего форсу отпускал ему щелбаны по красной надутой башке! Но до крайностей не дошло. Мне резко слегчало с вопроса этого Леночкиного…

Я лежал и молчал. Вопрос при всей своей неожиданности был ещё и не до конца понятным. Как это – правда, не правда? Ясное дело правда, если мои причиндалы в итоге оказались на три этажа выше положенного! Не выдумали же, в самом деле, дружно потерпевшие! Можно было, конечно, ещё сказать, что это всё враки и коварная месть за ещё зимние снежки, которыми мы их… Впрочем врать не было ни настроения, ни сил. Насопевшись вволю, я с трудом молвил в нос себе: «Угу…» Где-то внизу во дворе притормозила машина, на стенах вспыхнул и тут же погас свет фар, в комнате повисли полные тишина и тьма моего позора…

«Иди сюда, Вовочка!..»

Я не понял и обернулся. Леночка сидела на кровати, запахнувшись в одеяло. Последние слова определённо были произнесены. И адресовались они именно мне… Биг Дрон рассказывал, что есть такие люди, лунатики, которые по ночам не соображают ни фига и могут по перилам балкона ходить, как по Красной Площади. Так я, наверно, таким и был, когда натягивал Леночкин халатик и как на магните шёл к ней, обходя раскладушку – понимания, точно помню, во мне не было никакого. Куда? Зачем? Вот позвали… Иду… А от Леночки будто на метр веяло тем мягким теплом, которым был наполнен весь её уютный дом. Я остановился перед ней, лунатик-статуй, и стоял. Так просто стоял. Как будто грелся в лучах летнего солнца, когда валяешься себе у реки и делать ничего не надо долго…

– Смотри, так устроена девочка… – Леночка легко развела в стороны руки и сбросила одеяло на кровать позади себя. – Только не падай в обморок или предупреди вовремя, чтобы вместе…

В обморок я не упал… Нет, врал всё-таки Биг… Лунатики могут ходить и вовсе без всяких перил!.. Я завис в чистом воздухе на высоте Леночкиного этажа, потому что пола подо мной определённо уже не было… Но я не падал, я просто – парил… Леночка, это моё неземное создание, сидела передо мной на кровати в чём мама её придумала, а я такого не видел даже во сне!.. От счастья у меня стали закрываться глаза и я почувствовал руки поддерживающие меня и несущие ещё ближе к ней… Когда я открыл глаза было уже поздно: никем не контролируемое естество моё вновь дало знать себя в самой острой форме!.. Но я, наверное, устал с ним бороться… Голова моя лежала на плече Леночки и немного кружилась от невыразимо приятного запаха её нежной кожи и мягких волос… А Леночка обнимала меня, как маленького, и целовала в плечо… Я протянул свои руки за спину Леночке и тоже обнял её как я, наверное, обнимал бы маму, если бы она у меня была… И только тут ко мне стало приходить постепенно понимание положения моего остального тела… Ножки Леночки были широко раздвинуты и заканчивались где-то далеко у меня за спиной… Сам я был накрепко вжат нашими обоюдными объятиями в горячую Леночку, будто в солнце… А где же тогда…??? Я чуть не вскрикнул совсем уже непонятно от чего, когда понял, где может сейчас находится мой друг!.. Ощутив его вновь частью собственного тела, я почувствовал, что его несильно, но очень электризующе обжимает со всех сторон… «Леночка!», прошептал я в её любимое маленькое ушко, желая успеть, предупредить, обезопасить… Но не успел… «Что, котёнок?», услышал я в пелене ночного тумана очень рядом и как-то издалека… «Я тебя люблю!!!»… В Леночке бился и пульсировал мой фонтан…

Первая мысль, на которой я себя поймал по прибытии обратно на землю, была мысль о том, что мне совершенно не стыдно, ни перед Леночкой, ни совсем. Мне было тепло и хорошо… «Ложись, малыш!», шепнула Леночка и поцеловала меня в лоб. И я послушно лёг, хоть и не считал себя малышом уже лет десять. Какие-то большие и тёплые волны окружили меня со всех сторон, мне показалось я чувствую ветер, бегущий как лёгкий ласковый ток по моим рукам и ногам, и я окончательно потерялся во сне…

А утром я не обнаружил возле себя Леночкиного халатика. Я лежал, свернувшись в калачик, под одеялом и три вопроса сразу не давали мне покоя. Во-первых, мне хотелось досмотреть тот прекрасный сон, который мне приснился. Во-вторых, я пытался определить по солнцу, сколько времени осталось до уроков. В-третьих, я искал и не находил глазами халат, потому что мне решительно не в чем больше было показаться из-под одеяла на свет божий. Осознание того, что это был не сон даже перевернуло и выпрямило меня на скрипнувшей в ответ раскладушке – это… был… не сон!!! Поверх одеяла я протянул руки вниз по своему телу и обнаружил, что распрямился на раскладушке я не один. Довольно тяжёлое ватное одеяло лёгкой кисеёй парило в воздухе под моим животом. В дверях показалась Леночка, и я попытался ретироваться на боковую вновь.

– Проснулся, Вовочка? Доброе утро! – Леночка прошла через комнату, открыла до конца шторы, пустив солнечные лучи мне на подушку и, обернувшись, наклонилась и поцеловала меня. – Есть хочешь? Вставай, сонька!

– Леночка… Доброе утро!.. – я взглянул на Леночку и запнулся: халатик был на ней. – А что же мне надевать?

– Ой, забыла совсем! – Леночка всплеснула руками. – Это я по привычке, прости, Вовочка! На…

Она скинула халатик и протянула его мне. А мне стало совсем не до халатика… Она была такая красивая, что я онемел заново!.. Словно во сне, который видимо всё-таки довелось досмотреть, я взял халатик, уронил его, снова взял… «Леночка, я не хочу есть…», я поднялся, забыв о спавшем тут же одеяле и о беспомощно повисшем в руке у меня халатике, «Я хочу…»

– Интересно! – улыбнулась Леночка, опускаясь попой на кровать и вновь ставя меня как солдатика перед собой. – Чего хочет ребёнок, который не хочет есть?

– Я… – не зная как сказать, я переминался с ноги на ногу. – Я хочу… это… ещё…

– Ещё? – глаза Леночки делано озаботились, она раздвинула ножки и я оказался на расстоянии протянутой ладони от её тёплого тела. – Вовочка, но чего же?

– Ну, это… – вместе с Леночкой я смотрел на свой мокрый от волнения писюлёк, почти дотягивающийся до Леночки под нашими животами. – Хочу…

– Ну чего же, малыш? Говори…

– Я ещё хочу ебаться!.. – выпалил я и посмотрел в Леночкины прекрасные глаза.

– Господи! – воскликнула Леночка. – Вовочка, никогда! Слышишь меня – никогда мы с тобой не будем делать того, что ты только что сказал!

Она взяла меня правой рукой за неистовый мой конец, чуть поправила его, а левой рукой подтолкнула меня под попу.

– И более того! Вовочка, – глаза Леночки были расширены и смотрели мне прямо в зрачки, – я хотела бы, чтобы ты понял сам, что именно этого нам делать не стоит ни за что и никогда! Повторяй за мной клятву, а в конце добавишь то слово, которое ты произнёс.

Леночка обхватила меня обеими ладошками за бёдра и стала совсем чуть-чуть покачивать в себе. Я ещё не знал зачем это, но чувства, которые при этом взметнулись от самого кончика моего сгорающего от радости в Леночке балбеса, чуть не подкосили мне ноги. Но Леночка не давала мне отвлекаться, она произносила уже первые слова клятвы как заклинание:

– Никогда и ни за что… Повторяй!

– Никогда… – в добавок к Леночкиным движениям я, кажется, всё ещё переминался с ноги на ногу, что облегчению моего нервного напряжения не способствовало. – И ни за что…

– Никогда и на за что мы с тобою не будем… Ну давай, подставляй!..

Меня словно озарило пониманием, я вскинул глаза на смеющееся Леночкино лицо:

– Леночка, честное слово, я понял! Никогда-никогда, ни за какие и ни зачем мы не будем с тобою ебаться! – я разрядился подобно глубоководному атомному крейсеру где-то на Леночкиной загадочной глубине и задрожал весь и в ногах.

– Моё ты самое дорогое сокровище! – Леночка прижала меня к себе и вновь сразу всего согрела своим сказочным теплом. Дрожь в моём теле вмиг стихла, подрагивали теперь лишь коленки. – Побудь так немножко, не выскакивай…

И я почувствовал, как всё во мне встаёт прямо в ней! Прямо внутри моей неописуемой Леночки! Я выпрямил спину и вдруг почувствовал, как скользнули по моей груди Леночкины надутые шариками груди. Я чуть отстранился и уставился на них безумным взглядом: чтобы увидеть подобное, я мог бы просидеть в душевой весь день! «Леночка, можно я их потрогаю?», спросил я, не отводя глаз от розовых торчащих сосочков. «Ага…», услышал я откуда-то из пространства ответ, и мои лапы легли на мягкие белые мячики. Но стоило мне сжать их немного сильней и под моим животом вновь сработал весь энергетический комплекс на полную мощь. На этот раз я сам непроизвольно задёргал бёдрами и словно пронзённый током от пылающего корня до кистей рук сжимающих обворожительно упругие драгоценности я изогнулся спиной в обратную сторону, ещё сильнее вгоняя своего друга под Леночкин животик, и, застонав, ещё один раз головокружительно кончил.

«Мы опоздали в школу?»

«А хотелось успеть?»

«Да нет, но… Учителя же не могут опаздывать!..»

«А ученики, по-твоему, значит могут!..»

«Ученики? … Ученики могут…»

«А давай попробуем хоть один раз наоборот!»

«Леночка, я раньше вас никуда не пойду!»

«Вовочка, приключение ты моё неожиданное, сегодня – воскресенье!..»

Если бы лишь мысль о подобном пришла мне ещё за день до этого – я бы сочла себя слегка переутомившейся на работе. Если бы та же мысль навестила меня за час до генерального события – я бы перепугалась, наверное, так, что и события бы не было. А если бы эта мысль попыталась придти за минуту – она попросту не нашла бы пристанища, ввиду полного отсутствия у меня на тот момент любых мыслительных организаций, как то: извилины, мозг, голова…

Сейчас же, всего, казалось, по прошествии нескольких мгновений после того, я лежала с глазами блаженно вперившимися в небо сквозь ставший прозрачным потолок, рядом на раскладушке спал мой любимый Вовочка, а у меня в животике будто всё ещё согревала меня его горячая капелька…

Утром я обнаружила на шёлке своих простыней небольшое пятнышко крови. Была ли это ирония судьбы, её каприз или простое упущение-недосмотр, но в свои двадцать три года я всё ещё оставалась девочкой… Устранив следы столь приятной для меня неожиданности, я накинула халатик и, стараясь не разбудить Вовочку, выскользнула в ванную.

В школе существовало наше школьное подобие американского футбола или регби. Называлось игра в «Ватрушку». Происхождением своим «Ватрушка» была обязана строжайшему школьному предписанию не бегать в стенах родного учебного заведения. Дежурные, поставленные на стражу этого закона, отлавливали (тоже, конечно, не пешком) нарушителей и заставляли «пройтись», то есть повторить путь, начиная с исходной позиции. Благодаря их слаженным действиям в коридорах и вестибюлях школы царил относительный порядок, стихийным протестом против которого и родилась «Ватрушка». Правила заключались в следующем. Назначенный «ватрушкой» шалопай из младших классов разгонялся до предела, старательно обходя при этом кордоны дежурных, а вслед ему в это время раздавалось что-нибудь вроде «Держи вора! Он у меня ватрушку украл!» Выкрикнувший должен был немедленно исчезнуть и в дальнейшем мог лишь ржать из-за угла – на этом его участие ограничивалось. А вся случившаяся поблизости пацанва всех возрастов принимала активное участие в «помощи» дежурным и как по команде бросалась «ловить вора», ставя друг другу подножки и распугивая мгновенно исчезающих девочек. Коридор или вестибюль минут на пять становился полностью непроходимым, «ватрушка» метался как умалишённый, а по следам его тут и там возникали «кучи-малы». В итоге пойманный, если о нём вообще вспоминали, выворачивал при успокоившемся уже слегка обществе карманы на предмет отсутствия сладкой улики и бывал тут же полностью коллективно оправдан. «Ватрушка» планово преследовалась нашими педагогическими усилиями. Но была горячо любима народом. И поэтому изживалась обычно лишь на время. Впрочем, всё это так, к слову.

Когда я услышала скрип раскладушки и вошла в комнату, Вовочка уже не спал, а ворочался с боку на бок. Только тут я сообразила, что одела наш с ним один на двоих халатик. Стоило видеть выражение лица моего ночного гостя, когда я протягивала халатик держа его перед собой… Наверное таким я и люблю моего Вовочку больше всего – чистая смесь восторга, детской радости и лёгкого обалдения!.. Поэтому через минуту уже мы повторяли наш ночной урок естествознания и параллельно я отучала Вовочку от применения бранной лексики в отношении прекрасного процесса любви… Получив вдохновенную клятву от Вовочки нам «Ни ебаться!», я почувствовала, как горячий фонтанчик его любви вновь запульсировал у меня в животике. Мне так понравилось это ощущение его тёплого естества внутри меня, что я, стараясь продлить мгновенья обволакивающей радости, попросила его задержаться чуть-чуть. И каково же было моё удивление, когда я почувствовала, что его сила вновь разворачивается прямо во мне! Ещё несколько минут мы блаженствовали в объятиях, я чуть откинулась на кровати, и Вовочка второй раз подряд разрядился теплом ко мне внутрь…

После завтрака я усадила Вовочку за телевизор, а сама пробежала по своим коллегам-девчонкам, учительницам младших классов. У них я раздобыла полный комплект учебников для намеченных мною начальных курсов образования. Пытаться с Вовочкой наверстать программу по учебникам ближайших классов, как я поняла вчера, было делом бесполезным, нужно было начинать с основ.

И весь день мы самозабвенно постигали отличие уменьшаемого от вычитаемого и необходимость написания «жи»-«ши» через букву «и». По мучениям, которые при этом ясно вырисовывались на лице моего ученика, можно было понять, каких нечеловеческих усилий стоила Вовочке эта наша первая попытка возвращения его на стезю образования. Но терпел он стойко всё и даже во время одного из коротких перерывов вдруг сообщил мне, что хотел бы теперь всё время делать уроки, «если вместе с вами», на что я отреагировала улыбкой лёгкого удивления наружно и состоянием некоего профессионального удовлетворения внутри. Впрочем, истязать ребёнка на почве его возникающей привязанности мне совсем не хотелось бы. Просто, наверное, мы оба почувствовали, что нам очень не хочется оказаться в разных классах на следующий год, и наш порыв в сферу знаний был исполнен изнуряющего, но совместного энтузиазма.

Во время занятий моё подопечное сокровище несколько раз начинало краснеть и ёрзать на месте, на что я первоначально не обращала внимания, но, догадавшись о причинах тревожащих взбудораженное минувшими страстями тело, я в один из таких моментов незаметно скосила глаза вниз под стол и сдержала скользнувшую было улыбку: Вовочка сидел сгорбившись, пытаясь скрыть то ли от меня, то ли от себя возвышенность на халатике бугрившуюся под животом. «Осанка!», сказала я строго: мне до колик в животике захотелось поиграть с моим Вовочкой, «Самое главное во время занятий – это осанка! Развалившийся за партой или скрюченный ученик – закрытые ворота для знаний! Совсем забыла, Вовочка, тебе это сказать в самом начале. Ничего, попробуем прямо теперь. Сядь прямо!» Вовочка выпрямил спину. «Руки перед собой, на стол». Я критически посмотрела на Вовочку и украдкой взглянула вниз. Осанка и там и там была правильной: его влажное чудо выскочило в прореху халатика и теперь было полностью обнажено. «Ну вот! Совсем другое дело, продолжим…» Я потянулась было рукой к тетрадке, но вдруг мне показалось, что Вовочка начал догадываться об умышленности моих наставлений и уже находится на грани хитрой улыбки. Мгновенно моя левая рука скользнула в его направлении под столом и ухватила его копьё за нежное древко. Я резко отодвинулась от стола и в чрезвычайном изумлении стала рассматривать добычу, приглашая попутно в свидетели всех рядом находившихся: «Ой, Вовочка, смотри кого я поймала!» Вовочка, от неожиданности чуть не рухнувший со стула, мгновенно покраснел и два или три раза судорожно вздохнул, во все глаза наблюдая за сжатым мною в кулачке своим воином. «У-уфъ-хх!», произнёс бедный Вовочка и внезапно воскликнул: «Леночка, держите крепче его! Он у меня ватрушку упёр!!!» «Как это?», я поняла, о чём речь, соскользнула на пол и оказалась на корточках перед ним, «Такой маленький? И воришка? Посмотрим-посмотрим…» Я выпустила горячий мягкий ствол из ладошки, и он тут же рванулся вверх-вниз. «Держите, Леночка, удерёт!», в приступах Вовочкиного смеха сквозила мольба. «Нет, теперь уже не удерёт», спокойно сказала я и обхватила пойманного «воришку» заново. По крепкому стволу под моими пальцами легко скользила тонкая кожица. «Теперь он расскажет нам всем правду и покажет свои карманы! А мы посмотрим – крал он ватрушку или не крал…» Потихоньку я стала «выворачивать карман» на «воришке». Зрелище головки мужского члена, появляющейся из-за нежных губок крайней плоти, признать стоит честно – меня просто потрясло! Завороженная, я даже утратила контроль над всеми своими мыслями и чувствами на несколько мгновений. «Крал-крал!», засмеялся Вовочка, и я словно очнулась от приятного наваждения, «Видите, Леночка, как он покраснел от стыда! Сразу видно, что крал…» «Скажи ещё, что он уже её съёл!», возмущённо вступилась я за пульсирующего в моих руках малыша, «Судя по его надутым щекам!» «Ага, точно!», поддержал, давясь от смеха, Вовочка, «Это он специально, чтоб не поймали! Пока бежал за щёки себе засунул!» «Какая наглая ложь! Не плачь, малыш!», я приблизила своё лицо и поцеловала надутую головку прямо в набежавшую слезинку секреций Вовочкиного возбуждения. Смех наверху, где-то там, как рукой сняло. «Вот видишь, все уже за тебя! Придумают же тоже – ватрушку! Нужны нам их ватрушки!», утешала я поцелуями малыша, выдаивая из его ствола всё появляющиеся слезинки. Ни малыш, ни Вовочка этого долго, конечно, не выдержали. Вовочка весь завёлся на своём стуле и вцепился в него обеими руками, будто боялся ненароком подняться в воздух, попа его забилась в судорогах и конвульсиях над сиденьем, а его очаровательный малыш, вырываясь из моего кулачка мне навстречу головкой, наложил на лицо моё, наверное всё-таки непристойный слегка ароматизированный макияж… Минут через пять мы сидели умытые и надутые, держа друг друга за руки. «Тебе стыдно?» «Ага…» «И мне… Я тебе не сказала… Он мне ведь ватрушку отдал. А я не вернула! Всё съела сама…» Смех нам был необходим, а то как бы мы осиливали нашу столь напряжённую учебную программу!..

Смех навестил нас и ещё один раз в тот день. Точнее это ночь уже была, и Вовочка прижимался к моему телу с неловкой нежностью самого настоящего ребёнка. Минут за пятнадцать до этого он стоял в своей обычной манере и переминался с ноги на ногу (так же точно он переминался постоянно у школьной доски и так же точно он выражал своё смущение этим утром находясь у меня между ног…). «Леночка… холодно там… и страшно… и…», шаткие аргументы возникали, видимо, по ходу произношения, запутались под конец в собственной несуразности и полностью притормозили. «Вовочка! Ты замёрз?», я распахнула одеяло на себе, «Забирайся скорей ко мне!» Шутка удалась – счастливое и довольное до того, что даже в полумраке была отлично видна его не подверженная удержу улыбка, счастье моё нырнуло ко мне в постель и теперь не давало мне спокойно уснуть. Замершее в оковах приключившегося с ним счастья тело Вовочки первые десять минут вообще не подавало признаков жизни, но по выходу из блаженного оцепенения сейчас же подозрительно заёрзало. «Леночка!..», услышала я чуть дрожащий шёпот, «Вы не спишь?» «Не-а!», прошептала я в ответ, ища губами Вовочкино ухо, «Мы не сплю!..» «Леночка, я не могу так просто уснуть, я так не сплю никогда!..» Я не поняла и прошептала: «А как же ты спишь?» «Леночка, мне мама перед сном всегда даёт в пупике поковыряться!..» Я чуть не прыснула. Ох, и дрань ты моя беспорточная! «Поковыряться» ему!.. Эх, анекдот ты мой ходячий! «Ну, хорошо…», в артистическом азарте я даже глаза, кажется, потупила, жаль, что было темно, и никто не смог оценить… Ладонь Вовочки тут же оказалась у меня на животике, который тревожно вздрогнул от его прикосновения. Это его «ковыряние в пупике» затянулось, по-моему, даже сверх описанного в классике жанра сценарии, видимо мой животик и его ладошка взаимно друг другу не на шутку понравились. Вовочка гладил и ощупывал, если не сказать попросту лапал, мою мягко-вибрирующую ткань. А я, пользуясь его увлечённостью, отлетала и балдела, как маленькая. Поэтому ожидавшаяся по сценарию анекдота неожиданность оказалась неожиданностью почти настоящей: только что путешествовавшая в кудряшках моего лобка Вовочкина ладонь сменилась на горячее поталкивание в мои влажные губки… Максимально сконцентрировавшись на роли, я произнесла возмущённо: «Вовочка, но ведь это уже не пупик!!!» И получила финалом миниатюры в ответ: «А это – уже не пальчик!» Моё любимое чудовище лежало вытянувшись вдоль моего тела как струнка и подрагивало как в лёгком ознобе, а его чудесная игрушка была поймана мною в плен и теперь сжимаема всей силой моих бёдер. Ощущение, которое при этом возникало под моим животиком было просто неописуемым и я начинала подрагивать вместе с моим Вовочкой. Словно сговорившись мы замерли и не могли бы произнести, казалось, и слова. Было слышно лишь наше немного напряжённое и порой прерывающееся от еле сдерживаемых стонов дыхание. Но оба старались виду не подавать никакого и от этого борьба наших чувств внизу ещё более обострялась… Я сводила коленки едва не перекрещивая их и тёрла бёдрами одно об одно… Не выдержав, я положила руки на бёдра Вовочки и притянула его к себе… А через несколько мгновений мой Вовочка запыхтел срываясь, взял в ответ за бёдра меня, сильно вжался казалось мне внутрь и с губ его сорвался дикий неудержимый стон: «Ой-йй… Бля!..» И между ног у меня всё намокло, и всё потекло… «Где? Кто?», я в ужасе смотрела в глаза Вовочки, которые в ответ уже наполнялись ужасом от осознания им произнесённого. После чего мы ржали как юные лошади часа полтора с переменным успехом и безудержными приступами…

На следующий день я привела в порядок моё счастливое сокровище, переодела в высохшую его амуницию и на полчаса раньше отправила его в школу (позже выяснилось, что так рано Вовочка в школу не приходил уже несколько лет). Всю следующую неделю мы пребывали в состоянии застигшей нас врасплох эйфории и рисковали немедленно и преждевременно обнародовать результаты наших совместных достижений в области тонких чувств по отношению друг к другу. В школе мы держались кое-как, а по приходу домой просто впадали друг другу в объятия. Наши отчаянные эротические эксперименты благополучно оставили нас в покое на всю ту неделю. Мы радовались друг другу в ставшей для нас классической позиции, которая застала нас в нашу первую ночь любви. Просто я стала предельно внимательна и замечала первые порывы чувств в Вовочке уже на начальных признаках. Стоило лишь чуть покраснеть и начать крутиться на одном месте моему Вовочке – я перебиралась на кровать, присаживалась, скидывала халатик и раздвигала ножки. Вовочка стягивал на скорую руку штаны, если они на нём в этот момент находились, и оказывался стоящим у меня между ног. Мы быстро финишировали, утирались, радовались и продолжали наши бывшие на первых порах почти беспрерывными занятия. Пожалуй, стоит лишь заметить, что подобные отступления от уроков у нас на той неделе происходили по пять-семь раз в день, причём где-то в середине недели они вышли, по-моему, и за эти широкие рамки. И я бы несомненно обеспокоилась элементарным физическим здоровьем Вовочки, если бы не его цветущий или даже пылающий здоровьем вид. Вообще нам обоим присуще было состояние подобное состоянию птиц, забывающих порой о сне и еде ради продолжения нескончаемого полёта. По этому состоянию, легко читавшемуся на наших лицах, нас и можно было уже классифицировать и смело относить к одному виду, отряду, семейству и так далее. А готово ли было к этому общество мы тогда не выясняли. И как нельзя более кстати поэтому пришлись на вторую неделю нашей любви осенние каникулы…

Вот так я зажил с того дня и у бабушки, и дома, и у Леночки. Но как мы жили я вам потом расскажу. Теперь же о главном – о школе.

Мне и раньше нравилась наша школа. Конечно до бабушкиной квартиры она уютом не дотягивала, но зато оставляла далеко позади вокзалы и квартиру мою собственную. В ней не было вредоносных бомжей и милиционеров. Если и появлялся человек в грозной фуражке, то это был наверняка просто чей-нибудь полезный отец, в крайнем случае это была Ольга Владимировна. Одним словом даже и раньше в перерывах между путешествиями в дальние страны в школе жилось – нормально. Теперь же я стал наблюдать у себя и вовсе какое-то неуклонное повышение интереса к моему источнику знаний.

Во-первых, конечно, Леночка. Находится с ней в школе было сказкой отдельною… Ещё на подходах к школе в первый же день меня чуть прихлопнул по крышке вопрос – а что если узнают все? Я едва не прошёл мимо школы… Попал я в её здание только потому, что успел принять твёрдое и безоговорочное решение: не узнает никто! Как это будет осуществлено на практике, при том что Леночкины уроки русского и литературы у нас были не то что каждый день, а по нескольку раз в день – я представлял пока слабо… Но решение было каменным – хоть под партой сиди, а не должен дрогнуть ни один мускул лица!.. Какие бы чувства не обуревали… (Чуть позже я спросил у Леночки: «Леночка, а если нас просекут?» «А, ну и что!», Леночка улыбнулась и, казалось, даже не заметила моего вопроса. Но я, несмотря на её «ну и что», решил держать намеченный мною верный курс). И вот на гребне такого решительного и бесповоротного настроя мне приходилось наблюдать с моей задней парты Леночку целыми часами. Не смея лишний раз шевельнутся, чтоб не привлечь постороннего внимания; держа на лице дежурное выражение глубокой задумчивости, чтоб у нечаянно обернувшегося и мысли не возникло проследить направление моего взгляда и (не дай Бог!) поймать его где-нибудь чуть повыше окончания Леночкиных ног...; стремительно превращая в бесплатный цирк любую угрозу провала и, тем не менее, иногда отчаиваться на номера, исполненные самого опасного риска... Это было мучение! И это было мучение, ради которого я надолго позабыл о своих дальних и ближних странствиях – я совсем перестал пропускать школу. И несмотря на то, что уроков Леночки у нас было больше, чем любых других уроков, мне казалось, что её уроки неоправданно коротки в сравнении с бесконечностью остальных уроков. Классный час же и классные пятиминутки вообще серьёзно не выглядели. Будь на тот момент моя воля, я, наверное, ввёл бы одноучительскую систему, как у нас было, кажется, в первом классе. Ведь нормально же было всё, я там даже читать научился и писать почти, зачем потом отменили – не знаю!..

Во-вторых, не сразу, конечно, но некоторое время спустя, я, благодаря Леночкиным титаническим усилиям, начал догадываться и о других целях существования школьного образовательного учреждения, кроме обогрева и содержания меня хоть в относительной чистоте. Первым снегом на голову, и не только мне, стали книги. Если существование школы я ещё хоть как-то понимал и поддерживал, то с книгами у меня не складывалось с детства и полностью – я читать не любил! Я любил, когда читала мне бабушка, но это было давно, ещё в садике. А потом ей, наверное, просто не удавалось меня поймать… И сколь сложно ехать на поезде с квадратными колёсами, столь же сложно было и мне продираться через чёрно-белые строчки, забывая к концу иного предложения, чем оно и начиналось… Я считал чтение занятием бросовым. Чего стоило Леночки заставить меня промычать первые десять страниц «Человека-амфибии», просто же и не передать! Брод рассказывал как-то про школу дебилов, как они там мычат. Так, наверное, Леночка со мной возилась ещё хлеще, чем возятся с этими дебилами! Она даже читала мне по второму разу то, что я только что прочитал, чтоб я улавливал смысл. И меня неожиданно вставило! Где-то в башке у моего поезда стали понемногу закругляться колёса и я (отчасти уже просто из жалости к изнемогающей Леночке!) стал мёртвой хваткой сам вцепляться в смысл предложений и целых рассказов. Библиотека же у Леночки была что надо… Когда я стал появляться на уроках с книгой (иногда даже на Леночкиных: и подозрений меньше и в самые сложные моменты отвлекает…) никто даже толком и внимания не обратил – явление действительно было из области фантастики: если даже и есть уже, то всё равно ещё не может быть. И только когда Граф (Юрий Евграфьевич – физик наш) остановился как-то возле меня, в задумчивости потирая подбородок и диктуя какие-то формулы, а потом замер с какой-то своей «силой тяжести», застрявшей на полуслове у него во рту, и произнёс ошалело «Бондарчук! Это что? “Идиот”?», а класс обернулся на меня и грохнул, а Граф обернулся к классу и объяснил им отличие названия классического произведения от названия, которого они после своего смеха заслуживают поголовно – вот тогда все решительно и подобалдели! А я вспомнил все Леночкины муки и отвернулся в окно… Но это было потом, а пока, уверившись, что книги несут в себе вполне конкретный, наполненный информацией смысл, я стал понемногу осваиваться в школьных предметах. И пусть знания мои были знаниями третьего, а где и второго класса, но это были уже настоящие знания – я был уверен в них. И уверенность эта крепла и перерастала в уверенность, что рано или поздно я сумею наверстать своих младших собратьев по парте.

А в-третьих, я попросту стал привыкать к школе. Теперь школа действительно напоминала мне «второй дом», как нам твердили не помню с какого класса, а не бесплатную привокзальную комнату отдыха. Леночка, кстати, как классный руководитель, проходила по этой классификации как «вторая мама», с чем я был уже не очень согласен – мамой она у меня была первою! Особенно после того, как она показала мне свой животик и сказала, что родит мне братика… Ну да об этом она сама лучше расскажет. В общем, в школе мне зажилось!

Бывало и весело. Вот сижу как-то раз на уроке у Леночки. Читаю «Каштанку», потому что дважды уже был застигнут тёзкой Корешком за созерцанием чего-то далёкого, но очень близкого к Леночкиным грудкам. Корешок, зараза, сидит прямо передо мной, является лучшим моим другом и вертится, как недострелённый. С «Каштанкой» удаётся немного забыться. И тут подходит Леночка и, не переставая диктовать предложение, кладёт мне на парту развёрнутую тонюсенькую книжку, указывая пальчиком нужное место. Книжка мне знакома уже три дня, но я её ещё не читал, так как считал, что и так знаю её содержание полностью. Оказывается я ошибался… Фолиант называется «Полное собрание анекдотов про Вовочку». Опус про саблю, будёновку и велосипед. Образ Вовочкиного счастливого озарения встаёт передо мной тут же как живой и меня начинает понемногу душить смех. Вернувшись к моей парте, Леночка успевает забрать у меня «Полное собрание» и кладёт его себе в раскрытый классный журнал. Как ни в чём не бывало, она со строгим равнодушным видом удаляется, взирая при этом куда-то за окно, а меня выворачивает наизнанку загнанный в тяжкие неволи нарастающий смех. Чтоб не заржать, как свихнувшийся конь, я сползаю под парту и начинаю беззвучно трястись под этим уже не очень превосходящим меня в размерах столом…

– Вовочка, что с тобой! Тебе плохо? – слышу я, и смех начинает колотить меня отбойной кувалдою.

Я слышу звук поворачивающихся шалопетов и вижу ножки Леночки приближающиеся ко мне. Парта на моей спине начинает вибрировать…

Нечего и говорить, что после подобного трюка и моего, мягко выражаясь, взволнованного появления из-под парты на божий свет, моя репутация придурка районного масштаба в классе значительно упрочняется. Хорошо…

На следующем сразу за русским уроке литературы я передаю Леночке одолжённое у неё «Полное собрание» с подчёркнутым повествованием о прелестях Венеры. Проводя опрос класса, Леночка одновременно пробегает глазами по выделенным строчкам и выразительно смотрит на меня. Один-один! Но мне не долго приходится отмечать беззвучным хихиканьем свой реванш.

– Вовочка, а какое произведение Льва Николаевича Толстого больше всего нравится тебе? – спрашивает Леночка.

Мы вчера вместе с ней читали «Баню» и после усвоения практических навыков, затронувших наше воображение, спорили по поводу возможного авторства: Леночка утверждала, что произведение скорей всего лишь приписано великому писателю, я же смеялся от всей души и стоял на том, что «Он, он! Точно он! Больше некому! Сразу после «Анны Карениной» раскаялся и написал!»

Я поднялся из-за парты и держась изо всех сил, чтобы не вырвалось провоцируемое «Ухожу, ухожу, ухожу…» сказал:

– Зачем же спрашивать, если вы и так знаете ответ!.. Больше всего мне нравится это… про паровоз! «Анна Каренина», кажется. Ну и что он там потом ещё написал…

– Хорошо, Вовочка! Садись!

Счёт по-прежнему был равным… Но бывало и не до шуток.

Так вот получилось, бывает, ну не успели мы! Сколько раз говорил этим друзьям – ты не ушами дым, балбес, пускай, а носом или там ртом! Слушай! Слушай, когда звонок! В общем закурились втроём в гаражах – я, Корешок и Санька Голубев. Идём, уже пусто кругом, минут пять урок. Эти шпингалеты сквозанули по коридору, что только пыль, а мне не солидно уже каждый раз изо всех на педали жать, отстал. Подхожу, слышу голос Леночки за дверью: «Саша, Вова, ну где вы потерялись опять?» А те только поскуливают: «Можно? Ну можно?..» «Можно, конечно», им Леночка говорит, «Бесшумно оба прохо́дите». А тут ещё одно подзапыхавшееся – я. «А мне? Можно? А я?»

– А вы, Вовочка, пролетаете!

– Как? – я задыхаюсь в тоске: в воспитательных целях остаться за дверью на уроке Леночки для меня что-то вроде высшей меры наказания.

– Абсолютно бесшумно и почти незаметно! Как муха! – до меня начинает доходить смысл помилования. – Садись быстрей, Вовочка!

Я сам не успеваю заметить, как оказываюсь в углу за своей партой. И в моей разгорячённой дурацкой башке из ниоткуда вдруг возникает коварный, но авантюрнейший план. План безбашенный до того, что степень риска требует тщательной предварительной подготовки.

Прежде всего я успокаиваю дыхание и наблюдаю за окружающей обстановкой. Обстановка нормальная: идёт то ли какая-то классная работа, то ли разбор штук десяти предложений подряд. Леночка ходит между рядами, изредка заглядывая в работы, и помогает старательно склонённым головушкам осилить знание. Очень осторожно расстёгиваю ширинку и достаю мгновенно реагирующий свой аппарат. Моя парта единственная в заднем ряду, с одной стороны окно, с фронта стенка парты, но справа напротив дверь, которая может открыться в любой момент. Сообразив задним числом, ставлю справа от себя свой портфель на стул и сижу, покачивая в такт Леночкиным шагам надутой головкой. Пик вздымается всё выше и выше. Руки мои сложены на парте, как положено, как учили в первом классе и уже это вызывает лёгкое подозрение у Леночки. Леночка невольно задерживает взгляд на мне, и я поднимаю правую руку. Ученику нужна помощь! В кои-то веки… Леночка, не прибавив шага, приближается ко мне, причём подозрения в её глазах читаются всё более ясно… Я склоняю голову над тетрадью, и Леночка склоняет голову вместе со мной. Опустив руку, я показываю на то, ради чего была вызвана помощь. Леночка опускает взгляд, лицо её делается до невозможного серьёзным и сосредоточенным, она прикрывает глаза и до белизны прикусывает нижнюю губку… Чего стоят ей эти несколько мгновений я могу лишь догадываться… Открыв глаза, она ещё раз внимательно смотрит туда, чуть прищуривая в чувствах свои прекрасные карие глаза в десяти сантиметрах от моего лица, мне становится чуть не по себе от напряжённости мгновения и я несколько раз дёргаю в воздухе естеством. Словно с большим трудом Леночка разгибает спину, продолжая покусывать так и не выпущенную губку. Я вижу как перед тем как сделать первый шаг, Леночка стискивает и судорожно потирает один раз между собой свои ножки… Через несколько минут она идёт к моей парте вновь, будто притягиваемая жестоким магнитом. Но я уже заправлен и спокоен. «Ох!», вырывается непроизвольный вздох облегчения у Леночки и она тут же сопровождает его спасательной аргументацией: «Вовочка, ну нельзя же делать ошибку в таком простом слове!» По всему классу, конечно, обёрнутые в нашу сторону головы. «Все отворачиваются! Ошибка случайная и обнародована не будет!», Леночка делает вид, что исправляет ошибку у меня в тетради, а когда с горизонта исчезают все, даже Корешок, рисует мне на промокашке в несколько штрихов влагалище, для приличия прикреплённое к стебельку от розы. Из разворачивающихся губок-лепестков подобно слезинке показывается одинокая маленькая капелька… Дома я пририсовываю к этой «розочке» отличный «самолёт» с яйцами и вешаю на стену.

А в тот раз у нас было контрольное изложение. Это было одно из первых изложений, которые я писал, или скорее пытался писать, вместе с классом. В начале урока Леночка подсаживалась ко мне пару раз и помогала подобрать нужные слова и предложения. Я пыхтел как труба паровоза, но, конечно подвигался со скоростью валенка по липучке. Время уже перевалило за середину урока, а у меня красовались только три предложения, два из которых были подсказаны Леночкой.

– Ну что тут у тебя? – Леночка села на стул рядом со мной и положила ладошку мне между ног, ловко поймав мою полувозбуждённую уж не помню по какому случаю колбасу.

То что «у меня» тут же превратилось в меч-кладенец. Я весь подобрался и напрягся, с невыразимым интересом всматриваясь в тетрадь.

– Да вот… Не получается… Вот здесь… – выдавливал я из себя, стараясь сдержать норовящее перейти в стоны дыхание.

– Где? – Леночка поудобней ухватилась за сук. – Вот здесь?.. Ага… Ну ничего, сейчас попробуем вместе и наверняка всё получится…

На этой фразе ей достаточно было полтора раза потянуть ткань моих брюк вдоль ствола, и он затрепыхал в Леночкином кулачке как рыбёшка, поливая изнутри трусы мои своим густым молоком…

– Ну вот видишь!.. – донеслось до меня как из какого-то полуобморочного сна. – Вот и получилось… Ведь правда так значительно лучше?

Мне надо было что-то сказать в ответ. Хотя бы сумеречное своё «Угу…» Надо было. Я это знал, я понимал это в своём полуобмороке-полусне, я хотел. Но не мог… Я не мог бы пока вымолвить и слова даже под угрозой смертной казни…

Вопрос остался риторическим и Леночка, встав, спокойно прошла по классу к доске. Я поднял руку: «Извините, а можно мне в туалет?» «Можно, Вовочка!», Леночка обернулась ко мне и увидев, что я беру с собой в туалет портфель для прикрытия моих начинающих промокать штанов, прибавила всё тем же ровным голосом, отворачиваясь от класса к доске: «Только не задерживайся, пожалуйста, скоро звонок, хорошо бы успеть дописать изложение!» И уже выходя из дверей, я заметил, как подрагивают плечики Леночки. Я знал – вряд ли Леночка плакала в тот момент, просто ей действительно было не просто и тяжело: прикрыв ротик двумя сразу ладошками и отвернувшись от всех, Леночка еле сдерживалась и всеми силами загоняла обратно рвущийся наружу смех надо мной…

А наша школьная раздевалка меньше всего подходила для любого самого краткого уединения даже в моменты её самой полной забитости шубами и польтами. Спрятаться в ней и чувствовать себя там в полной безопасности, конечно, можно было здорово. Но так же здорово тебя было видно за версту по ногам внизу или ещё по чему-нибудь где-нибудь. Мысль спрятаться в раздевалке приходила только самым младшим, неопытным и только до первого раза. Да и вообще школа наша была не приспособлена как-то для любого уединения. Существовала, конечно, целая масса почти укромных уголков, но они все либо простреливались до ближайшего поворота, либо были чем-то заставлены, либо вообще наглухо запирались. А это неправильно…

Нам с Леночкой пришлось сполна хлебнуть горькую чашу школьных неудобств. Но в школьной раздевалке у нас rendez-vous всё-таки один раз состоялось. Был вечер какого-то общешкольного родительского собрания. Родители разделись в раздевалке, которая была у нас на первом этаже, и сейчас заседали где-то в актовом зале, на втором. Леночка в нашей классной комнате, которая была самой последней на первом этаже и находилась рядом с раздевалкой, готовила то ли отчёт, то ли выступление по поводу нашего класса. Я слонялся по родной школе совершенно без дела, как часто поступал в последнее время в дни, когда Леночка задерживалась на работе. В такие дни я «проверял» усердие и дисциплинированность младших классов, остававшихся в продлёнке, подавал мячики в спортзале нашим спортивным надеждам, на тихоря курил с бабой Маней техничкой в её каптёрке… На этот раз я мешал Леночке. «Леночка, а почему когда дети раздеваются, то полная раздевалка их мелкокалиберных пиджаков, а родители своими мехами только пол раздевалки заняли?» Леночка оторвала на меня глаза от листов бумаги. «Один к двум!», сказала она. «Чего – один к двум?» «Получается один к двум! На каждого ребёнка приходится пол родителя. Или чтоб понятней было – одного родителя дают двум ребёнкам». Понятней вообще-то не было: ясно же – у каждого чудака как минимум два штуки родителей должно быть на старте! Таких же как я придурков не полшколы же! Куда ж они все теряются по дороге? Да и фиг с ними… Так даже удобнее было… В смысле, что пол раздевалки их польт только висело… Как-то уютнее… Мысль нам в головы с Леночкой пришла почти одновременно… «А ну их на фиг всех!», Леночка улыбнулась и капризно отодвинула от себя листы, «Ни родителям этот доклад, ни мне. Всё! Не хочу…» Леночка щёлкнула меня по носу и вдруг глаза её посерьёзнели и остановились на мне почти не мигая. Мои глаза серьёзнели уже минуты три. «У меня нет ключа от класса и там ползала родителей сидит. Спуститься может кто хочешь и в любой момент. Нас застанут, заставят публично покаяться и повторить всё в точности, при всех и на актовой сцене!..» «Леночка, там шубы в раздевалке такие длинные, что ими можно пол подметать!..», озарило меня. «Пойдём!», Леночка схватила меня за руку, и мы буквально вылетели в раздевалку. «Ну и где тут? Ты что?», в дверях раздевалки даже и я понял, что погорячился слегка: длинные-то длинные, но до пола не достают и если чуть увлечёмся – застукают нас, как пить дать… «Ну и как же? Где тут?», Леночка оборачивалась в растерянности среди мягких шапок и воротников, и я заметил как чуть подрагивает её верхняя губка… «Ну, Сусанин, Вовочка мой, держись!», Леночка как-то сразу присела передо мной и стала расстегивать пуговицы ловкими пальчиками. Я замер. «Леночка! Не надо… Застукают! Я же так даже не усеку ничего, если что!..» «Держись, держись, Вовочка!», почти уговаривала Леночка, доставая мой набухающий отросток и торопливо целуя его так же, как тогда, в первый раз, когда я, увидев Леночкины губки приближающиеся к моему наглецу, чуть не потерял сознание… К этому времени я уже приобрёл начальные навыки сдержанности и обычно не брызгался как краник в ванной при первом же прикосновении, но вид Леночкиных губок, прильнувших в поцелуе к заторчавшей до лоска головке, смёл нафик все мои навыки!.. Леночка целовалась с ним, как со мною, взасос, скользя губами по фиолетовому шарику и склоняя голову то в одну, то в другую сторону, будто перекатываясь своим очаровательным ротиком по его поверхности… И я не выдержал… Мои яйки подтянулись на стволе вверх – это был верный край… «Леночка!»… кричать шёпотом – как петь под водой… «Леночка!.. Я больше не могу!..» Я почувствовал, как по моему стволине начинают бежать мурашки… «Я сейчас!.. Я уже всё!.. Леночка!!!» А Леночка всё не отрывала и не отрывала своих сложенных полубантиком губ от меня и крепко держала за ствол. И бурный фонтан пошёл прямиком из моего дула в сумасшедший Леночкин ротик… Я закрыл глаза… Секунд десять я только лил… «Нам нельзя было оставить следы!», услышал я полный серьёзности Леночкин голос, «Нас нашли бы по ним!» Я открыл глаза… Облизываясь, как после её любимого мороженого, Леночка похоже всё это рассказывала даже не мне, а ему, держа его за ослабевающую шею, как увядающий надувной микрофон… И тут мы услышали приближающиеся к раздевалке шаги… Мысль сработала молнией. «Леночка, ты тут одна! Если что – скажу, что здесь спал! Давно…», шепнул я быстро и птицей взлетел на подоконник, скрываясь в оказавшейся с краю чьей-то шубе. Стараясь не шевелиться, я заправил крошку бен-гана в штаны, пуговицы застегнуть не удалось… Скорчившись на всякий случай в позу зазимовавшего ёжика, я весь обратился в слух.

– Здравствуйте, Гренадий Георгиевич! – услышал я Леночкин голос.

Он был директором нашей школы и до кучи учителем истории. Он был слегка помешан на Древней Греции. И потому его звали – Грефон.

– Добрый вечер, Леночка! – он был один из немногих среди педагогов, кто придерживался верного выбора имени для Леночки.

– Хотя, кажется, мы сегодня здоровались уже!

– Разве? Ну ничего, ерунда…

Я чуть не захихикал под своей шубой. Ему много что было «ну ничего» и «ерунда»… Леночка кокетничала настолько явно, что было понятно даже мне! А ему всё было «ну ничего, ерунда»! Вот что с такого возьмёшь? Одно слово – Грефон…

Директор подошёл и снял свою тужурку с вешалки в метре от меня. Я за это его и любил всегда. Вот такой он был человек: он болел исключительно во время намеченных им контрольных работ и контрольных проверок; он оказывался на совещании в роно именно в тот момент, когда оставившая свои надежды Ольга Владимировна шла ходатайствовать к нему об исключении меня из школы; и он снимал свои вещи с вешалки именно на таком расстоянии, которое не угрожало рассекречиванием спрятавшемуся под шубой и имитирующему собой спящего колющегося…

То, что у нас будет маленький я как-то очень естественно, всей собой и изнутри поняла сразу, в тот момент, когда первая капелька моего Вовочки затеплилась во мне. Радость вскоре подтвердилась ещё и на физическом плане, но Вовочке животик я показала лишь через несколько месяцев, когда он начал уже немножко округляться.

Готовя сюрприз, я придумала примерно за месяц до открытия перенести большую часть наших игр на тёмное и полутёмное время суток. Если же нетерпение нас заставляло увлечься друг другом днём, то увлечение наше носило скоропалительный, мимолётный характер, обычно я даже не успевала снять халатика, а Вовочка школьных брюк. Поэтому когда одним солнечным зимним днём я вытянулась обнажённая полностью перед большим комнатным зеркалом, результат был налицо: мой животик немножко выпячивался, напоминая животик львёнка дружившего в мультике с черепахой, а Вовочка, глядя на меня, чуть приоткрыл рот, размышляя, возможно, уж не проглотила ли я маленький мячик. «Вовочка, похоже, у тебя будет братик!», сказала я, рассматривая себя в зеркале и нежно гладя животик. Вовочка заморгал как обезумевший: «Как это? Леночка…» «Очень просто! Решила вот сходить в магазин и купить тебе к новому учебному году подарок. Ты, вообще, кого бы больше хотел – братика или сестричку?..» «Леночка, погоди!..», моё чудовище искренне замотало башкой, «Какого братика, если я ему кто?..» «Кто?», не поняла я. «Я же папа тогда!», обнаружил блистательные знания генеалогии Вовочка мой. «Нет…», вздохнула я, кривляясь перед собой в зеркале, «Чтобы стать папой, надо сначала перейти в следующий класс, потом закончить школу, и вообще учиться, учиться и учиться!..» «Странно…», Вовочка подошёл ко мне и, подобравшись под животик, внимательно прислушался и лизнул его языком, «А вот Дрон говорил, что надо совсем другое… Надо будет переспросить…» «Балбесы вы оба с Дроном!», я встала на носочки, подставляя целующимся с животиком губам Вовочки мою чуть зазудевшую от его нежных ласк щелку, «Человек любой человеку – кто? Друг, товарищ и брат! Конституцию читайте сначала, учёные, прежде чем болтать языком!.. Ах!..» Последний вздох уже относился к Вовочкиному ротику, забравшемуся под меня, видимо в поисках рекомендованной к изучению конституции… К тому моменту он уже умел не только болтать языком, но и крутить в разные стороны им, чуть ли не виртуозно его подворачивать и иногда даже им попросту баловаться… Так и оставшись стоять перед зеркалом, я лишь вся прогнулась в струнку назад и, любуясь своим отражением и Вовочкиным страстным прижатием подо мной, через несколько минут задохнулась от нахлынувших чувств искренней навестившей нас радости…

Впрочем, беременность моя имела сколь естественное начало, столь и естественное течение, не доставляя особых хлопот и лишь добавив ещё один элемент новизны в нашу жизнь. Жизнь же наша теперь процентов на очень много состояла из пробуждения познавательных интересов у моего основного ученика, к чести которого сразу стоит заметить, что он порой просто из кожи вон лез, несмотря на очень скромные, особенно в самом начале, наши результаты. Хотя, конечно, всё относительно и скромными они могли казаться лишь мне. Но понемногу движение вперёд стало если не осуществляться, то намечаться. И первым серьёзным нашим достижением неожиданно стало чтение. Вовочка, научившись беглому или точнее пока просто связному чтению, начал с самым настоящим интересом читать! Этого я, признаться, даже не ожидала. Одно дело научиться считывать хоть самую необходимую информацию – обучение этому и было пределом моих самых смелых педагогических помыслов. Но полюбить книгу и начать постепенно втягиваться в волшебный мир литературы – способность к этому вообще сродни награде и выдаётся пока не каждому. А дальше стало значительно легче. Особенно мне. У нас ещё не получалось очень многое и многое, мы даже ещё не рисковали начать отвечать на уроках, настолько низок был наш общий уровень, но когда я видела перед собой скрытым пока результатом стремительно нарастающую скорость чтения при возрастающих же качественных запросах – на душе мне становилось легче, я понимала вполне: школьные предметы мы скоро начнём брать один за другим. О качественных запросах стоит особо. Вначале я пыталась направлять вкусовые пристрастия моего ученика в художественной литературе, но очень скоро оказалась не у дел: Вовочка довольно хорошо ориентировался в духовной ценности произведения каким-то своим полудиким чутьём. Да и вообще к слову стоит сказать, что он скорее напоминал долго спавший вулкан, чем чистый лист бумаги. Жажда знаний пробуждалась в нём очень медленно, но по силе своей была схожа с первобытной жаждой жизни. Уже к концу первого нашего с ним учебного года состояние наших совместных образовательных мук сменилось его начальной самостоятельностью. Мы больше не сражались вдвоём против одного камня знаний, моя роль начала занимать всё более скромные позиции, вперёд же выдвигался новый, отчаянный, всё более уверенный в своих силах воин… Относительно приобретённых человечеством за время своего существования знаний наш результат был, конечно, пока несколько скромным, но тот год мы с Вовочкой закончили на абсолютно все тройки, ни одна из которых не была натянута или выклянчена: Вовочка был уже на уровне заслуженных троечников своего класса. «Удовлетворительно» (или та же тройка) было мною выставлено в году и по поведению, но об этом, наверное, можно рассказать отдельно.

На уроках Вовочка и в прошлом вёл себя вполне сносно, по той простой причине, что бывал на них мягко скажем не всегда, а когда бывал, то большей частью отсыпался на них, не принося серьёзных забот учителям. Все казусы и беды случались с ним либо на переменах, либо во внеурочное время. На переменах он, судя по обрывочным сведениям из его уцелевших дневников, курил в гаражах, дрался в туалете, ругался матом в учительской, бил стёкла и цветы повсюду. Во внеурочное время он, со слов дяди Игната и инспектора Ольги Владимировны, успевал хулиганить на футболе, приобщать к алкоголю малолетних товарищей, участвовать в слётах городской босоты по поводу и без повода, всё это проделывать находясь в постоянных разъездах на разных видах транспорта по территории страны. При моей с ним беседе он напрочь отмёл лишь приобщение к алкоголю, сославшись на то, что сам пить не любит и потому никого не приобщал, остальные же обвинения общественности признал безоговорочно и полностью. Таким образом оценка по поведению для Вовочки давным-давно не тревожила никого, вопросы стояли посерьёзней и позначимей – он уже несколько лет балансировал между школой и специнтернатом. Поведение было единственным предметом, к исправлению дел по которому я не приложила ни сколько усилий. Опасная грань отодвинулась как-то сама собой, изгнание ему из школы угрожало чем дальше, тем меньше, а борьба с остальными своими пороками и обретение любых добродетелей были целиком на личном счету самого Вовочки. Но он как-то ухитрился продвинуться и в этой непростой области и, выставляя четвертные в третьей четверти того года, я неожиданно обнаружила, что в Вовочкином дневнике за всю четверть отсутствуют замечания по поведению. А поскольку мы договорились с ним как-то о том, что он будет носить с собой дневник постоянно, чтоб мне легче было ориентироваться в его успеваемости, не прибегая каждый раз к классному журналу, то вариант с тем, что замечания были, но не были отмечены в дневнике просто отпадал. Напряжённо вспоминая и не находя участий Вовочки в общешкольных разборах и ЧП, я позвонила Ольге Владимировне и спросила, что у нас с Вовочкой за последние три месяца. Ольга Владимировна спросила: «С каким Вовочкой? А, Бондарчук!» и продолжала далее, но достаточно было и начала – Ольга Владимировна, судя по первым словам, за последние три месяца о Вовочке Бондарчуке просто не вспоминала! И я вывела в дневнике моего возлюбленного в третьей четверти «Хор.» Что было дома! Вовочка не находил себе места в комнате и в третий раз переспрашивал занесена ли уже оценка в журнал. Мой утвердительный ответ приводил его в тихое отчаяние. «Нас обоих выгонят, вот увидите! (Он до сих пор часто меняет стили общения с «ты» на «вы» и наоборот, от чего у меня иногда просто трусики намокают!..) Леночка, ну и кому это «хор.»? Кому теперь хорошо?» Я искренне задумывалась, сидя на кровати и смотрела на Вовочку умоляющим взглядом: уже давно пора было прощать мою резидентскую ошибку. «Леночка, вы бы ещё «отлично» поставили при моих кругом “парах”», не унимался никак Вовочка, периодически подбегая к моему животику, внимательно вслушиваясь и произнося «Вот бы кто меня понял!» Чем вызывал у меня лишь усугублявший всё дело смех. Я пыталась объяснить, что оценки по предметам здесь ни при чём и выставлена оценка заслуженная, раз он сам ухитрился оставить целыми все стёкла в школе. Но Вовочка требовал торжественного обещания не ставить ему ничего выше «удовлетворительно» – никогда. При этом он, чуть успокоившись, даже вывел теорию, согласно которой оценка «удовлетворительно» была самой лучшей вообще из всех оценок. «Отлично» – это когда ты, Леночка, отличаешь меня от других», объяснил мне новые реалии в номинации Вовочка, «Это, конечно, здорово, но ведь не всё! «Хорошо», это когда ты меня отличаешь настолько, что тебе со мной хорошо. Это ещё лучше, но тоже не всё. А вот «удовлетворительно», это когда мы доотличались с тобой до того, что я тебя удовлетворил!». На последней сентенции я выдала Вовочке шалопет, поцеловала и подумала, что мы несколько преждевременно, пожалуй, обогнали другие дисциплины на стезе изучения женской физиологии. В результате мы пришли к согласию повышать оценку по поведению самой последней из всех отстающих предметов, а выставляя в году моему Вовочке этот компромиссный трояк, я ещё раз вспомнила наши баталии и усмехнулась над классным журналом: «Удовлетворил!..».

А наряду с повышением успеваемости и укреплением школьной дисциплины мы с Вовочкой ухитрялись никак не обнаружить наших давно ставших семейными отношений. Эта требовавшая подчас просто изощрённого артистизма игра забавляла нас обоих порой до крайности. Весьма забавно было, к примеру, заставать мужа не под кроватью в ожидании адюльтера, согласно классическим канонам, а под партой, в судорогах смеха по поводу выкинутой одной из сторон штучки. Или глядя будто бы в безвестную даль, а на самом деле прямо в Вовочкины расширенные глаза за спиной директора, предлагать Гренадий Георгиевичу провести завтра внеочередную проверку нашего класса или сегодня поужинать вместе. Ужина от Гренадий Георгиевича всё равно не дождёшься, его как-то всё больше бесплатные завтраки для школьников беспокоили, но за подобный трюк назавтра от Вовочки можно было получить, например, «Винтовку».

Это было уже в те славные времена, когда Вовочка начал понемногу выходить к доске для ответов на других предметах и на моём русском. На литературе же он около доски у меня чувствовал себя уже настолько уверенно, что я осмеливалась порой, предвидя домашние осложнения, тем не менее, ставить в журнал первые Вовочкины четвёрки. В тот день я скучала по нему, как по проклятому, а он сидел у окна своего и второй урок подряд дочитывал что-то до неприличия серьёзное. На классном опросе я поэтому и не выдержала: «Вовочка, иди к доске!». На дом было задано стихотворение любого из авторов по теме гражданского противления войне и вчера мы с ним наспех изучали согласие Василия Тёркина на медаль, вместо заслуженного ордена. Теркин был согласен, Вовочка нет, а мне попросту было некогда – я сама, как выяснялось, не до конца разбиралась в физике и она меня заботила вчера гораздо больше моей родной литературы. К доске оно выходило на моих уроках всегда на радость классу… Но иногда и обходилось.

– Антивоенное стихотворение Егора Летова «Винтовка – это праздник!», – произнесло это моё нежно обожаемое чудовище настолько ровным и спокойным голосом, что, заполняя журнал, я чуть не пропустила начало кораблекрушения в бурных водах новейшей словесности.

Сработало, вероятно, подсознание, да ещё чуть уловимый смешок в передних рядах – не оторвавшись от журнала, я чисто автоматически переспросила:

– Повтори, пожалуйста, фамилию автора…

– Антивоенное стихотворение Егора Ивановича Летова «Винтовка – это праздник!»…

Моё сокровище вполне безмятежно открывало уже рот, чтобы перейти, наконец, от названия к содержанию, но взгляд мой уже стремительно сметал со шкалы времени его дальнейшее присутствие на уроке:

– Вовочка, выйди немедленно на три минуты из класса вон!

Под благодарный смех теперь уже всей аудитории Вовочка скрылся за дверью. Мавр сделал дело: класс был исполнен хитрыми ухмыляющимися мордочками, обнаружившими почти поголовное знание подземельной поэтики конца двадцатого века.

– А класс, за знакомство с ортодоксальнейшим поэтом своего времени, подвергается репрессиям, и пишет сочинение на тему «Кого я люблю больше всех»! – строго объявила я. – Оно же – задание на дом!

– А как люблю – писать? – погасить теперь их настроение было делом не одной минуты.

– Обязательно! – я не уловила и тени бездарной двусмысленности в заданном вопросе и отвернулась к окну, думая уже о том, который запропастился там невесть где, я тут жду-жду, а он всё не возвращается, мой милый Вовочка…

Наша игра радовала и увлекала нас, но иногда доходило до того, что на самом деле было просто невмочь. Теснейшая, доходящая порой до почти интимной близость родного человека в сочетании с невозможностью даже самого лёгкого прикосновения на чужих глазах доводили часто пикантность ситуации до физической невыносимости. Подвиги Вовочки, сродни тому приступу эксгибиционизма, когда у меня разве что только скулы судорогой не свело от взгляда на него, находящегося в считанных сантиметрах от меня, недосягаемого и неприкосновенного; или мои «инициативы», приводящие к обоюдному восхождению на лезвие ножа – я ведь тогда чуть не выскочила за ним с его мокрыми штанами вслед, когда Вовочка выходил, прикрывая портфелем подорванное мною достоинство! Все эти изыски приводили нас в совершенно неописуемое состояние постоянного лёгкого полувозбуждения, которое можно было лаконично охарактеризовать словами пионерской клятвы: «Всегда готов!». И бесспорная прелесть этого состояния, помимо всегда прекрасного самочувствия, заключалась ещё и в том, что изредка подворачивавшиеся для нас удобные случаи, которые и удобными-то могли считать только такие сумасшедшие как мы, малейшие мимолётные возможности и приступы всё сметающего вдохновения использовались нами на все сто с лишним хвостиком процентов.

Это случилось где-то в середине декабря. Приближался конец второй четверти и дабы разгрести обнаруженные мною массовые завалы, я провела несколько дополнительных занятий с теми, кто успел выстроить ряд ничем не закрытых двоек в журнале. Первое занятие было после уроков, а последующие я перенесла на утро, подумав, что на свежую голову и запоминаться материал будет быстрее, и до сдачи его останется меньше времени на выветривание. Не учла я лишь, что просыпаться рано по утрам, да ещё зимой (бр-р!) ребятам будет тяжело. Себя я ещё могла поднять и заставить пробираться в школу по морозу в ночной мгле, но когда мои просыпавшие и опаздывавшие двоечники начинали рассказывать про сломанные будильники – я им всем поголовно и обязательно верила, вспоминая, как «уютно» было успевать самой. Поэтому «утренники» я вскоре отменила, тем более, что на них собиралось меньше половины намеченных участников. А на одном из всё же состоявшихся занятий мы с Вовочкой, который был тоже, конечно, в числе «приглашённых», придя ровно в назначенное время, обнаружили себя и вовсе наедине. Войдя в класс и включив свет, мы несколько долгих минут смотрели друг на друга, как два собравшихся познакомиться уссурийских тигра. Хотелось так, что хоть подпрыгивай… Оба молчали, и обоих начинал колотить мелкий озноб. Я оставила дверь приоткрытой, наскоро сообразив, что закрыться – гораздо хуже, быстро подойдя к окну у своего стола, задёрнула штору и скинула свою шубу на стол. Вовочка следовал за мною бесшумной тенью, как прикованный цепью. Выхватив из карандашницы скальпель, использовавшийся для заточки карандашей, я резко задрала юбку до живота и, став одним сапожком прямо на крышку стола полоснула скальпелем по колготкам. Трусиков на мне в этот день не было.

– Лижи, Вовочка! Быстро! Лижи! Моя прелесть… – последние слова мои уже сопровождались тихим почавкиванием.

А вот в тот момент мы с Вовочкой лишь намедни открыли для себя искусство оральных ласк моей прелести и больших вершин в нём ещё совсем не достигли. Но острота ощущений поглощала всё наше неумение, а необычность и напряжённость момента неудержимо влекли нас вперёд к забрезжившему почти сразу для меня финалу. Вовочка мотал головой цепляясь в разрыве колготок губами за мои губы, отчаянно впивался в клитор и засовывался как мог внутрь меня языком. Я балдела, как маленькая, попутно слушая обострившимся, наверное, до дикого, слухом тишину в коридоре за приоткрытой дверью. Я стала слегка задыхаться и чуть приседать над Вовочкиным лицом, теряя чувства и притягивая Вовочкину буйну головушку к себе под животик, когда на дальних подступах в коридоре послышались лёгкие шаги… Кончала я уже на своём рабочем месте, сидя на стуле и чувствуя, как зажатые изо всех сил ногами и втиснутые в обивку сиденья мои губки гасят неукротимые волны дрожи и сочатся на юбку соком любви…

– Здравствуйте, Елена Сергеевна! Бондарчук, не спи – замёрзнешь! – на пороге появился Вовка Корешков с его сияющей рыжей физиономией.

– Доброе утро! Садись, готовься! – я протирала промокашкой след от каблука на столе и думала, что надо закончить занятие чуть раньше, чтоб успеть сбегать домой переодеться, а за своей последней партой над развёрнутым и чуть съехавшим в сторону учебником, поддерживая обеими руками голову, «непробудным сном» спал мой нежный Вовочка…

Ещё один из таких забавных эпизодов произошёл ближе к лету. Нужно было в очередной раз вскопать наш классный неведомо что выращивающий земельный участок, на который и высадился «трудовым десантом» мой класс. Вооружение десантники получали в маленьком школьном складе инвентаря, разместившемся в одном из углов внутреннего школьного двора. Я выдавала лопаты и грабли, попутно напутствуя моих бойцов и вдохновляя на трудовой подвиг. Вовочка дрался за дверями с Корешком, то есть всё с тем же Вовкой Корешковым, который был бесплатным приложением ко всем Вовочкиным мирным и всевозможным затеям. Поэтому они появились оба последними, взлохмаченными и горячими, как кони после аллюра в три креста.

– На что ты похож? Держи! – получил Вовка-Корешок заслуженные грабли.

– Спасибо! – солнечное недоразумение сверкнуло улыбкой и скрылось за дверями.

– А ты, Вовочка! Ты же больше его раза в три! – я с остервенением рвала пуговицы на ширинке у Вовочки, уже сидя перед ним на четвереньках. – Как не стыдно!

Следующие три минуты стали могильной паузой посреди нашего оживлённого диалога. Он встал у него так быстро, как будто готовился к этому подъёму с утра! Я ещё расстегивала последнюю пуговицу (адское изобретение человечества!) и оттягивала вниз Вовочкины трусы, а его мужественная нежность уже рвалась ко мне навстречу исполненная сил и желания… Не мешкая более ни мгновения, я взяла в рот мокрый кончик и оголила уже во рту всё нарастающую в размерах головку… Это был лишь третий опыт миньета у нас… Теперь я не целовала, а сосала… Сосала спешно и нежно одновременно, почти сдаивая его к себе в рот… Сосала, что называется, в полный рост… Трёх минут нам хватило вполне. Почти сразу же Вовочка задышал чуть быстрей и уже через несколько десятков моих посасываний дрожание его попы под моими ладонями перешло в полукоитальные резкие движения, и член, вырвавшись, дунул струёй горячего молока в мой открытый рот, нанося попутные струи мне на губы и на подбородок…

– Леночка, у меня лопата бракованная! Ну нафиг работать с такой! – услышала я громкий голос Вовочки над собой и в изумлении подняла глаза.

Вовочка стоял зажмурившись, с головки его слетали ещё последние капли, и я не могу и представить себе, чего стоило ему произнести хоть какие-то связные слова в этот момент. (Во что это обошлось ребёнку можно судить по тому факту, что он эти слова свои просто забыл напрочь и на домашнем разборе утверждал, что вообще ничего в тот миг не говорил и не мог сказать!)

– Сам ты бракованный, Вовочка, а лопата у тебя – нормальная! – также громко произнесла я, слизывая с губ и подбородка капельки спермы и спешно заправляя его скользкий и ещё поднадутый живой механизм в распахнутую ширинку. – Черенок только поправишь немного и принесёшь в целости и сохранности. Иди, ремонтируй!

«Нормальная лопата» наконец уместилась на место, я задёрнула шторку трусов и торопливо натянула вниз длинный Вовочкин рабочий свитер: застёгивать ширинку времени уже не было, к складу приближались…

– Тебе чего, Наташенька? Что случилось?

– Вовка Корешков дерётся!

– Преступник просто несовершеннолетний! – сорвалось у меня невольное восклицание в прикрытие неуместной улыбки. – А ну пойдём!

Я взяла Наташеньку за руку, спешно притворила дверь складика и пошла утихомиривать обалдевшего от весеннего солнышка Корешкова…

Мои познания в сфере любви к седьмому классу с третьего захода были ещё более скромны, чем познания по самым упущенным мною школьным предметам. Не помню как к тому времени в стране, а у меня точно на тот момент в жизни секса не было. Я даже дрочить не умел, хотя Дрока и Бен мне подсказывали, что в принципе – вариант неплохой. По секрету натирали мне пару раз уши о том, как один другому преподавал нехитрую науку за гаражом, но меня с их россказней только пробивало на чистый смех. Что Дрока, что Бен у нас были на счету дворовых полудурков и я свою репутацию полудурка школьного, видимо, ставил гораздо выше и смотрел потому на них свысока. И заниматься им подобной хернёй было как-то ниже роста, хотя и хотелось. Хотелось непонятно чего давно и упорно, сны полупонятного содержания порой мучили, но в итоге до дела то ли руки не дошли, то ли времени не хватило. О женщинах же я знал лишь то, что у них нет того, что у нас есть, и есть то, чего у нас нет. Конкретные формы же отличий наблюдались несколько раз на черно-белых затёртых фотографиях такого качества, что на них можно было нормально отличить лишь лицевую сторону бумаги от тыльной.

Наше знакомство с Леночкой чуть не унесло мне крышу само по себе, а открытие эротической стороны жизни добавило ещё целый ряд острейших переживаний в свою очередь. Чего стоила только наша первая неделя, которую мы позже, вспоминая, прозвали «неделей молчания». Мы не умели никто ничего, мы оба, наверное, были похожи на только что выпертых за хорошее поведение из рая на оперативный простор детей, мы играли с закрывающимися от счастья глазами в игру, которой не знали ни правил, ни возможностей. Сорвавшаяся в первый день нашей воссоединившейся любви клятва не называть процесс процессом привела к тому, что мы перестали использовать слова вовсе – мы находили друг друга глазами. Нетерпение моего, будто вырвавшегося на свободу из тысячелетней темницы, джина накапливалось во мне каждые несколько часов (я один раз в пятом классе дочихался, что лежал в больнице недели две, так там уколы ставили и днём, и ночью, каждые четыре часа – вот точно также, только чаще!). Насколько сложно с этим было в школе, я уже немного рассказывал. Дома и у бабушки я первые недели почти не бывал – от этой «болезни» я лечился у Леночки. Причём, она действительно была похожа на ту добрую медсестру, что с улыбкой уговаривала не бояться или просыпаться в четыре часа ночи. Только Леночка ко всему своему обаянию ещё и уколов не делала. Заметив моё пыхтение или очередной умоляющий взгляд она тащила меня на кровать, ставила перед собой и я вливался в неё как в речку приток. Ощущения мои при этом были просто воздушными и никакими. Я практически даже не воспринимал физический акт любви как таковой. Сначала мне до жути хотелось (так что я один раз вбежал на кухню и замер на пороге с открытым ртом, взирая на готовившую ужин Леночку и она мгновенно всё поняла…) А потом я оказывался в её горячих объятиях и сам изо всех сил прижимался к моей любимой Леночке. Мы даже почти не целовались ещё. Я тёрся ухом о её мягкую щёчку или о шелковистые волосы и задыхался от чувств. Где-то внизу со скоростью размножающегося кролика, даже не двигалась, а просто крупной дрожью дрожала моя попа. А я этого совсем не замечал и почти не помнил. То есть мои подходы к Леночке представляли из себя некое подобие высоковольтного электрошока – результат налицо, и ещё какой (Леночка иногда ловила меня уже почти у пола!), а что это было никто, и потерпевший в том числе, толком сказать не может. Всё заканчивалось, наверное, даже не за минуты, а за секунды. Просто, прижавшись ещё чуть крепче к Леночке, я разряжался (или заряжался) и на несколько минут уходил из мира реальности проконтролировать состояние миров блаженных грёз. Иногда я возвращался и находил себя всё так же стоящим на посту оловянным солдатиком, зажатым между Леночкиных ног, а иногда я вдруг оказывался валяющимся в постели под одеялом неизвестно сколько уже времени… В общем любовная игра никакой игрой ещё не была. Не была она ещё также ни таймом, ни сетом, ни даже раундом. А была она именно подходом, как у штангистов – немного попыхтел-размялся, подошёл, попробовал и также организованно отошёл. Попыток у меня за день, как я говорил, было много, и мы даже иногда относились к ним уже как к чему-то дежурному. Один раз, например, Леночка продолжала читать мне по памяти отрывок из какой-то поэмы, знакомство с которой мы спешно прервали по возникшим обстоятельствам. А я один раз, уже подбираясь к моменту рекордного усиления дрожи под животом, увидел на ковре Леночкину детскую семейную фотографию и спросил нечаянно «Леночка, это ты?», чем по окончании всего привёл Леночку в состояние неописуемого веселья. Кстати, это из-за неё я научился смеяться на любой стадии полового акта не в ущерб основному процессу!..

«Неделя молчания» закончилась в наше второе воскресенье, когда мы с Леночкой после целого дня, проведённого вместе, лежали и рассматривали ночные блики на потолке, решив спать этой ночью в одной постели и дав торжественные обещания друг другу не толкаться и цирковых номеров на кровати не устраивать.

– Но как-то оно должно называться… – произнесла Леночка вслух окончание какой-то своей мысли. – Вовочка, что ты делал со мной не далее как пятнадцать минут тому назад?

Мучительно вспоминать мне не пришлось – я отлично помнил, что я делал пятнадцать минут назад. Но на словах я этого обозначить ещё не мог – на основное мне известное определение было наложено клятвенное табу, а других названий родная улица мне не сообщила.

– Как это что? – после недолгого молчания среагировал я. – Ну, это…

– Что – это? – после почти минутного затишья спросила страшным шёпотом Леночка.

– Ну… это… Леночка, ты же сама сказала не говорить!

– Ну нет! – в полный голос возмутилась Леночка. – Я тебе не ебаться сказала, а говорить для каждого человека – суровая необходимость и отличие от остального животного мира!

От «волшебного слова» с губ нежно возлюбленной Леночки, моей классной руководительницы и одной из лучших учительниц русской словесности в районе у меня встал мгновенно и даже для нашей хаотичной жизни внепланово! Я толкнулся Леночке в бок горячим своим естеством, и Леночка спешно приподняла край случившейся на ней ночной комбинашки. Когда чуть отлегло и всё успокоилось у меня в голове, я услышал голос Леночки:

– Вот это эффект! Сила слова! Если я в дальнейшем как-нибудь снова решу использовать всю цветовую гамму русского языка, то, пожалуй, попрошу тебя, Вовочка, закрыть уши! Слов много, а ты у меня один!..

Я бессильно хихикал, уткнувшись ей носом в плечо.

– И всё же молчать дальше нельзя! – В Леночкином голосе прозвучали торжественные аккорды. – Как сказал один лектор у нас в пединституте, чуть не провалившись со стыда под трибуну – «половой акт»! Поэтому предлагаю называть нашу радость друг другу Театром! Пишется с большой буквы…

– Как это? – мои мыслительные способности и обычно-то нуждались в порядочном разгоне, а после наших горячих объятий я и вовсе откровенно и длительно тормозил.

– Ну, вот ты любишь Театр, Вовочка? – Леночка повернулась ко мне и пристально сощурила на меня испытующий взгляд.

– Вообще-то не очень… – я стал вспоминать то немногое, что в целом знал об этом малознакомом мне храме искусств. – Я там не был ни разу… Только по телеку…

– По телеку? – Леночкины глаза округлились в свете полыхнувших с улицы фар. – Как это странно… Ни разу не видела хорошего представления по телеку. Там же все даже целуются в пиджаках!.. А вы, Вовочка, сдаётся мне попросту мелкий лгунишка и скрывающийся от общества завзятейший театрал!

– Кто? – я умолял глазами Леночку не мучить меня неведомыми мне терминами.

– Театрал, – терпеливо объяснила Леночка, – это тот, кто любит часто бывать в театре… Молчите, Вовочка! Вы – театрал. Одна моя знакомая подружка (тут Леночка взяла мою ладонь и просунула себе между ног) заметила, как всю прошедшую неделю вы буквально не пропустили ни одного представления и просто пропадали в Театре постоянно! Ну как?

Моя ладонь трогала Леночку за горячее заветное место, и жар её начинал передаваться, видимо через руку, моей голове, тормоша примёрзшее моё мышление. До меня начало доходить.

– Здорово! – вымолвил я.

– Что – здорово? – не удовлетворилась моим ответом из отрешения Леночка. – Театр или объятия моей знакомой подружки?

– Всё! – прошептал я в озарении. – Понял, Леночка! Это ведь я раньше просто Театр не любил... Потому что не ходил в него никогда... Да и по телеку чего там… все в пиджаках… А неделю назад я попал первый раз в Театр и сразу стал – театрал… А какое там было представление! Леночка!..

При воспоминании о первом представлении мой уже с минуту вновь подававший признаки жизни товарищ полностью воспрянул духом, и мы были вынуждены и рождение Театра с большой буквы отметить очередной бурей чувств.

– Что это было Вовочка?.. – Леночка уже сама изнемогла немного рядом со мной от столь частых натисков.

– Представление? – я лишь начинал ориентироваться и сомневался ещё в правильности усвоения мною театральной терминологии.

– Нет, Вовочка! Это была – безумная сцена…

Так мы начали овладение нашим первым эротическим диалектом.

После этой ночи у меня появилось стойкое желание хотя бы один раз в день потрогать Леночку «там» за её «одну знакомую подружку». В конце концов мы придумали игру в «спокойной ночи, малыши». Каждый раз перед сном, когда мы оказывались в одной постели мы убаюкивали друг друга за наших меньших друзей. Я пробирался пятернёй между ножек к Леночке, а Леночка опускала ладошку на мой кортик, который обычно к этому времени уже вёл себя сносно и не просился больше в ножны, а лишь чуть подрагивал в пальчиках Леночки под умиротворённое мурлыканье своего владельца. Леночка ласково трогала и поглаживала меня, я зачарованно лапал её самое нежное местечко и постепенно засыпал в состоянии наплывающего вместе с надвигающимся сном лёгкого кайфа, зачастую так и отправляясь в царство Морфея с пиздой в ладошке. Но тут меня ожидало новое, совершенно для меня ошеломляющее открытие. Я вдруг стал сперва смутно, потом чётче догадываться, что Леночке это нравится – тоже! Так же как мне! До этого я искренне и ни капли не сомневаясь считал, что для Леночки это нечто вроде детской забавы что ли, вроде повода лишний раз посмеяться со мной и всё… Это во мне нарастающий зуд и бьющее струёй беспокойство виделись мне естественными и понятными, Леночка же лишь была моей скорой помощью, и вдруг… Сжимая ладонь у Леночки между ног, я как-то раз нечаянно отвлёкся от собственных переживаний под животом и заметил блуждающую улыбку на лице Леночки… Смутная догадка промелькнула, и рука моя чуть приостановилась. Леночка вздохнула спокойней и приоткрыла глаза. Я несколько раз подряд осторожно сжал её мягкую, горячую апельсинку и на лице Леночки вновь отразилось ничем не прикрытое блаженство. «Леночка, тебе что – нравится???», прошептал я чуть поражённо и рука моя замерла полностью. «Что?.. Ах…», Леночка улыбнулась, не совсем, видимо, понимая, о чём речь и, открыв глаза, посмотрела на меня чуть шальным взглядом. «Леночка, тебе нравится Это?», спросил я по второму кругу. «Как это? Конечно!», мой вопрос, похоже, привёл Леночку в состояние лёгкого недоумения и она всё ещё не до конца понимала сам его смысл. «Я же тебя лапал просто!», перешёл я от взволнованности на дворовой жаргон, чего обычно в разговоре с Леночкой старательно избегал, «И тебе это было… приятно?» «Ну конечно!», Леночка, наконец, всё поняла и рассмеялась, «А ты как думал?» Я ошарашено молчал. «Ну представь», Леночка улыбалась мне так, что в комнате вот-вот должно было наступить неурочное утро, «Вот если тебя гладить по голове – тебе ведь приятно? Ну вот! И мне точно также!..» Леночка будто в качестве иллюстрации притянула мою голову к себе, погладила и поцеловала между моих озадаченных бровей. Я чуть отстранился, посмотрел на обнажённую Леночку уже немного другим взглядом и погладил её по коже нежной груди. Леночка показалось даже подалась немного навстречу мне своей грудкой. Так для меня открылась возможность доставления радости любимому человеку…

И уже следующей ночью я не «лапал» Леночкино жаркое место, а трогал осторожно, почти бережно и втайне исследовал Леночкину реакцию на мои прикосновения. Леночка мурлыкала, забывшись, рядом и удовольствие её в этот раз было явно больше обычного и заметно было невооружённым глазом. Леночка даже попой иногда вздрагивала навстречу моей руке, совсем как я, когда участвовал в «театральных сценах». Свободной рукой я гладил с нежностью то Леночкину шею, то её маленькие грудки. Внезапно я почувствовал, что рука моя стала не тискаться, а легко проскальзывать – ладонь была мокра, как в узкой горячей купели. «Леночка, ты даже вспотела…», доверительным шёпотом сообщил я, и Леночка приподняла веки. «Да?», она с интересом улыбнулась и глаза её озорно блеснули. Её ладошка скользнула под мою и через миг Леночка поднесла её к своему носику: «Пожалуй, всё-таки, не вспотела… Наверное скажем так – взмокла!.. Лизни быстро, пока я не успела!» Леночка быстро поцеловала пальчики и поднесла к моим губам. Я ничегошеньки не понял, слизал и на всякий случай облизнулся. «Это из-за тебя я так разволновалась!», Леночка собрала всю серьёзность и поцеловала меня сначала в губы, а потом в извлечённую из-под своего животика мою ладошку. Теперь удовольствие Леночки стало всё сильнее нарастать с приходом умения в мои руки, но настоящее наслаждение нам принесла уже следующая наша игра.

Мы достаточно долго довольствовались тем, что на берегах Туманного Альбиона прозвали смешным словом «петтинг». Вообще, стоит сказать, что длительное пребывание в той или иной нами открытой области было одной из характерных черт наших игр. Каждый следующий наш этап обычно знаменовался этим дающим ощущение всё исполняющего кайфа «существованием в точке». Мы играли в старые игры и особо наслаждались новой, пока не приходило время новых продвижений в сфере не успокаивающегося интереса. Трогать Леночку за «там» мне нравилось так, что я терял на время прикосновения дар речи. Делать Леночке «туда» у меня стало неотъемлемой частью жизни. И вдруг после очередного «туда», когда я подрагивал, остывая у Леночки на плече, и перебирал губами её мягкие тёмные волосы, ниспадавшие мимо моего лица, в мою голову пришла мысль: «Леночка, а можно я посмотрю, что у тебя “там”?» «Угу…», Леночка гладила меня по спине вдоль позвоночника своими нежными коготками, и по спине моей от этого бегал крошка-озноб, «И мне заодно расскажешь…» «А ты разве не знаешь?», я поднял в вопросе глаза уже с середины пути, из-под её покачивающихся мячиков-грудок. «Не-а!..», Леночка потянулась и зажмурилась, «Мне ж там не видно почти ничего!.. Это кой у кого всё хозяйство наружу и на виду, а я, как женщина, должна быть таинственной и неосведомлённой!» Я понял – Леночка опять смеётся в одиночку, пока я притормаживаю, но мне было уже не до смеха: я был у заветной цели, я впервые увидел Её!..

Она сразу была похожа на цветок… Только я до сих пор не знаю на какой… Очень нежный, нежный до того, что казалось я прикасаюсь к нему физически даже простым взглядом своим… Нежный, совершенно беспомощный и одновременно безумно чарующий… Тонкие губки, неописуемым буйством линий запутавшиеся в зарослях чёрных почти волосков… Розовая наивность целомудренных краешков, плавно переходящая в алую распущенность приоткрытой недавним действом дырочки… В довершение всего блеснувшая капелькой млечная жемчужина, навернувшаяся, подобно росинке, из глубины…

«Ну что там?», услышал я Леночкин голос, «Давай, веди репортаж!..» Конечно – ей было смешно, а у меня тут перед глазами такое!.. «Леночка! Я тебя люблю… Ты – красивая…», не выдержав обилия чувств, я прижался к ней своею щекой и наверху мгновенно воцарилось нерушимое молчание. Леночка непроизвольно глубоко вздохнула: «О-ох!..» И легонько ладошкой прижала меня за башку к себе. В избытке чувств и с приходом понимания того, что это нравится Леночке, я тёрся щекой о её постепенно набухающий влагой волшебный цветок… Леночка тихонько постанывала… Тогда я встал и показал ей то, что со мной приключилось из-за созерцания прекрасного!.. «Господи боже мой!», Леночка даже по-детски всплеснула ладошками, «Мы же только что…» Она проводила уже пальчиками меня в свою алую норку и минуты на три я вновь превратился в пыхтящий от усердия паровоз… С того момента мои подходы к Леночке регулярно сопровождались моим наивно-отчаянным «Посмотреть!..» Леночка лишь настояла на том, чтобы я делал это до начала решительного штурма. «Вовочка, у тебя ноги дрожат и глаза закатываются, когда по два раза подряд играем… Я боюсь уже так за тебя!» Я не возражал и теперь врывался в Леночку только через предварительный короткий сеанс-просмотр, сопровождавшийся моим лёгким потиранием лицом в приступах любви и нежности о прекрасное Леночкино лоно… Уже через несколько дней я тёрся о горячий и влажный цветочек не одной щекой, а обеими щеками по очереди, всем лицом и даже пару раз нечаянно соскользнул носом в … Мы блаженствовали подобным образом некоторое время, и я выныривал из Леночкиной купели мокрым как суслик, она целовала меня и вела скорей внутрь… А потом мы научились целоваться по-взрослому…

До того дня мы целовались не очень часто и совсем не по-взрослому. Даже на ум как-то не приходило замирать с приклеенными друг к другу губами, как это делали в романтических кинокомедиях. Меня, к примеру, в подобных местах на экране всегда интересовало, чего они ждут! С Леночкой мы несколько раз целовались губами, но лишь мимолётно и случайно, когда, например, при выпроваживании меня в школу ей было всё равно, куда на моём лице в поцелуе она попадёт. Ещё Леночка иногда целовала меня нежно и ласково, в щеку или в лоб, но это было совсем уже не из той области – я тогда превращался просто в ясельного малыша… А в тот день я задержался в школе, так как курил, и к Леночке прилетел, когда она уже что-то готовила на кухне в своём обворожительном халатике, когда-то пришедшемся раз и мне с плеч моей милой богини. «Вовочка!», Леночка улыбнулась мне, обернувшись, «Как сам? Ке́ту будешь?» Она показала, какую именно «кету», высунув кончик розового леденца из ротика. Вообще-то я больше ириски любил… «Угу…», кивнул я и Леночка, подскочив ко мне, передала мне эту «кету» из губ в губы. Мы часто так делали. «Курил натощак, дурашка?», и я собрался уже чуть повиноватеть глазами, когда Леночка замерла: «Стоп! А ну, погоди, Вовочка! Конфету – обратно!» Я не понял, чего это Леночка вдруг проголодалась, но конфету вернул безропотно и тем же способом. И почувствовал, что Леночкины губы так и остались со мной, а Леночка чуть приобняла меня за обе руки повыше локтей. А конфета уже возвращалась ко мне обратно… Мгновенно сообразив и приняв правила наверное новой весёлой игры, я чуть-чуть пососал леденец и снова вытолкнул его Леночке, решив, что сегодня, видимо, либо леденец один, либо день такой, что в него едят леденцы вместе. Чтобы было удобней играть, я тоже взялся за Леночкины плечики и несильно подался вперёд. А потом словно захлестнуло… Леденец я давно проглотил целиком, наши тела сцепились в объятиях так, будто старались слиться в одно, нас обоих немного покачивало, а между нашими губами, заменив собою сладость и аромат ушедшей конфеты, играли в безумных порывах первого знакомства наши будто ожившие языки… Леночка даже постанывала тихонько, как она постанывала раньше совсем не при поцелуе… Возможно и это в том числе навело меня при моём уже следующем «просмотре» на сумасшедшую мысль…

Леночка сидела как обычно на уже разбросанной постели в свете настольной лампы, которую я постоянно как бы невзначай перемещал на правый край стола, чтобы лучше было видно у Леночки всё… Я сидел перед Леночкой, погрузившись в сладкую истому переживаний и потираясь о её щелку вдыхал аромат её нежности… Леночкино тело и всегда источало для меня немного одуряющий запах казалось самого света, но её норка… Она пахла просто – обворожительно!.. Я чуть покачивался на своих коленках, забывая порой и о дающем знать о себе время от времени моём собственном естестве… Леночка чуть вздыхала от моих прикосновений… И в одно из мгновений, когда мои губы в очередной раз проходили над лепестками её нежных губок, ощущение показалось мне чем-то знакомым и в голову мне пришла несерьёзная мысль о том, чтобы побаловаться с этими губками-лепестками, целуясь с ними так, как я целовался с губами Леночки… Результат же настолько превзошёл почти и отсутствовавшие-то ожидания, что моя несерьёзность почти сразу улетучилась: Леночку немножко прогнуло в спине, она просто вся распахнулась мне навстречу и тихонько вскрикнула «Уу-х! Вовочка!» «А?», оторвал я мокрое и чуть испуганное своё лицо. «Ещё раз! Там! Так…» Я уже был там же и старался сделать ещё более «так»… Теперь я вкладывал весь краткий, но страстный опыт наших с Леночкой поцелуев и целовался с её горячей красотой со всем азартом пылающей моей нежности… Я перебирал эти губки в своих губах, искал за их краем их вкус языком, я забирался на весь свой высунутый до боли в уздечке язык в глубину горячего «рта», я крутил языком словно пытался найти как обычно язык Леночки в ответ и, не находя, лишь усиливал пыл, отчётливо представляя себе теперь, что означает целоваться «взасос»… Вот так мы и добаловались… Леночкины вздохи постепенно перешли в один стон с зыбкою подвывания, прогибаться и раскрываться навстречу мне больше уже было некуда, а руки Леночки, судорожно вцепившись когтями, мяли край простыни, когда я услышал самый настоящий крик!.. Я сидел у подножия, раскрыв полным дауном рот, и смотрел в онемении как надо мной сотрясается в конвульсиях случайный у нас на земле осколок неба… Леночка подтянула в экстазе коленки и теперь сидела с широко расставленными лодыжками, упёртыми в край кровати… Всю её, от животика до макушки, раскачивало будто проходящими по телу волнами… А на край кровати из широко разверстого лона цветка сбегал прозрачный как чистый хрусталь ручеёк… «Леночка, что это было?..», спросил я уже совсем потом, когда Леночка открыла глаза и попыталась улыбнуться мне. Я переводил шалый взгляд с пятнышка на простыне, на Леночку и на её ещё чуть пульсирующее сокровище, поэтому не до конца и понятно было, о чём я, собственно, спросил. Видимо сразу обо всём. «Вовочка, любимый!», Леночка видимо решила игнорировать мой вопрос (а может она вообще не слышит уже ничего?!), «Как я тебя люблю!» Ну это я уже где-то слышал и поэтому полез к Леночке, вспомнив о том, что собирался сделать перед своим неземным поцелуем… И тогда повод к смеху нашёлся нам сразу обоим, обнаружив ещё одну «новость»: я увлёкся целованием этой моей осколочной радости так, что позабыл всё на свете не только сам… Мой стойкий товарищ, видимо обнаружив наше с Леночкой отсутствие на планете, давно успокоился и теперь впервые в подобной к Леночке близости мирно и крепко спал…

Мой первый оргазм потряс меня как физически, так и духовно. Я сама не ожидала от своего тела таких способностей. Я просто ни сном, ни духом не знала о существовании такой возможности у женского организма. То, что постоянно происходило у Вовочки, когда он, прикрыв глаза, стонал и бился в лёгком беспамятстве, выбрасывая струйки своего горячего молока мне внутрь, я воспринимала нормально и естественно – Вовочка был юный, но мужчина. Когда же со мной случилось в точности подобное его ежедневным многоразовым приступам, за исключением разве что разницы в составе извергаемых нами жидкостей, я совсем не нашла вначале объяснения случившемуся. Немного отойдя и решив, что утро вечера мудренее, мы уснули, а утром не нашли ничего более мудрого, чем счесть случившееся аномалией на почве нервного перевозбуждения. Причём первоначально предполагалось, что это вообще явление уникальное во времени, но уже тем же днём, а потом и во второй раз вечером, Вовочка смог доказать, что к нашей обоюдной радости всё достаточно легко повторяется… Тогда я решила считать возникшую возможность достижения состояния запредельного счастья своей личной аномалией до тех пор, пока не удастся как-нибудь выведать, даже не знаю у кого, случалось ли такое ещё с кем-нибудь в истории человечества. Расставаться же с аномалией никто и не подумал, какой бы аномальной она не казалась. Более того, мы стали достигать состояния полнейшего умалишения моего всё чаще и превратили его постепенно в одну из нерушимых крепостей бастионов нашей семейной жизни.

Вовочкины «гляделки» превратились для меня в совершенное очарование. Здесь стоит заметить, что мы на протяжении нескольких месяцев даже и не подозревали о том, что вообще-то женский оргазм по своей природе должен вызываться не ртом, языком и губами, а чем-то другим… Я искренне считала, что счастливый «сбой» моего организма произошёл именно благодаря игровым манипуляциям Вовочки и именно из-за того, что он случайно придумал целоваться «не по правилам». Достижение же мною оргазма в момент наших объятий в соитии как-то и не мыслилось пока… Мне пока было вполне достаточно и того, что Вовочка теперь перед каждым своим визитом лизал… И как он лизал!!! Вкус его поцелуев и на моих-то счастливых губах ещё долго блуждал отблесками радости, когда нам удавалось выкроить всего лишь несколько мгновений в нелёгких условиях внедомашней скрытности… А когда он целовал «туда»… Я утрачивала само ощущение времени и окружающего пространства!.. Но тут Вовочка выдумал эти свои обоюдоострые торможения, которые гораздо и гораздо позже мы вспомнили и назвали «нашим пролонгированием».

С некоторого времени я стала замечать одну почти неприметную странность в Вовочкиных достижениях успеха: уже сгорая почти на пике страсти, он вдруг словно внутренне обмирал, не прекращая и не замедляя при этом движений попой, и пыхтение его чуть сбавляло в темпе, дыхание почти выравнивалось и затем начинало ускоряться будто бы заново. А поскольку его акты к тому времени уже сами по себе стали более протяжёнными, чем наши весёлые первоначальные «впрыскивания», то общее время наших игр стало доходить уже до многих и многих минут. Первоначально я не обратила внимания на «перемену стиля» у Вовочки, поскольку у меня напрочь отнимали всю способность к мышлению Вовочкины поцелуи in vagina, от которых у меня кружилась голова не только после наших игр, но и все, казалось, дни напролёт. Он же, как выяснилось, и не собирался делиться спонтанно возникшими у него помыслами. Но в один из таких моментов он забрался, по всей видимости, слишком высоко и когда стал каменеть лицом не выдержал – резко вздохнул, почти вскрикнул, и лицо его перекосилось в лёгкой волне судорог. «Вовочка, больно?», я испугалась не на шутку. «Ага!», смеялась уже в ответ мне его, как ни в чём не бывало, мордашка, а он начинал уже разгоняться на своих чудовищных каруселях заново. Я не поняла ещё ничего, и мы завершили всё в обычном режиме. Я разбудила бедного ребёнка ночью…

– Это ты из-за меня?

– У?.. – оно же хотело спать!

– Вовочка, ты сдерживаешься, чтобы дольше?..

Вовочка протёр глаза кулаком и сказал: «Ага».

И тут же глаза закрыл. Да больше вопросов у меня и не было. Он же несколько раз невзначай говорил мне, что если бы мог, то вообще бы не прекращал ничего, раз мне это нравится, но просто ничего поделать с собою не мог. Теперь, значит, может… Я только ещё спросила ему уже засыпающему вслед: «Вовочка, о чём же ты думаешь – тогда?» «Умножаю!..» И мой неоцененный Вовочка спокойно уснул. Он не знал тогда ещё таблицу умножения практически никак…

Проблема возникла с одной стороны естественная, а с другой почти смешная. Животик. Мой животик немножко вырос, и я, продемонстрировав его как-то Вовочке, обнаружила после этого, что нам с Вовочкой стало вдруг неудобно. Наша излюбленная позиция дала психологический крен. Я сама не испытывала физически неудобства ещё никакого абсолютно. Столь же комфортно, с его в будущем слов, чувствовал себя Фёдор. А Вовочка застрадал… Сразу же после открытия им моего состояния «лёгкой беременности» (как мило заметил наш, дающий в проницательности фору всему коллективу, директор школы), Вовочка стал прикасаться к моему животику с какой-то граничащей со священным трепетом осторожностью. Сначала он отодвигался от меня в кровати подальше, чуть не выпадая при этом из супружеского ложа во сне, а потом и вовсе сказал, что пока ему со мной рядом спать нельзя. Я воспротивилась с такой решительностью, что компромиссное урегулирование всё же было достигнуто, причём мне даже удалось убедить его, что чем ближе он ко мне будет находится в постели, тем меньше у нас шансов толкаться во сне. Тогда он стал прижиматься и замирать как мишутка-коала на дереве. О любви в постели на боку или на мне, как мы иногда делали раньше, речи и не было – действительно было неудобно. Но ещё две вещи Вовочка временно исключил полностью и безапелляционно: мы перестали беситься в кровати, и во время любви он перестал обнимать меня, чтобы не биться о мой животик. Но отсутствие объятий дела до конца не разрешило: даже чуть отклонившись от меня и не касаясь своим телом животика, во время наибольших приливов чувств Вовочка всё-таки плюхался чуть об меня и испытывал при этом состояние не из лучших, которое и отражалось на его напряжённом лице. Мне и так его становилось жалко, а тут он ещё придумал следующий «выход из положения». Он просто в случае шлепка по мне, от которого мне было ни холодно, ни жарко, вдруг объявлял, что «Вспомнил! Леночка, завтра же по физике контрольная! Мне бы хоть что-нибудь выучить…» С чем и отчаливал благополучно. Этого я уже перенести не могла: он внешне был невозмутим и весел, а внутренние его мучения передавались мне, кажется, напрямую. Выход нашёлся достаточно скоро и оказался прост, как всё гениальное.

Как-то раз мы уснули всё же на разных постелях – Вовочка на раскладушке, я на кровати. Когда мы с ним спали вместе, я засыпала обычно лицом к нему, а сейчас повернулась непроизвольно лицом к стене. Вовочка забрался ко мне в постель уже под утро, когда позабытый будильник под наше обоюдное на него ворчание прозвенел нам внеочередной подъём выходным днём. Будильник был выключен, а Вовочка оказался позади меня и прижался, подогнув свои тёплые коленки под мои. Мы тут же уснули дальше, а проснулась я от ярких солнечных лучей на ковре и от столь же ярких импульсов утренней эрекции у Вовочки. И его горячий орган был настолько близок ко мне, что достаточно мне было взяться за него и чуть подтолкнуть в себя – его малыш тут же был принят с благодарностью моей нежной пещеркой. Вовочка спал ещё, а я блаженствовала тихонько в лучиках скользящего по моим пальцам на ковре солнышка. Но Вовочка проснулся и тихо спросил: «Леночка, ты спишь?» Приписывая, видимо, положение его малыша нечаянной того самостоятельности. «Похоже…», прошептала я в ответ и немножко сильней отвела попку назад, «Вовочка, попробуй так…» Но опыт не удался. Вовочка пробовал как мог, я как могла помогала, но что-то усилий у нас уходило больше, чем возникало в результате радости. И тут у меня мелькнула мысль ещё немного изменить позу. «Погоди, Вовочка, а если вот так?..» Я повернулась и встала попросту на четвереньки. То, что Вовочка чуть прибалдел сразу же от моего вида в позе нюхающей кустик собачки, было заметно по мелькнувшему огоньку в его глазах. Он мигом очутился позади меня, но некоторое время провозился, вероятно пытаясь разобраться в тонкостях новой для него конструкции – что и куда здесь вставлять. В конце концов его жаркий питомец оказался там же где и был. Это сразу доставило мне мало того, что новое, но и невероятно сильное ощущение – он будто наполнил меня. Вовочка вздрогнул пару раз, скорее автоматически, и вдруг замер. Я подумала, что, наверное, ему всё ещё неудобно и спокойно стояла в ожидании. «Леночка!», услышала я голос Вовочки и если сказать, что он был исполнен восторга – это ещё не сказать ничего, на его диалекте он попросту «пёрся», «Леночка! Какая! У тебя! Попа!!!» Я даже, кажется, чуть покраснела от этого его неожиданного признания доселе неизвестного мне моего достоинства, и желание во мне завибрировало с особой силой. «Какая ещё?», я почувствовала, как руки Вовочки ложатся мне на булочки, а внутри меня порывисто дуется его орган. Мне захотелось, как никогда... «Круглая!.. Большая и белая!..», Вовочка, не удержавшись, стал мять моё мягкое достояние или просто лапать за зад. «Вовочка…», я стиснула зубы и почти простонала, «Мальчик мой хороший… Сил уже нету… Еби!..» И он сделал именно так. Его руки соскользнули на талию и крепко сжали мой стан. Со всей уже ему присущей осторожной размеренностью он вдул мне по самое больше уже не смешно и я услышала в небесах пенье ангелов. Нет, это был не мальчик и даже не муж… Я почувствовала впервые в жизни, как круто и отчаянно мощно, меня берёт сзади самый настоящий мужик!.. Хорошо было так, что когда, предварительно всё оросив изнутри, Вовочка вышел из меня, я поневоле подумала, что наверняка ещё немного бы и состояние «аномалии» у меня могло бы случиться и в таком случае, то есть без помощи Вовочкиного ротика и языка. Позиция так понравилась нам, что в этот день мы ещё несколько раз осваивали её, и в будущем она стала основной нашей позой любви, до тех самых пор пока Фёдором не разрешилась моя беременность. Но настоящий коитальный оргазм я впервые испытала следующим вечером, на кухне и в русской народной позиции «раком»…

В перерыве между домашними уроками мы сидели на кухне и пили кофе, готовясь немного задержаться сегодня – в школе шли какие-то контрольные.

– Ну как тебе наше изобретение? – спросила я, стараясь придать возможно более невинное выражение своему лицу – вопрос, в столь же наивной форме звучал что-то около третьего-четвёртого раза за эти двое неполных суток и приводил неизменно к одному и тому же результату…

– Раком? – выдохнул Вовочка, чуть не хлебнув сгоряча не остывший кофе.

– Ну почему раком? – я поставила свою чашечку на стол и пальчиком рисовала узор на её краешке. – Скорей на четвереньках…

– А как же тогда – раком? – проявил тягу к знаниям мой старательный ученик.

– Понятия не имею… – я подняла на Вовочку взгляд. – По-моему, это вообще что-то гастрономическое… из рыбной кухни…

– Ага!.. – Вовочка явно не верил в гастрономию. – Скажите ещё из «В мире животных»!

– Отряд ракообразных… – я пребывала в лёгкой прострации от вкуса крепкого кофе. – Представляешь, вот завтра тебе придти в школу, поймать кого-нибудь из начинающих умалишённых, вроде твоего Корешка, и в доверительной форме сообщить: «Я вчера с Леночкой был раком!» Как ты думаешь, может у человека возникнуть мысль о твоём чудесном превращении в это мирное пучеглазое животное?

– У Корешка всё может! – ни мало не сомневаясь, заверил Вовочка. – Он сам животное то ещё! Он к нам в щуки тогда сразу попросится…

– Ой! – Вовочкин ход мыслей мне определённо нравился – он, оказывается, ассоциировал нас с персонажами известной басни. – Так я, по-твоему – Царевна-Лебедь?

Ещё немного повеселившись и поварьировав на этимологическую тематику, мы пошли делать уроки дальше. А ночью эта «царевна-лебедь» ухитрилась предстать пред Вовочкины очи именно в обсуждавшейся наклонной позиции.

Вовочка спал уже, я же немного затянула свои занятия и ушла на кухню, чтобы не мешать ему. Мне оставалось немного совсем, я стояла в одних своих домашних в цветочек одной ногой на полу, другой коленкой на табуретке и покусывала карандаш над последними строчками план-уроков на завтра. Видимо длина моих ног всё и обусловила, так как попа моя всё же была надо признать повыше уровня стола… Я легонько прикусила кончик карандаша, когда почувствовала как осторожно, медленно, но неуклонно мои трусики сползают вниз, поддетые явно в их снимании поднаторевшими пальцами… Я замерла не оборачиваясь… А просто Вовочка проснулся, вышел «попить-пописять» и вот от чего-то подзадержался, решил, видимо, «посмотреть»… Мы не обменялись с ним ни единым словом до самого утра, будто не сговариваясь решили играть в «молчанку»… В полной тишине я слушала его дыхание и ощущала его тут же на своей влажной дырочке… А потом поцелуй… Влажный ей сродни, алчный, долгий, сосущий… Я выпустила изо рта кончик карандаша, он шлёпнулся на раскрытую тетрадку и я взяла его вновь уже прямо за древко посередине, и мои зубы тут же вжались с обеих сторон в податливо-упругую плоть дерева… А он оставил меня в состоянии полупарения и на мгновенье исчез… Я прикрыла глаза и на обратной стороне век увидела космос… В меня позади входило орудие древнее, орудие непосредственного сотворения человека… Я сжала в руках края табуретки и обеими ногами уже ступила на твёрдую землю… Так было гораздо удобней играть бёдрами с этим суровым орудием, натянувшим меня на себя где-то там… Я поймала себя на слезах, обнаружив их голубые полосы на тетрадном листе, по которому чуть проскальзывало моё лицо… Оно ж «пёрло» ведь так, что одни лишь объятия его рук, крепкой хваткой на талии начинали потихоньку сводить меня с ума… А когда я без сил опустила голову мимо стола и случайно увидела его тёмные лохматые ноги на фоне белизны моих собственных, то тогда уже умышленно я наклонилась ещё сильней, пытаясь увидеть… Я увидела… Два красивых и мощных яйца, покрытых чёрными волосами, размеренно шлёпались по моей шёрстке… И вид этого столь явного мужского достоинства довёл меня до моей первой настоящей финальной точки… Я выгнулась и закричала как обезумевшая от любви самка оленя, рискуя перебудить полдома… Я сотрясалась и чуть приседала ему на всё торчащий и торчащий во мне член… Я чуть ли не вырывалась из его крепкой хватки… А он держал меня с какой-то просто невероятной спокойной силой и всё ебал, и ебал, и ебал…

– Леночка, а это и есть раком? – спросило утром меня моё наивно-возбуждающееся заново чудовище.

– Вовочка… – я поцеловала его в лобик и достала из-под подушки чуть не до утра бывший зажатым у меня в кулачке обломок карандаша, который я нещадно перегрызла в беспамятстве минувшей ночью. – Вовочка… (я посмотрела на него виновато) По-моему, это даже не «раком»… это уже просто каким-то «бобром»!..

Леночка и бабушка познакомились на Новый год. Когда мы с Леночкиной лёгкой руки придумывали, где нам хотелось бы оказаться в Новогоднюю ночь, я вспомнил, что надо бы бабулю зайти поздравить за день-два, как я делал обычно, если не забывал. На что Леночка и предложила пойти к бабушке прямо на Новый год, а мне эта мысль понравилась. Вспомнилось, как я оставался один раз совсем малышом у бабушки под Новый год, и как бабушка каждый раз приглашала, но всё не доводилось и не доводилось. Познакомились они настолько непосредственно, что я толком и не могу вспомнить сам момент знакомства. Помню только, что мы сидели уже за накрытым столом, было тепло, как в детстве, и была ёлка. Леночка и бабушка разговаривали о чём-то негромко, но увлечённо, а я сидел как в лёгком тумане и смотрел то на них, то на телевизор в его «Огонёк», то на качающиеся игрушки и орехи на ёлочке… Словно всё это было уже, было также хорошо и спокойно… И не совсем понятно, почему оно исчезало у меня куда-то, или то я у него исчезал…

А потом мы с Леночкой вместе или по очереди стали у бабули гостями куда более обычными относительно моих прошлых не столь частых, особенно последние год-два, визитов. Бабушка только тихо радовалась. С Леночкой они могли часами говорить о литературе, обеими любимой, или вообще о чём попало. Поэтому мы часто после уроков срывались к бабушке даже не заходя домой, если обнаруживали в своих сумках необходимый комплект учебников на завтра. И там для меня наступало некоторое облегчение в моей ставшей бесконечной учебной программе. Леночка с бабушкой внимания на меня почти не обращали, и я увлечённо грыз ручку, пребывая в блаженной прострации над какой-нибудь очередной научной темой, а то и вовсе старательно рисовал голую Леночку на внутренней стороне обложки своей тетрадки (во мне с некоторых пор просыпались определённо неординарные художественные способности). Иногда мы уходили к бабушке на целую неделю и это было таской отдельной. Ходить в школу из другого района, добираясь на траликах и автобусах поутру; отвисать вечера напролёт в тишине и покое бабушкиных комнат; многие дни не вспоминать о существовании родных стен – всё это напоминало небольшое пребывание на другой планете.

Наши занятия любовью с Леночкой у бабушки в гостях протекали с той же естественностью, что и у Леночки дома. Вообще что-то было в воздухе что ли, в самой атмосфере бабушкиного дома, что придавало лишь дополнительную уютную и хорошую окраску всему происходившему в нём. Наверное этим Леночка и бабушка были схожи даже больше, чем своей привязанностью к художественной литературе – они умели создавать и существом своим и самим существованием какое-то почти неуловимое тепло схожее с сиянием, которое согревало посильней всего мне известного. Жила бабушка в двухкомнатной «сталинке» с прикольно высокими потолками, которые напоминали то ли своды буддийского храма, то ли стены античных святилищ (тогда я не знал ничего подобного, но впечатление от этого не преуменьшалось). Мы с Леночкой приземлялись на ночь в одном из углов алькова второй комнаты, а бабушка обычно спала в своей первой комнате. Весь день же тусовки шли по комнатам без разграничений. Во второй комнате был большой стол для занятий, старомодный диванчик и древний шкаф, и две кровати в углах, и телевизор ещё был, с этажеркой, и с тумбочкой. Всё, кажется, ничего там больше не было, кроме нас. Мы любили друг друга с той же частотой, что и дома, в том же самом ключе. Леночка присаживалась на одну из кроватей, либо на диванчик, я заходил на посадку и через несколько минут мы отправлялись в совместное воздушное плавание. После каждого полёта остаётся чувство на глубине, по которому можно судить о состоянии и силе любви сопровождавшей всю навигацию и, в конечном итоге, являющейся основой жизни. От наших с Леночкой занятий любовью у бабушки в нас остались чувства исходящего нежностью мягкого света, что спокойным уютом окружал нас постоянно…

Само же присутствие бабушки нас не смущало, начиная с одного забавного эпизода. Как-то утром мы проснулись с Леночкой и обнаружили, что случайно остались неразлучными на целую ночь. Вечером накануне мне довелось всё-таки попотеть над упражнениями по математике, в «благодарность» за обнаруженный Леночкой мой рисунок на обложке, который схожестью с оригиналом уже рисковал быть опознанным в классе. Поэтому весь вечер я был «на голодном пайке» и ночью инсценировал заново «засыпание с пупиком», как мы периодически с Леночкой практиковали. Причём засыпание засыпанием и обернулось: вернувшись с ночного неба, прижавшись к Леночке, я позабыл всё на свете, в том числе и выйти из неё своим усталым путником, который мирно у неё в пещерке и задремал… А утром он проснулся, когда дом ещё спал… Не обнаружив никого в состоянии бодрствования, он осмотрелся по сторонам, сладко потянулся и встал… Первым делом он разбудил Леночку, и Леночка обнаружила себя в той же, собственно, ситуации, что и засыпала, с той лишь разницей, что за окном теперь было светлое утро… Когда проснулся я они уже оживлённо наслаждались тесным общением: мой член слезился о плотные створки, пещерка рыдала в ответ… Мы с Леночкой не поддержали их сентиментального настроения и рассмеялись в голос, прижавшись при этом покрепче друг к другу бёдрами, чтобы наши друзья не надумали, вдруг обидевшись, выскользнуть из интимных объятий… В это время к нам и зашла бабушка.

– Леночка, ты не видела мои очки? – бабушка рассеянно озиралась и, увидев нас ещё в постели, добавила: – Ой, а я думала, вы уже встали! Где ж я их дела?..

Бабушкин приход нас не очень смутил – валялись под одеялом мы при бабушке спокойно. Я только перестал толкаться в Леночку животом и положил пока свои губы ей на шею. Но тут Леночка осторожно приподняла мне поцелуем башку и, сдерживая рвущиеся смешинки, показала глазами. Я непроизвольно хихикнул: бабушка искала очки в очках! «Бабушка!», Леночка многозначительно поводила бровками. «Господи!», бабушка ухватила на лету эту азбуку Морзе – так очки бабушка искала не в первый раз, «Спасибо, Леночка! А я их уже десять минут ищу! А вы как – скоро вставать, смеялки?» Бабушка собралась уже было выйти. Но дело в том, что пока они там перемигивались-переговаривались у меня от Леночкиного смеха настал просто такой зуд под животом, что я, не удержавшись, потихоньку, как мне казалось, начал толкаться в Леночку попою. Попа меня и выдала. Бабушка приостановилась, улыбнувшись обернулась и, подойдя, приподняла край одеяла:

– Э, да вам тут рано смеяться! – у моей бабушки тоже всегда было всё нормально с чувством юмора.

Бабушка опустила одеяло и сказала, что завтрак готов, не задерживайтесь тут… Мы и не задержались. Только с этого случая мы и вовсе перестали закрывать дверь в бабушкину комнату в любое время суток.

И как-то сами собой наши с Леночкой отношения с бабушкой становились всё ближе и ближе. Мы играли сначала отделённые от бабушки лишь приоткрытыми занавесями дверного проёма, причём бабушка свободно могла войти, не стеснив нимало ни нас не себя. Потом же мы и вовсе стали безмятежно начинать наши игры в присутствии бабушки, которая только улыбалась иногда в случае несдержанно-бурных проявлений нами эмоций, что, впрочем, было не столь часто: даже сам секс в доме бабушки был напитан обворожительной лёгкой тишиной и мы вели себя относительно спокойно. Особенно Леночка, в пору, когда я ещё не умел доводить её до головокружительной вершины экстаза. Пока я, устроившись у неё между ног, ласково пыхтел и силился, забираясь на пик, Леночка вполне могла переброситься парой фраз с бабушкой по поводу увиденной в руках книги или кадра из телевизора. А один раз мы слишком уж необоснованно близко оказались возле бабушки, сидевшей за столом и смотревшей какое-то интересное кино про цирк и негра. Фиг его знает, как оно называлось, но нормальное кино и негр нормальный. А на гимнастку у меня встал. Поэтому мы слегка и поторопились – Леночка, как сидела на краю кровати с книжкой почти возле бабушки, так и осталась сидеть, только книжку отложила и помогла мне штаны спустить. Я настроился и ага. Только Леночка меня целует, а сама кино смотрит, потому что я тоже смотрел бы, если бы лицом к телеку – там же самый атас началось: негр собачку себе завёл какую-то, как Герасим, и клоуном стал. В общем, я тоже физию повернул и смотрю, процесс не заканчиваю, но понятное дело подзатянул его слегка, так как отвлёкся. И тут чувствую, а меня по попе ладошкой бабушка гладит – я аж вздыбился весь у Леночки внутри так, что она на меня обернулась с удивлением. Я же кино позабыл, и про негра с собачкою, уткнулся Леночке в левую грудку и выдаю на все сто, как заведённый. Леночка брови приподняла и заглянула за спину мне, потом лишь улыбнулась, а я уже хлестал вовсю в ней молочными струями. Так меня проняло – нету сил! И Леночку и бабушку расцеловал, как смешная та негра клоуном – даже штаны не успел подтянуть… Так своим носом мокрым внизу в них и тыкался, а им только смеяться… Хорошо, что кино было то как комедия – интересно было его досмотреть, и я тоже смеялся тогда…

Мы с тех пор так часто играли. Бабушка «помогала» нам, больше конечно мне, «страдальцу», как она один раз сказала. В бабушкиных ласковых руках я старался вовсю у Леночкиной пещерки. А бабушка потом ещё выдумала мне пальцем по попе водить, там – глубоко. Так я сразу в Леночку брызгался, как сумасшедший больной! До того нормально было… Один раз даже бабушка с Леночкой чмокнулись через меня, так я их рассмешил своей шальной скачкою… Бабушка пожала мне потом мокрый отросток и сказала: «Герой! Леночка даже запыхалась вся с тобой…»

И настолько со временем мы привыкли к бабушке, а бабушка к нам, что когда Леночка позвала меня, я спокойно вошёл на кухню в ванную и первый раз увидел бабушку голой…

В «сталинках», наверное, встречались чудеса и похлеще. Во всяком случае ванна, находящаяся на кухне, не самый вычурный нонсенс в народной архитектуре, перестраивавшей квартиры времён культа личности и отсутствия горячей воды. Леночка с бабушкой, когда нам случалось задерживаться с многодневным квартированием, купались вместе, закрывая за собой створки дверей кухни, а я обычно в подобный «банный день» купался вслед за ними. А тогда я выскочил в общий коридор покурить, пока бабушка купаются с Леночкой. И то ли по запаху дыма в общем коридоре (в который выходило окошко из кухни), то ли по наделанному мною в нашем уже коридоре шороху Леночка определила моё присутствие рядом и крикнула из-за дверей: «Вовочка-Вовочка, стой!» «Стою, не стреляй пока!», крикнул я через дверь обратно. «Вовочка, принеси полотенца, пожалуйста! Там, в шкафу». Я шмыгнул в комнату и, порывшись в шкафу, раздобыл пару махровых полотенец. «Принёс!», передал я громкий позывной на кухню и уточнил: «Положить под камень или замаскировать под деревом?» Глазами я уже нашёл и подходящую вешалку и полочку, на которые и собирался пристроить полотенца. «Эгей, поручик! Индейцы так не поступают!», услышал я явно взволнованный необходимостью выскакивать в прохладный наш коридор голос Леночки, «Вовочка, мы же голые туда выходить! Тащи сюда, будь другом!» Вняв разумным доводам и мольбам, я зашёл на кухню и повесил полотенца на дверку с обратной стороны. Леночка сидела в ванне с намыленной головой, а бабушка стояла рядом с ванной и тёрла ей спинку. На бабушке были только трусы и лифчик… Такое, конечно, можно увидеть на любом пляже, но всё равно мне и этого бы хватило вполне на то, чтобы лишний раз одолеть нынче вечером Леночку своим неотразимым достоинством. Бабушку я всё-таки ещё ни разу не видел без платья, она же на пляж с пацанами не бегала! Я лишь чуть задержал свой взгляд на оттягивающей книзу трусы бабушкиной попе перед тем как выйти и тут же заметил, что пойман: Леночка перехватила мой взгляд и улыбнулась мне из-под белой шапки шампуня, как-то нисколько не переживая, что он же щиплется!.. Я уже закрывал, было, дверь за собой, когда услышал голос Леночки:

– Ой, Вовочка!

– А? – я выглянул из-за дверцы обратно.

– Вовочка, принеси ещё бельё! Не в службу, в дружбу!..

– ??? – я нахмурил брови, считая бельём лишь постельные принадлежности и оттого не понимая – зачем это им тут сейчас простыни с наволочками понадобились!

– Ну трусики! – Леночка мгновенно поняла мою бестолковость в вопросе. – Мне и бабушке. Вторая полочка сверху, они там рядом лежат, не перепутаешь!..

Леночка уже блаженно жмурилась под струйками душа из бабушкиных рук.

Трусики найти оказалось несколько сложнее, потому что когда я доставал полотенца, то по пути всё мешавшее сложил как раз на вторую полочку и теперь всё её когда-то аккуратно сложенное содержимое пугливо жалось к стенке шкафа в нарастающем с каждым движением моего поиска беспорядком. «Не перепутал» я трусики только из-за размера: при всей сохранённой фигуре бабушка была всё-таки раза в полтора шире Леночки в бёдрах. Найдя, наконец, на мой взгляд подходящую пару, я постучал на всякий случай в дверки кухни. «Ага! Давай!», услышал я голос Леночки и вошёл. «Леночка!», это был уже голос бабушки. Они обе теперь стояли в ванной и Леночка поливала бабушку из душа, смывая с неё остатки мыльной пены. Бабушка была совсем голой… Я чуть обалдел, а бабушка со своим восклицанием смущённо прикрыла одной рукой голые сиси, а ладошкой другой – поросший чёрными кудряшками лобок. Так она вообще стала похожа на Венеру, которую я с Леночкой видел в музее, и у меня сразу встал… «Ба, подержи душ!», Леночка определённо не разделяла бабушкиного смущения и всучила бабушке в нерешительно протянутую руку душик. И я увидел бабушкины сиси голыми: побольше, чем у Леночки и пооттянутей вниз. И соски у бабушки были покрупней, потемней, почти коричневые и с широким кружком. А у Леночки они розовые и кружок маленький, как поджатые губки. Зато торчали они одинаково весело и у бабушки, и у Леночки – это мне сразу понравилось, как они будто нацелились друг на друга своими сосками… А Леночка тут же провела обеими руками по бабушкиному телу в струях воды, подняла её ладошку и поцеловала, а потом быстро присела перед бабушкой и поцеловала в животик. «Леночка!!!», бабушка не знала куда себя девать, а Леночка смешно отфыркивалась от льющихся на неё сверху по бабушкиному животику струек воды. «А, ба?», отозвалась Леночка снизу. «Здесь же Вовочка!», сказала бабушка так, будто Леночка случайно могла и позабыть о моём присутствии за несколько секунд. «Да?», Леночка подняла взгляд на бабушку и затем перевела на меня, «Точно! Вовочка! Вовочка, иди сюда!» «Идти» было ровно полметра. Леночка потрогала меня за бугор на брюках и через несколько секунд показала бабушке, что послужило причиной его образования у меня на одежде. «Раздевайся! Сил нет, как хочу!», Леночка отвернулась от меня и наклонилась поперёк ванны в легендарной не столь давно нами освоенной позиции. На краю ванны её белая чудесная попа смотрелась, спору нет, с особым шармом. Я запомнил свой взгляд на ней пока снимал штаны, и совсем не запомнил, как снимал штаны… Бабушка только с лёгкой укоризной покачала головой, улыбаясь нам и присаживаясь на край в уголок ванны переждать наш стихийный порыв… А я смотрел на Леночкину задранную мне навстречу попу и украдкой на вынужденно в скользкой ванне разведённые немного в стороны бабушкины ноги… Видно было не очень и я скользил от низа живота вверх по телу бабушки и обратно… Когда вскоре стало невмочь, я раздвинул пошире Леночкину попку перед собой, как уже делал не раз и с наслаждением кончил, наблюдая её розовое поигрывающее колечко попы… Леночка, успевшая дойти до совсем лёгкого оргазма только один раз, повернулась, выпрямляясь, улыбнулась и потянулась в ванне так вкусно-соблазнительно, что у меня чуть сразу же снова не встал…

С того раза эта безумно-заводная игра в «подай-принеси» стала правилом и непременным атрибутом наших купальных дней. Леночка баловалась, бабушка смущалась, но терпела самые глупые наши выходки, а я был по-прежнему до наивного счастлив…

А просто у нас были одинаковые бабушки. И хоть я никогда не знала и не видела свою бабушку, но была она именно такой! Вовочка замешкался тогда в коридоре ещё, в вечер под Новый год, когда мы только пришли в первый раз в гости. Он возился, согнувшись, кажется с затянувшимися шнурками, а мимо него будто по воздуху скользнула с улыбкой бабушка. Я снимала шубку у самой двери возле вешалки, а она осторожно и до невероятного мягко положила ладони по бокам моего лишь намечавшегося ещё «мячика» и, потянувшись ко мне, шепнула: «Прелесть какая! Дай поносить!..» Я потянулась будто бы для ответа навстречу и поцеловала бабушку в нежный пушок на щёчке. После этого Вовочка вполне заслуженно не обратил на нас никакого внимания и прошёл в комнату сопровождаемый нашими двумя улыбками: он не представил ведь нас даже совсем… Впрочем, как позже мы с бабушкой выяснили, к моменту первой нашей встречи мы, благодаря именно Вовочке, знали друг о друге практически всё. Единственно чего я не поняла совершенно – это того, как бабушка различила мой животик, которым Вовочку я на тот момент ещё обрадовать не успела и который лишь только-только начинал выпячиваться и не виден был под платьем никак! Разве что по глазам…

А потом выяснилось, что бабушка терпеть не может Марк Твена за то, что он писал ещё что-то кроме приключений Тома Сойера и Гека Финна, но зато прощает Николаю Васильевичу всё за сказочные «Вечера» и Александру Сергеевичу за «Маленькие трагедии». И я поняла в кого пошли у неё мы с Вовочкой. Для меня навсегда так и остаются самыми приятными в наших отношениях с бабушкой две вещи: пить чай под наши беседы и целоваться втайне от всех в прихожей… Конечно, со временем и беседы, и поцелуи наши в своём развитии обрели совершенно новые мотивы и черты, но суть остаётся неизменной – это определённо самые обворожительные наши с бабушкой мгновения…

Таким образом, зародившись, казалось, ещё до нашей встречи, полуинтимные наши отношения с бабушкой постепенно и очень непринуждённо переросли в отношения более интимные. Вовочка же об этом, особенно на первых порах, иногда лишь догадывался, а иногда просто и вполне естественно не обращал никакого внимания на часто случавшиеся при нём наши знаки взаимного внимания, чуть переходившие порой рамки пикантной дозволенности. Долгие годы спустя, я даже несколько поражалась плавности и естественности нарастания степени физических проявлений наших душевных переживаний и чувств относительно друг друга, поскольку мы не имели ведь не просто, скажем несколько специфичного, опыта любви существ одного пола, но попросту и вовсе имели довольно скромный багаж эротических знаний. Правда бабушка рассказывала мне как-то о вереницах кавалеров в молодости и её несколько более, чем просто ласковое отношение ко многим из них, но всё-таки… Наши отношения, мне кажется, и сложились столь непринуждённо в силу того именно, что мы просто подошли что ли… нет, скорее – были созданы друг для друга, бабушка, я, Вовочка…

В гости к бабушке, конечно, мы просто повадились. Чем привели бабушку в состояние лёгкого восторга, выразившегося как-то в речении «Слава тебе, Господи!» Обычно мы прибывали в полном комплекте, но иногда я или Вовочка забегали самостоятельно. Для меня это был повод к короткому, но оживлённому нашему с бабушкой общению. Именно в такие минуты нашего уединения бабушка и поведала мне, что «дождалась». По её словам она всегда знала, что плохого с Вовочкой ничего не случится, потому что «голова светлая, только ноги её незнамо где, ту голову, и носили уже!» А теперь вот разительные перемены и долгожданный результат. С этим я попыталась поспорить, конечно, на мой взгляд Вовочка остался полностью таким же как был. Но бабушка посмотрела на меня строго поверх очков, подмигнула и сказала: «Возражения с палубы не принимаются!» Я поняла, что бабушка была не только полярной лётчицей, о чём знал только Вовочка и, вероятно, не знала даже она сама, но ещё и заправским боцманом, когда взбунтовавшаяся заново команда сместила её с поста капитана пиратского фрегата… Возражения отпали. В эти же наши маленькие симпатичные посиделки за чашкой чая на скорую руку, бабушка и пробовала выведывать некоторые ювелирные тонкости наших с Вовочкой отношений. Сняв очки вовсе и хитро оглядевшись по сторонам, она приближала губы и на ушко спрашивала что-нибудь вроде: «Ну а как он?..» Причём суть вопроса во мне расшифровывало видимо глубинное подсознание всех женских поколений предшествовавших мне, потому что я сразу понимала, о чём речь и первый раз при подобном вопросе покраснела до кончиков ушей. Вопрос варьировался («А у него как?..», «Как сегодня?..», «Сегодня – ага?..» и т.п.), оставаясь неизменным по сути, приводившей к нашему последующему полуделовому экзальтированному обсуждению событий и новостей нашей интимной жизни. Я рассказывала бабушке в подробностях особо пикантные моменты и она хихикала с глупостью девочки, пока я не принесла ей составленный мною на одном из уроков (у моих ненаглядных сочинение, а мне сорок пять минут хоть волком вой на последнем уроке!..) тщательный фоторобот Вовочкиного достояния в масштабе один к одному. Над этим произведением искусства лицо бабушки до предела посерьёзнело, внимательно изучая, она перевела несколько раз взгляд с портрета на меня и обратно. «Аналог!», произнесла бабушка с чувством. «Как… кой аналог?», я признаться не ожидала от бабушки ни столь строгого отношения, ни каких-то «аналогов». Бабушка задумчиво закусила дужку очков и посмотрела в волшебную даль… «Он всегда… с самого детства… с пелёнок ещё, я всегда им всем говорила… С самого детства Вовочка был точной копией своего дедушки!..» Я смеялась как когда-то в детском садике, когда впервые узнала, что девочкам этому занятию надо либо предаваться в меру, либо срочно бежать менять трусишки… Сейчас я тоже на всякий случай потрогала себя за всё – бог миловал, в этот раз обошлось… В общем же наши отношения с бабушкой пока хранили целомудренные черты лёгкой платонической влюблённости и очарования друг другом, а наши поцелуи при встрече и расставании были абсолютно безмятежными, хоть и воздушно-приятными.

Особый шарм, конечно, заключался в наших с Вовочкой играх у бабушки, особенно после случая с очками, когда мы стали свободно чувствовать себя в бабушкином присутствии и после того первого бабушкиного непринуждённого визита в нашу игру, когда я обнаружила за спиной у Вовочки бабушкину ладошку. Конечно, бывало неудобно порой и даже до жуткого стыдно, когда по утрам бабушка вынуждена была накрывать на наш большой стол завтрак, а мы ничем не могли ей помочь, так как были застигнуты внеочередной, второй по счёту, утренней страстью (дома мы с Вовочкой как-то вполне обходились одним утренним комплексом упражнений!). Я стояла обычно в такие моменты перегнувшись над кроватью в каком-нибудь метре от стола, а Вовочка вколачивал мне своего утреннего крепыша, стараясь вызвать во мне ответные чувства длительностью процесса и заставить хоть слабо вскрикнуть, что видимо справедливо расценивал свидетельством полной победы… А бабушка ставила тарелки на стол и только посмеивалась над нами. Любой взгляд в её сторону вызывал у меня внеочередные спазмы совести: сервировка всё близилась к концу, а наше участие и посильная помощь всё более сводились на нет. Иногда я сообщала о возникавших прямо по ходу процесса чувствах взывающей во мне совести Вовочке, но реагировала на них, как правило, уже бабушка. Отложив полотенце или повесив его на спинку стула, она подходила к Вовочке и приобнимала его одной рукой за играющий надо мной живот. Другой рукой она брала его за яйца и осторожно, но сильно оттягивала вниз его мягкий мешочек. Стонал и вскрикивал в таком случае Вовочка почти сразу же, запуская ко мне внутрь струю утреннего своего парного молока… Это бабушка с прежней улыбкой над нами, с трудом разгибающимися и потягивающимися, называла «взвести петуха»…

С бабушкой вместе мы купались, кажется, с первого же случая, когда я напросилась подобно лисичке со скалочкой («Бабушка, я с тобой! Можно?» «Ну можно, конечно!..», бабушка только плечами пожала), а потом уже настояла на необходимости, под предлогом явного удобства, купания друг друга. Этот процесс и принёс нам первые весточки неземного очарования женской любви. Ничего смешного мы ещё совсем не делали и даже не помышляли толком ни о чём, но это было одинаково волнительно и приятно: омывать тёплое бабушкино тело струями горячей воды и потом чувствовать на себе её ласковые прикосновения, смывающие хлопья пены и забирающиеся в самые укромные уголки («Леночка, может “там” сами…» «Бабушка!» «Всё-всё, солнышко!..»). В укромных уголках нас и ждали первые признаки волнения. Я чувствовала каждый раз всю нежную мягкость и осторожную заботливость бабушкиной ладошки у себя между ножек и вынуждена была признать: даже я не могла бы столь умело обращаться со своей киской, как бабушка обращалась с моей. И моё ответное желание сделать также хорошо, умело и вдобавок приятно (я вспоминала Вовочкин ротик у себя на нежных губках) приводило каждый раз ко всё более и более интересным результатам… Нет, мы не говорили об этом, словно боясь признаться друг другу в чувствах, возникавших у нас под животиками, но с каждым разом, моя умывшая уже бабушкины губки ладошка задерживалась у неё между ножек всё дольше и вибрировала из стороны в сторону в струях тёплой воды, стекавшей вниз по лобку, всё более ловко и трепетно… Бабушка начинала постанывать и выходила из ванны раскрасневшаяся не только от жара водяных струй… Я же откровенно радовалась бабушкиной ладошке между ног и один раз даже дошла до лёгкого оргазма и два раза над ванной уписялась… И этот мой оргазм чуть не напугал бедную бабушку («Обморок?!»), когда я чуть присев над бабушкиной ладошкой, закрыла глаза и вскрикнула…

Случай с Вовочкой же был, конечно, моей импровизацией. Причём когда я просила Вовочку принести нам полотенца, у меня и в мыслях ещё не было ничего подобного. А вот когда я уловила задержавшийся на бабушкиной попе в трусиках взгляд Вовочки, я тут же поняла, что Вовочке и бабушке обязательно нужно увидеть друг друга по полной форме, то есть без ничего. Бабушка, конечно, уже видела некоторые самые интересные места моего любимого Вовочки, но во-первых не все, а главное – в этом плане ведь был обделён Вовочка… И тут же я отправила его за бельём для нас… Скажу честно, вид смущённой и закрывающейся от Вовочки бабушки просто взвинтил меня… Хорошо Вовочка был в буквальном смысле под рукой… С того дня Вовочка был непременным спутником наших с бабушкой купелей. И однажды после того, как Вовочка принёс нам всё нами «случайно» позабытое и, попутно вставив мне своего крепкого коняшку, вышел из кухни, бабушка, не зная куда себя девать от смущения, прильнула ко мне и на ушко прошептала: «Леночка… я хочу…» Я обнялась с бабушкой и сказала, что в этом же месяце что-нибудь придумаю… И я заметила, что обычные Вовочкины поцелуи с бабушкой, носившие до того лишь приветственный характер, стали чуть длинней, чем того требовало приветствие… Вскоре я их и «застукала»…

У бабушки, как и у других жителей средневековой трёхэтажки, подвал-сарай был прямо в доме, на нулевом этаже. Там хранились все бабушкины летние консерванты, плюс приличествующий каждому порядочному сараю всякий хлам. Они вдвоём спустились туда и, несколько задержавшись, вернулись с открытою банкой варенья. Я взглянула на обоих с выражением ужаса на лице: они оба ели варенье! Там! Без меня! Это было определённо так… Определила я это по их губам. «Ни стыда, ни совести!», печально констатировала я, строго взирая на сладких виновников, «Небось, ещё моё любимое?» Я поцеловала Вовочку в губы. «Точно, малиновое! С яблоками…» Такую же экспертизу я провела и над бабушкиными губами, полностью убедившись и в её соучастии в набеге сластён на заветный погребок… Мысль пришла быстро и внезапно, когда я только отрывалась от бабушкиных мягких губ, в настроении продолжить ещё недолго «разнос», а потом устроить примирительное чаепитие. Мысль тут же вернула мои губы на место и я ещё раз облизнула бабушкины губы, но уже изнутри… Бабушка прикрыла глаза и чуть подалась мне навстречу… Я целовалась теперь с ней по-настоящему, как мы умели уже с Вовочкой и, приоткрыв глаза, наблюдала за очумелой мордашкой моего возлюбленного существа: Вовочка пребывал в какой-то полурастерянности, словно никак не мог совместить в голове понятный для него оттяжной поцелуй с непонятными обстоятельствами его использования… Бабушка при нём с девочками явно ещё не целовалась!.. Я почувствовала бабушкины груди на своей груди и меня стало заводить в этом поцелуе саму… Придерживая бабушку за талию, я усадила её на подвернувшийся стул под окном комнаты и приподняла рукой платье… А бабушка оказалась вдруг сегодня без трусиков, что было невероятно мило с её стороны… Моя ладошка с опытностью всех наших предыдущих купелей скользнула к бабушке между ног… Отличие от ванны было, пожалуй, лишь в отсутствии льющейся воды… Но надо сказать у бабушки под моей ладошкой и так всё уже было предостаточно мокро… Ладошка легко захлопотала под бабушкой, и бабушка стала легко постанывать прямо у меня на губах!.. Я почувствовала, как у меня начинает сводить ножки от желания и посмотрела на Вовочку… Он был уже «при портупее и погонах»: его жезл надрывал ширинку, а из глаз только что искры на нас с бабушкой не летели… «Вовочка, давай!», я оторвалась распалённая от раскрасневшегося лица бабушки… Вовочка спешно отцепил от своего жезла штаны и приблизился… Я убрала ладошку с бабушкиной мохнатки и подтолкнула Вовочку ладошкой под попку: «Ну, давай… иби!..» Вовочка в этой позиции мне тут же напомнил наши первые уроки эротики. Он также, как раньше со мной, поддел бабушку на свой крючок и страстно прижался ко всему её телу. Бабушка даже вздохнула от обилия чувств, а я, увидев, как задрожала в знакомой мне мелкой дрожи, предвещающей вожделенное окончание, Вовочкина задница, скрестила ноги и, сильно стиснув их, внезапно кончила абсолютно без ничего!.. Ни язычка, ни Вовочкиного силача, ни даже бабушкиной ладошки! Такого со мной ещё не бывало… Вовочка целовался по-взрослому с бабушкой, а у неё из-под его ещё надутого и не выскальзывающего малыша капала из влагалища на подставленную мною ладошку Вовочкина сперма…

Женский же поцелуй у нас получился почти летом, поздней весной. Учебный год заканчивался и у меня было немножко больше хлопот, чем у Вовочки. Его перевод в следующий класс уже не вызывал никаких опасений, а я готовила то отчёт, то доклад, всякие мелкие глупости на забаву роно, наряду с проверкой контрольных диктантов и сочинений. Поэтому я зачастую изгоняла Вовочку к бабушке сразу после уроков, он давал мне клятву верности учебным процессам и обещал сделать самостоятельно домашнее задание пока я подтянусь. А я несколько часов сидела за тетрадками и потом лишь ехала к бабушке с чувством лёгкой свободы до самого завтрашнего утра. Клятва верности неизменно нарушалась, конечно, под самыми благовидными и душещипательными предлогами и домашнее задание Вовочка делал хоть и самостоятельно, но уже под моим чутким руководством. Клятвопреступник по моём прибытии обычно находился в объятиях у бабушки, и это заставляло меня забыть тут же о его грехопадении. Вот и в этот раз я вошла в квартиру бабушки, открыв своим ключом и стараясь не шуметь, прошла сквозь наполненные свежим майским ветром комнаты и обнаружила моих очаровательных любовников в самом непринуждённом положении спящими на кровати. Видимо всего несколько минут назад откипели и поутихли жаркие весенние страсти: бабушка и Вовочка лежали рука об руку на спине и на лицах их отражались воздушно-парящие сны… О накале спонтанно возникшего былого сражения можно было судить по оброненным в спешке штанам Вовочки, по распахнутому халатику с застёгнутой верхней и оторванной нижней пуговицами, а также по очкам на бабушке… Интересно стало, аж жуть! Я подошла, стараясь ступать бесшумно, к их ложу любви и присела на корточки… Бабушкины ноги были разведены немного шире естественного, у Вовочки весь воин был липким даже на вид, а у бабушки поблёскивали только начинающие подсыхать волосики между ног… Я приподняла и чуть отодвинула бабушкину коленку и бабушка чуть шевельнулась. «Леночка?», шепнула бабушка в лёгком замешательстве, и я приложила палец к губам. Устроившись насколько было возможно поудобней, я рассматривала бабушкино только что подвергшееся натиску естество и его нежное, мягкое очарование, словно слегка затягивало меня: слипшиеся волосики пахли знакомым Вовочкиным запахом, губки были частично смяты, а частично вульгарно разверзнуты, на общем плане царил до того бередящий чувства свеженаведённый беспорядок, что я поневоле потянулась губами к темнеющей дырочке… «Леночка!..», услышала я шёпот бабушки и подняла глаза, уже не отрывая губ от губ… На меня смотрели две пары расширенных глаз, не считая бабушкиных очков… «Класс!..», восхищённо, но тоже почему-то шёпотом прошептал Вовочка… Было похоже на то, что мы все боимся разбудить кого-то ещё, невидимого и спящего, возможно саму тишину, и это придавало дополнительный изыск нашему маленькому представлению. Я целовалась с бабушкой и смотрела им обоим в глаза по очереди… Бабушка прятала взгляд и помогала мне пальчиками растягивая свои лохматые губки в стороны… Вовочка взял в рот сосок левой бабушкиной груди и, тихонько почмокивая, наблюдал за мною во все глаза… И бабушка, конечно, не выдержала… Когда я заинтересовалась маленьким ягодным клювиком над её распашонкой и чуть поднялась по нему в поцелуе вверх, бабушка застонала и только мои крепкие объятия её за попу не позволили ей вырваться в судорогах подоспевшего оргазма… «У-умм!», по моему язычку потекли сливки Вовочки смешанные с впервые доставшимся мне от бабушки соком любви… Спустя несколько минут бабушка пришла в себя и мы целовались с ней как безумные, пока Вовочка позади меня настраивал уже вновь готовое к бою своё орудие…

Вот так бабушка стала первым и самым родным расширением нашего семейного круга…

The special internal thanks:

Silke Bischoff (Клип «Felix In the Sky», Felix In the Sky, 2001)

Dvar (Композиция «Amaas Takhi», Rakhilim, 2004)

Павел Кашин (Композиция «Роза», Эйфория, 1999)

Павел Кашин (Композиция «Источник (И каждый раз)», Эйфория, 1999)

Павел Кашин (Композиция «Солдат в отпуску», Герой, 2001)

& all others…

Я встретил его совершенно случайно на улице, когда по старой памяти двинул за хлебом не в ближайший комок под домом, а в районный универсам, который теперь ещё круче, чем в моём детстве, сверкал неоном и на стекле входных дверей скромно именовался супермаркетом. Ебануться, за десять лет совместной учёбы я не встречал здесь Миху ни разу, хоть он и жил напротив этого нашего “супермаркета”, а тут приехал в родной город на какую-то неделю и всего один-то раз и пошёл по этой топтаной когда-то асфальтотропе…

Ну встретил и встретил, мало ли… В школе Миха был у населения на счету хуже некуда. Нет, не в смысле дисциплины. В смысле развития. Улыбался, не дрался и на турнике висел, как колбаса. Знаниями тоже, впрочем, не блистал, хоть и носил непропорционально большую башку на угловатых плечах. Вообще – похож был на птенца птеродактиля, вылупившегося в двадцатом веке, и вылупившегося сразу в оба два больших своих глаза на этот самый двадцатый век. Классная шантропень называла Миху двумя стандартными клише (“рахит” и ”дистрофан” – хотя признаков означенных болезней Миха за собой не обнаруживал) и одним замысловатым (“шклевотик” – термин лично мной и до сих пор до конца не расшифрованный). Ну что ещё? Ничего особо примечательного, вроде. Ну застукали его раз – дрочил в сортире… И всё. За годы прошедшие с нашей последней встречи Миха мало изменился, казалось бы: та же нескладуха в движениях, та же невтыкающая в мир башка, очки ещё, блин, какие-то от Enni Marco… И хоть было в его этих, вечно не в такт со всеми, движениях что-то уже совершенно безумное, но я поначалу и внимания не обратил. Я за хлебом, если не помнит кто, и поэтому думал ещё – вряд ли с Михой такое ведь может быть, чтоб упиться весь вечер от радости встречи типа школьных друзей? Шли, трепались почти без фраз с его стороны, я думал уже авоськой-пакетом сверкнуть, чтоб тактично срулить. Ну вот тут он и дал начало тому лихому выморозу, воспоминание о котором до сих пор пробирает мою сексуально прослабленную натуру…

Проходили как раз мимо шопа какого-то. «24 часа». Он и говорит: «Погоди, мне надо…». И срулил на этот шоп.

Я не до конца понял, вообще-то: сказано было тоном понятным ещё, но вот что после этого делать в круглосуточном? Сортир там у них платный, что ли? Но Миха (я предупреждал-нет?) он же ебанутый трохи, так что я недолго терялся. Стал, покурил, а тут и Миха как раз выруливает с такой тёлкой, что у меня всё похорошело внутри: знакомую может встретил? Тогда поебём…

Ну, поебём не поебём, а вечер у нас тут же закрутился как бы сам собой – организованно и слаженно. Как обычно и так прикольно, что я даже иногда удивляться забывал: Миха бухает? Миха с тёлкой? Лет десять не виделись? Очнулся я ближе к утру у тёлки в ногах – одеяло сползло стороной, оказывается, мимо нас обоих на пол, и у меня жопа замёрзла.

Миха входит, как глист без трусов (ох уж это моё утреннее мировоззрение!) и говорит: «Заебали, я кофе сварил!». От ненорматива из его уст (в школе ж не матерился, бля!) я очнулся чуть скорей зябнущей подо мной биксы, и минут через полчаса мы уже поприходили немного в себя голыми задницами на табуретках под бутерброды. Вот тогда что-то и ворохнулось в моей слегка продырявленной памяти.

«Мих!..», вывел его в коридор и спрашиваю тихо, чтоб тёлка не слышала, «Мих, а ты вчера куда делся тогда у магазина?». «Когда?», Миха тоже с утра по ходу притормаживал. «Ну, вчера. Когда мы только шли и ты типа поссать зарулил…». «Поссать?», полный у него невтыкон. «Ну! Ты сказал – надо мне – и срулил. Я не понял ещё, где это у них “надо” там может быть». «А!», вспомнил он, «Ну?». «Чего – ну? Ты поссать ходил?». «В магазин?». «Ну!». «Нет, за девочкой». Меня чуть колыхнуло – начинали сбываться обеспокоившие меня предчувствия. «За какой ещё девочкой? За ней? Она кто? Твоя знакомая?». «Ну да… Теперь…». «Стой!», говорю, «А не теперь? А вчера? Ты знал её хоть каким-нибудь боком?». «Откуда?». Коридор явно не выдерживал такого количества идиотов на небольшое количество квадратных метров. «Миха!», сказал я, собравшись, и почти сурово от серьёзности, «Ты сказал – надо! Надо было чего?». «Ебаться…», просто ответил Миха, даже пожав в нескладуху угольниками своих плечей. Вот тут я полностью и охренел! Даже не от скоропалительности его съёма (сам как-то на спор снял подругу за двадцать четыре минуты), а от полной обыденности действий: человеку оказывается просто было “надо”, возможно не первый раз за день, и он, ни секунды не медля, нашёл применение своим способностям и потребностям. Причём применение весьма достойное (я начинал вспоминать минувший вечер), которое сидело сейчас с фиолетовыми кругами вокруг глаз на кухне и под обжигающие глотки кофе вспоминало, как зовут его, и как зовут его папу и маму...

У Михи я завис плотно. Большую часть оставшегося времени я был разыскиваем родителями по телефону и находим по одному и тому же, до того неизвестному им, адресу. И первое же утро общения с Михой привнесло две существенных коррективы в моё мировоззрение. Во-первых, я понял, что толком никогда не знал Миху. А, во-вторых, до этого утра я считал себя знатным ёбарем…

То, что скучать с этим пассажиром и парадоксом мироздания, не приходилось, писать, наверное, уже не имеет смысла. Остаток того отпуска до сих пор бередит душу и не даёт покоя уму вместе с руками. Но эта повесть посвящена не нашим с Михой приключениям, а порождена она была следующим обстоятельством.

Сидя как-то за вечерним семейным чаепитием, Миха ничтоже сумнящеся вдвигал мне историю про то, как его милая мамочка водила его на приём в районку к сексологу и как удачно насадилось ту сексологу к Михе на хуй. Миха был рад в рассказе своём, как ребёнок, и говорил, что их семья тогда расширилась, как минимум ещё на одного члена. А напоследок притащил распечатанную на принтере рукопись и сказал: «Точно! Тебя это заинтересует же!». Точно! Меня это заинтересовало так, что мы с женой чуть не сломали нашу тахту, читая дневник-описания женщины бывшей сексологом у Михи Мироненко.

Лишь слегка и только технически подкорректировав записи уважаемой Нины Михайловны, мы решились на их публикацию…

…То утро обещало быть солнечным и прекрасным. Я сидела у распахнутого окна своего кабинета и с высоты третьего этажа любовалась весенним цветущим городом.

Невольно приходили лёгкие порывы воспоминаний о двадцати годах трудового стажа проведённых мной в терапевтической практике. Работа полезная и многим, наверное, действительно нужная. Но только в последние годы я стала приходить к некоторому пониманию того, насколько, мягко выражаясь, малоэффективны наши общепринятые методы профилактики и восстановления. Одно только высиживание долгие часы в нацелившейся поболеть очереди чего стоило для многих практически здоровых людей. И редко кого утешал беспомощно-прохладный стетоскоп дежурного терапевта. Чаще людям утешение приносил выписанный на подольше бюллетень, освобождавший от тягот индустриал-режима.

На моей новой работе никто за бюллетенями не являлся, а за дверью кабинета зачастую пустовала и одна-единственная банкетка. Сама же работа уже три года приносила вместо профессиональных заболеваний всё новые открытия и доставляла довольно ощутимое творческое удовольствие…

Я хлебнула последний глоток горячего кофе, с наслаждением вдохнула утреннюю свежесть пахнувшего ветерка и подумала о том, что мне уже третьи сутки совершенно не хочется курить. Это был добрый признак – может быть в этот раз удастся продержаться подольше обычных двух с половиной дней… Я улыбнулась тишине кабинета и уже собиралась позвонить моей бывшей медсестре Леночке, которая продолжала выписывать рецепты в терапевтическом, чтобы она срочно занесла мне бористый кадмий в ампулах. Для чего бы он мог мне понадобиться я ещё не придумала, но очень хотелось отвлечь немного Леночку от латыни рецептов и заодно подлечить унылые тамошние очереди видом урезанного по ягодицы Леночкиного белого халатика. Но спасти от рецептурной деятельности мою длинноногую очаровашку этим утром мне не удалось: в дверь негромко постучали, и лохматая голова пробасила, просунувшись – «Можно?».

«Можно! Только очень ласково и крайне осторожно! Ну, и смотря кому, конечно…», мелькнула в моей голове какая-то электронная абракадабра, перецепленная мною в каком-то ночном чате, а из глаз моих уже струилось вежливое тепло, и пациента встречала непринуждённая приветливая улыбка на моём лице:

– Проходите, пожалуйста!

На что лохматая голова скрылась за дверью и громко произнесла: «Ма, заходи уже! Можно, сказали!».

В светлом проёме показалась хрупкая фигурка женщины средних лет, которая так и замерла в нерешительности на пороге.

– Здравствуйте, проходите, пожалуйста! – столь колоритной смены индивидуальностей я не ожидала и мне, в самом деле, захотелось при виде этой нерешительности хоть чем-то скорее помочь женщине, хотя, как врач, я пока с трудом представляла цель её визита.

– Здравствуйте… – женщина ещё чуть помялась у порога, осторожно прикрыла за собой дверь и присела на самый краешек стоявшего почти у дверей дивана.

– Не волнуйтесь, пожалуйста! – я присела на середину дивана и с трудом удерживалась от того, чтобы не проявить избыточно-преждевременную фамильярность и не погладить женщину по чуть заметно дрожащей коленке. – Не волнуйтесь и рассказывайте…

– Что рассказывать доктор? – женщина посмотрела на меня с признаком робкой надежды в глазах, и её худые плечики попытались прижаться к тонкой шейке, как от озноба.

– Ну, что-нибудь интересное… – я вполне естественно сама пожала плечами. – Например, как вас зовут. Или анекдот какой-нибудь про Штирлица…

– Ой, я не знаю!.. – испуганно запнулась женщина в полной растерянности.

– Точнее, пожалуйста! – я, улыбаясь одними глазами, строго взглянула прямо на неё: – Чего не знаете – как вас зовут?

– Нет! – рассмеялась, наконец-то, она. – Анекдота! Про Штирлица… А меня зовут Ирина Георгиевна…

– Хорошо, Ирина Георгиевна, – я, наконец, расслабленно перестала улыбаться как умалишённая. – Про Штирлица я знаю и без вас. А вы мне скажите, пожалуйста, какая проблема привела вас к врачу-сексологу в сопровождении оставленного вами в коридоре мужа?

– Это не муж… это мой сын… – Ирина Георгиевна, которую мне уже искренне хотелось называть просто Ирочкой или даже Ирчей, легко и на полную огорошила меня и, горестно вздохнув, вновь чуть подёрнула плечиками. – Это я его к вам привела…

– Сын? – вообще-то, не очень верилось.

– Да, это Миша. Мой старший сын, – она посмотрела на меня так, будто размышляла, стоит ли ей просить прощения за сообщённый факт уже или подождать ещё совсем немного.

– То есть проблемы у него, а не у вас! – проявила я профи-догадливость. – Почему же он тогда всё ещё в коридоре?

– Нет, доктор, проблемы всё-таки у меня… – похоже, Ирина Георгиевна дала зарок вздыхать весь этот день напролёт, – …с ним.

– И в чём же? Ну-ну, говорите… – я всё же отважилась и слегка провела ладонью по краю её платья.

– Он… – Ирочка до жути мило запнулась, как перед прыжком в воду и очень негромко произнесла: – Он меня коитально третирует!..

– Кои… Как??? – я чуть не обалдела, если честно, от подобной терминологии из уст этой теряющейся в скромности женщины: – То есть… Вы хотите сказать…

– Слишком часто, доктор! У меня темперамент нормальной активности! Мне достаточно двух иногда даже неполноценных актов в день. А он…

– Мгновение, Ирочка! – мне резко стало не до внутренних разграничений моих ролей. – А муж? Вы, по всей вероятности, живёте с сыном одни? Хотя, если, вы сказали – старший…

– Нет, доктор! В том-то и дело, что не одни! Помимо Миши у меня совершенно невероятный муж, любимая дочка-школьница и горячо любимая собака Джерри. И я им сто раз говорила уже, что меня не хватает на всех! А Миша… Миша… он…

– Он вас заебал… – подсказала я, по всей видимости, верное определение, и Ирочка согласно кивнула: «Ага…».

«Мне б ещё тебя, Ирочка, выебать!..», мелькнуло уж совсем неуместное в голове, я сколь могла сосредоточилась и поправила свои новые очки в роговой оправе.

– Ну, что ж, ничего страшного! – я погладила её по напряжённому худенькому бедру. – Рядовой случай узконаправленной гиперсексуальности! Проведём обследование и решим, что делать. Позовите, пожалуйста, Ирина Григорьевна, вашего сына.

Теперь я сама пребывала в лёгкой растерянности, но, стараясь не подать виду, перешла на дежурный тон и даже забыла на миг о том, что «рядовой случай» вообще-то имеет место в инцестуальных отношениях сына и матери.

– Доктор, а мне возможно не присутствовать при обследовании? – Ирочка чуть покраснела кончиками ушек. – Мне так неудобно всё это… И потом… на работу… У меня очень строгий начальник…

– Конечно-конечно, мы сами тут разберёмся с вашим Мишей! Зовите его, Ирочка, и можете быть свободны, – я первая встала с дивана и направилась к своему рабочему креслу за столом.

– Миша, заходи! – Ирочка приоткрыла дверь.

Лохматая голова на этот раз оказалась в кабинете в сопровождении близоруких перекошенных очков, потрёпанных джинс, полуистлевшей футболки и диких классических кед.

– Здравствуйте! – очки блуждали по углам и поздоровались, видимо, с одним из них. На мгновенье фокус оптики задержался на светло-голубой ширме отгораживавшей место для переодевания. – Доктор, а разве маме не надо раздеваться? Я думал…

– Доброе утро! Sit down, please, молодой человек! – прервала я наметившиеся мыслительные потуги фривольного характера в этой лохматой башке. – Ирина Григорьевна, вы можете идти, если Миша даёт слово не покидать этот кабинет до завершения обследования!

– Ага! – пациент сел на стул напротив стола и напряжённо переводил взгляд с меня на Ирчину задницу. – Чего это мне покидать – на третий этаж без лифта пёхали!

«Наверное, очень устал…», подумала я и услышала от дверей:

– До свиданья… спасибо большое… Миша, если ты будешь плохо себя вести – дай, пожалуйста, тёте доктору мой телефон, и вы позвоните, пожалуйста, мне! Хорошо?

Ирина Григорьевна скрылась за плавно прикрывшейся дверью, и мы остались с моим утренним пациентом один на один. Я склонилась над формой карточки регистрационного учёта. «Фамилия, имя, отчество, год рождения…». Двадцать семь… Блин, она что его в девять лет родила?! Ирочке в своём сознании я никак не могла дать более тридцати семи лет. «Пол» – понятно какой; «адрес»… Он отвечал на вопросы, иногда чуть заикаясь или просто слегка притормаживая, и при этом ёрзал-вертелся на стуле, что я определяла по доносящемуся до слуха скрипу.

– Доктор, а мне не надо раздеваться?

Секунд десять я пристально смотрела на него сквозь очки, и мои строго обрамлённые линзы пересекались с его перекошенными и перемаргивающимися стёклами.

– Во-первых, зови меня Ниной Михайловной! – я отчего-то сильно сжала перо ручки и плотно сдвинула коленки под столом. – А, во-вторых, всё что будет нужно сделать – я скажу! Хорошо, Миша?

– Хорошо… Нина Михайловна… А вопросы можно задавать?

– Можно… – я строго улыбнулась. – Раз уж ты их всё равно уже задаёшь! Хотя этим обычно занимаюсь я!

– Нина Михайловна! – в голосе скользнула едва уловимая жалобная нотка, мне показалось, что пациент пытается с ходу выйти на психологический контакт, и я нахмурилась:

– Что?

– Нина Михайловна… Можно я вас выебу?

– Нельзя! – я облегчённо вздохнула внутри: это была попытка выхода совсем не на психологический контакт. – Миша, ты берёшь ручку, вот чистый лист бумаги, и излагаешь по порядку события вчерашнего твоего дня. Затем мы вместе с тобой разбираем получившийся материал. Описывай всё самое важное на твой взгляд, не вдаваясь в мелочи и подробности. Понял?

– Я писать не умею! – выдвинулся слабый контраргумент, но я ожидала чего-то подобного.

– Ничего, научишься! Пиши, как умеешь!

– Нет, по правде! Я ручку в руках уже столько лет не держал! Поломаю ещё… Можно я на ноте на вашем? Я быстро тогда напишу и понятно, наверное…

– А, вот в чём дело! – вообще-то я собиралась поиграть в шарики, пока пациент будет мучать бумагу, но раз такое дело…

– Держи! – я развернула раскрытый ноутбук к нему. – Но тогда в твоём распоряжении не более получаса! Максимум – сорок минут!

– Как в школе, ёбт… – пробурчал пациент, но мне было уже всё равно: я решила навестить в появившееся свободное время свою милую медсестричку Леночку.

– И, пожалуйста, следи за своим языком! – напутствовала я ещё втыкающегося в клавиши писчего и тут же обернулась опасливо на него: видимо для того, чтобы убедиться, что он не воспринял мою просьбу буквально и не высунул перед носом для созерцания свой язык…

Леночка, как нельзя более кстати, оказалась тоже свободна, что случалось в её работе крайне редко. К тому же Зинаида Ивановна, новый врач-терапевт, уже вышла на вызовы, и мы с удовольствием попили чудесного цейлонского чая с «наработанной» Леночкой шоколадкой.

Как всегда Леночка пыталась убедить меня в противоестественности лесбийской любви, а я в ответ горячо соглашалась и говорила, что у меня было всего только два опыта подобных встреч, и они мне совсем не понравились, просто специфика новой моей работы требовала освоения новых отношений и какого-то развития. Меня всё ещё даже немного шокировала сама мысль о сексуальных контактах девочки и девочки, но Леночку я любила совсем не как женщину, а просто как прелестное, милое мне существо. Что, правда, не мешало мне постоянно пытаться забраться к ней под юбку или в глубокий разрез халатика к весело выпирающим вперёд грудкам. Леночка же, испытывая свои стойкие предубеждения к однополой любви, всё же почему-то не могла отказать именно мне, что объясняла иногда, под невероятное смущение, чувством глубокой ко мне симпатии и привязанности. Так или иначе, но я вдоволь налапалась в этот раз за её тугую горячую письку и оставила под пышными белыми локонами на шейке самый настоящий засос… В пылу чаепития Леночка в который уже раз под моими расспросами поведала историю своего скромного девичьего грехопадения (онанизм с двенадцати лет) и показала, как она это делает. Впрочем, напрочь отказалась снять трусики, и я с наслаждением посасывала шоколадку, прихлёбывая из чашки и наблюдая, как тихонько постанывает моя медсестричка, раздвинув ножки и активно шевеля пальчиками под резинкой. Наконец, Леночка, чуть всхлипнула, страшно покраснела и мелко затрясла коленками, кончая в трусы. Я наклонилась, поцеловала её в коленку и одёрнула на ней халатик. Очень своевременно – в дверь как раз постучались…

Пациент мой с усердием матёрого сетевого дятла стучался в кейборд. «Получается?», я проскользнула, казалось, почти незамеченной позади него в уголок для переодевания (после подобных визитов к Леночке я регулярно меняла трусы) и задёрнула за собой шторку ширмы. Совершенно спокойно я сняла халат и стянула вымокший насквозь предмет туалета, на миг запутавшись тканью об острый каблук. «Нина Михайловна… Вас, да, уже выебали?», громом среди ясного неба раздался сзади вопрос. Я застыла как вкопанная, но быстро собралась и нашла силы обернуться: позади абсолютно непринуждённо стоял, распахнув во всю ширь занавеску, мой пациент и заглядывал мне в очко. Мелькнула совсем ни к делу мысль о том, что я до сих брею жопу с пиздой только к пляжному летнему сезону, и какие мокрые красоты предстали там, пока я стояла раком, этому моему пациенту-придурку, можно лишь догадаться…

– Нет («Ёб твою мать!..»), Миша! – я спешно одёрнула юбку и накинула свой халатик. – Ты уже закончил своё сочинение? Присаживайся!

Он послушно сел на свой стул. Я прошла за стол и развернула нотер к себе. С ходу оценив разорванный вдребезги грамматичский стиль новейшей сетевой литературы, я вынуждена была ещё и оценить набросанный штрих-эскиз, внедрённый фоном в Word’е: под всем текстом изложенного письма теперь пролегал погрязший по самые яйца в красотке-пизде крепко вздувшийся хуй. Я поневоле укоризненно покачала головой и поджала губы, принимаясь за изучение «документа».

Вернулась я домой ещё засветло, но солнечный день, как часто бывает весной, вполне спокойно перешёл в полусумеречное ожидание грозы, и ужин я готовила уже под аккомпанемент далёких раскатов грома и проблески лёгких зарниц в тёмных свинцовых облаках. Отец сидел у себя в комнате и читал что-то под мирный рокот своего старенького радиоприёмника, а дочь Танечка ещё не вернулась со смены.

Я села перекурить у окна, отставив довольно урчащие сковородки и кастрюли, используя эти чудесные несколько минут перед ужином, когда готовить уже ничего не надо, а созывать всех ещё не время. В памяти сразу всплыли события моего сегодняшнего трудового дня. Парадоксально, но одновременно с некоторым чувством негодования на себя и неудовлетворённости своим собственным нечаянным фиаско в деле коррекции поведения обратившегося за помощью пациента, одновременно с этим чувством присутствовало какое-то невероятно умиротворяющее, словно стелющееся по глубине души тепло, оставшееся от встречи с этим нескладно-нахальным и продвинуто-безграмотным молодым человеком неопределённого возраста. Я со стыдом вспомнила, как не удалось мне восстановить должностного контакта после нашей скоропалительной “стычки”, и пришлось просто выставить Мишу за дверь через каких-то двадцать минут нашего совместного невнятного блеяния над выстроенными мною уже на бумаге вопросами тест-обследования. Пришлось сослаться на занятость (впрочем, я действительно после обеда выезжала на чтение двух лекций по сексологии – в школе и в институте). И я со слегка замирающим сердцем вспоминала, как волнующе и приятно беспокоили меня воспоминания о нём в течении дня, когда я несколько менее, чем обычно, уверенно читала материалы о вреде чрезмерной половой жизни в юном возрасте и о пользе развивающейся контрацепции. Пациент со своими повадками питекантропа и интеллектом вообще не понятно кого произвёл на меня, я вынуждена была это признать, довольно милое впечатление – я определённо ему симпатизировала. «Эй, а не влюбилась ли ты, старушка!?», поинтересовалась я у себя. И надув губы (я не люблю, когда кто-то мне пытается напомнить о возрасте, пусть даже этот кто-то – я сама!), я сердито потушила сигарету о сверкающую чистотой пепельницу и только тут сообразила, что два с половиной дня жёсткого никотинового голодания для меня успешно закончились…

Я радостно выскочила в коридор, навстречу звукам поворачивающегося в замке ключа, и огорошила вернувшуюся домой Танечку, повиснув у неё на шее:

– Доченька, милая! Как я рада!!! Твоя любимая мамочка больше не мучается! Мама продолжает курить!

Уже стемнело почти, когда мы, наконец, собрались за столом. Отец, по своему обыкновению, занял угол за кухонным столиком и присутствие своё выдавал лишь шорохом переворачиваемых газетных страниц, а мы с Танечкой делились новостями прошедшего дня и обсуждали смежные вопросы наших профессий (дочь пошла по моим врачебным стопам и уже второй год работала гинекологом в городской женской консультации).

Я лишь отмахнулась сегодня («Один пациент, но смесь параноика с сексуальным маньяком! Достал!»), приняв вид, что этот единственный визит утомил настолько, что на обсуждение его уже никаких нервов… На самом деле я просто чувствовала, что если начну рассказывать, то рассказ мой будет слишком пространен и не в меру оживлён, особенно если я начну описывать как, чем и до какого места конкретно «достал» меня мой сумасшедший визитёр. Танечке подобное выслушивать от своей матери определённо было ещё рановато. Поэтому она сидела, разметав распущенные светлые волосы по плечам, касалась периодически тарелки приборами и оживлённо рассказывала мне о новейших достижениях в области гинекологического маткостроения. Слушать её птичий щебет я тренировалась с детства и могла это делать часами. Умение тонкое – слишком долго задержанный на её симпатичном личике взгляд мог обернуться катастрофой и длительным молчанием, а пропущенный мною мимо ушей вопрос вызывал столь широкое распахивание глаз, что я иногда не могла сдержать приступа смеха, что тоже продолжению диалога не способствовало.

Ужин пролетел незаметно, и ближе к чаю Танечка мимолётом сообщила мне, что «снимки на диске, я вчера сбросила, мам». Ей это было почти всё равно, а для меня это была единственно необходимая инфа во всех её обворожительных трелях. Дело в том, что несколько месяцев назад я нечаянно стала внешним корреспондентом кафедры сексологии одного из американских университетов. Знакомясь с текстовыми материалами этого калифорния на их интернет-сайте, я обратила внимание на бедность графического сопровождения в их галлереях, и в голову мне пришла интересная мысль. Я попросила Танечку использовать её служебное положение в целях развития американского и мирового здравоохранения. А именно – поснимать немножко разверстающиеся пред её взором “женские половые органы” с помощью телефонной камеры, благо её телефон-медальон постоянно болтался у неё на шее в виде электронного амулета бесплатной рекламой новейших технологий. Ой, и какую же бурю эмоций от опешившей доченьки мне тогда суждено было перенесть! Танечка краснела, бледнела и смотрела на меня, как на профессиональной почве тронувшуюся. На что я спокойно и обстоятельно внушала ей необходимость и целесообразность научных изысканий, равно как и их наглядного сопровождения. Дочь выдвигала аргументы от слабых («Мама, но это же не этично!») до сильных («Не буду и всё!»), но за несколько вечеров мне её уболтать удалось. В результате я получила вначале десяток перекошенных и полупонятных снимков, которые могли порадовать лишь широкоформатным качеством камеры (руки у Танечки, что ли тряслись?); а чуть позже пошли просто великолепные серии снимков женского естества из трёх выбранных ракурсов. Снимки порадовали американских коллег-сексологов, заодно были распространены среди наших соотечественников из института строения человеческого тела, а с месяц назад pussyslot.com предложил по червонцу в web-money за каждую, по их выражению, «модель». Червонцы тоже сгодились, но больше увлекла заинтересованность секс-сетевиков процессом, и я стала вносить дочерними стараниями свой скромный вклад в становление новой науки, попутно способствуя развитию виртуального секса и интернет-рукоблудия :). Танечка совсем привыкла к моим постоянным запросам и относилась к своим действиям во время осмотров уже действительно как к одному из элементов профессионально-медицинской деятельности. А я составила для себя даже нечто вроде собственной классификации женских «цветков любви», отмечала особо любопытные образцы и подумывала о том, что хорошо бы найти кого-нибудь из знакомых и наладить подобную же деятельность в кабинете урологии или проктологии… В конце концов, они не так уж больны, как им кажется!

Я уже позванивала подаваемыми на стол чайными чашечками, когда на пороге кухни возник (или правильнее: нарисовался, не сотрёшь!) мой ненаглядный зятёк Антоха. Он работает на «Скорой помощи», и Танечка утверждает, что врачом. Я же придерживаюсь мнения, что – санитаром или даже водителем (а ещё быстрей – “шо́фером”). Потому что с его плечами кузнеца с Урала, с его рыжей улыбкой парня из Рязани и с его фамилией Антропович не скажу откуда – с этими данными вполне можно носить носилки или даже успешно выступать в цирке, но быть Доктором-Айболитом… Одним словом я была не согласна с институтом вручившим ему диплом, как не согласна была и с совершенно дикими манерами Тохи, в числе которых была и привычка появляться и исчезать в непредсказуемое для домашних время.

– Антон Арнольдович, спрячься в углу спротив бати, чтоб тебя я не видела, пока ешь! – вместо приветствия, чтобы не слишком улыбаться ему (как дура!), посоветовала я, хоть на самом деле его отчество, конечно, Александрович, а никакой не Арнольдович.

– А мимо тёщиного дома я без шуток не хожу! – согласился Антон Александрович, присел на табуретку и вынул из-за пазухи подобием драгоценного букета свою дежурную колбасу обёрнутую в упаковочный полиэтилен. – Московская! Всем раздавали в отделении по случаю. Взял одну… Это Вам!

– …Он крайне редко дарит цветы. И каждый день – колбасу. Тогда за что же мы его, Танечка, обе так любим?.. – восточные танка вырывались из уст моих крайне редко и всегда исключительно по поводу любимого зятя; впрочем ни Танечка, ни тем более отец уже не обращали на нас с этим Тохой-балбесом никакого внимания – привыкли.

И почему-то с приходом Антохи в голове, в груди и чуть ниже у меня сразу активизировались воспоминания о сегодняшнем сумбурном посещении моего пациента Миши. Этот аномалик не давал мне покоя всё время, пока я полоскала посуду и с неприсущей мне терпимостью дожидалась окончания весёлого хруста и чавканья уже в одиночестве моего зятька. А потом Тоха пошёл в душ.

А я пошла пописять.

Вообще-то, стену “ванная-туалет” в нашей трёхкомнатной “брежневке” мы снесли уже достаточно давно, превратив «санузел раздельный» в хоть сколько-нибудь просторный уголок облагороженного по евростандарту комфорта. И пользовались мы им по системе «полный пофиг», за исключением отца, который соседства в этом интим-салоне не терпел и либо терпеливо дожидался кого-нибудь, либо изгонял нас с Танечкой от ванного зеркала одним коротким, но экспрессивным «Кыш!». И обычно пописать под шум душа за занавеской большой проблемы не составляло, но сегодня…

Сегодня я сидела со спущенными трусами и с чуть не выворачивающейся назад башкой в крайне неудобном и со стороны, вероятно, чрезвычайно живописном положении: сама занавеска была непрозрачной, зато в зеркало позади меня были отлично видны две упругие (или даже поджарые), чуть мохнатые мужские ягодицы, по которым стекала стремительными струями слегка парящая от температуры вода. Я не могла оторвать взгляд от Антохи и лишь беспомощно (совсем уж, как дура) теплела внизу животом. А когда он наклонился за какой-то ботвой, я почувствовала, что у меня стало тесно в пизде между широко раздвинутых ног…

Потом Тоха обернулся, повтыкал немного на мой приоткрытый рот и рассмеялся мне в зеркало, приветливо покачав писюном. Я сказала ему: «Сам дурак!»; и быстро поддёрнув трусы, выскочила от этого маньяка в прихожую.

Опять же о “брежневке”. У всех отдельные комнаты, как у людей, и только через мою все шароёбятся (я подозреваю, что этот неологизм зародился как раз примерно в таких обстоятельствах) друг к другу в гости: отец к внукам – играть с Тохой в шахматы, дети к деду – смотреть телевизор. Я зависаю в углу со своим «бортовым компьютером», как дразнит Тоха моего скромного, но верного целерона, и не вижу их всех в упор, если они мне не нужны. И средства ведь есть на существенные перемены в жилплощади, и вопрос ведь уже пыталась поставить не раз, но почему-то никто не согласен расставаться с этой нашей родной трёхкомнатной распашонкой-трамвайчиком. И соседи как-то свои и район…

Впрочем, проходной в иных случаях можно считать не только мою комнату: балкон находится за пределами Танечки и Тохиной “половины”, на нём я вешаю бельё, пью вечером кофе, а также изредка курю на свежем воздухе. Под вечерний кофе очень смотрятся виды на брачное ложе моих третий год уже молодожёнов. Жаль только, что у них очень тусклый ночник и любовью они занимаются под одеялом. Однажды я заметила зятю, в пылу их вечерних утех пыхтевшему над Танечкой под простынёй, что «Так ведь я на вас диссертацию не напишу!», на что получила в ответ чуть испуганный Танечкин писк, резонное Тохино «Зато не холодно!» и вынуждена была срочно ретироваться с горизонта событий.

Но этим вечером меня вело вовсю и не столь просто было заставить меня исчезнуть от любой из эротических развёрток. К тому же: во-первых, Антошке удалось уговорить мою пуритански стеснительную доченьку встать перед ним попой вверх, а это всё-таки уже было “раком” и никаких одеял-простыней не подразумевало. А, во-вторых, я тут же постирала недельный набор своих трусиков и принялась по очереди выносить их на вывешивание на балкон. На первых трусах моя Танечка была ещё слегка взволнована моим фланированием по комнате («Мам! Ну опять? Потом повесишь!»), но Антон, видимо, этим вечером тоже хорошо наддавал: в последующих моих «рейдах» ей было уже всё равно, что творится вокруг, доченька лишь тихонько поойкивала при особо мощных толчках его голой задницы и зарывалась лицом поглубже в обнятую ею подушку. Когда трусы кончились, я просто прислонилась к дверному косяку балкона, с наслаждением затянулась и выпустила дым прямо в комнатный потолок, что было уже, конечно, верхом моей распоясанной вольницы: взгляд от их размеренно раскачивающихся тел я отвести уже не могла…

Я стояла и пыталась успокоить взметнувшееся во мне тепло мыслями о том, что я ведь видела за последние годы подобный процесс так много раз. Ну вот что из того, что грудки моей дочи трясутся, как сумасшедшие и иногда втискиваются плотно в сминаемые простыни? Что из того, что её соски довольно очевидно набухли и просто сияют в своём розовом возбуждении? Что из того, что яйца Тошки размахивают так, что вылетают порой из-под жопы? Ёханый зять!.. Думать мне явно не помогло, только сильней захотелось подойти и взяться ладонью за его снова мокрую задницу. Я выстрелила окурком в ночное небо и закусила губу: их ритм стал безумным, и Танечка захрипела в подушку, кончая. Я сделала несколько шагов и оказалась за спиной у заходящегося в порывах чувств зятя. Мою надкусываемую губу свела судорожная улыбка отражением боровшихся ещё во мне сомнений, но ладонь моя уже ринулась к нему между ног и впоймала его за яйца. Одновременно осторожно и сильно я потянула мягкий Тохин мешочек вниз, и он всхрапнул, как молодой жеребец. Над моими пальцами забилась жила в его хую, и поток семени ринулся в Танечку…

– Спокойной ночи! – я потушила свет в их комнате и вышла, предоставив им возможность целоваться уже в полной темноте.

А за компом меня ожидал лёгкий сюрприз. С мыла нежданно выпало послание под темой «тетенька доктор я себя хорошо тут веду». Подписи, правда, не было, и е-мэйл автора мне ни о чём не говорил, но я сразу почему-то сообразила, что моему пациенту хватило времени нашего с Леночкой общения не только на то, чтобы сочинить свой эро-трактат, но и на то, чтобы обнаружить мой электронный адрес.

Текст гласил:

На работу следующим утром я шла, как на праздник. Поражаясь внутри самой себе (подумать только, и вставило же меня на вчерашнего пациента как!), радуясь солнечному асфальту и исполненным зелёными отражениями листвы сверкающим стёклам витрин.

Правда, в этот день посещаемость моего кабинета была несколько выше вчерашнего почти полного “отсутствия присутствия”. Уже к девяти утра заявился пожилой солидный мужчина, представившийся Вадим Павловичем и оказавшийся пожизненным эксгибиционистом. Привычно умостив кейс свой под животом, он поведал мне о «приступах», которые накрывают его на пляжах, в парках, в подъездах и на общественном транспорте. Причём, фроттеризмом, как это ни странно, он не страдал, то есть не прижимался, не лапался, не тёрся etc. Зато мог вполне безмятежно показать зазевавшейся девочке в трамвая свой фиолетовый хуй или продемонстрировать во всей красе процесс самоудовлетворения одиноко прогуливающейся по парковым аллеям даме с собачкой. Несколько раз удавалось заскочить «по ошибке» в пустующий женский туалет и начать пользоваться им при входе какой-нибудь спешно стягивающей на ходу трусы от нетерпения особи. Понимание встречал пока далеко не всегда, но удивлённо распахнутые глаза порой заставляли кончать прямо на месте «преступления», что было всё-таки не всегда подходяще (мокрые трусы и заляпанные штаны по выходу на остановке из транспорта или на этаже из лифта пред чьи-нибудь уже совершенно посторонние очи). Зато высоко котировался в среде маловозрастных блядей, которым стоило лишь прокатиться с ним в ближайшей высотке до верхнего этажа, строя наивные глазки (что получалось хуже) или задрав юбку над сракой (что получалось легко!) и они получали от «щедрого дяденьки» оплату обычной своей часовой секс-маеты к взаимному удовлетворению. Проблему изложил осторожно: «Скажите, пожалуйста, это нужно лечить?». И, подумав, добавил: «И, если нужно, то чем заниматься потом?». «Крышки от пивных бутылок коллекционировать!», попросился ответ в голове, но я сдержала себя.

– Нет-нет, лечить это совсем не обязательно! Достаточно отрегулировать социально-психологические нормативы в себе самом, Вадим Павлович!

– Нина Михайловна, но я не могу регулировать нормативы. Я люблю показывать! – он поёрзал кейсом по ногам.

– Показывайте! – я не выдержала. – Нормативы мы сами урегулируем…

Он тут же сдвинул свой чемодан и представил мне зажатый в ладони хуй.

– Так легче? – спросила я, переводя взгляд с его лица на предмет беспокойства и гордости.

– Значительно! – он быстро застрочил кулаком по довольно большому стволу.

– Я покурю? – спросила я разрешения.

– Нет, если можно – не отворачивайтесь! – хорошело ему всё очевиднее, и из ширинки выпросталось одно красное волосатое яйцо.

– Блин, Вадим Павлович, вы мне документы заляпаете! Надо было над раковиной… – на документы мне было наплевать, но его это продолжение диалога с моими распахнутыми в мнимом ужасе глазами тут же привело к финальной точке, и в воздухе над столом взметнулась длинная струя из серебристо-млечных капель.

– Я всё уберу… Извините… Нина Михайловна… – он прерывисто быстро дышал.

– Фигня, медсестра уберёт! – перешла я на сленг, до приятного в писке представив, как Леночка, придя «по срочному делу» ко мне, видит весь этот бардак и начинает, ужасно краснея, вытирать капли спермы с полировки…

– Ну что же, Вадим Павлович! – я достала из пачки долгожданную «R1» и щёлкнула зажигалкой. – Уже слегка веселей, не правда ли? Пройдём терапийно-психологический курс, совместно подкорректируем отношения с социумом. Это займёт несколько месяцев при посещениях два раза в неделю. Неплохо бы вам одновременно заняться поиском сексуальной партнёрши, которая была бы вуайеристкой или эксгибиционисткой. В первом случае вам всегда будет кому показывать в особо сложных случаях. Во втором вы найдёте единомышленника и сможете более спокойно относится к собственной склонности, а то и придумать что-нибудь интересное совместно. Ну а пока – только пляжи и медосмотры! Раздевалки, подъезды и парковые кусты пока отложить. И никаких туалетов, пока там не наведены элементарные санитарно-гигиенические порядки – это вредно для здоровья любого! Если совсем невтерпёж – устраивайтесь на работу в бассейн или в сауну. Пожалуйста, моя визитка и номерок на вторник!

Вадим Павлович поблагодарил, заправив штаны, попрощался и вышел, ещё раз предложив из галантности помощь в уборке. Но я к тому времени уже вытерла стол и перебирала промоченные бумажки, почти все смело укладывая в корзину. Впрочем, один распечатанный вчера документ так и остался красоваться подсыхающим пятном в углу стола – с шедевром от этого троглодита Миши я расстаться так запросто почему-то совсем не могла.

И ещё была одна девочка перепутавшая кабинет. Юная пери нуждалась в рядовой справке для поступления в высшее учебное заведение, а в регистратуре ей проставили на карточке номер кабинета, в котором я, не разобравшись в моменте, успела предложить ей первичную диагностику её сексуальных наклонностей. По выяснении неувязки мы смеялись, конечно, обои две, но девочка так и ушла с лёгким румянцем на щеках, а я под дежурное “до свиданья” предложила ей всё-таки «как-нибудь заглянуть», просто так, в профилактических целях.

Мой хитовый пациент прибыл ближе к двенадцати и вновь в сопровождении своей милой мамочки, на лице которой никак не читалось утомление от участия в скромной домашней оргии минувшего вечера. Я попыталась заглянуть в глаза Ирочки, но в них читалось лишь очарование и искренняя встревоженность судьбой сына. «Наврал, пиздюк!», мелькнула скоропалительная мысль, но тут же была встречена внутренней иронической усмешкой: «Тогда чего же ты так стремительно обкончалась накануне, милая, если наврал?». Я приветливо наулыбалась Ирочке, выпроводила её за дверь, получив обещание зайти чуть позже за Мишей и мысленно пообещав ей в ответ, что если всё, что я знаю о ней, действительно окажется правдой, а не художественным вымыслом, то я нахально приду по известному мне из карточки адресу и самолично её отъебу. Пациент к моменту прощания с его чудесной мамочкой сидел за столом, развернув к себе мой ноутбук, и внимательно изучал мои узкоспециальные документы.

– Да, это покруче секса с внутрисемейными извращениями – рыться в чужих бумагах! – такого “интима” я вообще переносить не могла. – Поворачиваем нот лицом ко мне и продолжаем обсуждение ваших тест-набросков, Миша!

– Нина Михайловна, – он со вздохом вернул ноутбук на исходную. – Вы действительно согласны с автором препринта, считающим, что фригидность женщины обусловлена её природной асексуальностью?

– Ч..что? – я опешила.

– А, по-моему, этому мудаку просто никто не даёт! Да и то, только из-за того, что ему брать лень…

– Так! – строго прервала я его. – Разворачиваем компьютер обратно, но придерживаемся, по возможности, темы нашей дискуссии, а не каких бы то ни было ещё…

Миша тут же вновь слился с экраном, а я взяла минутный тайм-аут, от только что услышанного нервно щёлкнув зажигалкой. Пуская дым в распахнутое окно, я украдкой бросала взгляды на моего пациента, чувствуя совершенно уже безумный сумбур в голове и ставшее привычным со вчерашнего дня тепло в животе, чуть ниже и чуть выше. Ко всему мы ещё оказывается ещё и невесть какими путями образованы! Ну что ж, я аккуратно положила окурок в пустующую на подоконнике колбу, тогда попробуем сделать ход с моей стороны, мой милый новоявленный интеллектуал.

Стараясь ступать бесшумно, я вернулась в своё кресло, коснулась перепачканной спермой машинописи, полуотвернулась к окну, делая вид, что он меня сейчас нимало не интересует и приступила к тихому, но довольно внятному чтению вслух:

В тот день в нашем рабочем коллективе случилось маленькое «внутрисемейное» торжество – у пятидесятисемилетнего ангеотерапевта Ибрагима Кареновича родилась дочка (поздний, но седьмой по счёту ребёнок в его большой армянской семье).

Со слов Ники – медсестры Ибрагима Кареновича – он три раза в течении дня срывался с работы в наш новый фешенебельный роддом, который располагался на другом конце города, и к четырём часам вечера прибыл с раскосыми от очередного своего счастья глазами.

Наспех извинившись перед скопившейся очередью из трёх человек и объяснив на весь коридор причину своего отсутствия, он принял у себя пациентов, получил от них поздравления и спешно командировал Нику на сбор коллектива третьего этажа для оформления своей радости.

Но, увы, к тому времени (за половину пятого) на всём этаже активированным оставался только мой кабинет, да и то по чистой случайности (уже переодеваясь, я не утерпела, решила проверить почту и когда мой нот, поворчав, проснулся, в кабинет заглянула эта сероглазая, длинноногая коза Ника). Узнав об отсутствии штата на третьем этаже, Ибрагим Каренович послал Нику в поиск по всей поликлинике. Но поликлиника в этот день, как нарочно, опустела основательно и немного досрочно, что было вполне объяснимо: приближались праздники, и задержки на работе были большим исключением. Поэтому в кабинет ангеотерапевта Ника вернулась лишь с молодым окулистом Юрой Племянниковым и (к моей неописуемой радости!) с моей бывшей медсестрой Леночкой, дежурившей сегодня в регистратуре.

Вот впятером мы и составили компанию тому маленькому, но непередаваемо ароматному бочонку армянского коньяка, который проживал у Ибрагима Кареновича в отдельном сейфе с инкрустированной ручкой на дверце.

Тосты за неоцененную Матильду Ибрагимовну, появившуюся сегодня на свет, провозглашал неизменно сам счастливый отец, попутно сетуя на бдительность персонала роддома, который хоть и позволил ему находиться рядом с женой для моральной поддержки во время родов, но категорически отказал в нахождении вместе с роженицей в палате вечером и следующей ночью.

– Я им так сказал – я врач, доктор, коллега ваш самый прямой! – горячо пояснял ситуацию ангеотерапевт. – А они мне: «В палате находятся ещё три женщины после родов, и им необходимы ночью сон и покой!». Вы скажите, пожалуйста, как могу я нарушить их сон и покой?! Рядом тихо-спокойно сидеть мог…

– Ибрагим Каренович! Ну, подумайте сами! – я не удержалась и вступилась за медсестричек родильного отделения, противостоявших кавказскому напору нашего ангеотерапевта. – Когда и где вы «тихо-спокойно» сидели? Да от одного вашего ясно-пламенного взора вся женская палата не сомкнула бы глаз до утра! А вы бы всю ночь гладили Каринку по соскам, то и дело вызывали бы дежурную медсестру для проверки влагалищной температуры у рожениц и, ласково похлопывая измученную девушку по попке, просили бы показать вам через стеклянную дверь крепко ли спят малыши!

– Ни, зачем ты так! – запечалился горным орлом Ибрагим Каренович. – …Зачем сказала «измученную»?!

Из-под опечаленных век метнулся озорной весёлый взгляд. Со всем остальным из моего обличительного перечня он был, видимо, вполне согласен.

– Предлагаю выпить за стойкость измученных ласками девушек! И за цветок в несравненном букете всей моей жизни – маленькую прекрасную Мати!

Пили: хозяин всего торжества – из карманного хрустального рога, медленно, со вкусом, по определению питьевого прибора до дна; его сероглазая пассия – из фужера, с полным равнодушием к эстетике напитка большими глотками; мы с Леночкой – из коньячных стопок, я до конца, Леночка до начала; окулист Юра Племянников пил из согреваемой в ладони колбы, проникновенно и с постоянством не зависящим от частоты тостов.

Но ритм установился неспешный, размеренный, обволакивающий и расслабляющий. Уже после второго тоста кабинет наполнился какой-то умиротворяющей и одновременно волнующей восточной музыкой из аудиоцентра скрывавшегося всё в том же сейфе у ангеотерапевта. И постепенно одинаково хорошо становилось всем – и обладателю горских навыков в питие Ибрагиму Кареновичу, и алкающей тягучий коньяк будто виноградный сок Нике, и лишь прикасающейся будто в поцелуе к своей рюмке Леночке. А после того, как бокалы отзвенели в третий раз и руки некоторых (!) уже потянулись к карманам и сумочкам за сигаретами, на пороге возник ночной сторож нашей поликлиники легендарный Саввелич.

– Непорядок, как говорится, граждане докторы, служащие и врачи, на подведомственной мне территории! – сообщил Саввелич, задумчиво глядя из тёмного далека коридора куда-то Нике в глубокий разрез на груди. – Как говорится, во внеслужебное время и налицо нарушающий медперсонал!

– О, Саввелич пришёл! – искренне обрадовался Юра Племянников. – Захх..ходи!

– Не имею партийной возможности! – возразил Саввелич Юриной наивной обрадованности. – Нахожусь на посту!

– На посту! – согласился Ибрагим Каренович, не меньше уважавший своего старого друга Саввелича, но внешне виду не подавший. – Но в преддверии праздника! Сделай шаг, Степан, и поздравь меня с праздником – у меня сегодня опять родилась дочь!

– Врёшь! – с ходу поверил Саввелич и непроизвольно шагнул через порог.

– Прекрасная Матильда! – подтвердил Ибрагим Каренович.

– От меня ей низкий поклон, а тебе, Ибрагим, жить и здравствовать, раз умеешь так! – Саввелич только руками развёл.

– Всё, теперь ты не на посту! – ангеотерапевт поднёс свой именной бокал дорогому гостю Саввеличу. – Теперь ты на консилиуме. И диагноз такой: регулярное неупотребление и систематическая нехватка. Давай!

– Не пьянства ради… – Саввелич строго посмотрел в восседающий на его ладони янтарный рог. – Здоровья для! За всех девок твоих, за Каринку-красавицу-лапочку и за новую твою жемчужинку! Пусть им доброго свидится! Хх..ах…

В Саввеличе рог уместился своим содержимым, казалось, в один глоток. На закуску Саввелич притянул к себе уже державшую рядом наготове тарелочку с салатиками Нику и поцеловал её в пламенеющие подведённые малиновым блеском уста. Ника вырвалась через полминуты отбрыкиваний и, смеясь, ретировалась на своё место, а Саввелич сосредоточился и всем подмигнул:

– На посту!

После чего, не обронив больше ни слова, развернулся по-армейски отлажено и растворился-пропал в коридорной полутьме.

Мы попытались продолжить, забыв покурить, но губы Ники всё ещё слишком развратно сияли и дурашливо кривились в бесплодных попытках удержать хмельное хихиканье. Я увидела, как легла на туго обтянутую попку Ники ладонь Ибрагима Кареновича, когда его медсестра потянулась через весь стол за шоколадными трюфелями. Ладонь сжала аппетитную упругую булочку и поводила вверх-вниз, я почему-то вспомнила дочь Танюшу с её вчерашним ночным вхождением ко мне в комнату, и мне нестерпимо захотелось сидящую со мной бедро о бедро Леночку.

– Ибрагим Каренович, мы на минутку! Я, кажется, забыла выключить компьютер! – сообщила я со столь неподдельной тревогой в голосе, что можно было подумать, что речь идёт о невыключенном утюге. – Леночка, выйди со мной, пожалуйста, мне нужно показать тебе кое-что кстати…

Леночка лишь немного встревожилась (робкий блеснувший из-под ресниц взгляд), но послушно поднялась, чуть качнувшись, и впойманная мною за ладошку последовала за мной.

Нот мой мерно жужжал вентилятором и скучающим вовсе не выглядел: на экране весело переливались новейшие анимационные достижения современного развития кама-сутры, которые были подарены мне в качестве хранителя экрана всё тем же американским университетом.

– Момент, малышка! – я усадила Леночку в приёмное кресло у стола, чмокнула её в носик и присела рядом с нотом, сдёрнув мышью заставку и нажав на «Доставить» в е-мэйле.

Текст, конечно, меня уже ждал. Нимало не сомневаясь в его содержании, я вывела строки письма в удобочитаемый формат и развернула экран так, чтобы обоим нам вместе с Леночкой было возможно проходить взглядом по листу.

– Это от Миши. Я рассказывала тебе – тот самый мой вчерашний и сегодняшний пациент с выходом из-под контроля. Вот, почитай, что он пишет мне уже второй вечер. Мне необходимо твоё мнение на этот счёт!

Я села на столе чуть поближе своей задницей к монитору и нагло всунула никуда не вмещавшуюся коленку к Леночке между ног. Следующие полчаса были посвящены сосредоточенному совместному чтению:

Утром следующего дня я вполне естественно проспала свой обычный выход на работу. Поэтому меня нисколько не удивила непривычная тишина в комнатах, я лишь вздохнула, представив свои вынужденные извинения перед кем-нибудь из пациентов, и вместо положенных полутора часов потратила на сборы двадцать минут. И если учесть, что в это время я вместила приём душа, молниеносный приём пищи (который завтраком ни в коем случае не назвать!) и сложнейший процесс элементарного восстановления женских черт моего антуража, то вполне простительной выглядит, мягко выражаясь, моя некоторая рассеянность по пути следования в полубеге от моего дома до поликлиники.

Смутные подозрения начали тревожить уже на подходе к месту работы – что-то явно было не так… И когда в пустом фойе поликлиники меня встретил заспанный, исполненный удивления взгляд Саввелича, все мои неясные предчувствия оформились в полнейшую неутешительную ясность.

– С добрым утром, Нина Михаловна! С праздником вас, как говорится, международной солидарности!

Я пережила состояние лёгкого внутреннего шока. Нельзя было сказать, что я редко опаздывала на работу. Я очень редко опаздывала. Но прийти на работу в выходной, тем более в праздничный день, совершенно о том не подозревая – подобное со мной случилось впервые за тридцать лет моего трудовой деятельности на благо Родины!

В течение полуминуты я внутренне собралась и перестала пугать Саввелича своим распахнутоглазым, задыхающимся от быстрой ходьбы видом.

– А что ж не упредили, что подойдёте? Я чуть до фельдшерицы не побежал, на пироги! У ней знатные, с пудрою…

Я, наконец, поздравила Саввелича в ответ и сколь могла связно обронила какую-то фразу, пояснявшую цель моего прихода. Нужно было хотя бы попытаться избежать ситуации полного идиотизма с моей стороны и теперь с моих слов выходило, что в то время, как ветераны спешат на демонстрацию, а молодёжь на шашлыки, передо мной стоит неотложная задача по выведению отечественной медицины из кризиса, настолько срочно мне необходимо поработать часок именно в праздничный день. Впрочем, Саввелич сам ещё не до конца был отпущен вихрем событий минувшей весёлой ночи: из нагрудного кармана его потёртого пиджака почти правильным треугольником белоснежно казался край Никиного лифчика, который я первоначально приняла за носовой платок, и только полнейшая несовместимость его белизны с суровым тоном кожуха нашего сторожа заставила меня присмотреться внимательнее. Усмехнувшись в ближайший угол, я оставила Саввелича наедине с его изумлением моему визиту и поднялась по лестнице.

И что теперь делать? Сказать, что я уже ожидала очередного посещения моего невероятного приключения, было мало – я просто ощущала какую-то физиологическую потребность в его присутствии здесь и сейчас! Я обречённо уставилась в дисплей разбуженного мною нота и не увидела в нём ничего хорошего для себя: словно в подтверждение полного неприятия любых работ в праздники “упал” рабочий стол, сменившись белым экраном предложения о восстановлении десктопа. Пошарив в ящике, я нашла Мишину карточку и задумчиво посмотрела на обозначенный в графе номер домашнего телефона. «Он сейчас дома, по-твоему?». «Ну и что?». «Вызывать пациента в поликлинику? Это не признак ещё череды нервных расстройств со сложно прогнозируемым диагнозом?». «А если, вообще, трубку возьмёт кто-то другой?». Я укусила сигарету за фильтр и потянула трубку телефона к себе. «Почта!», мелькнула совсем уж шальная мысль, и я, отпустив соскочившую со стола трубку, ткнула мышью в коннект. «Ага, сидит и ждёт прямо тебя неотрывно!», я злорадствовала над своей оголтелой наивностью, восстанавливая попутно десктоп, «Давно на реку укатил или ебётся по подворотням!».

Я нажала “Отправить”, выведя лишь до предела лаконичное «Где?» в своём запросе.

К моему крайнему удивлению ответ пришёл через четыре с половиной минуты, когда я перестала ходить по кабинету, решила идти домой и нечаянно чуть не сломала щеколду в зажигалке, высекая искру. Ответ был не менее лаконичен: «В пизде!».

Заработало! Мне показалось, что от счастья на самом деле бывает сходят с ума.

Последовавшая экспресс-переписка стоила жизни ещё одной сигарете.

Когда-то очень давно один человек увлекавшийся, по-видимому, изучением чудесного мира животных не совсем справедливо, на мой скромный взгляд, заметил: все звери выглядят после соития устало и грустными… Звали этого человека Аристотелем, и ему принадлежала одна из моделей строения Вселенной. Мне неизвестно, к сожалению, как выглядел после соития Аристотель, но по моим, может и не столь тщательным наблюдениям, состояние животных после их брачных отношений скорей можно назвать состоянием глубокого удовлетворения с нотками лёгкой эйфории…

Так вот, сама я по дороге домой тем праздничным днём как животное не подпадала ни под какую модель строения вселенной – ни под аристотелевскую, ни под свою собственную. Ни грустной, ни утомлённой я себя не чувствовала совершенно, а состояние глубокого удовлетворения, казалось, лишь начинало зарождаться во мне. Эйфория, правда, была налицо, но опять же не лёгкая, а какая-то воздушно-безумная – меня просто влекло по усеянным флажками и шариками улицам (возможно, именно это чудо-ощущение называется полётом «на крыльях любви»). А на подходах к родному подъезду мне, совсем уже по-человечески нестерпимо (животные не сталкиваются с этой проблемой), хотелось до сведения в животике ссать.

Оставив в покое стремительность наших лифтов, замечу лишь, что вознесённая на третий этаж я чисто автоматически скорректировала действия ключа в замочной скважине и пулей влетела в наш туалет.

Там было хорошо… Мерно струилась вода из рассеивателя душа за занавеской, и звонко журчала бьющая о фаянс моя не сдерживаемая больше струя.

Блаженствуя на унитазе, я поневоле вспомнила свой “эксперимент” двухдневной давности и обернулась к зеркалу, полюбоваться на Тохину задницу. Предмет моей нечаянной страсти как нельзя более кстати находился в той же визуальной позиции, позволявшей наслаждаться его видом в полном инкогнито. Мне лишь показалось, что блестящие мокрые покровы выглядят несколько более смугло (загорел он, что ли, за один день?), когда я услышала над собой вполне привычное «Нинка, кыш!» и чуть не слетела с унитаза: в зеркало из ванны, обернувшись и прикрывая мочалкой достоинство, смотрел на меня вовсе даже не Тоха, а мой отец! Мне стало даже неловко за случившийся со мною переполох – в свои почтенные пятьдесят три я чуть не рванула сквозь двери, натягивая трусы на ходу, как нашкодившая школьница!

– Не-а! – возразила я тем же нахальным тоном, каким лет сорок назад отказывалась от приёма рыбьего жира, поудобней уселась на стульчаке, делая вид, что лишь приступаю к самому для меня интересному, и совсем уже непонятно для чего пошире раздвинула ноги в сжимающих их трусах.

– Ну и дура! – безобидно, как всё те же сорок назад, согласился отец и отвернулся, продолжив намыливание.

Мне вожжа попала под хвост и я принялась играться с нашим чешским унитазом в биде. Сняла трусы, переобулась в батины шлёпанцы, задрала подол и сняла со стойки душевой шланг. Направленные на пизду острые струйки смешно щекотали и приносили привычное ощущение легчайшего купального кайфа.

– Давай, Нин… – батя стоял весь в пене, зажмурив глаза, и водил рукой по стене. – Ну, не балуй…

Я вложила ему в ладонь ручку душа, растёрла ноги себе полотенцем, повесила его и потянулась уже было к шкафчику за чистыми трусами, но замерла вполоборота. Занавеска ванны слегка распахнулась, и батя отфыркивался голый передо мной ничего не видя и не слыша вокруг – купаться он всё-таки очень всегда любил! Я почувствовала тревогу в животе при взгляде на его свисающий, в хлопьях пены, кофейного цвета болт. Я крепко стиснула себя за пизду рукой и опустилась голой задницей на мокрое сиденье унитаза…

Отец кончил отфыркиваться и уставился на меня:

– Нинк, ты чего?

– Ничего… так… сижу… – посмотрела я прямо ему в глаза, хоть их строение у него, в отличии от всего остального, было мне прекрасно известно.

– А рука твоя где? – отец выглядел страшно растерянным. – Это что?

– Рукоблудие – ангельский грех! – вырвалось из меня нечаянно. – Не видишь, что ли, я занята!

– Как знаешь! – отец только руками развёл, отчего его член соблазнительно качнуло на сторону. – Вот приспичило же… хоть бы помыться дала…

– Не ворчи, пап! – я перестала стискивать вульву и действительно потрогала указательным пальцем приподнявшийся клитор.

Батя потянулся за полотенцем и, убрав занавеску в сторону, стал вытираться. Я потянулась на унитазе и охнула. Ноги мои непроизвольно стали вытягиваться вперёд. Зажмурив глаза, чтобы не смотреть на него, я мастурбировала на его болтающийся член.

– Нинка, стыд потеряла совсем! – донеслось до меня. – Я ж не железный всё это смотреть!

Я приоткрыла глаза, увидела батю с выпирающим из густых волос фаллосом и потянула платье через голову. Шаркнув шлёпанцами, я подалась всей задницей к ванне и упёрлась руками в коленки:

– Папа… Ага!

Он опустился прямо в ванне и крепко взялся за талию, хер одним толчком вошёл внутрь.

– Ох и справная ты у меня, Нинка, баба! – услышала я голос отца.

– Иб..би! – его движения во мне заставили меня вцепиться зубами себе в плечо.

Стало весело и хорошо изнутри. Захватило, и терпкий оргазм пробежал по телу мурашками изморози.

– Ай..я… Ай! – я вскрикнула и расправила плечи от ласкового тока по позвоночнику.

– То-то, что «ая-яй»! – наставительно жахнул отец ещё пару раз и прилип: внутри во мне разливалось его тепло.

– Ууфх, доченька!.. – через минуту он уже мог говорить, а я ещё нет. – Ну, даёшь! Прелесть, конечно же, если только не кровосмешение…

– Инцест… – еле молвила я.

– Чего? – не понял отец.

– Теперь это называется инцест… Научно…

– А! – он вынул свой хуй. – Ну, инцест, так инцест. Не виновата же ты, что у тебя жопа ладная, белая!

Я стала выпрямляться, и тут…

– Мама! Дедушка! Что вы… – Танечка держалась всем телом за дверь.

– Да как сказать… – начал было отец, и мне совсем стало жалко его.

Жальче моей ненаглядной любимой Танечки.

– Ничего! – строго оборвала отца. И помягче: – Танюш, не сердись! Получилось так… Ты пописять, наверное? Проходи, мы уже…

Но Танечка в этот раз пропустила пописять. Она как-то противоестественно ахнула и испарилась совсем. Мы с отцом разбежались по трусам и через пару минут в относительно приличном виде покинули наш “интим-салон”.

«Всё притихло в доме Облонских». Я обрела вид прилежной домохозяюшки и вполне образцовой мамочкой принялась хлопотать по кухне, готовя микроволновые лакомства к вечернему столу, за которым по случаю праздника ожидался сбор всех членов семейства, включая даже вечно выпадающего из всех расписаний Тоху. Мой зять, кстати, сегодня являл собой пример просто показательного семьянина – с утра обеспечил жене праздничный выгул, днём заехал за цветами и за продуктами, играл с дедом в шахматы до его похода в душ, а сейчас и вовсе вызвался помогать своей тёще по кухне. Тёща, то есть я, узнав о столь выдающемся Тохином расписании дня, тут же принялась латентно издеваться над всей необычностью такого зятева поведения, за что и была к окончанию приготовлений чуть прижата к мойке Антохиным торсом и ухвачена ладонью за зад. Впрочем, в целом мы вели себя более, чем скромно, и даже не перемигивались и не перебрасывались фривольными шуточками в нашем обычном стиле. Возможно, это затишье и послужило причиной взметнувшейся буре…

После первого же традиционного батиного тоста «За мир!» я почувствовала себя просто сказочно хорошо в этой возникшей минутной тишине нарушаемой лишь цоканьем вилок о приборы и шелестом обрадованных вкусной сервировкой ушей. И тут же, за праздничным семейным столом, я тихо и умиротворённо “выдала”:

– Предлагаю в честь праздника нам всем отодрать нашу Танечку!

Антон Арнольдович уронил вилку под стол. В возникшей совершенно гоголевской немой сцене сплошным диссонансом звучали кряхтения и скрипения его стула не желавшего, похоже, отпускать перегибающегося Антоху за вилкой вслед. Я приподняла взгляд от цыплёнка и зелени, дабы узреть, что случилось вокруг. И утонула со своим шёлковым платьицем в бездонном распахе очаровательных глаз своей доченьки. В них было всё… Немой ужас, крик возмущения и готовность покинуть грань восприятия, отдавшись успокоительному обмороку. Через мгновенье писк-вопль «Мама!» до тонкостей прорисованный в милых глазках Танюшеньки был готов вырваться из её чудесного приоткрытого и чуть дрожащего ротика. Спас отец. Он шумно вобрал воздух ноздрёй, сотряс возникшую крайне неловкую паузу мощным «К..кга..эхмм!!!», накрыл ладонью поллитровый хрусталь «Небесного Флагмана» и произнёс:

– Между первой и второй пуля не должна просвистеть!

Вместо уничтожающего меня, как преступительницу устоев, отчаянного «Мама!» из уст доченьки вырвалось чуть менее экспрессивное, но всё ещё переполненное праведного гнева: «Деда!!!». Второй тост прозвенел в гробовой тишине… Антоха лишь успел встрять со скромным рацпредложением – «За любовь!». Мы выпили и зависли в тиши над своими тарелками.

– Вот ты говоришь – отодрать… – произнёс рядом задумчиво, судя по тону, дед.

– Какая свадьба без скандала! – горячо поддержал нарушение тишины Тоха.

– Не перебивай, – попросил отец, и я переложила со своей тарелки крылышко зятю Антошке.

Танечка сидела и смотрела на всех по очереди с видом случайного гостя попавшего на заседание президиума клуба профессиональных идиотов. По счастливой случайности место её находилось в дедовом углу, и удрать она могла только разве что под столом. Сидевший рядом Антоха гладил её по коленке.

– А ты подумала о социальной значимости фактора снесения межродственных барьеров и о возможных психосоциальных последствиях? – продолжил укрепление убеждённости внучки в идиотизме её окружения дед.

– Нет… – скромно потупила очи я. – Не подумала…

– И правильно сделала, – одобрил отец. – Над этим институты работают, нечего башку забивать… Оттого предлагаю ещё по одной и берёмся за чай. Держись, внученька, я им так просто тебя не отдам! Мы пошлём твою мамку за тортиком в холодильник, чтобы думала наперёд, что несёт…

– Фиг я его вам целым донесу! – обиженно надулась я, и Танечка, наконец, вышла из состояния глубинного ступора посредством мелькнувшей искрами по глазам улыбки.

Но сидела по-прежнему напружинено и подозрительно взглядывала на всех. Но за чаем, действительно, всем удалось немного расслабиться, к тому же музыка… Мы уже сидели, непринуждённо болтая о всяком вздоре. Тогда я сделала вид, что меня окончательно развезло-уморило после всего. Потянувшись прямо за столом, чего не позволяла делать даже любимому зятю, я произнесла:

– Совокупляться хочу! Антошка, пойдём…

Зять приподнялся из-за стола на каком-то автопилоте.

– Мама, это Мой муж! – Танечке всё-таки удалось сотрясти воздух по моему адресу.

– Собственница! – согласилась с ней я. – Здесь муж, там инцест – и куда мне умной и красивой податься? Антошка, говорю, пойдём покурим… Танюш, у тебя никогда не хватает терпения выслушать маму свою до конца!

Антон выбрался, и мы почти величественно удалились с ним на балкон под вновь устроенное позади нас нами молчание.

На балконе он трогал меня за пизду и говорил неприличности, пуская дым в потолок. В ответ я обзывала его прыщавым юнцом и нахалом, обещая во всех подробностях рассказать обо всём его жене. На что он горячо уверял: если я немедленно не развернусь и не предстану перед ним раком, то подробностей будет крайне мало и рассказ мой получится очень коротким и невыразительным. Но ебаться с ним на балконе – неудобно и на скорый конец – я не хотела совсем. Хотелось обстоятельно, долго, со вкусом, по большой и красивой любви…

– Антон, брысь! Ты мне лучше скажи… – я попыталась избавиться от его руки на моих трусах.

– Мама, пожалуйста, не брыкайтесь так жопой! Вы мешаете мне попасть пальцем вам в сфинктер!

– Куда? Совсем обалдел! – я изловчилась и всё-таки оставила его ладонь не у дел. – Это через трусы-то? Балбес! Слушай, Тошка, угомонись на минуту, пожалуйста! Тебе как моя мысль?

– Какая мысль? – спросил он таким тоном, будто вовсе не подозревал за своей ненаглядной тёщей способностей к какому-либо мышлению.

– Заткнись быстрей и очнись, по возможности! – я поцеловала его в наполненный дымом рот, и он поперхнулся, закашлявшись. – Прекрасно ведь понял, о чём я!

– О Танечке! – он перестал кашлять и улыбнулся. – Не, это вряд ли… не даст… Да и дед…

– Чего – дед? – я сжала его за торчащий под шортами хуй. – Что он – внучку не любит, по-твоему?

– Любит, конечно… – Антон поднял глаза на меня. – Вот потому и надаёт нам обоим по сраке, если пристанем к ней! С такими мыслями…

– Вот ты и пойдёшь его уговаривать, чтоб он по сраке нам давал мягче, а кому и нежней! – высказала я созревшее вмиг решение вслух. – А я буду убалтывать Танечку в вашей комнате! Пойдёт, Тоха?

– Пойдёт… – он только пожал плечами, похоже, внутренне расценив всю справедливость распределения сил: лёгких участков у нас с ним попросту не было.

– Если будет совсем край тяжело – добавь топлива (только в меру!) и жми на меня. Мол, мама просила до уссыканья в колготки! Он поймёт… – я подмигнула чуть опешившему от мелькнувшей в глазах догадки Антону, и напутственно шлёпнула его ладошкой по заднице…

– Танечка, где мой Де Сент Экзюпери? – я подставила стул, укладывая томик на шкаф-антресоль.

– Там, на столике, ма! – донеслось вполне беззаботно из кухни.

– Ко мне! – единственно к чему я была невыносимо строга, так это к постоянным рассеиваниям моих бестселлеров с библиотечных полок по самым паутинным углам квартиры; Танечка знала об этом… Я поставила стул на место.

– Ну, ма, вот же… – Танюша предстала на пороге комнаты и растерянно заозиралась вокруг.

– Сокровище моё… – я вздохнула, вперяя взор в потолок в направлении томика. И произнесла жалобно: – Туда я уже попросту не достану!

– Это Тошка закинул, когда убирал! – Танечка подставила тот же стул и потянулась за фолиантом.

Я подошла и обняла её стройные ножки обнажившиеся по самые бёдра из-под короткого халатика. Во мне сразу же всё отдалось очень нежным теплом по отношению к дочери. Я очень легко приподняла за попку её, обернулась и вместе с ней рухнула на стоявшую почти у колен застеленную софу. Софа, обалдев, тихо охнула, а Танечка тут же принялась отбиваться от меня, как в нашей с ней детской игре в “кошки-мышки”.

– Пусти, пусти, ой, мам, пусти! – она к моему удовольствию, по-прежнему, совершенно не выносила щекотки.

– Не могу я тебя отпустить! – я навалилась всем телом, прижимая к постели её бьющийся стройный стан. – Ты попалась и я тебя съем, моя милая мышка!

– Я не мышка, я кошка! – Танюшка ловко вывернулась из-под меня и через мгновенье я сама лежала с прижимаемыми к подушке руками. – Я сама тебя съем!

– Не ешь меня, я тебе пригожусь… – прошептала я расслабленно-ласково и поцеловала дочь в изгиб прижимающего меня локтя.

Изгиб дрогнул, и Танечка выпрямилась, усевшись попой у меня на лобке. «Мама!», прошептала она в ответ, «Ты опять, да? Я сейчас буду плакать…».

– Зачем? – поинтересовалась я и потянула её упирающиеся плечики к своей груди. – Ещё придумай мне, как врачу-сексологу, рассказать про всю противоестественность! Не хочу – мне Леночка рассказывала уже вчера!

– И что? – Танечка, наконец, поддалась и прижалась своими заострёнными лифчиком холмиками к моим большим мягким сиськам.

– И сосала, как маленькая, потом! И ничего… Танюш, я тебя люблю!

– Что сосала? – моя прелесть доченька была само недоумение. – Тебе грудь?

– Нет… клитор… – я с трудом подавила в себе желание использовать более отвязное слово “секель”. – И было очень хорошо, но… Танюш, я тебя люблю!

– Мамочка, я тебя тоже люблю! – заверило моё жизненное счастье. – Но я не буду сосать ничего! Мне не нравится это всё!

– Правда-правда? – я чуть озаботилась, пытаясь сбить её жёсткую категоричность в вопросе, и потянула с её попки халатик. – Танюш, а ты сколько раз пробовала? Только честно…

– Как это сколько? – она безуспешно пыталась вернуть всё заново и всё сильнее задираемый на ней халатик на место. – Нисколько, конечно же!

– Бедненькая моя! – я искренне пожалела доченьку, забравшись ладонью ей в трусики и сжав одну половинку попки. – Ну давай хоть разик попробуем! Ну, Танюш!

– Ну, мам, нет! – она замерла попкою и растерянно моргала в глаза.

– Я люблю тебя уже всю жизнь, Танюш, и мы всегда пробовали, как бывает «нет». Ну давай хоть разик попробуем, как бывает «да»! – я поцеловала её в ротик и долго искала в нём её язычок в ответ.

Но ответ последовал лишь после того, как я сняла до колен её трусики и осторожно погладила по мягким выпуклым полушариям. Язычок дочи зацепился, наконец-то, за мой, и на несколько бесконечных минут меня накрыло неописуемой негой…

Мягко перевернув Танечку на спинку, я принялась распоясывать на ней голубой атласный халатик.

– Тошка вкусно лижет? – я вела язычком по чуть заметному пушку на животике к выпирающим рёбрышкам.

– Да… – Танечка, похоже, начинала терять возможность говорить пространно.

– Я тоже попробую… – я качнулась на четвереньках к чисто выбритому лобку моей Танечки и коснулась губами складки в стрелочке. – Разведи…

Вместе с речевыми возможностями доченька, кажется, утратила слуховые и двигательные: её ножки лишь чуть дрогнули в коленках, и мне самой пришлось отводить в стороны белые стройные ляжки. Розовая пизда со скромно сложенными губками приоткрывалась медленно, как бы нехотя. Я поцеловала её в тёплые гладкие губы и своим ртом чуть приоткрыла их зёв. Танечка чуть слышно ахнула, когда мой язык на всю длину вошёл в её небольшую подсоленно-кисленькую пещерку. Я подумала, что вряд ли при первой предоставившейся мне возможности смогу найти “точку G”, и потянулась губами к сладкому малиновому клиторку. Дочь сразу же напряглась в булочках, и дыхание её резко хаотизировалось. Я принялась нежно покусывать губами и оттягивать на себя крошечный капюшончик податливой кожицы, а когда мой язык заскользил вдоль и поперёк восставшего бугорка, я почти утратила контроль над собой и погрузилась вся целиком в радость доставляемого доченьке блаженства. Едва улавливая учащающиеся стоны и прерывающееся дыхание, я скользила в разрезе её своим языком и чувствовала всей собой, казалось, как накатывает волнами неотвратимого приближения её долгожданный оргазм. Я нежно сжала в одной ладошке её грудку под лифчиком, а другой коснулась животика и лишь чуть щекотнула пупок, когда Танечка прыснула в рот… Струйка короткая и горячая была проглочена мною с жадностью истомлённого жаждой странника в жаркой пустыне, и сама я оказалась почти на грани оргазма – в тот момент вполне достаточно было коснуться моей пизды пальцем, и она бы отреагировала по полной программе…

Тоха чуть опоздал с его хуем. Через минуту мне было хорошо, но я уже соскользнула с той тонкой черты и теперь лишь сладко вытянулась, почувствовав позади вверзающийся в меня мужской член. Странным образом я узнала зятька, даже не обернувшись к нему, и продолжала целовать своим взмокшим ртом дочку-Танечку в лицо, в лобик и в плечи.

– Ну-ка, внучек, пусти! – услышала я позади себя после минуты усердных накачиваний.

– Пускаю, Сергей Иванович! – хуй исчез из пизды, и его обладатель почти сразу возник перед нашими с Танечкой лицами.

Тоха принялся всовывать хуй между нашими потирающимися щёчками, и я чуть нечаянно не засмеялась, увидев пребывающие в сказочном изумлении глаза Танечки. Я улыбнулась и сразу взяла себе в рот, а Танечка всё никак не могла вернуться в себя и не пускала в губки подталкиваемую моим языком ей головку.

Мне на талию легли крепкие руки отца. Я сильно прогнулась в спине и почувствовала преддвериями уткнувшуюся во влагалище мне залупу.

– Эх, ядрёна-курёна! Пошли в рай! – голос отца заставил меня втянуть поглубже хуй в рот, и одним очень сильным рывком батя вдул, вжав свой живот в мой растопыренный зад.

Ебал он очень размеренно, основательно, «на извод». Несколько раз я теряла хуй Тохи выпрыгивающий изо рта. Тохе это упражнение очень нравилось, он урчал каждый раз, когда приходилось вводить мне заново в широко раскрытые губы. Наконец-то, решилась и Танечка: на одном из рывков бати под зад мне удалось втиснуть ей в ротик обмоченный Тохин хуй. Зрелища выпирающей из-за щеки доченьки головки я уже просто не вынесла – захлебнувшись от чувств, я прильнула к Танечкиной шейке и протяжно заоргазмировала у отца на раскачивающемся хую. Возвращаясь из сладкого приступа, я увидела, что Танечка захлёбывается мне в ответ и совсем не от оргазма: мой бедный ребёнок ухитрился вобрать в себя хуй именно в тот момент, когда тот начал бешено фонтанировать. Я стремительно выдернула Тоху из неё и принялась в поцелуе отсасывать избыток спермы её обалдевшего муженька из её прелестного ротика, чувствуя, как от попы меня вновь накрывает безумной волной…

Батя кончить то ли не мог, то ли и не собирался вообще! Я снялась с его хуя измотанная, как трава в ураган, обернулась и увидела его ретивого и неугомонного торчуна. Осторожно двигая подзанемевшим от оргаистических судорог телом, я полезла к нему лицом. Зять Тоха Арнольдович “помог” мне устроиться выебанной моей пиздой прямо над лицом доченьки и начал что-то ей страстно нашёптывать. Потянувшись за большою подушкой, я подсунула её под Танечкин зад и поцеловала дочуру в пупок. И подняла умоляющий взгляд на отца…

– Ох! Держись, внученька! – отец щёлкнул меня хуем по носу и стал медленно аккуратно вводить свой торчун-агрегат в растягиваемую мною за губки в стороны розовую пизду.

Щелка казалась не очень большой, но вполне уверенно тянулась на хуй, пуская по краям слюнки-выделения обильной смазки. Скоро волосатый батин лобок ткнулся в голые губки пизды и замер, будто прислушиваясь. Совсем потихоньку дед начал накачивать внученьку, и, наконец, я увидела, что хорошеет от этого и ему самому. Батя взвёл глаза вверх и прикрыл, осторожно дыша.

Позади Тоха, похоже, уговорил мою дочь: по пизде моей будто крылья бабочки скользнули несмелые Танины губки. Вскоре ротик припал (скорее всего прижимаемый ладонью Антона) и я почувствовала себя нежно растаивающей. После батиного крепкого хуя нежный, хоть и совсем может быть неумелый, ротик дочери казался мне убаюкивающим меня мотыльком.

Я взглянула в закатывающиеся в кайфе глаза отца над приоткрытым забывшимся ртом, посмотрела на едва уловимые движения в пизде Танечки его хуя, увидела мокрое пятнышко под ней на покрывале и почувствовала, что мотылёк её ротика вгоняет меня в очень нежный спокойный оргазм. Я застонала в голос, нарушая эту безумящую меня тишину, прильнула щекой к её горячему животику и потекла дочке в рот… Отец почти совсем замер, даже дыханием, и сквозь Танечкин мягкий животик я ощущала, как бьётся, пульсируя глубоко внутри дедын исторгающий обильные запасы спермы член…

Отец вышел аккуратно настолько же, как и входил. Пизда Танечки прощально хлюпнула, схлопываясь, и по попке моей девочки побежали тягучие струйки на постель.

– На сегодня достаточно, хорошие мои! – выразил общее мнение отец. – Все за стол и отметим знакомство!

– Есть – за стол! – Тоха спрятал торчавший ещё свой неумеренный хуй и принялся поцелуями приводить в порядок жену. – Только мы в душ на секунды три!

– Тош, можно я Танюшу покупаю сегодня? – спросила я, натягивая трусы и снимая измятое платье.

– Нет! – строго за Тоху ответил отец. – Купаемся только по очереди, а то за столом никого не дождёшься! Покупает она… Ох, Нинка! Говорю же – на сегодня всё, хватит тут трахаться, как мартышки!

Услышав непривычный из уст отца неологизм «трахаться» я поняла, что, похоже, действительно всё и, махнув на них всех широко растопыренной ладонью, пошла первою умываться.

В 8.00 меня разбудил домашний номер.

– Здравствуйте, извините, можно Нину Михайловну?

«Со вчерашнего вечера в этом секс-отеле, похоже, можно всех!», мелькнула проворная мысль, заставив меня улыбнуться в трубку:

– Да, я вас слушаю…

– Нина Михайловна, это Ирина Георгиевна вас беспокоит. Если помните – мама Миши, вашего пациента. Извините, что рано утром и в выходной, но…

– Ирочка, не балуйтесь со средствами связи! – прервала я, с “невероятным трудом” припоминая любимого пациента и его очаровашку-мамочку. – Мишенька тиснул и мой домашний телефон заодно, да?

– Нет, что вы! – я почти видела всю сконфуженность и неловкость этой чудо-мамашки на том конце провода. – Это не он… это я сама взяла на всякий случай в регистратуре… вы мне очень понравились… А Мишенька… он заболел…

– Как заболел? – вырвалось у меня.

– У него жуткий насморк и температура! Я боюсь, что это какой-нибудь грипп из новых, а поликлиники не работают, ждать до завтра… Нина Михайловна, вы не могли бы к нему прийти, посмотреть?

– Ирина Георгиевна, – я посерьёзнела: когда-то подобные звонки действительно были моим профессиональным кредо. – Но я не терапевт уже несколько лет. Я врач-сексолог!

– Хотя бы поставить диагноз! Может быть пару уколов… – прекрасная Ирочка, похоже, в самом деле находилась в расстроенных чувствах на грани отчаяния. – Нина Михайловна, вы единственный знакомый мне доктор и со слов Миши очень хороший врач... Вы придёте?

– Ага… – я пыталась представить себе эти «слова Миши» о моей профпригодности и отлично понимала уже, что приду в любом случае и в каком угодно моём амплуа. – Ирочка, выпейте валерьянки немедленно и ждите меня через полчаса!

«И когда он успел простыть?», думала я, вторые сутки упражняясь в спринтерском эстет-марафете, «С его-то показателями…». Через двадцать восемь минут я удерживала кнопку звонка рядом с высокохудожественными граффити по дерматиновой обивке двери.

– Утро доброе! – на пороге стоял мужчина в трусах на босу ногу с образом Ниффертити на волосатом предплечье.

– Простите, доктора вызывали? – на миг мне показалось, что я ошиблась адресом.

– Нина Михайловна? – мужчина отступил в коридор. – Проходите, пожалуйста!

Я шагнула через порог, прикрыла дверь и по привычке наклонилась к застёжкам.

– Нина Михайловна, что вы! Не надо, не разувайтесь! – талии моей коснулась рука. – Проходите, этот оболтус там, у себя!

Выпрямившись, я невольно ещё раз взглянула на этого галантного кавалера с мохнатым пузиком над семейными неглиже.

– Николай Иванович! – развёл руками мужчина. – Отец…

Я процокала каблучками по ламинату в прикрытую дальнюю дверь.

За дверью сцена напоминала островок-осколок семейной идиллии. Среди разбросанных книг на полу сидела девочка школьного возраста в топике и мини-юбке и обучала лежавшую в углу огромную овчарку складыванию паззлов. На кровати у стены лежал хворый мой пациент с повязанным шарфиком горлом и порозовевшим лицом. Лежал на боку, подставив руку под голову. У кровати его сидела на коленках мамочка его, Ирочка, Ирина Георгиевна. Жалела и гладила сына. Вся идиллия несколько диссонировала только с одним обстоятельством – мамочка больному сынуле сосала показываемый ей из-под одеяла хуй…

– Ирина Георгиевна!.. – я чуть опешила. – Здравствуйте! Но что вы делаете? Миша?

– Хоть чем-то помочь… – обернула ко мне мокрое, всё в оправданиях лицо Ирочка. – Здравствуйте! Вы посмотрите его, Нина Михайловна?

Она вспорхнула с лёгкостью ласточки, и через секунду её уже не было в комнате. Мы с Джерри внимательно посмотрели друг другу в глаза и лишь плечами пожали.

– Миша, что с тобой? – задала я не совсем соответствующий компетентности врача вопрос.

– Заболел… – каков вопрос, таков был и ответ. – Температура вот…

Я поставила на ковёр свою дежурную сумочку, извлекла градусник и сунула ему под мышку.

– Когда ж ты успел… – я расправляла на груди стетоскоп. – На улице тепло, в доме ни сквозняка, вчера ещё нормальный был…

– Не, не нормальный! – подала голос от собирания паззлов девочка, которая, наверное, всё-таки была той самой названной в честь мамы сестрёнкой Миши. – Он уже дня три ненормальный какой-то совсем…

Я посмотрела на Иринку и перевела взгляд на сияющее неизвестно отчего выражение лица Миши.

– Ирина… Кареловна! – Иринка подошла и протянула маленькую ладошку. – Тётя доктор, вы его вылечите?

– Постараюсь… – я немного спуталась. – А почему «Кареловна»?

– Папа – чех. Урождённый. Выросший в нашей стране, – заученным спокойным голосом начала пояснение «Ирина Кареловна», вновь принимаясь за разноцветные стёклышки, и я подумала, что ей уже приходилось обрисовывать фамильную особенность примерно тысячу и один раз. – У него двойное гражданство и двойная фамилия. Чешская фамилия – Вшжишка – его. А русская – Мироненко – мамина. И по-чешски его зовут совсем смешно: Карел Янович…

– Три дня?.. – я водила чашечкой стетоскопа по его соскам, напряжённо вслушиваясь в абсолютно здоровые ритмы его сердца и лёгких. – Больной, а вы уверены…

– Ирка врёт, не три, а четвёртый уже! – он продолжал улыбаться и мне надоел.

– Больной, откройте пошире рот!! – я нахмурилась, чтоб не улыбнуться в ответ. – И скажите, если сумеете, «А!».

Чистоте его гортани позавидовал бы тоннель под Ла-Маншем. Я прикрыла глаза и начала медленно приходить в себя от только что нахлынувшего на меня понимания всей величины осуществлённой надо мною разводки… Выручало моего симулянта лишь то, что я вполне осознавала: не придумай этого он, и мне пришлось бы идти к нему в гости без всякого повода – со вчерашнего дня я уже не могла видеть его реже одного раза в сутки…

– Так… – я сняла стетоскоп. – Хорошо… Ну а температура у нас?

Я дёрнула градусник легко выскользнувший из-под мышки.

– Мишенька, здесь температуры нет!

– А там и не было… – он опять улыбался, хлопая ресницами.

– Где же была? – спросила я – сама заботливость о его состоянии.

– Ну вон там, может быть… – он приоткрыл одеяло в направлении по-прежнему торчавшего хуя. – И ещё…

– Что – ещё? – не поняла я и посмотрела на фиолетовую залупленную головку.

– Нина Михайловна, я всё равно вас люблю, давайте поженимся!

Термометр упал в сумочку, а не на пол потому, что я держала его над сумочкой, а не над полом.

– Согласна, да?

– Прямо здесь? – я взяла себя в руки. – Или сбегаем во Дворец бракосочетаний? Извини, я паспорт дома забыла!

– Ерунда, с паспортом всё равно не получится! Я пробовал, больше не хотят регистрировать, а там мамка…

– Где? – я непроизвольно приложила кончики пальцев правой руки к виску.

– В паспорте. Ири Джорджиевна Вшжишка…

– Ты чё, обалдел? А узнают если? Закон…

– Да не… Я сам создатель… и законов в том числе…

– Безбашенный!

– Факт…

– Как же тогда?

– Просто так!

– «Просто так»? – передо мной всплыли кадры весёлого ослика из любимого мультика, и я улыбнулась, наконец, этому своему глупо-милому “ослику”. – Просто так – это сила! Давай…

Так неожиданно для самой себя я со всей ветреной стремительностью двадцатилетней девочки согласилась на приятие предложенных мне руки и сердца.

– Мишка, у меня не получается! Ты уже не больной? – Ирочка потянула своего роста пса за непредусмотрительно вываленный язык, и лицо у Джерри чуть жалобно поглупело.

– Ирка! – Миша даже вскочил и сел в постели. – Не мучь Джерри и, вообще, иди с ним гулять! Не мешай нам, мы теперь – муж и жена.

– А как же картинка с оленями? – Ирка была ребёнком настойчивым.

– Как-как! Я тебе потом соберу… – он залез мне под платье рукой и поцеловал в коленку.

– Ну уж нет! – я одёрнула платье, защёлкнула сумочку и встала. – Мне надо поговорить с твоей мамой!

Ирина Георгиевна сидела на кухне, возле плитки и внимательно созерцала вздымающуюся пенку кофе над туркой.

– Ириш…

– А? Ой! – она ухватилась за ручку своей кофеварки, снимая с огня. – Чуть опять не прозевала! Заснула…

– Ирина Георгиевна! – поправилась я. – У вашего сына действительно сверхновая форма гриппа!

– Как?! – хорошо, что она к тому времени поставила турку на стол.

– Да, инфлюэнца секса́пилес… – равнодушно произнесла я, присаживаясь, роясь в сумочке в поисках сигарет и улавливая ноздрями знакомый тонкий аромат изысканного кофейного сорта. – Впрочем, за жизнь и здоровье пациента можно не опасаться. Точка острого кризиса, кажется, была достигнута только что. Хотя и поправка, вообще-то, ему вряд ли грозит…

Я разлила кофе из турки по поданным Ирочкой чашечкам под её недоумевающий взгляд, отхлебнула глоток и с глазами на небе сквозь все этажи затянулась лёгкой струёй ароматного дыма.

– Нина… Михайловна…

– Можно просто Нина! Или Ниночка – в зависимости от настроения, Ирусь! – я взяла её сжимающую горячую чашку лапку и поцеловала в пальчики.

– Но что это… значит?.. Инфлюэнца… сек…

– «сапилес»! – подсказала я. – Да практически ничего! Просто Мишенька минуты четыре назад уже полностью сошёл с ума и предложил мне выйти за него замуж. И я не могу похвастаться тем, что повела себя в противоположность ему психологически адекватно! Я согласилась…

– Правда? – одна из, похоже, самых активных участниц свершённой над мною разводки теперь, видимо, сомневалась, не коснулась ли эпидемия розыгрышей её самой.

– Правда-правда! – в моих глазах была сама ясность сквозь туман наслаждения. – Ирочка, хочешь, я буду называть тебя мамой?

– А я вас… тебя… доченькой… – Ирочка явно скользила по инерции моих слов.

– И мы тебя вместе с Мишенькой отъебём… – я тоже вошла в плавный ритм.

– Нет! – вспискнула Ирочка, и я поняла насколько глубоко в ней её «да».

Очень нежно я охватила “свекровь” за талию и одним рывком сдёрнула её со стульчика к себе на колени.

– Мамочка, ты ведёшь себя, как животное! Нельзя же так мучать свой и мой организм… – я пустилась ладонью ей под халатик и, конечно же, не обнаружила на ней трусов; мои пальцы впутались в её влажные кучеряшки.

– А ты, доченька, просто свинья! – она спрятала голову у меня на груди. – Ведь нельзя же, наверное, с мамочкой так…

Она ловко расстегнула три моих верхних пуговицы, скользнула ручкой в распах и извлекла на свет одну мою объёмную грудь. Пунцовый ротик тут же приник к коричневому надутому соску, и глаза Ирочки, блаженствуя, тут же прикрылись.

Я попыталась добраться до щелки, но что-то сильно мне помешало…

– Ого! – клитор у этой миниатюрной давалочки был ой-ё-ёй, и я не сдержала возгласа удивления.

Ухватив за скользкий отросток, я осторожно задвигала пальчиками, сминая и всё больше напрягая его.

– Ууу..ммм! – Ирочка счастливо посасывала, поёрзывая попкой у меня над пиздой.

На финал она оказалась довольно скора. Мне достаточно было надавать немного шлепков подушечками пальцев по напряжённому её стволику, и мне брызнуло прямо в ладонь. Я заботливо подставила кораблик-ладошку под попку Ирочки.

– Спасибо… – она щекотно поползла губами от оставленного соска к моей шее.

Я поднесла кораблик к губам и лакнула набежавший глоток.

– Прелесть… Не за что, мамочка! – я нашла губами её лицо, и мы влились в очаровательно-подвижный засос…

– Ирка, блядь, что на кухне устроила!

Опираясь собой о косяк и поправляя обеими руками волосы на затылке, в проёме стояла незнакомая женщина внушительных габаритов. Цветастый атласный халат её еле сдерживал мощную грудь, а из-под мышек выбивались на свет мохнатые чёрные заросли.

– О, Мария пришла… – в лёгкой прострации Ирочка оторвалась от моих губ, оборачиваясь. – Мариш, заходи…

– Да вроде зашла уже!

– Ты за чем?

– Так… за спичками… Витька на рыбалке уже второй день. Вот, хожу, побираюсь!

Ирочка оторвала, наконец, свою симпатичную задницу от промокшего платья у меня в паху и сладко вытянулась:

– Знакомься, это Нина Михайловна, доктор, моя невестка!

– Внучатая? – шикарную Марию, похоже, было не прошибить подобными известиями, она с жёсткой иронией посмотрела на потягивающуюся перед ней Ирочку и потом совсем по-другому, с тёплой улыбкой, на меня: – Очень приятно, извините. Меня Машкой зовут!

Она протянула пухлую широкую ладонь. Улыбаясь, я подала руку в ответ. «Машка» чуть наклонилась и поцеловала меня в коготки. Моя пизда вновь завибрировала.

– Нин, один разик дай, а? – Мария скорей всего не очень серьёзно относилась ко всякого рода речевым прелюдиям в сексе.

Я растерялась и произнесла:

– Чего… Маш?..

– Отлизать, – запросто рассеяла моё некоторое непонимание Мария и заправски скользнула мне под юбку руками, присев возле ног.

Трусы мои не оказали длительного сопротивления и легко стянулись до туфелек. Юбка задралась почти до груди, а коленки разъехались в руках Марии «на ширину плеч». И ещё через несколько секунд мне показалось, что пылающую жаром незнакомку я знаю если не всю жизнь, то достаточно долго… Мне стало весело и тепло в животе. Тепло разливалось волнами по всему телу, и поскрипывал под каблучками паркет. Ирочка дрочила на нас, бесстыже задрав свой халатик и сильно выпятив вперёд чуть подбритый лобок. Между пальчиками её оживлённо болтался из стороны в сторону залуплённый мизинчик её розового клитора. Увидев, что мне становится уже не по себе от накатывающего счастья, Ирочка полезла прямо через свою соседку, поставила задранную ножку на стол, приобняла меня за голову и качнула-сунула розовый похотник в мой подставленный рот. Я сжала губами, посасывая, Ирочка сразу же взорвалась нервным смехом и мелко задёргалась попкою. Через полминуты её хохотаний из неё вновь брызнула струйка мне на грудь, и я сама закатила глаза, испытывая сильнейший оргазм от шершавого Марииного языка…

– Ааа..п! Чхи!!! Извините! – это Мишенька…

С высот своего неземного блаженства я буквально свалилась в бездны раздирающего грудь смеха, испытывая уже какой-то ирреальный кайф и целиком оправдывая одну из известных мне теорий пользы здорового смеха во время секса. Я вжималась лицом в кухонный столик и даже не смеялась, а дико ржала.

– Вот так он перепугал меня сегодня с утра!!! – жалобно простонала Ирочка, указывая на возникшего из ниоткуда Мишу в дверях. – А я думала насморк… доктора…

Меня заносило, несмотря на то, что Мария всё ещё терзала губами за губы мою пизду.

– Простите, девочки, а на этой кухне едят? – мой новый муж, похоже, заглянул к нам из чисто прагматических побуждений и теперь взирал на наш мокро-растрёпанный состав, как на гастролирующее трио безумствующих нимфоманок. – Если нет – я попозже зайду…

Мы вынуждены были распасться на составляющие личности – в самом деле, не оставлять же ребёнка голодным! Я оправила платье и подтянула трусы, Мария подбила причёску, а Ирочка запахнула халатик и двинулась к холодильнику:

– Тебе чего приготовить, сынок?

– Ма, я сам… – супруг попытался пройти мимо меня, но совершенно уже некстати оказался, подобно папашке своему, в одних трусах.

– Вот уж хуй! – возразила я, приостанавливая его движение, и состроила Ирочке просительно-напутственную гримаску: – Продолжай, Иришенька, не слушай его…

Мария одобрительно сунула ладонь под трусы Мише и покачала, будто взвешивая, на ладони его крупные яйца.

«За сколько же это я замуж успела выскочить?», подумав вдруг об этом головокружительном сюрпризе моим домашним, я взглянула на таймер распахнутого Ирочкой холодильника. Электронная строка подмигнула и сменила последнюю цифру: «02.05.2004 11:37».

Я потянула вниз нетугую резинку трусов…

Вспоминая то ветреное лето далёкого две тысячи четвёртого, я каждый раз ловлю себя на мысли: «Пора!». В смысле брать отпуск за свой счёт и навещать родителей, а заодно и приятеля Миху. Но, к сожалению, попадаю я в родной город всего пару раз в год, тогда как воспоминания накатывают гораздо чаще. Зато уж когда попадаю – к Михе сразу после нарадованных папиков.

Собираемся мы по сложившейся между нами традиции в его давным-давно предназначенной под снос пятиэтажке. Пьём чай, глушим ганс-крекеры, входим в круговорот. Пятиэтажка его стоит позабытой ветхой избушкой среди сверкающих на солнце шестнадцатиэтажных новостроек, и нам только вечерами перепадает увидеть в их просвете лучистый закат. В ней никто не живёт постоянно уже и, пожалуй, одна лишь Мишкина квартира носит следы обжитости и хоть какого-то ухода. Мишка и сам вместе с семьёй давно перебрался на житие в просторный комфорт новостроек, а в старой своей квартире устроил себе подобие оперативного штаба по сбору старых друзей и знакомых. Снос, конечно, неотвратим, и Мишка утверждает, что на новом месте у него заготовлены позиции не хуже этих, но и мне и многим другим у него в пятиэтажке бывающим, да и самому Мишке, наверное, в первую очередь, хочется, чтобы снос, как обычно, в который уж раз перенесли на следующий год.

Под ганс-крекеры очень неплохо идут истории о ветхих тех временах, когда люди называли телефоном пластмассовые коробочки с кучей варварски запрограммированных кнопочек и умудрялись, абсолютно не жалуясь, ходить по сетям на скоростях в десятки кило-, а не гигабит. А в поутихший круговорот часто вплетаются пересказы и байки о людях, об интересных случавшихся с ними случаях, добытых в истории, просто о разной любви. Там я знатный баюн… Я часами могу разгонять новый ритм или в несколько минут взвести в новый ранг какое-нибудь казалось бы поистёртое о время понятие. Я там много могу. И лишь немногие из старожилов знают и помнят мою собственную историю о том, как я из весьма посредственных менеджеров, которых в старозаветье было просто пруд пруди, нечаянно выдвинулся в скромные, но не знающие посредственности, ряды неолитеров. А о том, что этого не случилось бы, не встреть я тогда Миху, знаю только я сам. Миха же, в свою очередь, не признаёт никакого собственного влияния на перевороты в моей судьбе, говорит, что я гонщик, и что сам бы отлично пошёл, если б много так не пиздел по чатам…

Но, так или иначе, а именно Михе тогда пришла в голову мысль сунуть в руки мне, тогда ещё только с усердием малыша в песочнице лепившему первые свои трёхстрочные рассказы в различных форумах, фрагмент дневник-рукописи Нины Михайловны – одной из самых близких его жён, “жертв” и соратниц. И именно он не забыл через пару лет поинтересоваться оформленностью материала в произведение и настоять на публикации. Я же на этом произведении только учился писать. Вклад мой в него был мизерным (устранение пунктуального датирования, состыковка эпизод-фрагментации и прочая ерунда), а извлёк я из него целый ряд полезных приёмов и уроков, послуживших становлению моего дальнейшего опыта. Через ребят я заслал его тогда на один из двинутых по тем временам форумов и на этом моё “титаническое” участие кончилось.

Сейчас же, перечитывая в который раз этот некогда скрупулёзно “настраиваемый” мною материал, я могу только тихо завидовать любимой теперь и мною Нине Михайловне, которой удалось в одной из последних строк рукописи столь удачно зафиксировать точное время происходивших с нею событий. Ибо я сам, к сожалению, такой возможности не имею. И не потому даже, что у меня нет ни таймера на холодильнике, ни самого холодильника, как такового. А потому что называться это будет «петля времени», то есть понятие куда более табуированное сейчас, чем некогда безобидное по нашим временам слово «инцест». Хотя…

2004-2006-2017